Александр Киселев, Алексей Лубков

Русь: от язычества к православной государственности

© Киселев А.Ф., Лубков А.В., 2022

© ООО «Издательство «Вече», 2022

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2022

Сайт издательства www.veche.ru

Предисловие

Актуальность древности

Мы живем в эпоху грандиозной исторической метаморфозы, охватившей человечество. Россия является одной из узловых точек происходящих изменений, если иметь в виду не географическое понятие как таковое, а подразумевать, прежде всего, общество.

Среди драматических обстоятельств переломного времени, переживаемого сегодня, многие отмечают утрату чувства исторической перспективы – необходимого условия нормального человеческого бытия. «Нормального» означает естественного, органического уклада жизни, когда общество в целом и составляющие его люди (пусть не все, но большинство) обладают незамутненной способностью различать добро и зло, в меру своих возможностей стремятся утверждать добрые начала мироустройства.

Парадокс состоит в том, что бесперспективность, зыбкость и неопределенность будущего тесно связаны с утратой исторических корней, ибо наше настоящее является не чем иным, нежели сгустком прошлого, нашим актуальным историческим наследием. По образному выражению Мартина Хайдеггера, мы входим в историю, пятясь. И если мы утрачиваем способность черпать силы из прошлого, то нам некуда идти вперед, точнее, мы теряем направление движения. Именно поэтому в России наше разобщенное общество, да и просто все мыслящие люди, так нуждаются в истории как осознании себя и своего мироощущения.

Для того чтобы стоять твердо и уверенно идти вперед, мы должны обрести свою историю, вернуть ее и постичь, если угодно, присвоить. У прошлого есть великая сила, а потому – власть над настоящим и будущим, игнорировать которую никому не дано. Действительно, история живет здесь и сейчас, пронизывает и во многом определяет все наше бытие, придает ему самобытный и неповторимый колорит, а главное – смысл жизни государства, общества и личности.

Каждый человек приходит в мир, который уже есть история – история его страны, семьи, личная история. Большую часть знаний, которыми мы пользуемся, накопили люди, жившие до нас. Искусство, музыка, литература, поэзия, архитектура, нормы морали и нравственности, общественные устои, политические институты, право и законы, идеи и идеалы, и многое другое – это плоды и результаты деятельности предшествующих поколений. Религия, религиозный опыт, святыни, ритуалы, обычаи, образцы поведения – из прошлого.

Без преувеличения, прошлое властвует над настоящим. Вольно или невольно, но каждое новое поколение вынуждено вписываться в то общество и те отношения между людьми, которые уже сложились. Поэтому, безусловно, прав выдающийся российский мыслитель С.Л. Франк (1877–1950), когда утверждал, что всякое отречение от прошлого есть зло и заблуждение. «Тысячелетия далекого прошлого кажутся нам менее значительными, менее существенными, чем столетие более близкого нам прошлого или чем десятилетие того ближайшего прошлого, которое протекло на наших глазах. <…> Однако совершенно очевидно, что такая неизбежная оценка в огромной, подавляющей мере есть просто ошибка перспективы, определенная чисто субъективным нашим интересом к настоящему. <…> История человечества – так же, как и история индивидуальной жизни, – есть процесс, в котором прошлое сохраняется в настоящем… наслаивается и опирается на него и содержит его в себе: история немыслима без памяти. Ничто не уходит, не пропадает бесследно…»[1]

В развитии человечества с огромной силой очевидности действуют два закона – непрерывности и преемственности. В этой связи обращение к древней истории всегда актуально, так как именно в глубине тысячелетий началось восхождение наших древних пращуров к человечности, к обретению ими первого опыта осмысления мира и собственной субъектности в нем, к пробуждению творческих сил и потребностей, к созданию рукотворной среды обитания, органично встроенной в окружающий мир. Именно тогда произошла первая встреча двух миров – зарождающегося человеческого и вечного, Богом созданного мира природы.

Каким образом и на какой основе строились эти отношения? Ответ однозначный – на духовной. Сугубо материально-потребительское отношение к внешнему миру придет спустя тысячелетия, и от первобытного общежития естественного человека и природы не останется и следа. Более того, человек перейдет от одухотворения природы и почитания ее святости – к войне с ней за удовлетворение растущих потребностей в материальных благах. Результат очевиден. Мир стоит на грани экологической катастрофы и фатального для человечества истощения природных ресурсов.

В этой связи весьма актуально обращение к истокам зарождавшихся отношений человека с природой, дабы глубже прочувствовать, с чего начали и к чему пришли, чтобы пристально всмотреться в зеркало тысячелетий и сравнить образ давно ушедших людей с современным. Увы, сравнение будет не в нашу пользу. Древний человек, пусть даже с копьем в руке, но святынями в сердце, гораздо менее опасен, чем наш современник с ядерным оружием и неудержимой погоней за благами, преимущественно материальными, одухотворенный не проверенными веками святынями, а постмодернизмом с его лозунгом «Бог умер» и погружением в виртуальный, иллюзорный мир.

Более того, сегодня желанными и едва ли не единственными целями обозначены создание искусственного интеллекта, цифровизация общества и человеческих отношений, создание искусственной среды обитания и другие «блага» научно-технического прогресса. Однако не окажется ли человек в плену своих достижений с угасающей человечностью?

Риски очевидны. Чем дальше мы уходим от своих истоков, тем насущнее необходимость не вернуться к ним, что невозможно, а вглядеться и понять, как проходило становление человека и какие факторы играли решающую роль в этом прекрасном восхождении.

Авторы данной книги предлагают читателям вместе с ними всмотреться в далекое прошлое нашего Отечества и осознать, что из этой уникальной, накопленной нашими предками сокровищницы мы возьмем в наше будущее.

Часть I

Языческая матрица

Глава первая

Размышления историков

Выдающийся советский историк Борис Рыбаков (1908–2001) писал о том, что тайна жизни, облика, характерных черт человека сокрыта в язычестве – закономерной и необходимой фазе развития человечества, которую прошли предки всех народов. Не миновали ее и славяне, чье язычество стало частью «огромного общечеловеческого комплекса первобытных воззрений, верований, обрядов, идущих из глубин тысячелетий и послуживших основой всех позднейших мировых религий»[2].

Прислушаемся и к классику русской философии И.А. Ильину (1883–1954), который писал, что «языческий мир имел своих, по времени и удалению еще не видевших Христа, созерцателей, молитвенников и праведников, добродетели которых отнюдь не были «блестящими пророками». Языческие народы совсем не были богоотверженным, духовно-мертвенным и обреченным на гибель множеством, но имели свою меру откровения, свою вдохновленную мудрость, свою живую религиозность и добродетель»[3].

Талантливый мыслитель Б.П. Вышеславцев (1877–1954) полагал, что язычество разбудило в сердце человека голос совести, как важнейшую составляющую оценки себя и своих поступков, ибо совесть есть «звучание подлинной самости», «самость – божественна»[4]. Это был первый опыт религиозного прозрения и осознания собственного «я», открытия собственной живой души, а главное – распознания добра и зла, выбора между ними.

О религиозном происхождении совести писал и Н.А. Бердяев (1874–1948). «Совесть есть воспоминание о Боге… есть орган восприятия религиозного откровения… есть целость духовной природы человека, ее сердцевина или сердце в онтологическом, а не психологическом смысле слова. <…> Совесть есть воспоминание о том, что такое человек, к какому миру он принадлежит по своей идее, кем он сотворен, как он сотворен и для чего сотворен. Совесть есть духовное, сверхприродное начало в человеке, и она совсем не социального происхождения. Социального происхождения скорее засорение и искажение совести. Совесть и есть та глубина человеческой природы, на которой она неокончательно отпала от Бога, сохранила связь с Божественным миром»[5].

Понятие человека о божественном мире формировалось в эпоху язычества и стало фундаментом религиозного сознания, во многом определявшим характер, поступки, отношение к себе, к другим людям и окружающему миру в целом. Впрочем, оценки язычества кардинально разнятся и нередко взаимно исключают друг друга.

В этом прежде всего сказалась борьба христианства с язычеством и объявление последнего мраком и дикостью. Бросается в глаза и другая несправедливость: языческая Античность относится к вершинам творчества человека, к уникальной культуре, которая стала фундаментом творческого великолепия Европы, а язычество «варваров», в том числе славян, – к темным векам истории человечества.

Историк А.М. Баженова права, когда пишет, что греческая и римская мифологии изучены едва ли не досконально, а народы большей половины Европы – славяне нередко представляются «как бы пришедшими неизвестно откуда, не имеющими никаких исторических прав, случайным сочетанием этнических групп»[6]. Между тем, согласно исследованиям Б.А. Рыбакова, праславяне жили на территории Европы 55–45 тысяч лет до н. э.; по другим источникам – 25 тысяч лет до н. э… Поэтому поразительна сохранность на протяжении тысячелетий единородного антропологического типа славян – коренных обитателей Европы.

Традиция негативного отношения к славянскому язычеству берет начало в Античности. Римляне считали варварами, жестокими и дикими племенами едва ли не все этнические группы, жившие за пределами империи. Не здесь ли скрываются истоки раскола Европы и острых противоречий между ее западными и восточными ветвями, полупрезрительного отношения к славянству, а позже к собственно русским?

Русофобия – не современное явление. Русофобия имеет глубокие исторические корни и, прежде всего, в духовной области. Западная Европа – наследница Рима с его жаждой покорять и властвовать, что стало отличительной чертой европейской цивилизации. Об этом писали многие мыслители – от славянофилов и Достоевского до Франка, Ильина, Федотова и других выдающихся мыслителей XIX – ХХ веков.

Вместе с тем историки не обошли вниманием язычество, как эру рождения человеческих сообществ. В российской историографии начало положил родоначальник отечественной исторической науки Василий Никитич Татищев (1686–1750). В его фундаментальном труде «История российская с самых древнейших времен» на основе разнообразных источников содержатся ценные сведения о славянских языческих богах, обрядах, почитании природных явлений и др. Вместе с тем Татищев, как человек глубоко верующий, дал язычеству далеко не лестную характеристику: «если не вообразим себе, в каком мерзском зловерии и злоключении до проповеди нам Христовы предки наши пребывали, то не можем так точно о сем великом благоденствии уразуметь; колико бо первое было безумно и вредно, богослужение мерзско, толико другое благостию и пользою душевною и телесною превосходит»[7].

Центральная идея сформулирована предельно ясно – славяне шли от мрака язычества к свету христианства. Она в том или ином виде будет воспроизводиться в трудах ученых на протяжении более двухсот лет.

Оппонентом В.Н. Татищеву выступил русский гений Михаил Васильевич Ломоносов (1711–1756). Он, во-первых, нашел много общего в язычестве славян с язычеством античных Греции и Рима, показав тем самым, что векторы духовного развития «классического» язычества и славянского, если не совпадали, то имели много общего в мировосприятии. Во-вторых, М.В. Ломоносов высказался по весьма спорному вопросу, который стал предметом разногласий последующих поколений историков – не исключало ли многобожие славян веры в единого бога?

Со всей определенностью Ломоносов в своем замечательном труде «Древняя Российская история от начала российского народа до кончины Ярослава Первого» писал, что «наши предки» поклонялись и единому Богу – «творцу грома и всего мира». Вслед за летописцем Нестором Ломоносов в качестве «главного бога» выделяет Перуна и отождествляет его с античным Зевсом: «Сей богом грома и молнии почитавшийся Перун был Зевс древних наших предков»[8]. В честь Перуна зажигался «неугасимый огонь». За ним следили жрецы, и если он гас по небрежности, то их предавали смертной казни. Ломоносов называет и других языческих богов – Хорса, Дажьбога (Даждьбога), Стрибога, Мокошь. На втором месте после Перуна, по мнению Ломоносова, стоял скотий бог – Велес. Кроме того, особое внимание Ломоносов уделял таким божествам, как Купала – бог земных плодов и Коляда – праздничный бог.

Ломоносов ценил ту сторону язычества, которая отражала радостное, праздничное мировосприятие, отвечавшее зовам русской души. Язычество серьезно влияло на становление русского национального характера. Об этом, в частности, писал Н.А. Бердяев, отмечавший, что именно язычество сформировало у русских любовь к хоровым песням и хороводам, к праздникам, не чуждым разгулу и бесшабашности. «В русской стихии всегда сохранялся и сохраняется доныне дионисический, экстатический элемент. <…> С этим связана огромная сила русской хоровой песни и пляски»[9]. Значение хорового начала принадлежит, по мнению Бердяева, с которым нельзя не согласиться, «к духовным чертам русского народа»[10].

Ломоносов также выделял те современные ему праздники и обряды, в которых сохранилась стихия язычества. Гениальный ученый был уверен – в истории ничто не исчезает бесследно. Плотную ткань истории не в силах порвать ни время, ни войны, ни социальные катаклизмы. Народная память неисчерпаема и бездонна.

В начале XIX века произошло знаковое событие в отечественной историографии – свет увидел уникальный и фундаментальный труд Николая Михайловича Карамзина (1766–1826) «История государства Российского». По образному сравнению Пушкина Карамзин открыл историю России словно Колумб Америку. Как восторженно русское общество восприняло сочинения Н.М. Карамзина, можно судить по словам князя П.А. Вяземского (1792–1878): «Карамзин – наш Кутузов 12-го года; он спас Россию от нашествия забвения, воззвал ее к жизни, показал нам, что у нас есть Отечество»[11]. Выдающийся писатель и ученый разбудил в обществе невиданный интерес к родной истории. С глубоким уважением историк отнесся и к верованиям древних славян, не противопоставляя их христианству.

Для Карамзина язычество – важный и самобытный этап духовной жизни прародителей. Разумеется, не обошлось без во многом справедливой критики идолопоклонства, суеверий, жертвоприношений, особенно человеческих, различного рода религиозных заблуждений. Один из важных выводов Карамзина – при всем многобожии славяне поклонялись и главному Богу – творцу Вселенной. Ссылаясь на Прокопия Кесарийского, Карамзин писал, что «Анты и Славяне не верили Судьбе, но думали, что все случаи зависят от Мироправителя… Славяне в самом безрассудном суеверии имели еще понятие о Боге единственном и вышнем… Который печется только о небесном, избрав других, нижних богов, чад Своих, управлять землею. Его-то, кажется, именовали они преимущественно Белым Богом и не строили ему храмов, воображая, что смертные не могут иметь с Ним сообщения и должны относиться в нуждах своих к богам второстепенным, помогающим всякому, кто добр в мире и мужествен на войне, с удовольствием отворяет хижину для странников и с радушием питает гладных»[12].

Так зарождались будущие христианские добродетели и расчищалась дорога к вере в Христа и Бога-отца, творца Вселенной. Поэтому противопоставление язычества христианству, по нашему мнению, ошибочно, ибо и в религиозной жизни действует универсальный закон непрерывности и преемственности.

Н.М. Карамзин дал высокую оценку личным качествам славян, подчеркивая их высокую нравственность в семейных отношениях, миролюбие, радушие и гостеприимство. Он особо выделил доблесть славян и их верность своим боевым знаменам. В военное время для славян, подчеркивал Карамзин, знамена были «святее всех идолов»[13]. Видимо, с языческих времен идет традиция защищать знамя полка, других воинских частей и соединений до последней капли крови. Многие века русские воины свято чтили ее, а знамя над куполом Рейхстага стало символом нашей Великой Победы.

Карамзин достоин восхищения. Он создал такой труд, который и через 200 лет находит своих читателей. Привлекает яркость и образность литературного языка, фундаментальность источниковой базы, высокий уровень выводов и обобщений. Николай Михайлович основал в российской исторической науке школу государственников, убедительно и достоверно обосновавших ключевую идею исторического развития нашего Отечества – или в России будет сильная государственная власть, или России не будет. Государство дано людям не затем, чтобы превратить их жизнь в рай, а лишь затем, чтобы жизнь не скатилась в ад. Истинность этой формулы, высказанной Вл. Соловьевым, подтверждает вся история России, особенно ХХ века.

Вернемся к историкам язычества. Во второй половине XIX в. появились труды ученых, специально посвященные язычеству. Они принадлежали перу талантливых во всех отношениях исследователей – А.Н. Афанасьева (1826–1871), А.И. Введенского (1861–1913), А.Н. Веселовского (1838–1906), А.С. Фаминцына (1841–1896)[14]. К произведениям этих авторов мы будем постоянно обращаться в последующих главах, а здесь лишь скажем: если изучение язычества рассматривать как самостоятельную область исторической науки, то вышеназванные историки заложили ее фундамент и определили основные направления исторических исследований – от формирования религиозного сознания язычников до их дара поэтического восприятия природы.

К числу наиболее цитируемых относится книга Е.В. Аничкова (1866–1937) «Язычество и Древняя Русь», написанная в начале XX в.[15] Поражает широкий круг источников, привлеченных автором для исследования основных проблем истории язычества. К ним относятся: истоки и смысл многобожия; характеристики язычества православной церковью на заре ее становления; причины и суть «двоеверия», иерархия языческих богов и культов, представления о потустороннем мире и др. С полным основанием можно сказать, что книга Аничкова – энциклопедия истории славянского язычества.

В советское время явственно прослеживается стремление официальной исторической науки принизить значение крещения Руси и утверждения в российской истории православия. Одним из аргументов в пользу «неприятия» христианской религии значительной частью народа выдвигалось «двоеверие», которое характеризовалось едва ли не как тайное «протестантское» движение язычников против христиан[16].

В 1928–1930 гг. среди советских историков развернулась дискуссия по проблеме перехода от первобытности к классовому обществу. Общепринятой стала точка зрения Б.Д. Грекова (1882–1953), который в своем фундаментальном труде «Киевская Русь» пытался доказать, что восточное славянство перешагнуло стадию рабовладельческого строя и перешло непосредственно к феодальным устоям. Причем родоплеменные отношения, по мнению академика, восточные славяне изжили уже в VII–VIII вв., что знаменовало упадок язычества, которое, хотя и было достаточно развитой религией, но не имело решающего значения для формирования общественного сознания древнерусской народности[17].

Впоследствии концепция Грекова, а также Л.В. Черепнина (1905–1977) о «государственном феодализме» Древней Руси была подвергнута острой критике И.Я. Фрояновым (1936–2021). И.Я. Фроянов утверждал, и на наш взгляд справедливо, что фундаментом Древней Руси был не государственный феодализм, а общинный строй[18]. В этой связи по-иному выглядит и язычество, выражавшее общинную психологию и мировосприятие восточных славян.

Важнейшим источником по истории язычества являются мифы, былины, сказки, во многом раскрывающие особенности внутреннего мира восточных славян, их мировоззрение, надежды и чаяния, идеалы, поэтику языческого отношения к природе и живому миру. В этой связи важной была попытка структуралистского подхода В.В. Иванова (1929–2017) и В.Н. Топорова (1928–2005) к мифологии древних славян[19]. Ученые исследовали древние мифы славян с позиций лингвистики. Они собрали обширный лингвистический и фольклорный материал и на основе его анализа выработали «теорию основного мифа» – борьбы Громовержца со Змеем (Перуна с Велесом).

Историки и лингвисты отдают должное этой оригинальной концепции, но в качестве недостатков отмечают, что сложно из-за скудости источников прямо утверждать о наличии у древних славян этого доминирующего в их творчестве мифа. Вместе с тем «теория основного мифа» привлекательна самой попыткой реконструкции славянской мифологии на основе обширных косвенных данных, удачных интерпретаций, обобщений и выводов. В этом отношении труд В.В. Иванова и В.Н. Топорова относится к числу фундаментальных исследований советской историографии.

В 1982 г. в издательстве МГУ вышла книга филолога Б.А. Успенского, который исследовал образ святого Николая в народном сознании. Ученый пришел к выводу, что образ св. Николая имеет языческие корни, так как в нем нашло отражение языческое почитание бога Велеса[20]. Работа Б.А. Успенского расширяет наши представления о преемственности духовной жизни славян и язычества как важной предпосылки перехода славян к христианству.

В советское время серьезный вклад в изучение истории язычества внес академик Б.А. Рыбаков. Его фундаментальный труд «Язычество древних славян» относится к классике отечественной историографии[21]. Автор привлек огромный источниковый материал – летописи, средневековую православную литературу, обличающую язычников, другие письменные памятники и особенно археологические данные, что позволило ему сконструировать достаточно объемную и красочную картину языческого мира с его культами, обрядами, многобожием и попыткой доказать, что язычеству свойственен не только пантеизм, но и теизм. Теизм Рыбаков связывал с культом Рода и рожаниц, о котором пойдет речь ниже.

Рыбаков дал периодизацию развития языческих верований. Первая ступень – культ упырей и берегинь, возникший еще в палеолите, в глубинах охотничьих хозяйств. Вторая – культ Рода как божества Вселенной, неба, земли, плодородия. Этот культ земледельцев сформировался в эпоху железного века. Третья – культ Перуна, покровителя князя и его дружины возник в период становления древнерусского государства.

Важнейшим фактором становления и развития языческого миропонимания Рыбаков считал дуализм – первое представление наших пращуров о добре и зле, о противоборстве в мире сил добра и зла, о добрых и злых богах. Действительно, подобное отношение к миру как к полю брани между добром и злом пережило века и стало важнейшей составляющей религиозного мировоззрения практически всех мировых религий. В христианском учении дьявол борется с Богом не только во внешнем мире, но и в сердце каждого человека, стоящего перед выбором служить Христу или Люциферу.

Рыбаков, прослеживая следы язычества в народных праздниках, в семейном быту, различных обрядах, практиковавшихся вплоть до ХХ в. включительно, говорил о необыкновенной глубине народной памяти, которая сплетает в единый узел прошлую и настоящую народную жизнь. Исключительно важен вывод Бориса Александровича о том, что эволюция религиозных представлений шла не путем слома старых верований новыми, в данном случае христианством, а путем наслаивания, добавления нового к уцелевшему старому[22]. Это процесс не отторжения, а преображения накопленного опыта духовной жизни.

Говоря об историках советской поры, следует отметить труды признанного знатока древнерусских летописей профессора Аполлона Григорьевича Кузьмина (1928–2004)[23]. Располагая разносторонними знаниями и талантом исследователя А.Г. Кузьмин объяснил причины кризиса язычества, выявил проявления его упадка в период становления древнерусского государства, когда язычество исчерпало свой духовно-религиозный потенциал развития и обеспечения единства древнеславянских сообществ. Теперь многобожие несло в славянский мир не умиротворение, а раздор, и в силу этого должно было уступить лидерство в духовном окормлении славянских племен христианству.

В 1999 г. свет увидела книга М.А. Васильева, в которой тщательно рассматриваются вопросы, связанные с двумя языческими божествами – Хорсом и Симарглом[24]. Автор объясняет их включение в славянский пантеон богов взаимодействием с иранскими племенами.

Значимым является труд известного археолога и филолога Л.С. Клейна (1927–2019)[25]. Автор относит Перуна к ряду умирающих и воскресающих божеств, известных в мифологии различных народов. Л.С. Клейн считает Перуна универсальным богом, не только богом войны и княжеской власти, но и богом плодородия, рассматривая Купалу и Ярилу как прозвища Перуна. Главенство Перуна в языческом пантеоне славян обеспечило, по мнению автора, достаточно быстрое восприятие христианства населением Древней Руси. Л.С. Клейн находит в образе св. Николая черты Перуна, тогда как Б.А. Успенский эти черты находит в образе бога Велеса.

Эти разночтения лишний раз свидетельствуют, что попытки реконструкции славянского язычества могут приводить к разным результатам и не являются истиной в последней инстанции. Поле для различного рода размышлений о славянском язычестве по-прежнему просторно и ждет новых исследований.

В конце 1990-х гг. академик Л.В. Милов (1929–2007) опубликовал свой фундаментальный труд «Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса»[26]. На первый взгляд монография не связана напрямую с нашей темой. Однако Л.В. Милов талантливо и на огромном корпусе источников раскрыл суть исторического подвига наших предков по созиданию самобытной российской цивилизации. Именно подвига, так как строить ее приходилось в суровых природно-климатических условиях, где земледельцы веками оставались заложниками природы, которая создавала для них трагическую ситуацию, когда даже при условиях тяжкого, надрывного труда в весенне-летний период они не могли создать практически никаких гарантий хорошего урожая.

Все это, безусловно, отражалось на психологии восточных славян, у которых мера трудозатрат часто не соответствовала ожидаемому результату. Отсюда постоянное обращение за помощью к высшим силам, богам природы, к союзу с ними. Восточнославянское язычество не в последнюю очередь рождалось из надрывного, земледельческого труда в качестве средства психологической защиты, поддержки, утешения и надежды.

Крестьянское восприятие природы – это настороженное отношение к ней, постоянное отслеживание климатических изменений, фиксация различных природных сигналов и индикаторов, предупреждающих о возможных грядущих природно-климатических явлениях, о грозящей опасности благополучию рода, семьи, дома, общины[27].

Накапливалась поистине неисчерпаемая кладовая тысячелетних наблюдений за природой и климатом, знания о сезонных колебаниях погоды, определения благоприятных для посевов и уборки урожая дней, предвидение возможных природных катаклизмов и т. д. Языческое обожествление природы шло рука об руку с ее тщательным изучением. По сути, это была народная, напряженная научно-исследовательская работа с накоплением необходимых фактов, их анализом и обобщениями.

Суровые природно-климатические условия жизни восточных славян делали неизбежным существование общины с ее производственно-социальными функциями, принципами коллективизма, равноправия и справедливости. Крестьянская община на протяжении тысячи лет защищала хозяйство земледельцев от множества неожиданностей, ведущих крестьянскую семью «к разорению, нищете и смерти»[28].

Важен вывод Л.В. Милова: «В силу различия природно-географических условий на протяжении тысячи лет одно и то же для Западной и Восточной Европы количество труда всегда удовлетворяло не одно и то же количество “естественных потребностей индивида”. В Восточной Европе на протяжении тысячелетий совокупность этих самых необходимых потребностей индивида была существенно больше, чем на западе Европы, а условия для их удовлетворения гораздо хуже. Следовательно, меньшим оказывался и тот избыток труда, который мог идти на потребности “других” индивидов, по сравнению массы труда, идущего на потребности “самого себя”. Иначе говоря, все сводится к тому, что объем совокупного прибавочного продукта в Восточной Европе был всегда значительно меньше, а условия для его создания значительно хуже, чем в Западной Европе. Это объективная закономерность, отменить которую человечество пока не в силах»[29].

Не означает ли это, что стремление построить в России «общество всеобщего потребления» – очередная утопия сродни «строительству коммунизма»?

Историческая наука, как и все гуманитарные отрасли научных знаний, в 1990-е – начале 2000 гг. переживала тяжелые времена и не только из-за скудного, если не сказать жалкого, финансирования, но в значительной мере по причине нездоровой, вернее, больной атмосферы в обществе. В социальной иерархии ученые НИИ и преподаватели вузов оказались на дне, падал престиж науки, интеллектуального труда, подлинной культуры. Страна была буквально повержена рыночными «реформами». Это было время торжества концепции европоцентризма, объявившего европейскую цивилизацию эталоном развития человечества. Россию «записали» в догоняющие Европу и США страны, что вошло даже в школьные учебники.

Во многих статьях и даже книгах той поры содержались некорректные сравнения развития России на различных этапах ее истории с Западной Европой. Вновь зазвучал призыв «отречься от старого мира», а также согреться в лучах славы Запада. Россию звали вернуться в цивилизованную семью народов, будто она тысячелетия летала неизвестно где, а теперь ищет место для приземления. Не «модно», даже опасно для репутации и перспектив в профессии было писать о самостоятельной российской цивилизации, ее самобытности, духовных ценностях, уникальности исторической судьбы. Самобытность была объявлена «вне закона», а ее «исповедники» ретроградами, махровыми консерваторами и т. д. Все это были жалкие потуги малообразованных, лукавых, озлобленных людей навязать обществу заимствованные из неиссякаемой антироссийской «кладовой» Запада взгляды на историю и будущее страны.

Однако вскоре в российском обществе сработал инстинкт самосохранения, и новоявленные «пророки» были развенчаны. Следует помнить, что они не исчезли как тени, а живут среди нас и готовы к реваншу. Православие рассматривается ими как косная сила, сдерживающая «обновление» страны. В качестве альтернативной российской православной цивилизации предлагалось и предлагается неоязычество, как исконно русское мировоззрение, кладезь духовной культуры, которое должно стать фундаментом обновленного национального самосознания граждан, по преимуществу русских, новой России. Так и хочется спросить этих доморощенных «мудрецов»: «Вы это серьезно? Или шутить изволите?» Реанимировать язычество сродни задаче оживить усопшего, но для этого нужен новый Христос, а идеологи и сторонники неоязычества никак не вяжутся с подобной ролью. Выглядит ситуация смешно и горько.

Одной из причин появления неоязычества был тот духовный вакуум, который образовался после развала Советского Союза и краха коммунистической идеологии, что порождало глубокие разочарования в привычном мироощущении, страх перед жизнью и предчувствие новых бед, неудовлетворенности собственным бытием и бытием страны. Искали устойчивости и находили ее в истории, теперь языческой, но интерпретированной не в угоду истине, а политической и иной конъюнктуре.

В этой связи весьма актуальны исследования в русле традиций исторической науки, основанные на фундаменте достижений отечественной историографии язычества, которое, как нам представляется, не нуждается в возрождении, ибо продолжает жить в культуре многонациональной России, в характере ее граждан, в народных обычаях и обрядах, в предрассудках и суевериях.

В 2000-х гг. интерес к восточнославянскому язычеству усилился. Это связано, прежде всего, с тем, что историки стремились показать и раскрыть особенности непрерывности и преемственности развития истории, в том числе и в духовной области. Сегодня язычество не противопоставляется христианству, а, напротив, рассматривается как необходимое условие обретения религиозного опыта, который затем вбирало в себя христианство, что создавало необходимые предпосылки для превращения православия в подлинно народную религию[30].

Тем самым формировались прочные духовные скрепы, стягивающие воедино мировоззрение и мировосприятие прошлых, настоящих и будущих поколений русских людей. Сила православия заключалась в том, что оно не было идеологической надстройкой, а имело корни в народной толще во многом потому, что не опрокидывало, а охристианизировало языческие традиции, превращало их в составную часть православной культуры.

Продолжилась работа по изучению особенностей восточнославянского язычества, его культов, мифов и легенд. Удачную попытку систематизации языческих верований и их роли в формировании мировоззрения древних славян предприняла А.М. Баженова[31]. Роли традиций русской древности в становлении российского общественного сознания посвящена талантливая статья С.Н. Алехиной[32]. Автор убедительно и емко раскрыла влияние язычества на формирование духовных ценностей русского народа, которые тот свято хранит вплоть до наших дней. Древняя «славянская религия неразрывно соединялась с повседневной жизнью и наполняла ее привычной, естественной святостью»[33].

Для восточнославянских язычников святыней являлся дом, который понимался как мир, наполненный духом предков, как средоточие любви, заботы о детях, о пожилых родителях и т. д. Языческое восприятие семьи как главной ценности жизни человека на века укоренилось в общественном сознании россиян разных исторических эпох[34].

К сожалению, понятие святости семьи сегодня не просто утрачивается, а низвергается и извращается, что ведет к деградации человеческих сообществ, раскрывает «просторы» аморальности, безнравственности и утраты собственно человечности, не говоря уже о человеке как образе и подобии Божьем. Горящий Нотр-Дам – не просто пожар по чьей-то небрежности, но символ расхристианизации Европы, ее деградации под влиянием постмодернизма, уродующего общественное сознание.

Исключительно важной представляется проблема формирования верховной власти у восточных славян в догосударственный период эволюции их сообществ. Интересными, во многом новаторскими являются работы И.В. Лисюченко, посвященные данной теме[35]. Автор показывает процесс эволюции княжеской власти от ее зарождения в славянских больших семьях и общине до воплощения во власти киевского князя. Такой подход перспективен в плане выявления исторических корней самодержавия как объективной необходимости стабильного развития России, а не злой воли господствующих классов навязать стране «диктаторский» режим.

Автор ставит вопрос, кто же такой князь – представитель народа, иноземец из Скандинавии, слабо связанный с местной средой, глава завоевателей-колонистов или глава феодализирующейся знати? Другими словами, княжеская власть навязана славянам извне или является следствием распада родоплеменных отношений и закономерным итогом движения восточного славянства к собственной государственности? На эти и другие вопросы автор дает аргументированные ответы, с которыми мы познакомим читателей в соответствующих главах книги.

Важно глубже осмыслить роль язычества в мировой и отечественной культуре, осознать, какой старт был дан язычеством в формировании внутреннего мира человека, обретения им нетленных ценностей и смыслов жизни. Воссоединяться следует не с язычеством, а с благоговейным отношением наших пращуров к природе, ко всему живому, к памяти предков и восприятию мира как целостного, одухотворенного, наполненного смыслами живого организма. Нам есть чему поучиться у язычников. Так постараемся извлечь из духовной истории актуальные для нас уроки.

Историография язычества многопланова и объемна. Свой вклад в осмысление сущности религиозных верований наших предков внесли представители нескольких поколений ученых-гуманитариев разных научных специальностей и направлений – историки, археологи, филологи, лингвисты, этнографы. Эта тема неисчерпаема и ждет новых исследований на фундаменте достигнутых успехов. Накопленные знания нуждаются в дополнительном анализе и обобщении колоссального труда отечественных ученых. Этому в значительной мере посвящена и данная книга.

Глава вторая

Рождение человека и человечности

Сторонники теории эволюции утверждают, что человек выделился из животного мира с тех пор, когда приступил к изготовлению орудий труда и начал с их помощью преобразовывать свою жизнь, постепенно достигая позитивных результатов в хозяйственной деятельности, в оружейном деле, благоустройстве жилища и т. д. Человек совершенствовал орудия труда и вместе с ними себя и свою жизнь. Отсюда и периодизация древней истории фактически сводится к изменению материалов для изготовления орудий труда: каменный век, палеолит, мезолит и неолит, затем бронзовый век и, наконец, железный век, как вершина возможностей по изготовлению более совершенных и разнообразных по сравнению с предыдущими инструментов труда.

Эта общепризнанная концепция сугубо материалистическая и утилитарная. Единственным смыслом жизни человека является материальное производство и приобретение на его основе все большего числа различного рода благ. Тем самым цель и смысл человеческой жизни суживаются до предела, словно человек с древности мечтал и шел к обществу потребления и, наконец, достиг заветных берегов. Что же дальше? Тупик…

Разумеется, инстинкт самосохранения заставлял древнего человека в поте лица добывать хлеб насущный, дабы не умереть с голоду. Но тот же инстинкт подсказывал ему, что «не хлебом единым жив человек». Древний человекоподобный пращур превращался в человека, когда в его сознании встретились реальность окружающего мира и реальность просыпающейся души с ее потребностью в Боге. В язычестве эти две реальности сплелись в тугой узел – реальность мира стала восприниматься как реальность действующих божественных сил, реальность бытия Бога. Не случайно языческие религии называют естественными, так как они являются плодом духовного творчества человека, а не привнесены извне, как, например, христианство через Слово Христа – посланника Бога-отца Вседержителя.

Крупнейший специалист в области исследования и развития религиозного сознания язычников профессор А.И. Введенский под естественной религией предложил понимать «то, что человек вырабатывает самостоятельно, своим собственным умом, что является делом его свободной воли, что ставится им как продукт его творческого чувства»[36]. Религия рождается как запрос и стремление души человека, для которого обретение святынь столь же значимо, как удовлетворение насущных, необходимых для жизни потребностей.

Наши прародители, обретая религиозное сознание переставали быть высокоразвитыми животными, открывавшими через орудия труда новые возможности выживания в дикой природе. Наши пращуры поднимались на недоступную для всех других представителей животного мира высоту. При этом как зарождение жизни на Земле во многом является тайной, так и обращение человека к Богу – тайна. Одно бесспорно, что человек перестает быть животным, обретая религиозное сознание. По словам немецкого философа Шеллинга, человек есть не что иное, как сознание Бога, «человек не вне Бога, но в Боге, и что сама его деятельность есть один из элементов жизни Бога»[37].

В стремлении к Богу воплощается тяга к самопознанию и поиск ответа на вопрос: «Кто я и зачем я?» На этот вопрос человек веками искал и ищет до сих пор ответ. Значит, религиозное сознание тесно связано с первыми попытками познать мир и себя в нем. Это сознание формировалось тягой к собственно познанию мира и являлось его универсальным инструментом. Не случайно в христианском мире столетиями главными центрами науки, образования и культуры были монастыри, в том числе и на Руси.

Вера – это путь к себе, не в заоблачные дали, а к сущностным потребностям души, к своему самому сокровенному. Языческая религия рождалась строем жизни древних людей, ее обыденностью, задачами хозяйственной деятельности, семейными и родовыми порядками. Об этом писал А.И. Введенский, что человек «формирует свои религиозные “убеждения” согласно со своей привычной жизнью… религиозная вера есть чувство согласия наших религиозных представлений с общим строем нашей жизни, вследствие чего каков человек, таков и его Бог, такова и его вера»[38].

Таким образом, отличительной чертой язычества была его тесная связь с жизнью того или иного сообщества людей и «обслуживание» их конкретных интересов, особенно в хозяйственной деятельности. У язычников сложились чувства живого мистического общения со своими божествами, ощущения их невидимой реальности. Языческое многобожие обуславливалось родом занятий тех или иных сообществ людей, особенностями родовой и племенной жизни, ментальностью многоликой родоплеменной Руси, а также природно-климатическими факторами.

Язычество поистине народная религия, а не удел «избранных» и «званых». Все поклонялись своим богам, ибо язычество олицетворяло собой сущностные черты образа жизни, трудовой деятельности и межличностных коммуникаций. Язычество – своеобразная среда обитания древнего человека. В ней сплетались в нераздельное единство земное и небесное, материальное и идеальное. Человечество, утратив подобную целостность мировосприятия, навсегда попрощалось с сокровищем, собранным и сбереженным нашими предками, разменяло его на медные гроши мнимых ценностей прагматизма, утилитаризма и рационализма, обрекая себя на рабство собственных страстей, вожделений и пороков.

В основе языческого мировоззрения лежат глубокие переживания человека. Язычество – мир его чувств: страха, беспомощности, зависимости и одновременно благоговения, благодарности, восторга перед обожествленной человеком природой. Обожествляя природу, человек чувствовал себя частью великого целого, огромного, таинственного, всесильного, то доброго, то злого мира. Видимо, отсюда проистекает такая черта славянского, особенно русского, характера, как смирение, отсутствие гордыни и склонность к самоуничижению.

Духовные качества человека на редкость устойчивы, во многом не подвластны времени. Меняются материальные условия жизни, политические системы, терпят крах государства и империи, но душа человека в главном и сокровенном по-прежнему, как столетия назад, ищет идеала, веры, истины, осознания собственного бытия и своего места в мире. Проходят века, чередуются эпохи, но в человеческой душе живут те же страсти: любви и ненависти, алчности и бескорыстия, правды и лукавства, героизма и трусости, прощения и мести. Начало формированию устойчивого чувственного мира человека положило именно язычество.

В религиозном сознании язычника переплетались различные чувства: страх и трепет перед величием и могуществом обожествленной им природы с одновременной благодарностью к ней, восторженностью и умилением ее красотой. Религиозное сознание – источник эмоционального богатства человека, многоцветья ощущений, восприятий и т. д. Это была первая школа приобретения и воспитания чувств, формирования внутреннего мира человека. Причем, как считает А.И. Введенский, религиозная вера может быть мертвой, бесплодной, лишенной ценности, и живой, деятельной, направленной, бесконечно ценной. По словам Введенского, «человек свободен переместить центр своей жизни, придать ей направление религиозное или внерелигиозное и даже, наконец, антирелигиозное» [39].

Важен строй духовной жизни – навыки, интересы, желания, тон эмоций. Язычник приземлял религию до себя, и вопросы веры решались исключительно через сложившийся характер человека, так как язычники строили религию для себя и под себя. Религия является исключительно плодом их творчества, как индивидуального, так и коллективного. Как будет показано далее, у язычников формировались первые представления об аде и рае, и потому их искренняя вера в своих богов во многом была деятельная, что не исключало веры мертвой по традиции, формальном участии в обрядах и т. д. Последнее было связано с тем, что для язычества характерна безотчетно инстинктивная связь человека со смутно мыслимым божеством, безотчетное стремление человека воплотить свою беззащитность перед стихиями природы с помощью еще неосознанной связи с высшими силами.

Это стремление сохранить и обезопасить себя, стремление глубоко неосознанное. Это тяга к гармонии отношений с высшими силами и желание установить добрые отношения с ними доступными человеку средствами – культами, обрядами, жертвоприношениями. Человек стремился согласовать свои религиозные взгляды сообразно с жизнью, своими потребностями, целями и задачами деятельности, действуя по принципу «подобное достигается подобным».

Формировалось образное мышление как специфическая форма отражения в сознании реальности, когда осмысление окружающего происходит на уровне эмоционального восприятия и связанных с ним переживаний. Богаче становится мир чувств, образов, фантазий, воображения, что нашло отражение в языческих мифах. В них конструировался воображаемый мир – невидимый, неосязаемый, но существующий. Развивалось воображение, как способность оперировать художественными образами.

Язычник пытался увидеть себе подобное через мифы, которые помогали ему на место смутной религиозной идеи поставить конкретный, узнаваемый образ. Этим объясняется разнообразие языческих мифов, ставших неотъемлемой частью язычества. Миф – первая попытка философского обобщения человеком своих представлений о мире, передачи опыта восприятия жизни через образы, фантазию, мистику.

Мифы – это религиозно-художественное творчество наших предков. Это воплощение религиозной идеи в узнаваемых образах и лицах, которые воспринимаются не абстрактно, а вполне реально. В мифах рельефно проявляется субъективно-личностный элемент, свидетельствующий о высоком творческом потенциале язычников. Общепризнано, что мифы относятся к высокому, если не к высочайшему уровню творчества, которое рождалось из религиозного сознания. Религиозное сознание обладает действенной силой, побуждающей к художественному восприятию мира и воплощению его в узнаваемых образах.

Человек переносил на богов те свойства, которые были ближе и сродни ему самому, и те, которые он хотел бы чтить. Все это воплощалось в мифологии и разнообразных культах. Не случайно, а символично, что в основе понятия «культура» лежит слово «культ», посланное нам предками из глубины веков. Культу поклоняются. Следовательно, и культура должна быть объектом поклонения и служить не низменному, пошлому, безнравственному, а поднимать человека на высоту духа, достойного его предназначения в мире.

Мифы, как и произведения выдающихся писателей и поэтов, знакомят нас с обобщенными типами и образами людей (героев), их поступками, с добрыми и злыми качествами характера. Подлинно одаренный художник, писатель, историк, философ воспроизводит в своем творчестве такие типы людей, героев и антигероев, которые отражают эпоху, то сущностное и сокровенное, что есть в человеке и в среде его обитания.

Появляются общечеловеческие типы художественных персонажей, в которых каждый, в том числе наш современник, найдет сходство. Таковы персонажи произведений Шекспира, Пушкина, Достоевского, Толстого и других близких им по уровню таланта писателей и поэтов. Их объединяет общечеловеческая значимость творчества, что обеспечивает нетленность произведений, востребованность во все времена и у всех народов.

Подобную общечеловеческую значимость имеют языческие мифы – подлинное сокровище мировой культуры. В мифах отражается борьба человека с невидимыми мистическими силами. Что они существуют, с очевидностью человеку с просыпающимся сознанием доказывают смена времен года, день и ночь, свет и тьма, бури и грозы, пожары, наводнения и др. Бессилие перед неведомыми стихиями и осознание этого бессилия вселяют вначале страх и ужас, а затем побуждают к поиску средств «защиты», которые находят в почитании, освящении и задабривании неведомого и всесильного.

Так рождалось религиозное отношение к миру, которое выплеснулось в языческих мифах, где добро борется со злом, где темным, враждебным человеку силам противостоят светлые божества, покровители человека и др. В древнюю эпоху главным и судьбоносным для человека была борьба за выживание. Одной из главных сил этой борьбы стала языческая религия, вселявшая надежды на благополучное разрешение судьбоносных проблем, выход из бед и несчастий.

Религия стала той духовно-психологической силой, которая вселяла надежду и уверенность, что борьба человека за жизнь не безнадежна, ей будет сопутствовать успех и достижение поставленных целей. Религия, даже в самых трагичных ситуациях, не давала человеку опускать руки, впадать в отчаяние, ибо человек знал, что у него есть союзники – боги. Вера в их силу и была якорем спасения в бушующем море природных стихий. Одиночество обрекало на гибель. Поэтому человек изначально был существом социальным, искавшим сообщества себе подобных. Религия освящала социальные связи и отношения, цементировала их общей верой.

Религия выполняет важнейшую функцию – подчинения присущего человеку эгоизма сверхличному, общему, высокому, священному началу. Складывается духовный союз людей – самый крепкий и долговечный из всех человеческих союзов. Поэтому все социальные организации прошлого и во многом настоящего имеют под собой религиозную основу. Через общую веру формировались такие черты характера восточных славян, как взаимная преданность друг другу и стремление к единству, воплощавшемуся не только в кровнородственных отношениях, но более широком понимании единения как духовного единства, спаянного общей верой.

Религия, в том числе языческая, как исконно народная, сыграла выдающуюся роль в формировании народностей, а затем наций, вдохнув в них душу, которая представляла собой синтез прошлого духовного наследия предков, таких черт национального характера, которые постоянны, устойчивы и особенны по духовно-интеллектуальному складу, мироощущениям и мировосприятию. Душа нации, а она безусловно есть[40], невидима. Она видима в своих проявлениях, например, у русских она выражается в том числе в стремлении к всемирному братству[41].

Индивидуальная жизнь человека коротка, но ее относительная «бесконечность» тесно связана с жизнью нации. Народность «есть воплощение внутренне связного и жизнестойкого идеального типа в едином народе, проявляющееся в общности его основного миропонимания, характера, верований, языка – до мельчайших этнических подробностей включительно»[42]. Эта духовная и социальная среда в совокупности с историческими традициями формирует соответствующие этнические типы.

Национальным типам свойственна общая манера чувствовать, мыслить и желать. Всякая нация в силу ее исторической судьбы и традиций обладает своим, только ей присущим сознанием и волей. Причем существует довольно строгая связь между религиозной верой и различными проявлениями национальной души.

Религия формировала у индивидов общность чувств, мыслей и деланий, что ставило психологические барьеры к разобщенности, стремление к которой присутствовало в характере людей и отдельных социальных групп. Безусловно, одной из главных духовных скреп нации является общность языка, который аккумулировал огромный исторический опыт предшествующих поколений и является мостом от прошлого к настоящему, а затем к будущему.

Национальный язык тех или иных народов рождался в языческую эпоху. Видимо, не случайно понятие язычества тесно связано со словом «язык». Так, славянская мифология неразрывно связана с развитием языка – чем он богаче, образнее, эмоциональнее, тем разнообразнее и ярче содержание мифов, формы воплощения творческих замыслов. Исключительно важно, что язычники в слове, обращенном к богу, видели могучую силу и относились к нему бережно и с благоговением. Рождались поэзия, песни, хороводы и т. д. В слове видели чудодейственную силу и ценили добрые слова и пожелания. Понятие «благословение» подразумевает благое слово, а в приветствии «здравствуйте» – пожелание здоровья.

Глубина отношения к слову идет от языческих времен. Злое слово, даже сказанное в сердцах, без умысла, по-народному поверью не останется без последствий. Тем более откровенно злые слова, пожелания, проклятия влекут за собой болезни и даже гибель. Недаром и в наши времена утверждается, что словом можно убить. Вера в чудодейственную силу слова возникла в язычестве. Слову приписывали особую магию. Даже неискренне сказанная, с завистью, похвала может нанести вред. И сегодня матери избегают похвал детей чужими людьми – «не хвали – сглазишь».

Все имеет добрый или злой смысл, взгляд, жест, мимика и особенно слово. На могущество слова опиралась и древняя присяга, так как она призывала на голову отступника различные беды и несчастья. В договоре князя Игоря с византийцами есть слова, что те, кто нарушит договор, «да посечены будут мечами своими, от стрел и от иного оружия, и да будут рабами в весь век и в будущий»[43].

Язычники свято верили, что «вещее слово может распоряжаться нечистою силою, умножать стада, управлять битвами, возбуждать любовь или ненависть, исцелять от болезней и насылать недуги – поветрие»[44]. Отсюда огромное число заговоров, заклинаний, магических обрядов. У всех этих религиозных действий в основе лежало слово, с глубокой и искренней верой язычников в его волшебную силу. И сегодня часто говорят: «во что веришь, то и сбывается», «не сори словами», «слово не воробей – вылетит не поймаешь» и др. Сегодня очевидно, что нам не хватает благоговейного отношения к слову, а в нем сосредоточено тысячелетнее восхождение человека к познанию мира.

Следует помнить, что долговечность нации зависит от того, насколько она верна самой себе, насколько осознает и способна защищать свои национальные интересы, собственную самобытность и взгляды на суть и смысл Богом вдохновленного бытия, ибо нация, прежде всего, – духовный союз тех, кто составляет собственно нацию.

Теперь поразмышляем о «дикости» язычников. Представим, что на живописное лесное озеро приходит «дикарь-язычник». Что он делает перед тем, как, например, ловить рыбу? Молится, просит разрешения, ибо язычники поклонялись озерам, рекам, рощам. Для них они были святынями. Через тысячелетия на автомобиле отдохнуть на то же озеро приезжает наш современник. Что он оставляет после отдыха – хлам, пустые бутылки, остатки еды и т. д. Причем такое поведение не исключение, а нередко правило. Так кто же дикарь? Тот, кто видит в природе святыню, или тот, кто относится к ней буквально по-варварски.

Россия – речная цивилизация. Однако мы так поклонялись ей, что матушка-Волга зацвела и обмелела, сотни малых речек канули в небытие, те, которые выжили, нередко превращаются в резервуары для бытовых и производственных отходов, наносящих непоправимый вред священным для «диких» людей водам.

Не правы те, кто рисует жизнь древних сообществ в неприглядном виде. Они – «дикие» только с точки зрения современных представлений о жизни, а эти штампы не годятся для характеристики древних цивилизаций. Язычество, безусловно, относится к числу самобытных цивилизаций. Более того, ряд ученых утверждает, что у язычников было «райское» мировосприятие и довольство собственной жизнью, что стало редкостью в современных цивилизованных странах.

Первобытный человек в силу изначально коллективной формы жизни не знал переживаний и пороков индивидуального «я». Язычники воспринимали себя исключительно частью коллективно-группового «мы», с врожденными чувствами единства с родом. Связь с родом вселяла веру в бессмертие, уверенность, что Род никогда не исчезнет, значит не исчезну и «я».

Именно эта психическая особенность древних людей служила источником душевного комфорта и счастливого самоощущения. Тесные связи с природой, родом и племенем, с религией давали язычнику ощущения уверенности, связанной также с тем, что он не будет страдать от одиночества, ибо он чувствует свою нераздельность с окружающим миром, а этот мир, отмечал А.Ф. Лосев (1893–1988), воспринимался как море чудес, в котором нет ни начал, ни концов[45].

Язычник весь в эмоциях – кругом чудеса, что придает жизни особый колорит восхищения и безмятежности. Так кто же более счастлив? Мы с забитыми стрессами, страхами, тревогами, в том числе опасениями одинокой старости, негативными эмоциями и чувствами или безмятежно любующийся и восхищающийся родом и природой язычник? Прислушаемся к словам А.И. Введенского: «…ибо прогрессивное человечество, быть может, еще дальше от действительного счастья, чем некультурное человечество былых времен»[46].

Древний человек испытывал неведомый сознанию современных людей душевный комфорт от проживания в вечном мире и от убежденности в собственной вечности. У него нет сомнений, страха смерти, отчаяния, вины, стыда, одиночества и т. д. Счастье – сугубо личное восприятие жизни и себя в ней. Язычники с их поклонением природе чувствовали себя частью огромного, таинственного, всесильного, то злого, то доброго мира. Эта приобщенность к великому и вечному обеспечивала спокойное и умиротворенное самочувствование души. Недаром такой самобытный русский мыслитель, как Ф.А. Степун (1884–1965), говорил, что на природе он чувствует себя, как ребенок в колыбели, которую качает вечность.

Счастье, как и внутренняя вера, есть чувство «согласия нашей жизни с жизнью Абсолютного или иначе – чувство живого мистического общения с ним»[47]. Язычники, в отличие от нас, этим чувством располагали и стремились установить добрые отношения с высшими силами природы доступными средствами – через религиозные культы, обряды, праздники и др.

Современные ученые считают, что древний период истории, а он по длительности в тысячи раз превышает цивилизационный, оставил в нашей генетической памяти миф о рае, в котором пребывали наши далекие предки. Память о нем человек пронес через всю свою историю и с ней никогда не расстанется. Рай – коллективная память о «счастливом детстве» человечества. Разумеется, это миф, но миф, зовущий внимательно всмотреться в нашу жизнь и в самих себя.

Глава третья

Не ждать, а просить милости у природы

Язычество – «детство человечества», длившееся тысячелетиями и сформировавшее устойчивые качества человека и человечности. Во всех языческих культах присутствовал сам человек, очевиден его духовно-психологический портрет с колоритом разнообразных чувств, эмоций, страстей, особенностей отношения к окружающему миру, к себе и сородичам. Язычество – естественная, народная, а главное – «природная» религия, ибо язычники основным объектом своего поклонения выбрали природу. Для них в природе все свято: небо, солнце, луна, облака, гром, озера, реки, рощи, особенно земля-матушка, а также род и его небесные покровители. Бог во всем и все в Боге.

Формировалась духовная сфера, по сути среда обитания человека, ставшая питательной почвой для приобретения и накопления творческого потенциала человека, со временем выплеснувшегося в неповторимую по колориту и поэтике языческую культуру. Это лишний раз свидетельствует, что живительным источником культуры является не сухой рационализм, а чувства, эмоции, страсти, духовная потребность в самовыражении себя в окружающем мире.

Рационализм, отразившийся в развитии науки и техники, сделал жизнь человека более комфортной, но отнюдь не более счастливой, а отчужденной от Бога и его творения – природы. Сухой рационализм и утилитаризм гасят базовые чувства души – красоты, любования, восхищения, восторженности и др. На смену им пришел голый расчет собственных выгод. Жизнь превращается в механизм добывания благ, жажда которых неутолима. По-прежнему предупреждением звучат слова апостола Павла в Послании к Римлянам, обращенные сегодня и к нам: «Ибо невидимое Его, вечная сила Его и Божество, от создания мира через рассматривание творений видимы, так что они безответны»[48]. Под «они» подразумеваются – люди.

Язычество – это одухотворенное восприятие природы, а многобожие как особенность язычества – следствие разнообразия природного мира и отражение его в сознании человека. Бог невидим, а вокруг реальность, от которой зависят жизнь и судьба рода, – земля, вода, леса, небесные светила, дожди, грозы и т. д. С ними необходимо установить добрые отношения, просить милости, причем у каждого отдельного покровителя тех или иных сил природы.

Аничков связывает многобожие с домашними культами, с многочисленными семейными божками, которых прятали от посторонних глаз[49]. Этих божков чаше всего вытачивали из дерева сами домочадцы. Их брали с собой, когда по тем или иным причинам было необходимо надолго отлучаться из дома. Эти божки не имели общественного признания, а были сугубо семейными. Формировался мир духовности семей, особый, сокровенный. Семья становилась центром самобытного, только ей присущего религиозного уклада.

В языческом обоготворении природы содержался не только призыв о помощи и покровительстве в труде и жизни, но и восхищение ею, доверие к ней, благоговение перед ней как перед вечным источником красоты, добра и благоденствия. Академик Д.С. Лихачев (1906–1999) писал, что главной причиной возникновения язычества был страх и ужас древнего человека перед всесилием природы. Действительно, страх ставит на колени, но на колени ставит и восхищение красотой окружающего мира. Поэтому, на наш взгляд, в рождении языческой религии сплелись в тугой узел страх перед стихиями природы и восхищение ее красотой. Красота побуждала язычников искать гармонию сожительства с природой и в природе.

Язычество – не религия ужаса, а, напротив, возвышенного, поэтического отношения к природе, что с силой подлинного таланта раскрыл А. Афанасьев в своем замечательном трехтомнике «Поэтические воззрения славян на природу»[50]. Преклонение перед природой воспитывало чувство благоговения – важнейшую составляющую религиозного сознания. Благоговение относится к чувству, рожденному в глубине сознания, идущему из самой сокровенной сути человеческой души как внутреннее озарение. Благоговение наполняет душу чувствами вечности и смирения. Оно также лежит в основе чистой и высокой нравственности.

Проблему смысла язычества поставил еще ученик Христа – апостол Павел. Он писал, что язычество – это трагедия веры, искаженная тень истины Божьей, совокупность религиозных заблуждений. Вместе с тем язычники некогда знали Бога, в их сердцах не умерло дело Закона. Однако они подменили духовную красоту чувственной и предпочли жить по законам природы, а не по законам духа. Язычество, по словам апостола Павла, попало под воздействие космических сил, которые привели их к богопочитанию природы. Вместе с тем язычники не потеряны для Бога, так как знали его изначально и в их сердцах проснулась и укоренилась совесть, что дает надежду на постижение ими Божьей истины, ибо в Божьей истине в конечном счете присутствуют лучшие идеальные стремления и чаяния самих язычников. В этом смысле апостол Павел не случайно говорит о совести, ибо через нее Бог непрестанно напоминает о себе человеку.

Язычество – своеобразное предчувствие человеком истинного Бога, который вечно присутствует в сотворенном им мире. Потребность в истине изначально заложена в человеке на уровне врожденных инстинктов. Апостол Павел призывал не отторгать язычников, а приводить их в лоно церкви Христовой[51].

Язычество – ожидание человеком истинного Бога. Это своеобразная подготовка к тому, чтобы принять Творца, когда он откроется человеку через Слово Божие, сказанное Христом. Язычество формировало главное – религиозное сознание, без которого было бы невозможно принятие язычниками христианства. Видимо, поэтому один из духовных столпов христианства – Блаженный Августин (354–430) в одной фразе высказал отношение подлинного христианства к язычеству: «Что не восстает ни против веры, ни против добрых нравов, должно быть почитаемо за безразличное и должно быть соблюдаемо согласно с теми, среди которых живем»[52].

Блаженный Августин высказал мысль, которой руководствовалась церковь Древней Руси – жить в согласии с народными верованиями, а не бороться с ними. Православная церковь сама никогда не обращала иноверных в свою веру мечом или страхом, открыто осуждая такие методы и запрещая их уже в ранние века своего существования[53]. В силу подобной религиозной политики, по сути государственной, на Руси были сохранены почти все национальные традиции народов России. Именно веротерпимостью Русь, а затем Россия была привлекательна для иноверцев.

В литературе XI–XII вв. сформулированы три точки зрения на суть язычества:

1. Язычники поклоняются бесам и дьяволу, а значит, врагам христиан.

2. Язычники поклоняются не Творцу, а созданной им твари, т. е. природе.

3. Языческие боги олицетворяют реальных предков язычников, знаменитых и прославленных своими подвигами и делами людей, по скудоумию язычников, возведенных на пьедестал богов[54].

Последнее во многом было связано с тем, что языческие идолы имели человеческие лица. Кроме того, многих богов природы фантазии язычников облекали в человеческий облик.

Третью точку зрения древних книжников на язычество Е. Аничков обнаружил в «Слове о полку Игореве». Для автора этого шедевра древнерусской литературы языческие боги – не «очеловеченная» природа, ни тем более бесы, а знаменитые люди из прошлого, прославившиеся выдающимися деяниями[55]. Так, автор «Слова о полку Игореве» называет Баяна внуком Велеса, а Дажьбога языческим родоначальником.

Подобный взгляд встречаем и в другом, более раннем источнике – в «Речи философа», а также в древнеславянском переводе «Хождение Богородицы по мукам». В других русских источниках известный соперник Перуна – Велес выступает как выдающийся человек, по недоразумению возведенный в боги[56].

Из этих трех характеристик распространенной и долговечной была вторая: ошибка язычников в том, что они поклоняются не Творцу, а твари. Эта точка зрения, во-первых, верно выражала суть язычества – обожествление природы. Во-вторых, была мягкой, невраждебной, оставляя возможность мирного, естественного врастания язычества в христианство, что и осуществлялось на протяжении нескольких веков. Поклонение твари, а не Творцу – заблуждение. Однако это освящение мира, созданного Богом, а значит, язычники опосредованно, через поклонение твари, поклоняются и Творцу.

Споры о сущности язычества продолжаются. Возражение вызывает устоявшееся определение сущности язычества как многобожия. В современных трудах по истории язычества все чаще говорится о наличии в язычестве наравне с политеизмом монотеизма и присутствии в языческом пантеоне богов главного небесного бога. К тому же обращается внимание на то, что даже в христианстве присутствует политеизм.

Сделаем ссылку на высказывание д.и.н. М.Ф. Косарева (р. 1931). «В разных жизненных и ритуальных случаях богобоязненный христианин обращается с молитвами ко Христу и Пресвятой Богородице, и к Николаю Угоднику, и к архангелу Михаилу, и к апостолам Петру и Павлу, и ко всякого рода общехристианским и локальным святым, которые тоже являются богочтимыми лицами, способными влиять на судьбу людей. <…> Наверное, можно согласиться с В.Г. Богораз-Таном, заметившим в этой связи, что христианство привело к единобожию, а по сути дела “просто заменило одно многобожие другим”. <…> Короче говоря, принцип многобожия и единобожия как критерий различения языческих и “неязыческих религий, в сущности, не работает”»[57].

В этой связи возникает вопрос, было ли у язычников понятие о сотворении мира и Боге – источнике жизни на земле, Творце всего сущего, или язычники фрагментировали мир и определяли соответствующие божества? Крупнейший историк язычества академик Б.А. Рыбаков дает однозначный ответ – было понятие о Боге. Этим верховным богом был Род.

Борис Александрович Рыбаков пишет о том, что на заре человечества в каменном веке славяне поклонялись «берегиням» и «упырям». Первые олицетворяли добро, вторые – зло. Берегинь благодарили, а упырей (вампиров) задабривали жертвоприношениями, чтобы отвести от себя беды и напасти. Так рождались понятия о добре и зле, которые будут жить тысячелетия и органически впишутся во все мировые религии. И сегодня мы различаем добро и зло. С этих позиций оцениваем политику, экономику, поведение людей, нормы права, морали и др.

С понятий «упырей» и «берегинь» началось формирование представлений о сверхъестественных силах, о невидимом мире, наполненном «живыми» существами. Природа с ее очевидностью еще в большей мере воспринималась как живое, одушевленное существо. Два мира – зримый (природа) и незримый (потусторонний) едва ли не в равной мере, как полагали язычники, влияют на жизнь и судьбу человека. Поэтому человеку необходимо было найти защиту от злых духов и получить поддержку от сил добра, что и реализовывалось в становлении различных религиозных культов и обрядов.

Появление культа Рода и рожаниц свидетельствовало о более зрелом и разностороннем религиозном сознании славян. Рыбаков считает, что этот культ появился в эпоху неолита и отражал существенные сдвиги в хозяйственных занятиях славян – от потребляющего хозяйства (охота, рыболовство) был осуществлен переход к производящему хозяйству (скотоводство и земледелие).

Подобный сдвиг потребовал новых культов и в качестве главных появились культы Рода и рожаниц. В язычестве все больше сливались воедино потребности развития хозяйства и безопасности родов, кровнородственных общин. Теперь пытались регулировать не только отношения человека с природой, но и между сородичами и соплеменниками. Утверждалась новая идея – священство дома и домашнего очага, что отражало переход от кочевого к оседлому образу жизни.

Возникает и новый культ Рода и рожаниц – самый загадочный, по мнению Б.А. Рыбакова. Он критикует историков XIX в. за то, что они причисляли культ Рода исключительно к культу предков, блюстителей домашнего очага и подрастающих поколений. Род и рожаницы – дедушки и бабушки – совокупность предков данной семьи[58].

Рыбаков, напротив, вслед за автором «Слова об идолах» (XII в.) пишет, что Род был главным божеством восточных славян до утверждения дружинного культа Перуна – громовержца. Род – творец Вселенной сопоставим с Саваофом. Именно Род вдохнул жизнь в человека, он и есть бог неба и земли. Поэтому не случайно, по словам Б.А. Рыбакова, после принятия христианства наиболее жизнеспособным из всех старых языческих культов оказалось почитание Рода и рожаниц, отмечавшееся явно как «вторая трапеза» на следующий день после празднования Рождества Богородицы (21 сентября) в праздник урожая[59].

Вслед за Рыбаковым А.М. Баженова утверждает, что в язычестве можно выделить две ветви веры: почитание богов и почитание предков – любовь к своему и своим[60]. Второе занимало едва ли не главное место в религиозном сознании язычников. «В образе Рода наши предки еще раз чтили Бога-создателя уже не только всего сущего, но конкретно человека и его продолжение в веках, как великого родича, старшего члена семьи. Сильный род – гарантия достоинства его членов»[61].

Впрочем, с этими утверждениями Рыбакова не согласна часть современных историков, которые указывают на недостаточную источниковую базу для таких выводов. Однако очевидно, что Род – базовое понятие общности людей. Этим словом, а главное, смыслом, вложенным в него, мы пользуемся тысячелетиями. Род лежит в основе таких ключевых исторических понятий и смыслов, как Родина, природа, народ, рождение и многих других. Для нас очевидно, что после слова «Бог» должно стоять слово «Род», давшее священное понятие Родины и народа.

На понятии «Род» во многом базируется историческая память, стягивающая воедино прошлое, настоящее и во многом предопределяющая облик будущих поколений. Историческая память цементирует человеческие сообщества, прежде всего, через формирование убеждений, что мы «одного рода-племени», родичи и родственники, народ с общей судьбой, родившийся в глубине тысячелетий нашего Рода.

Род священен, не подлежит забвению, живет здесь и сейчас, охраняет, покровительствует, защищает. С понятием «Род» у каждой семьи складывалась своя история в лицах и деяниях предков. Именно эта история составила фундамент народной памяти, глубина которой восхищает всех, кто любит и знает историю. Историческая память не набор отдельных фактов и событий, а своеобразная цельность, отражающая единство судьбы того или иного народа. Историческая память – основа национального самосознания, ощущения себя в лице своего неповторимого «я» в мировой истории.

Если подходить к Роду как важнейшему фактору становления народностей и наций, то следует согласиться с Борисом Александровичем, что Род на определенном этапе развития восточных славян стал их главным Богом. Впрочем, им он остается и для нас, всех, для кого Родина священна.

Выше уже говорилось об одной из причин многобожия славян, связанной с культами семейных, домашних богов. Однако в языческих представлениях о домашних богах есть общий для всех культов главный, семейный «владыка» – домовой. А. Афанасьев пишет, что на Руси «в лице домового чествуется начальный основатель рода, первый устроитель семейного очага и потому понятие о нем не дробится на множество однородных духов: в каждом доме один домовой»[62]. У каждой семьи он свой, только ей принадлежащий и только о ней заботящийся. Однако у домовых были и общие черты. Домовой, как полагал Афанасьев, «по русскому поверью, малорослый старик, весь покрытый теплою, косматой шерстью»[63]. В культе домового воплощается культ предков. Домовой – праотец семьи. Оттого на Руси, как пишет Афанасьев, домового прямо называют хозяином, хозяинушка, и даже существует убеждение, что домовой «словно вылит в хозяина дома».

Действительно, домовой есть идеал хозяина, как его понимает русский человек. Домовой ко всему внимателен, даже к мелочам, неустанно хлопочет и заботится о достатке семьи и домочадцах, защищает интересы семьи, а главное – противодействует замыслам нечистой силы. Причем «домовые разных дворов нередко вступают между собой в ожесточенную борьбу»[64]. Они стремились сберечь свое добро, но не брезговали поживиться и чужим.

В народных русских преданиях сохранилось воспоминание о древнем мифическом существе чуре. Если домовой охраняет дом, то чур – территорию проживания семьи, рода, общины. Чур – пращур, предок основателя рода.

Почитание домовых и чура сформировалось на более поздних этапах социального развития восточных славян, когда из кровнородственной общины выделялись семьи и объединялись в соседскую общину. В определенной мере эти культы свидетельствовали о семейном эгоизме, раздорах между различными семьями, наслаивании противоречий в некогда едином организме кровнородственной общины, теперь разделенной на семьи со своими интересами. Однако эти интересы чаще всего совпадали с общинными интересами, так как проблема коллективного выживания в тяжелых климатических условиях оставалась главной, что не исключало конфликта интересов разных семей.

Для язычников память о предках была священна. Они верили в чудодейственную силу своих прародителей, молились им. Духи предков рассматривались как внутренняя защита и канал связи с космосом, со Вселенной, что формировало чувства всеобщности и единства, цельности мира и представлений о нем. В природе живет и действует Божий дух и Дух предков – базовое понятие религиозного сознания. Впрочем, как языческого, так и христианского.

Наши прародители верили, что Бог един, но у него много обличий и имен. Если вслед за академиком Рыбаковым признать Род главным языческим богом, тогда есть все основания рассматривать многочисленных семейно-родовых божков, покровителей домашнего очага, культы домовых и предков как единый пантеон богов Рода, что вполне вписывается в целостное восприятие мира язычниками.

Есть и другая точка зрения. А. Афанасьев выдвинул гипотезу, согласно которой главным богом древних славян был бог-громовник, причем поклонение ему началось за тысячелетия до возникновения дружинно-княжеского культа Перуна – громовержца. Бог-громовник, утверждал Афанасьев, был врагом злых демонов, людского нечестия и неправды. Своими пламенными стрелами он поражал грешников и обидчиков. «Как бросатель молний, он был признан владыкой огня; как низводитель дождей – владыкою земных вод. Вместе с тем огонь и вода получили в глазах язычников священный авторитет и ничем не отразимую силу обличать и наказывать ложь»[65].

Афанасьев наделяет Громовника чертами борца с несправедливостью, с неправдою и ложью, с человеческими грехами и злыми демонами. Образ Громовника схож с христианским Ильей-пророком, с небесными защитниками Божьей правды. Так расчищалось, готовилось «духовное поле» для мирного врастания язычества в христианство.

Тайну создания мира и человека древние славяне связывали с той же сверхъестественной силой Громовника, который вызвал к бытию весь видимый мир. Молнией он зажег первый домашний очаг, создал первого домовладыку и жреца, «в образе которого сочетались представления пылающего на очаге огня и родоначальника племени…»[66]. Более того, бог-громовник постоянно участвовал в рождении каждого младенца, так как через молнию «возжигал в нем пламя жизни»[67].

Так формировались убеждения славян о сродности с Богом – источником жизни, а также родства с природой, созданной, как и сам человек, силой и волей Бога. Все вокруг имеет божественное происхождение, а потому свято и достойно поклонения. На этих чувствах основывалось обожествление славянами природы и религиозное отношение к предкам.

Языческие представления о мире формировались тысячелетиями, что было связано со сложным, мучительно медленным осмыслением окружающего мира. Это был первый, бесценный опыт познания через созерцание, наблюдение, обобщение, выявление устойчивых и повторяющихся в природе явлений. Этот опыт передавался от поколения к поколению и ложился в основу жизнедеятельности восточных славян. Под влиянием накопленных знаний формировались языческие религиозные обряды, обычаи, культы, праздники, поверья и т. д.

Согласимся с А. Афанасьевым, который писал, что «религия была поэзией и включала в себя всю мудрость, всю массу сведений первобытного человека о природе»[68]. О природе говорили, как о живом существе: солнце всходит и садится, ветер свистит, буря воет, гром гремит, облака плывут, листья шепчут, лес шумит и т. д. Этим образным языком мы пользуемся и сегодня, ибо более точных, лиричных, поэтических сравнений и метафор человек так и не придумал. Отсюда отличительная черта русского языка по сравнению с европейскими – большая эмоциональность и чувственность.

Главная причина подобной эмоционально-чувственной особенности русского языка заключалась в том, что природа для наших предков звучала удивительным разноголосием, которое воплощалось в мифах, преданиях и сказаниях. Природа «говорила» и «сообщала» людям нечто волшебное и таинственное, заставляла прислушиваться к ней душой и сердцем, всем своим естеством.

Природа, год, месяцы, дни воспринимались живыми, нарекались человеческими именами. Языческий календарь являлся плодом тысячелетних наблюдений за временами года и связанной с ними чередой сельскохозяйственных работ. На этой основе сложился годичный цикл магических обрядов, связанных с пахотой, выгоном скота на пастбища, ожиданиями дождя и праздником урожая.

Природа «живет» и «дышит». Она имеет свою душу. Подобное отношение славян к природе выражалось живописными, яркими образами, рожденными фантазией язычников, а также неповторимым по колориту языком – точным, ярким, сочным, отражающим глубины народной памяти и мудрости. Языческий календарь и связанный с ним труд земледельцев – дневник тысячелетнего опыта познания человеком мира. Крестьяне обращались к временам года как к живым существам, деятельным и творческим. Так, как скоро богиня весны «победит демонов зимы, она тотчас же одевает поля, сады и рощи свежею зеленью и цветами. Прекрасные, благословенные дни мая и начала июня издревле признавались посвященными этой богине и чествовались общенародными игрищами. <…> В христианскую эпоху такие игрища приурочивались к Вознесению и Троице»[69]. В эти дни девушки плели венки, а дома украшали венками березы. Эта традиция дожила до наших дней.

Следует иметь в виду, что язычество Руси «было представлено не столько высшими богами, сколько слоем верований, регулировавших трудовую деятельность по сезонному годовому кругу весенних, летних, осенних и зимних»[70]. Отличительная особенность славянского язычества – обоготворение как природы, так и земледельческого труда. Именно с земледельческим трудом было связано большинство общезначимых праздников и обрядов, которые актуализировали тысячелетний опыт славян по познанию окружающего мира.

Природа необъятна и многогранна. Обоготворение бесчисленного множества ее явлений относится к другой особенности славянского язычества – огромному числу объектов религиозного почитания. Для язычника практически все вокруг было свято и достойно поклонения, что формировало не поверхностное, а глубокое религиозное сознание, которое впоследствии приведет к становлению и развитию русской православной цивилизации, не противопоставлявшей в сознании верующих мирское и религиозное, а напротив, сплетающее их в прочную ткань духовного бытия народа.

Источник и сила жизни, по убеждениям славян, принадлежали Роду, о котором говорилось выше, и рожаницам – покровительницам деторождения и продолжения рода. Рожаниц представляли небесными матерью и дочерью. Они – хозяйки мира, рождают все виды животных, рыб и птиц. С переходом к земледелию их стали воспринимать покровительницами урожая и небесной влаги, столь необходимой для плодородия почвы. Язычники ассоциировали рожаниц «с белыми летними облаками, с которыми издревле связывались идеи плодородия, зачатия и брака, а с черными тучами – зло и власть демонов смерти»[71].

В силу этих воззрений, как пишет Афанасьев, «облачные девы стали заведовать рождением, бракосочетанием и кончиною человека, что вместе определило понятие о могучей судьбе, властвующей над смертью в пределах их земного существования – от колыбели и до могилы»[72]. По представлениям язычников рожаницы плели золотую нить судьбы каждого человека и определяли его жизненный путь.

Для язычников судьба «была не более как олицетворение всемогущих, то благотворных, то разрушительных сил природы»[73]. Эти силы постоянно чередуются, поэтому в жизни соответственно есть светлые и мрачные периоды. Недаром и сегодня мы говорим о светлых и темных полосах жизни.

Природа изменчива и вместе с ней изменчива жизнь человека. Мир двойственен, противоречив, в нем нет стабильности. Стабильности нет и в человеческих сообществах. Однако если в древности стабильность зависела от «капризов» природы, то сегодня – от политических и социально-экономических отношений и часто от «капризов» человека, одурманенного лжеидеями.

Вернемся к рожаницам. А. Афанасьев пишет о трех рожаницах: одна распоряжается родами, другая – семейными отношениями, третья (черная туча) – смертью. Б. Рыбаков называет двух рожаниц: мать-Лада и дочь-Леля – богини благодатного весеннего возрождения природы, а затем созревания и сбора урожая[74]. Это богини радости, достатка, счастья. Культ рожаниц отличался открытостью и веселием. Самый яркий, сверкающий радостью праздник, доставшийся нам по наследству от культа рожаниц, – Масленица.

Говоря о рожаницах, следует подчеркнуть, что они почитались как блюстительницы нравственности, супружеской верности, родительского долга. Е.В. Аничков считает недоказанным, что славяне прошли через стадию беспорядочных половых отношений. По его утверждению, юноши и девушки, достигшие половой зрелости, искали себе не временного сожительства, но уже жен и супругов в начале нового сезона сельскохозяйственных работ[75].

Род и рожаницы символизируют мужское и женское начало. Это семья рождающая, благословляющая и защищающая жизнь во всех ее проявлениях. Рожаницы – культ женщины, хранительницы домашнего очага, продолжательницы рода. Культ женщин несколько тысячелетий занимал одно из важных мест в пантеоне языческих культов, что связано с устойчивой идеей отождествления земли с женщиной, «уподобление беременности процессу вызревания зерна в почве»[76].

Священство женщины и связанного с ней плодородия естественно и непререкаемо. Как земля рождает из зерен урожай, так и женщина рождает продолжателей рода. Недаром Иоанн Кронштадтский говорил, что к женщине следует относиться как к храму, в котором рождается новая жизнь. Эту истину за тысячи лет до св. И. Кронштадтского открыли язычники. Эта истина должна лежать в основе нравственности, столь цинично попираемой постмодернизмом – новой религии Запада, но без Бога, святынь, традиций, без исторической памяти.

Глава четвертая

Душа и боги

Человеку невыносимо сознавать фатальность смерти. Животным подобные страдания неведомы, и только человек мучительно переживает неизбежность конца земной жизни. Об этом с болью писал Иван Бунин (1870–1953). При этом ему безразлична посмертная слава. Бунин не видел прока в памятниках за те или иные выдающиеся достижения: на них будут сидеть голуби, вокруг играть дети, ходить влюбленные пары, но не будет главного – «меня самого». Для усопшего посмертная слава ровным счетом ничего не значит. Смерть уничтожает «я», превращает человека в прах, в глину, в траву…

Где же выход из бессмыслицы жизни со смертельным исходом? Люди задумывались над этим кардинальным и даже судьбоносным вопросом еще тысячелетия назад и сделали первый и чрезвычайно важный шаг в его разрешении, признав раздельность тела и души. Причем к числу величайших открытий человечества относится открытие реальности души как жизненного стержня человека. Это было выдающееся открытие человека собственно как человека – уникального и неповторимого существа в мире.

Тело смертно. Это трагичная очевидность. Тело – временное убежище, которое разрушит смерть. Однако в человеке наряду с тленным и временным есть некая сущность, неподвластная смерти. Эта сущность – душа.

Исследователь А.М. Баженова справедливо пишет о том, что представления о душе «и духовных сущностях – важное открытие наших прапращуров. Соотношение смерти и бессмертия, бренности тела и нетленности духа – эти, сформировавшиеся в далеком прошлом понятия, оказали влияние на сознание последующих поколений, последующих религий, даже на мировоззрение атеистов»[77].

Что привело славян к осознанию идеи души и духа? Безусловно, ощущение ими себя частью вечной природы, которая постоянно обновляется, умирает зимой и возрождается весной и летом. О бессмертии природы свидетельствует годичный природный круговорот и другие явления: день (жизнь) сменяет ночь (смерть), затем с восходом солнца опять торжествует жизнь и так до бесконечности. Природа, которую язычник обожествлял, «шептала» ему, что он не покинет ее навсегда, ибо он, как часть этой вечности, живет по ее законам.

Альтернативой очевидной и неизбежной смерти стала идея невидимого, загробного мира и переселения в него души, которая незримо живет в человеке и, в отличие от тела, не умирает. Язычники положили начало разработке базового для всех мировых религий учения о душе и ее бессмертии.

Идея бессмертия души – центральная в христианстве. Христос, смертью смерть поправ, воскрес из мертвых и воодушевил христиан перспективой через праведность и безгрешие приобщиться к бессмертию и войти в Царство Божие, что стало смыслом христианской жизни.

По древним языческим преданиям, душа ассоциировалась с огнем. Душа – небесная искра, воспламеняющая в человеке жизнь. Вспомним, что, согласно языческим преданиям, верховный славянский бог-громовник вдыхал жизнь в каждого родившегося младенца огненными стрелами молний. О том, что душа – это огонь, говорят и дошедшие до наших дней выражения: «пылкая душа», «пламенная душа», «огонь жизни», «жизнь затухает» и др. Эти глубокие по смыслу фразы отражают взгляды древних славян на душу и жизнь, как зажженное Богом пламя. Человек живет, пока это пламя горит, и умирает, когда оно гаснет. Удивительно, что подобные взгляды на источник жизни – огонь, дошли до наших дней, и с ними трудно не согласиться.

Другая ассоциация души с огнем связана с ее отождествлением в качестве звезды. В представлении славян звезда – это Божья искра. Звезда падает, гаснет и человек умирает. И сегодня бытуют выражения: «закатилась его звезда», «родился под счастливой (несчастливой) звездой», «путеводная звезда» и др. Особый смысл и волшебство заложены в словах знаменитого романса «гори, гори моя звезда…»: «ты у меня одна волшебная, другой не будет никогда». Слова современные, а смысл вечный, пришедший из глубины тысячелетий.

Душа – существо воздушное: летает (есть выражение «отлетела душа»), горько вздыхает, плачет, смеется и др. Славяне верили, что Бог, создавая человека, через свое дыхание – «ветры» вдохнул в человека живую душу. Недаром говорят: «последний вздох» или «дыхание жизни».

Душа – существо «крылатое». Встречаются выражения «душа отлетает», «окрыленная душа», «на крыльях души» и др. Язычники полагали, что душа умершего доброго и честного человека превращается в белого голубя, а порочного и злого – в черного ворона, и в этих образах отлетают в иной мир. Души умерших детей ассоциировались с ласточками.

Как видим, язычники видели душу в конкретных образах природных явлений, которые были источником восприятия реального мира и конструирования мира нереального, потустороннего, что особенно очевидно в представлениях славян о рае и аде. Идея рая формировалась под влиянием цветущего, благодатного, щедрого на дары лета. Ад, напротив, ассоциировался с мертвящей природу зимой. С зимой даже связывался миф о конце мира. А. Афанасьев пишет о двойственном представлении язычников о рае. В древних преданиях о рае говорится как о счастливой стране минувших веков, где обитали первые люди, не знавшие изнурительного труда, горестей, жившие в радости. Родиной рая считали Восток, где после мрака ночи воскресает солнце, дарующее свет, тепло, плодородие и цветение садов.

Эта во всех отношениях прекрасная жизнь была утрачена из-за козней нечистой, демонической силы. Здесь невольно напрашиваются ассоциации с библейской характеристикой рая (сад) и причинами изгнания из него первых людей (искушение дьявола и отпадение от Бога). Адам и Ева впали в первородный грех, который на тысячелетия лег тяжким бременем на плечи людей. Позже богословы постоянно спорили о том, как преодолевается первородный грех – через личное спасение или коллективное?

Согласно библейскому сказанию, весь род людской греховен, ибо несет на себе печать первородного греха. Отсюда проистекают человеческие беды: войны, социальные и природные катаклизмы, безнравственность и аморальность политики, но, главное, изуродован сам человек, ставший рабом грехов и собственных пороков.

Другое языческое представление о рае связано с мечтой о будущем царстве блаженства и блаженных, неиссякаемого плодородия и беспечальной, беспечной жизни человека. Это царство придет после конца мира[78]. Подобные представления язычников о рае близки к христианскому учению о Царстве Божием. В силу этого мистическое сознание язычников было открыто для восприятия христианских истин.

С адом, как пишет А. Афанасьев, соединились «самые противоречивые представления: яркого пламени и непроницаемой тьмы, нестерпимого жара и мертвящих морозов»[79]. Ад – своеобразная концентрация всех враждебных человеку сил природы: пожаров, наводящей ужас тьмы, лютых морозов и др. Ад – потусторонняя страна постоянных природных катаклизмов и катастроф. Ее «коренные жители» – злые демоны преследуют души умерших и предают их жестоким мучениям. Поэтому ад – страна мук, страданий и истязаний, власти смерти, мрака и вечного холода. Демоны ввергают души усопших в бездну, погружают их в огненные озера, вешают за ноги и т. д.

Такие наказания грешников можно найти в мифах, где клеветник лижет горячую сковороду, стяжатель вместо золота загребает руками раскаленные угли и многое другое[80]. Идея простая – за злобу, зависть, различного рода безнравственные и аморальные проступки неотвратимо последует наказание. В этом смысле понятие ада необходимо для «исправления» человечества. О гуманизме здесь не может быть и речи. Впрочем, устрашить человека адскими муками за грехи и страсти так и не удалось. Жизненные приоритеты чем дальше, тем больше связываются исключительно с приобретением различного рода материальных благ, что сегодня стало едва ли не религиозным культом.

Вера в загробный мир во многом выражалась в похоронных обрядах, когда покойников снабжали необходимыми для жизни вещами: мужчин оружием, женщин украшениями и др. В могилы опускали сосуды с пищей, убитых коней, собак и прочее, что может пригодиться для проживания в потустороннем мире.

В языческом восприятии мира едва ли не центральное, важнейшее место занимает культ предков, о котором мы писали выше. Для развития человечества этот культ имел огромное значение, так как закладывал принципы связи поколений, передачи опыта и знаний, преемственности в изучении природы и деятельности по ее преображению. В любом обществе знания, опыт, культурные достижения прошлых поколений всегда объемнее вклада современников в общее развитие цивилизации.

Таков один из главных законов развития – преемственность. Любой разрыв в преемственности грозит тяжелыми, если не катастрофическими последствиями. Мы глубже и дальше видим лишь потому, что стоим на плечах наших предков. Преемственность поколений можно сравнить с лестницей, по которой человек поднимается к новым высотам познания мира. Каждая ступень уникальна и ценна, поэтому не должна предаваться забвению. Первую ступень на этой лестнице развития выстраивали язычники.

Другой важный принцип развития человеческих сообществ, утверждавшийся через языческий культ предков, – ответственность перед памятью предков. Сберечь накопленное пращурами, передать их знания и опыт поколениям, вступающим в жизнь, – так рождались первые подходы к воспитанию и образованию. Главная задача наставников и воспитателей – передавать знания и опыт прошлых поколений молодежи. Ответственность формирует первые чувства патриотизма – преданности роду и готовность защищать его интересы, ответственности за его судьбу. В этом заключается суть патриотизма. Это не просто любовь к семье, роду, Родине, а любовь в действии, предполагающая личную ответственность за честь, достоинство и благополучие семьи, рода, Родины.

Культ предков имел огромное значение для формирования родовой, затем народной и исторической памяти, в которой концентрировались святыни, ценности нравственного и иного порядка, сущность миропонимания, мировоззрения и достижений в области культуры.

Славянин не мыслил себя вне рода, семьи и общины, вне коллективных ценностей, что со временем воплотилось в идеалы патриотизма и коллективизма. Культ предков играл важную роль в обретении славянами приоритетов интересов рода, семьи и общины перед отдельными личными, индивидуальными чаяниями. Не случайно, что практически все языческие праздники – коллективные. У древних славян были общие радости, невзгоды и печали. Формировалась устойчивая традиция преодолевать жизненные трудности сообща, с молитвой и верой.

Дом воспринимался как мир, в котором живут умершие предки и живые домочадцы, трепетно почитавшие и бережно относившиеся к своему дому, воспринимавшемуся в качестве центра мироздания. Строительству дома сопутствовали особые обряды – освящение земли, под фундамент закладывались ритуальные предметы, например конский череп. Особые обряды сопровождали возведение стен и крыши. Все в доме должно быть освящено ритуалами, защищено молитвами и магическими заговорами.

Дом с его культом предков – мир земной и одновременно небесный. Выдающийся философ В.С. Соловьев (1853–1900) утверждал, что язычники дали нам наставление на века: «Живи жизнью целого, раздвинь во все стороны границы своего маленького “я”, “принимай к сердцу” дело других и дело всех, будь добрым семьянином, ревностным патриотом, преданным сыном церкви, и ты узнаешь на деле добрый смысл жизни, и не нужно будет его искать и придумывать ему определения. <…> Это есть необходимое условие нравственно-достойного бытия»[81].

С.Л. Франк подчеркивал, что соборность как фундамент православия предполагает осознание органичного единства людей, живших в прошлом, живущих в настоящем и тех, кто будет жить в будущем. Это – мост из прошлого в будущее, и его начали строить язычники. Все элементы «мира объединены общим началом жизни и взаимоподобия, и человек в этой картине мира является лишь частью единого одухотворенного организма»[82]. В него органично вписываются и предки, которые в сознании язычников по-прежнему оставались живыми людьми. Более того, они активно «действовали» – защищали род и семью от бед и напастей, не допускали ссор и разладов, покровительствовали деторождению и др. Для славян это была поистине живая история, действующая здесь и сейчас.

Более того, и это следует особо подчеркнуть, обращение к предкам – источник идеалов, обобщение лучших человеческих качеств и строя личности, обретение ориентиров духовно-нравственного развития. Это не столько взгляд в прошлое, сколько устремленность в будущее – к идеалу и совершенству.

Предки составляют светлую, благословляющую человека часть потустороннего мира. Но была в представлениях славян его темная, жуткая, враждебная людям «нечистая сила». Это – бесы, лешие, водяные, вампиры. Они – обитатели и даже хозяева рек, озер, лесов и др. Каждый из этой нечести имеет свой образ, красочно-жуткий, уродливый, отталкивающий злобой, хитростью, коварством. Кроме того, злые силы связывались с чужими мертвецами и потому враждебными данной семье или роду, а также погибшими неестественной смертью (утопленниками, самоубийцами), то есть побежденными, а значит, плененными злом и поставленными ими к себе на службу.

В представлении язычников потусторонний мир был наполнен «живыми» образами. Леса и болота населяли кикиморы – души проклятых родителями детей и потому попавших под власть нечистой силы.

Фантазии древних славян «строили» каменные палаты водяных со своими стадами лошадей, свиней, овец, которых они по ночам выгоняли на выпас из воды на сушу. Водяные – рачительные и богатые хозяева вод, но на суше их сила слабеет, и они не представляют опасности.

Хозяева лесов – лешие. Они заманивают людей в лесные чащи и заставляют их там блуждать до полного бессилия. Лешие вносят разноголосицу: ухают, кричат человеческими голосами, воют, хохочут и т. д. Они – злая нечистая сила, коварные и беспощадные враги человека.

Славяне воспринимали нечисть потустороннего мира как реальную опасность и защищались от нее заговорами, молитвами, задабривали жертвоприношениями и др. Религиозного сознания без представлений о потустороннем мире нет, они – его важная составляющая, придающая цельность взглядам на мироздание. Первые шаги в обретении подобной цельности были сделаны язычеством.

Христианство лишь расширило и углубило учение о мире невидимом, в котором силы добра бьются с силами зла. Абсолютное зло персонифицировано в дьяволе – враге рода человеческого. Ему служат бесы, черти, оборотни, а также земные люди, попавшие в дьявольскую, бесовскую сеть. Дьявол прельщает, искушает, умело плетет сети, которыми ловит души людей, поддавшихся на его уловки и обман. Язычники, воспринимавшие художественно-эмоционально потусторонний мир, оказались готовы принять и христианскую версию этого мира.

Тем самым создавались психологические предпосылки мирного врастания язычников в христианство. И сегодня даже атеисты живут с опаской к нечистой силе и, как говорят в народе, «в бога не верят, а черту кланяются». Видимо, в Бога поверить труднее, чем в его антипода – дьявола, что, по сути, происходит в современном западном мире. Иначе как дьявольщиной нельзя назвать однополые браки, пропаганду сексуальной распущенности, оправдание традиционных пороков, разлагающих нравственность и калечащих души людей, отрицание традиций, духовных ценностей, поклонение свободе – этому весьма абстрактному и насквозь лживому кумиру западной цивилизации. Преданы забвению слова Иисуса Христа – «познайте истину, и истина сделает вас свободными»[83]. Истину просто утопили во вседозволенности и стяжании различного рода удовольствий.

Однако душа язычников была устремлена не в темный мир обитателей зла, а, напротив, к небу – родине божественных сил, от которой исходит свет, тепло, благодатная влага – сама жизнь. А. Афанасьев подчеркивал, что язычники благоговейно относились к небу и «народ до сих пор повторяет, что небо – нетленная риза господня», «небо, усыпанное блестящими звездами – божья риза»[84].

Безусловно, вглядываясь в небо, человек испытывает возвышенные чувства благоговения, восхищения, смирения. Это поэтическое отношение к небесам было вызвано невольным прикосновением к вечности, к прекрасному, благодатному, необъятному хрустальному куполу земли. У славян отцом, богом неба считался Сварог: «Он верховный владыка вселенной – родоначальник прочих светлых богов, прабог»[85].

Главный объект поклонения славян на небе – солнце, которое дает свет, греет, под его лучами оживают земля, поля, леса, зреет урожай. Солнце – божество благое и милосердное, солнце – синоним счастья, которое то восходит, то закатывается за горизонт. Как счастье сочетается с несчастьем, так и благодатное тепло сменяется губительным для земледелия зноем. Палящий зной воспринимался в качестве божьего гнева. Славяне пытались умилостивить бога неба обрядами, молитвами, волхованием, жертвоприношениями.

Богом солнца являлся сын Сварога – Дажьбог (Даждьбог), что подчеркивало его высокое место в иерархии языческих богов. С культом солнца (Даждьбога) связан еженедельный праздник славян – Воскресение. Этот праздник имеет особый смысл, так как посвящен лучезарному свету, который полился на землю со дня создания вселенной. Б. Рыбаков пишет, что этот невидимый, волшебный свет «русские люди стали изображать в виде женщины»[86]. Можем мы сегодня похвастаться таким отношением к женщине, которая у древних славян символизировала воскресение жизни?

Необходимо отметить, что все небесные боги славян – мужские, но не воинственные, так как для славян война была бедой, поклонялись не войне, а труду и тем его небесным покровителям, которые помогали достичь необходимых для обеспечения жизни результатов. Можно возразить, а как же Перун?

Этот бог войны, во-первых, не был народным, а дружинно-княжеским культом. Во-вторых, существование его было в сравнении с другими (хозяйственными) богами весьма недолговечным, имело короткую историю и символизировало закат язычества.

Женское начало в языческих культах, связанное с плодородием, а значит, с землей и трудом, на столетия пережило культ Перуна, который достаточно быстро был отвержен и повержен. Перун – бог-громовержец. Он – тот, кто устрашает и убивает. Славяне предпочитали ему те культы, которые сберегали и вдохновляли жизнь. Поэтому у них главными были культы земли и плодородия, которые выражали истинную любовь земледельцев к кормилице, матушке-земле.

Устойчивым и распространенным был культ богини Макоши, имя которой упоминается и в Повести временных лет (XII в.), и почти во всех поучениях против язычества. Ученые разошлись во мнениях о сути этой богини – от покровительницы гаданий до русалки, которая орошает поля росой и дождем. Б.А. Рыбаков, на наш взгляд, ближе к истине, когда пишет, что Макошь может быть вполне осмыслена как «Ма-кошь» – мать хорошего урожая», «мать счастья», богиня изобилия[87].

Распространенным был культ Велеса, подобного Макоши бога изобилия. Однако, если Макошь «мать урожая», то Велес упоминается в летописи как «скотий бог». Это был бог богатства, так как в бронзовом веке главным богатством племени был скот. Велес оберегал и умножал стада, а Перун вдохновлял на захват чужих стад и пастбищ. Велес, как и Макошь, надолго пережили «разбойничий» культ Перуна, что лишний раз свидетельствует о миролюбии наших предков, по преимуществу тружеников, а не воинов. Впрочем, воинская доблесть была им не чужда. Об этом свидетельствуют походы в Византию языческих князей Олега, Игоря, Святослава.

В «Слове о полку Игореве» упоминаются четверо из киевских богов – Велес, Даждьбог, Стрибог и Хорс. Даждьбог и Хорс олицетворяли солнце. Стрибог дарил людям благо, а Велес, как уже говорилось, богатство. Кроме того, Стрибога считали владыкой бурь и ветров. Автор «Слова о полку Игореве» называет его дедом ветров.

Сестрой солнца считалась богиня Зоря – красна девица, как ее называли славяне. Две Зори – сестры. Одна встречает солнце утром, другая провожает вечером. Причем утренняя Зоря мудрее и позитивнее вечерней, так как встречает солнце, дарующее жизнь, а не провожает его в тьму ночи, в которой все замирает. Отсюда и поговорка: «Утро вечера мудренее».

Примечательно, что религиозные представления славян не отвлеченно-абстрактные, а вполне конкретные воспроизведения богов как небесной семьи, по сути, с человеческими отношениями. Об этом пишет А. Афанасьев: «…человек находил знакомые ему отношения во всех естественных явлениях: боги становились добрыми семьянинами, были – отцы, супруги, дети, родичи. Олицетворяя божественные силы природы в человеческих образах, он перенес на них и свои бытовые нормы»[88].

Так, язычники признавали небо и землю супружеской четою, в дожде видели «мужское семя, изливаемое небесным богом на свою подругу, воспринимая это семя, оплодотворяясь им»[89]. Рожаницы – мать и дочь – небесные хозяйки мира, богини, рождающие все сущее на земле. Земля-матушка – объект особого поклонения славян – также связана с представлениями рождения, прежде всего, плодов земледелия. Родственные отношения приписывались солнцу и месяцу, они воспринимались братом с сестрой или супружеской четой.

Подобное отношение к богам как к лицам, принадлежащим к одной семье, выражало первые философские представления славян о единстве мира, о тесной взаимосвязи и взаимообусловленности природных явлений.

Язычество закладывало прочные основы нравственности и морали. Так, боги света, плодородия, достатка, рода ассоциировались со справедливостью, красотой, добросердечием, правдой. Темные силы олицетворялись с подлостью и ложью, предательством и коварством. Отсюда и оценки морально-нравственного поведения людей— от богов света или из царства тьмы? Недаром и сегодня при характеристике людей употребляют слова «светлый», «чистый», «от бога» и т. д. Про лжецов, мошенников, преступников говорят, что они – порождение мира тьмы, у них – «черная душа», «дьявольская изворотливость» и др.

Отсюда наши предки по своим восприятиям жили как бы в волшебном, чудесном мире первозданной природы. Свидетельство бытия Божия в сознании язычников присутствовало в изобилии – на небе, в огне, водоемах, рощах, земле. Все пропитано божественным светом, и мир наполнен тайными, невидимыми и неведомыми силами. Отсюда проистекают многочисленные и многообразные культы почитания природы.

К земле относились как к живому существу. Она рожает, пьет воду, бодрствует летом и засыпает зимой. Волосы земли – травы, цветы, кустарники и деревья. Вода – ее кровь. Кости – скалы, хребты, горы; жилы – корни деревьев. Земля дышит, плачет, стонет, дрожит, дает и берет. Земля – матушка, кормилица, источник сил и жизни. Земля сама живет и дает жизнь всему, что находится на ней.

Е.В. Аничков пишет о земных культах славян: «Молились в “рощении” в “дрова”, молились под овином огню – сварожичу, молились у колодцев, рек, озер, источников; все эти моления заключались в принесении жертв курами, караваями, целыми трапезами; эти последние ставились в банях, иногда в доме – роду и рожаницам, кроме этого бросали жертвы также в воду и колодцы, ходили на роту, а когда распространилось христианство, стали ходить на роту к церквям; стали также зажигать свечи у колодцев и источников, как в церквях»[90]. Все эти культы имели чисто практическое значение как религиозное обеспечение и сопровождение сельскохозяйственных работ. Труд трудом, но и поддержка высших сил необходима, считали наши предки.

У славян особым почитанием и поклонением наряду с небом, солнцем и землей пользовалась вода, которая ассоциировалась с водой небесной, оплодотворяющей землю и всходы на ней. «В грозе древний человек видел брачный союз бога-громовника с облачною, дожденосною девою, а в этом союзе – источник земных урожаев», – писал А. Афанасьев[91]. К рекам, озерам, родникам язычники обращались с мольбой о дожде, в котором видели целебную и очистительную силу. Моления о воде начинались весной, когда водоемы сбрасывают с себя ледяные оковы, и продолжались до наступления первых холодов. У рек, озер, колодцев славяне через молитвы просили исцеление от болезней, избавление от скорбей и бед, о благополучии семьи и, разумеется, об обильном урожае.

Поклонялись рощам и деревьям. А. Афанасьев писал: «Предание о мировом дереве славяне по преимуществу относили к дубу. В их памяти сохранилось сказание о дубах, которые существовали еще до сотворения мира»[92]. Существовало поверье, что хлебные семена были ниспосланы на землю в шелухе желудей. Их приносит весенний ветер из вечно зеленых садов рая. Особым почетом окружали вековые дубы. Под их сенью ставились идолы, собиралось вече, вершился суд. К дубам носили и больных, дабы они набирались сил.

Магической силой, по убеждению славян, обладала осина. Для того чтобы упыри и ведьмы не вылезли из могил, в них вбивались осиновые колья. Осиновыми ветвями отгоняли болезни от скота. Береза символизировала приход весны и лета. Ветвями березы украшали жилища и храмы. Эта традиция живет по сей день на Троицу.

В глубине тысячелетий, в период, когда основным занятием древнего человека была охота, возникли культы животных. Б.А. Рыбаков одним из первых охотничьих культов считает культ медведя[93]. Примечательно, что «медвежьи» ритуалы включали в себя как магические действия для удачной охоты, так и магию по восстановлению ущерба, привнесенного человеком убийством того или иного, в данном случае медведя, животного.

Эти обряды с современной точки зрения покажутся дикими и даже шокирующими, но в них заложен великий, неведомый современному человеку смысл – не наносить животному миру невосполнимых потерь, просить прощение за жесткую необходимость добывать пищу охотой. Первобытный дикарь благороднее и нравственно выше человека рационального, уничтожившего тысячи видов животных, населявших леса, реки и небеса нашей планеты.

К числу древних культов животных относится культ лошадей. Он естественен для земледельцев – конь был основной рабочей силой. Конь пашет, боронит, перевозит грузы, помощник в любом деле. Считалось, что конь обеспечивал семейный достаток. Коней благодарили, им поклонялись, связывали с их благосклонностью семейный уют и здоровье. А. Афанасьев пишет: «Следы древнего обожания лошадей замечаются в тех целебных и охранительных свойствах, которые приписаны им наравне с весенним дождем и наговорной ключевой водой»[94]. Целебным считалось омовение больных водой из недопитого лошадью ведра. Больным лихорадкой клали в изголовье конский череп, а подкова тысячелетиями считалась и считается до сих пор символом счастья, достатка и здоровья. Подкова и сегодня – популярный подарок на все случаи жизни.

В русских мифах и сказках присутствуют лошади с необыкновенно-волшебными качествами. Конь вздымается выше «леса стоячего», он и «сивка-бурка, вещая каурка», и необычной силы богатырский конь, «бежит земля дрожит, из очей искры сыплются, из ноздрей дым столбом». Кони с золотыми гривами летают словно вихри или нависают над землей грозовыми тучами, «ходячими облаками». Все эти образы пропитаны восхищением и любовью к своим верным помощникам и соработникам – лошадям.

Язычники с молитвой встречали восход и закат солнца, без молитвы не приступали к делу и т. д. В зависимости от жизненных обстоятельств «прославляли богов, молили их о даровании плодородия, урожая, счастья и богатства, молили о пощаде или защите против врагов, недугов и других бед, вопрошали о будущем…»[95].

Арабский писатель начала Х в. Ибн Фадлан (877–960) писал о русах, привозивших свои товары на берега Волги: «Во время прибытия их судов к якорному месту каждый из них выходит, имея с собой хлеб, мясо, молоко, лук и горячий напиток, подходит к высокому вставленному столбу, имеющему лицо, похожее на человеческое, а кругом его малые изображения. <…> Он же подходит к большому изображению, простирается перед ним и говорит: “О господине! Я пришел издалека”… и упоминает все, что он привез с собой из своего товара. Затем говорит: “Этот подарок принес я тебе”, и оставляет принесенное им перед столбом, говоря: “Желаю, чтоб ты мне доставил купца с динарами и диргемами, который купил бы у меня все…“. Если торговля идет плохо, то вновь приходит к идолу с дарами и просьбами. После удачной торговли приносит в жертву определенное число рогатого скота и овец, часть мяса раздает бедным, а остальное кладет к подножию идола, а головы жертвенных животных вешает на колья, расположенные вокруг священного места»[96].

Следует обратить внимание на то обстоятельство, что язычники успехи в той или иной деятельности больше связывали с божьим расположением, чем с собственным трудом. Такое отношение к жизненным достижениям стало свойственно и христианам, которые подчеркивали, что те или иные достижения не столько результат их труда и таланта, сколько божья помощь и благосклонность. За все следует, прежде всего, благодарить Бога, скромно умалчивая о своих заслугах.

Важнейшей частью языческих религиозных ритуалов были жертвоприношения. Жертвовали хлебом, пищей, домашними птицами и животными. Однако славяне в угоду богам приносили и человеческие жертвы, чаще всего – пленников или изгоев. Нередко это был способ казни преступника и его семьи. В жертву приносили людей, уличенных в разбое, воровстве, убийствах и других преступлениях.

Сведений о частых, а тем более массовых человеческих жертвоприношениях в язычестве восточных славян нет[97]. Хотя таковые, безусловно, были, но в гораздо меньшем объеме, чем те инакомыслящие, которых отправила на костер во имя христианского бога западноевропейская инквизиция. Вспомним, что на костре погиб один из гениев человечества Джордано Бруно (1548–1600). По сравнению с Крестовыми походами оценка славянского язычества как жестокой и кровавой религии далека от истины. Более того, от века к веку человечество все больше утрачивало собственно человечность и все больше поклонялось культу насилия, порабощения и грабежа. Особенной жестокостью отличился ХХ век.

По словам А. Афанасьева, «на Руси и в Литве, чтобы отвратить чуму, повальные болезни и скотский падеж, зарывали в землю или топили в реке женщину, заподозренную в злых чарах»[98]. По разным свидетельствам, русские приносили жертвы кровные и бескровные болотам, колодцам, озерам, рощам, холмам и горам.

Однако главные жертвоприношения были связаны с сельскохозяйственными работами – началом пахоты и посевов, первым выгоном скота на луга, затем жатвой, уборкой зерновых, молотьбой, увеличением надоев молока и поголовья скота. За всё благодарили богов жертвами и просили покровительства в труде. Тем самым в определенной мере освящался и сам труд, подготовка к нему и его результаты. Труд – богоугодное дело. Это идея на века определяла отношение народа к труду как святыне, подлинной ценности.

Ярко о языческих культах написал основатель российской академической и университетской науки М.В. Ломоносов (1711–1765). «Святовид на острове Ругене вырезан был на дереве о четырех лицах, в коротком платье, стоял в капище, в левой руке держал лук, в правой рог с вином; на бедре превеликий меч в серебряных ножнах. <…> Четыре лица, как кажется, значили четыре части года. Именем сего идола давал жрец ответы. <…> Наконец, почитались у них Черн бог и Бел бог: первый добрый, другой злой. Сверх всех сих идолов, обоготворялись огни, которые по разным местам неугасимо горели. Многие воды, ключи и озера толь высоко почитались, что с глубоким и благоговейным молчанием черпали из них воду. Кто противно поступал, казнен был смертию. <…> При всем сем почитали змей как домашних богов и наказывали тех, которые им вред наносили»[99]. Великие праздники были на жатву, когда народ собирался на капище и славил своих богов.

Классик отечественной историографии С.М. Соловьев (1820–1879) писал: «Летописи молчат о существовании храмов и жрецов у наших восточных славян; нельзя предположить, что, если б храмы существовали, то летописцы умолчали б о их разрушении или превращении в церкви при рассказе о введении христианства и ниспровержении идолов»[100].

Возможно, что у язычников не было потребности в храмах, так как весь мир они воспринимали как храм и молились, как уже говорилось выше, у рек, озер, в рощах, на холмах, у священных деревьев и т. д. Главная, на наш взгляд, причина отсутствия «фундаментальных» языческих храмов заключалась в своеобразии оседлости восточных славян. Историки называют их земледелие «миграционным». Участком, чаще всего отвоеванным у леса, славяне пользовались всего несколько лет. Затем, когда плодородие земли истощалось переходили на новый участок, который вновь отвоевали у леса путем «подсечения» деревьев и их сжигания. Подобное земледелие называлось подсечным и было чрезвычайно трудоемким. Славянам было проще поставить капище с идолами под открытым небом, чем возводить долговременную и трудозатратную постройку. Влияли постоянные перегоны скота на новые пастбища и связанная с этим перемена места проживания.

С.М. Соловьев ошибался, когда писал, что у язычников-славян не было жрецов. Они были в виде волхвов – носителей народной религиозной мудрости. Волхвы выполняли обряды, осуществляли различные магические действия – от заговоров до заклинаний, врачевали, являлись прорицателями и пророками, руководителями населения во времена стихийных бедствий и др. Очевидно, что они обладали какими-то сокровенными знаниями и способностями управлять сознанием язычников.

Народная вера в могущество волхвов была непререкаемой, авторитет исключительно высоким. Для религиозного сознания характерна потребность в чуде, в сверхъестественных возможностях, в волшебстве, и эти потребности во многом удовлетворяли волхвы. К ним приходили за советом, за исцелением от болезней, избавлением от бед и напастей, за предсказаниями будущего и др. Волхвы были властителями душ язычников, свято веривших в их сверхъестественные возможности и способности. Наиболее известный, классический случай дара предвидения – предсказание волхвом князю Олегу смерти от его коня.

А.И. Алмазов (1859–1920) считал, что все относящееся к волшебству было русского происхождения[101]. К волшебству относились не столько волхвования, сколько ведовство. Первенство в этом тайном «искусстве» принадлежало женщинам. Это естественно, так как женщина погружена в быт, в заботы о доме, о здоровье домочадцев. В свои «союзники» женщина приглашала мистические силы, которые, ей казалось, жили под крышей ее дома. Ведовство стало обывательским, семейным, домашним занятием по защите с помощью мистики домашнего очага и домочадцев.

Широкое распространение ведовство получило с принятием христианства, когда язычество ушло в «подполье». Женщина, как писал А. Аничков, «искони еще в глубокой языческой древности играла выдающуюся роль в ведовстве и знахарстве, и когда кончилась политическая роль волхвов… вновь, как встарь, ведовство и знахарство, становясь обывательским семейным, домашним, прячущимся в дебри далекие и в затишье частных отношений и интересов, опять выдвигает исконную носительницу тайных знаний – женщину»[102]. Наступил, как полагает Аничков, новый этап развития языческих верований. Он имеет долгую историю и благополучно дожил до наших дней.

О живучести языческих традиций писал академик Л.В. Милов. «Явлений, демонстрирующих необычайную живучесть языческого менталитета, многообразие своеобразных контактов и антиконтактов русского селянина с природой, особенно много в домашнем быте крестьянина. Его окружали буквально многие сотни различного рода поверий и примет»[103].

Наконец, следует вспомнить о непременном элементе языческого наследия в крестьянском быте – ворожеях, знахарях, шептунах других «персонажах», знавшихся, по поверью, с темными силами. Их тоже звали в союзники для решения тех или иных житейских проблем.

Однако если столетия назад ведуньи занимались своим «ремеслом», преследуя цели магической защиты здоровья и жизни своих близких, то сегодня – это высокоприбыльный бизнес. Различного рода гадалки, ведуньи, знахарки, экстрасенсы наживаются на чужих бедах, на людях, отчаявшихся решить те или иные проблемы современными способами, а также тех, кто хочет «знать» о своем будущем, нанести вред своим «врагам» или приворожить любимого, который отдает предпочтение другой.

Мир мистики имеет притягательную силу своей таинственностью, волшебством, невидимыми и неведомыми возможностями. Все это лишний раз свидетельствует о том, что человек инстинктивно, интуитивно и неосознанно чувствует потребность в «осязании» иного, потустороннего мира. Эта потребность одна из важных составляющих религиозного сознания, свойственного всем людям, но не отдающих себе отчет в том, каков этот иной мир, какие силы в нем властвуют.

Недаром Христос предупреждал «не сотвори себе кумира» и бойся лжепророков, одетых в овечьи шкуры, – под ними прячутся волки. Одна из глубинных потребностей человека – ожидание и вера в чудо. Без чуда жизнь не просто скучна, а безрадостна и безнадежна. Язычество раскрыло и подарило человечеству главное чудо – осознание и восхищение чудом природы, истоков и источников жизни, разноцветие чувств, ощущений, эмоций, вызванных погружением в чудо Божьего творения и осознания не просто сопричастности к нему, а родственной связи с ним, что в конечном счете дает чувство уверенности, непоколебимости и устойчивости в этом весьма сложном, но таком привлекательном мире. За это мы должны быть благодарны язычеству и беречь подарок, переданный нам из глубины тысячелетий.

Глава пятая

Языческое наследство

Языческое наследие многомерно и многопланово. Оно выражает и отражает глубину народной памяти, впитавшей в себя опыт тысячелетий борьбы человека за выживание в тяжелых природно-климатических условиях и выдающийся подвиг наших предков, построивших уникальную и самобытную цивилизацию, где все достижения доставались потом и кровью, огромными трудозатратами, несгибаемой волей и самоотверженностью. При этом наши предки шаг за шагом восходили к подлинной человечности с одухотворенной культурой, ярким, сочным, эмоционально-насыщенным языком, ценностями человеческих взаимоотношений, общих взглядов на мир, жизнь, род, семью, а впоследствии и Родину.

Будущая соборность, как фундамент жизни православных христиан, рождалась в глубине языческих мировоззрений. Язычество стало платформой духовной культуры дохристианской Руси. Несмотря на различия в культах и обрядах семей, общин и племен, сложились общие сущностные черты славянского язычества – обожествление природы, освящение труда и незыблемость коллективного образа жизни. Практически все главные языческие культы и обряды были связаны с земледельческими сезонами и сельскохозяйственными работами, обращениями к высшим силам с просьбами благословить труд, чтобы он не оказался тщетным. Это была своеобразная поэтика труда, облеченная в форму народного обряда.

Крупнейший филолог и историк А.Н. Веселовский писал, что поэзия изначально складывалась на коллективных началах – через хоровые песни, сопровождавшиеся ритуальными танцами с выразительной мимикой. Тон обряду задавал музыкальный ритм, а слово играло вспомогательную роль[104]. Наши предки практически в художественной форме выражали свои просьбы, потребности и чаяния, адресованные к богам. Это была своеобразная символика трудовой и коллективной жизни, выражение «коллективной эмоциональности». Затем из хора выделилась лирико-эпическая песня, посвященная легендарным преданиям и реальным событиям в жизни родов, семей и племен.

Поэзия – родная дочь обрядовых, культовых и хоровых песен, когда выраженные в них желания и просьбы все больше облекались в поэтическую форму. Драма, как полагал А.Н. Веселовский, также родом из коллективных магических плясок и связанной с ними мимики. Веселовский различает понятия обряда и культа. Последний предполагает определенные представления о богах и мире. Это своего рода философский взгляд на бытие и место человека в нем. Со временем культ «переходил в ведение профессиональных людей, жрецов»[105].

Обряд – сфера религиозных действий семьи и рода, базирующихся на традициях передачи религиозного и иного опыта от поколения к поколению. В силу этого обрядовая сторона язычества оказалась удивительно жизнестойкой и во многом дошла до наших дней. Именно обряд непосредственно связан с насущными нуждами человека, стойко привязан к его труду, к циклам сельскохозяйственных работ.

Веселовский писал о том, что драма – это продукт очеловечивания язычниками мира, где на первый план выходят вопросы «нравственного порядка, внутренней борьбы и ответственности… и постепенно наряду с массовым, исключительно коллективным творчеством выкристаллизовывается самосознание личного творчества»[106].

Мифологические представления о родстве человеческой души с природными стихиями привели к созданию разнообразных сказаний, повествующих о переселении душ в различных животных, в деревья или цветы. А. Афанасьев писал: «Эпические сказания славянских племен обильны преданиями о мифических быках и коровах. Наряду с золотогривыми-золотохвостыми конями фантазия создала тура – золотые рога и золоторогих, золотохвостых коров с частыми звездами по бокам. Особенно интересна сказка о вещей корове-буренушке… подобно тому, как сказочные герои входят в голову своего богатырского коня, так здесь гонимая мачехой падчерица влезает в одно ушко коровы… и выходит из другого ненаглядной красавицей, досыта накормленной и напоенной»[107]. Эти персонажи из мира животных разговаривают и осознанно, словно люди, действуют.

Яркие события истории первобытных сообществ, боевые подвиги сородичей и соплеменников вызвали к жизни эпос. В нем поэтический образ героев создавался «согласно с громадностью и могуществом естественных явлений и надолго удерживал за собой их существенные признаки[108]. Впервые появляется идея служения семье, роду, племени, которая впоследствии стала доминировать среди духовных ценностей Руси, а затем России. Зарождались чувства общности, спаянной историей, примерами героизма предков, что положило начало формированию народного самосознания как осознанного и необходимого единства родоплеменного сообщества людей.

Национальное самосознание не просыпается без потребности в единстве, осознания родовых корней, общности интересов и традиций совместного труда и защиты независимости рода. Стойкие ощущения единства и общности с соплеменниками не мешали, а, напротив, ускоряли процесс выделения личностей в древнем обществе, с чувствами ответственности за судьбу своего рода. Именно ответственность за настоящее и будущее своих родичей и соплеменников формировала личностные качества и готовила лидеров из тех или иных представителей древних сообществ, которые не противопоставляли себя коллективным интересам, не конфликтовали с ними, а, напротив, наиболее ярко их выражали и защищали.

Древнее, по сути народное искусство было плодом коллективного творчества, индивидуальное рождалось в коллективном, потому индивидуальное вторично. Коллективное начало можно назвать без преувеличений материнским лоном культуры. Поэтому заблуждаются те, кто абсолютизирует личностное начало в развитии культуры. Безусловно, личностное начало – локомотив прогресса в этой области, но в движение его приводит сила традиций духовных ценностей, особенностей ментальности народа.

Гениальные прозрения и шедевры не падают с небес, а вырастают на родной почве, взращиваются родной культурой, которая, без сомнения, является плодом многовекового коллективного творчества наших предков. Это глубоко понимали А.С. Пушкин, Н.В. Гоголь, Ф.М. Достоевский, Л.Н. Толстой и другие титаны отечественной культуры. Мировую славу им обеспечила удивительная русскость, ее выражение в слове, в глубоком осознании своих исторических корней и причастности к судьбе своего народа.

Оторванные от родной почвы «творцы» сродни тополиному пуху, который прилетает летом, вызывает аллергию, а затем бесследно исчезает. Подобных «раздражителей», «революционеров духа» без роду и племени история культуры и особенно наша современность знает множество. Рождение и развитие языческой культуры – яркое свидетельство того, что ее подлинным творцом является народ, а созданная им культура – питательная почва для взращивания подлинных талантов, которые выражают то, что действительно ценно и важно для души, выражают надежды и чаяния народа.

Языческая культура – фундамент древнерусской, а затем российской цивилизации. Удивляет ее многовековая глубина и то, что, несмотря на все изломы и разрывы истории, сохранилась преемственность, прочная связь прошлых и настоящих достижений. Далеко не каждый народ располагает подобной плотной и исключительно крепкой тканью, ткавшей свою культуру тысячелетиями. Это в конечном счете обеспечило уникальную, а главное, жизнеспособную самобытность российской цивилизации, что раздражает наших западных соседей, вызывает зависть к ее стойкости и жизненной силе.

С.Л. Франк писал: «История есть великий драматический процесс воплощения, развертывания во времени и во внешней среде духовной жизни человечества, выступления наружу и формирующего действия сверхчеловеческих сил и начал, лежащих в глубине человеческого существа»[109]. Первыми положительно ответили на вопрос о реальности сверхчеловеческих сил именно язычники. У восточно-славянского язычества была своя «духовная природа», отличная от западноевропейской, что впоследствии стало одной из главных причин противоречий между Востоком и Западом. Корни противоречий кроются в духовной области.

В исторической науке господствуют представления об изменчивости всех исторических процессов и явлений. В истории нет ничего неизменного, «все течет – все изменяется», это древний постулат диалектики. Однако есть ли в истории постоянное связующее звено между прошлым, настоящим и будущим? Если его нет, то история бессильна помочь осознать настоящее. Однако это не так. На наш взгляд, глубоко прав Франк, когда утверждает, что смысл истории заключается не в смене разнородных эпох, восходящих к какой-то цели, а в том, что в истории воплощается сверхвременное единство духовной жизни человеческих сообществ.

Основы такого сверхвременного единства прошлых и будущих поколений русских людей заложило язычество. И в этом отношении значение язычества трудно переоценить. Духовная матрица будущей российской цивилизации отливалась и чеканилась в глубине тысячелетий и навсегда запечатлена в народной памяти с поразительной глубиной.

В языческую эпоху сложился архетип человека как накопление определенных устойчивых черт характера, оказывающих влияние на мировоззрение и действия человека на протяжении длительных исторических периодов. Академик Ю.В. Бромлей (1921–1990) и известный историк Л.Н. Гумилев (1912–1992) считали, что этносы – это архетипы, своего рода коллективные тела, сформировавшиеся еще в позднем палеолите. Л.Н. Гумилев полагал, что этносы являются социобиологической общностью. Как все живое, этносы рождаются и умирают[110]. Их жизненный цикл примерно равен полутора тысячам лет. Ю.В. Бромлей относил архетипы к социально-культурной общности, на которой построено человечество. У них свой долгий путь в истории, в ходе которого «они могут сливаться, делиться, один этнос может ассимилироваться в другой, исчезать и растворяться в другом»[111].

Этносы (архетипы) проходят определенные стадии развития, и высшей из них является образование наций. Подобная концепция находит свое подтверждение в истории восточного славянства. Стадия язычества – важнейший этап в обретении архетипами духовно-культурных ценностей, на основе которых строилась будущая национальная идентичность различных славянских народов, в том числе русского.

Формировался народный характер, необычайно устойчивый и во многом постоянный, несмотря на все превратности, беды и испытания исторической судьбы. Талантливый мыслитель Борис Вышеславцев полагал, что черты характера русского человека явственно проступают в народных сказках, которые показывают ясно, «чего русский народ боится: он боится бедности, еще более боится труда, но всего боле боится “горя”, которое привязывается к нему»[112].

Показательна в этом отношении сказка «Горе-злосчастье», в которой к мужику в спутники жизни навязалось «горе»; и от него он никак не мог отвязаться. Действительно, горя с избытком выпало на долю русского человека. Однако более всего суть характера человека проявляется не в страхах, а в мечтах, которые воплощаются в народных сказках. Сказочный фонд восточных славян, а затем Руси поистине необъятен. В него «в свое время влились и древние мифы, и первичный героический эпос, превратившийся в богатырскую волшебную сказку»[113].

Б. Вышеславцев полагал, что к главной мечте русских относится: «Прежде всего – это искание “нового царства и лучшего места”, постоянное стремление куда-то “за тридевять земель”. <…> Это есть мечта о таком “новом царстве”, где распределение будет построено на принципе “каждому по его потребностям”»[114]. Впрочем, истоки мечты об уравнительности и социальной справедливости кроются в родовой и общинной практике распределения материальных и иных благ. Поэтому это скорее не мечта, а ностальгия по уходящему прошлому. Однако стремление к социальной справедливости – одна из самых характерных черт русского характера, столь ярко проявлявшаяся в жизни общин, а также в крестьянских бунтах, восстаниях и войнах и со всей очевидностью в русских революциях 1905 и 1917 гг.

Сказка раскрывает то, что скрыто в реальной жизни, в ее официальном благочестии и идеологии. Сказка разоблачает социальную вражду и жажду социальной утопии, раскрывает то, что живет в душе постоянно, как скрытое и подавленное желание. Сказки могут предсказывать будущее, «ибо с человеком случается обыкновенно то, чего он больше всего хочет, особенно чего он бессознательно хочет. Вот почему сказки так символичны для судьбы народа»[115].

Многое исполнилось: прыжок из царства необходимости в царство справедливости, где «беднота» будет сидеть на троне. На деле эта мечта оказалась очередной иллюзией, но попытка построить Царство Божие на земле состоялась в 1917 г. и в последующие годы советской власти. В определенной степени, пусть с натяжкой, но все же революционные события отражали полет фантазии наших предков, который всегда направлен в «иное царство», в «иное государство», «иные земли», «за тридевять земель», на край света. Далеко внизу остается все ежедневное, будничное, но также все мечты о сытости и все утопии жирного неба. «Сказка смеется над ними, не сюда устремлен ее полет, не это ее лучший сон»[116]. Сон был древний, но, как оказалось, вещий.

Кроме того, по словам Б. Вышеславцева, в сказках явственно проступали такие черты русского характера, как «национальная скромность, самокритика и самоосуждение»[117]. Нет народа, который до такой степени любил бы ругать и обличать себя, смеяться над собою. Эта страсть к самобичеванию впоследствии дорого стоила России. Значительную часть антироссийских настроений иностранцы черпали и черпают из российских источников, в которых «прогрессивные общественные деятели», журналисты, часть историков и философов не жалеют сил в «обличениях» своей страны – ее косности, отрыва от цивилизационных магистралей, отсутствия свободы, прав личности, повального пьянства и т. д.

В «демократической» прессе обычным стало изображать гнусные свойства русского человека и традиционного уклада его жизни. Еще в свое время выдающийся публицист и литературный критик М.Н. Катков (1818–1887) писал: «Ничего не осталось нетронутым: и старина наша отвратительна, и новизна наша возмутительна, и простой народ наш безнадежен, и наши образованные классы исполнены всякой мерзости; и помещик, и крестьянин, и чиновник, и священник, и купец, все является образчиком человеческой гнусности, все подлежит беспощадному бичеванию»[118].

Так, склонность русского характера критически относиться к себе, отвергать эгоизм и самолюбование превратили в оружие против собственно русскости и самобытного жизненного уклада. Обличения русских и России дождем сыпались на головы российских граждан в 1990-е годы. Однако недуг самобичевания продолжает болезненно давать о себе знать и сегодня.

Со временем, когда язычество как религиозная вера отмирало, оставалось то, что выражало многовековую народную мудрость – сказки, былины, поговорки, пословицы, приметы и т. д. Этим багажом народных знаний, наблюдений, опытом взаимоотношений с природой, нормами человеческих отношений, трепетного почитания памяти предков – мы пользуемся и сегодня. И это естественно, так как языческое наследие формировало нашу ментальность и в определенной степени устойчивые качества нашего мировоззрения. Православие не вытеснило ту часть духовной среды язычества, которая выражала народную мудрость, копившуюся тысячелетиями.

Особое место в истории культуры язычества и Древней Руси занимает былинный, богатырский эпос. Центральная фигура в этом эпосе – мужицкий богатырь Илья Муромец, олицетворяющий крестьянство как главную опору Руси. Илья Муромец служит земле русской бескорыстно, без честолюбия и тщеславия, не ради наград и почестей. Он оберегает Родину по зову души и сердца. Образ этого древнего богатыря настолько отвечал глубинным потребностям русской души, что веками олицетворял и будет олицетворять идеи патриотизма, служения, мудрой и доброй силы, призванной не разрушать, калечить и убивать, а охранять, защищать, выпестовать. Удаль без хвастовства и храбрость не для красы, мужество без жестокости и милосердие силы – эти качества былинных богатырей стали эталоном русских воинов.

Если образ Ильи Муромца – плод фантазии авторов былин и сказок, то языческий князь Святослав – яркий персонаж русских летописей, воспевающих реальную воинскую славу этого великого полководца еще языческой Руси. Его знаменитое «иду на вы!» свидетельствует о благородстве князя, всякий раз предупреждавшего своих противников о начале боевых действий. Святослав не нападал из-за угла, из скрытых засад, обходился без помощи хитроумных ловушек, открыто, руководствуясь своей правдой, шел навстречу врагу. Именно о таких военачальниках обычно говорят: «Рыцарь без страха и упрека!» Помимо бесстрашия, князю Святославу (943–972) присуща уверенность в победе и яркая воинская доблесть, простота в житейских потребностях: спал и ел вместе со своими дружинниками, ходил в обычной, без украшений одежде.

Древнерусская языческая дружина была своеобразной воинской общиной. Она не походила на классическое воинское соединение, а была коллективом равноправных воинов. Поэтому в дружине, как и во всякой общине, преобладали ценности подлинного товарищества. Это понятно, ибо веками, по свидетельству Ибн Руста, существовала практика: «И если какое-либо их племя, род [поднимается против кого-либо], то вступаются они все. И нет тогда [между ними] розни, но выступают единодушно на врага, пока его не победят»[119].

«Один за всех и все за одного» – древний принцип русских людей. Общинная идеология определяла практически все, в том числе и воинскую, стороны жизни Древней Руси. Стремясь воодушевить своих воинов на решающую битву с византийцами в 970 г., Святослав произносит одну из самых знаковых речей: «да не посрамим земли Рускые, но ляжем костьми ту: мертвыи бо срама не имают[120].

Лев Диакон (ок. 950 – ок. 1000) воспроизвел весьма яркий и необычный для византийцев, привыкших к роскоши императорского окружения, образ Святослава на переговорах с императором Иоанном Цимисхием (925–976) о мире. Византийский историк так описывал события. «Показался и Сфендослав, приплывший по реке на скифской ладье; он сидел на веслах и греб вместе с его приближенными, ничем не отличаясь от них. Вот какова была его наружность: умеренного роста, не слишком высокого и не очень низкого, с мохнатыми бровями и светло-синими глазами, курносый, безбородый, с густыми, чрезмерно длинными волосами над верхней губой. Голова у него была совершенно голая, но с одной стороны ее свисал клок волос – признак знатности рода; крепкий затылок, широкая грудь и все другие части тела вполне соразмерные, но выглядел он угрюмым и диким. <…> Одеяние его было белым и отличалось от одежды его приближенных только чистотой. Сидя в ладье, на скамье гребцов, он поговорил немного с государем об условиях мира и уехал»[121]. Лев Диакон рассказывал, что император «с радостью принял условия [росов], заключил с ними союз и соглашение и дал им хлеба – по два медимна на каждого»[122].

Дружинники Святослава ни при каких обстоятельствах не оставляли на поле брани своих павших товарищей. Лев Диакон описал обычай воинов князя Святослава по погребению погибших в бою с византийцами 21 июня 971 г. «И вот когда наступила ночь, и засиял полный круг луны, скифы вышли на равнину и начали подбирать своих мертвецов. Они нагромоздили их перед станом, разложили много костров и сожгли, заколов при этом по обычаю предков множество пленных, мужчин и женщин. Совершив кровавую жертву, они задушили несколько грудных младенцев, а также петухов, топя их в водах Истра. Говорят, что скифы почитают таинства эллинов, приносят по языческому обряду жертвы и совершают возлияние по умершим, научившись этому то ли у своих философов Анахарсиса и Залмоксиса, то ли у соратников Ахилла»[123].

Языческие верования русов описывают и другие источники. О сожжении ими покойников сообщают арабские авторы, об обряде жертвоприношения пленных у славян – скандинавы. Хорошо известен славянский обычай топить петуха – символ смерти. О жертвоприношении во время плаваний росов на пути «из варяг в греки» писал Константин Багрянородный (905–959)[124].

Святослав на века дал пример патриотизма, самопожертвования во имя победы, недопустимость позора поражения и трусости. Жизнь князя и его подвиги стали образцами для подражания, которыми вдохновлялись грядущие поколения русских воинов.

В русских сказках есть и иные, чем Илья Муромец, образы «богатырей». В частности, исполин Василий Буслаев, предводитель новгородской «вольницы», стал воплощением русского нигилизма, бесчинств и своеволия. Буслаев не верит «ни в сон, ни в чох», ведет разгульную жизнь, закатывает пиры, пугает Новгород своими бесчинствами, драками и бессмысленными убийствами. Илья Муромец и Василий Буслаев – антиподы, выражающие противоречивость русского характера.

Чрезвычайно важным представляется то обстоятельство, что в языческую эпоху сформировались понятия единства и гармонии мира, ценности жизни как человека, так и природы, восприятие мира как живого организма, на который переносятся свойства, присущие человеку. Природа обожествляется. На нее также смотрят как на соработника, помогающего человеку жить, трудиться, планировать будущее и т. д. Сложилось стойкое убеждение, что человек в общей картине мира является лишь частью единого, причем одухотворенного, организма. Эта божественная среда, в которую вписан человек через культы и обряды, откликнулась на его мольбы и просьбы, вступала с ним в живое общение, проявляла участие в делах людей.

Славяне обращались к природе как к матери, просили у нее пищи, удачи и силы. В пантеоне древних славян обожествлялись важнейшие качества коллективной жизни – жизнелюбие, жизнестойкость, храбрость, сила, любовь, семья, верность роду, служение, отвага и воинская доблесть.

Все эти и другие духовные ценности стали для нашего народа путеводной звездой на тернистом историческом пути. Совокупность языческих традиционных идей составила праоснову русского национального характера и базисных особенностей отечественной культуры. Духовная чистота и красота человека рассматривались как высочайшая ценность – дар Божий, имеющий приоритет над всеми другими качествами человека.

Следует отметить уникальную стойкость языческих представлений о жизни. Они буквально тысячелетиями пронизывают духовную природу и суть восточного славянства и благополучно достигли современности. Язычество проявляется практически во всех сферах жизни и культуры современной России – в погребальной и свадебной обрядности, в сферах, связанных с праздничной, календарной обрядностью, в традициях сельскохозяйственного труда, предсказаниях будущего, бесчисленном множестве примет, в народной медицине, в заговорах и т. д. Все это не предрассудки и суеверия, а уникальный опыт наблюдений наших предков за природными явлениями, человеческими отношениями и правилами коллективной жизни, потребностями души человека в обретении святынь, и не только. Это – плоды народной памяти и народного мировоззрения, к которым следует относиться бережно как ценностям, переданным нам далекими от нынешних времен пращурами.

Часть II

От язычества к христианству

Глава шестая

Низвержение Перуна

Древняя Греция и Римская империя – центры античности, ставшей фундаментом европейской цивилизации. Восточные славяне жили на ее периферии, а также далеко за ее пределами. В глазах античного человека они были неведомыми, а потому во многом опасными варварскими племенами. Еще знаменитый географ Страбон (64/63 до н. э. – 23/24 н. э.) писал о неизвестных странах к востоку от реки Эльбы. «Все, что за Альбией до океана, совершенно нам неизвестно. Мы не знаем, чтобы кто-либо из предшественников плавал вдоль этого берега к восточным странам, простирающимся до входа в Каспийское море, и римляне никогда не заходили в те местности, которые лежат за Альбией; равным образом никто не совершал туда путешествия и сухим путем»[125].

Восточная Европа в сочинениях античных географов и историков представлялась огромным пространством с границами: на севере – Ледовитый океан, на востоке – река Дон, затем – Азовское море и Керченский пролив, на юге – Черное море. На севере Восточной Европы возвышались Альпы. Аристотель (384–322 до н. э.) предполагал, что с этих гор берут начало и текут на юг великие реки Танаис (Дон), Борисфен (Днепр), Гипанис (Южный Буг) и некоторые другие, а позже стала известна полноводная река Ра (Волга).

Античные авторы отмечали, что в местах проживания славян климат по-преимуществу суровый и малопригодный для жизни людей. В их воображении на этих землях обитали фантастические существа – великаны и воинственные амазонки, одноглазые циклопы-аримаспы, аримфеи и исседоны. Рождались и мифы, дошедшие до наших дней: о прикованном к кавказской скале Прометее; об отважных аргонавтах, предпринявших опасное плавание в Колхиду за золотым руном; о прибытии в Крым Ореста и его друга Пилада; предание о посмертной жизни Ахилла в Северном Причерноморье и др. Эти сюжеты оказались настолько популярными, что были известны всякому образованному античному человеку, а сегодня – российским школьникам и студентам, изучающим историю Древней Греции и Рима.

Восточная Европа представлялась в античные времена как край опасностей, тайн и чудес. Недостаток сведений о ней рождал различного рода мифы и фантазии, что свидетельствовало об интересе античных гуманитариев к неизведанным местам. Наиболее любознательные из них оставили бесценные свидетельства о жизни, религии, социальных отношениях древних славян.

Начальная история славян окутана пеленой веков, за которой трудно разглядеть реальный ход событий, что рождает различного рода версии и догадки историков. Один из наиболее авторитетных из них, классик отечественной историографии В.О. Ключевский (1841–1911), полагал, что прародиной славян был Карпатский край – «общеславянское гнездо». Именно с этих склонов Карпатских гор славяне постепенно разошлись в разные стороны. «Итак, прежде чем восточные славяне с Дуная попали на Днепр, они долго оставались на карпатских склонах; здесь была промежуточная их стоянка»[126].

Ключевский писал, что Повесть временных лет не указывает ясно о приходе днепровских славян с Карпат, но, размещая восточнославянские племена по Днепру и его притокам, она рассказывает, что были «радимичи же и вятичи – от рода ляхов. Были ведь два брата у ляхов – Радим, а другой – Вятко; и пришли и сели: Радим на Соже, и от него прозвались радимичи, а Вятко сел с родом своим по Оке, от него получили свое название вятичи»[127]. «Поселение этих племен за Днепром дает некоторое основание думать, что их приход был одним из поздних приливов славянской колонизации»[128], которая продвинулась на восток. И далее «славяне, расселяясь с Карпат, вступают под действие особых местных условий, сопровождающих и направляющих их жизнь на протяжении многих дальнейших столетий»[129].

К началу ХХ в. сложилась теория о подунайском происхождении славян. Сторонники этой версии основывают свои выводы на том, что сказание о подунайском происхождении славян, содержащееся в Повести временных лет, не вымысел киевского монаха, а сведения, почерпнутые летописцем из народных преданий, сохранивших воспоминание о своей прародине на Дунае.

Крупнейший чешский историк-славист, автор фундаментального труда «Славянские древности» Любор Нидерле (1865–1944) опровергал карпатскую версию, находил рациональные зерна в подунайской версии и обосновывал днепровскую версию происхождения восточных славян. «Более удобного места для колыбели народа, чем то, которое судьба предоставила восточным славянам на Среднем Днепре, не было. Это, пожалуй, наиболее удобное место на всей русской равнине»[130]. «Если в доисторическую эпоху славяне находились в своей колыбели между Вислой и Днепром или, возможно, между Одером и Днепром, то уже с древних времен, с начала эпохи бронзы, их западная часть на Одере и Висле имела иные культурные достижения и импульсы, нежели восточная часть – между Карпатами и Днепром. <…> Влияния культуры эпохи бронзы… подготовили иную почву, нежели была та, которую у восточной части славян подготовили влияния степных аборигенов, скифов и сарматов, потом финнов и, наконец, всего Востока и Византии»[131]. Как видим, Нидерле значительно расширил территорию возможной прародины славян.

Выдающийся славист академик А.А. Шахматов (1864–1920) на основе лингвистического анализа сделал вывод, что балтийские языки (прусский, литовский, латышский и словенский) с лингвистической точки зрения представляют собой диалекты общего балтийско-словенского языка, так как и балтийцы, и славяне составляли некогда одну этническую семью. Отсюда Шахматов сделал вывод, что балтийский край был прародиной предков славян и некогда славяне составляли одно целое с балтийцами[132]. Шахматов утверждал, что «первой, исконной родиной славян было балтийское побережье, точнее – нижнее течение Немана и Западной Двины»[133].

Сложившиеся версии прародины славян – карпатская, поляноднепровская, балтийская принимаются и современными историками. Однако существуют и иные взгляды. Так, известный современный историк В.В. Седов (1924–2004) считает, что древние европейские племена, ставшие позднее славянами, прежде всего, контактировали с протогерманцами и протоиталиками и им «принадлежала какая-то область, входящая в регион, обнимающий бассейн Вислы, поскольку в среднеднепровских землях древнеевропейских гидронимов уже нет. Ничего более определенного по истории этого далекого периода на основе лингвистических данных сказать невозможно»[134]. Относительно балтийской версии прародины славян Седов считает, что несомненным является только то, что славяне в древности могли быть только западными или юго-западными соседями балтов.

Академик Б.А. Рыбаков (1908–2001) отмечает, что «в вопросах славянского этногенеза существует значительная разноголосица, и полностью согласиться с тем или иным автором безоговорочно не представляется возможным»[135]. Из-за отсутствия убедительных источников любой взгляд на прародину славян будет субъективным и спорным.

Профессор А.Г. Кузьмин (1928–2004) также полагает, что для убедительных версий о прародине славян явно не хватает источников. Он считает, что с точки зрения археологии и антропологии весьма важен вывод о том, что «в районе Киева сохранилось какое-то исконное местное население от эпохи бронзы, позднее ославяненное»[136]. Это население сыграло важную роль в процессе возникновения русской государственности. А.Г. Кузьмин имеет в виду племя полян. А поляне столетия назад были переселенцами с Дуная[137].

Итак, все вышесказанные версии прародины славян имеют своих сторонников и противников. Однако историки сходятся в том, что культуры различных древних этносов, существовавшие на периферии Римской империи, сгорели в междоусобицах. Целые племена исчезли с этнической карты Европы. Наши предки уцелели во многом благодаря своему миролюбию, так как предпочитали не участвовать в межэтнических бойнях, разбое, грабежах, а искать новое проживание в недоступных жестоким грабителям местах. Рыбаков Б.А. писал, что «в восточной половине славянского мира развитие шло более спокойно и некоторое время без внешнего воздействия, так сильно повлиявшего на западных сородичей»[138].

Исследования В.В. Седова показывают, что история славянских переселений до начала Х в. шла интенсивно и бурно. Различные группы славян перемещались на огромные расстояния, обживали новые места, принося сюда свою культуру и языковые особенности[139].

Три ветви славянства – восточная, западная и южная – сложились не только в результате дифференциации изначального языкового и этнокультурного славянского компонента, но и по причине интеграции и ассимиляции с другими проживающими в этих местностях племенами. Причем эти процессы шли относительно мирно, без уничтожения коренных этносов. В этом и заключается одна из особенностей истории славянства, ее отличие от западноевропейцев, мечом отвоевывавших свое место под солнцем.

Растекаясь по огромным территориям, восточные славяне жили сами собой, замкнуто, с собственной культурой, самобытным укладом социальной организации, совместного общежительства. Это обеспечило складывание единых славянских антропологических типов. Профессор Т.И. Алексеева (1928–2007) писала, что уже в древности сложилась определенная антропологическая общность славян, несмотря на обширность территории их проживания[140].

Славянские «медвежьи» углы стали своеобразной защитой от безжалостного грабежа, передела территорий, уничтожения этносов во времена великого переселения и великого уничтожения народов.

Профессор А.Г. Кузьмин писал о том, что ярким примером взаимоистребления и самоистребления является история готов. Борьба родов Амалов и Балтов за гегемонию привела сначала к распаду готов и отчуждению друг от друга, а затем к полному растворению в иноязычной среде. Такая же судьба постигла лангобардов и многие другие этносы[141].

Славяне, о которых ранее не было слышно, напротив, с VI в. возвышаются, и с ними вынуждены считаться сильные мира сего – Римская империя, а также Византия. Славянские земли не были лакомым куском для завоевателей. Жизнь на свободных от европейских трагедий и драм землях формировала мирный, уравновешенный, добросердечный характер наших предков. Они обитали в краях, которые требовали огромных трудозатрат для их освоения и приспособления к жизни.

Как писал Любор Нидерле, эти земли, где ищут прародину славян, «средняя часть которых (Припятьский бассейн)», отличались суровым климатом. «Народ, живущий на этих землях, должен был много трудиться, чтобы превратить болота и леса в обработанную землю. Именно эти условия способствовали развитию общественных отношений, основанных на совместном труде больших семей и на социальном равенстве. Это способствовало развитию демократии…»[142]

Географический фактор имел решающее значение в формировании характеров, единых антропологических типов, хозяйственных занятий и особенностей жизненного уклада. Леса и степи, реки, озера, горы и моря предполагали разные формы хозяйствования и организации общества. Соответственно и социальная психология различалась порой до полной несовместимости. Эти следы и ныне проявляются в межэтнических конфликтах.

Византийский историк Прокопий Кесарийский (между 490 и 507 – после 565), для которого главным принципом исторической истины было личное присутствие и участие в описываемых им событиях, донес до нас уникальные сведения о древних славянах. Он писал, что у славянских племен нет единоначалия, но «племена эти, склавины и анты, не управляются одним человеком, но издревле живут в народовластии»[143], когда насущные дела обсуждаются сообща, а затем совместно принимаются решения. У них царит равноправие и справедливое распределение всего, что добывается коллективным трудом. Они живут бедно, в «убогих хижинах», расположенных на расстоянии друг от друга, и часто меняют свои поселения. Тем не менее они говорят на общем языке, который Прокопий называет «варварским». «Да и внешностью они друг от друга ничем не отличаются, ибо все и высоки, и очень сильны, телом же и волосами не слишком светлые и не рыжие, отнюдь не склоняются и к черноте, но все они чуть красноватые. Образ жизни [их] грубый и неприхотливый… они менее всего коварны и злокозненны… они населяют страну, разбросанно расположив свои жилища. Именно поэтому они и занимают неимоверно обширную землю…»[144]

Обратим внимание на фразу Прокопия Кесарийского, что славяне издревле говорили на общем языке. Это подтверждается современными лингвистическими исследованиями. Так, видный лингвист Ф.П. Филин (1908–1982) считает, что древний общеславянский язык был реальной лингвистической единицей. Славянские языки, в отличие от других разобщенных индоевропейских языков, происходили от одного общего языка-предка. Древние исторические сведения греческих и римских авторов представляют славян как группу родственных племен с общеславянским языком, изначально состоявшим из близкородственных диалектов[145].

Это чрезвычайно важный вывод, ибо одной из главных предпосылок образования древнерусского государства был единый общеславянский язык. В государственный период развития славянские племена входили не по воле завоевателей-норманнов, а благодаря общности языка и культуры, единому этническому типу, характеру и ментальности предков. К тому же этническую принадлежность варягов к славянскому миру Повесть временных лет определяет одной фразой: «А словеньский язык и русный одно есть»[146].

Важнейшие сведения о древних славянах содержатся в выдающемся памятнике византийской литературы – «Стратегиконе», автором которого ныне считается император Маврикий (539–602). Этот уникальный исторический источник заслуживает того, чтобы привести из него яркую и обширную выдержку о славянских племенах. «Племена склавов и антов одинаковы и по образу жизни, и по нравам; свободные, они никоим образом не склонны ни стать рабами, ни повиноваться, особенно в собственной земле. Они многочисленны и выносливы, легко переносят и зной, и стужу, и дождь, и наготу тела, и нехватку пищи. К прибывающим к ним иноземцам добры и дружелюбны, препровожают их поочередно с места на место, куда бы тем ни было нужно; так что если гостю по беспечности принявшего причинен вред, против него начинает вражду тот, кто привел гостя, почитая отмщение за него священным долгом[147]. <…> Пребывающих у них в плену они не держат в рабстве неопределенное время, как остальные племена, но, определив для них точный срок, предоставляют на их усмотрение: либо они пожелают вернуться домой за некий выкуп, либо останутся там как свободные люди и друзья. У них множество разнообразного скота и злаков, сложенных в скирды, в особенности проса и полбы. Жены же их целомудренны сверх всякой человеческой природы, так что многие из них кончину своих мужей почитают собственной смертью и добровольно удушают себя, не считая жизнью существование во вдовстве. Живут они среди лесов, рек, болот и труднопреодолимых озер, устраивая много, с разных сторон, выходов из своих жилищ из-за обычно настигающих их опасностей…»[148]

Разве не замечателен портрет наших предков – сильных, открытых, великодушных, милосердных? Особо следует отметить такую черту характера славян, как добросердечное отношение к иноплеменникам и пленным, которых славяне принимают в свои общины на добровольных началах и правах свободного человека и товарища. Подобное отношение к представителям других племен и этносов станет фундаментом строительства русским народом полиэтнической Руси, а затем многонациональной России. Свою роль подобное отношение сыграет и во время колонизационного разлива русского народа по просторам Зауралья, Сибири и Дальнего Востока.

Освоение новых земель русскими шло по преимуществу мирно и сопровождалось установлением добрососедских отношений с коренным населением. Западноевропейцы, напротив, дают пример жестокости, насилия, откровенного геноцида населения тех земель, которые имели несчастье попасть в орбиту их «просвещенного гуманизма». Для этого достаточно вспомнить судьбу южноамериканских и североамериканских индейцев, «освоение» Африки и «цивилизационную» роль Англии в Индии. Два мира и два отношения к миру и человеку: уничтожить десятки племен и народов, а затем провозглашать толерантность, гуманизм, демократию. Лицемерие… Русские, и это бесспорный и очевидный факт, не пачкали себя кровью коренных народов тех земель, которые они колонизировали в разные исторические периоды.

Летописец Нестор (ок. 1056 – ок. 1114) в знаменитой Повести временных лет задается вопросом: «Откуда пошла земля Русская?» Действительно, откуда? Выше мы писали о славянах, но племен с названием «русские» среди них не было. Тем не менее славянское государство стало называться древнерусским. По этому поводу историки до сей поры ломают копья, решая вопросы происхождения собственно Руси и росов. Исторической наукой накоплено такое количество разнообразных исследований, которые невозможно прокомментировать в рамках нашей темы. Это должно быть особое исследование.

Поэтому остановимся только на стержневых, на наш взгляд, трудах. Среди них достойное место занимают размышления о русах В.В. Бартольда (1869–1930), основанные на анализе арабских источников. Арабские писатели IX в. повествуют о русах, живших на огромном острове «в три дня пути в длину и в ширину» с дремучими лесами и непроходимыми болотами, с сырым, нездоровым климатом. У них есть царь, которого называют «каганом русов». Русы – не скотоводы и земледельцы, живут грабежом, разбоем и особенно набегами на славян и добывают разорением славянских земель средства на существование. Причем, по свидетельству арабского автора Ибн Руста (2-я пол. IX в. – нач. Х в.), у русов был обычай приносить к новорожденному сыну меч со словами: «Я не оставлю тебе в наследство имущества, и не будет у тебя ничего, кроме того, что ты приобретешь для себя этим мечом»[149].

Добычей из славянских земель – соболями, другими мехами и особенно пленными русы торговали. Русы – язычники. Они приносят обильные жертвы своим богам, в том числе человеческие. Черты их характера: мужество, храбрость и беспощадность к противнику и населению тех территорий, которые подверглись их набегу. Русы – «люди рослые, видные и смелые; смелость их проявляется не на коне, все свои набеги и подвиги они совершают на лодках»[150]. Русы – вероломны и не брезгуют грабежом своих более богатых сородичей.

Яркие черты к портрету русов добавляет другой арабский дипломат, Ибн Фадлан (877–960). Он писал: «Я видел русов, когда они прибыли со своими товарищами и остановились на реке Итиле. Я не видал людей более совершенного телосложения, они подобно пальмам, румяны, красны. Они не носят ни курток, ни кафтанов, но каждый мужчина надевает плащ, которым он обвивает один из боков своих из-под которого выпускает одну из своих рук. При каждом меч, нож и секира, с которыми он не расстается; мечи у них широкие, волнообразные, франкской работы»[151].

К русам (росам) приходили служить и многие славяне, чтобы обезопасить свои родные земли. Остров русов на самом деле, по мнению В.В. Бартольда, область, где русы проживали у Ильменя. Новгород носил у скандинавов имя Холмгардр – «островной город»[152].

Кроме версии о проживании русов на Новгородской земле, существуют и другие концепции происхождения русов: славянская, норманнская, ирландская, кельтская, тюркская. Д.Т. Березовец (1910–1970), например, доказывает, и не без оснований, что русами восточные авторы называли жителей Подонья. Г.С. Лебедев (1943–2003) из факта противопоставления русов и славян делает вывод о том, что русы – скандинавы, норманны[153].

Историография происхождения русов и их этнической принадлежности столь же обширна, как и противоречива. Академик Б.А. Рыбаков пишет: «В источниках мы найдем и прямые указания на то, что русы – варяги, и столь же прямые свидетельства их славянства. Русов то называют кочевниками (патриарх Фотий), то говорят о том, что кони их не могут носить (Захария). То русов называют племенами из славян (Ибн Хордадбе), то обосабливают их и даже противопоставляют их славянам. Русская земля то расширяется до пределов всей Восточной Европы, то сужается до размеров маленького болотистого острова. Из этого списка противоречий нельзя выбрать какое-либо одно положение по своему вкусу, нельзя пытаться примирить противоположные утверждения при помощи компромиссов»[154].

Далее Б.А. Рыбаков продолжает: «Давно и многократно отмечалась исследователями двойственность смыслового значения при употреблении летописцами слов “Русь”, “Русская земля”. С одной стороны, они обозначали всю совокупность восточнославянских земель в их этнографическом, языковом единстве, свидетельствуя о сложении древнерусской народности от Карпат до Дона и от Ладоги до “Русского моря”. В этом смысле Русская земля противопоставлялась полякам, чехам, венграм, половцам, византийцам как в этническом, так и в государственном отношении»[155].

Остров русов искали в разных местах. В этом вопросе у историков такая же разноголосица, как и по проблеме прародины славян. В частности, «остров русов» пытались отождествить с Таманским полуостровом, где располагалась Причерноморская Русь и территория которого часто воспринималась как остров. Историки пытались его искать на Волго-Балтийском пути и «локализовать» его на Волге. Располагали «остров» и на территории Северной Руси[156]. Версий много. Каждая из них имеет свои доказательства, но в большинстве своем это по преимуществу догадки.

Признанный знаток древнерусских летописных источников А.Г. Кузьмин считал, что «почти трехвековой спор о происхождении варягов и руси питался разноречиями самих источников, а идеологическая окрашенность спора, не позволявшая видеть на севере Европы никого, кроме германцев и славян, привела к исключению из оборота большей части источников, в том числе источников первого ряда. <…> Между тем уже в Повести временных лет соединены две разные концепции начала Руси, три разных понимания обозначения “варяги”, два принципиально различных типа семей и общины…»[157].

Это чрезвычайно важное наблюдение историка. Сам Аполлон Григорьевич – сторонник поляно-русской версии, предполагающей исход славян и руси из Норика. Кроме того, А.Г. Кузьмин убедительно доказал, что варяги по этническому происхождению – прибалтийские славяне. Это дает возможность по-новому взглянуть на проблему решающей роли норманнов-скандинавов в становлении древнерусского государства. На княжение, согласно Повести временных лет, были приглашены варяги, но они – не чужие пришельцы, а родственный славянам этнос. Тем более что, по данным различных источников, славяне и варяги говорили на общем для них языке.

Крупный современный историк, член-корреспондент Российской академии наук А.Н. Сахаров пишет: «Ярким подтверждением исторической реальности славянского происхождения варягов IX – начала Х в. стали последние находки калининградских археологов. Именно на этой древней славянской земле, поглощенной затем немецким нашествием, возникали первые государственные образования, именно здесь появлялись первые южно-балтийские князья, одним из которых был знаменитый в нашей истории Рюрик»[158].

Полезно вспомнить и точку зрения М.В. Ломоносова (1711–1765): «Неправедно рассуждает, кто варяжское имя приписывает одному народу. Многие сильные доказательства уверяют, что они от разных племен и языков состояли и только одним соединялись обыкновенным тогда по морям разбоем. Ибо за тысячу лет не ставили в стыд и владеющие государи обогащаться таковым хищным промыслом, который на Балтийском море едва около двенадцатого столетия из обычая вышел»[159]. По Ломоносову, варяги – шайки разбойников, имевших разное этническое происхождение. Поэтому их влияние на рождение Древнерусского государства минимально.

Как указывалось выше, росы отличались воинственностью, а различные племена славян демонстрировали мирный характер общежительства. Об этом свидетельствует и эпос. Так, у германцев главные герои эпоса – жестокие и бесстрашные завоеватели, а у славян – защитники Отечества. Яркий пример тому образ Ильи Муромца.

О том, что славяне – мирный народ, свидетельствует археология, согласно данным которой славянские сельские поселения не укреплялись, а в городах лишь в центре было подобие крепости – «детинец». Посады, занимавшие куда большую территорию, укреплений не имели.

В Среднем Поднепровье и в поречье Днестра археологи обнаружили остатки многочисленных поселений, расположенных по преимуществу недалеко от воды. Они не имели никаких оборонительных сооружений, ни валов, ни рвов. В пределах поселений обнаружены основания небольших жилищ, углубленных в землю, хозяйственные ямы, обломки лепной керамики, орудия труда и другие изделия, свидетельствующие, что славяне занимались не только земледелием, но и ремеслом[160].

Повесть временных лет, автором которой, по легенде, является киевский монах Нестор, рассказывает о том, что приднепровские славяне, «которые пришли и сели по Днепру», назывались полянами, «а другие – древлянами, потому что сели в лесах, а еще другие сели между Припятью и Двиною и назывались дреговичами, иные сели по Двине и назывались полочанами, по речке, впадающей в Двину, по имени Полота, от нее и получили название полочане. Те же славяне, которые сели около озера Ильменя, прозвались своим именем – славянами, и построили город, и назвали его Новгородом. А другие сели по Десне, и по Сейму, и по Суле и назвались северянами»[161].

В летописи также упоминаются славянские племена дулебов, уличей, тиверцев, радимичей, вятичей и кривичей. Как видим, названия почти всех славянских племен идентичны местам их обитания. В Повести временных лет содержится интересное сравнение обычаев полян с другими славянскими племенами. Разумеется, летописцу-киевлянину обычаи полян представляются более привлекательными. Поляне чистоплотны, живут в единобрачии и в большой патриархальной семье, где младшие члены целиком подчинены старшим. Такая семья составляла целое село. И, напротив, повествуя о быте вятичей, северян и радимичей, живущих также большими семьями, летописец осуждал их недостатки: вместо публичного бракосочетания – архаичное похищение невест, многоженство и грубость в общении[162]. Летописец также упомянул о выходе полян-руси с Дуная.

Сведения Повести временных лет дают основания видеть восточных славян этого времени в виде союзов ряда родственных племен, как форму организации общества, которая возникла на последнем этапе разложения родового строя. Кровно-родственные общины постепенно превращались в соседские. Однако родственные связи по-прежнему играли ведущую роль, и в территориальных (соседских) общинах прочно удерживалась идея равенства общинников.

Следует отметить, что на всем протяжении своего существования вплоть до 1917 г. община у славян не принимала частную собственность. Практиковались регулярные переделы земли между общинниками. Это означало, что внутри самой общины не выстраивалась иерархия. Община – сообщество равноправных и свободных земледельцев. Поэтому идеи, оправдывающие социальное неравенство, в славянской среде не прижились. Через тысячелетия подобная ментальность даст о себе знать – крестьянство в основной массе откликнулось на призыв большевиков построить справедливое общество без частной собственности на землю. Земледельцы свято верили, что «земля Божья, земля ничья» и принадлежит тем, кто ее возделывает.

Профессор А.Г. Кузьмин акцентировал наше внимание на том, что «у племен с кровно-родственной общиной обязательно присутствует своеобразный культ генеалогии – как племени в целом, так и отдельных родов в частности. В территориальных общинах генеалогиям не придают особого значения. Более того, у славян, как и у ряда других народов (в том числе римлян), долго не было личных имен, которые в древности носили бы магический характер. Соответственно и сами религиозные культы были и значительно проще и приземленней, нежели у племен с кровно-родственными общинами»[163].

Имя обозначает личность, а через имя идет ее некое, невольное обособление от общины и даже противопоставление себя ей. Поэтому в кровнородственных и соседских общинах не было личных имен. Это были обезличенные сообщества. Имена появляются при переходе к военной демократии и в условиях социально-классового расслоения.

Появление соседских общин вносило изменения и в характер языческих культов. Теперь они из семейных должны были все больше становиться общеплеменными в интересах единства, опирающегося на общность религиозных верований. Соседские общины по-преимуществу объединяли не большие патриархальные семьи, составлявшие целые села, а малые семьи. Прочным объединением была низшая общественная ячейка – «волость, коллектив свободных, равноправных людей, которые были одновременно и членами народного собрания… и членами ополчения, созывавшегося для защиты своей территории»[164].

Волости различались размерами территорий, но численность населения была стабильной, примерно 1000 глав семей. С увеличением численности населения волость дробилась на несколько частей с привычной, как и в первоначальной волости, жизнью. Таким путем складывался племенной союз, состоявший из однородных самоуправляющихся структур, имевших общее происхождение, а потому схожий жизненный уклад и религиозное, языческое сознание.

Появление малых семей как ячейки соседской общины положило начало имущественному расслоению в древнеславянском обществе. Однако эти процессы в силу скудности материальных возможностей шли крайне медленно. Урожайность на низкоплодородных славянских землях не превышала урожай, называемый сам-три. В этих условиях накопление материальных благ отдельными семьями шло крайне медленно. Тем не менее к Х в. в социальной структуре славянских сообществ появляются «лучшие люди», отличавшиеся от соплеменников материальным достатком, знатностью и силой рода.

Летописный рассказ о борьбе полян и древлян в середине Х в. дает сведения о разных принципах общественно-политической организации древних обществ. Летописец повествует о неоспоримых для него преимуществах древлян: главными действующими лицами в политической жизни этого племени становятся «лучшие люди», как правило избираемые на вече, а также князья – люди, отличившиеся в боях с полянами. Так, в общественно-политической жизни славянских сообществ появляются новые действующие лица – князья и их дружины, с которыми связано возвышение культа Перуна.

О влиятельных князьях и «лучших», т. е. знатных, людях упоминают Менандр Протектор (2-я пол. VI в.) и Маврикий[165]. Тем не менее определяющим в характере политических отношений славян VIII–IX вв. был союз традиционного вече с военачальниками князьями, что обеспечивало устойчивость существования самих общин и племенных союзов.

Подобное «двоевластие» сохранялось веками. Однако по мере усложнения социально-политической организации обществ развивался ненасильственный постепенный процесс все большего утверждения власти князя. С возвышением княжеской власти возвышался и традиционный языческий культ Перуна.

О сути, характере и происхождении княжеской власти среди историков бытуют различные точки зрения. Дискуссионным остается вопрос о том, что понимать под верховной властью славян в VI–X вв. Кто является ее носителем: князь, вече или родоплеменная знать? Где истоки власти князей – в народной толще, в присутствии варягов-завоевателей в социуме или во влиянии феодализирующейся племенной знати?

Могла ли Русь обходиться без княжеской власти, по-прежнему жить и развиваться на началах демократического вечевого народовластия? Вопросов много, и ответы на них не равнозначные, что во многом связано с относительной скудностью исторических источников и их авторскими интерпретациями[166].

Проблемы становления древнерусской государственности имеют обширную историографию. В XVIII в. акцент делался на монархические начала складывавшегося древнерусского государства. Для историков XIX в. характерным было утверждение, что у восточных славян второй половины IX–X в. верховную власть сосредоточили в своих руках князья. Обычно княжеская власть и община рассматривались как антиподы. В советской историографии утвердилась точка зрения о наличии у восточных славян конца V – начала VII в. военной демократии на высшей стадии ее развития, а с конца IX – середины XI в. процесса складывания раннефеодальной монархии.

В советской науке происхождение княжеской власти связывали с вождями военной демократии, которые постепенно расширили свои функции до верховных жрецов, администраторов и судей[167]. О том, что князья происходили из родовых общин и были плоть от плоти патриархальных семей, речи не шло.

В интересной и во многом новаторской докторской диссертации Игоря Васильевича Лисюченко сделан обоснованный вывод о том, что «изначальный князь – это синкретический лидер, родовладыка, непосредственный производитель (при проведении обрядов – священный земледелец), управитель, судья, предводитель на войне и, разумеется, верховный жрец своей общности»[168].

Следовательно, колыбелью княжеской власти была патриархальная семья, вначале кровнородственная община, а затем и соседская. Отсюда все более несостоятельными представляются выводы норманистов о том, что русская государственность была плодом внешнего воздействия варягов, а не продуктом естественной эволюции родообщинного и племенного строя в государственный. Влияние на политическую жизнь Древней Руси варягов – важный эпизод в российской истории, но это все же эпизод, а не судьбоносный фактор исторического развития.

Здесь И.В. Лисюченко размышляет в русле традиционной школы государственников, одним из основателей которой был замечательный ученый К.Д. Кавелин (1818–1885). Он признавал, что варяги принесли на русскую почву зачаток идеи государства, а также «новую систему управления, неизвестную семейно-общинной доваряжкой Руси». Однако варяжское господство не влияло на быт, нравы, обычаи славян, которые сравнительно быстро ассимилировали своих инородных правителей. В знаменитом князе Святославе уже проступает исконный славянин, а «в княжении Ярослава варяги сливаются с русскими славянами, перестают от них отличаться и совершенно подчиняются туземному русско-славянскому элементу»[169].

Власть приобретает чисто национальный характер. Это естественно и органично, ибо княжеская власть на Руси – продукт традиционных родовых отношений. Страной правил княжеский род. Сформировалась идея, что Русь – вотчина княжеского рода. Однако в условиях вражды княжеских родов возрастает значение общин, которые, как пишет Кавелин, «мало-помалу стали выбирать себе князей, призывать и изгонять их, заключать с ними ряды или условия. Вече тогда получили большую власть. <…> Возвратились опять времена избрания старейшин в лице князей»[170]. Княжеская, а затем царская власть основывалась на традиционных устоях славянского общества. Это дом или двор. Кавелин пишет: «Дом или двор… представляет человеческое общество, поселенное на известном месте, состоящее из членов семьи и домочадцев и подчиненное власти одного господина, домоначальника. В этой социальной единице заключаются, как в зародыше, зачатки всех последующих общественных отношений: и семья, и рабство, и гражданское общество, и государство»[171].

Все Русское государство представляло собой колоссальный дом, во главе которого стоит царь – общероссийский домовладыка. Организация общества и государства по типу домовладения была понятна, близка, органична для большинства населения. Власть, сложившаяся по образцу домовладыки, представлялась русским как власть, которую они близко знали в собственном быту, покоившимся на семейной иерархии. Монархия воспринималась населением как народная, отвечающая представлениям народных масс о праве управлять и властвовать не чужеродной силе, а традиционной, рожденной вековым бытом крестьянства. Подобная власть взращивалась на корнях, уходивших в языческую толщу.

Выдающийся историк С.М. Соловьев также считал, что власть князей вышла из родовых начал славянского общества. Князь управлял единолично, но верховная власть принадлежала роду. Л.А. Тихомиров (1852–1923) в своем фундаментальном труде «Монархическая государственность» пишет: «В России идея династичности высшей власти… сложилась в самом процессе рождения нации, как составная часть национального развития»[172].

Тихомиров писал о том, что на заре русской истории у славянских племен существовали в зародыше все формы власти: «демократической, аристократической и монархической». Важнейшим итогом этого периода было осознание славянами потребности в общей власти. Результатом осознания потребности в общей власти и стало приглашение Рюрика с братьями. «Демократия» добровольно передавала власть князю, но жизнь родов по-прежнему строилась на принципах демократии, и они продолжали жить наряду с зарождавшимся монархизмом. Важным, считал Тихомиров, было то, что в сознании народа личность князя стала неприкосновенной. Он даже за преступления не мог быть лишен жизни. Родоплеменным обычаям соответствовало и то, что власть передавалась не просто князю, а княжескому роду. Возникала идея династичности высшей власти.

Тихомиров считал, что одним из факторов, ощутимо влиявшим на социальный строй Древней Руси, было освоение славянами новых земель. Колонисты перемещались не родами, а чаще семьями, что способствовало эволюции родовой общины в соседскую. Основной ячейкой общины становилась семья, во главе которой стоял отец семьи, «домовладыка», а не родовой патриарх. Семьи в общинах связывали не кровные узы, а совместная деятельность, взаимная поддержка, без которой в сложных природно-климатических условиях было невозможно выжить, а тем более развиваться.

Общины – маленькие республики, основанные на самоуправлении и уважении к «обществам». Складывается вечевой обычай как характерная черта зарождающейся государственности. Демократические, аристократические и монархические начала сочетаются в политической структуре древнерусского общества. Причем противоречия складываются между демократией и аристократией, что укрепляло монархические начала как третейского судьи в противоборстве сторон.

Исследователь И.В. Лисюченко аргументированно пишет об изначально сакральном характере складывающейся княжеской власти[173]. Не в этом ли таятся истоки восприятия народом будущих русских царей как «помазанников Божьих» и священства самодержавия, дарованного русскому народу самим Господом Богом? Если это так, то верховная власть в России во многом вышла из народа, из его миропонимания и представлений о сущности и характере власти, сложившихся еще в языческие времена.

Не случайно русский царь считал себя хозяином земли Русской, т. е. домовладыкой, а народ называл его «царем-батюшкой». Следует учитывать, что язычники сакрализировали практически все стороны своей жизни – от обожествления природы до обожествления рода, племени и общины. Эти понятия имели явно сакральный ореол. Подобное отношение к окружающему миру было во многом связано с сакрализацией основного занятия восточных славян – земледелия. Сакральность князя органически вписывается в языческое мировосприятие и является производным от него, обусловленным особенностями языческой психологии и ментальности.

Примечательно, что княжеская власть вырастала и из демократических традиций общины и долгое время находилась в союзе с самым демократическим органом управления – народным вече. Верховная власть у славян на этапе разложения племенного строя гармонично сочетала вечевое (демократическое) и княжеское (прообраз монархического правления) начала.

Восточные славяне видели в князе «живого» бога, повиновение которому – веление языческой веры, ибо приобретение княжеского статуса было связано с милостью и особым расположением к ним богов[174]. Причем «богоизбранность» могла проявляться по-разному: в удаче на войне, в победе в ритуальных поединках, в успешности проводимых языческих обрядов плодородия и просто в удивительных качествах личности. Невольно возникает ассоциация с установкой православной церкви, что повиновение великому князю, а впоследствии царю – долг и обязанность каждого православного человека. История не уходит бесследно, но перевоплощается в новые явления исторического бытия.

Такой авторитетный историк, как А.И. Неусыхин (1898–1969), допускал существование дофеодальных, общинных протогосударств. Прообразы государственности представляли собой органичное единство власти веча и зависимой от него власти лидеров, будущих князей, без которых вече не мыслило нормальную жизнедеятельность общины. К тому же выстраивалась иерархия соподчиненных общин во главе с общиной волостного центра, возвышавшейся над входящими в волость общинами[175]. Постепенно выстраивалась иерархия общинных властей и в нее вписывалась власть князей. Социально-политическая организация древних славянских сообществ усложнялась. Постепенно фигура князя в рамках вечевого строя стала играть все более ведущую роль.

Итак, княжеская власть естественно и органично вырастала из власти главы рода и именно вследствие сакрального статуса родовладыки, а затем князей, язычники не мыслили без них жизни. Родовладыки, а позднее князья по представлениям язычников обладали волшебной, сверхъестественной силой как на поле боя, так и в обеспечении с помощью языческих ритуалов высоких урожаев или предотвращения угроз стихийных бедствий.

В мировосприятии язычников княжеская власть была составной частью иерархии богов. Как мир не мыслим без них, так и общество немыслимо без главы, правителя, который на земле выступает посредником между богами и народом. Князь становился частью общей картины представлений язычников о мироздании и мироустройстве.

Таким образом, «носителем верховной власти в восточнославянской среде VI–X вв. являлось прочное единство князя (княгинь), воспринимавшихся как сакральные фигуры, и веча. Вместе с тем у восточных славян на уровне племенных союзов нередко складывались вечевые прогосударства, строившиеся еще на доклассовой основе.

Князь изначально был главой рода, а затем главой общины – и его власть в глазах подвластных ему людей была освящена языческими богами. Это естественно, ибо для язычника божественное начало присутствовало во всем: в земле, водах, лесах, озерах. Взаимоотношения между людьми тоже освящались языческими традициями, ритуалами и верованиями. Проводником божественных сил был князь. В князе воплощалось единство миров – горнего и земного. Разделение на светскую и духовную власть произойдет гораздо позже.

Умершие или убитые князья, как считали язычники, продолжают помогать своей стране, откликаются на просьбы живых родичей. Складывался культ умерших князей, что лишний раз свидетельствует о сакральности княжеской власти в представлениях язычников. Эта традиция продолжилась в православии, где выдающиеся князья причислялись к лику святых. Им молятся, их почитают, приходят к их иконам с различными нуждами.

Народ не только почитал своих князей, но и предъявлял к ним высокие и достаточно жесткие требования, как к воинам и полководцам. Князья были обязаны лично участвовать в битвах и в определенных обстоятельствах идти на самопожертвование. Эта традиция сохранялась на протяжении всего Средневековья. Вспомним, что князь Дмитрий Донской (1350–1389) в 1380 г. на Куликовом поле в латах простого дружинника сражался в первых рядах русских воинов в эпохальной битве с ордынцами хана Мамая. Восточнославянский князь во второй половине I тысячелетия н. э. олицетворялся с солнцем. Наиболее известный пример – эпический князь Владимир Красное Солнышко (ок. 960—1015).

Выше уже говорилось о том, что в древнеславянском обществе было своеобразное «двоевластие». Власть традиционного славянского вече сочеталась с властью князя и его дружины. Современные историки пишут о «двух центрах власти» – родоплеменной знати, обосновавшейся в центре племенного союза, и военного предводителя – князя, опиравшегося на дружину[176]. Дружина была принципиально новым для родоплеменного общества явлением. Это был своеобразный «мужской союз», связанный клятвой верности своему князю и друг другу.

Примером подобного «мужского союза», защищающего родную землю, служат эпические образы Ильи Муромца, Добрыни Никитича и Алеши Поповича. Примечательно, что они – выходцы из разных социальных слоев: Илья Муромец – крестьянский сын, Добрыня Никитич, согласно былинам, – сын рязанского воеводы Никиты, Алеша Попович, как, например, указано в одном из источников – былине «Алеша Попович и Тугарин», – сын попа Леонтия Ростовского. Все они олицетворяют единство земли Русской.

И.В. Лисюченко пишет, что во второй половине IX – начале X в. в Киеве усиливается влияние жрецов, но члены «мужского союза» во главе с князьями «разгромили их, что получило отражение в эпическом сюжете об Алеше и Тугарине и производном от него сюжете об Илье и Идолище. В некоторых неполянских традициях князь считался Змеем-Велесом»[177].

Как известно, Велес – бог богатства и один из самых почитаемых славянскими язычниками богов, что лишний раз свидетельствует об обожествлении княжеской власти. Однако Велес в образе Змея на новых землях истреблял местное население, кроме женщин – будущих жен. Он имел способности к оборотничеству. Таковы отдельные сюжеты мифологического восприятия князей.

Дружина – «союз мужчин», профессиональных воинов, живших для войны и за счет войны трофеями и пленными. Если центр княжеской власти решал по преимуществу военные проблемы, то центр племенной власти представлял интересы племенного союза перед лицом внешних сил и готовил решения для межплеменных съездов. Кроме того, племенная знать следила за выполнением лежащих на населении обязанностей и поступлением различных сборов на нужды союза в целом. Формировались прообразы различных ветвей власти. Одна ветвь представляла собой демократические начала в организации жизни общества. Другая – монархические. И та и другая в зачаточном состоянии присутствовала в древнеславянском обществе.

Безусловно, между этими складывающимися центрами власти существовали противоречия, конфликты и соперничество, которое завершилось в пользу князей. Однако и общинное самоуправление как форма общественной организации народных масс не кануло в небытие. Напротив, общинное самоуправление было и осталось основной и устойчивой формой самоорганизации большей части населения Руси, а позже России – крестьянства.

Две ветви власти – вечевое и княжеское начала имеют одно родовое гнездо – патриархальную семью, кровнородственную и соседскую общину, и в силу этого обе эти ветви власти оказались столь исторически живучими. Профессор А.Г. Кузьмин основное противоречие социально-экономической и политической русской, а затем российской жизни видит в противоборстве Земли (общинно-вечевые устои) и Власти как выражение воли господствующих классов. Аполлон Григорьевич полагал, что «борьба Земли и Власти в XI–XII вв. шла с переменным успехом, но в целом с перевесом Земли, большим или меньшим ограничением княжеской власти городским самоуправлением»[178]. Монгольское нашествие, а затем более чем двухсотлетнее ордынское иго внесли свои коррективы в эти отношения и далеко не в пользу Земли.

Власть князей набиралась сил, и ей был необходим собственный религиозный культ. Им стал культ Перуна – бога войны, грозы и молний. Этот культ соответствовал в целом характеру княжеско-дружинного социума, по сути, сообщества профессиональных воинов. Перун был провозглашен главным языческим богом. Парадокс заключается в том, что культ Перуна, отражавший притязания княжеско-дружинного сообщества на власть, стал последним актом истории язычества как единственной и всеобъемлющей религии восточных славян.

Княжеская власть возвышалась, а языческий культ князей Перуна был близок к закату. Обоснование культа Перуна как дружинно-княжеского культа впервые дал Е.В. Аничков. Он писал, что «Перун был установлен в центре теремного дворца Игоревичей и это является убедительным свидетельством, что культ Перуна – дружинно-княжеский культ Игоревичей»[179].

Прокопий Кесарийский упомянул, что славянские воины особо почитают бога – низвергателя молний, «именно он есть владыка всего, и ему приносят в жертву быков и всяких жертвенных животных»[180]. А.А. Лушников, анализируя высказывания Прокопия Кесарийского, пишет, что этот автор стремился следовать традициям византийских исторических повествований и увязывать описываемые события с библейской и античной историей. Поэтому культ Перуна близок к образу Зевса, культ которого олицетворялся с громом, молниями и был связан с жертвоприношениями быков[181].

Примечательно, что Прокопий Кесарийский, говоря о культе Перуна, опирался на наблюдения за славянами-воинами, служившими в армии ромейского военачальника Хильбудия (неизв. – 533), для которых божество грозы было важным, так как отражало род их занятий – войну. Аналогии напрашиваются сами собой – и Зевс, и Перун являются богами войны.

Следует иметь в виду, что Б.А. Рыбаков считал культ Перуна достаточно древним и общеславянским, следы которого прослеживаются на Днепре еще в IV в.[182] Однако неясно, насколько он был востребованным у простых язычников-земледельцев. Гроза вызывает страх и трепет. Гром и молнии грозят бедой: от ударов молний горят жилища, леса, степи. Перуна старались умилостивить, но не относили его к животворящим богам – главным объектам поклонения земледельцев. Перун вызывает страх, а неповиновение князю и его дружине также должно вызвать страх у простого народа. Видимо, поэтому в том числе Перун стал главным богом князей, так как одна из задач власти, особенно на этапе ее становления, устрашать подвластных ей людей неминуемой карой не только от меча дружинников, но и от их бога – Перуна.

Историки не без оснований считают, что культ Перуна навязывался населению авторитетом княжеской власти. Основной массе славян-язычников был ближе антагонист Перуна – Велес, бог богатства, покровитель скота и целитель. В славянских мифах запечатлено противоборство Перуна с Велесом. Возможно, что это мифологическое выражение противоборства Земли и Власти, усиливавшееся по мере наступления князей на традиционное народное самоуправление.

А.А. Лушников пишет, что миф о противоборстве Перуна с Велесом имеет индоевропейские корни «громового мифа», который являлся основой многих мифов в других религиях. Обращает на себя внимание тот факт, что ранее, до превращения Перуна в культ князя и его дружины, Перун выступал в образе «воина-героя», теперь он ассоциируется с «воином-правителем»[183]. В этом смысле поклонение Перуну означало и поклонение князю. Поэтому основной массе язычников ближе был культ Велеса – традиционного земледелия. Перун постепенно утрачивал функции общеславянского бога, а приверженность к нему дружинно-княжеской власти и введение в разряд особых богов свидетельствовали о начавшемся социальном расслоении и возможном расколе в духовной области.

Впрочем, пантеон языческих богов был обширным, те или иные славянские племена по своему усмотрению могли выбирать их согласно сложившимся традициям. Однако расхождения в поклонении тем или иным богам создавали питательную почву не только для религиозных разногласий, но и открытой межплеменной вражды. Попытки дружинно-княжеской власти провозгласить Перуна общеславянским богом дали весьма скромные результаты.

В религиозном отношении большинство славянских племен и племенных союзов оставались довольно замкнутыми социумами. Историки делают вывод о том, что разложение родоплеменных отношений вызвало кризис язычества, основу которого составляло разрушение родоплеменной идеологии и утверждение идеологии княжеской власти, а также активное влияние христианства на восточнославянское общество[184]. На наш взгляд, говорить о кризисе язычества по причине того, что дружинно-княжеский культ Перуна не стал идеологическим стержнем обретения восточными славянами государственности, сомнительно.

Во-первых, сущностью язычества является многобожие, и для него противоестественно выделение главного, единого для родоплеменной Руси языческого бога. Во-вторых, несмотря на вытеснение из общественно-политической жизни славянского общества язычества христианством, язычество стойко держалось в религиозном сознании населения, верного тысячелетним традициям. В-третьих, религиозные кризисы чаще всего сопровождаются глубоким разочарованием верующих в истинности исповедуемой ими веры, что, как правило, приводит к глубоким общественно-политическим и социальным расколам, а их, как мы знаем, в Древней Руси не наблюдалось.

Большинство населения Руси в языческой вере не разочаровалось, но и не предприняло решительных действий против наступления христианства. Начался не кризис, а мирное врастание язычества в христианскую культуру. Об этом пойдет речь ниже. Более того, некоторые исследователи характеризуют особенности русского христианства как «охристианизированное язычество». Впрочем, у характеристики состояния религии славян в период становления древнерусского государства как кризиса язычества много сторонников и среди них такой авторитетный историк, как А.Г. Кузьмин.

Очевидно, что многобожие являлось одной из причин межплеменных конфликтов и препятствием стягивания многоплеменной языческой Руси в единое целое. Как известно, одни племена поклонялись Перуну, другие – Велесу или Даждьбогу, Стрибогу и др. Единого, который устраивал бы всех, бога не было, и страсти нередко кипели вокруг споров «чей бог главнее». Это, безусловно, мешало необходимому единству славян и тормозило процесс формирования древнерусского государства. Видимо, в целях достижения религиозного согласия славян будущий креститель Руси киевский князь св. Владимир провел своеобразную реформу в виде создания общего пантеона языческих богов. Владимир в Киеве, как сообщает летописец, поставил «кумиры на холме за теремным двором: деревянного Перуна с серебряной головой и золотыми усами, затем Хорса, Дажьбога, Стрибога, и Симаргла, и Мокошь»[185].

То, что пантеон Владимира реально существовал и не был плодом воображения летописца, достоверно подтверждено археологией. Экспедиция под руководством П.П. Толочко нашла в Киеве капище с шестью каменными постаментами, на которых и были водружены племенные боги. Находки точно датируются десятым веком.

Кроме того, Владимир отправил своего дядю Добрыню (неизв. – 1007) в Новгород, чтобы он там воздвиг идол Перуна. Знаково, что в языческий пантеон не были включены скандинавские божества. Одного этого факта, как полагал А.Г. Кузьмин, вполне достаточно, чтобы пробить огромную брешь в концепции определяющей роли норманнов в становлении древнерусского государства[186]. Очевидно, что пришедшие с Владимиром варяги молились не Одину, а Перуну, иначе князь, во многом зависящий от своей дружины, учел бы религиозные предпочтения варяжской, причем значительной части своей дружины.

Примечательно, что в пантеоне князя Владимира – шесть богов. Их число совпадает с количеством племен, входивших в состав Руси того времени. Их перечислил летописец: поляне, древляне, северяне, дреговичи, кривичи полоцкие и славяне новгородские. Эти племена составили ядро древнерусского государства, и Владимир, отдавая дань различным традиционным племенным богам славян, стремился объединить их под эгидой Перуна, преодолеть разобщенность, побудить к единству, оставить в прошлом противоречия и раздоры. Фигурой, стягивающей воедино языческие культы богов, был Перун – религиозный символ силы и власти киевского князя. Реформа князя Владимира свидетельствует о том, что древнерусскому государству крайне необходимо было единобожие.

Владимир сделал решительный шаг к нему через объединение в межплеменном языческом пантеоне богов крупных славянских племен, но под эгидой Перуна. Именно ему отводилась главная роль в «сообществе» равноправных племенных богов. Тем самым князь Владимир заявил, что лидирующее положение в русском государстве занимает киевский князь, ибо «чей бог главней, тот и главный». Целью реформы князя Владимира была попытка не допустить обострение противоречий, как межплеменных, так и социальных»[187].

Суть реформы князя Владимира заключается также в том, что он утвердил монополию своего рода, своей семьи на власть – утверждать наместников в славянских землях, осуществлять суд по земельным и иным вопросам, организовывать военную защиту подвластных ему территорий.

Власть киевского князя, по сути, выступала как государственная власть, сила, регулировавшая отношения в обществе и организующая его защиту, а «дружина была, по существу, одновременно и ядром военной силы, и административным аппаратом, вероятно, уже в то время осуществлявшим функции суда и управления»[188]. Во внутриплеменную жизнь подчиненных Киеву союзов племен, киевский князь и его дружина не вмешивались, ограничиваясь «полюдьем», сбором дани с подчиненных территорий.

Иногда это проходило крайне болезненно, достаточно вспомнить восстание древлян и убийство князя Игоря (877–945) за попытку второй раз собрать дань. Княгиня Ольга (между 890 и 894–969) жестоко расправилась с непокорными древлянами. Это событие настолько вышло за рамки взаимоотношений Киева с подвластными племенами, что навсегда запечатлелось в древнерусских источниках.

А.Г. Кузьмин утверждал, что язычество исчерпало свой потенциал духовной силы, способной скрепить единство зарождающейся древнерусской государственности. Уточним: язычество не столько исчерпало духовный потенциал, сколько по своей сути не вписывалось в новые политические реалии задач стягивания разноплеменной Руси в единую государственную систему. Старые родоплеменные отношения и соответствующая им языческая религия не могли решить эту задачу. Более того, конфликты и раздоры между славянскими племенными союзами нарастали в то время, когда общегосударственное и духовное единство становилось не просто условием развития, а средством выживания во враждебном окружении.

Историки связывают закат язычества с социальным и имущественным расслоением в славянских общинах, что вызывало противоречия и конфликты на этой почве. Однако при этом упускаются из вида проблемы собственно духовности и построение на этой основе новых взаимоотношений между людьми. Таковые предложило христианство на началах всеобщности духовной жизни верующих во Христа. Язычество как родоплеменная религия должно было уступить место религии складывающихся народностей и преодолеть этническую замкнутость племен, которую обслуживало и освящало язычество.

Язычество не могло стать общенациональной религией не только вследствие многобожия, но и по своему религиозному призванию регулирования взаимоотношений человека и природы, обеспечения социального равенства в условиях родоплеменного, общинного строя. Теперь требовался регулятор отношений между людьми. Язычество как религия рода уступило свое место религии складывающихся народностей и государства. Перун был низвержен. Его статую с серебряной головой и золотыми усами протащили на аркане по улицам Киева и бросили в Днепр. Впереди было крещение Руси.

Сугубо этническое племенное начало язычества стало препятствием для решения глобальной проблемы обеспечения государственно-политического единства славянских племен. В силу этого неизбежным было вытеснение язычества высшим, надплеменным началом, которое выразило христианство. Подобная, как мы увидим ниже, ненасильственная смена духовных начал жизни древних славянских сообществ во многом предопределила мирный характер стягивания восточных славян в единое государство.

Язычество оказало огромное влияние на будущее развитие Руси. В эпоху язычества были заложены основы русской ментальности: коллективизм, приверженность к идеям справедливости и равенства, любви к роду, семье и благоговение перед памятью предков, понимание гармонии окружающего мира и чуда божьего творения – природы, и особенно матушки-земли, миролюбие и доброе отношение к представителям иных родов и племен. Это – базисные духовные ценности, которые впоследствии были освящены православной церковью и органично вплелись в ткань русского национального самосознания. Земля, Родина представлялись нашим предкам, прежде всего, родным Домом, который они старались бережно охранять и благоустраивать, а если потребуется – отдать за свой родной очаг жизнь.

С.Н. Алехина обоснованно пишет о том, что совокупность традиционных языческих идей следует отнести «к праоснове русского общественного сознания, которая во многом и сегодня продолжает определять народный характер и менталитет и проходит через все последующие духовные наслоения, формируя базисные особенности национальной культуры»[189].

Особо следует подчеркнуть, что наиболее глубокие религиозные чувства народа выражались в отношении к Матери-Земле, как источнику всех оплодотворяющих сил, «кормящей груди» природы и человека.

К язычеству в российской культуре и обыденном сознании граждан относятся по-разному, в том числе резко негативно, как к дикости не вкусивших плодов «цивилизации» варварских племен и народностей. Между тем глубоко прав Н.А. Бердяев, когда писал: «Пафос злобной ненависти к прошлой культуре объясняется незнанием этой культуры, но знать ее необходимо, как историю своего же духа». Мыслитель уточняет, «человек менял одежды и идеи, но сам изменялся мало, до сих пор родовая мораль определяет нравственные оценки, до сих пор призрачные чувства владеют людьми. Мораль племени еще сильна»[190].

Н.А. Бердяев призывает прислушаться к голосу истории, который звучит или должен звучать в наших сердцах, поскольку «история дана нам не извне, а изнутри – она в нас самих»[191]. Поэтому чем глубже мы познаем себя, тем вернее постигаем родную историю.

Глава седьмая

Твердыни подлинного христианства

Итак, Русь в Х в. стояла на пороге геополитического выбора в пользу христианской цивилизации, которая уже формировалась на протяжении тысячелетия как на Западе, так и на Востоке, превратилась в мировую религию, духовно объединившую десятки стран и народов. На этом длительном историческом пути выкристаллизовывались христианские ценности, взгляды на мир и место в нем человека, его призвание и смыслы жизни. Набиралось творческих сил христианское богословие как наука о Боге, мире и человеке. Ее становление и развитие сопровождалось острыми дискуссиями и спорами по базовым, сущностным проблемам христианского мировоззрения, фундаментальным христианским истинам и догматам.

Постепенно оформлялись две ветви христианства – западная и восточная. В Х в. они еще представляли собой единое православие, но различия проступали все явственнее. Русь вновь оказалась перед проблемой выбора, теперь духовной: выбрать западный или восточный духовный путь развития? В итоге она стала приверженцем восточного христианства как столпа подлинной православной веры. В этой связи рассмотрим сущностные черты православия, сформировавшегося на Востоке христианского мира.

Отношение к восточному христианству в католической и в целом западной историографии, по сути, резко отрицательное. Греко-православное христианство, как правило, описывалось следующим образом: «деградация воли, подчинение всего епископата прихотям… императоров… узколобый пиетизм, формализм и ритуализм в благочестии, которое всецело поглощено внешними проявлениями религии»[192].

Предвзятое отношение западных богословов и историков к православию является следствием духовного раскола Европы на западную и восточную ветви христианства, который впоследствии воплощался в практике международных отношений и многовековой враждебности Запада к России. Истоки противоречий между Западом и Россией таятся, по мнению Ивана Аксакова, в истории вражды двух духовных просветительских начал христианского человечества – начала латинского и православного.

Разнятся мироощущение и мировосприятие, осознание смысла жизни и исторического бытия, отношение к святости, долгу служения и др. Православная самобытность раздражает европейцев, стремящихся все подбить под шаблоны собственной жизни. Так удобнее доминировать и властвовать. Иной, чем европейский путь развития не только не принимается, но его стремятся не допустить. Европеизм навязывается, и у него по-прежнему много сторонников в современной России.

Корни противоборства между католическим Западом и православным Востоком лежат не только в политической и социально-экономической сферах, но и в духовной области, в различиях понимания сути мироустройства, перспектив его развития. Именно здесь возникли те противоречия, которые все больше не устраивали Западную Европу и подвигали ее снять их часто насилием, навязыванием собственного образа мыслей и стиля жизни. Запад раздражает, что православие и, прежде всего, Россия, предложили миру свой путь к постижению Бога и смыслов исторического бытия.

С веками противостояние этих двух взглядов на мир и перспектив его преобразования только усиливалось, и нередко свою «правоту» наши западные соседи пытались доказать мечом. Однако на этой стезе их ждало горькое разочарование – волны попыток покорить Россию неизбежно разбивались о ее твердь. Не является ли это убедительным свидетельством исторической правоты православной России, высоты ее духа и, если угодно, Божьего промысла? На наш взгляд, является…

Не случайно отцы церкви еще на заре распространения христианства утверждали, что у Востока – особая миссия. Само слово Христово пришло с Востока. Именно на Востоке волхвы, как посланники уходящего языческого мира, пришли к яслям Христа с дарами, что символизировало начало новой, христианской эры. По большей части с Востока распространялось христианское богослужение и вероучение, а различные доктринальные споры показали, что «нет ни одного латинского термина, который бы соответствовал тончайшим концептуальным дистинкциям «греческого богословия»[193].

Следует также помнить, что восточное монашество дало толчок религиозной жизни на Западе посредством «Жития Антония», написанного Афанасием (ок. 295–373) и очень рано переведенного на латинский язык[194]. Безусловно, христианский Восток первичен по отношению к христианскому Западу хотя бы по той причине, что Восток – родина христианства. Важно учесть и то обстоятельство, что в богословских спорах между Востоком и Западом существовал барьер – стороны не просто не слышали, но и не понимали друг друга. Восточные богословы знали латынь, а, напротив, западные не владели греческим языком. Каждая из сторон шла в духовном плане своим путем, и расхождения со временем только усиливались.

В VII в. масштабной фигурой в развитии христианского вероучения был св. Максим Исповедник (ок. 580–662) – выдающийся мыслитель византийской церкви. Главная мысль его трудов – беречь традицию и защищать учение, переданное святыми отцами, и христианскую догматику – этот свет истинной веры. Максиму Исповеднику принадлежит идея незыблемости христианских традиций и чистоты вероучения. Эта идея стала краеугольной в православии. Никогда не забывать, беречь и передавать последующим поколениям христианское святоотеческое наследие – этот бесценный духовный дар. Верность святоотеческому преданию всегда сопутствовала восточному христианству и ярко его характеризует.

Другая важная идея восточного христианства – идея «обожения» человека. Христос пришел в этот мир, чтобы избавить человека от убивающих его душу грехов и обретения им подобия Бога, человек должен «обожиться». Причем «обожение» – дело трудов самого человека, его духовной борьбы со своими плотскими и душевными пороками с Божьей помощью, которую необходимо заслужить, что относится к одному из смыслов христианской жизни, осененной Божьей благодатью, которая не исключает, а напротив, предполагает свободу воли человека, ибо за ним остается право выбора – стремиться к «обожению» или остаться во грехах.

Максим Исповедник подчеркивал, что Бог «лишь желающую [волю] преобразует для обожения»[195]. «Обожение» – это стремление человека к единению с Богом, что является главной целью христианина. Вера, писал Максим Исповедник, вселяет уверенность, что Бог есть, и божественное реально, а церковные догматы представляют собой богооткровенную истину и поэтому непреложны.

Все сказанное святыми отцами в эпоху христианской древности есть «учение истины», отпадение от которой вновь обращает человека в первобытное состояние. Только для лжи свойственно отстаивать сегодня одно, завтра другое, и в зависимости от конъюнктуры постоянно менять свои взгляды. Правоту этого православного постулата подтверждают шараханья тех или иных идеологов-новаторов от одной идеи к другой, а наиболее ярко ложь укоренилась в лицедействе и лицемерии политиков. Бог вечен и неизменен, а вместе с ним вечна и неизменна истина. Ложь же ее раскалывает и извращает. Недаром лжец ассоциируется с изворотливостью, лукавством, интригами, подобострастием и т. д.

Христианство создало качественно новое антропологическое учение. Оно утверждало значение единичной и неповторимой личности как единства тела, души и духа. По св. Григорию Нисскому (ок. 331— ок. 394), человек оказывается составленным из трех начал, подтверждение чему находим мы и у апостола Павла в его послании, где он желаем им: «и ваш дух и душа и тело во всей целости да сохранится без порока в пришествие Господа нашего Иисуса Христа»[196].

Телом Григорий Нисский называет питающую силами часть души, душой – чувственную, а духом – разумную. Душа колеблется между добродетелью и пороком, а дух целиком устремлен к жизни по Богу. Отсюда человек обречен на постоянную борьбу между телом, душой и духом, что в конечном итоге составляет суть и основу его личности. Вопрос только в том, какая из частей этого триединства возобладает и определит качества личности.

Человек, следовательно, сотворен по образу святой Троицы. Тем самым утверждается абсолютная уникальность и ценность любой личности как меры ее богоподобия. Каждый человек является Божьим избранником и может приобщиться к дарам Святого Духа. Они наиболее ярко проявляются в творчестве, которым кроме человека не располагает ни одно живое существо в мире. Бог-творец наделил даром творца и человека, подчеркнув тем самым его богоизбранность. «Обожение» человека осуществляется через благодать Святого Духа. С этим связана необходимость «стяжания Святого Духа». Учение о стяжании Духа Святого позже разработал и проповедовал Серафим Саровский (1754–1833).

Важным следствием православной концепции «обожения» человека, его приобщения к Богу (теозиса) является оправдание материального бытия, которое не может быть злом, ибо сотворено любящим Богом. В православии зло и дьявол – не бытие, а небытие, которое рождается от несовершенства человека, недостатка в нем любви и веры, отказа от стремления к единению с Богом.

В процессе мистического единения Бога и человека должны в равной мере принимать участие тело, душа и дух человека. Согласно апостолу Павлу, наши тела «суть храм живущего в [нас] Святого Духа»[197], мы – дом Бога, «как сказал Бог: вселюсь в них и буду ходить в них; и буду их Богом, и они будут Моим народом»[198].

Телесность в православии получила своего рода «освящение» и не рассматривается как исключительно источник и вместилище греха. Основой для этого утверждения являлось то, что телесными были и сам Христос, и Богородица, и апостолы, и все христианские святые.

Трагедию человеческой жизни христианство видит во внутреннем конфликте, который происходит в душе человека, мятущейся между телом и духом, необходимостью сделать выбор между земным и Божьим, добром и злом и др.

Основным препятствием на пути к «обожению» православие считает привязанность человека к телесности, которая обрекает его на страдания от страстей и пороков. Самой мощной и разрушительной страстью является эгоцентрическое сознание, абсолютизация своего «я». Феофан Затворник (1815–1894) утверждал: «Все они (страсти) исходят из самоугодия, самости, самолюбия и на них держатся»[199]. Православие признает правомочность и необходимость любви человека к себе, но эта любовь должна быть неразрывно связана с любовью к Богу, создавшему человека. Это своеобразная сыновья любовь, далекая от эгоизма, а тем более от поклонения своему «я», которое должно восприниматься как часть Божьего творения. Следовательно, следует беречь и заботиться о физическом и духовном здоровье, добиваться душевного покоя и радостного восприятия жизни, дарованной Богом. Таковы проблемы «обожения» человека как смысла его жизни, поставленные еще на заре христианства.

Особое место в раннем христианстве в пору становления основ православного вероучения занимала борьба православных богословов и отцов церкви с различного рода ересями. По Максиму Исповеднику, еретик – тот, кто открывает «новую веру» о «чуждом боге», пытается стать «новым пророком». Православная церковь чиста и непорочна, ибо она есть средоточие евангельской истины и останется такой во веки веков. Не новшеств в вероучении следует искать, а укрепления святоотеческих традиций и глубокого осмысления Священного Писания. Эти идеи – столпы и твердь православия.

В основании веры во Христа лежит авторитет апостолов, носителей сверхчеловеческих тайн и божественной силы, ибо ее они получили из рук самого Христа. Творения святых отцов церкви не им принадлежат, но исходят от дарованной им самим Христом благодати. Поэтому авторитет отцов церкви непререкаем. Так, св. Афанасий именуется «богоносным учителем», св. Василий (ок. 330–378) – «великим оком церкви», Климент Александрийский (ок. 150 – между 211 и 216) – «философом философов», Дионисий Ареопагит (I в.) – «истинным богословом, великим и святым Дионисием», Григорий Богослов (ок. 330—ок. 390) – «пребожественным» и др. Заметим, что эти непререкаемые авторитеты христианства практически все выходцы из христианского Востока.

Подводя итоги представлений о роли святоотеческой традиции, патриарх Иерусалимский Софроний (560–638), современник Максима Исповедника, писал: «Апостольское и древнее писание главенствует в святых церквах по всему миру и посему введенные в священноначалие честно возводят все, что они думают и во что веруют, к священноначалию бывшему до них»[200].

Все православие должно быть апостольским и иметь крепкие корни в глубине веков. Подобная позиция чрезвычайно важна для формирования исторической памяти, которая обеспечивает единство христианской веры и общность прошлых, настоящих и будущих поколений христиан. Закладывался прочный мировоззренческий фундамент, на котором строилась как жизнь церкви, так и духовная жизнь верующих.

Проблема традиций особенно обострилась в современном мире, втянутого в постмодернизм, отвергающий все традиции и религию как таковую. «Бог умер» – девиз Ницше (1844–1900) начертан на знаменах постмодернистов. «Смерть бога» означает и смерть традиций. Это глубочайшее и опаснейшее заблуждение. Недопустимо противопоставлять традиции новациям.

Об этом писал выдающийся русский мыслитель С.Л. Франк (1877–1950). «В глубине соборной исторической жизни человечества, как и в глубине индивидуального духа, неустанно и неустранимо совместно соучаствуют и традиции, сохраняющие силы прошлого в настоящем и передающие их будущему, и творческая энергия духовной активности, устремленная к будущему и рождающая новое»[201]. Мыслитель подчеркивал, что носителем традиции является общественное единство, общество как целое, а новаторство проявляется в творчестве личностей, вписанных в исторически сложившееся бытие.

Традиции – постоянное, новации – изменчивое. Выдержать пропорции между постоянным и изменчивым означает найти ключ к успешному развитию. Необходима гармония между этими фундаментальными основами исторической жизни. Вновь обратимся к С.Л. Франку, который завещал нам, что «всякий рациональный отрыв от предания есть отрыв зачинающегося ростка от питающей его почвы…чем больше эта жажда нового принимает характер не творческого положительного созидания, а чистого отрицания старого, тем больше она духовно обращена в самом этом отрицании на старое и прикована к нему. Вместо здорового подлинного рождения, которое есть не отрицание или истребление старого, а его преодоление через внутреннее его претворение и преображение, здесь возникают бессильные судороги…»[202].

Авторитет отцов церкви необходим для преодоления сомнений и разногласий в трактовке истин веры. Известно, что сомнения несовместимы с верой. Да и сама вера – понятие нерациональное, а сугубо духовное, скорее мистическое и сверхличностное.

Для православия наряду с авторитетом Священного Писания и Священного Предания характерен авторитет церковных соборов – коллективного и подлинно демократического решения судьбоносных для вероучения вопросов. При этом только те решения соборов признавались истинными, которые не противоречили друг другу и следовали святоотеческому преданию, ибо Святой Дух не противоречит сам себе. Он целостен, неизменен, постоянен и свят Божьей истиной.

Так, в 325 г. на Никейском соборе 318 его участников утвердили знаменитый Символ вер», который звучал, звучит и будет звучать под сводами христианских храмов. Это документ, которому нет равных в мире по силе духовного творчества. Каждое слово в нем наполнено глубоким смыслом и поражает логикой, убедительностью изложения сути христианского вероучения. Благодаря Никейскому собору свет увидел такой «Символ вер», который стал краеугольным камнем христианства.

На Никейском соборе было отвергнуто арианство, основатель которого священник Арий (256–336) утверждал, что Бог-сын (Христос) не «единосущен» Богу-отцу. Арий отрицал существование Бога-сына в Боге-отце до его рождения. Никейский собор вопреки арианской ереси сформулировал догмат о единстве святой Троицы, который стал центральным в христианском вероучении на все последующие века. Бог-отец, Бог-сын и Святой Дух едины в своей святости и божественной силе.

В догматических спорах и острых дискуссиях выкристаллизовывалось то ядро христианского вероучения, которое становилось его незыблемым фундаментом. Собор 381 г. в Константинополе был собран для осуждения и развенчания лжеучений Македония и Аполлинария. Первый отрицал в Святом Духе полноту божества. Второй отрицал в Иисусе Христе присутствие человеческой души и тем самым ставил под сомнение один из центральных догматов христианства, что в Иисусе Христе воплощается единство Бога и человека.

Собор осудил еретиков и подтвердил истинность догмата Никейского собора о святой Троице, а также, что чрезвычайно важно, сформулировал учение о Святом Духе, которое впоследствии стало одной из главных причин Вселенского раскола между католицизмом и православием.

Святой Дух – самая таинственная ипостась в христианстве. Его действия проявляются, прежде всего, в мистической жизни церкви и в духовной жизни святых, которые подчеркивали, что уловить его действия возможно лишь через чувства и предчувствия и, особенно, через ниспосланную Богом благодать – состояние души, наполненной миром, покоем, тишиной, созерцанием и т. д. Благодати Святого Духа удостаиваются также крепкие в вере и чистоте духовной жизни миряне.

Святой Серафим Саровский, а позже св. Иоанн Кронштадтский (1829–1909) говорили о том, что тот, кто хотя бы раз испытал благодать Святого Духа, будет его беречь как самое сокровенное и необходимое. Иоанн Кронштадтский рассказывал о том, как он шел в церковь и, проходя мимо нищей, поморщился от неприятного запаха ее грязного тела. Он подумал: «Сидишь здесь годами, знаю, сколько денег собираешь, и не можешь вымыться». Он осудил ее и сразу почувствовал уход благодати Святого Духа. Святой раскаялся, и благодать вернулась. Подобное случилось и в храме, когда дьякон уронил кадило, св. Иоанн с раздражением подумал: «Какой неловкий, служит двадцать лет, а все спотыкается». Святой Иоанн снова почувствовал уход благодати и вернул ее раскаянием за осуждение ближнего. Так случалось много раз по различным поводам.

Бог вездесущ, вездесущ и Дух Святой, животворящий источник жизни и вдохновения. Святой Дух проявляется в природе. Само имя духа на различных языках означает воздух, дуновение, ветер, вдох и др. Символ Святого Духа и огонь. На Пасху христиане, затаив дыхание, ждут нисхождение благодатного огня. Русский мыслитель Г.П. Федотов писал: «В огне и буре открывается человеку не только мощь разгневанного Божества, но и вдохновляющая сила Божия, исполняющая его трепетом и восторгом»[203].

Вода – тоже стихия Святого Духа. В крещенскую воду нисходит благодать Святого Духа. Само крещение Иисуса Христа связано с погружением в воду и ниспосланным Богом-отцом в виде голубя Святым Духом.

Происхождение культуры во многом связано с представлениями о действии Святого Духа. Все пронизано промыслом Божьим, а значит и Духом Святым. Культура – дело человека, но Богом вдохновленного на творчество. Культура немыслима без рассудочных знаний, но она немыслима и без вдохновения, которое можно только прочувствовать, рассудком его невозможно ни понять, ни объяснить. Вдохновение связано со словом «вдох». Так кто же «вдыхает» вдохновение в человека?

Христиане видят во вдохновении действие Духа Святого. Не случайно веками раньше великий Аристотель (384–322 до н. э.) называл поэта одержимым Богом. Можно привести множество примеров, когда в процессе творчества подлинные таланты говорили, что им казалось, будто их произведения кто-то свыше им нашептывал. Об этом, в частности, писал философ Артур Шопенгауэр (1788–1860).

Логос (слово, рацио) олицетворяет порядок и гармонию. Дух – вдохновение, восторг, творческий порыв. Начало Духа преобладает в художественном творчестве, начало логоса – в научном познании. Рациональное и иррациональное едины, их нельзя противопоставить, иначе человек лишится ценности. Бездуховная, обездушенная культура мертва. Христианская культура формировалась как боговдохновленное творчество. К сожалению, так характеризовать современную культуру невозможно…

Вернемся к первым Вселенским христианским соборам. В 431 г. в Эфесе состоялся третий Вселенский собор. Если в Константинополе были осуждены те, «кто враждебен Духу», то в Эфесе анафеме был предан «человекопоклонник Несторий со всем его нечестием, враждебным Христу»[204]. Такой характеристики патриарх Константинопольский Несторий (после 381 – ок. 450) «удостоился» за отрицание богочеловеческой природы Христа и утверждение, что Бог-сын – это человек, а не Бог.

Итоги споров о божественной или только человеческой сути Христа подвел в 451 г. Халкидонский собор. 630 участников Собора определили, что Иисус Христос – Богочеловек в двух (божественном и человеческом) естествах, которые слитны, едины, нераздельны и противопоставлять одну его ипостась другой – ересь, величайший грех и отход от основ православия. Халкидонский собор приобрел равную Никейскому значимость, и его решения стали непререкаемой истиной в христологии.

Итак, первые четыре Собора в Никее, Константинополе, Эфесе и Халкидоне, преодолев различного рода ереси, утвердили незыблемые, не подлежащие ни при каких условиях пересмотру, корректировке, ревизии, основы православного вероучения – догматы о Святой Троице, Святом Духе, богочеловеческой сути Иисуса Христа.

Следует также особо подчеркнуть, что центральной в христианстве является идея спасения – обретение вечной жизни и спасения в Царстве Божьем как цели и смысла жизни христиан. По словам известного русского богослова конца XIX – первой половины ХХ в. Виктора Ивановича Несмелова (1863–1937), «подвиг христианской жизни… не может однако быть непосильным для христианина, потому что дело спасения человека не только его личное дело, но вместе с тем оно и Божье дело; и оно одновременно совершается как личными силами, ищущего спасения человека, так и божественной силою Спасителя мира – Христа»[205].

Спасение – это богочеловеческое дело, но при максимальной свободе воли самого человека, его энергии, целеустремленности, жажде христианского самосовершенствования, твердой решимости жить заповедями Христа, апостольскими учениями. Спасение – это сотрудничество человека с Богом на пути к собственному «обожению». По образному выражению князя Е.Н. Трубецкого (1863–1920), «чтобы найти Христа, человек должен принять на себя труд и подвиг Его искания»[206].

Я. Пеликан (1923–2006) полагает, что водораздел между латинской (католической) и восточной (греческой) ветвями христианства начал проявляться еще в конце IV в. Начало ему положили труды Блаженного Августина (354–430), наиболее почитаемого в католическом мире святого. Он обосновал идею божественного предопределения жизни человека. У Блаженного Августина она осознается как драма человека перед неотвратимостью предопределения, которое неизбежно свершится. Человек выступает в качестве слепого орудия Бога. Всякий проблеск свободы воли человека гаснет в мире железной необходимости.

У восточных богословов был иной подход к учению о человеке. Кратко эти различия выражает формула греческого богослова Максима Исповедника: «Наше спасение в конечном счете зависит от нашей собственной воли». Бог наделил человека свободой воли. Человек способен встать на путь снискания даров Божьих и Царства Небесного и избежать смерти, которая является следствием грехопадения Адама. Опираясь на дарованную Богом свободу воли, человек может приобрести радость ощущения в своей душе Всевышнего и приобщиться к истинной жизни.

Как видим, подходы разные. У Блаженного Августина – фатальная неизбежность расплаты за первородный грех, а у греческих богословов возможно личное спасение и преодоление первородного греха через праведную жизнь и соединение с Богом, которое и есть «обожение» человека.

Сочинения Блаженного Августина оказали огромное влияние на католическое христианство. Однако несправедливо многогранность этого выдающегося христианского мыслителя сводить исключительно к концепции божественного предопределения. Блаженный Августин внес самый весомый вклад в христианскую антропологию, христологию и вероучение в целом. Значение его творчества в христианском мире трудно переоценить.

Вместе с тем правы те историки, которые отмечают, что в известной мере учение о предопределении повлияло на формирование жесткой иерархии католической церкви и безусловного подчинения ей верующих, что в конечном счете вызвало протестантизм, усомнившийся в диктате римского папы. Славянофил и крупный мыслитель А.С. Хомяков (1804–1860) отмечал, что авторитет папы римского превратил христиан из ответственных участников жизни Церкви в ее подданных[207]. Единство христианской церкви было нарушено. А.С. Хомяков писал: «Как только авторитет сделался внешней властью, а познание религиозной истины отрешилось от религиозной жизни, так изменилось и отношение людей между собой: в Церкви они составляли одно целое, потому что в них жила одна душа; эта связь исчезла, ее заменила другая – общеподданническая зависимость всех людей от верховной власти Рима»[208]. Складывалось единство по принуждению, ставшее питательной средой для утверждения индивидуализма европейцев, который был ответной реакцией на принудительное единство.

В отличие от католичества в основе православной церковной мысли лежит идея соборности, в которой церковь – не иерархическая структура, принуждающая к вере, не авторитет высшего иерарха, как у католиков, а внутреннее живое и осознанное единство. Это духовное единство верующих основано не на принуждении, а на свободе и любви. Соборность, как утверждали православные мыслители, проистекает от Святого Духа, живущего в Церкви и сердцах преданных Христу верующих.

Идея соборности, по словам Хомякова, позволяет совместить провинденциализм с активностью человека. Реальный исторический процесс – это всегда совокупность «действий свободы человеческой и воли всемирной». Божий Промысел есть, но ошибочно «смиренно ждать милостей Божьих», необходимо активно действовать по преображению мира. В соборности воплощается подлинный демократизм союза людей, объединенных едиными смыслами жизни и нравственными ценностями.

Таковы в самых общих чертах сущностные идеи восточного христианства. Однако для языческой Руси IX века они оставались тайной за семью печатями. Двери для осознанного восприятия христианства Русью широко распахнули святые Кирилл и Мефодий, осуществившие беспримерную по масштабам и уникальности работу по приобщению славянства к христианству. По сути, они совершили в истории невиданную по значимости культурную революцию в славянском мире. Их духовный подвиг глубоко и непосредственно повлиял на православную судьбу Руси-России.

Глава восьмая

Судьбоносные святые

Огромную роль в становлении Руси как уникальной православной цивилизации сыграло духовное наследие святых Кирилла (827–869) и Мефодия (ок. 815–885). Основательно этот факт обоснован в абсолютном большинстве многочисленных трудов отечественных и отчасти зарубежных историков, философов, лингвистов и филологов. Однако были и иные «воззрения» на кирилло-мефодиевскую традицию, обусловленные не столько поиском научной истины, сколько политической конъюнктурой, связанной со страстным желанием новоявленных реформаторов «вернуть» Россию в лоно «цивилизованной семьи народов».

Для этого было необходимо развенчать самобытность российской цивилизации, которая, по мнению «оракулов» 1990-х гг., спеленала косностью и архаизмом творческие силы России. Отсюда и вывод, что Россия выбрала тупиковый путь развития. Естественно, тупиковой была названа и кирилло-мефодиевская традиция, как исток цивилизационной ущербности Руси. Сегодня эти разрушительные «концепции» преодолены, и кирилло-мефодиевскому наследию дана оценка, соответствующая великому духовному подвигу солунских братьев.

Так, профессор Е.А. Тюгашев делает вывод, что Кирилл и Мефодий имели для России такое же значение, как «Будда и Конфуций в отношении буддийской и конфуцианской цивилизаций»[209]. С этим можно согласиться, но с существенными оговорками. Во-первых, Кирилл и Мефодий не были родоначальниками мировых религий. Во-вторых, они действовали сугубо в рамках традиционного христианства и их учение стало ветвью, которая начала плодоносить не сразу и явно, а на протяжении долгого и трудного исторического пути христианизации славянских народов и стран, в том числе Руси.

Кирилло-мефодиевское наследие воплощалось не столько в философском слове, сколько в общекультурном российском языке, в историческом бытии России и ментальности ее народов, взращенной русским православием, впитавшим в себя кирилло-мефодиевское наследие. Кирилло-мефодиевская традиция действовала, если можно так выразиться, тайно, подспудно, как малозаметный исток-ручеек, который в итоге дает жизнь полноводной реке. Сила и раздолье этой реки очевидны, а исток спрятан в лесной чаще, струится под мхом и камнями. Он малозаметен. С ним трудно связать величавую мощь речного полноводья. Так случилось и с кирилло-мефодиевским наследием.

Только через века в нем разглядели истоки российской цивилизации. Это произошло в XIX в., когда в полный голос заговорило русское национальное самосознание, которое и подвинуло замечательных отечественных мыслителей той поры к поиску его истоков. С уверенностью можно сказать, что найденный ключ к тайне самобытности Руси-России в виде духовного наследия солунских братьев во многом стал источником вдохновения русской религиозной философии с такими именами, как В.С. Соловьев (1853–1900), В.В. Розанов (1856–1919), Н.А. Бердяев (1874–1948), И.А. Ильин (1883–1954), Г.П. Федотов (1886–1951), Ф.А. Степун (1884–1965), и многими другими одаренными талантом мыслителями.

Голос кирилло-мефодиевского наследия явственно слышен в удивительном языке творчества А.С. Пушкина, в теориях всечеловечности Ф.М. Достоевского и непротивления злу насилием Л.Н. Толстого, в народности произведений Н.С. Лескова, в наполненной поэзией русской литературе и прозе И.А. Бунина и других гениев.

Ф.И. Успенский (1845–1928) справедливо утверждал, что проблема славянской письменности никогда не устареет и «отношение образованного общества к вопросам, связанным с деятельностью Константина – Кирилла, должно служить показателем научной и политической зрелости»[210].

Сегодня о нашей научной и духовной зрелости свидетельствует учрежденный в 1986 г. общегосударственный праздник День славянской письменности и культуры с ежегодными торжествами в честь Кирилла и Мефодия. Только в 2008 г. научные чтения в память Кирилла и Мефодия прошли в Элисте, во Владивостоке, Ханты-Мансийске, Краснодаре, а также в ведущих вузах страны – в МГУ, Институте русского языка им. А.С. Пушкина, в МПГУ и др. За два последних десятилетия были возведены храмы и памятник в честь святых Кирилла и Мефодия.

Изучение и пропаганда духовного наследия Кирилла и Мефодия стали доброй традицией современной России. Большинство исследователей различных гуманитарных специальностей отмечают цивилизационную значимость кирилло-мефодиевской традиции для нашего Отечества. Сегодня ученые предлагают различные определения собственно цивилизации и отмечают вклад в решение этой проблемы немецкого философа О. Шпенглера (1880–1936) и англичанина А. Тойнби (1889–1975). Однако их концепции культурно-исторических типов предшествовали работы русского мыслителя Н.Я. Данилевского (1822–1885).

Н.Я. Данилевский развенчал европейские теории, постулирующие, что Запад – полюс прогресса, а Восток – полюс косности и застоя. Главная ошибка заключается в том, что «судьбы Европы… были отождествлены с судьбами всего человечества»[211]. В основу всемирной истории положена периодизация истории Европы, которая формальна, так как учитывает уровень, а не тип развития. Данилевский предлагал поставить во главу угла всемирно-исторического прогресса формирование и отличия культурно-исторических типов, самобытных систем «религиозного, социального, бытового, промышленного, политического, научного, художественного, одним словом исторического развития»[212].

Николай Яковлевич дал и новое понятие прогресса, который «состоит не в том, чтобы всем идти в одном направлении, а в том, чтобы все поле, составляющее поприще исторической деятельности человечества, исходить в разных направлениях, ибо доселе он таким именно образом проявлялся»[213].

Понятие прогресса применимо не к истории человечества в целом, а лишь в отношении отдельных и самостоятельных культурно-исторических типов. Примечательно, что Н.Я. Данилевский отличительную черту ментальности романо-германских народов видел в «насильственности» и чрезмерном эгоизме индивидов. Славянским же народам присуща «прирожденная гуманность», которая воспитывалась православной ветвью христианства и кирилло-мефодиевским учением.

Н.Я. Данилевский подчеркивал, что гуманность как сущностная черта русского народа формировалась всем строем его жизни, особенно духовным. Поэтому не случайно, что Н.Я. Данилевский особый акцент делал на том, что каждый цивилизационный культурно-исторический тип выражает свою идею человека. Относительно русского человека подобную идею сформулировал Ф.М. Достоевский (1821–1881) как идею всечеловечности. Эта идея имеет глубокие исторические корни, в том числе, как мы увидим ниже, в кирилло-мефодиевской традиции.

Для формирования культурно-исторических типов, как утверждает Н.Я. Данилевский, в первую очередь необходимы общий язык, государственный суверенитет и особый строй духовной жизни. Эти базовые цивилизационные основы, исключая политический суверенитет, были заложены кирилло-мефодиевским наследием. Солунские браться с полным основанием могут быть отнесены к первоучителям и первостроителям фундамента российской цивилизации.

Святые равноапостольские братья Кирилл, до принятия схимы Константин и его старший брат Мефодий – славяне по происхождению. Они родились в семье воеводы в Македонии, в городе Солуни, который в Средние века был местом средоточия различных культур. Здесь север Балкан встречался с более образованным югом, славянский язык соседствовал с греческим и другими языками многонациональной Византии. Складывался особый мультикультурный мир, и сам уклад жизни малой родины солунских братьев воспитывал культурный универсализм и способность к бесконфликтной жизни в многонациональном сообществе, что самым непосредственным и благодатным образом сказалось на философско-богословских взглядах братьев.

Мефодий вначале посвятил себя воинской службе и даже был назначен воеводой в одном из славянских княжеств. Однако через 10 лет оставил службу и ушел в монастырь на гору Олимп, где ревностно исполнял монашеские обеты и изучал Священное Писание и святоотеческое предание[214].

Святой Константин получил блестящее образование при дворе византийского императора. Его дарования были столь очевидны, что Константин рано принял сан пресвитера и стал хранителем патриаршей библиотеки при храме Св. Софии в Константинополе. Однако, несмотря на выгоды своего высокого положения в иерархии Византии, Константин ушел в один из черноморских монастырей. Его буквально насильно возвращают и определяют преподавателем философии в высшей Константинопольской школе, где он проявил талант полемиста в дискуссиях с еретиками и мусульманами. Константин чувствовал, что его призвание в другом – в богоугодной жизни в монастыре. Он вновь ушел в монастырь, но теперь к старшему брату Мефодию на Олимп. Так началась совместная духовная жизнь солунских праведников.

Константин настолько ярко проявил дарование мыслителя, что вошел в историю под именем Константина Философа. Философия по его определению «есть знание вещей божественных и человеческих, насколько может человек приблизиться к Богу, которое учит человека делами своими быть по образу и подобию сотворившего его»[215]. Отсюда главная цель человеческой жизни – уподобление через самосовершенствование образу и подобию Бога. Это путь к Богу, обретение его в своем естестве как сущностного качества личности верующего во Христа. Однако человек живет на земле. Поэтому ошибочно противопоставлять земное небесному. Это своеобразное двуединство, где земное пропитано Святым Духом и освящено Божественным светом. Поэтому равным образом необходимо познание как земного, так и Божественного.

Константин Философ понимал философию как рационализированное богословие, сочетавшееся с мирской мудростью. Богословие и светская мудрость человека не противопоставлялись одно другому, а взаимно дополняли друг друга, с тем чтобы служить осознанному нравственному выбору, «приближающего человека к Богу»[216].

Константин Философ предложил своеобразное богословие, примиряющее веру и знание, сближающее религиозный и философский способы осмысления мира[217]. В философской позиции Константина, как полагают современные философы, встретились установки античных стоиков на постижение божественного и человеческого, а также учение Платона, обосновавшего стремление человека к Богу.

В позиции Константина Философа явственно присутствует принцип Аристотеля разделения философии на теоретическую и практическую составляющие. Причем практическая часть «исследует правильное “богоугодное поведение”, в основе которого лежит не слепое и смиренное исполнение требований религиозной доктрины, а свободное волевое действие, базирующееся на знаниях»[218].

Руководствуясь своей философской системой, Константин Философ в союзе с братом Мефодием приступили к решению глобальной исторической задачи – так христианизировать славянство, чтобы обращенные в христианскую веру славяне осознанно ее воспринимали, чтобы она базировалась на знании фундаментальных христианских истин. Для этого славянам была необходима письменность на их родном языке, богослужение на родном языке и переводы на славянский язык Священного Писания и святоотеческого предания. Этот поистине эпохальный подвиг совершили святые братья и навсегда вошли в историю человечества как первоучители христианского славянства, в том числе и русского.

В 863 г. Константин и Мефодий, а также их ученики Горазд (IX в. – Х в.), Климент (ок. 840–916), Савва (ок. 810–840 – ок. 880–920), Наум (830-е – 910) и Ангеляр (1-я пол. IX в. – ок. 886) составили славянскую азбуку и перевели на славянский язык Евангелия, Апостол, Псалтирь и избранные службы. Затем они стали внедрять церковные службы на славянском языке в Моравии[219].

Историки спорят о мотивах миссионерской деятельности Кирилла и Мефодия в славянском мире. Так, болгарские ученые настаивают, что солунские братья разрабатывали славянскую письменность на основе староболгарского языка и этот труд был их личной инициативой, а не поручением византийского императора Михаила III (840–867) и Константинопольского патриарха Фотия (810–893)[220]. Утверждение весьма спорно.

Ближе к истине те историки, которые утверждают, что миссионерство Кирилла и Мефодия было обусловлено геополитическими интересами Византии, укрепления ее влияния в славянстве. Решение этих задач счастливо сочеталось с личным стремлением святых братьев выполнить священный долг перед Богом – приобщить к христианству новые народы и страны. Эту уникальную возможность им предоставили император Михаил III и патриарх Фотий, направившие Кирилла и Мефодия в Моравию для христианизации славян.

Тому были весомые причины: славяне-язычники регулярно наносили империи ощутимые удары и чувствовали себя едва ли не хозяевами на ее окраинах. Остро стояла проблема умиротворения «варваров» и ее решение во многом зависело от христианизации славянства и его вовлечения в духовно-церковную орбиту Византии. Это был насущный вопрос обеспечения безопасности границ империи и расширения ее влияния в огромном славянском мире. Решению данной задачи серьезно мешала конкуренция с латинянами за лидерство в славянстве. Не случайно, что византийцы, посылая Кирилла и Мефодия в Моравию с духовной миссией, практически откликнулись на просьбы моравского князя Ростислава (820–870) помочь избавиться от диктата баварского епископата и средством для этого называли переход к богослужению на родном языке.

Примечательно, что миссия Кирилла и Мефодия нашла отражение в Повести временных лет. Летописец рассказывает, что славянские князья Ростислав, Святополк и Коцел обратились к императору Михаилу с письмом: «Земля наша крещена, но нет у нас учителя, который бы наставил и поучил нас и объяснил святые книги. Ведь не знаем мы ни греческого языка, ни латинского; одни учат нас так, а другие иначе, от этого не знаем мы ни начертания букв, ни их значения. И пошлите нам учителей, которые бы могли нам рассказать о книжных словах и о смысле их»[221].

Михаил III созвал философов и обсудил с ними просьбу славянских князей. Философы сказали: «В Селуни есть муж, именем Лев. Имеет он сыновей, знающих славянский язык; два сына у него искусные философы»[222]. Это были Кирилл и Мефодий, которых император послал просвещать славян. Далее в летописи говорится: «Когда же братья эти пришли, начали они составлять славянскую азбуку и перевели Апостол и Евангелие. И рады были славяне, что услышали они о величии Божьем на своем языке»[223].

В Повести временных лет Кирилл и Мефодий названы великими учителями славянства, а составление ими славянской азбуки – величайшим событием в истории Руси, предварившим ее крещение и обеспечившим торжество православия. Михаил III и патриарх Фотий сделали его с учетом успешной миссии братьев в Хазарии в 857 г. Проповеди Кирилла и Мефодия были столь убедительны, что значительная часть хазар во главе с князем перешли в христианство[224]. Кроме того, Кирилл и Мефодий уговорили хазарского князя отпустить на родину греческих пленников. Святые братья вернулись в Константинополь с 200-ми бывшими хазарскими пленниками. Столица восторженно их приветствовала.

Путешествие в Хазарию было озарено чудом обретения мощей святого Климента (умер в 101 г., четвертый римский папа). Согласно житию Кирилла, именно он обрел мощи этого христианского святого. По пути в Хазарию они остановились в Херсонесе (Корсунь) – городе, где за проповедь христианства в Риме находился в заточении Климент. Церковь с его мощами оказалась на дне моря, но во время отлива она появлялась из-под воды. Кирилл узнал об этом и уговорил жителей Корсуни извлечь мощи святого. Часть мощей св. Климента Кирилл отправил в Рим. Так случилось, но именно в церкви святого Климента в Риме и был похоронен святой Кирилл[225].

Первое миссионерство Кирилла и Мефодия увенчалось успехом, что серьезно повлияло на выбор императором их кандидатур для миссии в Моравию. Учитывая имперские, а не только духовные задачи своей миссии, Кирилл и Мефодий создавали славянскую письменность и переводили на славянский язык богослужебные книги не для одного этноса. Они шли к грандиозной цели «создания и распространения сакрально-книжного языка для всего славянства, которое в те времена еще не было целиком христианским»[226].

Поэтому Кирилл и Мефодий создали общий для всех славян древнеславянский литературный язык. Разумеется, решить эту задачу, руководствуясь исключительно поручением императора и патриарха, было невозможно. Здесь были необходимы боговдохновенное творчество и гениальность, высокие мотивы и смыслы деятельности, подвижничество и самоотверженный труд. Вдохновленные истинной верой святые Кирилл и Мефодий совершили невиданный в истории подвиг не только более глубокого приобщения славян к христианству, но разработки такого общеславянского письменного языка, который стал фундаментом культуры большинства славянских народов.

В конечном счете, как пишет архимандрит Платон (Игумнов), «для равноапостольских Кирилла и Мефодия призыв Евангелия к возвещению Благой вести о Христе среди всех народов был главным аргументом, положенным ими в оправдание их просветительской миссии»[227].

Для осуществления своего поистине вселенского проекта – предоставления славянам права осуществлять церковную службу на родном языке святому Константину (Кириллу) было необходимо пробить брешь в официальной традиции «триязычия», когда литургия и иные церковные обряды осуществлялись только на трех языках – древнееврейском, греческом и латинском. Известно, что в житии Константина Философа особое место занимает его полемика с «триязычниками». В этом споре в итоге решающее слово сказал патриарх Фотий, признавший «триязычие» ересью.

Путь к разработке славянской письменности и богослужению на родном для славян языке был открыт. Византия в интересах христианизации славян отказалась от догмата «триязычия», сформулированного еще в VII веке. Однако идеологические схватки продолжались. Как свидетельствует «Житие и жизнь, и подвиги, иже во святых отца нашего Константина Философа, первого наставника и учителя славянского народа», в 866 г. или 867 г. в Венеции в богословском споре жестко сошлись латинские священники и Константин Философ.

Для обличения триязычников Константин Философ выдвинул следующие аргументы: «Горе вам, книжникам, присвоившим себе ключ разумения. <…> Не на всех равно светит солнце? Не на всех ли равно идет дождь Божий? Как вы можете признавать достойными только три языка, а все иные народы обрекаете на глухоту и слепоту?»[228] Далее Константин Философ приводит не менее сильные доводы: «Скажите мне, зачем делаете Бога немощным, как если бы не мог дать (народам своего письма) или завистливым, как если бы не хотел дать? Мы же знаем многие народы, что владеют искусством письма. <…> Известно, что таковы: армяне, персы, абхазы, грузины, согдийцы, готы, авары, турки, хазары, арабы, египтяне, сирийцы и иные многие?»[229]

Подобное сопротивление латинян обретению славянами своей письменности и богослужения на родном языке не случайное заблуждение, но проявление стремления Римской церкви властвовать в христианском мире. Поэтому латиняне ставили различные преграды на пути обретения славянами духовной независимости и самобытности. Переводы на славянский язык Священного Писания и святоотеческих книг воспринимались латинством как наступление на их монополию на духовную истину, доступную лишь тем, кто знает латынь. Расширение поля осознанного восприятия христианства «варварскими народами», в данном случае славянами, наносило ущерб корпоративному превосходству западного клира, который, по их убеждениям, должен стоять во главе христианского мира.

Поэтому вскоре, уже в 885 г., новый римский папа Стефан V (неизв. – 891) категорически запретил совершать церковные обряды и читать тексты Священного Писания на литургиях на славянском языке. Фактически это было отторжение славян от осознанного восприятия христианства и осмысления его богословского учения.

Кроме того, в подобной позиции сказывалось исконное высокомерие латинства к восточному славянству, отношение к славянам как «второсортным» народам. Эта печальная духовная традиция Запада не стала эпизодом идеологических схваток IX в., а стойко и прочно укоренилась в идеологии и практике отношений Запада со славянскими народами, представ в обнаженном и человеконенавистническом виде фашизма.

Между тем, отстаивая «триязычие», латиняне отступили от Священного Предания, в котором апостол Павел в Первом послании Коринфянам прямо заявлял, что каждый народ для более глубокого понимания слова Христова может молиться на родном языке. Апостол Павел писал: «Теперь, если я приду к вам, братия, и стану говорить на незнакомых языках, то какую принесу вам пользу, когда не изъясняюсь вам или откровением, или познанием, или пророчеством, или учением?»[230]

Апостол Павел продолжает: «Благодарю Бога моего: я более всех вас говорю языками; но в церкви хочу лучше пять слов сказать умом моим, чтобы и других наставить, нежели тьму слов на незнакомом языке»[231]. Таким образом, Константин Философ в споре с латинянами отстаивал святоотеческую традицию, которой противоречило «триязычие». Во многом поэтому патриарх Фотий обоснованно отнес «триязычие» к ереси.

Одновременно с миссионерской деятельностью святые Кирилл и Мефодий заботились о воспитании своих последователей. Они подготовили около 50 учеников, разработали свою педагогическую систему, когда в короткие сроки их ученики усваивали не только основы славянской письменности, но и постигали суть миссионерской деятельности, обретали навыки перевода и церковной службы. Стараниями учеников – святых братьев Наума, Климента – были открыты книжные школы в Болгарии.

Благодаря миссионерской деятельности Кирилла и Мефодия центром славянского христианства становится Болгария, входившая в сферу влияния Константинопольского патриархата. Здесь наступил «золотой век» славянской книжности, когда на славянский язык был переведен основной корпус церковных текстов, которые стали прообразом «литературной цивилизации православного славянства»[232].

Следует также отметить, что книжную культуру славянского православия питали не только последователи солунских братьев в Болгарии, но и книжники византийских монастырей в Константинополе, на Афоне и в других духовных центрах Византии.

Вместе с тем, как пишет профессор Д.И. Полывянный, «кирилло-мефодиевская традиция, достигнув высшей точки развития в Болгарии Х в., была изначально обречена на нисходящую траекторию дальнейшего бытия и, в конечном счете, будучи усвоенной в Болгарии, Сербии и на Руси, растворилась в их книжности и языке, передав им многие свои качества»[233].

Иными словами, чем шире кирилло-мефодиевская традиция распространялась на другие славянские земли, тем больше она интерпретировалась согласно особенностям ментальности и языка других народов. Об этом пишет А.А. Шахматов (1864–1920): «По своему происхождению русский литературный язык – это перенесенный на русскую почву церковнославянский (по происхождению своему – древнеболгарский) язык, в течение веков сближавшийся с живым народным языком и утративший свое иноземное обличье»[234].

Важным представляется утверждение, что «классический» церковно-славянский язык сближался с живым народным языком. Подтверждением этого вывода является, например, орфография «“Остромирова евангелия” – первого памятника древнерусской письменности середины XI в., когда его составитель новгородский дьякон Григорий вносил правки в кирилло-мефодиевскую орфографию согласно фонетике старорусского языка»[235].

Так в кирилло-мефодиевскую традицию встраивалась речевая культура народа. Это дало основание академику В.В. Виноградову (1894–1969) разработать в 1950-е годы концепцию двух типов древнерусского литературного языка: «книжно-славянского и народно-литературного»[236].

Самое древнее «Остромирово евангелие» было недавно найдено в Новгороде археологической экспедицией под руководством академика В.Л. Янина (1929–2020). Текст восстанавливали по крупицам, скрупулезно и тщательно, буквально по буквам. Оказалось, что найденная книга на деревянных дощечках была предназначена не для церковной службы и не просто для мирского чтения, а для обучения грамоте. Фактически это был первый учебник – «то, с чего начинается просвещение, знание!»[237].

О том, что новгородцы благодаря азбуке Кирилла и Мефодия издревле умели читать и писать, свидетельствуют берестяные грамоты. Первая была найдена экспедицией академика Арциховского 21 июля 1951 г. в Новгороде. Всего на сегодняшний день в Новгороде обнаружено 961 берестяная грамота. В других городах их тоже находили: в Старой Руссе – 41, Торжке – 19, Смоленске – 15, Пскове – 8, Твери – 5, Москве – 3, Звенигороде Галицком – 3, в Рязани, Витебске, Мстиславле – по одной. Как видим, география распространения письменности в Древней Руси была достаточно обширной.

О значении берестяных грамот для исторической науки, истории просвещения и образования, лингвистики и филологии замечательно написал В.Л. Янин: «Всякий раз, извлекая из земли эти берестяные письма, мы испытываем невероятный стресс, потому что таким образом мы словно слышим голоса древности. <…> В качестве примера приведу в переводе на современный русский язык одну из грамот XI века, автором которой, судя по контексту, была молодая девушка: “Я посылала к тебе трижды. Что за зло ты на меня имеешь, что в эту неделю или: в это воскресенье ты ко мне не приходил? А я к тебе относилась как брату. Неужели я тебя задела тем, что посылала к тебе? А тебе, я вижу, не любо. Если я тебя по своему неразумению задела, и если ты начнешь надо мной насмехаться, то судит тебя Бог и моя худость (то есть я)”. <…> Нужно сказать, что женская грамотность – один из главных индикаторов культуры Средневековья. Любое общество, в котором имеется женская грамотность, считается развитым в культурном отношении»[238].

В высокой культуре Древней Руси выражается прямая заслуга Кирилла и Мефодия, создавших славянскую азбуку. Огромное значение для грамотности в Древней Руси имели переводы Кириллом и Мефодием церковных книг с греческого на славянский язык. Самой читаемой книгой в Древней Руси, как, впрочем, и в последующие века, был Псалтирь. По нему детей и взрослых учили читать. Многие православные, жившие в Х веке, знали псалмы наизусть. Поэтому глубоко прав обер-прокурор Синода К.П. Победоносцев (1827–1907), когда писал: «Действительно нельзя не признать, что семя всей нашей исторической культуры заложено в азбуке, изобретенной Кириллом и Мефодием, и в книгах, ими переложенных на славянский язык и доныне составляющих драгоценное достояние духа народного в России»[239].

Константин Философ был послан патриархом Фотием в Моравию с целью расширить и укрепить влияние Византии в славянском мире и ограничить его со стороны латинян. Константин Философ сумел в интересах единства христианства добиться у папы Адриана II (792–872) признания переводов на славянский язык Священного Писания и других христианских текстов. Однако лишь на два десятилетия. После смерти Константин Философ был с почестями погребен в Риме.

Его брат Мефодий был рукоположен в сан епископа Паннонии (современной Венгрии), населенной славянами, и привел их в каноническое подчинение Риму. Латиняне, впечатленные успехом солунских братьев в славянских землях, стремились перехватить инициативу Византии в христианизации славян, окружив вниманием и признанием духовного подвига святых Кирилла и Мефодия, попытались представить их представителями римского папы и тем укрепить авторитет латинян в славянстве.

Вместе с тем важен и тот факт, что святые Кирилл и Мефодий были убежденными сторонниками и проповедниками общеевропейского христианского единства, что было по достоинству оценено римским папой. В IX веке вселенский раскол христианства на православие и латинство был еще далек и конкурирующие между собой Византия и Рим были в равной степени заинтересованы в единстве христианства.

В основу цивилизационного подхода к мировой истории Кирилл и Мефодий положили идею равенства всех народов и необходимость формировать общечеловеческую общность с сохранением национальной самобытности, языка, культуры и образа жизни разных народов. Немаловажен и тот факт, что святые Кирилл и Мефодий были убежденными сторонниками и проповедниками общеевропейского духовного единства. Политическим идеалом солунских братьев была мировая христианская империя, прообраз которой они все же видели не в Риме, а в Византии. Мечта Кирилла и Мефодия о христианской империи, собирающей в единое целое нации и народы, сберегающей их, во многом осуществлялась в лице российской православной цивилизации, в особом, отличном от европейских, характере и сути Российской империи. Это исторический факт, который вызывает сомнения только у недругов России.

Россия стала без преувеличений уникальной страной, объединившей более 150 наций и народностей, многие из которых она буквально сберегла, выпестовала, вдохнула новые силы для дальнейшей исторической жизни. Яркий пример – судьба малых народов Севера. Россия помогла им сохранить традиционный уклад жизни, язык, обрести письменность и не просто сберечь самобытную культуру, а развивать ее.

Современные историки, в частности профессор МГУ Н.И. Цимбаев, отмечают, что фундаментальным принципом российской государственности был принцип многообразия, что означало полное отсутствие административно-политической, правовой, национальной, культурной или конфессиональной унификации.

Западные европейские государства, напротив, стремились к национальному единообразию и в соответствии с этой целью строили свою политику. Политические, экономические, другие государственные институты, а также общественные организации действовали таким образом, чтобы все инородцы теряли свою национальную идентичность в пользу идентичности господствующей в стране нации. Так было во Франции, Германии, Великобритании и других европейских государствах. Ни о каком сбережении национально-культурного облика национальных меньшинств не могло быть и речи. У них был один путь – ассимилироваться с национальным большинством, принять его язык, культуру, обычаи и традиции. В этом заключалась суть европейской национальной политики.

В 1869 г. известный издатель и публицист М.Н. Катков писал: «Всякий во Франции хочет быть французом, но почему это? Потому что во Франции признаются только французы; инородческие элементы, присоединившиеся к Франции, никогда в качестве инородцев не пользовались равенством с элементом французским. Они не только не ставились рядом с французскою национальностью, – они вовсе не признавались. Франция принимала их в свое лоно, но лишь в качестве французов…»[240]

В России, напротив, подчеркивает Катков, все подданные российского государства, включая инородцев, «дети одного Отечества, они живут с нами, связаны с нами тысячью интересов, и такие же, как мы (иногда более), хозяева во всяком русском деле; но они обязательно должны оставаться не-русскими»[241]. Более того, по свидетельству Каткова, дела в России сложились так, «что иноверие не просто допускается как дело свободы совести, но правительство берет на себя заботу о развитии и поддержке разных чуждых русскому народу и русскому православию учреждений и возводит их в силу властей»[242].

Есть ли в истории подобная государственно-политическая практика отношения к другим, не «к своим» нациям, народностям и конфессиям? Увы, история, в том числе современная, наполнена эгоистическими стремлениями одних, более сильных народов властвовать над другими, навязывать свое мировоззрение, жизненные ценности и смыслы, подбивать самобытность традиционных обществ под жесткий трафарет, изготовленный западными идеологами и политиками для достижения вечных целей – доминировать, обогащаться, господствовать. И только Россия дает пример иного сообщества различных наций и народностей.

В этом заключается историческое предназначение России как цивилизации, собирающей, объединяющей и сберегающей различные нации, конфессии и культуры. В этом призвание и национальной идеи, отчеканенной тысячелетней историей России. Ее не нужно искать, требуется только разглядеть, понять, взять на вооружение из опыта исторического бытия Руси – России и СССР.

Основной смысл Российской империи заключался в совместном культурном, экономическом и политическом развитии различных этнических и религиозных групп, объединенных мощной национальной идеей и наднациональными структурами.

Такой идеей в Российской империи была идея православия с ее проповедью общности народов. Присоединяя и осваивая земли от Оки до Тихого океана, русские не стремились навязать свою религию и культуру. Совместное развитие в рамках России не только не нивелировало самобытности отдельных народов, но способствовало ее сбережению. Этот неоспоримый факт упорно игнорируется на Западе и подвергается изощренным фальсификациям.

Крупнейший мыслитель Н.Я. Данилевский писал: «Удел России – удел счастливый: для увеличения своего могущества ей приходится не покорять, не угнетать, как всем представителям силы, жившим доселе на нашей земле: Македонии, Риму, арабам, монголам, государствам романо-германского мира, а освобождать и восстанавливать…»[243]

Завоеваниями были приобретены лишь Средняя Азия и Кавказ. Многие ли европейские государства могут гордиться подобным наращиванием территорий? Увы, но факт, что экспансия европейцев уничтожила целые цивилизации в Америке и не один народ в Европе.

Поэтому не случайно, что философская концепция всеединства человечества, родоначальником которой был философ В.С. Соловьев, сформировалась именно в России. Последователями Соловьева были талантливые мыслители: братья князья С.Н. и Е.Н. Трубецкие, Г.П. Федотов, П. Флоренский, С.Н. Булгаков, Н.А. Бердяев, Н.О. Лосский, Л.П. Карсавин, С.Л. Франк, И.А. Ильин, В.В. Зеньковский, Г.В. Флоровский, Б.П. Вышеславцев, Н.С. Арсеньев, П.И. Новгородцев и др. Все они составляют цвет не только российской, но и мировой философской мысли.

В чем исток такого восприятия мира? Во многом – в русском православии, впитавшем в себя и кирилло-мефодиевское наследие, которое отличалось миролюбием, стремлением к примирению народов, подлинным гуманизмом и человеколюбием. Кирилл и Мефодий «строили мосты христианского единства там, где мир их эпохи хотел пропасти разделения»[244]. Сегодня этой пропасти мир буквально жаждет неизмеримо больше, чем в IX в.

Кирилл и Мефодий призывали людей понять друг друга, а не замыкаться в кругу своекорыстного эгоизма как личного, так и этнического. Это была проповедь не просто высокой человечности, а, если можно так выразиться, межчеловечности, спаянной добром и любовью, людей, увлеченных общим делом строительства подлинно христианской цивилизации, с присущим христианам трудолюбием и заботой друг о друге. Этот призыв был услышан, прежде всего, Русью.

Большинство историков соглашаются с утверждением, что Русь приняла крещение от Византии. Крупнейший специалист в области становления и развития русского православия Г.В. Флоровский (1893–1979) разделяет эти выводы, но вносит существенные уточнения: «Решающим было принятие Кирилло-Мефодиевского наследства, а не прямое восприятие Византийской культуры. Непосредственное духовно-культурное соприкосновение с Византией и с греческой стихией было уже вторичным»[245].

Перевод Кириллом и Мефодием на славянский язык Евангелия стал крупнейшим событием в судьбе русского народа. Чтение на богослужениях Евангелия на понятном языке «заставляло и очень помогало памятовать о Христе и хранить Его живой образ в сердце»[246]. Перевод на славянский язык священных для христианства книг означал внутреннюю христианизацию самого языка, «воцерковление, преображение самой стихии славянской мысли и слова, славянского “логоса”, самой души народа»[247].

Духовным наследием Кирилла и Мефодия стала традиция русских книжников перевода на родной язык классической греческой богословской литературы. При князе Ярославе Мудром (978—1054) в Киеве при Софийском соборе работала целая школа переводчиков с греческого. Их трудами в культурно-богословский оборот был введен целый ряд памятников христианской мысли, неизвестных в Болгарии – родине, как считают некоторые исследователи, русского христианства.

Следует отметить, что при дворе князя Ярослава переводились с греческого на древнерусский язык не только богословские сочинения, но исторические, мирские книги. Так постепенно древнерусский письменный язык из церковного превращался в общелитературный и становился краеугольным камнем национальной культуры в самом широком смысле этого понятия.

Со дня основания Киевская церковь не жила замкнуто. Она имела тесные связи с Константинополем, с Афоном, с Палестиной, а также постоянные контакты с Западом. На этих обширных культурных связях взрастились и первые русские летописцы. Их труды поражают глубиной постановки проблем места и роли Руси в мире, кропотливым анализом событий прошлого и настоящего Руси, предвидением дальнейшего хода исторического процесса. В русском летописании всегда чувствуется определенная религиозно-историческая идея и стремление выявить и отразить исторические тенденции.

Складывалась самобытная историко-литературная школа как явление общеевропейского масштаба. На традициях этой школы были воспитаны такие корифеи российской историографии, как С.М. Соловьев и В.О. Ключевский, а в советское время – Б.А. Рыбаков, Л.В. Черепнин, М.Н. Тихомиров и другие замечательные представители отечественной исторической школы.

На кирилло-мефодиевском наследии выросла российская литература, внесшая бесценный вклад в мировую культуру. Будем помнить о том, что древнеславянская письменность, подаренная славянскому миру Кириллом и Мефодием, стала фундаментом культуры Руси, наследниками которой мы являемся. Святые Кирилл и Мефодий сформировали духовно-культурные основы вхождения Руси в христианский мир. Именно кирилло-мефодиевская традиция стала выражать суть и облик русского православия. Фактически они подготовили духовно-культурную почву для христианизации Руси и серьезно повлияли на ее геополитический выбор.

Глава девятая

Геополитический выбор Древней Руси

До сих пор не утихают споры об оценке принятия Русью христианства. Сегодня расхожими являются утверждения, что Русь крестили силой и тем сбили ее с «естественного» и «благотворного» духовного пути, освященного тысячелетними славянскими традициями. Усилились споры и о том, превратились ли русские после крещения в истинных христиан или остались язычниками, но теперь «охристианизированными». Неоднозначны, нередко диаметрально противоположны характеристики личности князя Владимира: от святого христианина до разнузданного безнравственного язычника. Расхождения понятны, так как в личности Владимира сочетались и те и другие качества. Историки более двухсот лет спорят о месте и дате крещения князя Владимира.

Точек зрений много. Среди них немало таких, которые не имеют отношения к исторической правде, а пропитаны фальшью идеологии, личными пристрастиями, честолюбивой погоней за славой «первооткрывателей».

Между тем исторические источники и сам ход реальных событий тех времен убедительно свидетельствуют, что крещение Руси было судьбоносным в российской истории. Не только по причине обретения Русью единой, общегосударственной религии, крайне необходимой для укрепления и развития рождающегося древнерусского государства, но также потому, что крещение Руси означало выбор геополитического курса исторического развития Руси, не временного, сиюминутного, а на века. Это – историческая очевидность.

Русь, а затем Россия более тысячи лет идут курсом, намеченным политической элитой Руси Х в. Первым актом этого исторического выбора было принятие Русью христианства.

Срединное между Западом и Востоком положение Руси волей или неволей ставило ее перед выбором векторов развития и осознания ее места и роли в мире. В какую сторону качнется маятник истории Руси – к христианской Европе или мусульманскому, а также иудейскому Востоку? Где Русь обретет возможности реализации своего государственного, политического, социально-экономического потенциала? А главное – в чем смысл исторического бытия Руси?

Эти вопросы волновали русских летописцев еще со времен легендарного Нестора, позже митрополита Илариона (ок. 990 – ок. 1054 или 1055), монаха Филофея (1465–1542), а затем большинство русских мыслителей. Вопрос смысла исторического бытия страны – вечный. Впервые этот вопрос поставил равноапостольский князь Владимир.

Проблема поиска исторического пути Руси ярко и с необыкновенной художественной силой нашла отражение в содержащейся в Повести временных лет легенде о выборе князем Владимиром веры для своего народа и государства. Выбирать приходилось между католиками, византийцами, мусульманами и хазарскими иудеями – реальными и мощными силами на международной арене. Летописец рассказывает, как представители этих религий наперебой расхваливали и увещевали киевского князя принять их веру. Прозорливый Владимир не поверил на слово, а отправил послов к германцам, грекам, мусульманам и иудеям, чтобы они воочию убедились в преимуществах той или иной религии и рассказали об этом своему князю.

Послы посетили мечеть. Вернувшись, они однозначно заявили, что «нет в них веселья, только печаль и смрад великий. Не добр закон их». Немцев – христиан римской церкви удостоили слов: «и видели в храмах их различную службу, но красоты не видели никакой». И только греческое (византийское) богослужение вызвало восторг: «И пришли мы в Греческую землю, и ввели нас туда, где служат они Богу своему, и не знали – на небе или на земле мы: ибо нет на земле такого зрелища и красоты такой, и не знаем, как и рассказать об этом, – знаем мы только, что пребывает там Бог с людьми и служба их лучше, чем во всех других странах»[248].

Выводы явно предвзятые, хотя бы потому, что и католические храмы по красоте и величию богослужения не уступали греческим. Однако ключевым в их «докладе» является не столько восхищение красотой греческого богослужения, сколько утверждение, что у греков «Бог с людьми». Значит, это религия истинная, она – путь к Богу, его покровительству и защите. Восточное христианство, по мнению послов Владимира, именно то, что требуется для духовного окормления Руси и ее народов. Здесь заложен глубокий смысл русского восприятия христианства – там, где Бог – там сила, правда и подлинная истина.

Симпатии к византийскому богослужению не случайны, а плод долговременных контактов и отношений Руси с Византией. Рассуждение о красоте византийского богослужения как наиболее привлекательной стороны восточного христианства понятны, если учесть, что язычники обожествляли именно красоту природы и поклонялись ей. Потребность в красоте – одно из качеств внутреннего мира славян-язычников. Однако для них оказалась первичной не красота обрядов, а глубокая духовная суть христианства.

В итоге святой Владимир выбрал греческий вариант христианства с крайне наивной и неубедительной аргументацией: дескать, у греков (византийцев) богослужение – торжественнее и красочнее, чем у других народов. На деле к этому решению Владимира привело не эмоциональное восприятие греческого христианства, а осмысление исторического опыта взаимоотношений Руси с другими государствами и народами. Практически Русь воевала и с византийцами, и с мусульманами, и с иудеями. Однако характер войн был разный. С мусульманами и иудеями (хазарами) – защита от агрессии и решение задач выживания во вражеском окружении, а с Византией – не столько борьба за территории и предотвращение опасности поглощения ею Руси, сколько за торгово-экономические связи, за преимущества в торговле и за различного рода льготы в отношениях двух стран.

В чью пользу должен быть сделан выбор? Разумеется – Византии, самой могущественной империи того времени. Не столько красота византийского богослужения привлекала князя, сколько человечность и смысл восточного христианства с великолепием его культуры, глубина духовного восприятия мира.

У византийцев было чему учиться, что перенять и что использовать в интересах собственного государства. Византия не угрожала Руси перспективой завоевания и разгрома. Напротив, в памяти были свежи подвиги дружин Олега (годы княжения 869–912) и Игоря, праздновавших победы над грозными византийцами, что вселяло надежды на равноправное и выгодное сотрудничество.

Более того, замечательный византинист В.Г. Василевский (1838–1899) доказал, что в 986–988 гг., времени крещения Руси, был заключен договор о союзе Руси с Византией, который, безусловно, повлиял на выбор князем Владимиром византийского варианта христианства.

Древнейшими документальными памятниками русско-византийских отношений являются договоры Руси с греками 908, 911, 944 и 971 гг. Они сохранены Повестью временных лет и свидетельствуют о достаточно искусной дипломатии русских князей. История русско-византийских отношений после первого крупного военного конфликта в 860 г. и, вероятно, первых шагов к христианизации Руси – это история войн и перемирий, конфликтов и союзов, заключения династических браков и скрытого противоборства, выражавшегося в дипломатических интригах, протокольных «искусах» и др. Все это свидетельствует о давних и разносторонних связях Руси с Византией, разнохарактерности их отношений, о дипломатических и военных противоборствах. Исторический опыт внешнеполитической деятельности русских князей и перспективы укрепления позиций древнерусского государства в международной жизни тех времен сыграли одну из ведущих ролей в осознании и глубоко продуманном князем Владимиром выборе единого для всех русских земель вероисповедания.

Мудрость приходит с годами и накопленным жизненным опытом. За плечами князя Владимира была жизнь, полная драм борьбы за власть. Он – сын великого русского воина князя Святослава (942–972) и Малуши (ок. 940–944 – неизв.), ключницы княгини Ольги, имел небезупречный княжеский статус. Ведь его мать Малуша была, по сути, рабыней княгини Ольги. Не случайно дочь полоцкого князя Рогволода (920–978) Рогнеда (962—1002) с презрением отказалась выходить замуж, как она заявила, за сына рабыни Малуши, и предпочла Ярополка (955–978), врага Владимира.

Однако «сын рабыни» жестоко отомстил за унижение: ворвался с дружиной в Полоцк, убил Рогволода и его сыновей, а Рогнеду силой взял в жены. Эта страница биографии Владимира повествует о нем как о властном, сильном, бесстрашном и упорном в достижении своих целей человеке, о его буквально свирепом нраве.

Владимиру пришлось два года жить в изгнании. Он спасался от своего брата Ярополка, ставшего киевским князем благодаря кровавой междоусобице с другим братом, Олегом (ок. 962–977), который погиб, отстаивая свой киевский престол. Теперь очередь могла дойти до Владимира. Поэтому он бежит к варягам. Однако не в характере Владимира просто отсиживаться за морем. Он не теряет времени даром и всеми правдами и неправдами добивается поддержки варягов. С помощью их дружины он возвращается на Родину и изгоняет Ярополка из Киева. Так Владимир стал киевским князем. Борьба между братьями за власть с кровавыми исходами – не исключение, а скорее обыденность Средневековья, будь то на Руси или в других странах. Приход Владимира к власти в Киеве лишний раз свидетельствует о его несгибаемой воле и необычайной твердости характера.

Став киевским князем, Владимир совершил выдающийся подвиг – сумел превратить борьбу с печенегами, разорявшими Русь, в дело почти всех входивших в ее состав народов. Он заставил весь лесной север служить интересам обороны южной границы, шедшей по землям полян, уличей и северян[249]. Князь Владимир стал ассоциироваться со стойким защитником русских земель, и его авторитет становился непререкаемым, что скажется и на переходе Руси от язычества к христианству.

Эти качества личности Владимира сыграли свою роль при крещении Руси – не многие могли отважиться перечить жесткому и даже свирепому князю. Народ молча принял христианство. Причина проста: язычники тысячелетиями поклонялись своим божествам. В их религиозных представлениях князь олицетворялся с «живым» Богом. Князь – родоначальник и домовладыка, его воля непререкаема… Это были пережитки большой патриархальной семьи, глава которой распоряжался жизнью ее членов по своему усмотрению, и никто был не вправе оспаривать, а тем более не подчиняться его воле. Крещение Руси с точки зрения человека того времени – не разрыв традиций. Князь как посредник между мирами выбрал новых богов для общего благополучия, и с этим следовало согласиться.

Впрочем, от поведения масс мало что зависело в мировой истории. Судьбоносные решения определялись волей политических элит, но отнюдь не интересами и чаяниями народа, причем как в условиях монархии, различного рода диктатур, так и не в меньшей степени при демократических формах правления. Власть большинства – иллюзия, мечта, мифотворчество заинтересованных в подчинении масс политиков. По образному выражению Маркса, революции – «локомотив истории». Он прав, но этот «локомотив» стремительно мчится к остановке, где его ожидают новые пассажиры – элита, сформированная революцией. Она и кладет предел революционной стихии и загоняет народ на прежние места в социальной иерархии общества. Революционный разгул – это страшная болезнь общества, находящегося в глубоком кризисе. Болезнь эта приносит массам не благоденствие, а обнищание и новые формы эксплуатации.

Политическая элита в лице дружины, имевшей сильное влияние на решения князя, была неоднородна как в этническом плане, так и в представлениях о будущем Руси. В ее составе были как язычники, так и христиане. Об этом свидетельствует Повесть временных лет, описывая принятие договора Руси с византийцами в 944 г. Одна часть дружины клялась Перуном выполнять договор, а другие – христиане, давали клятву церковью Ильи в Киеве[250]. Так, уже до княжения Игоря в Киеве была христианская церковь, и летописец ее знал и даже указывал, где она находится – в урочище Хазары, «над Ручьем в конце Пасынчей беседы, и хазар, – это была соборная церковь»[251], но археологи не подтвердили ее местоположение. Одно очевидно – часть дружинников князя Игоря были ее прихожанами. Для вчерашних язычников поклонение Илье-громовержцу было естественно, так как Илья ассоциировался с Перуном.

Языческую часть дружины князя Владимира, говоря современным языком, назовем «партией изоляционистов». Они выступали против иностранного влияния на Русь, были приверженцами старины, отчих традиций, в том числе в религиозной области. Недаром Святослав, равнодушно относившийся к вопросам веры, на увещевания своей матери христианки княгини Ольги принять христианство отвечал, что он не против крещения, но не хочет «обижать» своих дружинников-язычников[252]. Антихристианские настроения, несомненно, были и в дружине князя Владимира.

Другая часть дружинников, условно назовем ее «космополитической», выступала за христианство и более широкие возможности сотрудничества с христианским миром, за вхождение в него Руси. Эти два лагеря в киевской элите соперничали друг с другом. Владимиру было чрезвычайно трудно принимать решение в пользу той или другой стороны, чтобы не посеять раскол и вражду в элите древнерусского государства. К тому же князь был вынужден считаться с вече, ресурсов для игнорирования, а тем более подавления этого традиционного для славянского общества органа, у него не было. Итак, Владимир оказался между двух огней и вначале поддержал язычников.

Владимир провел религиозную реформу, о которой речь шла выше, но не с религиозной, а с политической целью – объединить языческих племенных богов под верховенством Перуна – главного княжеско-дружинного культа для большей цельности молодого древнерусского государства и обеспечения монополии на власть своей семьи. Реформа не удалась: межплеменные раздоры не угасли.

Поворот от языческой реформы к крещению ряд историков называет спонтанным, не предопределенным исторически, а следствием случайных обстоятельств[253]. В истории случайностей множество, но в крупных отражаются исторические закономерности. «Случайным» или «не случайным» было крещение Руси – важны не эти умозаключения, а само эпохальное событие как зов истории, а может быть и как Божественное предопределение. Недаром великий Монтень (1533–1592) писал, что наука без веры бесплодна, а атеизм – «учение чудовищное и противоестественное»[254].

К числу главных побудительных мотивов князя Владимира креститься, несомненно, относятся политические мотивы. Ф.И. Успенский полагает, что Русь стремилась к ведущей роли среди европейских государств, конкурирующих на Дунае и на Черном море. Об этом свидетельствуют походы князя Святослава и самого князя Владимира. При этом князь Владимир понимал, что расширение, а главное, укрепление влияния в этом регионе языческой Руси бесперспективно. Поэтому он искал «средства устроить свою землю наподобие греческого и болгарского царства. К Константинополю привлекали его столько же торговые и политические выгоды, сколько религиозный авторитет греческой церкви»[255].

Авторитет христианской Руси был бы намного выше авторитета Руси языческой в решении геополитических задач, стоящих перед древнерусским государством, и князь Владимир проявил себя дальновидным политиком и пошел в интересах геополитики на крещение Руси.

Впрочем, преображение свирепого и безнравственного язычника князя Владимира в русского святого иначе как чудом не назовешь. Крещение Руси не случайно по той причине, что к Х веку христианство пустило в древнерусском обществе глубокие корни. Часть политической элиты древнерусского государства была христианской. Христианской была и такая легендарно-эпическая фигура русской истории, как княгиня Ольга, которая жестоко отомстила древлянам за убийство своего мужа, не менее легендарного князя Игоря.

Многочисленные источники свидетельствуют о поездке княгини Ольги в Константинополь и ее крещении в столице Византии. Об этом рассказывают Повесть временных лет и «Память и похвала князю Владимиру», византийские хроники Иоанна Скилицы (после 1040 – первое 10-летие XII в.) и Иоанна Зонары (конец XI в. – после 1160), а также чрезвычайно важный источник – описание приема княгини Ольги во дворце византийского императора «О церемониях византийского двора» императора Константина Багрянородного (905–959). Ценность последнего документа заключается в том, что он принадлежит очевидцу и организатору приема русской княгини[256].

Прием 9 сентября 955 г. был торжественный и пышный, достойный царственной особы и, как отмечает сам Константин Багрянородный, княгиня Ольга в окружении многочисленной свиты держалась соответственно своему статусу главы огромного государства. Она приветствовала василевса не поклоном, а кивком головы, подчеркивая тем самым равное с ним достоинство. Организаторы приема и пира сделали все, чтобы оказать на гостей эстетическое и эмоциональное воздействие богатством, произведениями искусства, драгоценностями и величием императорского дворца.

Как пишет Ф.И. Успенский, «по обычаю византийского этикета Ольга должна была пройти по многочисленным залам и галереям императорского дворца, прежде чем попасть в тронную залу… где стоял Соломонов трон. Этот трон был чудом искусства, которое не могло не поразить воображения… поражал сюрприз за сюрпризом. Прежде всего раздавались звуки золотых и серебряных органов, скрытых от глаз занавесями и коврами. Затем на золотом троне поднимались золотые львы и страшно рыкали, по золотым деревьям вокруг трона золотые птицы начинали гармонические песни»[257].

На троне восседал император, окруженный блестящей свитой военных и придворных чинов в парадных мундирах. Поразить гостей должны были и невиданные по щедрости подарки. В частности, княгине Ольге подарили впечатляющее размерами золотое блюдо и около трехсот рублей – огромную по тем временам сумму.

Византия была заинтересована в союзе с Русью, прежде всего, в военном отношении и не жалела сил и средств для организации торжеств по случаю визита княгини Ольги в Византию. Целью визита княгини Ольги было создание благоприятных торговых условий русским купцам и укрепление политических связей с империей.

В итоге переговоров Ольги с византийским императором укрепился союз двух государств, и военная помощь Византии со стороны Киева существенно возросла, в частности росы и славяне внесли весомый вклад в победу византийцев над арабами на Крите. Достоверно известно, что дружина росов-пехотинцев служила в византийской армии в конце Х в.

Связи Руси с Византией были разнообразными, но не бесконфликтными. Византия боялась славяно-русских дружин и стремилась их задобрить различными торговыми льготами. Даже неудачный поход Святослава на Константинополь завершился в целом выгодным для Руси миром. Этим во многом объясняется ориентация русских князей на Византию. Она не только лакомый кусок для военной добычи и трофеев, но и удивительный образец величия государства и культуры. На чем основывалось византийское великолепие? На христианстве… И оно манит русских князей перспективой развития и вхождения в христианский мир.

Свою роль играла внешнеполитическая концепция Византии, которая была обусловлена традиционализмом идеологических установок, заключавшихся не только в разделении мира на империю и варваров, но и в христианской идее – общей для всех народов церкви и привлечении в нее новых обращенных в христианство народов. Византийская дипломатия была удивительно пластична и гибка, учитывала особенности политических взаимоотношений со своими соседями.

Важная роль отводилась христианизации «варваров» для включения их в общую систему внешнеполитических связей, а также в культурно-духовные отношения под патронажем Византии. На этом направлении внешней политики византийцы предпринимали энергичные усилия. Так, по летописной легенде, им удалось убедить княгиню Ольгу креститься не где-нибудь, а именно в Константинополе, что стало бы знаковым событием в перспективах христианизации Руси, в чем Византия была кровно заинтересована. У историков есть и другие точки зрения, что Ольга крестилась не в Константинополе, а в ином месте, но в каком точно, не указывается.

Академик Б.А. Рыбаков полагает, что Ольга прибыла в Константинополь уже христианкой. В ее свите был священник, вероятно ее духовник, а «красочный рассказ о крещении ее императором – такая же поэтическая фантазия русского автора, как и сватовство женатого Константина»[258]. Здесь имеется в виду легенда о том, что византийский император Константин предлагал княгине Ольге руку и сердце.

К крещению от Византии княгиня Ольга, а также ее сын Святослав относились крайне осторожно, так как по традиции любой народ, принявший христианство из рук греков, становился вассалом, политически зависимым народом или государством. Русь же стремилась к равноправным и взаимовыгодным отношениям с Византией, и вполне возможно, что княгиня Ольга крестилась не в Константинополе, а у себя на родине в Киеве.

Такой же точки зрения придерживается и Ф.И. Успенский, который пишет о том, что княгиня Ольга прибыла в Константинополь не с целью крещения, а для достижения выгодных условий торговли для русских купцов. Он обращает внимание на тот факт, что среди приглашенных к императорскому обеду из 88 человек свиты княгини Ольги 44 были купцы и 22 представителя боярства «по числу городов, где сидели подчиненные русскому князю правители»[259].

В этом составе русской делегации выразились «торговые и земские интересы, которые уже в Х в. находились в значительной зависимости от правильных сношений с Византией»[260]. Княгиня прибыла в Константинополь не креститься, а налаживать с Византией взаимовыгодное сотрудничество.

Эта точка зрения, на наш взгляд, наиболее убедительная, отражающая не легенды крещения Ольги, а реальные задачи внешней политики Руси, которые решала княгиня в ходе своих визитов в Византию.

Весь Х в. в истории русско-византийских отношений связан с регулярными обменами официальными посольствами. Послы приезжали в Киев для заключения русско-византийских договоров – с князем Игорем, затем в 955 г., а в 960-е гг. регулярно с поручениями от византийского императора Никифора Фоки (ок. 912–969). В свою очередь русские послы не менее регулярно посещали Константинополь, в котором уже обосновалась довольно многочисленная русская диаспора, составлявшая целый купеческий квартал. В составе византийских посольств в Киеве были и христианские миссионеры.

В византийских источниках повествуется об учреждении архиепископии на Руси и дается свой вариант выбора веры князем Владимиром. Его якобы склонил к крещению «щедрыми раздачами золота, серебра и шелковых одеяний» византийский император Василий II, он уговорил князя принять рукоположенного архиепископа, который «явившись в их страну, стал любезен народу». Далее повествуется о следующем: «Однажды князь этого племени собрал сходку их подданных и воссел впереди со своими старейшинами, кои более других по многолетней привычке были преданы суеверию, и стал рассуждать с ними о христианской и исконной вере. Позвали туда и иерея, только что к ним явившегося, и спросили его, что он им возвестит и чему собирается наставлять. А тот, протягивая священную книгу Божественного Евангелия, возвестил им некоторые из чудес Спасителя и Бога нашего и поведал по Ветхому завету о чудотворных Божьих деяниях. На это росы тут же ответили: “Если сами не узрим подобного, а особенного того, что рассказываешь ты о трех отроках и печи, не поверим тебе и не откроем ушей речам твоим”. <…> И попросили они бросить в разложенный ими костер саму книгу веры христианской, божественное и святое Евангелие, и если останется она невредимой и неопаленной, то обратятся к Богу, им возглашаемому». Византийский иерей бросил Евангелие в костер, и «когда погасло пламя, нашли святой том невредимым и нетронутым, никакого зла и ущерба от огня не потерпевшим, так что даже кисти запоров книги не попортились и не изменились. Увидели это варвары, поразились величию чуда и уже без сомнений приступили к крещению»[261].

Разумеется, что это красивая легенда, но эффект чуда нельзя сбрасывать со счетов. Вспомним, что именно чудесами Христос убедил часть иудеев поверить в него как в Сына Божия. Вера в божественное чудо и ожидание его – важная часть религиозного сознания. Один из главных мотивов обращения к вере. В мире много чудес, и каждый из нас, если внимательно всмотрится в свою жизнь, разглядит в ней и свое чудо.

Примечательно, что, согласно этому источнику, князь Владимир для обсуждения проблем веры собрал ту часть киевской элиты, которая стойко придерживалась языческих традиций. Он не принуждал, а убеждал с помощью византийского миссионера принять христианство. В повествовании фразы о подкупе византийским императором князя Владимира, дабы тот крестил Русь, противоречат последующему изложению событий, из которого очевидно, что решение о крещении было принято благодаря чуду неопалимого Евангелия.

Действительно, крещение Руси можно отнести к чуду, повлекшему духовное преображение страны. В этом источнике также явственно просматривается высокомерное и даже презрительное отношение византийцев к русам. Они – варвары, настолько лишены чести и достоинства, что главу их государства можно подкупать. Здесь сказалась стойкая идеологическая традиция византийцев, что все, кто живет за пределами империи – варвары. Со временем, как это будет показано в последующих главах, она изменится.

Следует сказать и о версии возможного католического вмешательства в духовную жизнь страны. Княгиня Ольга проявила незаурядные качества политика. Так, чтобы не связывать Русь отношениями исключительно с Византией, стремившейся подчинить страну своему влиянию, она провела «разведку» возможных более тесных связей с католическим Римом. После своего крещения княгиня Ольга отправила в 959 г. послов будущему основателю Священной Римской империи (962 г.) германскому королю Оттону I (912–973). По сообщениям некоторых немецких источников, послы просили Оттона I прислать на Русь своего епископа и священников. Король откликнулся на просьбу, и в 961 г. в Киев был отправлен епископ Адальберт (ок. 910–981) со свитой. Однако уже в 962 г. он буквально бежит из Киева, причем некоторые из его окружения были убиты. По сути, Адальберта с позором выгнали из Киева. Католическая миссия провалилась.

Историки называют разные причины неудачи римских миссионеров. Одни считают, что на княгиню Ольгу оказала давление та часть ее окружения, которая выступала против перемены веры. Вторые связывают изгнание германского епископа с «происками» византийской дипломатии, старавшейся не допустить сближения Руси с Римом. Третьи видят в приглашении Адальберта политический ход княгини, решившей таким способом надавить на Константинополь, чтобы получить от него дополнительные льготы и выгоды. Все эти точки зрения не безосновательны и должны быть учтены в оценке происходивших событий.

Историки пишут о возможном влиянии ирландских миссионеров, прибывавших на Русь. В подтверждение этой гипотезы приводят найденные в новгородских землях каменные кресты, вписанные в круг. Они напоминают кельтские кресты, широко распространенные в Британии и Ирландии, форму которых, по преданию, выбрал сам святой Патрик.

Впрочем, версия об ирландском влиянии на древнерусское христианство всего лишь догадка, не имеющая сколько-нибудь серьезного обоснования документами той поры. Эта версия интересна тем, что свидетельствует о широких внешнеполитических контактах Древней Руси и об интересе к ней других, в том числе географически удаленных народов. Впрочем, если и было влияние ирландской церкви на духовную жизнь Руси, то оно не имело перспектив, так как Ирландия постоянно разорялась викингами, разрушившими ирландские церкви и монастыри. Ирландия слабела и утрачивала значение одного из центров европейского христианства. С Римом и Византией Ирландия соперничать не могла ни при каких обстоятельствах.

Кроме византийской, отчасти римской и совсем неубедительной ирландской версий христианизации Руси, существует достаточно убедительная и аргументированная версия А.Г. Кузьмина о том, что христианство пришло на Русь из славянских земель, в частности из Болгарии. На ней мы подробно остановимся в следующей главе.

Существует достаточно долго, едва ли не с XVIII в., версия о решающей роли норманнов в христианизации Руси. Эта версия логически связана и естественна для сторонников норманнской теории происхождения древнерусского государства о том, что государство создали приглашенные, согласно легенде Повести временных лет, на княжение варяги, выступившие по отношению к славянам завоевателями.

Однако следует иметь в виду, что приглашение военного вождя со стороны не было чем-то уникальным, свойственным только Руси. Практика приглашения «князя-правителя – арбитра была распространенной в Европе; эта практика на долгие годы стала традиционной и для Новгородской Руси – вспомним хотя бы Александра Невского (1221–1263), приглашаемого в этот стольный город для защиты его от натиска немцев, шведов, литовцев»[262].

Версий крещения княгини Ольги, князя Владимира, Руси в целом историки выдвинули много, и следует отдать дань признательности за их огромный труд по изучению, анализу, интерпретации разноречивых, часто противоречащих друг другу источников. Однако есть и версия великого духовного пастыря Руси – митрополита Илариона, сформулированная в его знаменитом произведении «Слове о Законе и Благодати»[263]. Митрополит однозначно заявил, что крещение князя Владимира, а затем всей Руси было чисто внутренним делом, самостоятельной и глубоко продуманной инициативой князя Владимира, свободной от чьего-либо внешнего давления.

Митрополит отстаивал самостоятельность и независимость Руси в вопросах веры, осознанный переход от язычества к христианству, глубоко продуманный и выверенный путь к православной цивилизации. Иларион одновременно называет крещение Владимира чудом, ниспосланным с божественных небес. «Все страны благий Бог наш помиловал, и нас не презрел – восхотел и спас нас»[264]. На наш взгляд, именно эта версия в достаточно полной мере отражает исторические реалии и нужды Руси тех времен, что ни в коей мере не принижает достижения отечественной историографии в реконструкции процесса перехода от языческой Руси к христианской.

Действительно, в нашем распоряжении немало фундаментальных трудов талантливых и преданных своей профессии историков. Заметим, что в основе всех концепций по истории Древней Руси лежат летописи, но их сведения настолько противоречивы, что невозможно ждать от историков сколько-нибудь единых взглядов на оценку событий Древней Руси.

Вернемся к легендам о крещении князя Владимира. Общепризнанной на уровне Русской православной церкви и даже на уровне государственном является легенда о том, что князь Владимир крестился в Корсуни (Херсонес), вблизи Севастополя. Здесь в честь крещения князя построен величественный храм, ставший местом паломничества и экскурсий десятков тысяч российских и иностранных граждан. Между тем у историков продолжаются споры о месте и времени крещения Руси, связанные с противоречивыми сведениями летописей и несостыковкой сведений различных существовавших в то время летоисчислений.

Однако, как считал выдающийся мыслитель русского зарубежья Г.П. Федотов, ученый не вправе развенчивать легенды. Легенда имеет право на жизнь, потому что является «фактом духовной культуры, и находит себе место в изображении этой культуры со всей красочностью своего чудесного мира». Вместе с тем мыслитель против романтизма, украшающего вымыслом реальную действительность. Задачу историка он видит в раскрытии полноты реальной жизни, где находят свое место и легенды, и наивное восприятие мира народом, и «вера, очищенная в горниле разума»[265].

В Повести временных лет после рассказа послов о преимуществах греческого христианства князь Владимир спрашивал бояр, где крещение примем. «Где тебе любо», – ответили бояре[266]. «Любо» места князь не нашел, ибо крещение в Корсуни было осуществлено не по выбору князя, а в связи со сложившимися обстоятельствами.

К концу 987 г., по другим данным, в 988 г. между правящими в Византии царями Василием (958—1025) и Константином (960—1028) и киевским князем Владимиром был заключен договор. Владимир обещал военную помощь византийцам в подавлении мятежей, сотрясавших империю. В свою очередь киевский князь попросил в жены сестру Василия и Константина – царевну Анну (963—1011). Византийцы выдвинули условие: Владимир должен принять крещение. Поскольку в язычестве обычным было многоженство, а в христианстве строго соблюдалось единобрачие, братья Анны не хотели, чтобы их сестра стала одной из многочисленных жен язычника.

Владимир был заинтересован в родстве с императорской семьей, что поднимало авторитет его власти на международной арене, и он дал согласие на крещение. Однако Анна не торопилась покидать родину. Тогда Владимир, вспомнив свое «сватовство» к гордой Рогнеде, успех которого обеспечило взятие Полоцка, осадил и взял византийский город Корсунь (Херсонес) в Крыму. Владимир вновь продемонстрировал силу характера и решительность в защите и осуществлении поставленных целей. Война с сильным противником не входила в планы византийцев, и императоры поспешили с отправкой своей сестры к русскому князю.

По другой легенде, Владимир, ожидавший в Корсуни прибытия невесты, внезапно ослеп. Когда Анна наконец встретилась с будущим мужем, то потребовала немедленного крещения. Без этого обряда венчание было невозможно. Владимир согласился и во время крещения прозрел. Летописцы вновь связывают крещение с чудом, Божьим благословением, сулившим и князю, и Руси благополучие и благоденствие, ибо это был добрый знак с небес[267]. Тем самым подчеркивалось, что князь Владимир крестился на только по собственному выбору, но и по внушению свыше – Божьему гласу.

Принцесса Анна, став русской княгиней, оставила о себе добрую память. Она сыграла заметную роль в распространении христианства и просвещения на Руси. Последние искусствоведческие исследования выявили выдающуюся роль и значение княгини Анны в деле христианского обустройства Киева – строительстве одного из главных киевских храмов и святой реликвии Руси – Святой Софии, а также в разработке фресковых композиций этого храма.

О храме Св. Софии замечательно написал Г.П. Федотов: «Здесь земля легко и радостно возносится к небу в движении четырех столпов, и свод небесный спускается ей навстречу… Здесь все полно завершенным покоем, достигнутой мерой, свободой в законе, бесконечностью, замкнутой в круг. Тем, кто не видел иной, великой святой Софии[268], кажется, что лучше не выразить в камне самой идеи православия»[269]. Так уже на заре своей христианской жизни Русь по-своему выражала суть православной идеи и сумела воплотить ее в каменном храмостроительстве.

Корсуньская легенда подверглась критике уже в XIX в. Так, крупнейший историк церкви Е.Е. Голубинский (1834–1912) писал о том, что этот летописный рассказ – «позднейший вымысел и при этом даже вымысел, по всей вероятности, не русский, а греческий»[270]. Е.Е. Голубинский утверждал, что Владимир был крещен в Васильеве местными варягами-христианами в 987 г., а крещение киевлян он относил к 990 г., когда князь вернулся из Корсуньского похода[271]. С этими утверждениями согласен и такой видный историк Русской православной церкви, как А.В. Карташев (1875–1960)[272].

Корсуньскую версию о крещении Владимира критиковали патриарх историографии русского летописания А.А. Шахматов, его последователь М.Д. Присёлков (1881–1941), источниковед А.Е. Пресняков (1870–1929), в новейшее время А.Г. Кузьмин и другие историки. Однако византийская версия благополучно существует и в наши дни. У нее немало сторонников как в научной, так и в церковной среде, в публицистике, художественной литературе и в кинематографии.

Дискуссии и споры историков необходимы и важны, чтобы с разных точек зрения, под различным ракурсом так воспроизвести события, чтобы они как можно больше отражали исторические реалии, суть и аромат эпохи. Однако, если взглянуть на крещение Руси с точки зрения общей европейской истории, то следует признать, что христианизация Руси была следствием и продолжением многовековой христианизации Европы. Поэтому она была неизбежна и неотвратима, так как выражала историческую закономерность развития Европы, а вместе с ней и Руси. Христианизация – мощная волна, поднявшаяся с рождением Христа и покатившаяся с иудейской земли по всему миру, по Западной Европе и затем по ее восточной части, достигнув территории Руси, что лишний раз свидетельствует о том, что Русь – естественная и органичная часть Европы. На Руси проходили процессы, свойственные европейскому континенту, выразившиеся в крещении древнерусского государства.

Утверждение и распространение христианства можно рассматривать как своеобразный путь спасения от развернувшегося кровавого хаоса. Римская империя гибла в муках нашествий варваров, междоусобиц, грабежей, убийств, распада привычных представлений о добре и зле, отчаяния сотен тысяч людей, попавших в капкан безысходности. Для того чтобы выжить в этой цивилизационной катастрофе, были необходимы новые ценности и жизненные смыслы, взгляды на мир и перспективы развития человека. Старая, римская, по сути, гражданская общность рушилась. Возникла потребность в новой общности, теперь – духовной. Она не могла быть иной в условиях дробления прежде единого государства на разрозненные и несвязанные между собой части.

Был необходим духовный «механизм выживания» человеческого сообщества в экстремальных условиях приближавшейся гибели привычного мира. Такой «механизм» исподволь, как ответ на морально-нравственные болезни, строился в недрах римского общества христианами. Их пытались задавить, изгнать силой и страхом репрессий, но в итоге христианская церковь, а именно с ней связано будущее Европы, добилась признания при императоре Константине Великом (272–337). Его войска стали носить монограмму Христа на щитах и полевых знаках. Христианство было признано законной религиозной общиной. Благодаря императору в 325 г. состоялся первый Никейский собор христианской церкви в Никее, ставший знаковым для утверждения христианства.

Христианство оказало поистине величайшее воздействие на нравы, духовность, жизненные смыслы миллионов людей, став великой силой, благодаря которой формировался облик и ментальность европейцев, их духовное существо и подлинные ценности. Христианство дает обоснование единства человечества и единства промысла Божьего, проявляющегося в исторических судьбах разных народов. Практически все мыслители прошлого и настоящего отмечают, что именно в христианстве проблема личности человека занимает центральное место. Христианство признало духовную первичность человеческой природы, которая имеет божественное происхождение и особое место человека в сотворенном Богом мире.

С личностью Христа связана фундаментальная христианская идея богочеловечности. Иисус Христос – Бог и человек одновременно. Идея богочеловечности в известной мере распространяется на всех людей, ибо именно Бог вдохнул в человека жизнь, передал ему частицу своего естества. Человек в христианском миропонимании принадлежит к двум мирам – небесному и земному. Человек несет в себе мирское и земное. С одной стороны, человек относится к животному миру, а с другой стороны, своей душой и духом он принадлежит к иному миру, который также является объективной реальностью, к миру духовному.

Если отрешиться от духовной сущности человека, то весьма сложно объяснить такие основополагающие постулаты его жизни, как познание, творчество, нравственность и др. При этом одна из христианских установок гласит, что тот, кто живет в сегодняшнем дне, не отдаваясь ему, а подчиняя его себе, тот живет в вечности.

Сущностное определение христианской веры состоит в том, что она есть религия личности. Личность есть сверхрациональная суть человека, тот корень души, который сам человек сознает как некую абсолютно ценную реальность своего «я». Исторически идея личности, то есть осознание своего глубинного, духовного начала, есть плод христианского откровения. В христианстве идея Бога ставится в непосредственную связь с идеей абсолютной ценности человека.

В заповедях Христа даны четкие ориентиры морально-нравственного совершенствования, что должно составлять суть жизни христианина. Однако следует особо подчеркнуть, что христианские морально-нравственные догматы не столько нормы поведения, сколько строй человеческой души, чистота внутреннего мира человека, его самобытия. Поведение должно быть естественным проявлением духовного здоровья человека и выражать его суть.

Христианство учит, что любовь к Богу и ближнему есть главное и подлинное благо, необходимое условие его счастливой жизни. Заповедь не судить ближнего, а судить только самого себя связана с установкой невозможности оценивать личность другого человека в силу его индивидуальности и сокровенности. Можно осуждать лишь поступки, но сама личность подсудна только Богу. Для христианства одна из главных ценностей сама личность человека во всех ее противоречиях, достоинствах и недостатках, добродетелях и пороках.

В темные века варварства, войн, бесчеловечности христианство предложило путь к спасению – восхождение к небесному, к родному дому отца – Вседержителя. Этот путь зовет к человеколюбию, отрицанию греха и пороков, самосовершенствованию как достижению идеала человека любящего. Не ненависть, а любовь спасет мир, умиротворит его, создаст новые отношения между людьми.

Этот призыв был услышан миллионами людей. Европа постепенно выходила из тьмы «войны всех против всех» и обретала духовный фундамент развития на новых началах и ценностях. В конечном счете в духовной жизни Европы победило христианство. Оно восторжествовало новыми правилами жизни и нравственности, в которых так нуждался мир. Именно высокая нравственность христиан стала могучей, притягательной силой, вовлекшей в их ряды сотни тысяч новых верующих во Христа, страстно желавших веры как морали в действии.

Первоначально это была религия простых тружеников, жаждавших справедливости, если не в этом, то в ином мире. Сам Христос – сын Божий, вочеловечился в бедной семье и до своего распятия жил жизнью обычного человека из социальных низов. Родом из бедняков и тружеников были апостолы – первые ученики Христа. Иисус Христос убедил мир в истинности новой веры своим живым образом простого, смиренного, милосердного человека, пожертвовавшего собственной жизнью ради спасения людей и обретения ими всепобеждающей веры.

Вместе с тем путь ко спасению пролегал через череду постоянных войн и распрей, которые велись на территории Европы. Христианская церковь умиротворила варваров. В V–VI вв. в христианство были обращены готы, вестготы, франки, ирландцы, шотландцы и многие другие этносы, наводнившие Европу во времена Великого переселения народов. Из века в век христианизация Европы благополучно осуществлялась и достигла границ Древней Руси.

Об этом писал первый русский митрополит Иларион, утверждавший, что христианизация Руси была результатом распространения христианства «по всей земле» и этот процесс достиг «нашего народа русского». Тем самым митрополит Иларион стремился обосновать дальновидность решения князя Владимира принять христианство, которое неизбежно пришло бы на Русь, ибо Русь не жила замкнуто, а поддерживала обширные связи с другими народами.

Широкие связи Руси с неславянским миром закладывали одну из прочных традиций русской, а впоследствии российской культуры – открытость другим культурам, движение вперед в познании мира с опорой не только на собственные знания и представления, но и на достижения далеких и близких соседей. Причем Русь не копировала иностранную культуру, а прилагала усилия по ее глубокому усвоению и творческому преобразованию в культуру, отвечающую потребностям собственного, самобытного духовно-культурного развития. Свой неповторимый облик обрело и русское православие. Г.В. Флоровский писал, что все приходящее в духовной области из-за рубежа просеивалось через славянское сито[273].

Христианство утверждалось на Руси не на пустом месте, не с чистого листа. Питательную почву для его взращивания подготовило язычество, которое неверно характеризовать как антипод христианству. Язычество и христианство – две ступени религиозного осмысления мира человеком. В язычестве сформировалось религиозное сознание восточных славян, сердца и души которых были устремлены к богам.

Уровень религиозного сознания язычников был достаточно высок, чтобы без натужных и насильственных усилий «перевести» их от поклонения родоплеменным богам к восприятию священства Троицы – Отца, Сына и Святого Духа, а также Пресвятой Богородицы. К тому же Троица и Богородица воспринимались как семья, устои которой священны.

Следует учесть, что для язычников были дороги не столько верховные божества типа Перуна или Велеса, сколько культы, освящающие жизнь рода и семьи, а также культы земледелия, которые, как известно, благополучно жили и в условиях христианства. Примечательно также, что «свержение» Перуна не вызвало сколь-нибудь широких протестов и волнений в древнерусском обществе.

Князь Владимир, приняв решение о крещении, совершил эпохальный поворот в исторической судьбе Руси. Теперь она входила в огромный христианский мир и перестала чувствовать себя одинокой, став членом христианской семьи народов. С.С. Аверинцев (1937–2004) отмечал, что «только с принятием христианства русская культура через контакт с Византией преодолела локальную ограниченность и приобрела универсальные измерения»[274].

О значении принятия христианства пишет Г.В. Флоровский: «Русь приняла Крещение от Византии. И это сразу определило ее историческую судьбу, ее культурно-исторический путь. Это сразу включило ее в определенный и уже сложившийся круг связей и воздействий. Крещение было пробуждением русского духа, – призыв от “поэтической” мечтательности к духовной трезвости и раздумью. И вместе с тем – через Христианство Древняя Русь вступает в творческое и живое взаимодействие со всем окружающим культурным миром»[275].

Крещение Руси князем Владимиром означало «не только приход христианства во всем его культурно-историческом значении, но и исторический акт создания русского народа как такового»[276]. Именно крещение стало главной предпосылкой создания русского народа как целостности и определило его будущее единство. Разумеется, формирование новой народности, а затем нации заняло достаточно длительный исторический период, но начало было положено святым равноапостольским князем Владимиром, ибо именно православие стало сутью души и характера русского народа. Об этом писал и выдающийся русский историк С.М. Соловьев: «Православие легло в основу русской народности, охранило ее духовную и политическую самостоятельность; под его знаменем поднялась и собралась Восточная Россия»[277].

Православие стало материнским лоном русского народа, которое и даровало ему самобытную жизнь в мировой истории.

Со времен князя Владимира побеждает жизнерадостное, а не мрачно-аскетическое мировоззрение, оно будет отличительным свойством русского православия. Последуем одному из главных заветов святого князя Владимира – воспринимать мир радостно и искать в нем не то, что омрачает нашу жизнь, а то, что вдохновляет и вселяет веру в свет Христов, пронизывающий любовью и добром бытие человека.

Часть III

Русь православная

Глава десятая

Народная религия

Русское православие в исторической и философской литературе часто называют «народной религией», подчеркивая тем самым особенности и самобытность христианизации Руси, в чем выражалось своеобразие национального воплощения Русью воспринятого из Византии христианства. Народность православия связывают, прежде всего, с тем, что оно на протяжении веков буквально пропитывало все сферы жизни Руси, став ее духовной сутью и сокровенной душой.

Этому способствовал самостоятельный и ненасильственный выбор Руси в лице князя Владимира христианства как общегосударственной религии и мирное обращение в нее язычников. Свою роль играли сущностные черты славянского язычества как религии общинной справедливости, «обожения матушки земли» и земледельческого труда, которым занималось абсолютное большинство населения.

Языческая религия включала в себя свод многовековых наблюдений человека за природными явлениями, что систематизировалось в своеобразном необходимом сельскому труженику календаре сельскохозяйственных работ, примет, обычаев и обрядов, разносторонних рекомендациях по развитию земледелия и скотоводства. Это была народная агрономия и метеорология, которые прочно вошли в уклад деревенской жизни и во многом определяли ее суть. Поэтому на протяжении тысячелетий русские сохраняли особую, прочную связь с природой. Для русского крестьянина была характерна сращенность с природой, погружение в нее, как в «материнское лоно», что являлось прямым языческим наследием, столетиями обожествлявшим природу.

Отсюда чувства принадлежности к вечному и непоколебимая вера в божественное происхождение всего сущего, что при переходе к христианству сопрягалось с верой во всемогущество Творца, теперь христианского Бога, вселявшего в души верующих привычный страх и трепет перед его всесилием, который раньше связывали со стихиями природы, а теперь с единым для всех Богом. Как и природа, он будит страх перед ее всесилием, но наряду с этим пробуждает чувства благоговения, благодарности и поклонения. Язычество во многом не противоречило христианству и органично вплеталось в него как исконные народные чувства земледельцев.

Важно и то обстоятельство, что христианство нигде, в том числе на Западе, не вытесняло до конца старые языческие верования. Более того, именно они накладывали особый отпечаток на форму и своеобразие христианства у того или иного народа и составили специфические черты его разных вариантов. Поэтому можно согласиться с Г.П. Федотовым, когда он пишет, что родовые начала славянского быта срастались с христианской культурой, а значит, не были вытеснены ею полностью.

Об этом говорят и исследования современных историков. Русская церковь не требовала отказа от народных традиций, ведь считалось, что спасение души обеспечивалось добрыми делами, а не только и не столько соблюдением обрядности. Христианство на Руси отличалось терпимостью к языческим верованиям, и последние, видоизменяясь, проникали в него, укрепляя связи новой веры с традиционными верованиями народных масс.

Например, историки отмечают, что культ Богородицы характерен для древнерусского общества именно потому, что восходил к древним земледельческим культам, где «мать-сыра земля» занимала первостепенное место. Недаром Богородице посвящались на Руси многие храмы. И когда при Ярославе Мудром под влиянием Константинополя стали строить соборы во имя святой Софии, Премудрости Божией, на Руси даже не осознали, что греческая «София» – это «мудрость Христа». Здесь почти изначально «София» воспринималась как женское существо и отождествлялась с Богородицей, а она, в свою очередь, с культом рожаниц, дающим и сберегающим жизнь. В сознании крестьян языческое прошлое сливалось с христианским настоящим.

Следует иметь в виду, что София Киевская не была копией Софии Константинопольской. Она задумывалась как главный храм независимого славянского государства. Во многом поэтому ее зодчие стремились отразить в этом выдающемся памятнике древнерусской архитектуры языческое прошлое и христианское настоящее Руси. Исследователи находят в храме мифологемы славянского «жилища», согласно которому церковь на Руси воспринималась как дом Божий[278].

Вспомним, что в языческих представлениях весь мир воспринимался как огромный дом во главе с домовладыкой. Подобно воспринималась и государственная власть, имевшая, как говорилось выше, корни в устоях патриархальной семьи, в доме с домовладыкой. Эти, по сути, языческие, но теперь «охристианизированные» представления нашли отражение и в главном храме Киевской Руси.

В храме используются языческие природные орнаменты, что объясняется почитанием славянами деревьев и других растений. Воспроизводился образ «мирового дерева», который являлся не только символом плодородия, но также отражением культа Земли, вечной женственности[279]. Важно и то, что в Софии Киевской ощущается дух оптимизма и радости бытия. В нем отсутствует ожидание конца света. Акцент сделан на прошлом и настоящем с уверенностью в том, что будущее будет столь же радостным, как и настоящее.

Известно, что в середине XII в. жительницы Новгорода, ставя по обычаю трапезу духам предков – Роду и Рожаницам, сопровождали этот обряд пением тропаря Богородице[280]. В их религиозном сознании сплелись воедино «старая» и «новая вера», которые не противоречили, а дополняли друг друга, что выразилось в таком своеобразном явлении, как русское «двоеверие», существовавшее несколько столетий после крещения Руси. Г.В. Флоровский называл «двоеверие» «ночной и дневной» религией. Это различие он определял следующим образом: «“дневная” культура была культурой духа и ума, это была и “умная” культура; а “ночная” культура есть область мечтания и воображения»[281]. Днем крестьяне молились Христу, а ночью поклонялись традиционным, привычным, идущим из глубины тысячелетий языческим богам, особенно семейным божкам.

На первом этапе христианизации Руси подобное было связано с тем, что последователем христианства вначале была элита древнерусского общества, и новая вера с трудом проникала в народную толщу. Однако, впоследствии «двоеверие» все меньше отражало собственно духовность и все больше превращалось в обряды, обереги, магию и в своеобразную защиту от житейских невзгод и напастей.

Поэтому такой признанный знаток язычества, как Аничков, обоснованно утверждал, что «двоеверцы», по сути, те же христиане, но обремененные неизжитым языческим религиозным сознанием. Прочно в научный обиход понятие «двоеверия» входило как отражение основных сущностных характеристик особенностей древнерусского мировоззрения большинства населения. В этом мировоззрении органично сочетались православие и дохристианские представления о мире и месте в нем человека.

«Двоеверие» не было, как пишут отдельные историки, своеобразным переходным мостом от язычества к христианству, а стало формой, в которой выплавлялись сущностные черты русского православия. Пантеон многочисленных христианских святых отражал и свойства прежних языческих божеств, а в почитании наиболее популярных святых присутствовали переосмысленные и переработанные языческие представления.

Как говорилось уже ранее, древнерусское почитание Богородицы соединялось с культом поклонения Земле и сопровождалось в церквях двоеверными рожаничными трапезами. В народных представлениях вместо языческого Перуна теперь на землю посылал грозы и молнии Илья-пророк.

В исторической литературе отмечается, что к канонизированным князю Владимиру, княгине Ольге, мученикам Борису и Глебу, образам других святых приписывались функции покровительства, сопоставимые с действием языческих оберегов[282]. Ученые отмечают, что в выдающихся памятниках письменности Древней Руси, в таких как «Учение о числах» Кирика Новгородца (1110–1157), «Послание иноку Фоме» Климента Смолятича (1110–1164), в переводной хронике Иоанна Малалы (ок. 491–578), в «Шестодневе» Иоанна Экзарха (ок. 900—?), содержатся элементы компромисса между православием и язычеством, что позволяет «считать этот пласт идейного наследия своеобразным книжным образцом православно-языческого мировоззрения»[283].

С неповторимой художественной силой этот «компромисс» присутствует в шедевре древнерусской литературы – в «Слове о полку Игореве». Одним из главных действующих лиц в этом произведении является одушевленная природа, активная по отношению к миру людей. Природа целиком на стороне дружинников князя Игоря. Она предупреждает их об опасности природными явлениями: солнце «тьмою окутано», тьма как предвестник беды, а ночь предупреждает о грозящей опасности бурей и молниями.

Природа разделяет горечь поражения Игоря – «никнет трава от жалости», «дерево в печали к земле приклонилось». «Слово о полку Игореве» поражает своим поэтическим видением красоты природы и ее непосредственным влиянием на судьбу ратников князя Игоря. Автор «Слова» прямо обращается к языческому прошлому. В «зачине» он пишет о том, что свой стиль повествования он взял у легендарного певца языческой древности Бояна. «Боян же вещий, если хотел кому песнь воспеть, то растекался мыслию по древу, серым волком по земле, сизым орлом под облаками»[284]. Эти превращения Бояна перекликаются с языческими мифами, в которых люди перевоплощались в природные явления (грозы, облака, молнии и др.) и в животных, в данном случае в волка и орла. Однако автор «Слова» подчеркивал: если Боян воспевал славу Руси, то ему приходится воспевать «плач», противопоставляя горестное настоящее величию прошлого, а оно во многом языческое.

Текст «Слова о полку Игореве» свидетельствует о тесной связи «поэтического языка автора с традициями устного народного творчества, как они выступают перед нами в записях собирателей фольклора»[285]. Эта связь народного и высокого литературного языка будет характерна для русской литературы на всех этапах ее развития и выразит ее уникальность, неповторимый колорит, привлекательный для всего мира.

Проникновение народной (естественной, а не полученной свыше) религии в православие, органичное и естественное их переплетение обеспечат неповторимый национальный облик русского православия, как воистину народной религии, ставшей духовной сутью Руси. Общечеловеческая миссия русского православия заключалась прежде всего в том, чтобы, постепенно проникая и укореняясь в глубине народной, природно-архетипической стихии, принимая ее житейскую мудрость, возводить ее на высшие ступени духа. Только этим и можно объяснить наличие в русской душе такой особенности, как вселенность и универсальность[286].

А.Л. Устименко обоснованно пишет о том, что православие открыло язычникам духовное небо, но при этом «не принизило и не разорвало ее связи с природой и далекими предками»[287]. Оно не прервало связь поколений, не нанесло ущерб народной памяти как фундаменту единства людей. Напротив, углубило и укрепило ее, обогатив мудростью христианских истин. Если язычество звало человека всматриваться в окружающий мир, то православие предлагало заглянуть в глубины собственной души и в соответствии с ней, вдохновленной высокими христианскими смыслами, строить свою жизнь.

Язычество регулировало взаимоотношения человека с природой, а христианство – между людьми на началах братства. Языческое и православное начала слились и обеспечили превращение православия в подлинно народную религию. Духовная жизнь православной Руси строилась на прочном фундаменте дохристианских народных верований, что обеспечило ему необыкновенную стойкость и силу. Православие сливалось с народной жизнью и олицетворялось с Родиной. Недаром в Древней Руси защита Отечества воспринималась как, прежде всего, защита православия – главной и нетленной ценности русского народа.

Следует особо подчеркнуть, что православие – это не «перенаряженное язычество», а новая духовная суть, которая признает в язычнике образ и подобие Бога и поднимает уровень его веры от природного до божественного, сверхъестественного. Земная реальность по-прежнему обожествлялась как творение всемогущего, единого для всех Бога. Как и раньше, мир божественен, но теперь поклоняться следовало не Божьему творению, а Творцу. Так обреталась цельность мировосприятия, в котором земное и небесное соединялись, и это единство воплощалось во всемогущем Боге.

Устойчивыми были родовые связи, определявшие судьбу индивидуума, в которых личность ощущала себя звеном непрерывной цепи, не надеясь вырваться из нее по своей воле. Однако зависимость от рода была не пленом, а главным средством выживания в суровых природно-климатических условиях. Отсюда неистребимая тяга восточных славян, а позднее русских к коллективизму. Эти чувства многократно усиливала община – одно из самых устойчивых явлений российской жизни.

Академик Л.В. Милов отмечал: «Крестьянская община на протяжении тысячи лет российской государственности являлась важнейшим средством защиты крестьянского хозяйства от множества житейских неожиданностей, ведущих крестьянскую семью к разорению, нищете и смерти. Община не только спасала миллионы крестьян от пауперизации, она в значительной мере содействовала сохранению генофонда русского населения (впрочем, не только русского, но и других народов России)»[288].

Выдающийся мыслитель современности А.Ф. Лосев отмечал, что жизнь как вечное рождение и умирание – бессмыслица, если она не выходит за свои пределы. Род порождает индивида, и он становится частью общего. «В человеке нет ничего, что было бы выше его рода. В нем-то и воплощается его род»[289]. Личное утверждает себя «лишь на лоне целого, на лоне общей жизни, на лоне чего-то нужного, законного, нормального, сурового и неотвратимого, но своего любимого, родного и родственного, на материнском лоне своей Родины»[290].

Не случайно, что слово «род» и «Родина» имеют общий корень. Нас рождает «не просто бытие», не просто «материя», не просто «действительность» и «жизнь» – «все это нечеловечно, надчеловечно, безлично и отвлеченно – а рождает нас Родина… нечто великое и светлое, нечто святое»[291].

Кротость и несокрушимость национального духа питала тысячелетняя история России, традиции, сформировавшиеся еще на этапе Древней Руси. Среди них, безусловно, первое место занимает поклонение святости рода и Родины.

Укорененная в восточном славянстве общинная психология давала возможности сердечного восприятия одного из главных догматов христианства – соборности как единства верующих во Христа людей, причем живших в прошлом, живущих в настоящем и тех, кому предстоит жить в будущем. Идея соборности стала мощной силой, препятствующей межплеменным раздорам и усобицам, обеспечивающей необходимое для многоплеменной Руси сплочение. При этом границы общинного коллективизма через соборность раздвигались до вселенских масштабов, и исконные общинно-племенные чувства теперь питали чувства принадлежности к огромному христианскому миру.

В православии мирно уживалось духовное и житейское. На это обратил внимание В.М. Лурье: «Реальная жизнь христиан представляла и представляет собой такую динамическую картину: множество людей, подчиняющихся церковным правилам ради вполне житейских, даже незагробных выгод, из которого потихоньку отсеивается меньшинство тех, кто понял, что есть вещи поважнее житейских»[292].

Действительно, большинство верующих и сегодня ждут от религии поддержки и помощи в достижении земного благополучия. Эти настроения – пережиток язычества, когда жертвами и приношениями задабривали богов и просили помощи и покровительства в насущных, часто повседневных делах. Этот языческий пережиток не был изжит, а прочно укоренился в религиозном сознании простых верующих, что, как считают богословы, истощало религиозные чувства и отодвигало веру на задворки внутреннего мира, выдвигая на первый план заботы о своем и семейном благополучии.

Однако обращение ко Христу, Богородице, святым за помощью в житейских нуждах не только приземляло религиозные чувства до обыденности, но делало их доверительными и искренними, звало к живому общению с теми, кому молились в храмах. Эта, по сути, языческая составляющая религиозного опыта православных христиан в значительной мере способствовала превращению православия в народную религию, которая отвечала чаяниям и надеждам верующих, спасала от уныния и отчаяния, вселяла веру в Божью помощь и собственные силы. Было принято молиться: для исцеления от болезней – великомученику Пантелеймону, при недугах скота – мученику Флору, при нашествии на сельхозугодия различного рода вредителей – мученику Трифону и т. д. В связи с этим В.Г. Богораз-Тан писал о том, что христианство не привело к единобожию, а «просто заменило одно многобожие другим»[293]. Это спорная точка зрения, но в ней есть рациональные зерна.

Происходило своеобразное поглощение язычества православием. Б.А. Рыбаков писал: «Принятие христианства в качестве государственной религии не означало полной и быстрой перемены образа мышления. Были учреждены епархии, построены церкви, общественные богослужения в языческих святилищах сменились богослужениями в христианских храмах, но серьезного перелома во взглядах, полного отказа от верований предков не было. <…> И не могло быть, потому что резкое противопоставление христианства язычеству, в качестве двух диаметрально противоположных друг другу систем, как противопоставление “света” “тьме”, было не отражением реальной сути, а литературно-полемическим изобретением христианского духовенства, определенным миссионерским приемом»[294].

Устойчивой традицией стали праздники с языческими корнями: Святки, Масленица – встреча весны, почитание предков в родительские дни, летнего солнцеворота, 24 июня день Купалы и многие другие. Дохристианские пережитки столетиями присутствовали в свадебных и похоронных обрядах, в символике одежды, украшений и др.

Язычество органично вживалось в христианство во многом благодаря тому, что в Древней Руси христианизация населения шла по-преимуществу мирно. Об этом свидетельствует множество фактов. Приведем один из них. В Ростове во второй половине XI в. проповедовал христианство впоследствии канонизированный епископ Леонтий. Его житие рассказывает, что Леонтий был изгнан из города «буйными» язычниками. В ответ тот смиренно поселился в окрестностях Ростова и продолжил миссионерскую деятельность, учил ростовских детей грамоте и крестил их. Приобщал язычников к христианству примером своей праведной жизни, проповедью и не в последнюю очередь вовлечением их в христианскую культуру через обучение грамоте.

Подобную деятельность вели многие проповедники христианства Древней Руси. В результате значительная часть населения Киевской Руси, прежде всего, древнерусских городов была грамотной. Об этом свидетельствовали берестяные грамоты. Историков поражает то, что значительная часть найденных берестяных грамот была написана простыми людьми по самым разным житейским вопросам. Учили грамоте по Псалтырю, по Евангелию, о чем говорит, например, древнейший памятник русской письменности – «Остромирово Евангелие», оказавшееся «учебным пособием».

На христианизацию Руси решающее влияние оказало кирилло-мефодиевское наследие. Вспомним, что святые братья обращали славянство в христианскую веру исключительно проповедью Слова Божьего, а главное – через вовлечение их в мир христианской культуры. Для этого они совершили исторический подвиг – разработали славянскую письменность и перевели на славянский язык священные, основополагающие христианские книги. Добились они и того, чтобы богослужение в славянских храмах, в данном случае древнерусских, осуществлялось на понятном для верующих родном языке, а не на непонятной латыне, как это было в римских церквях. Тем самым кирилло-мефодиевское наследие создавало условия для осознанного восприятия верующими христианских истин.

Кирилло-мефодиевская традиция исключала насильственное обращение язычников в христианскую веру. В других регионах Европы складывалась иная, чем на Руси, обстановка. Так, на севере вдоль Волго-Балтийского пути противостояние язычников и христиан было острее и жестче. На южном берегу Балтики и язычники, и христиане были менее терпимы друг ко другу. В силу большей организованности язычников, имевших жреческие касты, а также по причине корыстного характера христианизации германо-католического образца славяне и славянизированные племена неоднократно восставали и наносили мощные удары по христианским странам. Крупное восстание 983 г. привело к ликвидации христианских общин на большей части южных берегов Балтики, и, скажем, поморяне были окрещены лишь в 20-е годы XII столетия[295].

Выдающийся мыслитель Иван Ильин писал: «Православная Церковь никогда не обращала иноверных в свою веру мечом или страхом, открыто осуждая это и запрещая уже в ранние века своего распространения. Она не уподоблялась ни католикам (особенно при Карле и Каролингах, и во Франции в эпоху “Варфоломеевской ночи” и религиозных войн, при Альбе, в Нидерландах и всюду…), – ни англиканам… В религии, как и во всей культуре, русский организм творил и дарил, но не искоренял, не отсекал и не насиловал…»[296] Нести иноверцам добро и милосердие – фундаментальная традиция русского православия, зародившаяся еще на заре его истории.

А.Г. Кузьмин полагал, что терпимое отношение к язычеству, характерное для Руси, было заложено традицией Десятинной церкви в Киеве, которая духовно окормляла верующих с середины Х в., еще до крещения князя Владимира. Авторитет Десятинной церкви держался на культе св. Климента, воспринимавшегося заступником земли Русской, а этот культ, как известно, возродили Кирилл и Мефодий, обретя его мощи в Крыму.

Из Корсуни пришел в Киев и возглавил Десятинную церковь Анастас, который был одним из действующих лиц при осаде Корсуни Владимиром. Именно он, по легенде, послал Владимиру стрелу из осажденного города с советом, как взять город. Позднее Анастас возглавит Десятинную церковь и «станет крупной величиной в церковной иерархии, и ему запишут в заслугу предательство своих корсунских сограждан»[297]. Анастас привел из Корсуни и клир для Десятинной церкви, мощи Климента и его ученика Фива, а также разнообразную церковную утварь и книги для церковных служб.

Очевидно, как полагает А.Г. Кузьмин, «вместе с книгами были вывезены и какие-то идеи. Но при ближайшем рассмотрении они оказываются вовсе не византийскими, а часто и антивизантийскими»[298]. Тем самым А.Г. Кузьмин стремится подчеркнуть изначальную самобытность русского православия, которое не было копией византийского.

А.Г. Кузьмин противопоставляет кирилло-мефодиевскую традицию византийской, подчеркивая, что именно она определяла духовную суть русского православия вплоть до княжения Ярослава Мудрого, когда стала вытесняться византизмом, и имена солунских братьев отодвигались на второй план и, как говорилось выше, стали востребованы только в XIX веке.

Однако противопоставление кирилло-мефодиевского влияния на Русь византийскому спорно. Прежде всего, потому, что Кирилл и Мефодий представляли в славянском мире Византию, а их просветительская миссия в славянстве связана с поручением византийского патриарха Фотия. Безусловно, что кирилло-мефодиевская традиция имела свои сущностные особенности, проявлявшиеся в деятельности Десятинной церкви. Например, для «раннего русского христианства характерен и такой вызывающий с точки зрения не только Рима, но и Константинополя факт: церкви воздвигались на месте языческих капищ. Позднее такое и на Руси станет невозможным»[299].

Однако на первом этапе христианизации Руси подобная практика была важным средством вовлечения язычников в христианство. Православная церковь в интересах христианизации населения склонялась «к тому, чтобы признавать народные практики и включать их в церковные ритуалы»[300]. Церковь целенаправленно приобщала повседневные верования народа к христианству и тем самым постепенно изживала «двоеверие», которое сливалось в единую веру через не отторжение, а включение традиционных народных верований в практику собственно христианства. В результате, как пишет исследователь В.В. Горбунов, христианство и язычество «являлись не противоположными, одна другую отвергающими религиями, но лишь взаимно восполняющими частями одной и той же веры»[301].

Православие – государственная религия, существенно влиявшая на внутреннюю политику древнерусского государства, что выражалось в веротерпимости и стремлении втянуть разнородные этносы в орбиту общегосударственной жизни. Тем самым закладывалась фундаментальная основа исторического бытия Руси-России как общего дома для разных племен и народностей, что определяло ее уникальный и неповторимый образ в общемировой цивилизации.

Землю Русскую Христос исходил не в качестве могущественного царя, утверждавшего свою веру мечом, как на Западе, «а с сумой и в рубище», воплощающем бескорыстие и смирение[302]. Достаточно сложные географические и внешнеполитические условия, в которых жила Русь, относительная бедность земли-кормилицы сами по себе будили христианское смирение и в этом качестве становились источником щемящего чувства любви – сострадания, столь свойственного русскому народу, которое распространялось не только на соплеменников и единоверцев, но и на другие, живущие рядом этносы с другой, отличной от христианства верой. Подобное отношение к иноверцам и иным этносам стало главной духовной силой, стягивающей родоплеменную Русь в единое целое.

Языческие «переживания» крестьян постепенно сливались с Христовой верой. Так формировалась одна из устойчивых черт русского народа: не расставаться со святынями походя, по навязанной сверху воле, а следовать им, что и выражалось в своеобразии русского двоеверия. Характерным становится духовное упорство, что впоследствии скажется на твердости национального характера в экстремальных условиях.

Несгибаемость национального духа стала такой твердыней Руси-России, о которую разбивались все волны агрессивных притязаний на суверенитет Руси наших западных и восточных соседей. Исторический опыт свидетельствует, что духовно-культурный и государственный суверенитет является главным и возможно единственным условием развития и благополучия страны и ее народов.

Сплав языческой и христианской веры рождал своеобразный духовный мир русских людей, сочетавший строгость христианской веры с поэзией и мечтательностью языческих пращуров. Отсюда – противоречивость русских характеров, впитавших «византийскую сухость» и «славянскую мягкость».

Эмоциональность, мечтательность, идеализм нередко превалировали, подчеркивал Г.В. Флоровский, над рассудочностью, трезвым взглядом на жизнь, рационализмом. Подобные качества народа были результатом его трудного и долгого пути к цельности духовной жизни[303]. Рационализм, в отличие от европейцев, так и не стал сущностной чертой русского национального характера, так же как и индивидуализм. Последнее относили и относят к изъянам ментальности русских, в которой преобладает тяга к коллективизму, что, по мнению зарубежных и ряда отечественных историков, философов, сковывает формирование деятельной и активной личности.

Однако, как показывает современное бытие Запада, абсолютизация индивидуализма ведет к духовной деградации, опрокидыванию нетленных, проверенных столетиями ценностей и традиций. Они подменяются и вытесняются эгоистическими интересами индивидуумов, которые личное ставят неизмеримо выше общего и тем самым раскалывают его на множество личных интересов и целей, что ведет к вырождению человеческих сообществ в алчущее благополучие и индивидуальное процветание людей. Эта алчность толкает Запад к межнациональным и международным конфликтам, ко лжи и клевете на традиционные общества, питает стремление властвовать и обогащаться за счет других народов. Своекорыстие прикрывают якобы цивилизаторской миссией Запада. Сегодня эта «миссия» помимо политического и экономического несет духовное рабство, а не декларируемые мифические свободы и права граждан.

Насквозь лживы утверждения западных идеологов, что русским свойственно не чувство свободы, а подчиненности и добровольного рабства. В ответ на эти утверждения Иван Ильин писал: «Русскому человеку свобода присуща как бы от природы. <…> Эта внутренняя свобода чувствуется у нас во всем: в медлительной плавности и певучести русской речи, в русской походке и жестикуляции, в русской одежде и пляске, в русской пище и в русском быту. Русский мир жил и рос в пространственных просторах и сам тяготел к просторной нестесненности. Природная темпераментность души влекла русского человека к прямодушию и открытости (Святославово “иду на вы”…), превращала его страстность в искренность и возводила эту искренность к исповедничеству и мученичеству… Еще при первом вторжении татар русский человек предпочитал смерть рабству и умел бороться до последнего»[304].

«Свободолюбивая» Европа практически без боя сдалась на милость нацистов, а «рабская» Россия разбила их наголову. Свободен не тот, кто кричит о свободе, а лишь тот, кто готов отдать за нее жизнь, что в очередной раз продемонстрировал всему миру именно русский человек и его собратья по общему Отечеству.

Любопытными, на наш взгляд, являются современные точки зрения на двоеверие и русское православие как сплав язычества и христианства. В нем выражается своеобразная двойственность русского мировоззрения и культуры, которая обычно объясняется пограничным геополитическим положением Руси-России между Востоком и Западом, столкновением и взаимопроникновением в течение многих веков свойств той и другой цивилизаций[305].

Об этом писал и В.О. Ключевский, утверждавший, что встречей и влиянием на Русь-Россию Запада и Востока «порождены два направления в умственной жизни русского общества, два взгляда на культурное положение нашего народа»[306]. Г.П. Федотов пошел дальше. Он писал о «раздвоении лица России», о российском кентавре как выражении борьбы Запада и Востока, «славянского лица» и азиатской стихии. Один полюс – «мирная лира», зовущая на «братский пир», противоположный – «страсть к разрушению»[307].

Все это органично уживается в русской душе, на антикомичности которой делали акцент многие мыслители и, прежде всего, Н.А. Бердяев[308]. Сплав языческой и христианской культур в русском православии рождал противоречия между коллективизмом и индивидуализмом, смирением и протестом, самоотверженностью и эгоизмом, природной стихийностью и дисциплиной, элитарностью и народностью.

Все эти качества переплетались как в русской душе, так и в русской жизни, и мощно давали о себе знать в культуре, политике, в общественном бытии, в различных мировоззренческих позициях, идеалах государственного устройства и т. д. Причем западничество как характерное явление русской жизни было свойственно элите общества и государства, а приверженность отчим традициям – народу и выразителям его взглядов в культуре и идеологии Руси-России. Г.В. Плеханов справедливо писал о том, что в Руси-России сформировались два процесса, направленные в разные стороны – на Запад (дворянская культура) и на Восток (традиционная культура русского крестьянства)[309].

В.О. Ключевский подчеркивал, что восточное влияние было привнесено церковью и не лишало человека национальных особенностей и самобытности, обеспечивало духовную целостность древнерусского, а затем российского общества. Западное влияние стремилось нивелировать национальные особенности и связано с влиянием государства и задачами подчинения ему общества и жизни граждан через право, гражданские нормы общежития, политические идеи и пр. Причем, как утверждал В.О. Ключевский, западное влияние «подействовало лишь на тонкий, вечно подвижный и тревожный слой, который лежит на поверхности нашего общества. Итак, греческое влияние было церковное, западное – государственное»[310].

Противоречия между западным и восточным, народным восприятием мира в конечном счете, как писал Г.П. Федотов, и привели к самоубийственному разладу духа и силы, который выплеснулся в революционные катастрофы.

Итак, как видим, древность всегда актуальна, так как именно в ней прячутся истоки тех процессов, которые имеют судьбоносное значение для страны и ее народов.

Традиционная культурная среда, привыкшая в повседневной жизни обходиться собственным многовековым опытом, не испытывала потребностей в теоретической мудрости. На Руси христианство оказывалось не на теоретическом, как на Западе, а на практическом уровне сосуществования с языческой культурой. Шел процесс не вытеснения христианством язычества, а их ассимиляции, что и было одной из причин, почему Русь так и не слилась с западным христианским миром. В свою очередь на Руси христианство, пропитанное традиционными народными верованиями, входило в народную плоть и стало определять национальное самосознание, преодолевшее межплеменную рознь и многократно усилившее тенденции к единству – как духовному, религиозному, так и государственному.

Русская государственность сплеталась с русской православной культурой, «происходило синтетическое становление новой социально-исторической и политической реальности, которое в принципе можно определить, как становление оригинальной, самобытной русской культурно-исторической системы. Отличительная особенность этой системы состояла в том, что всей единой православной культуре соответствовало единое государственно-политическое ядро»[311].

Таким образом, русская культура и государственность имеют глубокие религиозные корни, которые обеспечивают им устойчивость, живучесть и силу самобытности как нашего исторического завоевания и призвания.

Глава одиннадцатая

На заре русской святости

Религиозный идеал народа воплощается в святых. В классическом труде отечественной агиографии, принадлежащем перу Г.П. Федотова, – «Святые Древней Руси» читаем: «В русских святых мы чтим не только небесных покровителей святой и грешной России: в них мы ищем откровения нашего собственного духовного пути. Верим, что каждый народ имеет собственное религиозное призвание, и, конечно, всего полнее оно осуществляется его религиозными гениями. <…> Их идеал веками питал народную жизнь; у их огня вся Русь зажигала свои лампадки»[312].

Понятие «святость» относится, прежде всего, к Богу, ибо только Он истинно свят и в Нем святость присутствует во всей полноте. Одна из главных православных молитв «Трисвятое»: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас!» Слово «святость» означает не только совершенную, непостижимую красоту и величие Бога, но подразумевает и то, что святость Божия вызывает у нас трепет и страх, то есть священный ужас перед всемогуществом Всевышнего, дарующего нам жизнь или смерть, милующего или карающего и т. д. Любовь к Богу и страх перед Ним – две составляющие подлинной веры.

Святость, воплощенная в Боге, – суть иного, потустороннего мира, который нам недоступен и во многом непостижим. Связь с ним осуществляется через церковные таинства, богослужения и молитву. Молитва, как ее воспринимали святые, – это устремленность к Богу. Отсюда высокие требования к молящемуся: к его вере, искренности, чистосердечию, любви к Богу и одновременно страху перед Ним. Не всякая молитва доходит до того, к кому обращена, а только наполненная верой и искренностью сердца.

Молитва – это священнодействие. Однако ждать чуда следует не от Бога, а от себя, в преображении с Божьей помощью своего естества на началах любви, добра и милосердия, отторжения злых помыслов и поступков. В этом заключается суть и святость молитвы. Святость – суть Бога, который непостижим, но вместе с тем открывается верующим через их духовный труд. Отсюда духовное подвижничество – путь к святости, именно через него приобретали святость подвижники, канонизированные Русской православной церковью.

Крупный православный мыслитель П.А. Флоренский понимал святость, во-первых, как глубокую отчужденность и отрицание мира греха. Во-вторых, природа святости воплощена в Боге и питается «неотмирными энергиями». Наконец, святость есть не только отрицание всякого зла и не только явление иного мира, божественного, но и утверждение его в жизни святых[313].

Эта третья сторона святости говорит о том, что она является силой, преображающей как человека, так и мир в целом, пропитывая его божественным духом. Итак, значение святых заключается в том, что они в условиях земного бытия стали представителями иного, небесного мира и источником освящения жизни других людей, ибо от святых исходит божественный свет, озаряющий мирскую жизнь, а также чудодейственная сила, дар пророчества и исцелений от многих болезней, о чем свидетельствуют практически все известные жития святых – уникальные памятники древнерусской литературы.

Можно ли жить не в монастыре, а в миру и быть святым? В этом отношении любопытен следующий эпизод: к одному из святых пришел инок и обратился со словами: «Святой отец…» Святой оборвал его, сказав, что он далеко не святой. Инок спросил: «А где увидеть святых?» Святой ответил: «Иди в город, там живут три женщины. Вот они и “святые”. Инок пошел и разыскал указанный дом, но был разочарован, ибо увидел обычных, хлопочущих по хозяйству женщин. Он обратился к ним с вопросом: “Почему вас называют святыми?” Женщины в недоумении переглянулись.

Тогда одна из них сказала: «Мы, свекровь и две снохи, более тридцати лет живем под одной крышей и ни разу не то что поругались, но грубого слова друг другу не сказали». Вот и пример мирской святости… Видимо, обычная доброта и взаимолюбие в мире, пропитанном злом, относятся к территории святости, а значит, и иному миру.

Итак, святость – это островок «иного мира». Здесь пересекаются земное и небесное. Последнее выступает в качестве реальности, видимой и осязаемой. Через святость «иной мир» проникает в земной и занимает в нем место своеобразного «плацдарма» будущего преображения человека и обретения им бессмертия в Царстве Божием[314].

Для того чтобы понять душу народа, надо осознать его святыни, то, чему он поклоняется, на что откликается его душа и сердце, какие идеалы он готов жертвенно защищать. Глубоко символично, что первыми русским святыми стали безвинно убиенные братья, князья Борис и Глеб. Какие же сокровенные тайны русской души затронули эти святые? Прежде всего, обостренные чувства жалости, сострадания и справедливости.

Русские заявили, что жалость – один из глубочайших корней религиозной жизни. Уточним, что это не просто жалость, но и глубокое сопереживание. Князья Борис и Глеб последовали «Христу в своей жертвенной смерти». Во имя чего они принесли себя в жертву? Ответ очевиден – во имя прекращения братоубийственной бойни, ненависти, которой они предпочли любовь и мир, даже ценой своей жизни.

Это был высокий пример служения Отечеству, замирения сил его раскалывающих, отказа от языческой мести. Жертвенный подвиг Христа Спасителя нашел земное воплощение в смерти святых братьев. Своей судьбой св. Борис и Глеб выразили одно из главных качеств русского национального характера – жертвенность в защите собственных идеалов, духовных ценностей, своего мировоззрения и смыслов жизни.

Именно поэтому образ святых Бориса и Глеба живет в народной памяти более тысячи лет, ибо она буквально пропитана жертвенностью практически всех поколений русских людей во благо своего Отечества и борьбы с мировым злом. Жертвенность русского народа «служила не только всем православным народам и не только всем народам европо-азиатского территориального массива, но и всем народам мира»[315].

Размышляя о жертвенности, А.Ф. Лосев писал: «Необязательно, чтобы человек во что бы то ни стало умирал и жертвовал своей жизнью. <…> Но и всякое страдание и труд на пользу Родине, и всякое лишение и тягость, переносимые во славу Родины, уже есть та или иная жертва, то или иное самоотречение, и осмысливается все это только в меру жертвенности»[316]. Значит, жертвенность – критерий оценки личности, ее духовной зрелости и просто человечности, ибо только человеку она свойственна. Впрочем, если всмотреться в собственную жизнь, жизнь близких, коллег и товарищей, то мы увидим, что в ней есть место жертве.

Мы не раз слышим: «я пожертвовал всем ради семьи», «ради науки готов на любые жертвы», «спорт – это жертва» и т. д. Жертвенность органично вплетена в нашу жизнь и во многом определяет ее смысл. Начало такому восприятию жизни и ее смысла во многом положили святые князья Борис и Глеб.

Борис и Глеб были младшими сыновьями крестителя Руси – князя Владимира. Еще при жизни отца св. Борис получил в удел Ростов, где прославился благочестием и воинской храбростью. Незадолго до своей кончины великий князь Владимир вызвал Бориса в Киев и направил его с войском против печенегов.

Вскоре князь Владимир умер, и его старший сын Святополк объявил себя великим князем киевским. Борис в это время возвращался в Киев, так и не встретив печенегов, которые отступили глубоко в степь. Дружина уговаривала Бориса захватить Киев и занять великокняжеский престол. Однако князь Борис, не желая междоусобной распри, распустил свое войско.

Святополк не поверил в искренность брата и послал к нему убийц. Борис узнал о намерениях Святополка, но не предпринял никаких мер для своей защиты. Убийцы настигли его, когда князь Борис молился в воскресное утро 24 июля (6 августа по новому стилю) 1015 г. в своем шатре на берегу реки Альты. Расправа была жестокой. Князь Борис с христианским смирением принял смерть, сказав убийцам, чтобы они скорее завершили задуманное. Тело князя Бориса было погребено в Вышгороде в церкви Св. Василия.

Столь же вероломно Святополк устранил и другого возможного претендента на великое княжение – князя Глеба. Святополк вызвал брата из его удела Мурома в Киев и послал ему навстречу дружинников с целью убить. Встреча князя Глеба с убийцами произошла в устье реки Смядыни, неподалеку от Смоленска. Здесь Глеба, шедшего водным путем, настигла ладья убийц, по приказу которых повар Глеба перерезал ему горло. Тело князя было брошено на берег.

Святополку, прозванному в народе «Окаянным», отомстил другой брат Бориса и Глеба – Ярослав (Мудрый), ставший выдающимся государственным деятелем Киевской Руси. Ярослав собрал войско и разбил дружину Святополка. Символично, что эта победа была одержана на поле у реки Альты, неподалеку от места убийства князя Бориса. Святополк бежал в Польшу и закончил свою жизнь в изгнании. Летописцы утверждают, что даже от его могилы исходил смрад.

Став киевским князем, Ярослав разыскал оказавшиеся нетленными, останки князя Глеба и захоронил их в одной с князем Борисом церкви в Вышгороде. Однако этот храм через несколько лет сгорел, мощи Бориса и Глеба остались невредимыми. На этом месте Ярослав Мудрый построил каменный пятиглавый храм, который был освящен 24 июля 1026 г. митрополитом Киевским Иоанном с собором духовенства. Так было положено начало строительству на Руси храмов в честь святых Бориса и Глеба.

При Ярославе Мудром в память св. Бориса и Глеба был установлен церковный праздник (24 июля), включенный в великие годовые праздники Русской православной церкви. Канонизация и почитание св. Бориса и Глеба отражает особенности становления христианства в Древней Руси, ибо византийская традиция не знала подобного освящения мирян, не совершивших какого-либо очевидного подвига. Русская церковь стала изначально прославлять нравственный подвиг и такую христианскую добродетель, как смирение. Это подвиг особого рода – не монашеское отрешение, а реальная смерть ради преодоления земных страстей, уводящих от праведной жизни.

Мученическая смерть Бориса и Глеба стала примером христианского благочестия и смирения в Киевской Руси, означавшим, что нравственные идеалы, проповедуемые христианством, нашли полный отклик в сердцах русских людей. Поэтому Г.П. Федотов писал, что память Бориса и Глеба стала голосом совести русского народа[317], для которой важен не собственно героизм, а чувство повседневного долга и укорененной в жизни справедливости.

Действительно, это был голос совести русской души, ибо, как отмечали многие отечественные мыслители, ей свойственно отсутствие гордыни, самого тяжкого согласно христианству греха. Ей свойственно смирение, отторжение самолюбования и самовосхваления, эгоизма и стяжания, которое чуждо труженику, живущему исключительно собственным трудом, ибо стяжание наносит урон земле-кормилице и истощает силы самого земледельца. Одновременно жизненный опыт учил, что даже при предельных трудовых затратах нельзя предугадать размеров будущего урожая. Многое зависело от погоды: засух или затяжных дождей, поздних весенних или ранних осенних заморозков, крепких морозов или оттепелей. Все в воле Божьей…

Жизнь приучала к смирению и готовности к страданиям, связанных с неурожаями, которые необходимо вытерпеть. Трудолюбие, смирение, милосердие, чувство справедливости, готовность к страданиям и терпение становятся характерными чертами земледельцев, живших в тяжелых природно-климатических условиях. Поэтому сложно сказать, какие черты нравственного облика крестьян формировались под непосредственным влиянием православия, а какие веками выковывались жизнью на прекрасной равнине, богатой лесами, лугами, водами, но столь же щедрой на испытания, посылаемые земледельцам. Нравственный подвиг святых Бориса и Глеба нашел отклик в народной душе, которой были свойственны глубокие переживания и чувства святых князей – «страстотерпцев».

Созвучен русской душе был и мотив святых князей принять смерть ради сохранения жизни своих дружинников. В православии и в народном сознании нет более высокого подвига, чем «сложить головы за други своя». Князья отказываются от отпора убийцам, чтобы не быть причиной гибели дружины. Князь Борис говорит: «Нъ уне есть мне одиному умрети, нежели толику душь». Ему вторит Глеб: «Уняше бо святыи единъ за вся умрети, и сего ради отпусти я»[318].

Здесь идея жертвы, отличная от громкого героизма, выступает с особой силой. Святые страстотерпцы своей жизнью олицетворяли образ смиренного и страдающего Христа, стали воплощением его человеколюбия и навсегда, как заветная святыня, нашли отклик в сердце русского народа.

Примечательно, что в первых памятниках русской агиографии (жития святых), в таких как «Чтение о Борисе и Глебе» Нестора, в «Сказании о Борисе и Глебе» звучит гимн святым князьям не только как «страстотерпцам» за веру Христову, но и чудесным защитникам, покровителям Русской земли, ограждающим ее от внешних врагов и княжеских усобиц. Так, в «Сказании о Борисе и Глебе» говорится: «Вы наше оружие, земли Русской защита и опора… Вы небесные люди и земные ангелы, столпы и опора земли нашей… Вы не о едином граде, не о двух, не о каком-то селении печетесь и молитесь, но о всей земле Русской!»[319]

Как ярко заметил профессор С.В. Перевезенцев, «мученическая смерть Бориса и Глеба становилась одним из первых примеров христианского благочестия и смирения в Киевской Руси, означавшим, что нравственные идеалы, проповедуемые христианством, нашли полный отклик в сердцах русских людей»[320]. По признанию Г.П. Федотова: «Крест, символ всех страстотерпцев, из орудия позорной смерти становится знамением победы, непобедимым апотропеем против врагов»[321]. Таким знаменем для русского народа стали образы святых Бориса и Глеба, которые народная память берегла и сберегает более тысячи лет.

Если святые Борис и Глеб стали символами мирской святости, то яркие представители монашества, становление которого как социального слоя началось в первое столетие после крещения Руси, положили начало аскетико-религиозной святости, составившей русскую ветвь православия с особым национальным колоритом. Уход подвижников от мира в монастыри не означал полного разрыва с ним. Отрицание пропитанного злом и грехом мира преследовало цель не только личного спасения, но и спасения мира от дьявольщины низменных страстей.

Святое преображение личности подвижников, их нравственный и духовный подвиг становились примером для людей, живших вне стен монастыря, и зовом к подлинно праведной христианской жизни, что имело огромное значение для укоренения Руси в православии, которое теперь воспринималось как территория святости с ее высокими морально-нравственными смыслами земного бытия.

В монашестве личный духовный подвиг сливался в нераздельное единство с социально-общественным служением. Задача личного преображения органично сочеталась со стремлением преображения действительности, что стало одной из главных особенностей русской святости. Идеал подобной святости веками питал народную жизнь и указывал путь к жизни во Христе.

Общепризнано, что родоначальниками русского монашества с его простотой, аскезой, погружением в духовный мир были святые Антоний и Феодосий, основатели главного центра русского православия – Киево-Печерского монастыря. Их имена связаны с легендарным именем первого русского митрополита и историософа – Илариона, который до избрания на митрополичью кафедру вырыл для уединенных молитв «пещерку» на месте будущего монастыря. Волею судеб эту пещеру занял впоследствии святой Антоний.

Преподобный Антоний родился в 983 г. (умер в 1073) вблизи Чернигова, в местечке Любеч. С юных лет мечтал об иночестве. С этой целью он посетил Афон, где и принял монашеский постриг. Он хотел иноческой жизни на Афоне. Однако игумен монастыря разглядел в Антонии будущего великого подвижника Руси и отправил его на родину. Антоний долго искал на Киевщине монастырь для своего служения, пока не остановился на пещере Илариона. Вскоре вокруг Антония собралось 12 иноков, которым он назначил игуменом Варлаама, а сам выкопал себе другую пещеру, не выходя из которой, согласно Повести временных лет, провел 40 лет.

Слава о великом подвижнике быстро распространялась, и к нему приходили верующие просить благословения. Даже князь Изяслав, сын Ярослава Мудрого, став великим киевским князем, пришел с дружиною своею, прося у него благословения и молитвы[322]. Число насельников, постриженных Антонием в иноки, росло, что привело к необходимости выхода за пределы пещеры. Игумен с братией обратились к Антонию с просьбой: «Отец! Умножилась братия, и не можем вместиться в пещере; если бы Бог повелел, по твоей молитве поставили бы мы церковку вне пещеры»[323].

Антоний их благословил, и церковь была построена. Число монахов росло и достигло ста. Тогда братия и игумен вновь обратились к Антонию: «Отец! Братия умножается, и мы хотели бы поставить монастырь». Антоний же сказал с радостью: «Благослови Бог во всем, и молитва святой Богородицы и отцов Святой Горы да будет с вами». И сказав это, послал одного из братьев к князю Изяславу, говоря так: «Князь мой! Вот Бог умножает братию, а местечко мало: дал бы нам гору ту, что над пещерою». Изяслав отдал эту гору, а игумен с братией заложили «церковь великую, и монастырь огородили острогом, келий поставили много, завершили церковь и украсили ее иконами. И с той поры начался Печерский монастырь»[324].

Так описывает начало его истории Повесть временных лет. Причем летописец подчеркивает особенность создания Киево-Печерского монастыря. «Много ведь монастырей цесарями, и боярами, и богачами поставлено, но не такие они, как те, которые поставлены слезами, постом, молитвою, бдением. Антоний ведь не имел ни золота, ни серебра, но достиг всего слезами и постом»[325].

Подобный акцент на возникновении Киево-Печерского монастыря не случаен. В домонгольский период истории Руси две трети всех монастырей были построены князьями и боярами. Известно только о 10 монастырях, построенных самими монахами, и почти всегда на пожертвования мирян[326].

Таким образом, только один Киево-Печерский монастырь был воздвигнут самими монахами без денежных средств, а трудом и подвижничеством самой братии. Летописец Нестор подчеркивает тем самым особое место Киево-Печерского монастыря среди христианских монастырей, в том числе и за пределами Руси. Антоний своим подвижничеством и праведностью буквально вымолил его у Бога, и этим объясняется духовное величие его «детища», немеркнущее уже более тысячи лет. Монастырь был основан в 1015 г. Киево-Печерская лавра – зримый подвиг святого Антония во славу русского православия.

Киево-Печерский монастырь свято хранил имущественное равенство монастырской братии. В других монастырях по мере превращения их в «хозяйственные корпорации» в ряды иноков принимали в первую очередь богатых кандидатов в пострижники, пополнявших монастырскую казну вкладами своего имущества. В необщежительских монастырях деньги оставались у их владельца. Так, пишет А.В. Карташев, «монастыри превратились как бы в ассоциации на паях, т. е. не рассчитывали только на случайных богатых вкладчиков, а сделали вклады для всех вступающих обязательными»[327]. Для бедняков, страждущих праведной жизни, ворота монастырей были закрыты.

Если летописные и житейные сведения о святом Антонии скудны, то о жизни его ученика и великого подвижника святого Феодосия гораздо больше сведений из различных источников, которые с известной полнотой дают возможность представить его духовный подвиг. Прежде всего, это относится к «Житию Феодосия Печерского», принадлежащего перу легендарного летописца Нестора.

Дата рождения св. Феодосия неизвестна, но известна дата его смерти – 1074 год, через год после кончины Антония. Родился Феодосий в Василеве, неподалеку от Киева. Рано потерял отца и руководить его жизнью пыталась мать, которая прикладывала все силы, дабы сын не стал иноком, о чем Феодосий мечтал с юных лет. Он дважды бежал в монастыри, но мать разыскивала его, возвращала домой и жестоко наказывала избиениями. На двадцать четвертом году жизни Феодосий вновь тайно бежит из родительского дома и, придя в пещеру преп. Антония, принимает постриг. С тех пор вся жизнь Феодосия была связана с Печерским монастырем. Через 4 года его снова отыскала мать и слезно умоляла вернуться домой, но святой сам убедил ее остаться в Киеве и принять иночество в обители святителя Николая на Аскольдовой могиле[328].

Главная характеристика образа Феодосия – кроткое смирение. Однако его взаимоотношения с матерью говорят об обратном – твердости воли и характере. Он был смирен перед Богом, а в остальном проявлял крепость и силу духа, особенно, как мы увидим ниже, во взаимоотношениях с княжеской властью. В сочетании смирения и силы воли в характере Феодосия нет противоречия. Воля – состояние души, сделавшей свободный выбор между ревностным служением Богу и жизнью в миру.

Инок добровольно отказывался от собственной воли и отдавал себя в волю Божью. Однако для подобного самоотречения требуется сила личной воли, без которой невозможно нести крест подвижничества. Это проявление высшей свободы – свободы духа, в которой заключается подлинная свобода, а не мнимая, декларируемая, связанная с внешними условиями жизни. Демократия превращается в духовное рабство, если она не связана с состоянием души человека, сделавшего свободный выбор между добром и злом. Самоотречение, свойственное русской святости, – высшее проявление свободы духа.

Феодосий Печерский был вторым святым, канонизированным Русской церковью, и первым ее преподобным. Г.П. Федотов писал: «Нельзя думать, что предпочтение, оказанное современниками святому Феодосию перед Антонием, было явлением случайным. В лице первого древняя Русь нашла свой идеал святого, которому оставалась верна много веков. Преподобный Феодосий – отец русского монашества. Все русские иноки – дети его, носящие на себе его фамильные черты. Впоследствии в русском иночестве возникнут новые направления духовной жизни, но никогда образ св. Феодосия не потускнеет»[329].

Святой Феодосий – основатель монашеского общежительства. Он преодолел затворничество монахов и с благословения св. Антония вынес кельи монастыря из пещер. Это было весьма символичное событие. Как писал Г.П. Федотов: «Игумен Феодосий не только не изолировал своего монастыря от мира, но поставил его в самую тесную связь с мирским обществом. В этом состоял его завет русскому монашеству. Самое положение монастыря под Киевом как бы предназначало его для общественного служения»[330].

Преподобный Феодосий в своем подвижничестве руководствовался идеей, что мирские и политические дела подсудны духовному суду. Он считал своим долгом поучать князей твердо стоять за правду, не боясь изгнания и смерти. Так, когда в 1068–1073 гг. между сыновьями покойного Ярослава Мудрого разразилась вражда и Святослав Ярославич изгнал из Киева своего старшего брата Изяслава, что противоречило традиции старшинства в престолонаследии, то печерский игумен Феодосий, как сообщает «Житие Феодосия Печерского», обрушился на Святослава с обличениями, требуя вернуть брату незаконно захваченный стол великого князя киевского.

Святой Феодосий не только не убоялся гнева Святослава и запретил ему появляться в Печерской обители, но и отказал в благословении. В ответ разгневанный Святослав грозил игумену всяческими карами, но Феодосий твердо стоял на своем и заявил, что готов принять смерть за правду. Святослав не осмелился поднять руку на праведника. Вскоре и сам Феодосий пришел к выводу, что одними обличениями добиться изменений невозможно. Он разрешил Святославу посещать Печерский монастырь, где уже в мирных беседах продолжал увещевать Святослава вернуть киевский стол старшему брату Изяславу[331]. Причем Святослав со смирением посетил монастырь и поклонился вышедшему ему навстречу Феодосию со словами: «Отче! Не решался прийти к тебе, думая, что гневаешься на меня». В ответ Феодосий сказал: «А может ли, благой владыка, совладать гнев наш с властью твоей? Но подобает нам обличать вас и говорить о спасении души. А вам должно послушать это»[332].

В «Житии Феодосия» Нестор описывает и другую встречу преподобного с князем Святославом, но теперь при посещении Феодосием княжеского дворца. Князь радушно встретил Феодосия на пороге своих хором со словами: «Вот, отче, правду тебе говорю: если бы мне сказали, что отец мой воскрес из мертвых, и то бы не так обрадовался, как радуюсь твоему приходу. И не так я боялся его и смущался перед ним, как перед твоей преподобной душой»[333].

Разумеется, это литературный прием Нестора, стремившегося передать эмоциональное восприятие Святославом духовной силы подвижника. Однако главное изложено верно: русская церковь и ее подвижники не просто претендовали на духовное руководство властью, а деятельно его осуществляли. Они были убеждены, что священное выше мирского, и церковь имеет все права на духовное воспитание и руководство властью и обществом.

Преподобный Феодосий в своих письмах князю Изяславу Ярославичу постоянно подчеркивал, что является духовным наставником и руководителем князя, который обязан служить правде Христовой, ибо истинное предназначение светского правителя состоит только в том, чтобы быть защитником веры Христовой[334]. Феодосий уверен, что цели и задачи церкви и государства совпадают в главном – в обеспечении торжества православия.

Русская святость в лице преп. Феодосия имела отличия от византийской. Византийская традиция видела во Христе карающего судью, перед которым все люди должны трепетать от страха. А религиозное вдохновение преподобного Феодосия, по словам Г.П. Федотова, «питается в основном созерцанием человеческой природы Христа»[335], это стержень его духовности. Христос для него не судья, а любящий Спаситель, каждый верующий должен отвечать любовью на любовь, положить любовь в основы своей жизни. Следует не бояться Бога, а радоваться и благодарить Его за любовь к людям. Как пишет историк Е.М. Аккуш: «Вера, помноженная на русскую искренность и широту души, создала уникальную русскую религиозность на новой основе. Эта основа – Евангельская любовь, любовь, которая “долготерпит, милосердствует, не ищет своего… все покрывает, всему верит, все переносит” (1 Кор. 13, 4–7)»[336].

Именно эту любовь проповедовал и выражал святой Феодосий, что ярко выразилось в такой черте русского национального характера, как милосердие. Действительно, Русь-Россия всегда проявляла милосердие к своим противникам и, прежде всего, к побежденным. Так, тысячи французов, оставшиеся в России в ходе разгрома наполеоновских войск, нашли свое место в жизни. Яркий пример – судьба раненого французского солдата Бромлея. Его выходили, он обзавелся семьей и организовал в Москве вблизи Донского монастыря гвоздильную мастерскую, из которой через несколько десятилетий вырос флагман российского станкостроения – знаменитый завод братьев Бромлей. Его потомок Ю. Бромлей в советское время стал академиком АН СССР, директором Института этнографии, крупным советским ученым.

Примеров милосердия русского народа не счесть, и его истоки во многом лежат в религиозном восприятии мира на началах любви и милосердия, проповедниками которого были еще святые Антоний и Феодосий. Чувства милосердия свойственны только свободным, с добрым сердцем и открытой душой людям. Русское милосердие можно отнести к одной из сущностных сторон русской идеи.

В 1054 г. вселенская христианская церковь раскололась на латинство (католицизм) и православие. Святой Феодосий критике Римско-католической церкви посвятил обширное послание к киевскому князю Изяславу Ярославичу «О вере крестьянской и о латинской». Он призывает не общаться с латинянами, ибо они «неправо веруют и нечисто живут». В послании приводится более двадцати отступлений латинян от истинной веры: непочитание икон и святых мощей, крещение в одно погружение, а не в три, признание филиокве – исхождение Святого Духа от Бога-Отца и Бога-Сына и др. Святой Феодосий утверждал, что латинство не от Бога, и кто хвалит чужую веру, тот как бы хулит собственную[337]. Феодосий настаивал на разрыве с враждебным православию, а значит и Руси, Западом. В этом смысле святого Феодосия можно отнести к родоначальникам антизападного направления в общественно-политической мысли Руси-России.

Крупнейший историк Русской православной церкви профессор Е.Е. Голубинский относил святых Антония и Феодосия к истинным подвижникам, прежде всего, потому, что они не только сами были праведниками, но и вдыхали ревность к Богу в других. При Феодосии Печерский монастырь имел целый собор подвижников[338]. Основная добродетель Феодосия, по мнению историка, состояла в том, что он откликался на человеческое горе и нужду, думал о попечении мирян, осуществлял социальное служение, а также духовный подвиг сочетал с выдающимся организаторским талантом.

Став игуменом, Феодосий ввел устав византийского студийского монастыря, отличавшегося крайней строгостью. Игумен Феодосий так построил монастырскую жизнь печерских иноков, что она стала своеобразным образцом, эталоном для других древнерусских монастырей. Более того, авторитет Киево-Печерского монастыря был настолько высок, что многие древнерусские монастыри или «приглашали к себе игуменами печерских иноков, или были ими основаны»[339].

Одна из важных сторон деятельности монастыря Феодосия – благотворительность. Вблизи монастыря Феодосий построил дом «нищим, слепым, хромым, трудоватым (больным) с церковью во имя Св. Стефана. На содержание обитателей этого дома шла десятая часть монастырских доходов»[340]. Феодосий – защитник справедливости и правды. Известен эпизод, когда он защитил вдову от неправедного суда. Причем вдова, по свидетельству Нестора, придя в монастырь за помощью, не узнала Феодосия, трудившегося на постройке новой церкви в до крайности изношенной одежде и обратилась к нему со словами: «Черноризец, скажи, дома ли ваш игумен?» Спросил и ее Феодосий: «Что ты хочешь от него, ибо человек он грешный?» Отвечала ему женщина: «Грешен ли он, не знаю, знаю только, что многих избавил он от печалей и напастей. Затем и я пришла, чтобы он помог мне, обижает меня без правды судья»[341].

Феодосий вразумил судью, правда победила. Это был далеко не единственный эпизод восстановления Феодосием попранной справедливости. Нестор писал: «Отец наш Феодосий многим заступник бысть пред судьями и князи, избавляя тех, не бо можахуть в чем преслушати его»[342]. Эти вразумления властей предержащих Феодосий мотивировал не только защитой униженных и оскорбленных, но и попечением о душах тех, кто творит неправедные дела, наставлением их на путь спасения.

Святой Феодосий был духовником многих мирян. Простые люди, князья и бояре приходили к нему исповедовать свои грехи, просить благословения и совета и праведной жизни. Наставничество было важным средством нравственного влияния на светское общество.

Нестор в «Житии Феодосия» писал: «Был же Феодосий поистине человек Божий, светило всему миру видимое и всем черноризцам сияющее: смирением, и разумом, и покорностью, и прочим подвижничеством, все дни трудясь, не давал он ни рукам, ни ногам своим покоя. Часто ходил он в пекарню – с радостью помогал пекарям месить тесто или выпекать хлебы. <…> А страждущих всех наставлял, укреплял и утешал, чтобы не знали усталости в своих делах»[343].

Феодосий работал чернорабочим на строительстве келий и церкви, носил воду на кухню, рубил дрова и т. д. Он был последователен в борьбе с накопительством личного материального достатка, относя его к таким соблазнам, которые умерщвляют в душе человека духовное, отдают его во власть корысти и стяжательства – грехов, лишающих надежды на спасение. В этом отношении св. Феодосий стал предтечей идеологии нестяжательства, которая позже проповедовалась заволжскими старцами во главе с Нилом Сорским.

Святой Феодосий высоким идеалом нравственной жизни считал аскетизм. Он сам – идеальный образ аскета. Однако для мирян Феодосий предлагал особый вид аскетизма – самодисциплину, воздержание от телесных утех, пост, молитву, а главное – смирение, терпение, способность преодолевать страдание и искушение как условия нравственной жизни во Христе. Он не призывал мирян к строгости монашеского аскетизма и затворничества от земного, а предлагал им путь духовного самосовершенствования, восхождения к облику и подобию Божьему. Аскеза святого Феодосия была умеренной, свободной от крайностей, человечной. Во многом в этом заключалась сила нравственно-морального влияния преподобного Феодосия на светское общество.

Благодаря святому Феодосию уже на заре русского подвижничества определились формы социального служения монашества. К ним относятся: обязанности молиться за мирян, пастырские наставления мирян и духовенства в их религиозно-нравственном совершенствовании, заступничество за слабых, униженных и оскорбленных перед властями, судьями, имущими, благотворительность. Эти и другие традиции социального служения монашества были заложены преподобным Феодосием еще на заре христианизации Руси. Они, как и личность самого святого Феодосия, отражали и выражали глубинные идеалы русской жизни – простоты, смирения, кротости, трудолюбия и нестяжания[344].

Религиозность и святость буквально пропитаны церковно-социальным служением, которое взял на себя преподобный, вместе с ним Киево-Печерский монастырь и во многом русское монашество в целом. «Все русские иноки хранят на себе печать св. Феодосия, несут фамильные его черты… здесь ответвляется русская ветвь от вселенской Лозы Христовой»[345], – писал Г.П. Федотов. Он же замечательно охарактеризовал личность и значение для Руси святого Феодосия: «Свет Христов как бы светит из глубины его духа, меряя евангельской мерой значение подвигов и добродетелей. Таким остался преп. Феодосий в истории русского подвижничества, как его основоположник и образ: учитель духовной полноты и цельности, допускающий лишь одно нарушение закона мерности – там, где оно вытекает, как юродство смирения, из евангельского образа уничиженного Христа»[346].

Первые русские святые закладывали основы русского мировоззрения, целеполаганий и смыслов жизни. Они явили миру такой идеал человека, к которому должны были стремиться все православные люди. Их призыв жить в мире и любви Русь услышала и веками руководствовалась заветами своих великих подвижников. Яркий пример тому – доброжительство десятков наций и народностей многонациональной Руси-России.

Глава двенадцатая

Очертания русского мировоззрения

Среди отечественных философов достаточно острым является вопрос о времени становления русской философии. Сравнительно недавно господствующей была точка зрения, что временной отсчет русской философии начинается с XVIII в., когда она приобретает профессиональный характер в общепринятом европейском смысле. Сказались стандарты европоцентризма, когда по его меркам оценивалось историческое развитие Руси-России. Древняя и средневековая Русь представлялась в образе молчаливой красавицы.

Сегодня скептическое отношение к древнерусской философской мысли преодолено. Показательны в этом отношении труды профессора М.Н. Громова. Неординарный мыслитель М.Н. Громов убедительно раскрыл особенности становления и развития философской мысли Древней и средневековой Руси. Во-первых, она базировалась на фундаменте античной философии. Культурной элите Древней Руси были известны труды Аристотеля, Сократа, Эпикура и других античных философов.

Во-вторых, складывавшаяся древнерусская традиция по-своему осваивала античное наследие. В частности, она скептически относилась к абстрактным и отвлеченным рассуждениям, отдавая предпочтение взаимосвязи философии с жизнью, с задачами нравственного совершенствования человека, преодолению греховности земного бытия и поискам путей снискания царства Божия. Древнерусские авторы «главную цель философии видели не во внешнем многознании, но во внутреннем сосредоточии духовных способностей человека ради его спасения»[347].

Философ, протоиерей Г.В. Флоровский писал: «Святоотеческая литература, письменность аскетическая, воплотившая в себе все лучшие традиции освоенного православною мыслью духа эллинской философии, были тою средой, в которой формировался и оттачивался древнерусский культурный идеал. Он слагался на Исааке Сирине и Максиме Исповеднике, на Василии Великом и Афанасии Александрийском, – это значит, на учении Христа, выраженном на языке того культурного мира, средоточие и вершина которого – Платон. Можно сказать, Платона, который в эпоху итальянского Возрождения вдруг оживил и оплодотворил мысль “Запада”, на Руси хорошо знали много времени до того, как его имя – после тысячелетнего забвения – услыхали – и снова с “Востока” – в Европе. Но существеннее всего другое: та культура, которою на верхах жили избранные умы, та же самая культура питала и всю народную толщу. <…> И это не оставалось мертвым богатством: влияние церковной письменности на живое, «устное» народное творчество – есть объективный факт»[348].

На Руси не господствовала, как на средневековом Западе, церковная схоластика, недоступная простому люду. Христианское учение пронизывало народную толщу Руси, что является одной из главных особенностей формирования ее общенародной культуры, в том числе философской.

Подлинный философ, как говорится в рукописи XVII в., есть тот, кто «душу свою спасет от вечных мук. И се есть чудный мудрец, иже кто свободиться от сетей бесовских, ему лепо есть ревновати»[349]. Не философия ради философии, а исключительно в целях христианского обновления человека, его «обожения» как обретения образа и подобия Божия.

В древнерусском понимании философии содержится несколько ее определений. «Первое определение гласит, что философия есть познание сущего, как оно существует; второе – что она есть познание мира божественного и человеческого; третье – приготовление к смерти естественной и осознанной, как уходу из мирской жизни; четвертое – что она есть уподобление Богу; пятое – наука наук и искусство искусств; шестое – любовь к божественной премудрости»[350].

При этом слабая профессиональность древнерусской и средневековой философии компенсировалась широким распространением. по сути, философских идей в общем культурном контексте, что привело к такой яркой черте русской философии, как ее тесная связь с литературой.

В Древней и средневековой Руси, в отличие от Европы, практически отсутствуют философские трактаты. Все важные философские вопросы поставлены в памятниках древнерусской литературы, в сочинениях отцов Церкви, в проповедях. Это не случайно, ибо, как считал Н.Я. Данилевский, научные предпочтения неразрывно связаны с характером народа. Если европейские философы увлекались отвлеченными теориями, то русские мыслители уделяли основное внимание человеку и путям его христианского обновления, что нашло яркое отражение в древнерусской литературе.

Г.П. Федотов, отмечая особенности древнерусской философии, писал о том, что ей удалось раскрыть смысл национальной идеи в православии. Мыслитель говорил: «Древняя Русь не умела богословствовать. Но вся ее живая жизнь, вся история ее свидетельствует о восприятии национальной плоти и духа»[351]. Знаковой фигурой на этом поприще был митрополит Иларион, сочинения которого несли идею национального самосознания. Именно в его трудах, как пишет профессор С.В. Перевезенцев, содержится «первое обоснование нового смысла земного бытия Руси»[352].

Иларион, речь о котором шла выше, – первый русский митрополит, возглавивший Русскую православную церковь. До него во главе митрополичьей кафедры стояли греки, направленные Византией для духовного окормления Руси. В избрании русского митрополита многие историки видят первые ростки обретения Киевской митрополией независимости от Константинопольского патриархата.

Иларион был избран митрополитом в 1051 г. в Киеве по требованию князя Ярослава Мудрого. Избрание киевского митрополита собором епископов, без участия константинопольского патриарха и патриаршего совета было прямым вызовом византийской иерархии и нарушением церковных правил. Тем не менее константинопольский патриархат признал легитимность Илариона как киевского митрополита. В этом событии явственно прослеживается забота великокняжеской власти о большей самостоятельности русской церкви и ее праве самой решать собственные дела вплоть до избрания митрополита. Решающим в конечном счете оказалось слово великого князя киевского, а не воля или согласие византийцев. Союз власти и церкви давал свои плоды. При поддержке княжеской власти русское православие приобретало все большую самостоятельность и независимость от византийского патриархата, что вполне объяснимо: князья были заинтересованы в политической независимости от Византии, а ее без суверенной национальной церкви достичь было крайне сложно.

В этой связи чрезвычайно важны взгляды Илариона на развитие мира и места в нем Руси. Его произведения – своеобразный манифест, провозглашавший независимое и особое место Руси в христианском мире. Примечательно, что «Слово о Законе и Благодати» Иларион прочел в Софийском соборе в Киеве в присутствии Ярослава Мудрого и членов его семьи.

О русском митрополите имеются лишь два глухих упоминания в Повести временных лет, ссылка Симона на «Житие Антония», сообщающая о связях Илариона со святым Антонием, одним из основоположников русского монашества. Отсутствие сколь-нибудь полных сведений о жизни Илариона порождало различного рода догадки. Даже такой авторитетный историк, как М. Приселков, поддался искушению дополнить «новыми» страницами биографию Илариона. Признанный знаток летописей поместил Илариона в Печерский монастырь под именем Никона, произвел его в игумена и поручил писать летопись. С тех пор некоторые историки ищут перо Илариона в Повести временных лет[353]. Однако, судя по историческим источникам, Илариона нельзя отнести к родоначальникам русского летописания.

По версии Повести временных лет, Иларион «ископал» пещерку на берегу Днепра, где усердно молился[354]. Так началось духовное подвижничество будущего митрополита, а с этой пещерой летопись связывает начало Печерского монастыря, сыгравшего выдающуюся роль в русском православии и русской святости. В этом смысле Илариона можно отнести к числу основоположников русского православного мира.

Скудные известия о Иларионе с избытком восполняются благодаря его сочинению, в котором Иларион предстает крупнейшим мыслителем Древней Руси. Речь идет о его сочинении «Слово о Законе и Благодати». Оригинал названия более развернутый, в духе средневековой литературы, когда заголовок должен был как бы раскрыть все содержание сочинения: «О Законе, данном Моисеем, и о Благодати и Истине, явленной Иисусом Христом, и о том, как Закон миновал, а Благодать и Истина наполнила всю землю, и вера распространилась во всех народах вплоть до нашего народа русского, и похвала великому князю нашему Владимиру, коим мы были крещены, и молитва к Богу от всей земли нашей».

Говоря о значении князя Владимира для истории Руси, Иларион, как говорилось выше, категорически заявлял, что князь принял решение о крещении Руси самостоятельно, без внешнего влияния, а тем более давления, и его духовный подвиг сродни служению Христу его первых учеников-апостолов. Эпохальные решения уже сами по себе свидетельствуют о независимости и духовном «суверенитете» Руси, ставшей частью обширного христианского мира, но со своим собственным «лицом».

Не случайно поэтому Русскую церковь жестко критиковали на Западе. В частности, в послании Краковского епископа Матвея к Бернарду Клервоскому (XII в.) говорится о том, что русские не желают «быть в согласии ни с Латинской, ни с Греческой церковью и отделившись от обеих, названный народ не причастен к принятию таинств ни по тому, ни по другому [обряду]»[355].

Во вступлении к своему произведению Иларион поясняет, что он не будет пересказывать то, что написано в других сочинениях: «Зачем поминать мне в писании этом и пророческие проповеди о Христе, и апостольские учения о будущем веке? Излишне это, и к тщеславию склоняется. Ибо, что в иных книгах писано и вам ведомо, то здесь излагать пустая дерзость и желание славы. Ведь не к несведущим пишем, но к преизобильно насытившимся сладостью книжной…»[356]

Иными словами, это обращение к тем, кто образован и просвещен – к элите древнерусского общества. К ней, безусловно, принадлежал и сам Иларион – интеллектуально одаренный человек, блестящий писатель с ярким, образным, сочным языком. Литературный дар Илариона отмечают практически все историки общественно-политической мысли и культуры Древней Руси. Даже придирчивый, по оценке Г. Флоровского, известный историк православной церкви Е.Е. Голубинский отозвался о литературном стиле Илариона, как «о безупречной академической речи, с которой из новых речей идут в сравнение только речи Карамзина, – “не ритор худших времен греческого ораторства, а настоящий оратор времен его процветания”»[357]. По литературному таланту, как полагал Голубинский, Иларион не уступает автору «Слова о полку Игореве».

Закон (Ветхий Завет) представлен Иларионом как выражение мировоззрения рабства, а благодать (Новый Завет) – путь к свободе, к которой зовет Иисус Христос. Иларион следует словам Христа: «Познайте истину, и истина сделает вас свободными». Истина – сам Христос. Отсюда богопознание – путь к истинной, а не мнимой свободе. Свобода заключается не во внешней среде, а во внутреннем состоянии человека, его души, устремленной к Богу.

Удивительно, что эта древняя истина не просто забыта, а подменена лжесмыслами демократических свобод, которые без внутреннего наполнения человека добром и нравственностью – пустота, миф, подменяющий свободу рабством греха. Сегодня в «свободном демократическом мире» грех как искалеченная и извращенная нравственность не только не порицается, а, напротив, насаждается. Об этом свидетельствует пропаганда культа потребления и насилия, крайнего индивидуализма, попрание традиционных норм отношений между поколениями, полами, браками и т. д.

Итак, по Илариону христианская свобода благодатна, она несет спасение души и простирается на все края земные, на все народы, которые равны перед Богом и едины в служении ему. Суть вселенской истории, согласно Илариону, сводится к приобщению к христианскому братству все новых и новых народов, к их переходу от «идольского мрака» к «истине».

В истории Руси митрополит видел ход всемирных перемен, в которых Русь находится в неразрывной связи с другими народами. Ни о какой духовной или иной изоляции Руси речь не шла, напротив, она открыта вселенскому христианскому братству. При этом главный залог силы Русской земли митрополит связывал с единодержавием, которое защищает православную веру и в свою очередь получает поддержку церкви, имеющей право участвовать в общественной и государственной жизни своей страны.

Эти взгляды Илариона на власть и церковь сближают его с идеями византийских отцов церкви. Однако, как отмечают многие исследователи, Иларион был ярким представителем кирилло-мефодиевской традиции – первой христианской традиции Руси. Отсюда его проповедь братства и равноправия народов, неприятия диктата одних стран над другими. В противовес господствующих в Византии взглядов на Бога как карающую силу и проповедь «страха Божия», Иларион создал образ Бога доброго, любящего, терпимого, близкого человеку, который как Отец наказывает, взыскивает, любит свое чадо. Поэтому восприятие мира наполнено в «Слове» Илариона оптимизмом и радостью жизни, дарованной Богом, а не трепетом ожидания «казней Божьих», что было характерно для византийского богословия. В его произведении звучит мощный призыв следовать новозаветной заповеди любви.

Размышляя над законом, Иларион предупреждал об опасности притязаний тех или иных народов на исключительность и превосходство. Руководствуясь христианской теорией равенства, Иларион сделал важный вывод: не претендуя на первенство, он поставил русский и другие «новые народы» (имеется в виду время принятия христианства) в один ряд со «старыми», богатыми христианской традицией и культурными достижениями.

Так оформлялась идея равенства Руси в семье народов и отрицания притязаний одних народов на господство над другими. Этой идее Русь – Россия – СССР, а теперь Российская Федерация верна столетиями. В ней во многом заключен смысл исторического бытия нашего Отечества. Подчеркнем, что на международной конференции в Давосе 27 января 2021 г. В.В. Путин говорил именно о равенстве народов, о недопустимости навязывания Западом своего превосходства над другими странами, что фрагментирует мир на враждебные друг другу части и в конечном счете ведет к войне «всех против всех»

Диаметрально противоположных взглядов придерживаются США и их союзники. Так, назначенный Д. Байденом госсекретарь Белого дома Энтони Блинкен в обширном интервью в январе того же года убеждал всех, что США являются «светочем» мирового развития и их руководство миром оправдано, благостно, необходимо и неизбежно. Два мира и два кардинально противоположных взгляда на него.

Уже на заре истории христианской Руси ее мыслители, в частности митрополит Иларион, обозначили в общих чертах смыслы ее исторического призвания – верность и защита православия, божьей правды, справедливости и равенства в международной жизни. Примечательно, что Иларион открыто симпатизирует язычеству, он горд языческим прошлым страны и во многом связывает его с прообразом будущего могущества Руси, в котором митрополит абсолютно уверен.

Он убежден, что высоким предназначением Русская земля обязана прежде всего своим князьям – ревностным исполнителям Божьей воли. Иларион славит не только князя Владимира, но и язычников – Игоря и Святослава, заложивших будущее могущество Русского государства. Князя Владимира Иларион сравнивает с императором Константином: он равен Константину умом, христолюбием, честью и иными достоинствами. Иларион величает князя Владимира «каганом» – титулом, который в те времена приравнивали к титулу императора.

Так возникла идея неразрывной связи сильной государственной власти с мощью, независимостью и процветанием Руси. Она переплетается с идеей сверхнадежности грядущего Руси, осененного Божьим Промыслом. Разве Иларион не прав? Действительно, Русь не втоптала в грязь рабства монгольская конница, она сумела выйти победительницей из великой Смуты конца XVI – начала XVII в., дала отпор Наполеону, разгромила фашизм, крепко стоит на ногах и сегодня.

Оптимизм в отношении будущего станет одной из отличительных черт русского национального самосознания. Свою роль в этом играли ощущения связи времен. Как полагал Г.П. Федотов, Древняя Русь «столь слабая в отвлеченной мысли, была чрезвычайно одарена историческим мышлением, о чем красноречиво свидетельствуют древние летописи»[358]. Эту особенность русской общественно-политической мысли особо выделил такой знаток истории отечественной философии, как В.В. Зеньковский (1881–1962): «Русская мысль сплошь историософична, она постоянно обращена к вопросам о “смысле” истории, конце истории и т. п. Эсхатологические концепции XVI в. перекликаются с утопиями XIX в., с историософическими размышлениями самых различных мыслителей. Это исключительное, можно сказать, чрезмерное внимание к философии истории, конечно, неслучайно и, очевидно, коренится в тех духовных установках, которые исходят от русского прошлого, от общенациональных особенностей “русской” души»[359]. Это глубокое и важное наблюдение неординарного мыслителя – в русской философии воплощается русская душа.

К замечательным проявлениям русской души с полным основанием следует отнести «Поучение Владимира Мономаха» – выдающегося государственного деятеля и военачальника, разбившего страшную угрозу Руси – половцев, набеги которых постоянно разоряли ее земли. Мономах предпринял энергичные меры по укреплению единства Киевской Руси, которые, однако, в перспективе не смогли противостоять надвигающейся удельной раздробленности. Тем не менее личность Владимира Мономаха навсегда осталась в нашей истории ярким образом пламенного защитника Отечества и мудрого, справедливого, милосердного государственного деятеля.

Одна из центральных идей «Поучения Владимира Мономаха» – ценность человеческой жизни. Мономах выступал против смертной казни, утверждая, что ни один человек не вправе отнимать жизнь у другого. Он руководствовался принципами: не мсти, люби, терпи, преодолевай грех. Владимир Мономах сформулировал нравственные основы русского мировоззрения как миросозерцания христианина и правил его поведения в обществе. Ярко и проникновенно характеризует Владимира Мономаха его письмо к рязанскому князю Олегу Святославичу (1096 г.), в котором Мономах отказывается от мести за погибшего в битве с Олегом своего сына Изяслава. Он предлагает прекратить междоусобицы, ибо «не хочу я зла, но добра хочу братии и Русской земле»[360].

Произведение Мономаха пропитано христианской нравственностью. Князь поучает: «Уклонись от зла, сотвори добро, найди мир, и отгони зло, и живи во веки веков. Еде и питью быть без шума великого, при старых молчать, премудрых слушать, старшим покоряться, с ровными и младшими любовь иметь, без лукавства беседуя, а побольше разуметь; не свирепствовать словом, не хулить в беседе, немного смеяться, стыдиться старших, с непутевыми женщинами не беседовать и избегать их, глаза держа книзу, а душу ввысь, не уклоняться учить увлекающихся властью, ни во что ставить всеобщий почет. О владычица Богородица! Отними от сердца моего бедного гордость и дерзость, чтобы не величался я суетою мира сего…»[361] Эти советы даны более тысячи лет назад, и нам представляется, что они актуальны и сегодня, как, впрочем, и для будущих времен.

Великодушие, милосердие и осуждение мести стали характерной чертой русской ментальности, и примеров тому в русской истории с избытком. Мономах формулирует важнейшее правило – государь обязан ставить общенациональное выше личного и руководствоваться исключительно государственными интересами, что столь убедительно продемонстрировал сам Владимир Мономах. Мономах убежден, что тот, кто властвует, обязан охранять правду и защищать слабых от самоуправства сильных и не давать им «погубить человека». Князь, как утверждал Мономах, должен неукоснительно соблюдать нравственные заветы христианства и подавлять в себе гордыню, дабы не потерять человеческий облик. Мономах видел в человеке неповторимую личность. Если весь мир собрать вместе, «никто не окажется в один образ, но каждый со своим образом».

Таков по Мономаху идеал государя. В Европе позже, в эпоху Возрождения, общепризнанный мыслитель Никколо Макиавелли (1469–1527) написал совсем иной портрет идеального государя[362]. Государство, писал Макиавелли, должно и обязано в своих интересах манипулировать сознанием людей. Христианская мораль, когда речь заходит об интересах власти, неуместна и пагубна. Государь обязан быть великим лицемером, обманщиком и интриганом. Обязан быть мастером стравливать своих соперников, не гнушаться ложью и клеветой – этим острым оружием в руках государя. Цинизм политики – не порок, а «добродетель», ведущая к достижению поставленных целей. Государю не дано иного, как быть жестоким и коварным, беспринципным и циничным, жестким эгоистом. Макиавелли во многом поставил правильный диагноз сути власти, но…. Необходим и идеал, а его дал не Запад, а Русь и, прежде всего, в лице князя Владимира Мономаха.

Князь-христианин руководствуется не темной идеей властвовать, а светлой идеей прощения и смирения, и главное – заботой о том, что ему Богом поручено оберегать землю Русскую от разорений, неурядиц, распрей. Он благодарил Бога за то, что тот создал его не праздным и ленивым, а «на всякие дела человеческие годным». Главная добродетель – труд. Труд лежит в основе человеческого общежития и есть основной источник благополучия людей. «Творите добро и не ленитесь» – один из заветов благоверного князя.

Владимир Мономах призывал к такой вере, которая воплощается в делах, в том числе и в повседневных: учитесь «быти благочестию дьлатель, научися, по евангельскому словеси, очима управленье, языку удержанье, гньву погубленье, помыслъ чистъ имьти, понужаяся на добрая дьла, господа ради»[363]. Благоверный князь полагал, что добрые дела, творимые повседневно, выше подвигов аскетизма и монашества. Каждый человек несет личную ответственность за соответствие «образу и подобию Божьему» и индивидуально формирует свое нравственное начало.

Мономах поучал своих сыновей: «Просите Бога о прощении грехов со слезами, и не только в церкви делайте это, но и ложась спать… Когда и на лошади сидите, да ни с кем не разговариваете, то чем думать безделицу, повторяйте беспрестанно в уме: “Господи, помилуй”, если других молитв не умеете, эта молитва лучше всех»[364]. Мономах исходил из непостижимости Бога, но возможности приблизиться и почувствовать его через малые, добрые, повседневные дела, которые зависят не от регулярного посещения церкви, а от доброй воли человека.

Уже в сочинениях древнерусских мыслителей проявились такие стороны русского мировоззрения, как ценность человеческой жизни, уважение к личности, созданной по образу и подобию Божьему, ответственности власти перед Богом и следование нравственным заповедям христианства. Вседозволенность власти противоречила христианским воззрениям и отвергалась как ложный путь. Безусловно, в этих фундаментальных составляющих русского мировоззрения явственно проступает кирилло-мефодиевское наследие как отличительная черта духовности складывавшейся русской цивилизации.

Владимир Мономах заложил традицию светски-рационалистического направления в общественно-политической мысли Руси. Ее продолжил Даниил Заточник, который так же, как и Владимир Мономах, полагал, что именно разумное начало в человеке является источником добра. Соответственно его отсутствие – источник зла, которое творят неразумные люди, попавшие в сети эгоизма, тщеславия, корысти и властолюбия. Даниилу Заточнику горько, что эти неразумные, злые люди над «добрыми владеють и несмыслении над умными», «власть безумная вина к злу бываеть». Учить же следует «нравом, а не словом», ибо «оно часто неискренне и скрывает злые помыслы»[365].

Вера должна быть искренней, пропитывать само естество человека и выражаться в его добрых поступках. Философ В.В. Сербиненко пишет: «В “Молении Даниила Заточника” русская мысль едва ли не впервые оказывается захваченной чувством величия человеческого разума, безграничностью его возможностей. Человек «вдруг» предстает как центральная фигура мироздания и не только в свое отношении к Богу… но и сам по себе, как субъект познающий и творческий. И этот антропоцентризм, оставшийся в “Молении Даниила Заточника” еще всецело в рамках религиозного мировоззрения, в дальнейшем не раз будет служить одним из источников философских исканий, в том числе и весьма далеких от какой бы то ни было осознанной религиозности»[366].

Среди ученых, изучающих творчество Даниила Заточника, не прекращаются споры о его социальном происхождении. Одни (В.М. Гуссов) возводят его в боярский чин. Другие (И.У. Будовниц) причисляют Даниила к дворянам. Третьи (М.Н. Тихомиров) полагают, что Заточник – представитель слоя свободных ремесленников и художников. Аргументированной представляется точка зрения академика Д.С. Лихачева: «Даниил мог принадлежать только к той прослойке города, которая энергично поддерживала сильную княжескую власть. Скорее всего он был княжеским милостником». Именно в этой среде сформировались общественно-политические взгляды Даниила и стиль его «Моления», вылившийся в скоморошье изложение основных мыслей, стиль, «стоящий на грани народного и книжного», а потому, считает Д.С. Лихачев, он сблизился с теми скоморохами, «которые развлекали князя и его приближенных, смешиваясь с толпой тех же княжеских “милостников” при дворе князя»[367]. Отсюда скоморошество, юродство и юмор автора, язык которого максимально приближен к народному языку. В определенной мере это была «первая ласточка» сближения церковного языка с народным, что впоследствии и создало уникальную русскую литературу и публицистику.

Филолог А.И. Гончаров пишет о том, что скоморошество конструирует антимир, противостоящий миру сытости и самодовольства. Не случайно, что Даниил советует веселящимся на пирах помнить о тех, кто лишен и сухой корки хлеба, утоляет жажду не сладким питьем, а проточной водой, спит не под соболиными одеялами, а «под единым платом лежаща и зимою умирающа… И каплями дождевыми аки стрелами, сердце пронизающа»[368]. Это призыв к человечности к тем, кто наслаждается богатством и высоким социальным статусом. Сытость, самодовольство, корыстолюбие низводят человека до животного состояния, не имеющего ничего общего с образом и подобием Божьем.

Даниил обличает также тех монахов, которые погрязли в грехах лени, чревоугодия и забвения духовности. По сути, он выступает от лица тех, кто оказался на социальном дне, высказывает их наболевшие страдания и чаяния. Надежды Даниил связывает с сильной княжеской властью, способной укротить жадность и своеволие боярства, дружинников, других представителей власти и богатство имущих. Как дуб крепко стоит на многих корнях, «тако и град наш – твоею державою»[369].

Как весна украшает землю цветами, так и князь оживляет людей своей милостью. Власть – животворящая сила, залог процветания людей и государства. Фактически Заточник обозначил вечную идею власти как источника сбережения народа и его сил. В этом заключен подлинный смысл власти, оправдывающий ее существование. Разумеется, власть, сберегающая и приумножающая силы народа – идеал, крайне редко встречающийся в исторической практике, которая чаще всего свидетельствует об обратном – жесткой эксплуатации и истощении народных сил. Яркое свидетельство тому войны, зачинателями которых обычно являются представители элиты и власти, обуреваемые жаждой покорять, угнетать, наживаться и властвовать.

Многие историки связывают страстное обращение Даниила Заточника к князю с именем Андрея Боголюбского (ок. 1111–1174), в чье набиравшееся сил княжество приходили толпы обездоленных людей, которые надеялись на поддержку щедрого и милостивого князя. Так, историк А.Ю. Карпов пишет: «Рука Андрея не была “согбенной” на “подаяние убогих”, и очень многие из сирых и обездоленных кормились от его щедрот. Но при этом богатства князя – в полном соответствии со словами Даниила Заточника – не убывали, но лишь приумножались». Вместе с тем Андрей Боголюбский не только миловал, но и карал: «…в Суздальской земле росло не только число больных и нищих, но и число “затворов” и “затворников”», иначе говоря, тюрем и сидельцев»[370].

Андрей Юрьевич Боголюбский был одним из самых могущественных князей Древней Руси второй половины XII в., и в этой связи объяснимо обращение Даниила Заточника к этому князю, которого он олицетворял с силой, способной обеспечить процветание Руси и обуздать представителей элиты, стремящихся исключительно к личной выгоде. Кроме общегосударственного интереса упрочения самодержавно-княжеской власти, у Заточника был и серьезный личный интерес. Он стремился обратить внимание могущественного князя на себя с целью устройства на службу к князю, что дало основание отдельным исследователям обвинить Даниила в холопстве, а его произведение отнести к своеобразному «резюме», направленному работодателю[371].

Как видим, исследователи высказывают различные точки зрения на памятник древнерусской литературы «Моление Даниила Заточника». Автор этого сочинения, по сути, неизвестен. Однако очевидно, что Заточник одним из первых выдвинул и обосновал идею самодержавной власти, которая найдет свое воплощение в Московской Руси. Он сформулировал ее в весьма своеобразной литературной форме со скоморошьим юмором, сарказмом и афоризмами.

Таланту автора «Моления Даниила Заточника» отдал должное В.Г. Белинский (1811–1848). Он отметил: «…кто бы ни был Даниил Заточник, – можно заключить не без основания, что это была одна из тех личностей, которые, на беду себе, слишком умны, слишком даровиты, слишком много знают и, не умея прятать от людей своего превосходства оскорбляют самолюбивую посредственность; которых сердце болит и снедается ревностию по делам, чуждым им, и которые говорят там, где лучше было бы помолчать, и молчат там, где выгодно говорить; словом, одна из тех личностей, которых люди сперва хвалят и холят, потом сживают со свету и, наконец, уморивши, снова начинают хвалить…»[372].

«Поучение Владимира Мономаха» рисует нравственный идеал не только современной автору эпохи, но и для последующих времен. В «Молении Даниила Заточника» раскрыты тяготы жизни социальных низов, чьи ум и талант оказались невостребованными, отвергнутыми и униженными. В этом произведении доминирует обличительное начало, в котором явственно проступают черты русской сатиры[373].

Г.П. Федотов в домонгольском периоде выделяет три фигуры, оказавшие огромное влияние на рускую духовную культуру: Иларион Киевский, Климент Смолятич и Кирилл Туровский. Они – яркие представители христианской религиозной мысли на Руси, прославились проповедями и посланиями, заботами об обращении язычников в православную веру.

27 июля 1147 г. состоялось избрание собором русских епископов Климента Смолятича (конец XI – начало XII в.(не ранее 1164) киевским митрополитом. В этом событии главную роль сыграл киевский князь Изяслав Мстиславович, который и созвал собор епископов епархий Черниговской, Белгородской, Переяславской, Юрьевской, Владимирской, Новгородской и Смоленской. Собор созывался без согласия константинопольского патриархата и без его благословения. Киевский князь вновь, как и при избрании митрополитом Илариона, продемонстрировал стремление к независимости православного Киева от Константинополя.

Изяслав, представляя Климента собору епископов, прямо заявил, что через патриархов «в Руси власть цари греческие ищут над нами властвовать и повелевать, что противно нашей части и пользе»[374]. Характеризуя своего кандидата в митрополиты, Изяслав отметил, что он схимонах, книжник и философ. До избрания Климент находился в «затворе» и не мог выйти из него по собственному желанию. Изяслав разъяснил, что именно он вывел из «затвора» Климента ради общей пользы для церкви и государства.

Князь не для красного слова назвал Климента философом: судя по источникам, Климент был знатоком византийских и античных авторов, знал сочинения Платона и Аристотеля, по его словам, «славных мужей эллинского мира»[375]. Смолятич, по мнению историков, являлось прозвищем Климента, что указывает на его происхождение из Смоленской земли.

Часть епископов не поддержала кандидатуру Климента, мотивируя это тем, что он не прошел всех ступеней церковной иерархии. Претендент на митрополичью кафедру напрямую вышел из схимников, не имея сана епископа. «Черноризец схимник» – не ровня епископам и не имеет прав на сан митрополита. Тем не менее Климент Смолятич был избран митрополитом, но не все епископы смирились с этим решением. Последовательным противником Климента стал новгородский епископ Нифонт (ум. 1156), который в борьбе со Смолятичем получал поддержку константинопольского патриарха.

Непримиримость Нифонта к Клименту Смолятичу была вызвана не расхождениями в церковных вопросах, а политическими интересами новгородцев, которые выражал властный Нифонт. Новгородская епархия стремилась к церковной автономии от Киева, что было следствием устремлений Новгорода к большей независимости от столицы Киевской Руси. В церковную жизнь все больше вторгалась политика, что ярко проявилось на соборе русских епископов, избиравших митрополитом Климента. Впоследствии Нифонт добился своего: за враждебность к Смолятичу он удостоился сана архиепископа и благословенной грамоты константинопольского патриарха, восхвалявшего Нифонта как «святого»[376].

Клименту Смолятичу выпала тяжелая ноша. Ему пришлось постоянно участвовать в удельных распрях князей за киевский престол. Климент неизменно выступал на стороне Изяслава и прикладывал все силы для примирения враждующих сторон, умиротворения жителей Киева, которые не раз выступали против власти как Изяслава, так и других претендентов на княжение в Киеве.

14 ноября 1154 г. Изяслав заболел и вскоре умер. Киевским князем стал Юрий Владимирович, который, придя к власти, обратился в Константинополь с просьбой прислать нового митрополита. Это означало, что митрополит Климент был отстранен от кафедры[377]. Вскоре ее возглавил присланный из Константинополя Константин, а затем Федор.

Пастырское служение Климента по большому счету не удалось. Причины неудачи связаны не с личными качествами Смолятича. По уровню образованности и духовности, глубине веры и стойкости духа, он, как никто другой, в ту пору соответствовал сану киевского митрополита. Главное и непреодолимое препятствие заключалось в том, что Климент стал митрополитом во времена, когда все сильнее закручивалась спираль княжеских междоусобиц и разворачивалась драма глубокого раскола Руси на удельные, враждующие между собой княжества. Пастырское слово примирения не только не слышали, но и отвергали. Разлад растекался и по телу единой православной церкви. Отсюда и непримиримая вражда к Клименту Смолятичу новгородского епископа Нифонта и смоленского епископа Мануила Грека (ум. 1169), отказавшихся признавать Климента митрополитом, враждебное отношение к нему врагов его покровителя князя Изяслава.

Положение осложнялось и тем, что константинопольский патриархат поддерживал не столько Климента, сколько его противников. Увещевания Смолятича к миру, в частности епископа Нифонта, результатов не дали, как не дали результатов призывы к примирению враждующих между собою князей. Негативное отношение к Смолятичу было столь велико, что после отстранения от кафедры митрополита его сторонникам практически было запрещено участвовать в богослужениях.

Историки философии пишут о том, что Климент Смолятич – одна из колоритнейших фигур древнерусских мыслителей теолого-рационалистического направления[378]. Его относят к русским «античникам» за глубокое знание античной философии и воплощение ее традиций в религиозной литературе Руси. Специалисты отмечают интенсивную писательскую деятельность Смолятича. Однако сохранились лишь два принадлежащих его перу произведения: «Послание, написано Климентом, митрополитом русским, Фоме пресвитеру» и поучение «В субботу сыропустную»[379].

В послании к Фоме Климент вынужден оправдываться от голословных обвинений. Обличения Фомы, пресвитера смоленского, вполне объяснимы – ярым врагом Климента был смоленский епископ Мануил, который не признал поставление Климента в митрополиты и отказывался служить вместе с ним. Это была попытка противников Смолятича дискредитировать его в глазах духовенства и покровительствующего ему киевского князя Изяслава, а также в глазах его брата Мстислава[380].

Климент Смолятич отвергает обвинения в увлечении древнегреческой философией. При этом очевидно, «что речь шла не о чистом философствовании в античном смысле, а лишь о допустимых пропорциях между богословием и философией в рамках христианского мудрствования. Поэтому его можно отнести к представителям интеллектуализированного философичного богословия, тогда как Фома представлял довольно влиятельный в древнерусской культуре лагерь противников всякого философского умствования»[381].

Смолятич, отвечая Фоме, пишет: «Что я по философски писал, не пойму! Христос сказал апостолам, святым ученикам: “Вам дано знать тайны царствия Божьего, а остальным – в притчах”. Это ли, любимый, философия, с помощью которой я славы ищу перед людьми?» Смолятич причисляет себя к «остальным», которым только предстоит раскрыть тайны проповедей Христа, что он и делает в своих сочинениях. Это такая «философия», которая не просто воспроизводит и интерпретирует Священное Писание, а пытается постичь его тайный смысл.

Климент пишет о том, что каждого человека бесы опутывают сетями вожделения богатства, власти и славы. Духовный подвиг заключается в том, чтобы противопоставить этим искушениям христианское смирение, веру во Христа, твердость духа христианина, устремленного в Царствие Божие. Безосновательны упреки Фомы в снискании Климентом славы. Смолятич пишет: «Чуднó, ты говоришь мне: “славишься”. Скажу тебе, кто хочет славы: те кто, кто присовокупляет дом к дому, села к селам, умножает холопов и крестьян… От всего этого окаянный Клим совсем избавлен. Вместо домов, сел, бортей, пожень, крестьян и холопов – только земля в 4 локтя, чтобы ископать гроб (могилу)…»[382]. Нестяжательство Климента было очевидным. Фома открыто клеветал на него.

Христос, подчеркивает Смолятич, наделил человека свободой воли не затем, чтобы он рвался к богатству и славе, а только затем, чтобы он не упал «на дно пагубы», а был устремлен к светлой истине и стал достойным Царствия Божия. Климент убежден, что снискание Царства Божия – подлинная цель и смысл жизни человека. Это фундаментальная идея христианства, которую развивает Климент в своем сочинении.

Климент различал «благодатное» и «приточное» богопознание. Первое доступно только святым. Второе требует труда размышлений и доступно всем христианам. Не просто читать Священное Писание, а думать, размышлять, постигать его смыслы и тайны. Тем самым Климент возводит разум в главное средство познания Бога. Смолятич – мастер аллегорий. Среди них он выделял образ премудрости, как символ Иерусалимского храма, построенного царем Соломоном. Он пишет: «Премудрость есть Божество, а храм – человечество, аки во храм бо вселися вплоть, юже приять от пречистыа Владычица нашея Богородица истинный наш Христос»[383]. Следовательно, божественная премудрость пребывает в человечестве. Ее надо разглядеть, прочувствовать, понять. Отсюда богопознание во многом связано и зависит от самопознания, а также через «рассмотрение» и «разумение» окружающего мира.

Мир наполнен и пропитан Богом и, постигая его, человек постигает и самого Творца. Для Климента постижение Бога происходит через чувства и разум. Однако они не равнозначны: разум выше чувств, ум – «диктатор». Смолятич следует традиции, заложенной его предшественником митрополитом Иларионом. Он также противопоставляет закону – благодать. Если закон – внешнее принуждение к вере, то благодать дается свыше, самим Творцом и выражает внутреннюю духовную суть человека. Благодать – путь свободы, выбора человека, ибо Бог наградил его свободой воли. Бог любит свое творение и не допускает насилия над ним.

Климент Смолятич ставит в центр мироздания человека, наделенного разумом, способного к богопознанию, как сокровенной тайны бытия. Это было новое слово богословско-философской мысли Древней Руси. Таким образом, в Древней Руси появились мыслители, допускавшие разум в дела веры, ставившие вопрос об автономии разума в пределах веры, о соотношении религии и философии[384].

Одной из ярчайших фигур в элите мыслителей домонгольского периода Руси является епископ Кирилл Туровский (ок. 1130 – ок. 1182), мастер поэтического слова и глубокого религиозного чувства, страстный проповедник. Современники называли его «вторым Златоустом»[385]. Кирилл Туровский оставил обширное литературное наследство. Ему приписывают авторство более сорока произведений. К шедеврам богословия и философии относятся «Притча о душе и теле», «Повесть о белоризце и о мнишестве», «Сказание о черноризском чине». В этих произведениях наиболее емко и разносторонне выражается мировоззрение, обличительные и нравственно-назидательные суждения автора[386].

Уроженец города Турова, причисленный к лику святых, Кирилл был родом из знатной семьи. Рано принял монашеский постриг и стал страстным сторонником аскезы, духовного подвига монашеской жизни, затворничества, строжайшего исполнения христианских заповедей. Буквально с детских лет он поражал страстью к чтению, которая не оставляла его до глубокой старости. Круг его чтения обширен – от классиков-мыслителей античной Греции до трудов византийских и отечественных богословов.

В своем творчестве, как отмечают историки, Кирилл Туровский опирался и использовал труды Григория Богослова (329–390), Кирилла Александрийского (376–444), Епифания Кипрского (310–403), Симеона Логофета (900–987), Тита Вострийского (ум. 378), Феофилакта Болгарского (1050–1107), киевского митрополита Илариона, Климента Смолятича и других корифеев христианского богословия и философии. При этом прямых повторений их мыслей в трудах св. Кирилла историки не обнаружили. Однако сам епископ Туровский в своих трудах постоянно подчеркивал, что все им сказанное идет не от него самого, а от святых отцов и священных книг[387].

Тем самым он подчеркивал, что продолжает святоотеческую традицию, которая составляет прочный фундамент его умозаключений и размышлений. Жизнь Кирилла Туровского, как и Климента Смолятича, протекала в драматический период истории Древней Руси, когда с особой силой давал о себе знать надвигающийся раскол Киевской Руси на удельные княжества. Церковь не могла оставаться в стороне от этих процессов, и Кирилл Туровский, став епископом, волей или неволей, как и Климент Смолятич, был в них втянут. Свою роль сыграло и то, что Турово-Пинское княжество имело свои особенности в организации политической жизни. В Турове и его земле власть принадлежала боярству, церкви и князю едва ли не в равных долях.

Причем Б.А. Рыбаков полагал, что в Турове сидели «особые князья»[388], отличавшиеся своеволием в отношении киевского центра, что дало основание историку П.Ф. Лысенко высказаться за однозначное признание Туровской земли самостоятельным политическим образованием. Вместе с обособлением Туровской земли обособлялась и туровская епархия. Она все больше приобретала черты, сближавшие местного архиерея с положением епископа в Новгороде. Туровская знать, стремившаяся к автономии от Киева, «нуждалась в таком архиерее, который бы понимал и разделял трудности города, сохранял верность интересам городской общины, был ее молитвенником перед Богом и защитником интересов перед более сильными политическими центрами Руси, Киевом и Владимиром»[389].

Однако, как бы ни были важны политические мотивы, главную роль при представлении князем Юрием Ярославичем Кирилла на епископскую кафедру, играли его личные качества. Наиболее ценным в глазах горожан было то, что Кирилл был уроженцем Турова, во-вторых, выходцем из знатной семьи, в-третьих, Кирилл представлял монашество и отличался высокой образованностью и глубоким знанием священных текстов, а также прославился своим нестяжательством, что выгодно отличало его от других претендентов на епископство. В результате выбор был сделан в пользу подвижника.

Подобное происходило и при избрании митрополитами Илариона и Климента Смолятича, епископом Новгородской епархии Никиты (1030–1109), суздальским епископом Луки (ум. 1189). Харизма подвижника обеспечивала высокий духовный авторитет, столь необходимый церковным иерархам.

Епископ Кирилл представлял и отстаивал интересы Турова перед владимирским «самодержцем» – князем Андреем Боголюбским, претендовавшим на обладание Туровом. Между Кириллом и князем Андреем существовала переписка с обличениями всевластного князя и его любимца епископа Феодора, обвиненного в «незаконном захвате сана»[390].

Не соглашаясь с политикой Феодора и Андрея Боголюбского, Кирилл Туровский не опускался до оголтелой вражды с князем и его ставленником, а призывал их к благоразумию и возвращению в лоно киевской митрополии. В этом отношении показательна «Притча о слепце и хромце», которая, по мнению исследователей, посвящена осуждению ереси самозваного епископа Феодора и его покровителя Андрея Боголюбского. «Хромец» – князь Андрей Боголюбский, который действительно был хром. «Слепец» – самозваный владыка Феодор, «слепота которого символически знаменовала его духовную слепоту как ересиарха»[391]. Кирилл Туровский выступал с позиций защитника единства православной церкви, призывая владимирского князя и епископа Феодора следовать букве и духу христианства.

Миротворец Кирилл Туровский не поддержал кровавую расправу над Феодором, которую учинил митрополит Константин. В споре Кирилла Туровского с князем Андреем Боголюбским прав оказался Кирилл, который свои обличения осуществлял в рамках христианского милосердия, не смешивал наказание с расправой, а исключительно с Божьей волей, которая неизбежно даст о себе знать. Он выражал надежду на искреннее раскаяние заблудших и постижение ими глубины смысла Священного Писания, без которого невозможна моральная ответственность.

В творчестве Кирилла Туровского ярко проявился поиск нравственных смыслов бытия, который впоследствии станет определяющим в русской культуре на протяжении всех этапов ее развития. Человек ответственен за свои деяния и поступки. Он должен соотносить их с высокими нравственными критериями, в соответствии с которыми св. Кирилл оценивает деяния своих современников[392].

Свой «нрав» человек должен приводить в соответствие с собственной совестью, с нравственным ориентиром слова Христова, запечатленного в Священном Писании. Только через покаяние и пребывание в церкви можно найти путь к нравственному совершенствованию. Нравственный запрет налагается на все, что не соответствует Божьему закону, и этот «запрет огражден страхом». В.В. Мильков пишет: «Разум рассматривается как верный проводник на нравственном пути человека, не слепо повинующегося предписаниям, а размышляющего, сознательно принимающего установление веры (как и сам Кирилл в своих притчах). Получается, что путь нравственного совершенствования человека проходит через открытые разуму ворота, через созерцание порядка Божественного творения»[393].

Слово Божье – духовная пища для человека, и с ее помощью происходит познание сущности Бога. Кирилл Туровский рассматривает слепца и хромца как аллегории души и тела. Душа винит в грехе тело с его жаждой мирских утех. Однако Кирилл подчеркивает, что в конечном счете решения принимает наделенная свободой воли душа. Значит, в грехах и неправедной жизни повинны как душа, так и тело. Тем самым подчеркивается цельность человека, слитность его души и тела. Отсюда необходимы нравственные прозрения души (слепцу) и «моральные костыли хромому телу, жадному на грех»[394].

В.В. Мильков справедливо пишет о том, что за рассуждениями св. Кирилла о духовной и телесной сущности человека кроются представления о взаимодействии церковных и светских властей[395]. Как нераздельны душа и тело, так нераздельны церковь и светская власть. Церковь должна одухотворять власть и направлять на нравственный и моральный, указанный христианством путь. Византийская «симфония властей» находит в творчестве св. Кирилла новое прочтение и дополнительную аргументацию. Хотя священство не становится выше царства, но последнее нежизненно без священства подобно тому, как мертво тело без души[396].

Пастырское служение Кирилла Туровского было выдающимся, как выдающимся было и его богословско-философское творчество. Заслуги Кирилла высоко оценила Русская православная церковь, причислившая Кирилла к лику святых.

Кирилл Туровский был последовательным противником подавления инакомыслия суровой карой, был поборником гуманного убеждения. Проповедью этой идеи пропитана «Притча о душе и теле». В ней автор полемизировал «одновременно и с отступниками от правой веры, и с утверждавшими веру силой меча иерархами, последовательно выступая с позиций христианского человеколюбия»[397].

Эта установка имела особое позитивное значение в условиях, когда христианизация языческой Руси еще была далека от завершения. Не карать язычников, а вразумлять словом Христовым и постепенно, мирно вовлекать их в лоно православной церкви, что способствовало умиротворению приверженцев старой, «отчей» веры и не допускало религиозного раскола страны. Не противопоставлять, заставлять и карать, а умиротворять и убеждать. На деле такой подход в христианизации вчерашних язычников преобладал в пастырской практике русской церкви.

Кирилл Туровский призывает к духовному самосовершенствованию всех верующих христиан: «покайся в злобе, в зависти, в обмане, в убийстве, во лжи, смирись, постись, бодрствуй, лежи на земле»[398]. Путь к царствию небесному, убежден Кирилл, лежит через покаяние и смирение, через аскетическое воздержание от мирских искушений, необходимое не только для монашества, но и для мирян. Достойная жизнь на земле открывает небесные врата в царство вечной жизни. Кирилл проповедует нестяжательство, скромность, благоразумие, укрощение плотских страстей.

Идеалом Кирилл Туровский считал монашескую жизнь в монастыре. Он пишет о том, что духовный авторитет монашествующих «сильнее мирской власти», им принадлежит право духовного руководства в миру. Перед монахами должны склонять головы все, в том числе бояре и князья. Святой Кирилл провозглашает превосходство внутреннего над внешним и призывает противостоять бесовской прелести «лукавого мира»[399].

По Кириллу Туровскому, знания и разум относятся к высоким добродетелям. Святой уверен, что Бог – тайна, непостижимая для человеческого ума. Однако, считал Кирилл Туровский, Бог оставляет человеку врата знаний, с помощью которых человеческому разуму открыты «не свойство, но величие, и сила, и слава, и благодать» самого Творца[400]. Через созданное Богом творение познается Творец. Отсюда богопознание неразрывно связано с познанием мира и человека.

Книжное знание – сокровище мудрости и путеводитель к вечной жизни. Для этого необходимо постичь глубинный смысл Священного Писания, разгадать тайны Христовой проповеди и учения. Без трудолюбивого и любознательного ума невозможна добродетельная жизнь, основанная на знании христианства.

Многие исследователи отмечают влияние античных мыслителей на творчество Кирилла Туровского. Это закономерно, ибо такие учителя человечества, как Сократ и Платон, совершили замечательное открытие. Они первыми заглянули в глубины человеческой души. Сократ в полном смысле слова натолкнулся на феномен самосознания, который он называл демоном (даймонием). Этот даймоний проявлял себя как спонтанный внутренний голос, который вторгался в сознание Сократа, выступая в роли проводника истины и нравственности, предупреждал и наделял даром провидения.

Что касается Платона, тот пошел еще дальше. Созданный им образ пещеры – это совсем не метафизическая конструкция, как считают многие интерпретаторы идей мыслителя, это метафора глубин человеческой души. Сократ и Платон прозрели микрокосм человеческого духа и совершили подлинный прорыв в осмыслении путей к достижению совершенства человеческой личности[401].

В творчестве Кирилла Туровского присутствует образ пещеры, весьма значимый для античной символики. Платону земное существование представлялось пещерой, темницей, где ее узники могут видеть лишь тени, но не сами вещи. Выбравшийся из пещеры человек озаряется светом истины, как результатом встречи человека с Богом. У св. Кирилла образ пещеры присутствует в «Притче о беспечном царе и его мудром советнике»[402].

Пещера олицетворяет монастырскую церковь и любой православный храм, бедные люди внутри пещеры – иноки. Сам Христос подаст им чашу спасения – причастие, через которое причастники удостаиваются Духа Святого. Так, человек, не выходя из пещеры (мира), приобщается к свету истины. Как видим, античную тему пещеры св. Кирилл наполняет христианским содержанием.

У Платона человек не может узреть истину на земле (в пещере). У св. Кирилла прозрение возможно, когда человек выбирает праведную жизнь и приобщается через нее к Богу. Проблема заключается в выборе самого человека – праведности или греховности, что связано со свободой воли, которой наделил его Творец. Кирилл Туровский призывает человека не грешить, особенно сознательно, ибо «горе в разуме согрешающему».

Одна из особенностей св. Кирилла Туровского как богослова заключается в том, что он не считал человека образом и подобием Бога. Об этом писал выдающийся мыслитель Г.П. Федотов: «Трансцендентность Бога настолько возвышена для Кирилла, что для него оскорбительна мысль о том, что человек создан по образу Божьему. <…> Встречаясь с библейским учением об образе Божьем в человеке, он уклоняется от непосредственного толкования, но подчеркивает опасности его неправильного, еретического использования сектой антропоморфитов. Несомненно, св. Кирилл был достаточно глубоким богословом, чтобы отвергать догматы церкви. Но ему явно не по себе, когда он сталкивается с человечностью Христа. Для него неприемлемы размышления об уничижении Христа»[403].

Таким образом, Кирилл Туровский не выступает против догматов православия, но предупреждает о возможном их искажении. Г.П. Федотов подчеркивает: «Главной проблемой христологии византийского богословия является божественная, а не человеческая природа Христа. Поэтому равновесие халкидонского догмата легко нарушается. Это справедливо как в отношении русского Кирилла, так и Кирилла Александрийского»[404]. Образ Божий в человеке, по Кириллу Туровскому, связан с господствующим положением человека в мире, с его разумом и свободой воли. Именно во взаимоотношениях с миром он в определенной мере выступает как творец, преобразующий и одухотворяющий через собственную веру и добродетель мир.

Кирилл Туровский утверждает, что целью человеческой жизни является строительство в себе самом храма Духа Святого[405]. Материалами для возведения подобного храма служат: вера, надежда и любовь, целомудрие, кротость и смирение, страх Божий, молитва и мудрый ум. По этому поводу обоснованный и глубокий вывод делает Т.В. Семикопова в своей объемной и талантливой статье: «То, что Кирилл находит возможным созидание душевного храма в человеке, еще раз говорит о приятии им целостности природы человека в совокупности телесного и душевного начал. <…> Цель человека – стать храмом для Божества, но сам храм телесен и материален. <…> Таким образом, телесное необходимый посредник для восприятия духовного. Этот тезис находит подтверждение в гносеологических воззрениях мыслителя»[406].

Кирилл Туровский – апологет религиозного рационализма, рассматривающий разум как инструмент познания истины, укоренения в вере и восхождения к Божьей правде. Как и для Климента Смолятича, человек для Кирилла Туровского находится в центре мироздания, «венец творения», наделенный свободой воли и разумом, он в силах постичь христианские истины и строить на их основе жизнь.

Итак, расхожее мнение, что Русь в философском осмыслении мира «молчала» вплоть до начала XIX в., в корне неверно. Однако, если дословно согласиться с этой характеристикой, то следует признать, что подобное «молчание» было особого рода. Об этом пишет В.В. Зеньковский: «Период “молчания” (хотя та характеристика в целом и неверна…) был периодом накопления духовных сил, а вовсе не дремоты духовной… религиозное сознание русских людей в древней Руси вовсе не жило вне Логоса», воспринимая православную доктрину «как нечто совершенное и не подлежащее анализу»[407]. Универсализм, максимализм православия, как пишет историк А. Боханов, «встретился с максимализмом национального характера, во многом видоизменив византийскую модель веры»[408].

Уже на этапе становления, развития, а затем упадка Древней Руси выкристаллизовывались основные идеи и взгляды первых выдающихся русских мыслителей на мир и человека. К ним относятся: ценность человеческой жизни, благоговение перед ней и ее светлое восприятие; поиск смысла исторического бытия Руси и проповедь равенства всех народов; отрицание господства одних народов над другими; ответственность власти перед народом и Богом; разум как инструмент познания мира, человека и в конечном счете Творца; акцент на нравственную составляющую бытия человека, власти, общества; практическая направленность «мудрствования», которое было целиком посвящено совершенствованию внутреннего мира человека и восхождению его к высотам праведной жизни.

Сложился нравственно-деятельный тип русской философии, а ее стремление к христианскому преображению мира и человека стало главным мотивом последующего развития культуры Руси в целом. К сожалению, сегодня эти заветы великих учителей Руси предаются забвению. Погоня за материальными благами, абсолютизация новых технологий, в том числе в системе образования, провозглашение его цифровизации как главной цели обучения и воспитания приводит к ускорению темпов расчеловечивания человека, превращения его в придаток всепоглощающей машины мнимого прогресса, в котором не остается места добру, любви, нравственности, светлому сотрудничеству.

Этот «прогресс» плющит души и судьбы людей, выдавливает из них духовность и подлинные, высокие смыслы жизни. «Постправда», которую проповедуют современные западные и отчасти отечественные «мыслители», в реальности является великой ложью нашего времени, которая ведет к деградации человека как «венца Божьего творения». Из созидателя он превращается в разрушителя и, прежде всего, самого себя. Если в Древней Руси шла борьба за души язычников, окормление их светом христианства, то сегодня идут обратные процессы превращения христиан в новых язычников, поклоняющихся десяткам, если не сотням богов, в пантеоне которых, на главном престоле стоят бездушие, своекорыстие, человеконенавистничество. То, что веками считалось грехом, сегодня возводится в ранг добродетели, зло наряжают в одежды добра. Человек оказывается в плену лжесмыслов и служит им, не отдавая отчет в том, что это путь к самоубийству собственно человечности.

Разумеется, жить сегодня по тем критериям, которые определили духовные пастыри Руси, практически невозможно. Однако возможно следовать не их букве, а духу, который зовет к свету нравственности и жизни не по лжеправде, а подлинной, очевидной, проверенной веками правде. Эта задача гораздо сложнее, чем обеспечение технологических прорывов, но ее необходимо решать и, прежде всего, через обновление системы образования.

Глава тринадцатая

Вселенский раскол и несостоявшиеся притязания

Безусловно, что русские взгляды на мир, смысл исторического бытия страны, а также человека формировались и под влиянием внешних факторов. Главный среди них – судьба христианского мира и его единства. На этом мировоззренческом направлении сплелись проблемы собственно богословия с геополитическими вызовами того времени, связанные в первую очередь с претензиями католического Запада на лидерство в христианском мире. Последнее во многом определило суть раскола христианства на западную (католическую) и восточную (православную) ветви.

Руси вновь предстояло определиться в своем геополитическом выборе. Впрочем, он во многом был предопределен тем, что Русь, благодаря крепким духовным связям с Византией, уже стала православной по духу своей веры в равенстве всех народов перед Богом, что так страстно проповедовал на заре русского христианства первый русский митрополит Иларион. Идеи равенства и справедливости характерны для сочинений первых русских богословов, а также для идеалов русской святости. Русь там, где Христова правда, а она на стороне тех, кто отстаивает равенство церквей и свободу веры во Христа. Выбор Русью православного пути развития был для нее естественен и закономерен. Как же развивались судьбоносные для христианства события и каковы последствия вселенского раскола?

В основе надвигавшегося раскола между греческой (византийской) и латинской (римской) ветвями христианства лежали разные причины, например углубляющийся языковый водораздел. На Западе церковным был уходящий из обращения латинский язык, доступный лишь избранному кругу лиц. На Востоке богословским был греческий язык, более развитый, образный, художественно-эмоциональный. Стороны все меньше понимали друг друга, а главное, не стремились понять, особенно латиняне, которые во главе с римским папой претендовали на лидерство в христианском мире. Однако главной причиной раскола стали притязания римского папы на власть в христианском мире.

В богословии противоречия обострились на почве неприятия восточными христианами вероучительных нововведений латинян. Доктринальной проблемой стало их требование целибата (безбрачия) священников. На Востоке вначале относились к нему безразлично, но, когда дело дошло до требования расторжения уже существующих браков священников, началось возмущение и открытое сопротивление. Восточные богословы отнесли разводы к прямым нарушениям учения Христа, запрещавшего христианским семьям разводиться.

На Западе во время совершения таинства причастия вино разбавляли водой, а на Востоке это было недопустимо, ибо при богослужении вино олицетворялось с кровью Христа и было ее символом. Кроме того, восточные отцы церкви обвиняли латинян в том, что они не почитают икон, мощей и в храмах используют по преимуществу скульптуры и кресты с распятым Христом. В латинской церкви образы (иконы) никогда не имели того значения, которое им придавалось на Востоке, где в VIII–IX вв. было разработано целое богословское учение об иконах.

Остро полемизировали об опресноках (пресный хлеб), которые во время причастия латиняне употребляли в качестве символа тела Христова. На Востоке причащали квасным хлебом, как живым телом Христа. Использование опресноков на Востоке рассматривалось как пережиток иудейства, так же как и приношение в жертву агнца с евхаристическими телом и кровью Христовой.

Восточные богословы и священники обвиняли латинян в забвении святоотеческого предания. Константинопольский патриарх Михаил Керуларий (ок. 1000–1058) прямо их упрекал в том, что они «не считаются с нашими святыми и великими отцами, богословами и первосвященниками», имея в виду среди прочих «святых Григория Богослова, Василия Великого и Божественного Златоуста»[409]. Обвинения – серьезные, ибо святоотеческое предание, как говорилось выше, относится к твердыням христианства, и отступать от него означало бы извращать суть вероучения.

Принципиальное разногласие заключалось в филиокве: исходит ли Святой Дух от Отца и Сына (Христа), как стала учить римская церковь, или же только от Отца, как, согласно первым христианским Вселенским соборам, учила Церковь греческая. Греческая церковь обвинила латинян, как писал патриарх Фотий (ок. 820 – ок. 891), в богохульстве в отношении Святого Духа, а «точнее всей святой Троицы» и потому одного этого достаточно, чтобы предать их анафеме. Патриарх Михаил Керуларий называл филиокве делом «нечестивым и опасным», подрывающим устои христианской веры. Даже патриарх Антиохийский, склонный к компромиссу с Римом, когда речь заходила о филиокве, называл это делом нечестивым и призывал Восток непоколебимо стоять на своем.

Среди восточных богословов было широко распространено мнение, что ответ на вопрос о снисхождении Святого Духа сам по себе является достаточной причиной для разделения двух христианских общин. Нисхождение Святого Духа от Отца и Сына – существенная черта сочинений Блаженного Августина. Именно он положил начало этому постулату латинской церкви. Столетие спустя после смерти Блаженного Августина появился составленный на Западе Символ веры – Афанасьевский. В нем характерным для Блаженного Августина языком говорится, что Святой Дух исходит от Отца и Сына и всякий, «кто желает обрести спасение, должен так рассуждать о Троице»[410].

Латинские богословы для доказательства своей правоты использовали сочинения Августина и новый западный Символ веры. Известный по событиям 1054 г. в Константинополе кардинал Гумберт (между 1000 и 1015–1061) довел западную точку зрения до логического конца, заявив: «Даже святой и великий Афанасий никогда бы не обрел признание среди римлян, если бы в своем исповедании не утверждал, что Святой Дух исходит от Сына»[411].

Однако церковный догмат о Святом Духе, как исходящим от Отца, был определен на Втором Вселенском соборе (381 г.) и подтвержден четвертым (451 г.), установлен пятым (553 г.), провозглашен шестым (680–681 гг.) и запечатлен седьмым Вселенским собором (787 г.). Поэтому отцы восточной церкви считали, что латиняне, осмелившись самочинно «исказить святейший символ», утвержденный многими вселенскими соборами, проявили не только «крайнюю дерзость», но нанесли удар по всему христианскому вероучению[412].

Латиняне оправдывались, но стояли на своем. Восточная церковь на уступки не шла. Друг другу противостояли не только две системы догматического авторитета, две концепции святоотческого предания и два метода формулировки богословских различий, но помимо этого две концепции Божества[413]. Рим в глазах Востока перестал быть поборником православия. Разрыв стал неизбежным.

Наступил 1054 г. – знаковый рубеж всемирной истории. Именно тогда Вселенская православная церковь раскололась на две ветви – западную в лице Римской курии под главенством римского папы и восточную с четырьмя равноправными патриархатами, но при лидерстве Константинопольского патриархата. Причем в основе раскола 1054 г. лежали не столько богословские разногласия, сколько претензии римского папы на безоговорочную власть в христианском мире. В этом состояла главная проблема отношений Востока с Западом: «отказ предоставить решение спорных вопросов общему вселенскому собору, отказ принимать решения в соответствии с древней практикой отцов, занимавшихся такого рода делами, и стремление в спорных вопросах выставить римлян учителями, так чтобы остальные, как ученики, им подчинялись»[414].

Латиняне претендовали на авторитет, равный авторитету Священного Писания и святоотеческого предания. Эти претензии папы римского – одного из пяти патриархов, могли быть отвергнуты четырьмя другими, что и произошло в 1054 г.

Константинопольский патриарх Михаил Керуларий в ответ на претензии римского папы Льва IX (1002–1054) о доминировании в христианском мире исключил из диптихов (поминальные списки на литургиях) имена римских пап и тем вызвал крайнее недовольство латинян. Затем Керуларий распространил обличительное письмо против нововведений латинской церкви, в частности совершения евхаристии (причастия) на опресноках и поста в субботу.

Полемика разворачивалась в 1053 г. В ответ папа Лев IX разослал письмо, в котором опускались канонические разногласия, но твердо и ясно проводилась мысль о главенстве Римской церкви в христианском мире и подчинении остальных четырех патриархов Риму. Патриарха Керулария Лев IX в свою очередь обвинил в том, что тот стремился подчинить себе трех восточных патриархов.

Керуларий пошел дальше и приказал закрыть латинские храмы в Константинополе, так как в них осуществляется литургия на опресноках. В это же время распространялись письма студийского монаха Никиты Стифата (ок. 1005 – ок. 1090), в которых автор излагал различия в вероучении и обрядах Римской церкви с восточными патриархатами, причем в резкой форме.

Лев IX, опасаясь усиления догматических споров, обратился к византийскому императору Константину Мономаху (1000–1055) с просьбой умерить полемический пыл Керулария. В Константинополь были посланы римские легаты: кардинал и канцлер Римской церкви Фридрих, кардинал Гумберт и архиепископ Амальфи Петр. Все они – высшие иерархи Римской церкви.

Легаты прибыли в Константинополь ранней весной 1054 г., и император принял их с пышными почестями и даже разместил в своем дворце. На приеме папских послов императором Константином присутствовал Керуларий. В письме патриарху Петру Антиохийскому Керуларий писал, что он был поражен надменностью папских легатов, которые не удостоили его ни поклоном, ни должным приветствием[415].

Подобное прослеживается и в папских грамотах: почтение к императору и пренебрежение к патриарху, а также угроза, что если Константинопольский патриарх будет упорствовать в обличениях Рима, то латинская церковь прервет с ним отношения. Особой критике римские легаты подвергли сочинения Никиты Стифата, в адрес которого римляне не поскупились на эпитеты – «развратный, собака, отвратительный, циник», не имеющий права вмешиваться в богословские споры, так как его дело молиться в монашеской келье. Легаты так надавили на императора, что тот приказал сжечь сочинения Никиты Стифата[416].

19 апреля 1054 г. умер папа Лев IX и Михаил Керуларий заявил, что полномочия римских послов исчерпаны до избрания нового римского папы, который был избран ровно через год (новым римским папой стал Виктор II (ок. 1018–1057)). Римские послы оказались в своеобразном цейтноте, но своего оружия не сложили. Более того, они пошли на решительный, но весьма опрометчивый шаг.

В субботу 15 июля 1054 г. все трое явились в храм Св. Софии в часы богослужения при большом скоплении народа. Подойдя к алтарю, римляне стали обличать в ереси Константинопольского патриарха и затем положили на святой престол заранее подготовленную грамоту об отлучении Михаила Керулария и его приверженцев от церкви. Эта грамота, свидетельствующая о крайней пристрастности и даже озлобленности папских легатов, «тем не менее представляет собой официальный акт первостепенной важности, на котором основывается окончательное и, по-видимому, бесповоротное разделение между Восточной и Западной церковью»[417].

Выходка папских легатов вызвала возмущение жителей Константинополя. Верующие в храме Св. Софии сбросили с алтаря грамоту об отлучении от церкви Керулария и растоптали ее. В городе начались волнения, и римские посланцы в спешке его покинули.

Через пять дней после событий в храме Св. Софии Михаил Керуларий собрал Собор, на котором были даны оценки произошедшего скандала и сделаны важные выводы о несовместимости Западной и Восточной церквей, о необходимости самостоятельного и независимого развития восточного христианства. Акты Собора подписали 12 митрополитов и 2 архиепископа. Решения Собора поддержал византийский император Константин Мономах.

В истории христианства начиналась новая эра – противоборства православия и католицизма. На вечный вопрос «Кто виноват?» существуют разные ответы. Одни историки считают раскол, связанный с событиями в Константинополе, случайностью, следствием эмоциональности и страстности сторон конфликта. В частности, католики обвиняют Михаила Керулария в упрямстве, непомерном честолюбии и нежелании искать компромисса.

Православные богословы и историки обращают внимание на гордыню и высокомерие латинян в отношении греческих церквей, что сыграло самую негативную роль в отношениях Запада с Востоком. Очевидно, что латиняне в угоду своим политическим амбициям на руководящую миссию в христианском мире пошли на попрание одного из важнейших принципов христианской жизни – соборности, которая является даром благодати, ниспосланной свыше. Сила соборности – сила внутреннего человеческого единства, преграда эгоизму, честолюбию и властолюбию, не имеющая ничего общего с главным постулатом христианства – жить в любви к Богу и к ближним. Говоря богословским языком, латиняне впали в дьявольскую прелесть гордыни – в один из тяжких смертных грехов.

Сам характер дискуссии и поведения послов римского папы свидетельствует не просто об их эмоциональности, страстности и горячности, но, прежде всего, об их оскорбительном отношении к Константинопольскому патриархату, поведении, недопустимом не только в церковной среде, но и в обычной жизни, споре с эпитетами – от грязных собак до нечестивых проходимцев. Подобные оскорбления возмутили Константина Мономаха, который был склонен к умиротворению противоборствующих сторон, но встал на защиту достоинства Константинопольского патриарха и практически поддержал разделение церквей.

Византия в то время была непомерно сильнее Рима в политическом, культурном и военном отношении. В ее планы не входило духовное подчинение диктату Рима. Разделение церквей было закономерно и неизбежно, ибо обусловлено глубокими политическими разногласиями и складом жизни западных и восточных народов.

Прав Ф.И. Успенский, когда пишет: «Схизма 1054 г. поддержана была в Константинополе и светской властью, и народом, и никоим образом не может быть объясняема непомерными честолюбивыми притязаниями Михаила Керулария, как это старался отстаивать и новейший, сравнительно беспристрастный католический исследователь занимающего нас вопроса»[418].

В латинской церкви явственно проступили «родимые пятна» Римской империи – вершительницы судеб античного и раннехристианского мира. Римская церковь стала ее наследницей в притязаниях на главенство в христианстве.

Римская церковь твердо и целеустремленно взяла курс на доминирование в христианском мире, что не в последнюю очередь было связано с воинственным духом западноевропейских народов, который проявился и в духовной сфере. Об этом справедливо писал выдающийся русский мыслитель Николай Яковлевич Данилевский (1822–1855). «Если бы не общий дух насильственности германо-романских народов, откуда взялся бы несвойственный христианству прозелитизм, огнем и мечом принуждавший креститься племена Восточной Германии еще при Карле Великом, а при последующих императорах и северо-западные славянские племена? Откуда эти рыцарские ордена, Тевтонский и Меченосцев, внесшие насильственную проповедь в Литве к латышам и эстам и закрепостившие себе имущество и личность этих народов? Где бы взяли папы средства для кровавого подавления альбигойцев и вальденцев? Откуда навербовала бы Екатерина Медичи убийц Варфоломеевской ночи?»[419]

Католическая церковь насаждала христианство среди язычников по преимуществу мечом, а не проповедью. Если православным монахам запрещалось брать даже оружие в руки, то в католицизме, напротив, монашеские ордена рыцарей стали грозной силой папства в христианизации, а главное, в покорении других народов.

В результате папской реформы, названной по имени одного из ревностных сторонников, папы Григория VII (1020–1085), григорианской, в качестве главных целей была обозначена цель главенства римского папы в христианском мире и подчинения папству светской власти. Для усмирения непокорных правителей папство использовало такие методы, как отлучение от церкви и запреты на богослужения. Папство на определенном этапе победило в противоборстве даже с могущественными германскими императорами.

Столица католицизма – Ватикан превратилась в крупнейший политический центр Европы с активным участием в международных делах, с решающим словом в разрешении различного рода европейских конфликтов, насаждении своего влияния в большинстве европейских государств. Римский папа стал своего рода императором с тиарой на голове.

Папство инициировало кровавые войны. В ноябре 1095 г. в Клермоне (Франция) папа Урбан II (ок. 1042–1099) поставил цель, «угодную Богу», – освобождение гроба Господня от мусульман. Под лозунгом «Так хочет Бог» начались Крестовые походы. Первый крестовый поход тысяч крестьян, мелких рыцарей и горожан под предводительством фанатичных проповедников (например, Петра Пустынника (ок. 1050–1115)) закончился трагической гибелью его участников в песках Малой Азии. Крестовой поход рыцарей (1096–1099), подготовленный папским легатом, увенчался успехом.

Иерусалим взяли, и на Ближнем Востоке появились государства крестоносцев. Началась многовековая борьба Запада за доминирование на Ближнем Востоке, которая с особой силой разворачивается сегодня. Масштабы разрушений и численность жертв неимоверно выросли, но начало было положено папством еще в XI в.

Главным оружием церкви становится не слово, а меч крестоносца. Предавался забвению еще один из заветов Христа – «кесарю кесарево, а Богу Божье». Папство сочетало в себе и то и другое. Шло омирщвление римской церкви с негативными последствиями для духовно-нравственного здоровья внутрицерковной жизни. Об этом ярко свидетельствует деятельность «воинства Христова» – иезуитов, ставших на века синонимом цинизма, лицемерия, изощренности безнравственных, а часто и преступных методов достижения своих целей. «Цель оправдывает средства» – руководство к действию ордена иезуитов, который дал «фору» любым спецслужбам с их тайной разведывательной и разлагающей государственные, моральные и духовные устои своих противников деятельностью.

Папство ввело жесточайшую цензуру. Канон 1397 г. обязывал всех церковников и верующих доносить местным духовным властям или непосредственно в Ватикан о всех увидевших свет «вредных книгах». Причем эти доносы полагалось держать в «строгом секрете»[420].

Был сформирован «Индекс запрещенных книг». В последнем издании Индекса фигурирует более 4 тыс. книг. Среди них произведения Оноре де Бальзака, Рене Декарта, Эмиля Золя, Эрнеста Ренана, Флобера и многих других авторов, составляющих цвет и гордость европейской литературы и науки. Э. Золя писал: «Нет почти что книг, на которые не извергала бы свои громы церковь. Если порой и создается впечатление, что церковь закрывает глаза на некоторые книги, то это лишь потому, что она не в силах преследовать и уничтожать все, что выходит в свет»[421]. Уже после Второй мировой войны в Индекс были занесены произведения таких всемирно известных писателей, как Моравиа и Сартр, богослова Тейяра де Шардена и многих других[422].

Варварский мир, в котором рождалось западное христианство, оставил на нем свою «печать» в виде инквизиции – возрождения варварства в духовной сфере, когда на алтарь «чистоты веры» приносились человеческие жертвы. В огне костров гибли десятки тысяч людей, замеченных в «преступном» отступлении от католицизма. Инквизиция погубила немало выдающихся умов Европы. Среди них – Джордано Бруно (1548–1600), великий мыслитель мирового значения. Его вначале подвергли унизительной процедуре лишения сана священника, срезали кожу с большого и указательного пальцев обеих рук, якобы уничтожая следы миропомазания, совершенного при посвящении в сан, сорвали с осужденного облачения священника и уничтожили следы тонзуры, сделали вывод, что его мозг и рассудок «вскружены тысячами заблуждений и суетностью», и приговорили к сожжению на костре.

Бруно спокойно выслушал решение инквизиторов и сказал в ответ: «Вероятно, вы с большим страхом произносите приговор, чем я выслушиваю его». Палачи привели Бруно на место казни с кляпом во рту, привязали к столбу в центре костра железной цепью и перетянули мокрым канатом, который при нагревании стягивался и врезался в тело. Его последними словами были: «Я умираю мучеником добровольно»[423].

Трагически сложилась судьба великого ученого Галилео Галилея (1564–1642). Он отрекся от своей гелиоцентрической системы, согласно которой центром Вселенной является не Земля, а Солнце. Солнце неподвижно, и вокруг него вращается Земля, а не Солнце вокруг Земли. Отречением Галилей спас себя от смерти на костре. Однако он был объявлен «узником инквизиции». Ему запрещалось с кем-либо встречаться без присутствия инквизиторов, писать и читать что-либо без их контроля. Его освободили от надзора инквизиции только спустя 9 лет, когда Галилей умирал.

Сегодня невозможно представить, что одного из крупных теологов Пьера Абеляра (1079–1142) кастрировали «за возвышенные чувства» его собратья по вере – монахи.

Известно, что Иисус Христос изгнал из церкви торговцев. Католики вернули их в храмы, продавая за деньги отпущение грехов – индульгенции. Это был такой «бизнес», который на века дискредитировал католицизм.

Для средневековой Европы обыденной стала практика надзора со стороны церкви жизни подданных римского папы, что не могло не сказаться на менталитете европейцев, чья духовная жизнь строго регламентировалась и контролировалась папством. Все это подбивало мировоззрение под общецерковный стандарт, отклонения и отступления от которого жестоко карались инквизицией.

Поэтому не случайно, что Средние века до эпохи Возрождения вошли в историю как «темные»: существенные сдвиги в области творческих достижений были весьма скромные. Их глушил исихазм – мистическая аскетика с ее крайностями восприятия мира.

На духовную жизнь европейцев оказывала негативное влияние практика богослужения на непонятном абсолютному большинству верующих латинском языке. Складывалась монополия церковного клира на объяснение и осмысление христианского вероучения. Большинство прихожан были отгорожены от него языковым барьером. Они должны были целиком полагаться на авторитет священников, а не на собственное восприятие христианских истин.

Внутренний мир значительной части европейцев формировался не на началах личностного осмысления христианских истин, а под внешним давлением церкви, что впоследствии стало одной из причин раскола, теперь в католицизме, выразившегося в протестантизме как ответной реакции на диктат католицизма.

Римский папа предпринимал попытки возглавить христианский мир. По его инициативе был созван Вселенский Флорентийский собор (1438–1445), который проходил вначале в Ферраре (1438–1439), затем во Флоренции (1439–1442) и завершился в Риме (1442–1445). На Соборе решался вопрос о воссоединении Восточной и Западной Церквей в связи с угрожавшим Константинополю турецким завоеванием. Основным препятствием к воссоединению церквей вновь встал вопрос о филиокве, западного варианта Символа веры, утверждавшего, что Святой Дух исходит от Отца и Сына. В классическом Никейском Символе веры Святой Дух исходит только от Отца.

Восточные иерархи, крайне заинтересованные в единстве христианского мира перед лицом турецкой угрозы, пошли на унию с Римской церковью, в которой филиокве был принят в западном варианте. Унию подписали все греческие епископы, кроме Марка Эфесского (1392–1444). Когда ему епископы сказали, что он остался в одиночестве, Марк Эфесский ответил: «Да, но я – православие»[424]. Он оказался прав.

Уния развалилась. В 1443 г. греческие епископы, в том числе и те, кто ее подписал, а также патриархи Александрийской, Иерусалимской и Антиохийской Церквей созвали Собор в Иерусалиме, на котором приверженцы унии были отлучены от церкви, а в 1450 г. акт унии был осужден на Соборе в Константинополе. В 1453 г. Константинополь, не получивший поддержки от Запада, пал под ударами турок. Тем не менее православие вернулось к истине и единству, а римскому папе в очередной раз не удалось встать во главе христианского мира.

История демонстрирует примеры не только восхождения к вершинам, но и срывы в бездну. Европа скатилась к варварству религиозных войн, утопивших в крови как идеалы гуманизма эпохи Возрождения, так и жизни миллионов людей, причем в большинстве европейских стран. Достаточно вспомнить резню Варфоломеевской ночи в Париже 24 августа 1572 г., унесшей жизни тысяч гугенотов (протестантов), чтобы представить масштабы дикости и бесчеловечности подобной бойни.

Главной причиной религиозных войн стал раскол христианства. Вина за эту трагедию во многом лежит на католической церкви, создавшей лжеимперию со своими органами управления, с жесткой иерархией и дисциплиной, притязаниями на светскую власть, вооруженными силами в виде военизированных монашеских орденов, нетерпимостью к инакомыслию. Католическая церковь осуществляла тотальный контроль над жизнью верующих, государственными и общественными организациями и особенно над сферой образования и культуры. Мощный удар по авторитету Римской церкви нанесли деятели Возрождения, проповедовавшие свободу от церковного диктата и светские жизненные ценности.

Любым масштабным потрясениям в жизни государств и народов предшествует появление новой идеологии, обоснование необходимости слома старого и утверждение нового миропонимания, веры и смыслов человеческого существования. Новым типом христианской религиозности стал протестантизм. В истории его становления первостепенная роль принадлежит уроженцу Германии Мартину Лютеру (1483–1546), который словно ураган пронесся над духовной и политической жизнью Европы. Всё, что традиционное христианство накопило веками, он объявил накипью, искусственной конструкцией, лежащей тяжким бременем на плечах человека. Лютер отрицал священство христианского предания (решения церковных соборов, духовное наследие отцов церкви и т. д.) и единственным священным источником веры объявлял Евангелие – Священное Писание. По убеждению Лютера, в нем сказано всё, что мы знаем о Боге и его отношении к человеку. Писание следует понимать в соответствии с буквой без каких-либо комментариев и доводов разума. Только Писание непогрешимо, а не папа, епископы, соборы, которые объявлялись ненужным пережитком, так же как и священники в качестве посредников между человеком и Богом.

«Спасение» человека, утверждал Лютер, зависит не от «добрых дел», церковных таинств и обрядов, молитв и иконостасов, а от искренности и глубины веры. Вследствие этого иконы, великолепные убранства храмов, а главное – церковный клир не нужны верующим. Любой человек может проповедовать слово Божье. Отличие между «клиром» и «мирянами» исчезло. Все равны перед Богом и вправе напрямую с Ним общаться. К. Маркс (1818–1883) так охарактеризовал «достижения» Лютера. Лютер «разбил веру в авторитет, восстановив авторитет веры. Он превратил попов в мирян, превратив мирян в попов. Он освободил человека от внешней религиозности, сделав религиозность внутренним миром человека. Он эмансипировал плоть от оков, наложив оковы на сердце человека»[425].

Это был мощный протест против монополизации веры клиром, нашедший отклик в душах и сердцах миллионов людей, которые за эти революционные идеи жертвовали жизнью. Однако, как это часто бывает в истории, протестантизм переродился совсем не в ту религию, о которой мечтали ее основатели. Она стала религией набиравшей силы буржуазии, ставившей на всем свое «торговое клеймо». Недаром Маркс писал, что «Лютер победил рабство по набожности только тем, что поставил на его место рабство по убеждению» [426].

В то же время протестантизм раскрепощал свободу деятельности человека. Во многом этому способствовала протестантская трактовка Божественного провидения: если то, что делает человек, увенчивается успехом, то это прямое свидетельство Божьего расположения и благословление вашего труда. Человеку предлагалось искать свой жизненный путь, пробовать себя в различных сферах деятельности и останавливаться на наиболее успешной, соответствующей потребностям и способностям. Тем самым провозглашалась и поощрялась свобода предприимчивости, деловой активности и инициативы. Вместе с тем протестантизмом проповедовались аскетизм в личном и семейном быту, презрение к роскоши, рационализм и прагматизм, расчет и бережливость.

Формировались протестантские идеалы личности. Первый – честный, добропорядочный, свободный в выборе жизненного пути человек. Второй – богатый и преуспевающий предприниматель. Индивидуализм и прагматизм возводились в добродетель. Не тратить, а копить – жизненное правило протестантизма.

В характере протестантов сочетались исконные черты человека Средневековья: дисциплина, ответственность, верность традициям корпораций и одновременно активность, предприимчивость, расчет и замкнутость в собственных интересах. Едва ли не с этих времен индивидуализм становится характерной чертой европейской ментальности.

Протестантская этика стимулировала развитие науки. Историки отмечают, что в XVII–XVIII вв. среди ученых преобладали протестанты, что свидетельствует о связи аскетического протестантизма с увлеченностью наукой. Для определенного круга протестантов она возводилась в ранг святыни. Недаром такой талантливый ученый, как английский пуританин Р. Бойль (1627–1691), в работе «О пользе экспериментальной естественной философии» (1664) писал, «что те, кто старается отвратить людей от усердных исследований природы, избирают… путь, ведущий к ниспровержению Бога»[427].

О связи протестантского аскетизма с наукой писал и М. Вебер (1864–1920). Протестанты были убеждены, что наука – это путь познания Бога и его творения во всем многообразии. Она является фундаментом веры, ибо наука начинается с веры, а вера «не ведущая к науке – просто ошибочная вера или суеверие, подделка, а не подлинная вера»[428]. Под влиянием протестантизма формировался идеал ученого, аскета-бессребреника, фанатично увлеченного исследованиями, отдающего все силы познанию.

Великие географические открытия не только расширили знания человека о Земле, стали катализатором новых научных поисков в ее познании, но имели и жуткую сторону трагедии коренных народов, открытых великими первопроходцами новых земель и континентов. Миллионы людей стали жертвой алчности и жестокости европейцев. Благородный рыцарь – герой Средневековья – выродился в циничного, алчного, озверевшего от жажды золота конкистадора, антигероя европейского Средневековья.

С лица земли были стерты практически все коренные народы Южной, а затем Северной Америки. Подобный вывих отношения европейцев к иным народам не случаен. В определенной мере в них продолжилась традиция Крестовых походов, грабежа иноверцев, насильственное обращение их в христианство и массовые убийства непокорных. Важнейшим источником экономического процветания Европы становились завоеванные колонии. В отношении их Европа выступала не как гуманная, а как агрессивная и жестокая цивилизация. В реальности в отношении покоренных народов европейцы выступали как новые варвары, уничтожавшие традиционную культуру побежденных этносов. Такова судьба культур майя, ацтеков, многих африканских племен, североамериканских индейцев и др.

Цивилизационная роль Европы в мире весьма сомнительна. В ней переплетались противоположные, часто несовместимые качества: высокий гуманизм гениальных творений деятелей Возрождения и бесчеловечность религиозных войн, покорения чужих народов; светлые идеалы личностей, впитавших прекрасное, чистое и высокое из античной традиции, и жестокий, циничный, алчный завоеватель; проповедь любви как главной христианской ценности и ненависть к инакомыслию и иноверию; восторженное благоговение перед культурой и варварское разрушение традиционных культур на завоеванных территориях; образцы высокого служения общему благу и крайний индивидуализм, эгоизм, забота исключительно о своих интересах и т. д.

Претензии Римской церкви на главенствующую роль в христианском мире оказались несостоятельными. Ее многовековая борьба на этом направлении окончилась провалом. Католицизм сам раскололся на несколько крупных религиозных общин, враждовавших друг с другом, и вина за этот, как и Вселенский раскол 1054 г., во многом лежит на католицизме.

Романо-германский мир и православно-славянский существенно расходятся в понимании сути христианства. Так, католицизм суть веры трактует как повиновение внешнему авторитету, главе католической церкви – римскому папе и его иерархам. Догмат о непогрешимости папы – тому свидетельство. Эти позиции неприемлемы для православия, которое проповедует духовное и церковное единство на началах свободы. Главное в христианстве – любовь к Богу, людям, всему сущему, а любви по принуждению не бывает, без свободы она не осуществима.

Эти расхождения в мировосприятии со временем лишь углублялись. Поэтому не случайно, что папа римский Франциск в 2014 г. выступил в Европарламенте и Совете Европы с резкой критикой духовной деградации Запада, его отхода от христианских ценностей. В отношении православия он сказал: «Мы утратили чувство поклонения, а они его сохранили… Бог у них – в центре, и это их богатство, о котором я хочу вспомнить, пользуясь случаем. <…> Потребительство, благополучие причинили нам много вреда. А они сохранили красоту Бога в центре». Более того, Франциск I подчеркнул: «Читая Достоевского, а его нужно всем читать и к нему возвращаться, я проникаю в русскую, восточную душу. И это очень нам помогает. Мы нуждаемся в этом обновлении, в свежем ветерке, в свете с Востока»[429]. Откровенно и неожиданно…

Папа римский Франциск I перечислил язвы современной западной цивилизации: забвение духовных корней, крайний индивидуализм и одиночество личности, самоизоляция и нарциссизм Европы, крайний европоцентризм в политике, стремление управлять всем миром, глухота и слепота к страданиям людей неевропейских стран, рассмотрение человека как бездуховного существа, винтика в социально-экономической системе, отказ от высших ценностей и веры в Бога, разрушение традиционного сознания и семьи, игнорирование духовных, исторических, традиционных проблем ради материальных, утилитарных интересов, игнорирование культурной самобытности других народов, проповедь бездушного профессионализма, ошибочная трактовка европейского единства как унификации, хищнического отношения к природе и др. По мнению Франциска I, все это ведет мир к глобальной катастрофе.

Каков выход? Оба мира должны не просто найти точки соприкосновения, а начать процесс глубокого понимания друг друга и христианства в целом, чтобы решать острые проблемы вместе, ибо времени на то, чтобы их откладывать, не осталось. Для этого необходимо общечеловеческое единство. Не случайно апостол Павел в Первом послании Коринфянам писал о единстве мысли и духа: «Умоляю вас, братия именем Господа нашего Иисуса Христа, чтобы все вы говорили одно, и не было между вами разделений, но, чтобы вы соединены были в одном духе и в одних мыслях»[430]. Подобное единство духа и мысли – самое необходимое условие решения глобальных вызовов современности.

Нельзя забывать великого учения Христа, в частности, его послания к людям: «Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас»[431]. Иисус Христос осуществил такой переворот в мировосприятии людей, которому не было равных в истории человечества. Он провозгласил любовь, как самый великий закон всего сущего. Именно в любви как в основном законе для человечества видится решение основополагающих проблем в отношениях Запада и Востока. Однако возможно ли это? Сомнительно. Одно радует – путь указан более 2000 лет назад, и к нему необходимо вернуться, иначе человечество само сожрет себя.

Наш современник митрополит Сурожский Антоний (1914–2003) пишет: «В своей религиозной жизни западный мир страдает, главным образом от того, что из сердца эта жизнь перешла в мозг. Очень многое, что должно было быть живым переживанием, живым опытом, стало рациональным. И первое, что поражает западного человека, когда он встречается с православной церковью, именно в богослужении, это живое чувство верующих православных людей, которые стоят перед живым для них Богом, и молятся Ему, и общаются с Ним с живым чувством трепета, любви, покаяния…» В западных церквах, по наблюдениям митрополита, «это бывает очень редко: западное богослужение стало коротким, национальным, умственно в значительной степени трудным или, в некотором отношении, в некоторых общинах, убогим, а наше богослужение им кажется само по себе целым переживанием»[432].

Эти выводы митрополита – плоды глубоких размышлений, а главное, живых наблюдений за особенностями православного и западного отношения к вере, церкви, восприятия богослужения и др. Митрополит Антоний глубоко знал то, о чем говорил и писал. Он – один из наиболее авторитетных православных богословов мира, глава епархии Русской церкви в Великобритании, а затем экзарх патриарха Московского в Западной Европе. За годы его служения в Великобритании (1948–2003) из единственного русскоязычного прихода выросла живая многонациональная епархия с тридцатью общинами по всей стране.

Митрополит Антоний видел разницу между православным и западным духовенством. «На Западе духовенство уже столетиями представляет собой умственную элиту, это люди, которые обладают теоретическим, философско-богословским опытом и знанием, редко встречающимися среди верующих. У нас подход к священнику совершенно другой: мы не ожидаем от него, что он в общине самый образованный, самый ученый человек. Мы ожидаем от него, что это человек живой веры, с непосредственным, живым опытом Бога, с состраданием к людям, с пониманием житейских проблем, он – человек среди нас, только особого рода человек»[433].

Далее митрополит продолжает: «…и в России и на Западе, и во всем мире нам поручено делиться небесным сокровищем с людьми, которые, может быть, забыли небо, но которые без него не могут жить, задыхаются на земле, с людьми, которым надо встретить Бога, потому что иначе человеческое общество слишком бедно, слишком тускло, слишком бессмысленно и бесцельно. Вот почему я с таким убеждением говорил, что мы не только должны, но мы можем дать Западу то, что Запад в значительной мере, во всяком случае, судя по моему опыту и по моему убеждению, утратил за столетия»[434]. Лучше не скажешь. Многовековые претензии Запада на духовное лидерство оказались несостоявшимися притязаниями.

В начале XI в. Русь, совсем недавно принявшая христианство, вновь оказалась перед выбором – по какому духовному пути идти – католическому или православному? Выбран был православный путь, и на нем Русь добилась выдающихся успехов. Она стала твердыней и столпом православия, преодолела все выпавшие на ее долю невзгоды и испытания. Более того, взяла на себя великую миссию сбережения фундаментальных основ христианства и следовала им в созидании собственной цивилизации, которая по мере движения Руси по дорогам истории превращалась в главную хранительницу собственно сущностных европейских ценностей, что со всей очевидностью демонстрирует современная Россия.

Часть IV

На пути к православной государственности

Глава четырнадцатая

Формула исторического бытия

Несомненно, что крещенная Русь формировалась как самобытная часть христианского мира. Начало положил св. князь Владимир, сумевший так ввести Русь в орбиту христианской жизни, что она избежала зависимости от более «старых» христианских народов как Запада, так и могущественной Византии. Тем самым закладывался фундаментальный принцип развития Руси – суверенного права самой распоряжаться собственной судьбой, что в конечном итоге обеспечило ее цивилизационную несокрушимость и уникальность на протяжении столетий.

Отстаивание суверенитета не означало затворничества. Напротив, Русь была открыта сотрудничеству с другими странами и, прежде всего, с Византией, что оказало заметное и благодатное влияние на духовный, культурный и государственный строй Руси, которая буквально впитывала все лучшее, что дарила миру византийская цивилизация, краткая характеристика которой логична и необходима для нашей темы.

Византийская история охватывает тысячелетие от периода становления в IV–VI вв. до турецкого разгрома Константинополя 29 мая 1453 г. В период расцвета Византии ее столица на Босфоре вызывала восхищение всех, кто хотя бы однажды ее посетил. В Х в. столицей на Босфоре грезили в различных частях мира. Выдающийся исследователь древнерусского и византийского искусства В.Н. Лазарев (1897–1976) писал: «О Константинополе мечтали среди холодных туманов Норвегии, на берегах русских рек, в крепких замках Запада, в банках жадной Венеции»[435].

Лик Византии был столь привлекателен, что писатель XIV в. Феодор Метохит (1270–1332) с полным основанием утверждал, что Византия «ни с чем не сравнимое прекраснейшее средоточие всей обитаемой земли»[436]. Она занимает не первое, а единственное место в мире как уникальный центр культуры и самобытной, удивительной по прочности государственности.

Между тем позднее отношение к Византии менялось: от восхищения до презрения, что характерно для мыслителей Западной Европы XVII–XVIII вв., особенно для периода Просвещения. Так, Вольтер называл историю Византии смешной, недостойным сборником анекдотов, «позором человеческого ума». Монтескье видел в истории Византии лишь череду интриг и предательств. О «презренной» стороне византийской истории писали известные историки Э. Гиббон (1737–1794) и Э. Фриман (1823–1892)[437].

Подобное отношение западных ученых к Византии понятно, ибо именно с Византией связан раскол когда-то единой Вселенской церкви на католичество и православие, духовная пропасть, которая стала разделять католический Запад с православным Востоком. Именно здесь, во многом в духовной области, таятся истоки многовекового противостояния и вражды между «просвещенной» Европой и «косным, консервативным» Востоком.

В наши дни эта борьба приобретает самые ожесточенные и изощренные формы. Признается, что Россия – наследница Византии, но таких ее черт, как цезарепапизм, имперское сознание, диктатура власти, «византизм» как искусство интриг в международной политике и внутренней жизни, хитрость, коварство и лицемерие. В подобных характеристиках российского «византизма» явственно проступает негативное отношение как к России, так и, собственно, к византийской цивилизации. При этом предается забвению, что Византия не только Восток, но и другая Европа, с только ей свойственной ментальностью.

В русском обществе интерес к Византии возрос в XIX в. Профессор, ученый-востоковед А.А. Васильев (1867–1953) писал, что среди наиболее выдающихся представителей русского общества того времени Византия очень часто служила материалом для укрепления позиций тех или других общественных течений. Например, некоторые славянофилы черпали из истории Византии данные, полезные для поддержания и исторического обоснования их теорий. Западники брали из того же источника сведения, которые должны были показать отрицательное значение византийской истории[438].

К истории Византии относились как к источнику аргументов для обоснования собственных позиций в развернувшейся идейной борьбе между западниками и славянофилами. Последние, в частности А.С. Хомяков (1804–1860), утверждали, что «говорить о Византии с презрением – значит расписываться в невежестве»[439]. Однако и среди западников находились проницательные умы, считавшие Византию страной, оказавшей огромное влияние на Русь. Так, выдающийся ученый Т.Н. Грановский писал: «Нужно ли говорить о важности византийской истории для нас, русских? Мы приняли из Царьграда лучшую часть народного достояния нашего, то есть религиозные верования и начатки образования. Восточная империя ввела молодую Русь в среду христианских народов. На нас лежит обязанность оценить явление, которому мы многим обязаны»[440].

Эту «обязанность» взял на себя выдающийся мыслитель Константин Николаевич Леонтьев (1831–1891). Его талантливый и во многом пророческий труд «Византизм и славянство» предложил русскому обществу по-новому взглянуть на Византию, поразмышлять и осмыслить ее историческое наследство, а главное – выявить влияние Византии на историческое бытие Руси.

К.Н. Леонтьев писал: «В нашей образованной публике распространены о Византии самые превратные, или, лучше сказать, самые вздорные, односторонние или поверхностные понятия. Наша историческая наука была до последнего времени незрела и лишена самобытности. Западные писатели почти все долго страдали… пристрастием или к республиканству, или к феодализму, или к католичеству и протестантству, и потому Византия самодержавная, православная и вовсе уже не феодальная не могла внушать им ни в чем ни малейшего сочувствия»[441]. Византия представлялась чем-то и «сухим, скучным, поповским, и не только скучным, но даже чем-то жалким и подлым»[442]. Этот антивизантизм К.Н. Леонтьев развенчал и положил начало объективному исследованию византизма как уникального явления в мировой истории.

В ХХ в. антивизантийские мифы развенчивал Г.П. Федотов. Мыслитель писал: «В этой области мы сталкиваемся со многими «клише» и предрассудками, которые должны – частично, по крайней мере испариться, – при пристальном ее исследовании. Без сомнения, несправедливо считать, что средневековая Греция, или «Ромейская империя» как она себя величала, была варварским государством. Напротив, решительно можно утверждать, что до XII столетия византийская цивилизация превосходила цивилизацию Западной Европы. До 1000 г. – времени крещения Руси – Западная Европа была темной и отсталой провинцией единого христианского мира, центр которого определенно находился не в Риме, а в Константинополе. Последний был сокровищницей классической литературы, донесшей до нас древнеязыческие и христианские традиции Греции. Сохранение этих традиций составляет главную историческую заслугу Византии»[443]. На христианском Востоке «традиция эллинистической культуры никогда не прерывалась»[444], а пресловутые интриги и перевороты, с помощью которых демонизируют Византию на Западе, были гораздо острее и составляли едва ли не самую характерную черту политической жизни западноевропейцев.

Антивизантизм Запада понятен, если учесть, что с его помощью расчищалась дорога к торжеству европоцентризма – доктрины, провозгласившей западноевропейское развитие цивилизационным эталоном, цивилизационной вершиной человечества. На этой основе формировались идеи насильственного насаждения европеизма в других регионах. Экспансия европейцев обосновывалась тем, что динамичная, творческая, свободная Европа выполняет по отношению к архаичному, «сонному» Востоку цивилизаторскую миссию, неся с собой свет знаний и подлинного искусства. В русле этой идеологии недопустимо признавать, что в течение 1000 лет этот свет лился на Европу и Евразию с Востока – исходил от Византии.

Между тем, как полагал К.Н. Леонтьев, именно с византизмом связаны истоки самобытности России. Мыслитель писал: «Мы знаем, например, что византизм в государстве значит самодержавие. В религии он значит христианство с определенными чертами, отличающими его от западных церквей, от ересей и расколов. В нравственном мире мы знаем, что византийский идеал не имеет того высокого и во многих случаях крайне преувеличенного понятия о земной личности человеческой, которое внесено в историю германским феодализмом; знаем наклонность византийского нравственного идеала к разочарованию во всем земном, в счастье, в устойчивости нашей собственной чистоты, в способности нашей к полному нравственному совершенству здесь, долу. Знаем, что византизм (как и вообще христианство) отвергает всякую надежду на всеобщее благоденствие народов; что она есть сильнейшая антитеза идее всечеловечества в смысле земного всеравенства, земной всесвободы, земного всесовершенства и вседовольства»[445].

Увлечение Леонтьева византизмом нередко относят к проявлению его консерватизма. Это так, если рассматривать византизм в негативном свете. Однако современные исследователи, в частности француженка Элен Арвейлер, раскрывают удивительный мир политической организации Византии. Византийцы были уверены, что их мир – это верное отражение и воспроизведение мира небесного с его ангелами, святыми, апостолами и пророками, окружающими Творца.

Как Вселенной правит Бог, так на земле правит «раб божий» – император. Социальная пирамида византийского общества замыкалась на императоре, так же, как небесная иерархия замыкалась на Боге. В социальной иерархии каждая группа и каждая личность имели свои места и ранг. Однако было достаточно простора и для личной инициативы. Место каждого в общественной иерархии зависело от личных заслуг, и даже императорская должность с точки зрения византийской неписаной конституции была открыта любому гражданину империи независимо от того, абориген ли он или чужеземец, европеец или азиат, ему достаточно быть христианином, чтобы иметь доступ ко всем постам имперской администрации.

Власть императора божественна. Однако это налагает на него строгие обязанности: уважать религиозные и гражданские законы и обычаи, которые в глазах его подданных имеют то же божественное происхождение, что и он сам. В Византии существовала практика поклонения изображению императора. Однако, как считает итальянский историк А. Пертузи, поклонялись не личности императора, а тем христианским символам, носителем которых он был и, прежде всего, кресту Христову. Высокое значение в политической жизни Византии имели народные ассамблеи. Избрание императора включало в себя гражданскую церемонию (провозглашение, поднятие на щит) и церковную церемонию венчания. В провозглашении императора активную роль играли синклит, народ и армия[446].

Византийцы были обязаны беспрекословно подчиняться императору. Однако они имели право давать отпор тирану, поправшему гражданские права подданных, вплоть до восстания, что не раз случалось в Византии. Это было своеобразное «народное право». Тирану могла противостоять и православная церковь, которая, несмотря на ее слитность с властью, имела свой, часто решающий голос в государственных и общественных делах.

Для политической системы Византии характерны признание разделения властей на государственную и церковную, гражданскую и военную, а в некоторых отношениях – на законодательную, исполнительную и судебную. Это были основополагающие принципы политической системы Византии, которая, несмотря на многие несовершенства, функционировала более 1000 лет. Однако центром всех ветвей власти все же был император[447].

По мнению К.Н. Леонтьева, именно политическая система Византии обеспечила ее необыкновенную стойкость и живучесть во враждебном окружении. Константин Николаевич утверждает, что судьба Византии сродни всемирно-историческому подвигу. Византия «провела… всю жизнь лишь в оборонительном положении. Как цивилизация, как религиозная культура она царила долго повсюду и приобретала целые новые миры, Россию и других славян»[448].

Византия как мировой центр политической и военной силы и, особенно, образования и культуры просуществовала, еще раз повторим, более 1000 лет. В чем же заключалась формула выживания и стабильного развития? Леонтьев убежден – «в симфонии властей» – церковной и светской. Эта формула стала краеугольным камнем византизма и прочной скрепой сплочения общества.

Идею «симфонии властей» сформулировал в VI в. император Юстиниан I: «Величайшие дары Бога, людям от человеколюбия свыше данные – священство и царство, одно, служа божественному, другое о человеческом заботясь и управляя, – из одного и того же начала вышли, и привели в порядок человеческую жизнь. Поэтому ничто так не было бы весьма желанным царству, как величавость иереев, если бы только за него самого всегда они молили Бога. Ибо если первое было бы беспорочно всесторонне и с искренностью к Богу сопричастно, второе верно и подобающим образом вверенное ему государство приводило бы в порядок, было бы согласие некое благое, так что все благо роду человеческому было бы подарено»[449].

По Юстиниану, «симфония императорской и церковной властей» естественна и органична, так как ее ветви имеют единый источник происхождения – дары Всевышнего и разногласия между ними недопустимы и невозможны, ибо противоречат Божьему Промыслу.

Единство церкви и государства трактовалось как единство тела и души человека: император – тело, патриарх – душа. Согласие между ними обеспечивает цельность человека, которая состоит в нераздельности его души и тела, а раскол же между ними ведет к деградации, увяданию и смерти.

Утверждалось таинство и одновременно цельность и двуединая природа человека, единство церкви и государства. Своеобразие византийской системы организации власти заключалось в том, что она позволяла императору совмещать функции правителя и первосвященника. Это было персонифицированное воплощение полноты светской и духовной власти[450], что, однако, не означало подчинения церкви государству, которая имела все права по управлению духовной жизнью верующих, а патриарх располагал исключительным, нередко равным императорскому авторитетом в византийском обществе.

Принцип «симфонии властей» окончательно утвердился в IX в. при патриархе Фотии, когда непоколебимым стал принцип единодушия и единомыслия императора и патриарха, а царская и патриаршеская власть рассматривались как равные ветви власти. Идея «симфонии властей» ярко выразилась в гербе Византийской империи: единое государственно-церковное тело, управляемое двумя головами, увенчанными единым венцом – знаменитый двуглавый орел – символ цельности и нераздельности духовной и светской власти.

Русь стала наследницей этой традиции. Союз силы и духа придал русскому обществу необыкновенную жизнестойкость, сплачивал его крепкой дисциплиной, организованностью и жертвенностью в отстаивании государственных интересов. Не случайно, что защита Отечества воспринималась народом прежде всего как защита православной веры, а не только собственного государства.

Византизм, уверен Леонтьев, сплотил Русь и дал ей силы преодолеть все невзгоды – от монгольского ига до отпора агрессивным притязаниям западных соседей. «Под его знаменем, если мы будем ему верны, мы, конечно, будем в силах выдержать натиск и целой интернациональной Европы, если бы она, разрушивши у себя все благородное, осмелилась когда-нибудь и нам предписать гниль и смрад своих новых законов о мелком земном всеблаженстве, о земной радикальной всепошлости!»[451] Разве Леонтьев заблуждался? Напротив, он – прорицатель. Константин Николаевич предсказал образование враждебного России Евросоюза, который в конечном счете даст старт европейскому увяданию. Его симптомами станут нивелирование национальных различий, формирование «среднего европейца», увлеченного исключительно погоней за собственным благосостоянием, крушение традиционных моральных и нравственных норм и ценностей, восприятие христианства как «моральной басни», «истолкование которой есть экономический и моральный утилитаризм»[452].

Эта гниль, как утверждал Леонтьев, будет навязываться России. Увы, все это происходит на наших глазах. Каков выход? России нужна внутренняя сила, нужна крепость организации, крепость духа дисциплины для того, «чтобы защищать от натиска его последние охраны нашей независимости, нашей отдельности»[453]. Не сливаться с Европой, не «стучаться» в европейский дом, к чему призывают современные российские либералы, а всеми силами отстаивать свою национальную идентичность и самобытность.

Леонтьев предупреждал: «Россия может погибнуть только двояким путем – или с Востока от меча пробужденных китайцев, или путем добровольного слияния с общеевропейской республиканской федерацией»[454]. Сегодня эти две опасности не просто очевидны, а кричат во весь голос: Россия, вспомни свое историческое наследие выживания во враждебном мире, идущее еще от Византии – укрепляй власть, духовно сплачивай общество, береги нравственные, проверенные веками ценности, укрепляй силу духа, твердо иди по своему самобытному историческому пути! Русским, как утверждал Леонтьев, следует прежде всего «стремиться со страстью к самобытности духовной, умственной и бытовой»[455]. И тогда они смогут противостоять «перерождению человеческих сообществ на началах нового, теперь духовного рабства»[456].

Поэтому ряд современных исследователей пишут о византизме Леонтьева не только прошлого, но и будущего. Автор талантливой статьи «Константин Леонтьев и византизм», опубликованной в журнале «Вопросы философии», Н.М. Северикова пишет об этом византизме будущего: «За прошедшее тысячелетие жизнь человечества неузнаваемо изменилась: стали иными не только условия существования общества и основы его развития – произошла трансформация идей, принципов, определяющих отношение человека к миру, нормы его поведения, цели, средства и ожидаемые результаты человеческой деятельности. Идеи византизма в интерпретации К. Леонтьева приобрели иное содержание: дали импульс к направлению его размышлений применительно к современности и перспективе грядущего развития России, ее мессианской роли в объединении православнохристианских народов – именно их единство и должно стать залогом утверждения византийских идей “завтра”, или, как выражает свою мысль К.Н. Леонтьев, “византизма” будущего»[457].

Один из крупных российских философов и богословов, В.В. Зеньковский, предрекал, что интерес к Леонтьеву будет возрастать и его имя не будет предано забвению как эпизод русской философской мысли. Зеньковский утверждал, что «в свете трагических судеб России взгляды Леонтьева, его отдельные суждения приобретают особенную значительность по своей глубине и проницательности. Только теперь становится бесспорным, насколько хорошо разбирался во многих проблемах ясный и независимый ум Леонтьева»[458].

Почему Леонтьев видел в византизме уникальную формулу исторического бытия? Прежде всего, потому что Византия как государство имела наднациональный характер, вбирала в себя различные этносы и народности, обеспечивая им равные гражданские и иные права. Ф.И. Успенский связывает необыкновенную жизнестойкость Византии, зажатой враждебными силами с запада и востока, с тем, что «Восточная империя разрешает проблему, которой не удалось разрешить Западной – она ужилась с новыми варварскими элементами, вступив с ними в такой род соединения, который не удался на Западе»[459].

Враждебным «варварам», жившим в пограничье империи, византийцы платили за «добрососедство» и оборону границ, их элитам жаловали высокие титулы и знаки отличия, награждали землей в пределах империи, а представительниц знатных византийских фамилий выдавали замуж за аристократов «варваров». Византия «не только нашла способ воспринять в себя новые этнографические элементы… но еще представила опыт согласования романизма и эллинизма с началами, воспринятыми от новых народов»[460].

Византия был открыта для всех этносов и народов, которые принимают православную веру. Прав С.С. Аверинцев, когда пишет, что «византийские греки отреклись от своего этнического самоназвания, променяв имя народа на имя принятой из чужих рук вселенской государственности»[461]. Византийская империя именовалась Ромейской, а ее население ромеями вне зависимости от этнической принадлежности. С.С. Аверинцев подчеркивает, что для византийцев императорский сан был святыней, но еще большей святыней была сама империя, которой они были верны «из века вовек»[462].

У византийца вера в свою державу непоколебима, но своему государю прочна до тех пор, пока есть уверенность, что император соответствует величию Византии. Неугодных императоров свергали, убивали, сажали в тюрьму. По подсчетам Г.Г. Литаврина, «за 1122 года существования империи в ней сменилось до 90 василевсов. Каждый правил в среднем не более 13 лет. Почти половина императоров была свергнута и уничтожена физически»[463]. Только 34 императора умерли естественной смертью от старости или болезней; 20 погибло насильственным путем; 18 подверглись различного рода казням (кастрации, ослеплению и др.); 12 умерло в тюрьмах или окончили жизнь в монастыре; 12 отреклись от престола добровольно или по принуждению, причем большая часть из них приняла монашество»[464].

Несмотря на расправы, совесть византийцев была чиста – они выполняли свой долг по защите державы от неугодных Богу государей. При этом византийцы не сомневались в божественном источнике происхождения императорской власти. Просто один «помазанник Божий», не оправдавший надежд граждан, сменялся другим.

Византийцы буквально претворили в жизнь христианское учение о новом человечестве, где, как писал апостол Павел, «нет ни Еллина, ни Иудея… варвара, Скифа, раба, свободного, но все и во всем Христос»[465]. Для них этническое не играло никакой роли в социальном и политико-административном продвижении.

Так, на византийском престоле императоров-армян было не меньше чем греков. Среди императоров были люди с сирийскими, арабскими, славянскими, германскими корнями. Элита государственных чиновников формировалась и состояла из представителей всех народов империи. Главным была не этническая принадлежность, а деловые качества и православная вера[466].

С точки зрения византийского богословия единство человечества обуславливалось тем, что согласно Библии Всевышний создал человека по своему образу и подобию и человеческое царство, пораженное земными грехами, должно тем не менее стремиться к небесному идеалу Царства Божия, в котором нет и не может быть раздоров и разобщенности, а торжествует согласие и единство. Эта установка воплощалась в выборе политического поведения Византии как внутри страны, так и на внешнем контуре. Римский девиз «разделяй и властвуй» был отвергнут. Держава должна быть общенародной, а во взаимоотношениях с «варварским миром» главным было по возможности избегать войн и втягивать его в орбиту византизма.

Примером успешности подобной политики может служить крещение Руси, когда самая большая и сильная славянская держава мирным путем была вовлечена под духовное кураторство Византии над собою и стала исповедовать, прививать и развивать духовное наследство Византии, ее политическую практику, нравственные ценности и смыслы. Государственная теория Юстиниана сочетала в себе римскую идею всемирной монархии с христианской идеей Царства Божия. Это сочетание и легло в основу политической доктрины Византии[467].

Иные процессы шли на Западе, где римский епископ, в отличие от византийских патриархов, присваивает себе функции светского владыки, выступая в качестве «заместителя» Христа с задачей утвердить влияние и власть церкви на земле, в отличие от византийского императора, который представительствует от мира перед небом и от неба перед миром.

Разницу внутреннего содержания государственных моделей Востока и Запада известный философ А.С. Панарин видит в следующем: «Теперь мы можем оценить различия между пониманием роли и статуса государства на Западе и Востоке. Западное светское государство выступает как безразличный к ценностям и бесстрастный наблюдатель процессов, происходящих в гражданском обществе, вмешивающийся лишь в случае возникновения прямых эксцессов и беспорядков. Восточное теократическое государство, напротив, является постоянно мобилизованным носителем ценностных нравственно-религиозных критериев, стремящихся соответствующим образом контролировать все социальные практики»[468].

Последнее ярко проявилось в великокняжеской власти на Руси, а затем в царской и императорской России, где государь – «помазанник Божий», одну из главных задач власти видел в сбережении и развитии духовно-нравственного здоровья общества. Эта традиция не умерла и в советское время, когда государство и правящая партия предпринимали колоссальные усилия по воспитанию «нового человека» – носителя высоких моральных и нравственных качеств гражданина социалистического общества.

На протяжении всей российской истории, включая советский период, задачи эффективного государственного управления и развития были неразделимы с задачами духовно-нравственного порядка. Это одна из фундаментальных традиций российской истории, имеющая истоки в византизме.

Византия отторгала этнические приоритеты. Подобное византийское наследие ярко воплотилось в историческом бытии Руси, которая отталкивала этническое, выдвигая на первый план христианское. Об этом замечательно написал М.В. Дмитриев: «Глядя на себя, русские люди не мыслят этническими категориями. Они смотрели на себя, во-первых, как на православных христиан, во-вторых, как на подданных русского царя»[469]. Этот взгляд «на себя» безусловно родом из Византии, где главным были не этнические корни, а преданность империи и православию. В силу этого на Руси: «И татары, и протестанты, и буддисты… и язычники виделись в этом смысле как “русские люди”, то есть подданные российских самодержцев. Аналогично литовскими людьми считались жители Великого княжества Литовского, польскими людьми – те, кто служит польскому королю, «татарскими людьми» – те, кто служит татарским ханам»[470].

В древнерусской традиции понимание «русскости» как этничности отвергалось. Русскость сливалась с православным, была ею поглощена. У русских чувства национального превосходства тонули в православном братстве, вобравшем в себя сотни этносов. В силу этого православная Русь стала для различных народностей, а позже наций общим и родным домом. М.Н. Катков в свое время писал, что инородцы – подданные Российского государства, «дети одного Отечества, они живут с нами, связаны с нами тысячью интересов, и такие же, как мы (иногда более), хозяева во всяком русском деле…»[471].

Подобное отношение к другим национальностям имеет глубокие корни. Славянофил А.С. Хомяков писал, что в нас издревле «живет желание человеческого сочувствия; в нас беспрестанно говорит теплое участие к судьбе нашей иноземной братии, к ее страданиям, так же как к ее успехам; к ее надеждам…»[472]. На долю русского народа выпало множество страданий, но они воспитали не жестокость, а глубокие чувства сострадания, которые и легли в основу взаимоотношений с другими народностями и нациями. «Европеец, вечно толкующий о человечестве, никогда не доходил вполне до идеи человека»[473], – утверждал А.С. Хомяков. Ему для этого не хватало сочувствия и любви собственно к человеку. Всем правил сухой рационализм и утилитаризм.

Основной смысл исторического бытия Руси-России заключался в совместном культурном, экономическом и политическом развитии различных этнических и религиозных групп, объединенных мощной духовной идеей и наднациональной государственностью. Такой идеей на Руси-России была идея православия с ее проповедью общности народов. Огромную роль в формировании соответствующего самосознания играло восприятие верующими православной церкви как вселенского организма.

Каждая христианская община становилась неотъемлемой частью вселенской церкви и переставала видеть себя принадлежащей какой-либо этнической общности. Сама вселенность церкви отрицала любую этническую замкнутость и вовлекала верующих в обширный христианский мир, объединенный общей верой во Христа. Формировалось понятие и восприятие Отечества как «святой Руси».

По определению выдающегося мыслителя Г.П. Федотова, национальное имя народа сливалось «с пределами христианского мира и, следовательно, с пределами церкви»[474]. Жить во Христе – идеал и жизненный ориентир каждого православного человека и «Святой Руси» в целом. Русь идентифицировала себя с православием, признавая тем самым, что сущность русского народа заключена именно в православии, а приверженность ему превращалась в главный атрибут этничности, которая, собственно, как бы растворялась в православии. Отсюда очевидно, что русская идентичность обуславливалась не этнической принадлежностью, а жизнью в лоне православия.

С этим связаны и вековые мечты русских о вселенности, триумфе наднациональных начал, которые столь гениально выразил Ф.М. Достоевский (1821–1881) в своей страстной проповеди всечеловечности. Это, как справедливо пишет М.В. Дмитриев, «огромное достоинство того, что мы называем русской традицией. И нам нельзя утопить эту мечту в стихии “этнического”»[475].

Эта мечта отразилась и в нашей культуре, в которой, как писал Л.Н. Толстой, все измеряется мерой, данной нам Христом, и данной именно через византийское православие. По определению А.А. Алексеева, «русский (а теперь россиянин) – это не национальность, это – цивилизационная принадлежность. <…> Русскими не рождаются, ими становятся»[476].

Так кого же считать русским? Академик живописи Илья Глазунов (1930–2017) нашел простой ответ на этот вопрос – «русский тот, кто любит Россию»[477]. Таких нерусских по крови, но русских по любви к Отечеству в нашей стране насчитываются миллионы. Несмотря на нерусское происхождение, мы глубоко чтим Ф.М. Апраксина (1661–1728), Г.Р. Державина (1743–1816), Н.М. Карамзина (1766–1826), отдаем должное таким государственным деятелям, как А.Х. Бенкендорф (1781–1844), Л.Л. Беннигсен (1745–1826), защитнику Севастополя Э.И. Тотлебену (1818–1884), героям Отечественной войны 1812 г. Барклаю-де-Толли (1761–1818) и Багратиону (1765–1812), великим первооткрывателям новых земель адмиралу Ф. Беллинсгаузену (1778–1852), Витусу Берингу (1681–1741) и многим, многим другим. Русский мир горд великими представителями культуры, не русскими по крови – И.И. Левитаном (1860–1900), И.Е. Репиным (1844–1930), И.К. Айвазовским (1817–1900), мыслителями С.Л. Франком (1877–1950), Ф.А. Степуном (1884–1965), Н.А. Бердяевым (1874–1948). Все они – яркие выразители именно русскости.

На наш взгляд, следует согласиться с академиком РАО А.А. Корольковым, который пишет: «Остаться русским, сохранить русскость – значит нести в себе духовность, сокровище нашей истории, духовность русскую, соединившую в себе вселенские истины христианства с сердечной восприимчивостью»[478]. Как писал Ф.М. Достоевский: «Можно многое не сознавать, а лишь чувствовать»[479]. Это особая, по И.А. Ильину, христианская, просветленная чувственность, когда в Бога веруют не разумом, а всей своей сущностью, которая воплощается в собирательной народной душе.

Силу русского духа Ф.М. Достоевский охарактеризовал как «стремление ее в конечных целях своих ко всемирности и ко всечеловечности»[480]. Стать русским для Достоевского означает быть братом всех людей. В главном и существенном межэтническое и межнациональное братство в конечном счете воплотилось в историческом бытии Руси-России. Россия стала поистине вселенской державой, объединившей любовью к общему Отечеству более 200 наций и народностей, которые жили естественной и равноправной жизнью граждан огромной страны, по сути континента с уникальной самобытностью.

К идее христианского всеединства, идущей от Византии, к размышлениям о нем Ф.М. Достоевского, Вл. Соловьева, С.Л. Франка, Ф.А. Степуна нередко относятся как к мечте выдающихся мыслителей, их искрометной и талантливой фантазии. Так ли это на самом деле? И почему местом рождения этой мечты является именно Россия?

На наш взгляд, во многом потому, что именно Русь – Россия – СССР превратили эту мечту в явь, в сущностное бытие огромной многонациональной державы, осуществившей всеединство сотен наций и народностей. Вселенское всеединство не просто мечта, а единственное средство от самоуничтожения человечества. Именно об этом предупреждали великие русские мыслители. Однако это всеединство должно осуществляться не на началах западного глобализма, несущего новое рабство, а на началах любви, братства, милосердия и сострадания. Именно к этому призывали российские гении.

Византия оказала огромное влияние на развитие мировой культуры. Об этом емко и красноречиво говорится в коллективном труде ведущих российских византинистов. Приведем из него обширную выдержку: «На Западе античная культура была разгромлена варварами, традиции ее оказались прерванными и поначалу недоступными для новых молодых народов, уровень развития которых несравним с греческим или римским. В это же время в первой половине VI в. Византийская империя приходит к своему наибольшему могуществу, а византийская культура обладает высокой зрелостью и блеском. В огромной и пышной империи Юстиниана отчеканиваются основы византийской государственности, церковности, культуры, искусства. Константинополь рассматривается теперь как центр образованности и законодатель художественных вкусов. Здесь вырабатываются все основные установки в искусстве. Импульсы из Константинополя широкими концентрическими кругами расходятся по периферии, определяя ее художественную жизнь. С этого времени и далее, во все века существования Византии, в ее искусстве четко выделяется столичная школа.

Византийская культура, в том числе и прежде всего искусство, в отличие от западной, не знала разрушений. На античных художественных образцах здесь учились, античность здесь навсегда осталась “живой” и стала настоящим фундаментом всей культуры. Собственный художественный язык был обретен путем трансформации античного, а не создавался заново, как бы “с нуля”, как это было в варваризировавшейся Европе. Путь византийского искусства – это естественное развитие раннехристианского средиземноморского, а затем – бережное хранение его классических основ, впрочем, переосмысленных, приспособленных для христианских идей»[481].

Не менее значимым было влияние Византии. Вместе с тем, как подчеркивает Г. Флоровский, Русь не слепо копировала византийскую культуру, а прилагала усилия по ее глубокому усвоению и творческому преобразованию в культуру, отвечающую потребностям собственного, самобытного духовно-культурного развития. Уже на ранней стадии своей истории Русь показала удивительные качества воспринимать новую культуру, в данном случае византийскую, приспосабливая ее к своим духовно-культурным потребностям и воззрениям.

Древняя Русь по-своему «читала» христианство. Даже иконы Древней Руси придавали обретенным из Византии святым образам иные, чем в византийской классике, изображения. Позже Андрей Рублев, величайший из иконописцев, написал Христа совсем не так, как это было принято в каноне восточно-христианской традиции до него.

В интерпретации Андрея Рублева строгий и до той поры считавшийся каноническим византийский образ имеет слегка отвлеченный характер, придающий Христу сходство с древним языческим хранителем домашнего очага. Христос Рублева наделен узнаваемыми чертами обычного человека, но не из мира сего. А великая икона Рублева «Спаситель» – «первое – и во многом запоминающееся – изображение лица России»[482].

Киевская Русь, а затем и Московская, заимствовав дух и букву восточного православия у Византии, со временем создали оригинальный, более очеловеченный вариант культуры с внутренней одухотворенностью и чувствами близости к природе и своему народу.

По мнению Г.П. Федотова, одна из особенностей русского православия состоит в том, что «Греческая Церковь почти не знала святых мирян; в святых князьях на Руси расцветает новая святость, теснейшим образом связанная со святыней национальной жизни. Этой святыне с беспримерной смелостью приносится в жертву даже святость аскетического подвига…»[483].

Византиец, как пишет С.С. Аверинцев, не понял бы и другого, «как можно причислять к лику святых Бориса и Глеба (а позднее царевича Димитрия)? Ведь они умерли не за веру, они не более чем жертвы будничного порядка вещей – известно же, что мир во зле лежит и мало ли на свете неповинных жертв? Между тем их значение в русской традиции религиозной отзывчивости неожиданно велико»[484].

На Руси именно в «страстотерпце», не совершающем никакого поступка, но с христианским смирением приемлющем свою горькую чашу, «святость державного сана только и воплощается по-настоящему»[485]. Это закономерно, ибо Русь держалась милосердием, состраданием и жертвенностью, особо почитая эти качества в человеке. Православие, подчеркивал Иван Ильин, означает «любящий разум» и «ищет духовного примирения и целостности человека изнутри». Мыслитель уверен, что русская культура возвестила всему миру о существовании человека любящего, сострадающего со спокойно-радостным сердцем и выразила его «в иконе, скульптуре, живописи, литературе и музыке»[486].

Общепризнано, что истоки русской культуры родом из Византии. С этим согласен и И.А. Ильин. Однако он считал, что русское художественное восприятие мира питается четырьмя основными источниками. Первый – необозримые просторы российской земли, завораживающие ширью горизонтов, будящие «мечтательное созерцание». У колыбели русской культуры стояла русская природа, придававшая ей неповторимый колорит, определявшая ее мотивы, содержание и формы. Природу по языческой традиции боготворили, ей поклонялись, ее величали, и из труда на ней рождалось подлинное, высокое творчество.

Ко второму источнику русской культуры Ильин относил пылкую, эмоциональную славянскую душу. В то же время необъятность русских равнин с их покоем и красотой умиротворяла человека, настраивала его на «миролюбиво-добродушно-созерцательный лад». Русское добродушие и стремление к миролюбию стали основой формирования многонациональной России, сплочения ее народов.

Третий источник – «исторически сложившееся многообразие этносов», культура которых вливалась в общую культуру Руси-России и превращалась в мощный консолидирующий символ духовного родства различных этносов. Четвертым источником русской культуры стала христианская религия «во всем ее греко-православном своеобразии». Эти святые родники питают все разнообразие культуры, в том числе русскую музыку, которая льется из поющего сердца. Русское искусство давно стало мирским, но позаимствовало у религии жажду говорить о самом глубинном и превращать предметную глубину в определяющую и служащую мерилом сущности художественного произведения.

Русская классическая литература стала наследницей нравственных начал древнерусской литературы, которая большей частью была религиозной. Отсюда и внимание к человеку, его духовной сути, к проблемам нравственного совершенствования служения национальным идеалам, людям, родной земле. Церковь освящала жизнь человека, а вместе с ней освящала и культуру, звала к праведности, духовной стойкости, дисциплине, трудолюбию.

Книжная культура, по преимуществу церковно-богословская, пришла на Русь из Византии. Одной из главных ее заслуг являлось то, что она воспитывала особое отношение к слову как к чему-то драгоценному, священному. Впоследствии и мирская, светская литература сохранила почти священное отношение к слову. Академик Д.С. Лихачев писал, что «необходимость культуры Древней Руси для современности вырастала вместе с ростом мирового значения новой русской культуры и увеличением ее весомости в современной мировой цивилизации»[487].

Об этом следует помнить и беречь истоки собственной культуры, ибо их забвение ведет не к развитию, а к деградации, что, к сожалению, мы наблюдаем сегодня в так называемой «массовой культуре», отторгающей высокое искусство, нравственные и духовные ценности.

Итак, Византия осталась в истории как уникальная цивилизация, заложившая цивилизационные основы развития многих государств как на Востоке, так и на Западе. Это общепризнанный факт. После падения Византии Россия выступила в качестве ее восприемницы. Византийские идеи и чувства объединяли, сплачивали русских людей, наполняли их новыми силами в преодолении невзгод и испытаний, столь обильно выпавших на долю Руси-России.

Во многом благодаря византийскому наследию в исторической судьбе Руси-России вся явственнее проступали черты вселенности, что обеспечивало ее узнаваемость в мире, созвучие общемировым смыслам и ценностям, и одновременно уникальную самобытность российской цивилизации, которая восприняла и развила «формулу исторического бытия» Византии. Суть ее состояла в единстве власти и духовности, равенстве народов и обеспечении их совместного проживания на началах сотрудничества, добра и милосердия, в нравственно-духовном единстве общества, патриотизме и дисциплине, высокой гражданственности как заботе о благе страны, общества, человека.

О причинах гибели Византии убедительно написал доктор философских наук В.Ю. Даренский: «Византия погибла не вследствие каких-то внутренних пороков – ибо она на протяжении тысячи лет демонстрировала свою невероятную стойкость, живучесть и способность к возрождению… нет, она погибла по причине подлого удара в спину со стороны Запада, уничтожившего своего главного конкурента и в делах веры, и в делах приземленной геополитики. Именно погром Византии западными варварами, лицемерно именовавшими себя «крестоносцами», в 1204 году и был тем ударом, от которого Византия уже не смогла оправиться, даже несмотря на то, что героическим усилием народа она смогла на время восстановить свою государственность. Турки потом лишь подобрали остатки ее территорий – и это уже не требовало больших усилий. Византия была убита раньше – европейскими варварами»[488].

Об этом уроке византийской истории нам следует помнить – Запад тысячелетиями наносил и будет наносить подлые удары по православной цивилизации, которую сегодня представляет именно Россия. Борьба Запада с непокорным Востоком далеко не закончена, более того ныне она приобретает все более ожесточенный характер, и от России требуются мужество и стойкость в отстаивании права по-своему видеть и переустраивать мир.

Впрочем, гениальный представитель русской культуры Ф.И. Тютчев утверждал, что оголтелая русофобия Европы имеет для России и положительную сторону. Тютчев в «Письме П.А. Вяземскому» в марте 1848 г. писал: «Теперь никакой действительный процесс не может быть достигнут без борьбы. Вот почему враждебность, проявляемая к нам Европой, есть и может быть, величайшая услуга, которую она в состоянии нам оказать. Это положительно, не без промысла. Нужна была эта, с каждым днем все более явная враждебность, чтобы принудить нас углубиться в самих себя, чтобы заставить нас осознать себя. А для общества, так же как и для отдельной личности – первое условие всякого прогресса есть самопознание»[489].

Эти слова Ф.И. Тютчева и через более чем полтора столетия актуальны для России. Познать себя и вернуться к себе – основной путь к процветанию России как уникальной цивилизации, несмотря и вопреки враждебным силам, пытающимся сбить с предназначенной исторической дороги в мировой истории.

Глава пятнадцатая

Вопреки ханской воле

Раскол христианства на латинство и православие вначале не оказал заметного влияния на взаимоотношения Руси и западного мира. Русь сохраняла с ним добрососедские, по преимуществу бесконфликтные отношения, и противоречия в вопросах веры оставались за скобками сложившихся контактов.

Положение изменилось в XIII в., когда над Русью и Восточной Европой нависла угроза монгольского нашествия. Римский папа объявил Крестовый поход против монголов. Однако помощь из западных стран так и не пришла. Более того, венгерский король Бела IV писал папе Иннокентию IV, что вместо помощи германцы нападают на его земли, а от Франции он не получил ничего «кроме слов»[490].

Когда Русь подверглась нашествию Батыя, Западная Европа безучастно смотрела, как русские княжества захлебываются кровью в боях с жестоким врагом. В итоге расколотая феодальной раздробленностью Русь попала под власть монголов. В ответ католическая Европа поспешила объявить ее частью враждебного, нехристианского мира и заявила, что по отношению к Руси теперь «должны быть использованы все правила, которые принимались в борьбе католического мира с нехристианами»[491]. Так Русь оказалась в разряде не просто нехристианских, а враждебных христианству стран. Об этом прямо говорилось в булле папы Урбана IV от 4 июня 1264 г., в которой русские и монголы объявлялись врагами христиан. Теперь с ними возможна лишь «священная» война и захват земель, которыми римский престол имеет полное право распоряжаться[492]. Враждебное отношение католиков к Руси негативно сказывалось и на ее торговых связях с западными странами.

Так, в 1268 г. прецептор Ливонского ордена Конрад фон Мандерн обратился к купцам Любека и другим торговцам с рекомендацией разорвать торговые отношения с новгородцами как «врагами веры»[493].

Иначе как предательством нельзя назвать попытки католичества обратить в латинство князей Галицко-Волынской Руси и населения этого огромного княжества. Римская церковь всеми силами стремилась склонить Даниила Галицкого принять католичество, суля за это, как оказалось иллюзорную, поддержку в борьбе с монгольским нашествием. Более того, одновременно за спиной русского князя папские легаты вели переговоры с Ордой, пытаясь договориться с завоевателями как сюзеренами Руси и получить от них признание за папством прав на верховное управление русской церковью[494].

Католическим легатам не удалось сломить верность Даниила Галицкого православию. «Таков ли меч у папы?! Пока его ношу на своем бедре, не имею нужды в другом и кровью покупаю города, следуя примеру своих дедов, возвеличивших Русскую Землю». Так, по легенде, ответил Даниил Галицкий папскому нунцию[495]. Римский папа продемонстрировал крайний цинизм и своекорыстие. Его «борьба» за единство христианского мира была подчинена исключительно задачам поглощения Русской православной церкви католицизмом.

Тяжелым положением Руси и Польши воспользовался Тевтонский орден, присвоив себе большую часть Ятвягии и Пруссии. Тевтоны практически объявили священной борьбу с язычниками – пруссами и русскими «схизматиками» – врагами веры Христовой.

Для защиты северо-западных рубежей Руси от агрессии шведов и Ливонского ордена потребовалось мужество и талант князя Александра Невского, доблесть и отвага новгородцев и псковичей. Причем удары католического Запада наносились в самое трудное для Руси время – 1240 и 1242 годы – в период апогея Батыева разорения. Западные «защитники» христианства не только безучастно смотрели, как Русь истекает кровью, защищая в конечном счете как себя, так и европейскую цивилизацию, но предприняли энергичные попытки не только насадить на Руси католицизм, но поживиться исконными русскими территориями.

Католический Запад предал православную Русь, а затем оклеветал ее, объявив частью варварского, нехристианского мира. Так формировался образ Руси как врага западной цивилизации. Отсюда очевидно, что программные геополитические документы США и НАТО, где Россия провозглашается главным врагом Запада, имеют древнюю традицию, заложенную еще в XIII в. С этим связаны и современные выводы западных идеологов, что Россия целиком принадлежит Азии, что она чужда духовному наследию римского христианства и враждебна Европе. Складывалась простая и примитивная, но живучая схема. Достаточно сказать, что и сегодня историки, особенно украинские, пытаются доказать, что Киевская и «Монгольская» Русь – диаметрально противоположные векторы развития и что киевский период не относится к истории России.

Между тем такой знаток русского богословия, как Г.В. Флоровский, однозначно высказывался, что ордынское иго не прервало преемственности в развитии русской культуры. Мыслитель писал: «В истории русской культуры Татарское иго не было разделом эпох. Не наблюдаем ни рабочего перерыва, ни перелома творческих настроений и стремлений. Культура сдвигается или смещается к северу, это верно. Развиваются новые центры, а старые запустевают. Но это было именно разрастанием уже ранее образовавшихся и сложившихся очагов»[496]. Иными словами, и в период ордынского владычества традиционная, сложившаяся еще в эпоху Киевской Руси, культура не только не умирала и не деградировала, а расширяла зоны своего влияния и воспроизводства, что было главным условием сохранения национальной идентичности и духовным оружием в борьбе с ненавистным игом.

Однако вопреки исторической очевидности целый ряд историков, социологов, философов Европы и США считают, что последствиями монгольского ига стали такие черты русских, как агрессивность, жестокость, социальная инертность, рабская психология. В действительности в темные века ордынского плена ковались совсем иные качества русского народа: верность Отечеству и православию, жертвенность во благо родине, ратное братство и благородство. Ложны и утверждения, что русское государство не смогло избавиться от «родовых пятен» азиатской деспотии, которая ярко проявилась в ХХ в. в сталинском режиме и дает о себе знать в современной России.

Возрождение Руси как суверенного государства шло не по пути наследования каких-либо качеств ордынцев, а в мучительной и многовековой борьбе с ними и феодальной раздробленностью. Решающую роль в преодолении ордынского ига сыграл русский народ. Он победил чужеземцев, как это ни парадоксально звучит, привычным для себя смирением, за которым скрывалась мужественная работа по накоплению сил, сбережению святынь, традиций и самобытности.

Огромную роль в накоплении потенциала для свержения ненавистного ига сыграла Русская православная церковь, которая стала крепкой духовной опорой княжеской власти и широких социальных слоев населения Руси в борьбе с ордынцами. Здесь сосредотачивались традиции русского единства, которые не умирали в темные века монгольского ига, окормлялись верой, что Христос не оставит Русь в беде и с божьей помощью иго будет свергнуто.

В 1300 г. русская митрополия по решению митрополита Максима была перенесена из разоренного Киева в великокняжеский Владимир, который превратился в центр духовной и культурной жизни. Митрополичий двор принес с собой и многовековую традицию взглядов на Русь как цельное национально-политическое образование. Православная вера, по сути, олицетворяла единство древнерусского общества. Поэтому идея обретения Русью независимости сливалась с идеей защиты православия. Причем последняя была едва ли не ведущей в борьбе с ордынским игом. И в последующие века защита Отечества для русских людей была нераздельна с защитой веры отцов и дедов.

Митрополит Максим одним из первых русских иерархов стал носить, согласно официальным документам, титул «митрополит всея Руси», что выражало главную задачу православной церкви – обеспечить как духовное, так и политическое единство страны. Первое должно естественно воплотиться во второе. Владимирская, а позже московская великокняжеская власть обрела главного и надежного союзника в собирании русских земель в единое государство.

В начале XIV в. митрополичий двор во Владимире становится центром консолидации общественно-политических сил борьбы за государственное единство русских земель. Особой политической силой стало боярство – крупные землевладельцы, слой которых сложился в Киевской Руси из элиты княжеской дружины. С боярством князья не только считались, но и нередко подчинялись их интересам.

Боярские и монастырские вотчины превратились в один из главных рычагов управления княжеством, в данном случае Владимирским, организации его военных сил и аккумуляции материальных средств. При этом крупные землевладельцы искали союза с княжеской властью, были заинтересованы в ее укреплении как гаранта общественной стабильности и сохранности собственных владений, привилегий и влияния в обществе, которое усиливалось по мере ослабления значения в ходе ордынского разгрома Руси городских и народных вече.

Постепенно складывался союз великокняжеской власти, Русской православной церкви, боярства, а также большей части населения княжеств. Этот союз в конечном итоге и создал достаточно мощное государство, способное опрокинуть власть ордынцев. Главной созидающей силой возрождения общерусской государственности были не ордынцы, громившие ее, а национальные, исконно русские силы.

Однако по поводу влияния ордынского ига на Русь в отечественной историографии существуют различные точки зрения. Один из основоположников русской историографии, Н.М. Карамзин, писал о том, что Батыево нашествие, несмотря на разрушительный характер, в исторической перспективе имело позитивную составляющую[497]. Ордынское иго и необходимость борьбы с ним стимулировали и ускорили становление российского самодержавия, преодоление феодальной раздробленности и обретение государством необходимой цельности. Самодержавие складывалось не по воле ордынских ханов, а вопреки ей, как мощное и существенное в тех условиях средство обретения Русью независимости.

С Карамзиным полемизировал М.Л. Магницкий (1778–1855), который, в отличие от Николая Михайловича, писал в своей статье «Судьба России» о спасительном значении татарского ига, отгородившего Россию от Европы и тем самым способствовавшего сохранению чистоты веры Христовой и обретению отличной от европейской самобытности. Эта точка зрения нашла своих последователей в ХХ в. в лице евразийцев.

Последователем Карамзина был талантливый историк, мастер историко-биографического жанра Н.И. Костомаров (1817–1885). Костомаров, как и Карамзин, полагал, что до монгольского нашествия на Руси господствовал удельно-вечевой строй, и только катастрофа полного разгрома страны привела к отказу от «удельщины», переходу к созданию монархии и единого общерусского государства[498]. В превращении Руси в вассала золотоордынцев Костомаров видел источник эволюции русских князей в вотчинников, а не государственных деятелей. Монгольским влиянием Костомаров объяснял происхождение крепостного права, зачатки которого крылись, по его мнению, в быту среднеазиатских кочевников, перенятого Русью.

Подобную концепцию разделял и самобытный историк Д.И. Иловайский (1832–1920). Ученый утверждал, что великокняжеская власть усилилась под внешним давлением Золотой Орды[499], а это вело к угасанию вотчинных порядков и развитию государственных, отходу от вечевого строя, так как народ в интересах преодоления ордынского владычества отказывался от своих прав совместно с князьями решать общегосударственные задачи. Кроме того, эпоха монгольского ига содействовала расцвету монастырской жизни, в которую захватчики не вторгались, что сохранило очаги русской культуры. Удалось сберечь главные факторы национальной идентичности – православие и язык, а также жизненный уклад и обычаи. Положительную роль сыграла веротерпимость ордынцев. Этому есть свои причины.

Во-первых, монголы были язычниками, а язычники относились ко всем религиям и их богам как к могучим небесным силам. Они были суеверны и боялись их гнева. Поэтому православие не искоренялось, а священники освобождались от налогов лояльным отношением к церкви. Монголы также старались наладить и поддержать сколь-нибудь мирные отношения с населением.

Во-вторых, в Монгольской империи влиятельными были христианские племена кереитов и уйгуров, более грамотные и образованные, чем представители других племен. Они, занимая видное место в администрации ордынцев, лояльно относились к единоверцам и соответствующим образом влияли на политику завоевателей по отношению к христианству.

В условиях ордынского ига православие не просто выжило, а развивалось и наращивало свое духовное влияние в русских княжествах и постепенно стало одним из главных источников будущей победы Руси над ордынцами. Глубокие выводы по поводу влияния ордынского ига на Русь сделал Константин Дмитриевич Кавелин (1818–1885) – один из основоположников и идеологов русского либерализма, самобытный ученый, историк, философ, правовед, публицист, оставивший заметный след в отечественной культуре.

Вывод К.Д. Кавелина однозначен: монгольское владычество сыграло отрицательную роль в истории Руси. Однако при нем исподволь зрели предпосылки политического объединения страны. Монголы выдавали ярлыки на княжение без учета родовой иерархии, ориентируясь на личные качества князей и их способность собирать дань с населения, и тем самым ломали удельно-родовую организацию власти. Они укрепили власть великого князя, превратив его в орудие ханской воли на подвластных территориях. К.Д. Кавелин писал: «Монголы разрушают удельную систему в самом основании, воссоздают политическое единство, словом, действуют в наших интересах, сами того не подозревая!»[500]

Новыми порядками умело воспользовались московские князья. Получив ярлык на великое княжение и право собирать дань, московский князь Иван Калита разбогател и скупил много волостей и городов, значительно расширив границы своего княжества. В Московском княжестве меняются и принципы наследования. Теперь старший сын получает гораздо большую часть земель, чем его младшие братья. Уделы мельчают и теряют властно-политическое значение. Теперь они не более чем вотчинники из великокняжеского рода.

Кавелин сделал важный вывод: «Политическая система, созданная московскими великими князьями, – нечто совершенно новое в русской истории… Ярославова система покоилась на родовом начале и раздробила Россию на княжества; семья после Андрея Боголюбского обратила княжества в вотчины, делившиеся до бесконечности. В московской системе территориальное начало получило решительный перевес над личным. Кровные интересы уступают место политическим; держава, ее нераздельность и сила поставлены выше семьи»[501].

На историческую сцену выходит личность, освобожденная от кровнородственных уз, ставящая во главу угла не интересы семьи, а государства. Для Кавелина очевидно, что самодержавие – не наследие Золотой Орды, а историческое явление, вызванное к жизни эволюцией и трансформацией удельно-вечевой Руси. Самодержавие не наследует ханскую власть, а противостоит ей и становится созидательной силой в строительстве новой Руси с фундаментом исторических традиций домонгольского периода русской истории. Этот ключевой вывод впитала и обогатила широким корпусом источников как советская, так и современная историография.

Суть выводов Кавелина заключена в следующей цитате. «Смешно утверждать, что Московское государство было создано татарами. Стремление к объединению появилось гораздо раньше и проявлялось постоянно под различными формами. Однако татаро-монголы выдвинули на первый план в своих отношениях с русскими князьями личные качества последних, а не родственные связи и тем способствовали (не подозревая об этом) разрушению родовых отношений и воссозданию политического единства, проявлению личности. Этим и воспользовались “даровитые, смышленые князья московские”»[502].

Выдающийся русский историк, ректор Московского университета С.М. Соловьев (1820–1879) отрицал сколь-нибудь решающее влияние монгольского ига на самобытность России. Сергей Михайлович писал: «Монголы остались жить вдалеке, заботились только о сборе дани, нисколько не вмешиваясь во внутренние отношения, оставляя все, как было, следовательно оставляя в полной свободе действовать те новые отношения, которые начались на Севере прежде них»[503].

По его мнению, замена родовых отношений государственными началась гораздо раньше монгольского завоевания, а формирование самодержавия было результатом внутренней эволюции политической жизни Руси. Соловьев считал, что даже в первые годы ига, когда над русскими городами были поставлены монгольские наместники – баскаки, нельзя говорить о решающем влиянии монголов на внутреннее управление государством.

Сергей Михайлович писал о том, что царский титул Русь наследует не из ханской ставки, а от Византии, и что влияние татар было не сильнее влияния половцев. Судьба России определялась факторами внутреннего развития, а не вершилась по чужой, навязанной извне воле.

Классик отечественной историографии В.О. Ключевский (1841–1911), хотя и был учеником С.М. Соловьева, но по вопросу о монгольском влиянии на развитие русской государственности придерживался точки зрения Карамзина и Костомарова, повторяя за ними, что власть хана стимулировала и ускоряла единение русских земель, погрязших в междоусобицах, и тем самым положительно сказывалась на процессах преодоления удельной раздробленности.

Ключевский писал, что власть хана «давала хотя призрак единства мельчавшим и взаимно отчуждавшимся вотчинным углам русских князей. <…> Гроза ханского гнева сдерживала забияк; милостью, то есть произволом, хана не раз предупреждалась или останавливалась опустошительная усобица. Власть хана была грубым татарским ножом, разрезавшим узлы, в какие умели потомки Всеволода III запутывать дела своей земли»[504]. Положительную роль монгольского владычества над Русью Ключевский видел в том, что власть хана положила предел кровавым междоусобицам русских князей, наступила передышка, которая создавала условия для формирования общенациональных сил, противостоящих завоевателям.

Ученик Ключевского академик С.Ф. Платонов (1860–1933) называл ордынское иго «случайностью в нашей истории»[505]. Его влияние, полагал историк, было минимальным и выразилось лишь в окончательном разделении Руси на Юго-Западную и Северо-Восточную части. Влияние ордынцев на политические институты Руси Платонов сводил к изменению порядка престолонаследия, отношений князей между собой. На традиционном укладе жизни населения, которое в первые годы ига не могло перенимать ничего у монголов ввиду враждебного к ним отношения, сближение произошло гораздо позднее, когда иго ослабевало, и многие монгольские сановники стали являться на службу к великим князьям и даже заключать совместные браки, селясь в Касимове, Елатьме, Романове и других городах.

Свое слово о влиянии монгольского владычества на Русь сказал и В.Г. Белинский. «Россия не принадлежала, и не могла, по основным элементам своей жизни, принадлежать Азии, она составляла какое-то уединенное, отдельное явление; татары, по-видимому, должны были сроднить ее с Азией; они и успели механическими внешними узами связать ее с нею на некоторое время, но духовно не могли, потому что Россия держава христианская»[506]. Со временем, утверждал В.Г. Белинский, монгольское влияние на Русь было искоренено, как и то, «что внесли в него татары временно азиатского»[507]. Россия шла своим, только ей предназначенным путем, и это неоспоримая историческая очевидность.

Принципиально иную концепцию влияния ордынцев на Русь разработали евразийцы – идейное и общественно-политическое движение русской эмиграции, оказавшейся на чужбине после революции 1917 г. Евразийцев нельзя отнести ни к славянофилам, ни тем более к западникам. Они занимают особое место в истории общественно-политической и философской мысли России. Евразийцы исключительно негативно относились к Западу, противопоставляли его всему человечеству как крайне агрессивную, разрушительную силу, и в этом они были во многом правы.

Человечество, по мнению евразийцев, олицетворяет не Запад, а Восток – мир традиций и верности изначальным принципам мироустройства: гармонии и сотрудничества. Евразийцы вместо привычных цивилизационных оценок предложили альтернативные. Современный мир как олицетворение Запада в трактовке евразийцев рассматривался в качестве зоны вырождения и упадка, а свойственное Востоку постоянство культурно-религиозной парадигмы как высшее благо для развития человечества[508].

Размышления евразийцев по проблеме «Запад – Восток» завершались выводом, что западноевропейский мир, провозглашенный светочем человечества, обречен на вытеснение его Востоком, а спасительной силой станет Россия, воплощающая собой органичное единство Запада и Востока. Россия – огромный континент – Евразия, впитавшая в себя творческие силы и энергию как Запада, так и Востока[509].

Превращение России в Евразию, считали евразийцы, началось со времен нашествия монголов на Русь, которое ее кардинально преобразило. В определенной степени это было «спасение» от наследства Киевской Руси, которая неизбежно шла к упадку, теряла свою государственность, дробилась на мелкие княжества и была обречена на чужеземное завоевание либо турками, либо Западом, либо монголами. Один из идеологов евразийства, П.Н. Савицкий, писал, что «в бытии дотатарской Руси был элемент неустойчивости, склонность к деградации, которая ни к чему иному, как чужеземному игу, привести не могла»[510].

Неотвратимость турецкого или католического завоевания грозила Руси утратой духовной сути, православной души как ее цивилизационной основы. Поэтому, как утверждал П.Н. Савицкий, для Руси было «счастьем», что она досталась монголам. Савицкий писал: «Татары – “нейтральная” культурная среда, принимавшая «всяческих богов» и терпевшая “любые культуры”, пала на Русь, как наказание Божие, но не замутила чистоты национального творчества. <…> Татары не изменили духовного существа России; но в отличительном для них в эту эпоху качестве создателей государства, милитарно организующейся силы, они, несомненно, повлияли на Русь… они дали России свойство организовываться военно, создавать государственно-принудительный центр, достигать устойчивости; они дали ей качество – становиться могущественной “ордой”»[511]. С этими выводами трудно не согласиться.

По мнению Савицкого, «татары очистили и освятили Русь, своим примером привили ей навык могущества, – в этом противоположении явлен двойственный лик России. Россия – наследница Великих Ханов, продолжательница дела Чингиса и Тимура, объединительница Азии; Россия – часть особого “окраинно-приморского” мира, носительница углубленной культурной традиции. В ней сочетаются одновременно историческая “оседлая” и “степная” стихия»[512].

От ордынцев Русь переняла конструкцию административного аппарата, финансовую систему, организацию путей сообщения, почты и т. д. А главное, была усвоена сама идея государственности. Один из идеологов евразийства, князь Н.С. Трубецкой, в 1905 г. писал: «Московское государство возникло благодаря татарскому игу. Русский царь являлся наследником монгольского хана. «Свержение татарского ига» свелось к замене татарского хана православным царем и перенесением ханской ставки в Москву»[513]. Таким образом, насильственного свержения монгольского ига собственно не было, а был мирный, эволюционный процесс перехода власти ордынцев к великому князю московскому.

В подобной трактовке влияния ордынского ига на Русь немало изъянов, на которые указывали историки и мыслители того же русского зарубежья. Взгляды евразийцев на происхождение Московского государства были диаметрально противоположны концепциям русской классической историографии, характеристика которой изложена выше.

Вместе с тем центральный для евразийцев принцип «познай себя и будь самим собой» позволил им выявить, охарактеризовать и написать величественную картину российской цивилизации как уникального феномена общечеловеческой истории, цивилизации, которая призвана объединять, а не разделять, сохранять, оберегать, а не уничтожать народы, как это делала западная цивилизация.

Россия – альтернатива «бессердечному» Западу. Россия, в отличие от Запада, «сердечная земля». Философ А. Дугин пишет, что «Савицкий, опираясь на геополитику, предложил сделать следующий концептуальный шаг – отождествить “человечество”, противостоящее Европе, то, что Генон называл “Востоком”, с Россией, но понятой не как национальное государство, а как континентально-культурная потенция, как идеальная инстанция, достаточно ясная, осознающая свою историческую миссию, с одной стороны, и достаточно открытая и в тоже время концентрированная, чтобы выступать от имени всей “НеЕвропы” – с другой»[514].

У России особая миссия – предложить человечеству новые пути развития. Савицкий писал: «То, к чему должна будет прийти духовная культура всего человечества, есть основная данность, основное существо и ядро русского прозрения и искуса жизни»[515]. Будем надеяться на прозрение России и преодоление искушений Запада.

Вернемся к проблемам влияния ордынского ига на Русь. Замечательный русский мыслитель Г.П. Федотов разделял взгляды евразийцев на царскую власть как наследие Золотой Орды, но с существенными оговорками. Прежде всего, он настаивал на преемственности между Киевской и Московской Русью. Для него Северо-Восточная Русь – наследница уникальной и неповторимой культуры Киевской Руси, особенно в духовной области.

Георгий Петрович подчеркивал, что в Киевской Руси сложилось прочное духовное единство всех слоев древнерусского общества. Митрополит обладал гораздо большей силой авторитета, чем князья, которые должны были с христианским смирением принимать наставления своих духовных отцов и защищать православную веру. В эпоху Киевской Руси сформировался духовный фундамент государственной и общественной жизни, на котором Русь-Россия развивалась в последующие века. Именно духовное единство сплачивало в единый организм удельно-вечевую Русь, а в период ордынского ига стало главным и решающим фактором формирования единого, централизованного государства со столицей в Москве.

Г.П. Федотов пишет о том, что «двухвековое татарское иго еще не было концом русской свободы. <…> В течение двух и более столетий северная Русь, разоряемая и унижаемая татарами, продолжала жить своим древним бытом, сохраняя свободу в местном масштабе и, во всяком случае, свободу в своем политическом самосознании»[516]. Более того, в эти темные века культура Руси приобретает даже особую духовную окрыленность.

Киевская Русь пала под яростным натиском ордынцев, католиков и язычников (Литва). Значительная часть русского населения устремилась в Северо-Восточную Русь, огражденную от завоевателей дремучими лесами и топями болот. Здесь, за естественными преградами стала формироваться Московская Русь – централизованное государство, со временем сумевшее решить задачи возрождения государственной самостоятельности, самобытности политического, социально-экономического и культурного развития.

Выдающийся русский философ Иван Ильин резко критиковал евразийцев. Ильин подчеркивал, что ордынцы дали Руси такое «наследство», от которого она избавилась крайним напряжением сил и доблестью полков Дмитрия Донского. Московское государство образовалось не благодаря, а вопреки Золотой Орде как сила, способная скинуть ордынское иго, обрести независимость и суверенитет. Русь буквально вырвалась из «монгольского плена» через формирование сильного централизованного государства.

Ильин делал акцент на преемственности между Киевской и Московской Русью, прежде всего в культуре. Северо-Восточная Русь – наследница уникальной и неповторимой культуры Киевской Руси, особенно в духовной области, столь благотворно сказавшейся на формировании русской народности.

Главное отличие России от Запада и Востока Иван Александрович видел не в политической и экономической сферах, а в духовной области. Наряду с этим он отмечал, что самобытность Руси-России проистекает от природы, пространства, от необозримых равнин и лесов, сурового климата и рассеянности населения на огромных территориях, особой интеграции людей в окружающую среду.

Природа и климат сформировали неповторимые типы и образы русских людей, что относится к едва ли не главным факторам и самобытности Руси. Русь необъятна по просторам, высоте духа и стойкости народа, многообразию проявлений человеческих качеств и типов людей. В этих характеристиках не остается места «фатальному» влиянию на Русь ордынского владычества.

Страстным противником евразийской концепции влияния ордынского ига на Русь был самобытный мыслитель русского зарубежья Федор Августович Степун (1884–1965). Прежде всего, он был не согласен с утверждением евразийцев, что двухсотлетнее иго сформировало новый генотип русских людей. Федор Августович подчеркивал, что если бы татарские гарнизоны находились в каждом крупном населенном пункте Руси, тогда можно было бы говорить об изменении генотипа русских, чья кровь перемешалась бы с монгольской. Однако ордынцы управляли покоренной страной издали, руководствуясь сугубо экономическими задачами сбора дани, причем силами русских князей. «Перевоспитанием» русских они не занимались, не вмешивались ни в их личную, ни в социальную, ни в общественную жизнь.

Можно ли связывать характер Московского государства исключительно с монгольским влиянием? Этот вопрос поставил Степун. В качестве примера азиатской жестокости государства чаще всего приводятся казни и погромы в царствование Ивана Грозного. Федор Августович подчеркивал, что подобные жестокости не были исключением из правил, а были характерны и для общеевропейской действительности. Приблизительно в одно время, когда Грозный уничтожил Новгородскую республику, герцог Альба залил кровью Голландию, а в Париже бились в конвульсиях жертвы Варфоломеевской ночи. Во всяком случае, как писал Степун, Грозного можно скорее оправдать, чем герцога Альбу или уничтожавших друг друга католиков и гугенотов.

Степун полагал, что государственный строй Московского царства зарождался не в ханской ставке, а в Успенском Волоколамском монастыре, где проповедовал настоятель храма Иосиф Волоцкий. Именно он сформулировал идею православного царя, который по своей природе человекоподобен, а по своему духовному призванию – богоподобен. Причем Иосиф Волоцкий утверждал, что общество вправе не подчиняться царю-мучителю, жестокости которого превращают его из Божьего слуги в слугу дьявола.

Главная задача православного царя, по мнению Иосифа Волоцкого, заключается в защите христианского учения, заботе о спасении душ своих подданных. Только по этой причине царю вверяется полная власть над их жизнью и смертью. Степун был убежден, что искать истоки русской государственности в наследстве Золотой Орды – глубокое заблуждение[517].

Советская, а сегодня российская историография в оценках влияния ордынского ига на Руси сохранила преемственность с историографической классикой дореволюционной России, а также с научным наследием мыслителей русского зарубежья. Существенно пополнился корпус источников: археологических, документальных, литературных, что позволило ярко и масштабно реконструировать события «темного» для Руси XIII века и последующей борьбы за свержение ненавистной власти ордынцев.

Современные концепции сути трагического периода в истории Руси объемно изложены в обобщающих трудах историков, среди которых выделяется трехтомная история России с древнейших времен до настоящего времени, подготовленная коллективом историков Московского университета под руководством академика Л.В. Милова[518].

Авторы этого фундаментального труда подчеркивают тяжелые последствия для Руси ордынского ига. Во-первых, русские князья превратились в вассалов хана и должны были получать от него в Сарае ярлыки на княжение и участвовать своими войсками по приказу хана в военных походах ордынцев. Во-вторых, они были обязаны собирать дань с населения подвластных им территорий, что тяжким бременем легло на русские земли и тормозило их социально-экономическое развитие.

О катастрофе монгольского нашествия, постигшей Русь, свидетельствуют следующие данные: в боях с монголами погибла основная масса дружинников, а вместе с ними и традиционные вассальные отношения. Известный историк, один из наших учителей, В.Б. Кобрин предложил связать процент потерь среди дружинников с процентом погибших среди князей. С учетом того, что в Рязанской земле погибло девять из двенадцати князей, из ростовских двое из трех, из девяти суздальских пятеро. В.Б. Кобрин сделал заключение, что практически поголовно погибли дружинники Северо-Восточной Руси. Поэтому среди основных родов московского боярства, за исключением Рюриковичей, Гедеминовичей и выходцев из Новгорода, не было ни одной фамилии, предки которых были известны в домонгольские времена[519].

Батыево разорение буквально обескровило военно-государственные силы Руси, и на их восстановление потребовалось более века. Сил для вооруженного противостояния игу просто не было. Они оформились только ко второй половине XIV в. Таковы были «блага» монгольского завоевания, о которых писали евразийцы и Л. Гумилев.

Монголы не оккупировали русские земли, которыми управляли русские князья, но сама процедура получения в Орде ярлыков на княжение была унизительной, а ханы к «провинившимся» князьям относились как к своим рабам. Так, Михаил Ярославич Тверской был выведен на торговую площадь в Орде закованным в колоду и был поставлен на колени. Хан не только мог приговорить русского князя к смертной казни, но и привести ее в исполнение самым унизительным и жесточайшим способом. Все это сказывалось на психологии князей и на способности сопротивляться ордынцам. В первые десятилетия ига страх перед всесилием Орды сковывал волю и само стремление князей к отпору захватчикам.

Перед Русью стояла масштабная, требующая много сил и времени задача формирования, по сути, новой военно-политической элиты. Старые отношения князя с дружиной на началах вассалитета и воинского братства уходили в прошлое. Теперь выстраивались отношения князя со своим воинством на началах подданничества – системы отношений, где дружинник находился в прямой зависимости от воли князя и обязан ей беспрекословно подчиняться. Дружина становится не частью системы управления, как это было в Киевской Руси, а инструментом власти князя. Последнее имело важное значение для процесса формирования Русского государства на началах самодержавия.

Размер дани составлял 1/10 часть имущества и 1/10 часть населения, что за 10 лет в совокупности было «равноценно исходному количеству всего имущества и всего населения»[520]. В случае задержки уплаты дани немедленно следовали жесточайшие карательные акции. Эти факты опровергают утверждения евразийцев, что дань, положенная Ордой на Русь, была совсем невелика. Об этом писал Л.Н. Гумилев, утверждавший, что русские при татарах жили столь же привольно, как и ранее.

Другой евразиец, известный писатель и публицист В.В. Кожинов, писал, что в среднем на душу населения годовая дань составляла всего лишь один-два рубля в современном исчислении[521]! Имеются в виду советские деньги.

В летописях есть сведения о попытках ордынцев распространить дань и на духовенство. Так, в 1342 г. в Орду был вызван митрополит Феогност. От него потребовали дань с налогов на низшее духовенство и мирян. Феогност отбился от претензий ордынцев взяткой – оставил в Орде 600 рублей. Много это или мало? Для сравнения скажем, что рубль даже на рубеже XIX–XX вв. составлял больше половины годового потребления крестьянских дворов.

Прав А.Г. Кузьмин, когда писал: «По сравнению с варягами и хазарами монголы забирали в десятки раз больше. Поэтому можно удивляться, как люди выживали в условиях ордынского ига. В то же время неудивительно, что выживали немногие. И такое положение сохранялось более двух столетий»[522].

Тем не менее власть ордынцев не повлияла на суть политической системы, сложившейся в домонгольские времена. Русские князья превратились в вассалов ордынского хана, но, получив ярлык на княжение, они обладали полнотой власти на территории своих княжеств. Северо-Восточная Русь сохранила традиционные формы общественного и государственного устройства. Владимирский князь, добившись ярлыка на великое княжение, был полновластным хозяином города Владимира с окружающими его территориями, получил своеобразное старшинство среди русских князей и мог созывать их на съезды для решения вопросов, касающихся всей «земли».

Иное положение сложилось на юге Руси, в лесостепной зоне Восточной Европы, где на ряде территорий располагались ордынские кочевья, бравшие их в свое непосредственное управление[523]. В Северо-Восточной Руси, напротив, были сохранены политические традиции Древней Руси.

В истории формирования единого централизованного русского государства знаковой фигурой является московский князь Иван Калита. Он закрепил великокняжеский статус за московскими князьями, нарастил территории княжества, привлек на свои земли население других княжеств. Москва наращивала силы и при преемниках Ивана Калиты. В результате к середине XIV в. в центре Руси возникло княжество, способное приступить к отстаиванию общерусских интересов. На печатях московского князя сына Калиты Семена Ивановича появился титул «великий князь всея Руси», что свидетельствовало о притязаниях московских князей на объединение под своей властью всех древнерусских земель.

Авторитет московской великокняжеской власти освящался православной церковью, с высшим руководством которой московские князья установили добрые, тесные отношения. Митрополит Петр стал частым гостем в Москве, заложил Успенский собор в Кремле, в котором и был похоронен в 1325 г. Вскоре после смерти митрополита Петра канонизировали и признали святым покровителем Москвы. Преемник Петра митрополит Феогност поставил своего наместника Алексея, сына московского боярина, епископом владимирским и «благословил его в свое место в митрополию»[524]. После смерти Феогноста митрополитом Русской православной церкви стал Алексий, первый по происхождению русский митрополит. Его трудами Москва превратилась не только в политический, но и духовный, церковный центр Руси.

Правители Орды неоднократно принимали меры к ослаблению позиций московских князей и усилению их возможных соперников в борьбе за власть. Так, после смерти Калиты великокняжеский стол наследовал его сын Семен. Для его ослабления хан Джанибек отобрал у Москвы Нижний Новгород и Городец, передав их суздальскому князю Константину Васильевичу. Местные бояре пытались в Орде поддержать московского князя, но были жестоко наказаны. Однако политика Орды «разделяй и властвуй» чем дальше, тем больше давала сбои. Орда слабела, а московские князья, напротив, набирались все новых и новых сил.

Русь возродилась из пепла монгольского разорения благодаря единству княжеской власти и православной церкви, выдвинувших общенациональную идею формирования единого государства, сильной великокняжеской власти, которая получила поддержку со стороны всех слоев населения того времени, стремившихся вырваться из монгольского плена. Формировавшееся в ходе исторического развития Руси самодержавие стало главным и успешным условием обретения Русью суверенитета и возможностью идти собственным путем по дорогам мировой истории. Об этом следует помнить и ставить преграды тем силам, которые сегодня ратуют за раскол России на отдельные «демократические» государства, обливают грязью современную политическую систему страны, требуют ее развала в интересах пресловутой демократии и следования по вектору в конечном счете пустых, «общечеловеческих ценностей»!

Кому это выгодно? Ответ очевиден – антироссийским, русофобским силам, которые стоят во главе западной цивилизации. Их раздражает, что Россия, несмотря на все трагедии в ее истории, выстояла, не встала на колени, а, напротив, из всех судьбоносных трагичных коллизий, ставивших перед страной проблему жизни или смерти, выходила не просто достойно, а более сильной и одухотворенной.

Оценки историков влияния монгольского ига на Русь разнообразны, нередко противоречивы. Однако нам следует внимательно и с трепетом прислушаться к голосу современников тех событий. Он звучит из глубины веков гласом страданий и мук от поругания разорителями земли Русской. Недаром один из выдающихся памятников древнерусской литературы называется «Слово о погибели русской земли». В нем с выдающейся художественной силой говорится о том, какое Отечество русские люди потеряли. Вслушаемся в эти слова: «О светло-светлая и прекрасно украшенная, земля Русская! Многими красотами прославлена ты: озерами многими славишься, реками и источниками местночтимыми, горами, крутыми холмами, высокими дубравами, чистыми полями, дивными зверями, разнообразными птицами, бесчисленными городами великими, селениями славными, садами монастырскими, храмами Божьими и князьями грозными, боярами честными, вельможами многими. Всем ты преисполнена, земля Русская, о правоверная вера христианская!»[525] И все это великолепие подверглось разорению и поруганию…

Глава шестнадцатая

Великая победа духа

По меткому выражению К. Маркса, 8 сентября 1380 г. на Куликовом поле родилось Российское государство. Символично, что рядом с эпической фигурой победителя хана Мамая князя Дмитрия Донского в нашей исторической памяти навечно запечатлен образ святого Сергия Радонежского, благословившего русских воинов на битву с объединенными силами Золотой Орды.

С той поры Воин – защитник Отечества и Монах – молитвенник за Родину стали ключевыми фигурами в нашей многовековой истории. Они олицетворяли и олицетворяют единство силы и духа как главного источника преодоления Русью-Россией всех невзгод и испытаний, выпавших на ее нелегкую долю. Исторической памяти Руси-России свойственно особое отношение к Отечеству как святыне. Она всеобъемлюща, многогранна, глубока, с прочным духовно-нравственным фундаментом, на основе которого формировалось ее содержание: исторические деяния предков, традиции защиты и обустройства Отечества, взлеты и падения, победы и поражения государства и народа, многообразие материальной и духовной культуры, обычаев и праздников, смыслов исторического бытия и многое другое значимое и чтимое Русью, а позже многонациональной Россией.

Глубины исторической памяти Руси-России пронизаны духом православия, христианским миропониманием и мировосприятием, осознанием сути и смысла прошлого, настоящего и стремлением заглянуть в будущее. Победа русского воинства на Куликовом поле заняла в ней особое место как символ единства и неделимости Руси, ее стремления к свободе и суверенитету.

Именно со времен Куликовской битвы защита и укрепление суверенитета страны становятся доминантой внутренней и внешней политики Руси. Благодаря ей Русь, в отличие от других славянских государств, более тысячи лет сохраняла свою государственность, суверенность и самобытность. На этой традиции основывается и современная внешняя политика России. Ее противостояние с Западом является не чем иным, как защитой суверенности страны – залога и условия успешного развития. Не просто ложны, а крайне опасны по своим разрушительным последствиям утверждения западных и отчасти отечественных идеологов, что в современном глобальном мире суверенитет отдельных государства – архаизм, препятствующий «свободному» развитию «свободного» мира. На деле призывы отказаться от суверенитета – инструмент подчинения мира Западу во главе с США. Если это случится, то наступит новое иго не менее, а более тяжелое, чем татаро-монгольское.

Подвиг воинов Дмитрия Донского, в чьих рядах сражались и монахи (Ослябя и Пересвет), посланные Сергием Радонежским, буквально по горячим следам нашел отклик в древнерусской литературе. Возник целый ряд произведений, посвященных событиям Куликовской битвы: «Задонщина», «Сказание о Мамаевом побоище», жития Дмитрия Донского и Сергия Радонежского. Эти произведения – яркое свидетельство преемственности и целостности русской культуры от Киевской Руси через темные века ордынского ига к возрождению независимости Русского государства.

Очевидно, что русскую культуру не сломило монгольское нашествие и иго. Разрыва эпох не произошло. Напротив, культура развивалась и охватывала новые территории, в частности, северо-восток, защищенный от постоянных набегов степняков лесами и болотами. В литературе остались сердечность, вдохновение, искренние переживания, образный, насыщенный эмоциями язык.

Так, специалисты в области древнерусской литературы отмечают прочную связь эпической «Задонщины» со «Словом о полку Игореве» по стилю, образности и колориту языка. Для этого достаточно сравнить описания сборов в поход войск князя Игоря и Дмитрия Донского: в «Слове» «трубы трубят в Новгороде, стоят стяги в Путивле», а в «Задонщине» – «трубы трубят в Коломне, бубны бьют в Серпухове, встали стяги русские у Дона великого на берегу»[526]. По сути, это один литературный стиль и ритм образного языка.

В «Задонщине» Русь во времена ордынского ига описана как страна, погруженная в «тоску и печаль», в плач по сыновьям, которые положили «головы своя за святыя церкви, за землю за Русскую и за веру христианскую»[527]. Русь вызывает жалость и слезы памяти жертвам монгольского владычества.

Автор «Задонщины» обозначает период унижения и разорения Руси – от битвы на реке Калке (31 мая 1223), где монголы разгромили русские и половецкие войска, до Куликовской битвы. В 1380 году, по свидетельству «Задонщины», Русь преображается. Прочь уходит тоска и уныние: по призыву московского князя Дмитрия собирается русское воинство. К нему обращается князь Дмитрий: «Братья и князь русские, гнездо мы великого князя Владимира Киевского! Не рождены мы на обиду ни соколу, ни ястребу, ни кречету, ни черному ворону, ни поганому этому Мамаю!»[528]

В «Задонщине», как и в «Слове о полку Игореве», наряду с образами русских воинов, действующими лицами являются соколы и кречеты, вороны и лебеди, а природа благоволит русским воинам. Если солнечное затмение предрекает князю Игорю поражение, то в «Задонщине» яркое солнце предвещает войску Дмитрия Донского победу. В «Слове о полку Игореве» – плач по тяжелой доле дружинников Игоря, а «Задонщина» – гимн победе Дмитрия Донского. В «Задонщине», как и в «Слове о полку Игореве», немало образов, связанных с языческой мифологией, традиционной для древнерусской литературы.

Однако ведущими в ней являются христианские начала. Битва приурочена к празднику Рождества Пресвятой Богородицы, и на поле боя русские кладут «головы за святые церкви, за землю Русскую и за веру христианскую». Особо выделен подвиг монахов Осляби и Пересвета. Перед поединком с монгольским богатырем Челобеем Пересвет обращается к князю Дмитрию со словами: «Лучше нам убитыми быть, нежели в плен попасть к поганым татарам!»[529] Ослябя также призывает не жалеть жизни «за веру христианскую и за землю Русскую, и за обиду великого князя Дмитрия Ивановича»[530].

Призывы биться за землю Русскую, а не за удельные княжества говорят о том, что господствующей становилась идея единства православной Руси. Для ее утверждения немало потрудился Дмитрий Донской. Он собрал под знамена Великого княжества Московского и Владимирского 23 князя, псковское ополчение, а также литовские полки Андрея и Дмитрия Ольгердовичей. На Куликовом поле отсутствовали только тверские, смоленские, рязанские и новгородские войска.

Для подобного объединения сил противостояния казалось непобедимой Орде требовался психологический перелом в сознании древнерусской элиты и народа. Его всеми силами готовил Дмитрий Донской, активно поддержавший любые проявления антиордынской борьбы. Появились и первые успехи вооруженного сопротивления ордынцам. Так, нижегородцы, надеясь на поддержку Москвы, уничтожили «посольство Мамая» и тысячу татар, входивших в него. В 1376 г. дружины во главе с Боброком Волынцем с боем взяли бывшую столицу Волжской Булгарии, получив 5 тысяч рублей «откупа».

В 1378 г. на реке Воже объединенное псковское и рязанское войско одержало победу над ордынцами во главе с Беличем. В 1378 г. Мамай в отместку опустошил рязанские земли, но не осмелился вторгнуться в пределы Московского княжества. Уверенность в том, что Орду можно победить, собиралась по крупицам. Важную роль сыграла христианская идеология, заискрившаяся новыми гранями.

В период монгольского ига оформилась теория «казней Божьих» – неминуемости бед и страданий земли Русской. Согласно ей, разные периоды в истории Руси ставятся в зависимость от нравственно-религиозной обстановки, складывавшейся в те или иные времена. Под пером летописцев в «кару Божью» обращены набеги на Русь кочевников и особенно монгольское нашествие. Виной всему прегрешения и безнравственная жизнь элиты и простого люда, что вызвало кару Божью. Природные катаклизмы и бедствия также посланы Богом за грехи и отступления от веры населения Руси.

Поэтому все беды и напасти следует принимать со смирением: чем жестче испытание, тем больше оно способствует исправлению грешных и заблудших. «Казни Божьи» – призыв к покаянию, смирению, покорности и повиновению. Эта теория получила законченный вид в сочинениях Серапиона, епископа Владимирского (нач. XIII в. – 1275), проповедника и мыслителя, пытавшегося разработать нравственно-религиозное осмысление истории.

О Серапионе известно лишь, что он был монахом Киево-Печерского монастыря, в котором с 1249 по 1274 г. занимал должность архимандрита. На кафедре епископа Владимирского он в преклонном возрасте пробыл всего один год, назначен в 1274 г., умер в 1275 г. До нас дошли всего 5 произведений Серапиона, написанные в стиле поучений. Наиболее известное из них «Слово преподобного отца нашего Серапиона». Сквозным для всех трудов Серапиона был мотив, что «томление и муки» монгольского нашествия ниспосланы Богом за падение нравов и христианского благочестия. Отпадение от правды Христовой привело к многочисленным бедам и невзгодам, в том числе и к утрате Русью независимости. Этот тяжкий грех можно искупить лишь смирением, покаянием и подчинением воле Божией.

В конкретных условиях монгольского ига проповедь смирения и непротивления проводникам кары Божьей – монголам имела дезорганизующее начало, исповедовала покорность, осуждение попыток бороться с поработителями. По сути, это была проповедь пораженчества, ибо Божьему гневу нельзя противиться, а следует лишь с должным смирением принять и сосредоточиться на нравственном возрождении. Иго, как Божья кара, по мысли Серапиона, способно духовно оздоровить народ, и в этом епископ видел позитивное значение обрушившейся на Русь беды.

С точки зрения христианской догматики смирение относится к одной из главных ценностей внутреннего мира верующего человека, но в конкретных исторических условиях того времени оно рождало лишь фатализм, покорность судьбе и безучастное отношение к судьбе страны. Серапиона волновали не столько беды, постигшие Русь, сколько проблемы совершенствования духовного мира верующих на началах христианских истин. Он – духовный наставник, уверенный, что любые испытания преодолеваются смирением и покаянием в грехах.

В. Мильков обоснованно пишет: «Теория казней с ее историософским по сути познавательными установками в редакции Серапиона приобретает сугубо прикладной, подчиненный задачам церковного учительства характер. Для него главное извлечение из уроков истории назидательного смысла»[531]. Он предостерегает от опасности злых, небогоугодных дел, что безупречно с точки зрения христианской морали. Все предопределено Божьей волей и промыслом Творца, которым бесполезно и даже пагубно противиться, изменять действительность по собственному разумению. Однако, как пишет В. Мильков, «такая пессимистическая пассивность не соответствовала исторически сложившемуся характеру древних русичей. Она устраивала далеко не всех идеологов-государственников»[532].

В значительной мере теория «казней Божьих» противоречила русской святоотеческой традиции, в которой проповедовалось не смирение перед бедами и напастями, а борьба за их преодоление и победу христианской правды. Таковы «Изборник 1076 г.» Илариона, «Слово о полку Игореве», апокриф «Видение апостола Павла», а также целый ряд произведений, связанных с почитанием святых защитников Руси. В этих памятниках древнерусской культуры мировоззренческие установки объективно противостоят идеологии «Божьих казней», которая была одной из сторон православного сознания, но никак не руководством к действию.

Православие не призывает безучастно принимать грехи мира и его неправду, а активно и жертвенно бороться с ними. На этих позициях стоял князь Дмитрий Донской и его духовный пастырь митрополит Алексий, сыгравший ведущую роль в духовно-нравственной и психологической подготовке Куликовской битвы.

Алексий (в миру Елевферий) родился в Москве около 1293 г. в семье боярина Федора Бяконта. Род был знатный. Об этом свидетельствует тот факт, что будущего митрополита крестил княжич Иван, впоследствии князь Иван Калита, тогда еще отрок, что весьма символично: младенца Елевферия через таинство крещения ввел в христианскую жизнь будущий собиратель русских земель Иван Калита, а его крестник, став митрополитом Руси, по сути, возглавил объединение сил русских княжеств в борьбе с ордынцами. Это не случайно, а знаково.

При пострижении в монахи Елевферий получил имя Алексий. Любопытно, житие митрополита Алексия рассказывает, что в 12-летнем возрасте он увидел чудесный сон и услышал голос, что ему предстоит стать «ловцом человеков», а не птиц, чем увлекался мальчик. «Голос» назвал его Алексием. Когда в 20 лет Елевферий принял иноческий постриг в Московском Богоявленском монастыре, то наречен был Алексием – именем, которое он услышал мальчишкой во сне.

В монастыре Алексий провел 20 лет. В 1340 г. он был назначен митрополичьим наместником во Владимире, где через 12 лет (1352) был возведен в сан епископа. В 1353 г. Алексий посетил Константинополь, где провел около года, и 30 июня 1334 г. патриарх Филофей утвердил Алексия митрополитом Руси[533].

Уже при жизни Алексий прославился как чудотворец. В 1357 г. митрополит ездил в Орду по приглашению хана Джанибека для исцеления от слепоты ордынской царицы Тайдулы. Молитвами Алексия Тайдула прозрела. В честь этого чуда Алексий в 1365 г. заложил в Московском Кремле монастырь, который под названием Чудов монастырь просуществовал до 1930-х гг.

Алексий проявил себя прозорливым политиком, когда Константинопольский патриархат расколол русскую митрополию на две части – Киевскую и Московскую, Алексий не стал тратить силы на ее объединение. «Митрополит Алексий понимал, что объединить все русские земли (в пределах Древнерусского государства) – задача нереальная. <…> Поэтому он собирал тот кулак, который мог стать основой и для освобождения от ордынского ига, и для будущего нового возрождения Руси. Этим кулаком стали Северорусские земли, для которых смягчение ордынского ига или даже полное освобождение от него и было первостепенной задачей»[534].

Применительно к победе на Куликовом поле с этой задачей митрополит Алексий и великий князь Дмитрий справились. Следует подчеркнуть, что умудренный прожитыми годами митрополит Алексий был воспитателем и духовным наставником князя Дмитрия Ивановича. По завещанию князя Ивана Ивановича Красного (1353–1359) митрополит был назначен опекуном его малолетнего наследника Дмитрия Ивановича. Историк русской церкви А.В. Карташев писал: «В этом единственном во всей нашей истории положении, митрополит Алексий был ревностным споспешником интересов московской государственной власти». Митрополит «прилагал все старания, чтобы сохранить дитя и удержать за ним страну и власть»[535].

Он пресекал попытки отдельных князей перетянуть к себе ярлык на великое княжение, особенно притязания Твери, с которой Москва долго и упорно боролась. Властное пастырское вмешательство митрополита «направляло ход дела в пользу московского князя в самые трудные моменты этой борьбы»[536].

Одним из главных успехов митрополита Алексия являлось то, что ему удалось взрастить такую яркую личность, героя русской истории Дмитрия Донского, который поражает целеустремленностью, волей, мудростью патриота-государственника, воинским мужеством и доблестью, жертвенностью во благо Отечества. Известно, что в Куликовской битве Дмитрий Донкой участвовал не в позолоченных доспехах великого князя за спинами бойцов, а в латах простого воина и бился в первых рядах своего войска. Его нашли с расколотым шлемом, в доспехах с вмятинами от вражеских ударов, раненым, лежащим под деревом на поле боя.

Митрополит Алексий проявил незаурядные качества дипломата во взаимоотношениях с Ордой. Он воспользовался нестабильностью ханской власти (за десять лет, как в калейдоскопе, сменялись ханы) и, используя нужду очередного хана в деньгах, сумел в обмен на финансовую поддержку фактически купить важнейшую ханскую грамоту. В ней удостоверялось, что великое княжение является наследственным правом московских князей из рода Ивана Калиты! Как писал Л.Н. Гумилев: «Таким образом, политическая традиция Киевской Руси была отменена окончательно. Ей на смену пришел абсолютно новый принцип наследственной, династической монархии»[537].

Ярлыки на великое княжение уходили в прошлое. Московские князья получили законное и неоспоримое право на великое княжение. Руководствуясь этим правом, князь Дмитрий Донской в своей «духовной грамоте» впервые, не спрашивая разрешения у Орды, передал «великое княжение» сыну Василию как наследственное владение московских князей. Безусловно, что это был без преувеличений исторический на столетия успех, ломавший преграды на пути Руси к самодержавию. Архитектором этого события был митрополит Алексий – выдающийся духовный и государственный деятель Древней Руси.

Митрополит Алексий наряду с государственной вел активную пастырскую деятельность. Ему принадлежит перевод Евангелия с древнегреческого на русский язык. Специалисты отмечают, во-первых, строгое соответствие перевода греческому оригиналу, а, во-вторых, выразительный русский, а не церковнославянский язык[538].

Известны и поучения митрополита, обращенные к пастве, в частности, «Поучение Алексия митрополита от Апостольских деяний к христолюбивым христианам», насыщенное обильным цитированием Евангелия и Апостолов с талантливыми комментариями священных текстов. В этом послании митрополит обращается с наставлениями и к власть имущим: «А князи и бояре и вельможи, судити суд милостиво: суд бо без милости есть не сотворшему милости, хвалится милость на суде… судите людем вправду, и вдовиц и сирот и пришлиц не обидите, да не возопиют на вас к Богу»[539]. Мзды за осуждение неповинных не принимайте и перед сильными главы не склоняйте. «А людская чадь Бога бойтеся, а князя чтите… Отверзите от себя вся дела злая и опять не приступайте к ним: то бо есть истинное покаяние…»[540]

Алексий, обращаясь к князьям, призывает их к справедливости в отношении к простолюдинам, которые в свою очередь были обязаны уважать власть. Справедливость и уважение, по мнению митрополита, главные условия стабильности государственной и социальной жизни общества, в основе которой лежат взаимные обязанности власти и подданных в исполнении своего долга. Алексий трактует покаяние как осознание греха и непримиримую борьбу с ним, что является непререкаемым условием духовно-нравственного долга каждого христианина.

Выдающейся заслугой митрополита Алексия было увеличение числа духовных центров Руси, что непосредственно влияло на решение задач обретения Русью единства. Он – организатор монастырской реформы, в ходе которой большинство монастырей были преобразованы в «общежительские». В них монастырская братия объединялась в общины с совместным имуществом, проживанием, трапезами, богослужением и обязательным трудом для каждого инока. Заботами митрополита Алексия открывались новые монастыри.

В Москве Алексий основал Чудов, Андроников, Алексеевский монастыри. В честь воинов, павших на Куликовом поле, в Москве была заложена церковь Всех святых на Куличках. Новые монастыри появились в Подмосковье – Высоцкий в Серпухове, Саввино-Сторожевский в Звенигороде. Московская земля превратилась в мощный духовный центр Руси. Всего, по подсчетам В.О. Ключевского, в конце XIV – начале XV в. было открыто 27 пустынных и 8 городских монастырей. Большинство этих монастырей ориентировались на Москву и стали важным фактором собирания под ее эгидой русских земель.

Митрополит Алексий – знаковая фигура отечественной истории. Сосредоточив в своих руках великокняжескую и духовную власть, он сражался против раскольнических интриг византийцев, агрессии Литвы и господства Орды, своекорыстия удельных князей, сопротивлявшихся политическому возвышению Москвы. Алексий сумел за 1250-е – 1270-е гг. создать предпосылки будущих решающих побед. Митрополита Алексия с полным основанием наряду с Дмитрием Донским и Сергием Радонежским можно отнести к творцам Куликовской победы.

Неоспоримо наличие наций, а по поводу выражающего их суть национального духа есть много точек зрения, в том числе его отрицающих. Среди сторонников национального духа как мощной силы истории был выдающийся немецкий философ Фридрих Гегель (1770–1831), утверждавший, что в каждой нации есть нечто глубинное и мощное – национальный дух, в котором сосредоточены сила, энергия и воля того или иного народа. В человеке воплощается дух нации, который ведет его и данный народ по дорогам истории.

Выдающийся отечественный мыслитель Семен Людвигович Франк (1877–1950) уверен, что национальный дух – конкретная реальность, поддающаяся исследованию, ибо его проявления многообразны и многомерны. Он сосредоточен и выражается в традициях, в мифах и легендах, в сказках и сказаниях, в песнях и танцах, в литературе и музыке, изобразительном искусстве и зодчестве, в языке, а главное – мощно действует во времена тяжких испытаний, когда от государства и народа требуется максимальное напряжение сил для преодоления смертельных опасностей.

Именно русский дух животворил победы Руси-России на Куликовом поле, в годы великой Смуты начала XVII в., громко звучал доблестью побед Суворова, Ушакова, Кутузова и торжествовал в годы Великой Отечественной войны. Русский дух ковался веками, он стал воплощением самобытности российской цивилизации. Самый весомый вклад в его обретение Русью внес Сергий Радонежский – религиозный гений России.

Как же повлиял этот святой на бытие Руси? Прежде всего, тем, что русские монастыри под его непосредственным влиянием превратились не просто в духовные центры страны, а в школы нравственного возрождения народа, преодоления чувств безысходности перед ордынской бедой и обретения уверенности, что Бог не только карает, но и милует, помогает преодолеть невзгоды и несчастия.

В «Летописной повести о Куликовской битве» подчеркивается: «Из-за наших грехов приходят войной на нас иноплеменники, чтобы мы отступились от своих прегрешений: от братоненавистничества и от сребролюбия, и от неправедного суда, и от насилия. Но милосерден Бог – человеколюбец, не до конца гневается на нас, не вечно памятует зло»[541].

Здесь очевидно, что теория «казней Божьих» успешно преодолевалась и ведущей становилась идея любящего Бога, которую проповедовал Сергий Радонежский и его ученики. Однако любовь Бога следует заслужить праведной жизнью. Орудием Божьей милости стал князь Дмитрий Донской, который за чистоту своей веры и смирение перед Богом удостаивается всевышнего покровительства и победы. В «Сказании о Мамаевом побоище» говорится о том, что князь Дмитрий заслужил победу над «неверными» тем, что строго исполнял заповеди, искренно покаялся в греховности, вручил себя воле Божьей и страстными молитвами отвел от страны погибель[542].

Складывался русский идеал героя, отличный от западноевропейского. Этот герой не исполин, сметающий все преграды на своем пути, а смиренномудрый христианин, руководствующийся девизом св. Александра Невского – «Не в силе Бог, а в правде». В русском идеале героизма сливаются воедино два его типа – мирской, ратный и духовный, иноческий. Идеалом последнего являлся духовный подвиг русских святых, в ряду которых одно из центральных мест занимал образ Сергия Радонежского. Под его непосредственным влиянием формировался русский идеал человека, служащего справедливости, правде, человеколюбию, милосердного и сострадающего.

Причем духовная составляющая этого идеала превалировала над другими качествами идеальной личности, вернее относилась к источникам формирования ее сути. В западноевропейских идеалах личности подобной цельности нет, а есть разграничение на мирское и духовное. Причем первое может обходиться без второго.

Важнейшей заслугой духовных пастырей второй половины XIV в., общепризнанным духовным наставником которых являлся Сергий Радонежский, было восстановление созидающей силы православия: не карает Бог, а милует, зовет к преображению мира на христианских началах, к борьбе за православную веру и Отечество. Возвращалась радостная и оптимистическая составляющая православия, что имело огромное значение для оздоровления морально-политической и социальной жизни общества. Теперь религиозная реакция на ордынскую катастрофу заключалась не в проповеди смирения перед Ордой, а в накоплении сил для борьбы с ней.

Духовная жизнь Руси поднимается на новую высоту, и в этом большая заслуга Сергия Радонежского, ибо «большинство святых XIV и начала XV века являются его учениками или “собеседниками”, то есть испытавшими его духовное влияние»[543]. Следует помнить и о духовном влиянии Сергия Радонежского на Дмитрия Донского. Сергий Радонежский был духовником князя, оставался им вплоть до его смерти, крестил его детей, исповедовал и причащал. Не случайно, что благодаря духовному наставничеству Сергия Радонежского Москва, по мнению самобытного философа Н.Ф. Федорова (1829–1903), была навеки пронизана русским духом[544].

Сергий Радонежский стал образцом нестяжательства, аскетизма и монашеского общежительства. Его ученики уходили в леса для освоения новых земель и жертвенного учительского служения людям. Сергий и его ученики стремились быть примером праведной, подлинно православной жизни для мирян. Они заботились не столько о личном спасении, сколько о спасении мирян через служение их духовно-нравственному здоровью. Этот принцип воплощен в подвижничестве учеников Сергия, осваивавших Русский Север.

Например, ученик Сергия Кирилл Белозерский – основатель одноименного монастыря, ставшего крупнейшим духовным центром Русского Севера, исповедовал идеал общественного служения и послушания, запрещая чрезмерную аскезу как самоцель. Он прославился строгой приверженностью к нестяжательству.

Ученики Сергия Радонежского придерживались принципов иноческой жизни, сформулированных св. Сергием: общежительство, нестяжание, труд, социальное служение и справедливость, которые стали идеалом праведной жизни и для мирян. Сергий Радонежский противопоставлял единство разобщенности, нестяжательство накопительству, коллективизм замкнутости, труд наживе, общину иерархии, милосердие жестокости, сострадание равнодушию, справедливость неправедности и др. Он обозначил духовные ценности, которые должен обрести каждый человек. Причем их обретение осуществляется в ходе духовной брани с грехами, свойственными человеку. Это своеобразная война с собой, с мирскими искушениями, с дьявольским прельщением. Святой Сергий призывал к самосовершенствованию человека на христианских началах.

До нашего времени дошло единственное «Житие Сергия Радонежского», принадлежащее перу его ученика Епифания Премудрого. Примечательно, что в предисловии Епифаний говорит об идейных истоках своего творчества, о том, что он руководствовался наставлениями Василия Великого (ок. 330–379), одного из отцов христианской церкви. «Будь последователем праведных и их житие и деяния запечатлей в сердце своем. Помни, что жития святых следует писать не только на бумаге, но и на своем сердце, ради пользы, а не скрывать и молчать: молчание в церкви лучше хранить, а дела Божии необходимо и полезно проповедовать»[545].

Епифаний трудился над житием св. Сергия более 20 лет и сердечно, с особой душевной теплотой и любовью воссоздал образ великого учителя Руси. Этот образ во многом перекликается с образом другого великого святого Древней Руси – Феодосия Печерского, что подчеркивает связь и преемственность духовной жизни Киевской Руси с поднимающей голову Московской Русью.

Так же, как и Феодосий Печерский, Сергий Радонежский ходит в «худых ризах» и его так же нельзя было принять за игумена монастыря: «если кто не видел и не знал его, то не подумал бы, что это игумен Сергий, а принял бы его за одного из чернецов, нищего и убогого, за работника, всякую работу делающего», – как писал Епифаний Премудрый[546]. Любой мирянин, приходивший издалека для встречи со св. Сергием, видел «блаженного в худой одежде, порванной и заплатанной, в поте лица трудящегося, и подумал, что это не тот, кого он ищет»[547]. Подобные эпизоды описаны и в житии св. Феодосия. Они говорят о том, что простота, смирение и нестяжательство – краеугольные камни русской святости и праведной жизни.

Вместе с тем в образах св. Феодосия и Сергия Радонежского были и различия. Они связаны с тем, что личность св. Сергия в большей мере, чем св. Феодосия, окрашена в мистические тона. До нас дошли два мистических предания, относящихся к детству Варфоломея. Это имя св. Сергий носил до монашеского пострига. Первое связано с посвящением его «Пресвятой Троице еще до рождения в троекратном утробном вопле младенца во время литургии.

Догматически троичное истолкование этого события сохраняет следы на многих страницах жития. Так понимает его иерей Михаил, до рождения младенца предрекающий родителям его славную судьбу… и брат святого Стефан, предлагая освятить первую лесную церковь во имя Пресвятой Троицы»[548]. Это символично, так как именно Сергий Радонежский внес выдающийся вклад в православие через распространение учения о Пресвятой Троице (Бог Отец, Бог Сын и Святой Дух), гениально угадав суть исканий и стремлений русского народа к единству.

Другое известное мистическое предание связано с чудесным дарованием отроку Варфоломею «способностей к книжному учению в благословении старца». Оно важно, «как освящение духовной культуры – более авторитетное, ибо благодатное, – чем прославление природных дарований св. Феодосия или св. Авраамия Смоленского»[549]. Сверхъестественные дарования, способности творить чудеса ниспосланы Сергию Радонежскому свыше. Знаково, что у Варфоломея не было духовного учителя. Свой путь он выбрал и нашел сам. Вначале пустынножительство в лесу в течение двух лет, а затем в монастырской жизни с высоким социальным служением. Сергий, так же как и Феодосий, выходит из затвора и начинает служить миру.

Таинственная глубина личности Сергия Радонежского раскрывается в его видениях. Однако, если темные силы, например бесов, видели многие святые, то Сергий Радонежский удостаивается светлых видений – ангелов, божественных огней и свечений. Святой Сергий – первый из русских святых имел видение Пречистой Богородицы. Епифаний Премудрый так описывает это видение: Сергий после вечерних молитв услышал глас с небес «Пречистая грядет!» «Святой, услышав, быстро вышел из кельи в придел и свет великий осенил его ярко, сильнее солнца сияющий, и тот час видит Пречистую с двумя апостолами, Петром и Иоанном, в неизреченной светлости сияющих. И как увидел святой, пал ниц, не в силах терпеть нестерпимую эту зарю. Пречистая же своими руками прикоснулась к святому, сказав: “Не бойся, избранник мой. Пришла посетить тебя; услышана была молитва твоя об учениках твоих, когда о них молился, и об обители твоей. Не печалься о прочем, ибо отныне всем будет изобиловать обитель, и не только при жизни твоей, но и после твоего отхождения к Господу неотступна буду от обители твоей, потребное подавая щедро”»[550].

Это яркое свидетельство богоизбранности святого Сергия. Пророчества Богородицы сбылись: из глубины XIV столетия до наших дней Троице-Сергиева лавра процветает как один из главных духовных центров нашего Отечества.

Г.П. Федотов с полным основанием писал, что «в лице преподобного Сергия мы имеем первого русского святого, которого, в православном смысле этого слова, можем назвать мистиком, то есть носителем особой, таинственной духовной жизни, неисчерпываемой подвигом любви, аскезой и неотступностью молитвы. Тайны его духовной жизни остались скрытыми для нас. Видения суть лишь знаки, отмечающие неведомое»[551].

Слава о русском праведнике дошла до Константинополя. Преподобный Сергий принимал у себя в обители греческого епископа и получал грамоты от константинопольского патриарха, что свидетельствует о созвучности духовно-культурных течений, самостоятельно возникающих в различных частях православного мира. Духовный подвиг св. Сергия был не просто признан, а удостоен глубокого уважения константинопольского патриархата, что способствовало укреплению авторитета Русской православной церкви в христианском мире.

Особое значение для Руси имел культ Святой Троицы, в разработку которого св. Сергий внес особый вклад. Троицу почитали со времен крещения Руси. В ее честь строились многие храмы, посвящались церковные службы и возносились к небу молитвы верующих. Однако в интерпретации Сергия Радонежского культ Святой Троицы стал призывом к единству Руси. Не случайно культ Пресвятой Троицы стараниями Сергия Радонежского и стал, как отмечал П.А. Флоренский, олицетворением «прототипа и центра культурного объединения Руси» с последующей трансформацией в насущную политическую задачу создания общерусской государственности, которая и была решена в XIV–XV вв.

Позже эту идею с гениальной художественной силой выразил Андрей Рублев в иконе Святой Троицы, написанной для церкви в Троице-Сергиевой обители. П.А. Флоренский рассматривал икону как символ духовной реальности. Икона не только «окно в мир иной», но и сама свидетель этого мира. «Есть Троица Рублева, следовательно, есть Бог»[552].

Сергий Радонежский придал культу Святой Троицы реальное, живое значение как преображение духовной жизни Руси. Он «преобразовал христианский догмат в символ живого единства, того единства, к которому должны стремиться все живущие на земле люди. Таким образом, “Святая Троица это еще и прообраз того, как должно строиться человеческое общежитие вообще и русское общество в частности”»[553]. Через культ Святой Троицы Сергий Радонежский проповедовал соборность, которая легла в основу русского мировоззрения и мировосприятия, заняв в них центральное место.

Троица – Праздник надежды, радости и оптимизма. Она празднуется в самом начале лета, когда земля уже согрета лучами солнца и украшена зеленью полей и лесов, что будит не только чувства любования и умиления красотой природы, но и надежды на хороший урожай и милости от матушки-земли. Впрочем, все духовное творчество Сергия Радонежского пронизано верой в любящего людей Бога и ждущего ответной любви к Творцу и ко всему живому и неживому им созданному.

В идее соборности, базирующейся на культе Святой Троицы, разработанном св. Сергием, центральной является любовь как сила, сплачивающая человеческие сообщества, и высшей формой которой является жертвенная любовь к Отечеству.

Сергий Радонежский мистик, а мистику и политику разделяет глубокая пропасть. Однако св. Сергий преодолел ее и отдал свое духовное благо Русской земле. Особенно ярко, в буквальном смысле слова эпохально, это выразилось в благословении Сергием Радонежским великого князя Дмитрия на битву с войском хана Мамая. В «Житии Сергия Радонежского» читаем: «И стало известно, что… ордынский князь Мамай двинул силу великую, всю орду безбожных татар, идет на Русскую землю. И были все люди в великом страхе притесняемы. Князь же великодержавный… великий Дмитрий – пришел к святому Сергию. Имел он великую веру к святому старцу и хотел спросить его, велит ли ему идти против безбожных татар… Святой же, услышав это от великого князя, благословил его, молитвой вооружив, и сказал: “Подобает тебе, господин, заботиться о врученном от Бога христоименитом стаде. Иди против безбожных, и, так как Бог помогать тебе будет, победишь, и в здравии в свое отечество с великими похвалами возвратишься”»[554].

Уже перед самой битвой св. Сергий послал гонца с запиской князю Дмитрию: «Без всякого сомнения, господине, со дерзновением пойди противу свирепства их, никакоже ужасайтеся, всяком поможет ти Бог»[555]. На протяжении всей Куликовской битвы провидец Сергий в окружении монастырской братии рассказывал о перипетиях боя и называл имена павших»[556].

Мистический дар провидения был обращен Сергием Радонежским в великое благо для Руси, так как вселял религиозную веру в неизбежность победы. Этот удивительный эпизод русской истории свидетельствует, что любая историческая победа имеет духовные истоки и без них недостижима. Мощной духовной силой, вдохновившей на битву с ордынцами великого князя Дмитрия, стал святой Сергий, всем существом ощущавший Божий промысел, мистическую силу Божьей правды. Сергий Радонежский – проводник Божьей воли, и в этом качестве он стал великим духовным учителем Руси. Это не мистика, а очевидный и исторический факт.

Сергий Радонежский участвовал в политической жизни русских княжеств и неизменно на стороне Москвы. По поручению митрополита Алексия он посетил Нижний Новгород для примирения поссорившихся братьев-князей и умиротворял младшего брата – противника Москвы. Эта миссия не увенчалась успехом. Более успешной была посольская миссия Сергия Радонежского к рязанскому князю Олегу, чтобы склонить его к союзу с московским князем Дмитрием. Святому Сергию удалось решить эту задачу и не просто примирить противоборствующие стороны, но и добиться прочного мира между ними[557].

Об исключительном влиянии и значении Сергия Радонежского в Русской православной церкви свидетельствует тот факт, что митрополит Алексий, чувствуя приближение завершения своего земного пути, пригласил к себе Сергия Радонежского и предложил ему стать его преемником. Святой Сергий оказался непреклонным и отказал митрополиту в его предложении. Не принял он и подарок митрополита – золотой крест с драгоценными камнями. Сергий умел отстоять свою духовную независимость и не разменял ее на митрополичьи палаты.

Согласимся с выводами Г.П. Федотова: «Преподобный Сергий, в еще большей мере, чем Феодосий, представляется нам гармоническим выразителем русского идеала святости… Мистик и политик, отшельник и киновит совместились в его благодатной полноте»[558].

Сергий Радонежский – идеал русского человека, возвышенный до святости. В нем сочетался личный аскетический подвиг, наставничество и пастырское служение, талант политика и дар прорицателя, мужество и неустанные заботы о возрождении Отечества. Святость Сергия Радонежского выражает и святость Руси – страны с живой православной душой, которую во многом олицетворял сам святой Сергий.

Первый и во многом сокрушительный удар Орде нанесла православная Русь, именно православная, ибо Куликовская победа была достигнута во многом благодаря духовному строю, сложившемуся на Руси, в котором защита веры отцов превалировала над другими задачами. Этот духовный строй взрастил поколение патриотов, способных жертвенно служить своему Отечеству. В нем сформировалось такое духовное ядро православных подвижников, которое обеспечило необыкновенную силу духа возрождавшейся из монгольского плена Руси.

Куликовская победа – не только победа оружия русских княжеств во главе с Москвой, но прежде всего великая победа духа Руси, ставшего и в последующие века тем бастионом, о который разбивались враждебные Руси-России силы. Ф.М. Достоевский дух нации относил к главным ее ценностям. При этом Федор Михайлович особо подчеркивал: «Основные нравственные сокровища духа… не зависят от экономической силы. Наша нищая неурядная земля… вся сплошь как один человек. Все восемьдесят миллионов ее населения представляют собой такое духовное единение, какого, конечно, в Европе нет нигде, и не может быть… И все богатства, накопленные Европой, не спасут ее от падения…»[559]. Достоевский задолго до О. Шпенглера предрек закат Европы по причине оскудения ее нравственного духа.

Благодаря Московскому княжеству во главе с Дмитрием Донским и его духовными наставниками митрополитом Алексием и св. Сергием Радонежским появилось новое сознание – русские могут побеждать непобедимую Орду. Это сознание «заложило основы новой геополитики на огромном континентальном пространстве, которому суждено было стать русским»[560]. Победа на Куликовом поле окончательно утвердила Москву в качестве главной силы, стягивающей русские земли в единое государство.

Глава семнадцатая

Последний бой с удельщиной

Наступил XV в. – выдающийся век в истории России. Именно в это столетие на политической карте Европы появилось сильное централизованное государство во главе с государем всея Руси, по сути с самодержцем – великим князем московским. Удельная, раздробленная на противоборствующие друг с другом княжества Русь уходила в прошлое. Центром единого государства стала Москва. Историки называют разные причины ее возвышения: выгодное географическое положение – удаленность от ордынской опасности и агрессии латинян, средоточие традиционных сухопутных и речных путей сообщения, выверенность, взвешенность и мудрость политики московских князей, рано осознавших, что для выживания Руси необходимо единство русских земель.

Известный историк Л.Н. Гумилев в качестве одной из причин политического и военного лидерства Москвы в русских землях называет также начавшееся с середины XIV в. формирование здесь пассионарной элиты – социальных сил, способных несгибаемой волей, инициативой и решительностью достигать поставленных целей и подчинять разобщенную и эгоистичную элиту удельных княжеств, что фактически и происходило на протяжении XV столетия. Действительно, во многом именно на московской земле формировался архетип русского человека, отличавшегося стойкостью, твердостью, способностью преодолевать невзгоды и испытания, верностью Отечеству и бескорыстным служением ему. Эти черты русского характера ярко проявились в московских князьях XV в.

Однако, на наш взгляд, основной и едва ли не главной причиной возвышения Москвы стала идущая от традиции Византии «симфония властей» – сформировавшийся союз Русской православной церкви с Великим княжеством Московским. В основе «симфонии властей» лежит принцип различия священства и царства, которое выражается в том, что церковь служит божественному, небесному, а власть – человеческому, земному. Однако это не столько различие, сколько единство небесного, духовного и земного, телесного. Церковь – душа. Государство – тело. Душа «отлетает» – тело умирает, и наоборот, душа без тела обречена на увядание. Суть существования на земле церкви и государства как различающихся ветвей власти выражена в словах Христа: «отдавайте кесарю кесарево, а Богу Божье» (Евангелие от Матфея 22: 21). При этом на государе лежит важнейшая обязанность выступать в роли защитника православия, христианской правды, справедливости и милосердия. Церковь со своей стороны обязана духовно окормлять власть, заботиться о морально-нравственном здоровье общества и укреплять авторитет власти среди различных социальных слоев, в том числе политической элиты удельных княжеств.

Церковь изначально олицетворяла единство Руси как православной страны и во многом обеспечила успех московских князей по собиранию русских земель в единое государство. Вспомним выдающуюся роль митрополита Алексия и преподобного Сергия Радонежского в возвышении Москвы и укреплении ее общерусской значимости. Позже, в годы правления великого князя московского Василия II Темного (1425–1462), митрополит Фотий достаточно успешно предотвращал конфликты удельных князей с Москвой. Однако после смерти Фотия они вспыхнули с новой силой.

С середины XV в. иерархи Русской православной церкви однозначно заявляют, что великое княжение является «богодарованным» только московским князьям. Попытки удельных князей противостоять московской власти характеризовались как «самоначальство», «высокомыслие» и объявлялись проявлением гордыни – смертного греха с христианской точки зрения. Митрополит Иона прямо грозил всем, кто осмелится перечить этим установкам Церкви отлучением от нее. Это было грозное предупреждение возможным «ослушникам», грозящее им не только потерей княжеского достоинства, но и жизни. Уже в это время церковные иерархи не раз называли московских князей государями, которые властвуют над «Богом порученными им подданными», государями, которых «поставил Дух святой пасти людей Господня»[561].

Кто осмелится оспаривать авторитет власти, идущей от Бога, а тем более ей противиться? Так Русская православная церковь последовательно и неуклонно внедряла в общественное сознание различных социальных слоев населения русских земель убеждения о верховенстве и непререкаемости московской великокняжеской власти.

Православие давало высокий смысл формирующимся национальным силам и необходимый русским людям идеал совместной жизни, где главными были не права, а обязанности. Служение Богу переливалось в идею служения православному государству и Отечеству. Эта идея стала той созидательной силой, на которой строились отношения между государством и обществом, социальными слоями и между людьми. Православие трактует долг и обязанности как высшую ценность и высшее послушание – одну из главных добродетелей верующих во Христа людей. Пример послушания дал сам Иисус Христос, принявший мученическую смерть на кресте, исполняя волю своего Отца Небесного.

Церковь воспринималась как изначальное духовное единство русских земель, из которого вытекала необходимость политического единства как главного условия и залога суверенности и несокрушимости православия. Поэтому обретение Русью политического суверенитета выступало в единстве с задачами суверенности Русской православной церкви. Отсюда союз сильного Московского княжества с православной церковью был естественен и органичен, так как в нем были заинтересованы обе стороны. Важное значение имела проповедь Церкви, что служение Богу и православному государю едины по своей религиозной значимости. Это «абсолютно нравственная величина, а почитание духовного и земного авторитетов выступает как мерило христианского благочестия»[562].

Оспаривание этого принципа – отпад от истинной веры, а подчинение православному государству есть добровольный акт ограничения личных прав в пользу общего благополучия. Впрочем, отказ русского населения от приоритета личных прав шел не только от религиозного восприятия жизни, но не в меньшей мере от традиций общины – исторической и необходимой формы организации народной жизни. Для общинной Руси служение общему делу было столь же естественно, как и совместный труд земледельцев.

С уверенностью можно сказать, что Русская православная церковь являлась главной движущей силой собирания разобщенной удельной Руси в единое государство с центром в Москве. Именно церковь обеспечила великокняжеской власти достаточно широкую социальную поддержку, превращала ее в «народную монархию», в которой государь, выступая от имени и лица самого Бога, гарантирует своим подданным защиту православия, правды и справедливости.

Сила и авторитет великих московских князей покоились на исконных традициях русской государственности, истоки которых берут начало в родовом строе, где род выступал в качестве гаранта жизни каждого индивида, защищая его от внешних угроз, стихийных бедствий, голода, иных катаклизмов. Выжить в тяжелейших природно-климатических условиях можно было только сообща. Власть главы рода была абсолютной. Он – вершитель судьбы каждого члена рода. Его власть непререкаема. Однако она не столько бремя, сколько благо, ибо глава рода служит роду, а значит, каждому его члену. Так складывался архетип Отца, заботящегося о благополучии рода, который затем воплотился в княжеской и великокняжеской власти, а позже и в царской. Не случайно, что вплоть до падения монархии в 1917 г. «царь-батюшка» веками оставался в народе наиболее популярным символом самодержавия. Царь, с точки зрения народа, «не есть исключительно господин». Он – отец и благодетель своих подданных[563].

Даже барон Август Гакстгаузен (1792–1866), хорошо знавший Россию, так как прожил в ней почти 10 лет, и поразивший А.И. Герцена тонкостью своих наблюдений русского быта, писал в 1843 г., что Россия почти 1000 лет остается патриархальным государством, ибо по «традиционному воззрению Россия представляет одну большую семью, с царем во главе, которому одному вручена власть над всеми»[564].

Русь – большая семья во главе с государем отцом. Яркий мыслитель Н.Я. Данилевский писал, что в русской государственности заложены и материнские начала: «Московские государи, так сказать, играли роль матери семейства, которая хотя и настаивает на исполнении воли строгого отца, но вместе с тем избавляет от его гнева, и потому столько же пользуется авторитетом власти над своими детьми, сколько и нежной любовью…»[565] Тем самым русские мыслители стремились показать, что русская государственность покоится на иных началах, чем западноевропейская. Она выросла на традициях семьи, общины и, особенно, на православных началах единства, долга и обязанностей.

На родовых началах строилась власть в Киевской, затем в удельной и Московской Руси. Роды правили русскими землями. Они передавали свою власть и собственность по наследству и тем обеспечивали преемственность власти, стабильность и жизнестойкость. Вся политическая история Киевской и средневековой Руси в конечном счете сводится к борьбе, часто кровавой, княжеских родов за власть и за земли – основу силы и процветания власти.

У населения Руси изначально сформировались представления о власти как власти рода, которую выражал один из его представителей. Вместе с тем родовой принцип организации власти стал главной причиной распада некогда единой Киевской Руси. Страна дробилась на уделы, которые в свою очередь постоянно делились между многочисленными наследниками. В государственно-политическом отношении Русь мельчала и слабела. На смену удельно-родовому принципу организации власти должен был прийти государственный принцип, не допускавший постоянного раздела и передела власти и ее земельной собственности. Этот принцип был положен в основу политики московской великокняжеской власти, которая абсолютно большую часть земель передавала старшему в роду наследнику и обеспечивала подчинение ему других представителей великокняжеского рода.

Вместе с тем базовый принцип любой монархии – власть рода, остался неприкосновенным. Русью столетиями правили Рюриковичи, а затем род Романовых. Образование русского централизованного государства, по сути, было борьбой за распространение власти рода московских князей на все русские земли. Родовой принцип господствовал не только в политической, но и экономической сферах, где основой хозяйствования была вотчина (отчина) – крупное землевладение родовой аристократии. Великий московский князь, а позже и царь воспринимали наследственную и приобретенную землю как свою личную собственность и относились к Руси как своей «отчине», переданной им по наследству отцами.

Концентрация власти в руках московских князей шла не просто рука об руку с расширением их земельной собственности, а прямо и непосредственно зависела от успехов новых земельных приобретений, которые, как увидим ниже, предоставили возможность формирования нового социального слоя – служилого дворянства, ставшего надежной опорой московских государей и противовесом вотчинникам – носителям центробежных тенденций. С.М. Соловьев рассматривал борьбу служилого (государственного) и вотчинного (родового) начал как главную движущую силу процесса объединения русских земель[566].

Дискуссионным является вопрос о происхождении религиозных представлений о сакральности власти русских государей. В исторической литературе распространенной является точка зрения, что идея государя – помазанника Божьего была воспринята Русью от Византии. Не будем отрицать этого утверждения, но подчеркнем, что сакральность власти имеет свою давнюю древнерусскую традицию. Концепция сверхъестественного происхождения княжеской власти в основных чертах сложилась еще в Киевской Руси. Эта идея присутствует в «Слове о Законе и Благодати» митрополита Илариона, где автор пишет, что Ярослав Мудрый унаследовал власть от св. Владимира по повелению Бога[567]. Отсюда власть князя не только земная, но и небесная, божественная. В произведении «Память и похвала князю русскому Владимиру» говорится, что вся деятельность князя Владимира была пронизана светом Божьей благодати[568], то есть милостью, защитой и помощью Бога.

Легитимность княжеской власти становится в прямую зависимость от ее сверхъестественного, божественного происхождения, что обеспечивает ее несокрушимость, неоспоримость и суверенность. Князь, осененный Божьей благодатью и милостью, – праведный защитник православия и христовой правды. Причем, как подчеркивается в древнерусских произведениях, от нравственного облика князя как защитника истинной веры зависит настоящее и будущее его страны. В Повести временных лет читаем: «…если же князья справедливы в стране, то много согрешений прощается стране той; если же злы и лживы, то еще большее зло посылает Бог на страну ту, потому что князь – глава земли»[569].

Таким образом, князь олицетворяет землю, на которой правит, ответственен за ее морально-нравственное здоровье и связанное с ним благополучие и успехи. Таково высокое предназначение князя как проводника нравственных устоев христианства. Его власть базируется не на силе и принуждении, а на морально-нравственном авторитете дарованной Богом власти. Она освящена православной истиной и правдой.

Примечательно, что древнерусские мыслители не просто сравнивали, а приравнивали власть киевского князя к власти византийских императоров. Уже в «Слове о Законе и Благодати» митрополит Иларион прямо заявляет, что св. князь Владимир равен императору Константину умом и Божьим расположением, славой, честью и деяниями[570]. В Повести временных лет говорится о том, что князь Владимир – «новый Константин Великого Рима»[571].

Даже на заре государственности четко проявляется приверженность русского общества к принципам единодержавия, освященного православием, а также суверенности Руси как христианской державы. Ни о какой-либо зависимости молодой Руси от могущественной Византии речь не только не шла, но сама возможность подобных отношений изначально отвергалась. На Русской земле один хозяин – ее великий князь. Только он имеет право миловать и карать, причем последнее обосновывалось задачами защиты православия, Божьей правды и справедливости. Князь имеет полное право карать отступников от веры, лжецов, корыстолюбцев, всех, кто попирает принципы справедливости. Таким образом, необходимость насилия обосновывается исключительно морально-нравственными задачами защиты веры, правды и справедливости. Иное отвергалось.

Образ идеального древнерусского государя с замечательной художественной выразительностью выписан Владимиром Мономахом в его «Поучении». Князь – покровитель бедных и сирых, благочестивый христианин, воин, защитник земли Русской, мудрый правитель, стремящийся исключительно к процветанию и благополучию Руси. В Древней Руси в целом оформился образ идеального князя, сочетающего в себе высокие христианские нравственные качества, поборником которых он является, мужество воина и справедливость государственного мужа. Мирское и духовное сливались воедино, но определяющим и ведущим в характере государя было духовное, как стержень его личности.

Традиционная русская мысль, признавая божественное происхождение великокняжеской власти, тем не менее подчеркивала и ее человеческую природу, говорила о «природном» равенстве князя и подданных, что предполагало наличие у верховного правителя высоких нравственных качеств и добродетелей, умения обуздывать свои страсти и пороки. Государь в определенном смысле должен был подавать пример благочестия, и оно являлось одним из важных оснований вручения ему ответственности за судьбу своих подданных[572]. Следует особо подчеркнуть, что идея единодержавной власти на Руси оформилась за столетия до Московского царства и ее развитие как царской идеи шло на фундаменте накопленных представлений о сущности, значении и особенностей власти на Руси[573].

Прав славянофил А.С. Хомяков, когда писал, что государственная власть в России не построена, а выросла. Именно выросла на исконной, присущей только Руси почве. При этом, как писал этот самобытный мыслитель, «кровь и вражда не служили основанием государству русскому, и деды не завещали внукам преданий ненависти и мщения. Церковь, ограничив круг своего действия, никогда не утрачивала чистоты своей жизни и не проповедовала детям своим уроков неправосудия и насилия»[574].

Славянофилы подчеркивали, что Русь не верила в мудрость человеческих расчетов, а верила в высшее предназначение своего Отечества и человека, осененного православной верой. Поэтому в ее истории «слышатся такие человеческие голоса, выражаются такие глубоко-человеческие мысли и чувства, которых не встречаем в истории других, более блестящих и, по-видимому, более разумных общественных развитий»[575]. Главная историческая задача России – «сделаться самым христианским из человеческих обществ»[576]. На протяжении всей своей истории Русь в той или иной мере решала эту задачу. Решает ее и сегодня, так как именно Россия противостоит антихристианской вакханалии современного западного мира, проповедующего торжество греха.

Итак, к XV в. русская религиозная и общественно-политическая мысль в основных чертах сформулировала концепцию необходимости на Руси единодержавия и объединения страны в единое государство. Теперь стояла задача ее воплощения в жизнь, что потребовало огромных усилий, борьбы с внешними и внутренними врагами, обретения Русью суверенности, глубоких и разносторонних политических и социально-экономических преобразований, формирования особого уклада государственной и социально-экономической жизни.

Эпохальный в истории Руси XV в. был насыщен драматическими событиями. Архитекторам единого русского централизованного государства – великим князьям московским: Василию I (1389–1425), Василию Темному (1425–1462), Ивану III Великому (1462–1505) пришлось пройти через испытания кровавых междоусобиц внутри страны, конфликтов и боевых столкновений с враждебными соседями, с дальнейшими притязаниями ордынцев на господство над Русью.

Орда быстро оправилась после поражения на Куликовом поле, и уже в 1382 г. новый хан Орды Тохтамыш в союзе с суздальско-новгородскими князьями осадил и разорил Москву, а также Звенигород, Можайск, Дмитров, Переяславль. Потрясение от набега Тохтамыша было столь велико, что Дмитрий Донской был вынужден вновь уплачивать Орде дань. Ордынский хан для того, чтобы держать русских князей в страхе и повиновении, вновь стал забирать их сыновей в Орду как заложников.

Однако вскоре развернулись события не в пользу ордынцев. Летом 1391 г. знаменитый среднеазиатский полководец Тимур (Тамерлан) разгромил войска Тохтамыша. Через четыре года, в 1395 г., он буквально уничтожил войска ордынцев на Северном Кавказе в долине реки Терек. Затем Тимур сжег и разграбил все города Золотой Орды, поскольку они не имели оборонительных сооружений. Это был сокрушительный удар по могуществу Орды, от которого она не смогла в полной мере оправиться, но продолжала оставаться для Руси грозной опасностью.

В 1395 г. Тимур вторгся в пределы русских земель. Великий князь Василий I встал с войском под Коломной на Оке. Ждали жуткой битвы. Молились о небесном заступничестве и спасении Русской земли. Надеялись на чудотворную силу доставленной в войска иконы Владимирской Богоматери. И чудо свершилось: войска Тимура внезапно остановились и вскоре повернули вспять. Так, по легенде, икона Владимирской Богоматери спасла Русь от страшного разорения, равного Батыеву нашествию.

Есть и «земное» объяснение ухода Тимура из русских земель: его известили о том, что восстали черкесы, осетины и татары. Тимур развернул свои войска и не без труда подавил выступления непокорных вассалов. При этом ему пришлось пройти через выжженную черкесами степь прежде, чем нанести им сокрушительное поражение. Затем Тимуру пришлось воевать с турками-османами. Их янычары представляли собой грозную силу. Властелину Средней Азии стало не до Руси[577].

Крайне агрессивно вела себя Литва. Она захватила русские области в верховьях Днепра и Западной Двины. В 1395 г. войска великого князя литовского Витовта взяли Смоленск. Они грабили и Рязанскую землю.

Помощь Василию I оказала Орда. В августе 1399 г. ордынцы разгромили литовское войско. Однако Литва продолжала наступать на Русь. В 1403 г. литовские войска захватили Вязьму. Витовт заключил союз с Ливонским орденом, которому обещал отдать Псков за военную поддержку, и готовил захват Новгорода. В 1406 г. его войска вторглись в Псковскую землю. Псковичи обратились за защитой к Москве. Василий I откликнулся на их просьбу и для отпора Литве собрал объединенные военные силы ряда русских княжеств, в том числе и враждовавшей с Москвой Твери. Он сумел получить поддержку и от враждебного Витовту ордынского хана Едигея. Ряд военных столкновений продемонстрировали силу войск Василия I. Витовт не решился на генеральное сражение и предпочел заключить мир, по которому на долгие годы границей между Литвой и Великим княжеством Московским стала река Угра[578].

Это был серьезный военный и дипломатический успех Василия I. Примечательно, что Орда в короткие периоды конца XIV – начала XV в. демонстрировала разновекторную политику в отношении Руси – от разорительных набегов до союзнических отношений, что было закономерно: ордынцы рассматривали русские земли как свой вассалитет и для укрепления господства над Русью чередовали политику «кнута и пряника».

Однако попытки Василия I подчинить Москве Новгород закончились неудачей. Василий I направил в Двинскую землю своего наместника, уставной грамотой предоставил привилегии местной знати и признал крестьянские общины на черных землях. Новгородское боярство возмутилось подобным вмешательством московского князя в подвластные им территории и силой вернули Новгороду власть над Двинской землей. Тех, кто поддержал Василия I, новогородцы «казнили смертию, других сковали». У Василия I не хватило сил для ответного удара по Новгороду.

Вновь нависла ордынская опасность. В 1408 г. Едигей предпринял поход на Русь. Василий I на битву с Едигеем не рискнул. В результате войска Едигея сожгли и разграбили Переяславль-Залесский, Ростов, Дмитров, Серпухов, Городец, Нижний Новгород и другие города. Тысячи жителей были угнаны в полон. Василий I отстоял Москву, выплатив Едигею большой выкуп, который тяжким бременем лег на плечи населения княжества.

Очевидно, что внешнеполитическое положение Великого княжества Московского в конце XIV – начале XV в. было крайне сложным. Над ним постоянно нависала военная угроза от ордынцев и Литвы, наносивших Москве весьма ощутимые удары, отвечать на которые сил явно не хватало. Спасали, во-первых, неурядицы с властью в Орде, а, во-вторых, достаточно искусная дипломатия Василия I в отношениях с Литвой и поддерживающей ее Польшей. Несомненным успехом было то, что вплоть до конца своего княжения Василию I удавалось удерживать под своей властью не только Владимирское великое княжение, но и черниговские княжества на верхней Оке. Одно из этих княжеств (Тарусское) вошло в состав Великого княжества Московского[579].

Несмотря на крайне сложную, близкую к бедствию внешнеполитическую и, как увидим ниже, внутреннюю обстановку, Великое княжество Московское сохранило главенствующее положение в русских землях и последовательно его укрепляло. По сути, это был своеобразный исторический подвиг, приближавший создание единого, централизованного Русского государства.

В годы правления Василия I в состав Московского княжества вошли земли в районе реки Вычегда, так называемая Малая Пермь, населенные народом коми (зыряне). На новых землях основывались монастыри. Монах Стефан подготовил пермскую азбуку и перевел основные церковные книги на местный язык. Его трудами успешно шла христианизация язычников-зырян, и они влились в христианскую семью народов Руси. Впоследствии Стефан был канонизирован как святой Стефан Пермский.

В годы правления Василия I важнейшим событием стало присоединение Нижнего Новгорода. Вначале Василий I присоединил его мирно, добившись в 1392 г. ханского ярлыка на Нижний Новгород с прилегающими волостями. Однако вскоре суздальские князья, под властью которых ранее находился Нижний Новгород, нашли поддержку в Орде и с ее помощью вернули себе город и его окрестности. Затем последовал ряд жестоких военных столкновений с переменным успехом конфликтующих сторон. При этом общественное мнение той поры было на стороне суздальцев. В письменных источниках того времени утверждалось, что Василий I добивался в Орде ярлыка на владение Нижним Новгородом «на кровопролитие, на погыбель христианскую» и «взя Нижнии Новгород златом и сребром, а не правдою»[580], что свидетельствует о серьезных трудностях московской великокняжеской власти в попытках объединить русские земли под своей властью. Лишь после смерти Василия I Нижний Новгород окончательно вошел в состав владений московского великого князя.

Однако самым тяжелым испытанием для начавшегося процесса объединения русских земель в единое государство стала разразившаяся в годы правления Василия II Темного (1425–1462) феодальная война[581]. Причем это была война внутри рода московских князей на великое княжение, что стало ярким свидетельством глубокого кризиса удельно-родовой организации власти, заводившей страну в тупик кровавых распрей и преступлений, разорявших русские земли погромами городов и сел, многочисленными жертвами гражданской бойни. Феодальная война, длившаяся с 1425 по 1453 г., свидетельствовала также о значительной зависимости Руси от Орды, так как в ней самое активное участие принимали ордынские ханы, серьезно влиявшие на ход военных действий.

Следует отметить, что кровопролитная феодальная война, отражавшая сложности процесса централизации власти, не была особенностью исторического развития только Руси. Аналогичные события разворачивались в Европе. Так, во Франции в начале XV в. разразилась война между Бургиньонами и Арманьяками. Объединение «земель» во Франции завершилось примерно в то же время, что и на Руси: король Людовик XI (1461–1483) стал единолично править страной после победы над сторонниками герцога Бургундского. Англия пережила тридцатилетнюю феодальную войну между двумя аристократическими кланами Ланкастеров и Йорков. Ожесточенная борьба за власть развернулась в Испании и Германии.

Современниками этих европейских драм были Василий II и Иван III. Очевидно, что здесь действует некая историческая закономерность: переход от одной формы власти к другой, в данном случае от удельной разобщенности к единой, централизованной государственности не может осуществляться мирно, а сопровождается феодальными войнами.

В 1425 г. скончался Василий I. Великим князем был провозглашен его десятилетний сын Василий II Васильевич (1425–1462). Матерью малолетнего князя была жена Василия I, дочь Витовта Софья, и ее могущественный отец оказывал покровительство своему малолетнему внуку, что на первых порах сдерживало потомков Дмитрия Донского в их притязаниях на великое княжение. Тем не менее конфликт разразился. Историки его причиной обычно называют вопрос о престолонаследии.

По завещанию Дмитрия Донского Московское великое княжество, как «отчину», наследовал его старший сын Василий Дмитриевич, но в случае его смерти главой княжества должен был стать второй по старшинству сын Юрий Дмитриевич Звенигородский. Во время составления завещания у Василия Дмитриевича еще не было своих детей, и Дмитрий Донской, составляя завещание, заботился о преемственности власти в случае смерти «старшего сына». Поэтому после смерти Василия I Юрий Дмитриевич протестовал против передачи власти своему племяннику – малолетнему сыну старшего брата[582].

Юрий Звенигородский отказался присягать Василию II и присутствовать на похоронах Василия I. Он демонстративно отправился в свой город Галич и стал собирать войска для свержения «самозваного», по его мнению, малолетнего князя. В Москве войне со строптивым Юрием Звенигородским предпочли мирные переговоры, вести которые поручили митрополиту Фотию. Митрополит проявил себя как талантливый дипломат и склонил Юрия Дмитриевича к перемирию. Однако Юрий Звенигородский сделал свой дипломатический ход. Он предложил отдать решение вопроса о престолонаследии на рассмотрение «царю», т. е. ордынскому хану, который по традиции считался сюзереном Руси.

В Орде Юрий Звенигородский рассчитывал на поддержку своего друга влиятельного мурзы Тегини. Однако делегация московских бояр во главе с боярином Иваном Дмитриевичем Всеволожским сумела настроить большинство ордынских мурз против Тегени. Об этом пишет Л. Гумилев: «Когда же на суде у хана Юрий Дмитриевич начал обосновывать свои претензии на великое княжение ссылками на древнее родовое право, московский дипломат одной фразой добился ханского решения в свою пользу, сказав: “Князь Юрий ищет великого княжения по завещанию отца своего, а князь Василий – по твоей милости”»[583]. Хан «проявил милость» и подтвердил права Василия II на великое княжение. В 1428 г. Юрий Дмитриевич был вынужден заключить договор с племянником и признать его «старшим братом», т. е. сюзереном.

Поводом для возобновления конфликта послужил инцидент на свадьбе Василия II (1433). Его мать Софья Витовтовна прилюдно сорвала с сына Юрия Звенигородского золотой пояс, принадлежавший ранее Дмитрию Донскому, и обвинила его в воровстве. Разразился невиданный скандал. Василий Юрьевич и его брат Дмитрий Шемяка покинули Москву.

В ответ на оскорбление сыновей Юрий Звенигородский собрал войско и двинул его на Москву. Ему сопутствовала удача. В сражении на Клязьме войска Василия II потерпели поражение, а сам великий князь был пленен и отправлен в Коломну. В 1434 г. Юрий Звенигородский вступил в Москву, но был враждебно встречен московским боярством и посадским населением. Причины заключались в том, что московское боярство и дворянство к этому времени уже возвышались над элитами других удельных княжеств.

Появление в Москве многочисленных выходцев из небольших городов Поволжья вызывало раздражение московских служилых людей. Начался «исход» москвичей в Коломну к своему князю Василию. Юрий Звенигородский оказался в изоляции. Его покинули даже собственные сыновья Василий и Дмитрий Шемяка. Юрий Звенигородский завоевал Москву, но доказывать способности великого князя оказалось не по плечу «победителю». Он предложил Василию II вернуться на великое княжение, а сам отбыл в Звенигород, а затем в Галич[584].

Василий II, вернувшись в Москву, стал собирать войско против братьев Юрьевичей, но в первом же сражении потерпел поражение. Затем последовал еще ряд военных неудач. Василий II бежал в Нижний Новгород. Юрий Звенигородский вновь захватил Москву. Но наслаждаться победой ему довелось недолго. Вскоре строптивый звенигородский князь умер.

Великокняжеский стол занял старший сын Юрия Звенигородского Василий Косой, что вызвало зависть и вражду его двух братьев. Они перешли на сторону Василия II и помогли ему вернуться в Москву. Василий Косой бежал в Дмитров, а затем в Кострому. Вместе с тем он не расстался с надеждами вернуть себе великокняжеский стол.

Василию II существенную поддержку оказала Литва, и с ее помощью он на голову разгромил войска Василия Косого, взял его в плен, ослепил и заточил в темницу. Василий II дал дурной пример. Вскоре и он попадет в плен к брату Василия Косого Дмитрию Шемяке и будет ослеплен, получит прозвище Василия Темного и с ним войдет в историю.

Дальнейшая война за московский великокняжеский стол была тесно связана с событиями в Золотой Орде. Это еще недавно столь грозное государство, наводившее трепет на своих соседей, переживало на рубеже XIV–XV вв. глубокий кризис. В 1430—1440-х гг. в результате распада Золотой Орды образовались Большая Орда, Казанское и Крымское ханства. Основатель Казанского ханства Улу-Мухаммед столицей избрал город Казань. Отсюда Москве угрожали новые набеги татар.

В 1445 г. Улу-Мухаммед отправил против Василия II войско во главе со своими сыновьями Махмудом и Якубом. Исход сражения предопределило предательство Дмитрия Шемяки, перешедшего на службу к Василию II. Он не прислал обещанных Василию II полков, и великий князь, оставшийся перед лицом врага с малочисленной дружиной, был разбит и попал в плен. Дмитрий Шемяка через своих посланников склонял татар не отпускать Василия II из плена. Однако Василию II удалось вырваться из неволи ценой огромного выкупа в 200 тысяч рублей. Для его сбора в Москву вместе с великим князем отправились татарские мурзы с отрядами воинов, что вызвало недовольство широких социальных слоев. Этим воспользовался вероломный Дмитрий Шемяка. Когда Василий II отправился на богомолье в Троицкий монастырь, Шемяка со своими сторонниками захватил Москву. Затем он обманом проник в Троицкий монастырь и пленил Василия II. Несмотря на свои обещания милосердно отнестись к великому князю, Шемяка на простых санях отвез Василия II в Москву, ослепил его и сослал вместе с женой в Углич. Мать Василия Софья Витовтовна была сослана в Чухлому.

Однако вскоре повторилась та же история, что и с Юрием Звенигородским: московская элита не приняла «самозваного» великого князя, запятнавшего себя вероломством и предательством. Василия II поддержали сыновья Улу-Мухаммеда – Касим и Якуб, но, главное, – будущий митрополит Иона добился освобождения Василия II из плена и предоставления ему удела – Вологды. В том же 1446 г. игумен Кирилло-Белозерского монастыря освободил Василия Темного от клятвы Шемяке не претендовать на великокняжеский стол, что позволило ему продолжить борьбу за великое княжение[585].

В декабре 1447 г. собор епископов «обратился к Шемяке с посланием, в котором, резко порицая его действия, потребовал прекратить враждебные выступления против Василия Васильевича. Когда Дмитрий Шемяка не последовал этим советам, он был отлучен от церкви. Митрополит Иона и епископы в 1449 г. даже сопровождали войско Василия II в его походе на главного врага»[586].

Василий Темный, отправившись на очередное богомолье в Кирилло-Белозерский монастырь, бежал в Тверь, где заручился поддержкой тверского князя. В 1447 г. Василий Темный вернул себе Москву. Дмитрий Шемяка бежал в Галич. Василий Темный только в 1450 г. выбил его из родной «отчины». Шемяка скрылся в Новгороде, где и скончался. Дав приют Дмитрию Шемяке, новгородцы серьезно испортили отношения с Москвой, которые фактически были разорваны. Василий II в 1456 г. нанес новгородцам поражение под Старой Руссой и заставил их выплатить значительную контрибуцию, обязал отдать спорные территории на севере.

Однако новгородское боярство не желало уступать спорных территорий и искало поддержку в Литве, предприняв энергичные усилия заключения антимосковского новгородско-литовского союза. Дело дошло до составления проекта договора о признании новгородским князем власти великого князя литовского Казимира. Эти планы были сорваны благодаря энергичным действиям наследника Василия II Ивана III, который окончательно решил вопрос о самостоятельности Новгородской республики.

Василий II победил в феодальной войне, и после 1453 г. никто из удельных князей не осмеливался оспаривать власть великого князя московского в Северо-Восточной и Северо-Западной Руси. Причины победы Василия Темного заключались в том, что московские великие князья Дмитрий Донской, Василий I и Василий Темный сумели сформировать и выпестовать пассионарную московскую элиту, преданную своим великим князьям и способную дать отпор любым силам, оспаривающим лидерство Москвы в русских землях. Именно опора великих московских князей на широкую поддержку господствующих социальных слоев на территории Великого княжества Московского обеспечила победу в феодальной войне. Исключительную роль в этой победе сыграла Русская православная церковь, поддержавшая Василия Темного в его борьбе за великое княжение. Достаточно сказать, что на последнем и решающем этапе феодальной войны отлучение Дмитрия Шемяки от церкви превращало его в православной стране в изгоя и лишало каких-либо шансов на поддержку населения. Одним этим актом он был обречен на поражение и всеобщее презрение.

Свою роль сыграла и личность Василия Темного. Он с честью вышел из всех испытаний и драм, не единожды находился на краю гибели и спасался. «Так ему на роду написано» – гласит русская поговорка. Сложилась она не для красного словца, а является плодом обобщения народных наблюдений над судьбами многих людей. Видимо, пройти через горнило тяжелейших испытаний и победить было «написано на роду» Василия Темного, что для многих православных людей лишний раз свидетельствовало о его богоизбранности.

Несомненной заслугой Василия Темного был решительный шаг на пути освобождения Руси от ордынского ига. В своем завещании Василий Темный «по собственному благословению» передавал великое княжение сыну Ивану как законно принадлежавшую ему «отчину» и без санкции ордынского хана. Впервые за века ордынского ига во главе Руси оказался князь, не просивший в Орде ярлыка на великое княжение и не ездивший за ним в Орду. Тем самым заявлялось о суверенности русской великокняжеской власти. Иван III следовал завету своего отца и твердо шел к обретению Русью суверенитета и независимости от Орды. Эта идея в годы правления Ивана III (1462–1505) стала господствующей на Руси.

Часть V

Эпоха Ивана Великого

Глава восемнадцатая

Победитель

В свое время великий русский историк В.О. Ключевский писал: «Одним из отличительных признаков великого народа служит его способность подниматься на ноги после падения. Как бы ни было тяжко его унижение, но пробьет урочный час, он соберет свои растерянные нравственные силы и воплотит их в одном великом человеке или в нескольких людях, которые выведут его на покинутую им временно прямую историческую дорогу»[587]. К числу таких судьбоносных для Руси-России личностей относится первый государь всея Руси – Иван III. В 1440 г. летописец записал: «Родился великому князю сын Иван Генваря 22»[588]. Через 5 дней ему дали имя Иван в честь святителя Иоанна Златоуста, а крестил младенца игумен Троицкого Сергиева монастыря Зиновий.

Иван III разделил все тяготы судьбы своего отца Василия Темного. Он пережил пленение великого князя Дмитрием Шемякой, его ослепление и заточение в тюрьме в Угличе – родовом гнезде Шемяки. Княжич Иван и его брат Юрий спаслись чудом – верные бояре вывезли их в безопасное место. Затем последовала ссылка в Переяславль и возвращение к отцу, когда он вновь вернул себе Москву, победив вероломного Шемяку.

Василий Темный стал рано привлекать своего наследника к воинской и государственной службе. В восемь лет Иван III ходил с отцом в походы с титулом «великий князь». В двенадцать лет он с воеводами участвовал в дальних походах. Когда Василий Темный предпринял поход на Новгород, то оставил в Москве своего «соправителя» – шестнадцатилетнего князя Ивана III. Иван III приобретал опыт управления княжеством, который не прошел даром. Позже, уже полноправным, единоличным великим князем Иван III придерживался правила: не ходить со своими воеводами в походы на врагов, а оставаться в Москве. Он руководил не отдельными сражениями, а войной в целом, которая разворачивалась на разных фронтах. По сути, Иван III стал первым на Руси не просто князем-воином, а главнокомандующим, умело подбиравшим талантливых воевод для конкретных боевых действий, оставив за собой разработку стратегии ведения войны, что было крайне необходимо.

Русь находилась во вражеском окружении. Половина русских земель (Киев и Чернигов, Смоленск и Полоцк, Минск и Витебск, Брянск и Вязьма) находились под властью великого князя литовского Казимира (он же – король Польский). Казимир претендовал и на земли верхней Оки: Новгород, Псков и Тверь. Литовско-польская экспансия угрожала насаждением на Руси католичества и униатства, предавшего православие. Защита западных рубежей сливалась с задачей защиты православия. Борьба шла не только за «тело», но и за «душу» Руси.

С юга и востока Руси угрожали татарские ханы. Причем они претендовали на полную и безоговорочную власть над русскими землями, так как еще после Батыева разорения русские князья принесли клятву верности монгольскому хану – «царю», регулярно платили дань и ездили в Орду за ярлыками на княжение. Только Иван III проигнорировал эту унизительную для Руси традицию: не ездил в Орду за ярлыком на великое княжение.

Иван III занял великокняжеский стол 28 марта 1462 г. Сложное внешнеполитическое положение Московского княжества усугубляли традиции удельщины. Ю.Г. Алексеев пишет: «Земля самого великого княжества – Московского изъедена как оспой, гнездами многочисленных наследников некогда сильных князей. Князья ярославские и ростовские владеют крохотными уделами, но в них они, “государи” с правом суда и дани, распоряжаются землями, дают льготы… У каждого – свой двор, свои бояре и слуги, свои монастыри. И с каждым поколением таких князей все больше, а размеры их княжеств все меньше. Но князьями они остаются»[589].

Русь представляла собой пеструю картину больших и малых «княжеств, старых и новых уделов, земель, городов. Что город – то норов, что деревня – то обычай»[590]. Эту многоликую, противоречивую, конфликтующую внутри себя Русь Ивану III предстояло сплотить в единое целое и во многом завершить процесс собирания русских земель в единое, централизованное государство, начатый еще его дедом и отцом.

На личность и поведение Ивана III серьезный отпечаток наложили его детские и юношеские годы, когда он вместе с отцом не раз находился на грани гибели. Этот тяжелый жизненный опыт воспитал в нем осторожность, взвешенность в принятии решений, склонность к компромиссам и поиску путей мирного решения острых проблем.

Отметим еще одну черту характера Ивана III – в дни тяжелых испытаний он всегда находился с народом. Так, известно, что в Москве не редки были пожары, и Иван III принимал участие в их тушении наряду с жителями города, что вызывало к нему любовь простых людей и славу «народного» князя. К Ивану III привлекала и такая черта его характера, как уважение к собеседникам, высказывающим несовпадающую с мнением князя точку зрения. Иван III любил советы неординарных людей и умел отобрать нужные, которые шли на пользу общему делу. Он был по характеристике современников «любосоветен», т. е. предпочитал советоваться с окружающими людьми, а не игнорировать и тем более подавлять их высказывания.

Высокий, статный, слегка сутуловатый, с красивым выразительным лицом Иван III вызывал симпатии всех, кто был с ним знаком. При этом он обладал твердым характером. Об этом свидетельствует вся его государственная деятельность. Справедливы слова талантливого исследователя системы русской государственной власти Н.А. Захарова, что при Иване III «московское государство росло таким путем, каким всякий бережливый хозяин увеличивает свое имение: путем сделок, купли-продажи, обмена, а подчас и захвата»[591].

Действительно, именно такой политики придерживался тонкий и мудрый государственный деятель Иван III. Он продолжил политику своего предка Ивана Калиты и не завоевывал, а скупал нужные ему земли. Так, в начале 1460-х гг. ярославский князь Александр продал Ярославль Ивану III. В 1474 г. этому примеру последовали ростовские князья, которые продали Ивану III свою долю Ростовского княжества. В вассала Ивана III превратился и великий князь тверской. Тем самым была поставлена точка в многолетней борьбе Твери с Москвой за лидерство в русских землях. Оборвались и возможности Твери вступить в союзнические отношения с Литвой. Иван III обязал тверского князя свернуть все сношения с этим непримиримым врагом Москвы. Важно подчеркнуть, что и до присоединения Твери к Москве многие тверские бояре уже перешли на службу к московскому князю, что в значительной мере и предопределило сравнительно мирное присоединение к Москве этого сильного великого княжества.

У тверского князя Михаила Борисовича в силу симпатий большинства населения к Москве просто не было ресурсов противостоять ей, и он в сентябре 1485 г. бежал в Литву. На княжение в Тверь Иван III поставил своего сына. Рязанские князья, братья Иван и Федор Васильевичи, поделившие рязанские земли после смерти отца (1483), добровольно признали себя вассалами Ивана III и по его приказу ходили в военные походы. В 1489 г. покорена Вятка. «В 1490-х годах князья Вяземские и целый ряд мелких князей черниговской линии – Одоевские, Новосильские, Воротынские, Мезецкие… все со своими владениями, захватывавшими восточную полосу Смоленской и большую часть Черниговской и Северской земель, признали над собой… верховную власть московского государя»[592].

Иван III при восшествии на великокняжеский стол наследовал территорию не более «15 тыс. квадратных миль». Приобретения «Ивана III и его сына (имеется в виду Василий III. – Авт.) увеличили эту территорию по меньшей мере тысяч на 40 квадратных миль»[593]. Иван III в сознании русских людей прочно ассоциировался с образом «собирателя русских земель».

Иван III, присоединяя новые земли к своему княжеству, придерживался политики, которая устраивала местную элиту: удельные князья сохраняли земельную собственность на территории своих бывших княжеств, не платили налогов и осуществляли административно-судебные функции над зависимым населением. Кроме того, для них были открыты двери к высоким должностям в московской правящей элите. Они назначались и на посты наместников в городах, а значит, получали солидные «кормления» на этих должностях. Землевладельцам присоединенных территорий Иван III предоставил серьезную льготу: запретив «людям» с других территорий скупать земли местных землевладельцев. Земли княжеских родов также могли продаваться лишь в семейном кругу[594]. Тем самым защищались интересы местных землевладельцев и родовой знати, что не могло не привлечь их к службе великому московскому князю.

Историки отмечают, что еще «более осторожный характер носила политика великокняжеской власти по отношению к правителям «верховских княжеств», которые с началом русско-литовских войн на рубеже XV – XVI вв., порвав свою зависимость от Литвы, перешли на сторону Ивана III[595].

Иван III был успешен в дипломатии, особенно в отношениях с татарскими ханствами, образовавшимися в результате распада Золотой Орды. Зимой 1474 г. на службу к Ивану III перешел Муртаза – сын казанского хана Мустафы. Он получил во владение «городок на Оце со многими волостьми»[596]. Вскоре в Москву прибыл посол от крымского хана Менгли-Гирея «именем Азибаба» «с любовью и братством»[597]. Крымское ханство перестало представлять для Москвы серьезную опасность. Более того, когда в 1465 г. ордынский хан Ахмат собрался пойти на Москву в целях заставить ее по-прежнему платить дань, на него неожиданно напал Менгли-Гирей, и Ахмату пришлось отказаться от похода на русские земли.

Иван III принимал активное участие в непрекращавшейся борьбе между сыновьями ордынского хана Улу-Мухаммеда – Махмудом, Якубом и Касимом. Иван III энергично поддерживал Касима и участвовал в его походах на Казань. Первый – в 1467 г. закончился неудачей. Через два года, уже после смерти Касима, московские великокняжеские полки и касимовцы осадили Казань. Хан Ибрагим – сын Махмуда был «вынужден заключить мир на условиях, предложенных Москвой»[598].

Войска Ивана III повсюду успешно отражали набеги татар, в частности осенью 1467 г. великий князь успел укрепить гарнизоны и мобилизовать для отпора врагу население пограничных городов. «За два года войны татарам ни разу не удалось вторгнуться в русские земли»[599]. Так Русь постепенно готовилась к окончательному свержению ордынского ига. Победы русских войск, даже небольшие, вселяли в татар неуверенность в возможности поживиться грабежами русских земель, а в русских – уверенность, что извечному врагу можно не только противостоять, но и побеждать. Каждый год Иван III объезжал свои владения и особое внимание уделял укреплению южных границ, ибо дикая степь за Окой постоянно грозила набегами. Ему удалось эту опасность если не устранить, то серьезно снизить.

Иван III обменивался посольствами с ханом Большой Орды Ахматом. Он преследовал цель не допустить союза Ахмата с польским королем Казимиром, который не мог примириться с утратой влияния на северо-западе Руси. Кроме того, Иван III стремился решить задачу возвращения попавших под власть Литвы и Польши русских земель. Ему удалось добиться если не союза с ханом Ахмадом, то на первых порах его нейтралитета в противоборстве Москвы с Польшей и Литвой. Для Москвы эта борьба могла увенчаться успехом только в случае присоединения Пскова и Новгорода к великому Московскому княжеству. Эту задачу ставил перед собой Василий Темный, но ее решил его сын Иван III.

В Новгороде боролись две партии: «пролитовская, состоявшая из бояр во главе с Борецкими, и промосковская, состоявшая из “младшей чади”, то есть простых людей»[600]. Власть находилась в руках Борецких, и в 1471 г. Новгород заключил союз с великим князем литовским и польским королем Казимиром, который поставил в Новгороде своего наместника и обещал защиту от Москвы. Эти действия Новгорода вызвали возмущение в «низовых землях», население которых считало новгородцев предателями общерусского дела.

Примечательно, что Иван III, обращаясь к новгородцам, подчеркивает свое право на владение этими землями: «Отчина есте моя, людие Новгородстии, изначала от дед и прадед наших, от великого князя Володимера, крестившего землю Русскую… Дмитрия Юрьевича Всеволода Володимерьского (т. е. Всеволода Большое Гнездо. – Ю.А.)… и до мене, род их»[601]. Тем самым Иван III обосновывает свои права на Новгород «стариной», когда рюриковичи, к роду которых он принадлежал, владели Новгородом как «отчиной». Он не завоевывает Новгород, а восстанавливает справедливость. Это была концепция Руси как единого целого под исконной властью великого князя. Русь – его «отчина» (вотчина), и он на ней полноправный хозяин.

Иван III получил моральное превосходство над новгородцами и готовил поход на них как отступников от православия. Последнее обстоятельство было весьма существенным: Иван III выступил в роли защитника исконной общерусской веры. Он собрал со всех русских земель многочисленное войско и повел его на Новгород. С русскими полками шли и отряды касимовцев во главе с царевичем Данияром. Битва произошла 14 июля 1471 г. на реке Шелони. Иван III наголову разбил новгородцев, к которым так и не пришла обещанная Литвой помощь.

Потерпело поражение и другое новгородское войско, на Северной Двине. Иван III жестоко расправился с взятыми в плен новгородскими посадниками: через 10 дней после Шелонской битвы им в Старой Руссе отрубили головы. Рядовых новгородцев Иван III, напротив, «милует» и укрепляет свой образ справедливого и милосердного государя. Жестокая расправа с пленными новгородскими боярами преследовала другую цель – показать, что они не просто пленные, а мятежники и преступники, выступившие против своего государя[602].

В итоге по мирному договору 1471 г. Новгород выплатил Москве огромную контрибуцию в 16 тыс. рублей, утратил ряд территорий и обязался не заключать никаких соглашений с Литвой. Более того, Иван III получил права верховного судьи в Новгородской республике. Этими правами он воспользовался осенью 1475 г. и зимой 1476 г., находясь в Новгороде для разбора многочисленных жалоб «младших людей».

Он встречался «с боярами, посадниками, старостами, тысяцкими, архиепископом; пиры и приемы, сопровождавшиеся подарками с той и другой стороны, бесчисленные разбирательства взаимных жалоб в княжеской резиденции на Городище. Князь… уступал просьбам архиепископа и посадников. Но в одном вопросе оказался непреклонным: были взяты под стражу бояре, которые выступали “за короля”, т. е. ожидали помощи от Казимира. Трое были заточены в Коломне и трое в Муроме»[603].

Иван III знал, что сила и поддержка русских земель находятся на его стороне. Осенью 1477 г. московские войска вновь двинулись на Новгород и не встретили серьезного сопротивления. В январе 1478 г. Новгород капитулировал. Вече ликвидировали, вечевой колокол отправили в Москву, население подчинили власти великокняжеских наместников. К присяге Ивану III было приведено все население Новгородской республики «от мала и до велика». Новгородские бояре стали вассалами великого князя. Если Иван III вначале конфисковал земли только враждебных Москве бояр и отобрал значительную часть земель у архиепископской кафедры, то в 1484 г. Иван III отписал на себя земли значительной части новгородского боярства и поселил на них «московских многих лутших гостей и детей боярских»[604].

Все это привело к коренным изменениям в характере собственности в Новгородской земле. Теперь большая часть земель стала принадлежать государству, которое из этого фонда обеспечивало землями на правах поместий новый служилый класс – поместное дворянство – главную социальную опору Московского государства.

С падением Новгорода была предрешена судьба Пскова. Он был присоединен к Московскому государству при Василии III в 1510 г. мирным путем, но и здесь был проведен тот же комплекс мер по перераспределению земельной собственности, что и в Новгороде.

Борьба между двумя тенденциями в политической истории Руси – единодержавной и республиканской завершилась в пользу единодержавия. Причем обе тенденции шли от древних истоков Руси, где бесконфликтно уживались демократическая, республиканско-вечевая организация общества и династическая власть. Однако демократические начала политической власти на Руси не погибли с разгромом Новгорода. Фундаментом великокняжеской, а затем царской власти на века оставалась крестьянская община, основанная на самоуправлении. В общинном мире жили миллионы русских людей, и самодержавие не только не сломало эту традицию, а опиралось на нее во все периоды истории Руси-России. Властная пирамида прочно стояла на общинном самоуправлении, что обеспечивало ей необходимую устойчивость.

Одновременно Иван III приступил к решению судьбоносной для Руси задачи – окончательного свержения ордынского ига[605]. Дело по обретению Русью суверенитета, начатое Дмитрием Донским, блестяще завершил его правнук Иван III. Причем Ивану III, как и его отцу Василию Темному, пришлось противостоять мятежу младших братьев, который мог не просто ослабить великокняжескую власть, а отбросить страну к изжившей себя удельщине, к феодальной «старине».

Братья Ивана III Андрей Большой и Борис возмутились тем, что после кончины второго по возрасту брата, Юрия, в 1474 г. Иван III его владения «присвоил» себе. Их гнев вызвало и то, что великий князь назначил «соправителем» своего старшего сына Ивана. Как и Юрий Звенигородский во времена Василия Темного, они увидели в этом нарушение традиционных норм престолонаследия.

Иван III вел последовательную борьбу с удельной системой, а его братья, напротив, выступили в роли ее защитников, по их мнению, «отчей старины». Военные приготовления мятежников вынудили близлежащие к Москве города «сесть в осаду». Однако мятежные братья не осмелились с боем взять Москву и направились к Ржеву, ближе к литовской границе. Они искали поддержку Пскова, но псковичи рассматривали их как грабителей и откупились от соперников великого князя. Братья обращались за помощью и к польскому королю Казимиру, но получили отказ. Иван III направил к братьям для переговоров ростовского архиепископа Вассиана Рыло (ум. 1481 г.) и обещал присоединить к вотчине Андрея города Алексин и Калугу. Однако братья, рассчитывая на помощь Казимира, дважды отвергали эти предложения[606]. Помощь от Казимира не последовала. Он готовился к совместному выступлению с ханом Ахматом против Руси.

Братья были вынуждены примириться и отправили своих дьяков в Москву. Однако Иван III отказался принимать их «челобитные». Моральный перевес был на его стороне, и тонкий политик Иван III ждал, когда воинственный пыл родственников остынет, так как опереться, по сути, им было не на кого. Практически все окраины русских земель были на стороне Ивана III, а московская элита тем более.

В этом крайне напряженной и опасной для власти обстановке пришли донесения о готовящемся ханом Ахматом в союзе с Казимиром походе на Москву с традиционной для ордынцев целью – заставить Русь вновь платить дань, так как Москва не давала «выхода» в Орду уже с 1476 г.

Накануне событий 1480 г. в окружении Ивана III мнения разделились: одни бояре были за отпор ордынцам, другие предлагали уступить требованиям Ахмата, аргументируя это тем, что хан является «царем» Руси и противиться его воле – грех. Церковь поддержала тех, кто выступал за защиту русских земель. Ростовский архиепископ Вассиан Рыло в послании Ивану III писал, что ордынского хана нельзя воспринимать как царя Руси, ибо он злодейски поступает с ней, заливает кровью и грабит. Подлинный государь Руси – Иван III, православный царь и защитник Отечества[607].

Письмо Вассиана удивительно по эмоциональному накалу и искренности: «Не унывай… Дошел до нас слух, что прежние твои развратники не перестают шептать тебе в ухо льстивые слова, советуют не противиться супостатам, но отступить и предать на расхищение волкам словесное стадо Христовых овец. Молюсь твоей державе, не слушай их советов!…Советуют… предать христианство, свое отечество и, подобно беглецам, скитаться по чужим странам. Помысли, великомудрый государь! От какой славы в какое бесчестие сведут они твое величество, когда народ тьмами погибнет, а церкви божии разорятся и осквернятся. <…> Не слушай, государь, этих людей, хотящих честь твою преложить в бесчестие и славу твою в бесславие… поревнуй прародителям твоим, великим князьям, которые не только Русскую землю обороняли от поганых, но и чужие страны брали под себя: говорю об Игоре, Святославе, Владимире… о Владимире Мономахе, который бился с окаянными половцами за Русскую землю… А достохвальный великий князь Димитрий, твой прародитель, какое мужество и храбрость показал за Доном…»[608] Архиепископ советовал идти смело на Ахмата.

Тем не менее Ивану III было крайне сложно принимать решение о военном сопротивлении Ахмату: неясно было, как поведут себя братья и Казимир, ждать ли поддержки от крымского хана Менгли-Гирея. Однако эти сомнения вскоре рассеялись. Архиепископ Вассиан Рыло уговорил мятежных братьев присоединиться к войску Ивана III, стоявшему на Угре. Иван III в свою очередь пошел на уступки: братья получили некоторые земли, но о возвращении к прежним порядкам речь не шла. Братья заключили договор с Иваном III, в котором обязались «не искать великого княжения» и признавать впредь наследников Ивана III своими «старшими братьями», т. е беспрекословно подчиняться им. Решение было принято не в пользу традиций удельщины, а в пользу единодержавия[609].

Позже Иван III занял по отношению к братьям более жесткую позицию. Когда в 1491 г. Андрей, брат Ивана III, не прислал воевод для участия в походе против татар, он был арестован, заточен в тюрьму, где и умер[610]. Бунт родственников великого князя был решительно и бесповоротно подавлен.

Вернемся к 1480 г. Летом этого года хан Ахмат во главе большого войска вторгся в пределы русских земель. Ордынцы подошли к Оке. Полки русских князей во главе со старшим сыном Ивана III Иваном Молодым встали на противоположном берегу. Ахмат не рискнул форсировать Оку. Он переместил свои войска на приток Оки к реке Угре. Русские полки повторили маневр. Ахмат ждал военной поддержки поляков, без которых не решался на битву с московским войском. Он не дождался польских подкреплений. Так и стояли два войска по обоим берегам Угры до поздней осени, пока река не покрылась льдом.

«Стояние на Угре» закончилось тем, что ордынцы повернули вспять. Свою роль сыграло то обстоятельство, что, пока Ахмат с основными силами стоял на Угре, Иван III послал к столице ордынцев свои отряды, которые на ладьях по Волге достигли пределов Орды и нанесли ей весьма ощутимый урон. Об этом известили хана Ахмата. В «Казанском летописце» («Сказании о царстве Казанском»), написанном уже в XVI в., читаем: «И прибегоша вестницы ко царю Ахмату, яко Русь Орду его расплениша. И скоро в том часе царь от реки Угры назадь обратися бежати»[611].

Напали на Ахмата и крымчане. Войска Менгли-Гирея разорили его улус. Сам же Ахмат вскоре погиб в очередной усобице. Так, с минимальными потерями, было сброшено ордынское иго. Оценку этого факта дал ныне непопулярный, но от этого не менее выдающийся мыслитель К. Маркс: «Иван III свергнул Золотую Орду, не сражаясь с нею сам, а притворным желанием дать сражение вызвал ее на наступательные действия, которые истощили остатки ее жизнеспособности и подставили ее под роковые удары родственных ей племен, которые ему удалось обратить в своих союзников. Он одних татар погубил при помощи других»[612].

К. Маркс имеет в виду касимовцев и крымчан. Очевидно, что он дал высокую оценку личности Ивана III как дальновидного стратега и государственного деятеля. Безусловно, что Иван III – одна из ярких и выдающихся личностей не только в российской, но и мировой истории.

Идеологическим воплощением деятельности Ивана III по собиранию русских земель в единое целое стала идея национального государства. Ее сформулировал сам Иван III, заявивший, что теперь все русские земли – его «отчина», а для русского народа – общее Отечество. Москва – сторожевой пост, защищающий интересы русских людей независимо от их принадлежности к тому или иному княжеству и землям. Так, благодаря Ивану III династический интерес сплетался с интересами народного блага, с борьбой за веру и чаяния русских людей. Именно тогда, по утверждению В.О. Ключевского, идея национального государства органично впитала в себя идею «народного государства»[613].

Примечательно, что события по формированию русского централизованного государства проходили на далекой европейской периферии, и Европа практически «проглядела», что у нее «под боком» возникало мощное, самобытное и самодостаточное государство. На католическом Западе знали Русь польско-литовскую, и многие даже не подозревали о существовании Московской Руси. Об этом свидетельствует приведенный В.О. Ключевским факт.

Немецкий рыцарь Поппель, путешествуя по отдаленным окраинам Европы, попал и в Москву, которая поразила его своим величием. Вернувшись на родину, он рассказал германскому императору Фридриху III, что за польско-литовской Русью кроется Московская Русь, государь которой сильнее и богаче Польщи и Литвы. Удивленный Фридрих III послал Поппеля в Москву просить у Ивана III руки одной из его дочерей, а в качестве вознаграждения предлагал ему королевский титул. Иван III ответил германскому императору: «А что ты нам говорил о королевстве, то мы божиею милостью государи на своей земле изначала, от первых своих прародителей, а поставление имеем от Бога, как наши прародители, так и мы. Молим Бога, чтобы нам и детям нашим дал до века так быть, как мы теперь государи на своей земле, а поставления как прежде ни от кого не хотели, так и теперь не хотим»[614]. Иван III не нуждался в признании своей власти кем-либо на Западе. Русь суверенна – и это был один из главных итогов его деятельности.

Впрочем, если для Поппеля Москва была «открытием», то для многих других иностранцев она была местом постоянной торговли и работы. Знаменитые итальянские архитекторы по приглашению Ивана III перестраивали Кремль, и он стал белокаменным с современными оборонительными сооружениями. В 1475–1479 гг. Аристотель Фиораванти возвел в Кремле Успенский собор. По воле Ивана III за образец был взят Успенский собор во Владимире. В 1491 г. итальянцы Марко Руффо и Пьетро Солари завершили строительство Грановитой палаты. В начале XVI в. итальянский архитектор Алевиз Новый завершил строительство Архангельского собора.

В Италию посылались посольство за посольством для набора техников и мастеров различных специальностей. Зимой в Москву за мехами съезжалось множество купцов из Германии и Польши. Регулярными были внешнеполитические связи: Москву постоянно посещали посольства из других стран – от Орды до Западной, Центральной и Южной Европы. Русь знали и отдавали должное ее растущему международному авторитету.

Иван III поощрял развитие экономических, политических, культурных связей с другими странами, но твердо и решительно оберегал исконные устои московской жизни, особенно в духовной сфере[615]. Он знал, что Русь сильна традициями, и последовательно защищал ее самобытность. Поэтому не случайно, что он часто обращался и напоминал о великом прошлом Руси и своих великокняжеских предков. Векторы будущего развития намечал, исходя из исторического опыта страны, который был для него бесценен для выработки новых идей и перспектив развития Руси. В этом также проявлялся его удивительный талант великого государственного деятеля, архитектора новой Руси – национальной и общенародной.

Глава девятнадцатая

Служилое государство Ивана III

Иван III и его соратники строили не просто единое, централизованное государство, а такое, которое могло обеспечить решение вечной проблемы Руси – выживания в тяжелейших природно-географических условиях и связанной с ними скудностью экономического базиса, а также сбережения себя во враждебном геополитическом окружении. В силу этого власть, экономика, социальные отношения, взаимоотношения государства и общества носили мобилизационный характер. Однако для мобилизации всех сил страны, для выживания и развития требовалась соответствующая этим задачам идеология. Она воплотилась в благодатной для Руси-России идее служения государю и общему для всех Отечеству. Эта идея была буквально выстрадана русской историей, так как в ней выражалась многовековая борьба Руси за существование в мире.

Служение – нравственная категория, связанная с православными взглядами на мир, в который человек приходит не для реализации и отстаивания своих прав, а для служения Христовой вере и правде. При этом в русском мировоззрении право означало справедливость. Славянофил И.В. Киреевский подчеркивал: «Даже само слово право означало у нас только справедливость, правду»[616]. Как отмечал А.Н. Боханов, «Запад “пал жертвой” “внешнего принуждения”, “внешнего закона”, в то время как Россия созидала себя, опираясь на закон внутренний, повинуясь нравственному велению»[617].

Служение по-русски отрицало своекорыстие и эгоизм, приоритет личного над государственным и в значительной мере была идеей справедливости, ибо служить государеву делу были обязаны все без каких-либо исключений. Как писал Ф.М. Достоевский, Европа проглядела силу русского народного духа, его единения и служения интересам Отечества. «Наша нищая неурядная земля… вся сплошь как один человек. Все восемьдесят миллионов ее населения представляют собой такое духовное единение, какого, конечно, в Европе нет нигде и не может быть… И все богатства, накопленные Европой, не спасут ее от падения»[618].

Традиции подобного единения на началах служения Отечеству и православию закладывались во времена княжения Ивана III. Для их формирования требовались серьезные преобразования, в первую очередь слом удельных порядков и становление новых отношений между государством и обществом, социальными слоями, изменения места и роли политической и экономической элиты страны в государственной и экономической системе Руси. Прежде всего, следовало утвердить идею подданства великому государю. В удельных княжествах ее не существовало: господствовали договорные отношения между князем и жителями удела на взаимовыгодной основе. Причем «вольные» бояре и дружинники могли менять сюзеренов и переходить на службу к другим удельным князьям, руководствуясь сугубо личными интересами. Эта практика распространялась и на крестьян – «тяглых» людей, арендовавших княжескую землю за соответствующую плату и выполнявших различного рода повинности по воле своего князя. Параллельно мирскому существовало церковное общество со своим управлением, судом и различными привилегиями.

Теперь, при Иване III, договорные отношения заменялись подданническими. Все население присоединенных к Московскому государству княжеств стало подданными московского государя. В ходе расширения владений великого Московского княжества некогда независимые удельные князья поступали на службу к московскому государю. За службу им оставляли прежние земельные владения на правах «вотчины», собственность, которая передавалась по наследству. Так в великокняжеской политической элите появились Плещеевы, Валуевы, Квашнины, Морозовы и многие другие представители некогда независимых княжеских родов[619].

Служилыми стали суздальско-нижегородские князья, сохранившие в собственности принадлежавшие им многочисленные села. В Ярославском княжестве были конфискованы дворцовые земли удельных князей, но эти потери были им компенсированы земельными угодьями в других уездах. В разряд служилых перешли представители княжеских династий Ростова, Стародуба, Оболенска, Твери, Рязани. Московская элита также пополнялась царевичами из Орды, членами литовской великокняжеской династии и даже византийской императорской фамилии[620].

Служилые князья были успешны в продвижении по карьерной лестнице. Так, представители рода суздальских князей Шуйские получили высокие должности воевод передового и большого полка войск Ивана III. Высокого положения в великокняжеских войсках достигли и ярославские князья. В частности, воеводой в Казанском походе был Ф. Курбский.

При назначении на высокие государственные должности Иван III все больше предпочитал служилый принцип, а не принадлежность к знатному роду. Иван III формирует новый тип государственной элиты. Она «становится элитой не по принципу знатности и родовитости, а по качеству исполнения служебного долга. Пример “начальству” подает сам государь»[621]. Теперь продвижение по службе все больше зависело не от древности рода претендентов, а от личных заслуг и способностей быть полезными государству.

Показателем развития служилого принципа формирования политической элиты стала реформированная система местничества. В нее ввели «чины» младших воевод, систематизировали, упорядочили и узаконили. Была прописана иерархия государственных должностей[622]. Тем самым обеспечивался доступ к управлению государством не только самым знатным, но и самым нужным власти людям. Следует также иметь в виду, что и в домонгольский период истории Руси даже родовитая аристократия (княжата – бояре Рюриковичи), являвшаяся по происхождению носителями социальной психологии, трактующей власть не как обязанность, ответственность и службу, а как исконное право на власть, все равно связывала свои политические привилегии со службой государству, правда, исключительно на высших государственных должностях.

В этом заключалась специфика такого сугубо русского явления, как местничество, суть которого состоит не в пресловутой и абстрактной знатности рода, а в праве на службу в высших эшелонах системы государственного управления. Иван III серьезно потеснил эти права, что вызывало недовольство и сопротивление традиционной элиты. Реформирование местничества растянулось на десятилетия и завершилось только во времена правления Ивана Грозного.

Важным результатом новшеств Ивана III стало то, что к концу XV в. княжеские фамилии основательно потеснили нетитулованные боярские роды. Понятие «боярин» превратилось в титул и думный чин[623]. Повысилась и роль Боярской думы – одного из древних учреждений государственной власти Руси. Как говорилось выше, Иван III был «любосоветен», решение принимал по согласованию с «думцами». Известный историк и политический деятель В.А. Никонов пишет: «Боярская дума стала средоточием российской элиты, дала плеяду исключительно ярких и сильных личностей. Эти крепкие бородачи выступали одновременно в роли военачальников, дипломатов, возглавляли области… занимались судейской работой, воздвигали города, жертвовали на возведение храмов»[624].

Служилый принцип формирования высшей элиты государства многократно повысил ее качество, и Иван III теперь опирался на талантливых и одаренных людей. Сформулированная по принципу «привилегии за службу» элита отличалась преданностью и верностью своему государю, хотя ее «потаенной мечтой» оставалось превращение своих привилегий в наследственные. Однако к старому уже обратной дороги не было, но были исключения из правил. Впрочем, любая элита, и в том числе в современном мире, «хлопочет» о передаче своих прав по наследству Суть человека веками мало изменяется.

Будем объективными: служилый принцип формирования политической элиты Московского государства был поставлен Иваном III во главу угла. Вместе с тем, как справедливо пишет В.А. Никонов, «многочисленная и амбициозная аристократия, особенно первые 10–15 родов в лице Рюриковичей, Шуйских, Воротынских, Одоевских, Гедиминовичей, Мстиславских, Голицыных, Трубецких, князей Глинских, представителей московских боярских родов – Шереметевых, Сабуровых, Головиных, Колычевых, Захарьиных-Юрьевых-Романовых, в чем-то подчинялась государю, а в чем-то делила с ним власть над страной»[625]. Эти «недоработки» дали о себе знать в Смутное время начала XVII в., когда значительная часть московской элиты предала интересы страны, а ее спасла земская Русь.

Служилый принцип имел под собой экономический фундамент. Им стало поместье – дарованная государем за службу земля. Причем поместный дворянин оставался собственником поместья только на время службы. По наследству передавалась служба государю и связанные с ней права на землю. Вотчинники, напротив, владели наследственным правом на землю, что обеспечивало им известную независимость от государства. Однако со второй половины XV в. устанавливался порядок, при котором все землевладельцы были обязаны нести воинскую повинность. Вотчинники часто снаряжали на свои средства ратников из населения вотчины, а поместные дворяне выполняли воинскую повинность личным участием в походах и боях. Для поместного дворянства воинская служба стала наследственной повинностью. Нуждаясь в воинах, московское правительство пополняло их численность во время войны также за счет «тяглого» населения городов и сел. В награду они получали мелкие землевладения и тем самым входили в число помещиков. Эти владения были временными, только пожизненными. Формировался достаточно широкий слой «служилых людей» – мелких землевладельцев, целиком зависящих от государства. Это были «государевы слуги» в прямом смысле этого слова.

Поместное землевладение изменило юридический характер вотчинного землевладения. Теперь, несмотря на наследственные права на землю, вотчинники, так же как и помещики, были обременены воинской повинностью. Служилый принцип распространился и на них. Землевладение вотчинное или поместное было крепко связано «государевой службой», по преимуществу воинской. Отсюда закон стал ограничивать право распоряжения вотчинами, дабы они не попали в руки людей, неспособных нести «государеву службу»[626]. Каждый был обязан служить. В противном случае он лишался прав на вотчину.

Исследователь русской аграрной системы В.М. Ефимов пишет: «Как скоро государственная служба как повинность стала падать на лица по земле, утвердилась мысль, что, кто служит, тот должен иметь землю. На этой мысли и была построена поместная система. Прямым последствием этой мысли было другое правило: кто владеет землей, тот должен служить»[627]. Поэтому в Московском государстве в XVI в. уже не было землевладельцев-вотчинников, которые не принадлежали к служилому классу. Вотчинник должен был служить или переставал быть земельным собственником.

Историки высказывают различные точки зрения на истоки формирования Иваном III поместной системы. Одни полагают, что эту реформу «подсказали» великому князю его вторая жена Софья Палеолог и прибывшие с ней византийцы. Именно они склонили Ивана III взять за образец греческую «пронию» – аналог поместья. Подобные взгляды высказывали историки К.А. Неволин, В.Б. Ильяшевич и Г.В. Вернадский[628]. Однако с преимуществами греческой пронии Иван III не мог познакомиться: она преобразилась задолго до его правления, превратившись в XIV в. из «условного за службу» в частное землевладение.

С.А. Нефедов пытается доказать, что Иван III в качестве образца поместья выбрал османский «тимар», и он стал для него примером для подражания. Это утверждение надуманно. Русь во времена Ивана III крайне враждебно относилась к османам, басурманам – ярым врагам православия. Все «османское» ей было чуждо, и маловероятно, чтобы православный Иван III за образец своих реформ взял османский опыт. Здесь вновь, как и по другим проблемам, Руси отказывают в собственном решении исторических задач. Упорно ищут, где и как она воспринимала и переносила на свою почву чужеземные новации.

На наш взгляд, Иван III руководствовался не иноземными нововведениями, а исконной, проверенной веками, общинной традицией. Действительно, поместное землевладение, по сути, государственное (коллективное), а не частное. Крестьянская община веками, вплоть до советского периода отечественной истории, отрицала частную собственность на землю, отстаивала идеи справедливости, выразившиеся во всеобщности обязанностей перед общинным миром, однозначно отдавала приоритеты коллективному, а не личному. Община была источником обостренного чувства социального равенства. Коллективизм крестьянского мира, безусловно, сказался на формировании в сознании населения Руси и его политической элиты во главе с великим князем убеждений приоритета общественной и государственной пользы перед сословным и любым другим частным интересом[629].

Эти проверенные веками краеугольные духовные ценности нашли отражение в «служилой модели» Русского государства Ивана III. Ничем иным как актом социальной справедливости была всеобщность «государева тягла», которая в равной мере ложилась на плечи всего населения Руси без социальных исключений. Все были обязаны нести государственные повинности – от ратных до трудовых, от постоянных до разовых. Не подобное ли общее для всех «тягло» тянули веками члены крестьянской общины или, как ее еще называют – крестьянского мира? Общему делу служили сообща, и этот общинный принцип был поставлен Иваном III во главу угла политики в разных сферах государственной жизни.

Выскажем утверждение, что в «служилой» модели государства времен Ивана III и в последующие периоды отечественной истории «работали» традиционные формы социальной организации русского крестьянства, составлявшего большинство населения страны. На наш взгляд, Иван III строил огромное государство-общину, стянутое в единое целое службой, «тяглом», традиционными формами хозяйствования и социальной жизни.

Свое «тягло» тянула и посадская (городская) община, которая объединяла торговцев, ремесленников и иной городской люд. В отличие «от городов стран Западной Европы, обладавших своим самоуправлением и уплачивающих государству лишь денежные суммы определенного размера, посадская община русского города подчинялась административно-судебной власти княжеского наместника и должна была нести на себе многие налоги и повинности, накладывавшиеся на нее государственной властью (посадское “тягло”)»[630]. Тем самым несколько компенсировался недостаточный объем прибавочного продукта в сельском хозяйстве, необходимый для содержания государства и его развития. В этих средствах государство было кровно заинтересовано и осуществляло строгий фискальный контроль за городским населением.

Основную массу городских «тяглых» слоев составляли торговцы и ремесленники. Особняком от массы городского населения стояло богатое купечество, именовавшееся «гостями». По своему статусу они на ступень были выше простых горожан. «Гости», как правило, вели торговлю в других странах, часто в «заморских». При этом выборные старосты «гостей» в крупных городах были главами всей посадской общины. Но и этот привилегированный слой горожан тянул свое «государево тягло».

Посадская община, так же как и крестьянская, не была заинтересована в оттоке из нее «тяглецов», но не препятствовала притоку новых налогоплательщиков. Во всех жалованных грамотах слободам «перечисляются ответственные налогоплательщики, которые наделяются правом принимать или не принимать тяглецов»[631]. Это был исключительно важный вопрос для общины, и к его решению подходили внимательно и взвешенно. Вместе с тем переходы горожан из одной общины в другую не приветствовались, но и не преследовались.

Распространение «тягла» как на закрепощаемую, так и «черную» (свободную) деревни в качестве источника обеспечения воинской и светской службы дворянства в значительной степени соответствовало исконным нормам взаимоотношений «земли» и «власти», сложившимся еще в период Киевской Руси. Приглашая князей на княжение, община добровольно соглашалась на выплату им дани, рассматривая ее как справедливое вознаграждение за обеспечение выполнения княжеской властью основных обязанностей вооруженной защиты населения от военных опасностей и суда по земельным и иным вопросам.

По этому поводу справедливо писал С.Ю. Витте: «Отношения этих самоуправляющихся единиц к государственной власти заключались в сущности в том, что они платили ей дань, а от нее получали защиту от внешних врагов»[632]. В остальном общины были полностью самостоятельными и сами обустраивали свою жизнь.

Во времена Ивана III государево «тягло», которое тянули различные слои крестьянства (государственные, вотчинные, поместные, монастырские, вольные (черные), а также посадское население городов, носило тот же характер «дани» государству за воинскую защиту, суд, закон и правопорядок. Простой люд служил своим помещикам и вотчинникам трудом и повинностями, а они служили стране «кровью», защищая ее в бесконечных войнах.

При этом необходимо подчеркнуть, что крестьян, простых горожан, торговый люд связывали прочные личные социальные коммуникации. Они принадлежали к одной культуре, религии и несли общие тяготы службы государю. Острой сословно-классовой вражды практически не было. В этой связи не случайно, что русская элита не отгораживалась от народа высокими стенами родовых замков с гарнизонами, как это было в Европе, а жила в добротных, но без кричащей роскоши домах и чувствовала себя в безопасности в гуще таких же, как они, православных людей. Разумеется, их быт более богат, удобен, даже изыскан, но не резко контрастен быту большинства населения. И.В. Киреевский подчеркивал: «Русский человек больше золотой парчи придворного уважал лохмотья юродивого. Роскошь проникла в Россию, но как зараза от соседей. В ней извинялись, ей поддавались, как пороку, всегда чувствуя ее незаконность, не только религиозную, но и нравственную общественную»[633].

И боярин, и тем более дворянин не вольны. Их судьба, как и наша, в руках государя – простой люд видел в этом справедливость, столь характерную для общинного мировоззрения. Всесословное сплочение обеспечивалось также задачами общего отпора внешним врагам, угрожавшим независимости страны. И.В. Киреевский писал, что Русь состояла из небольших самоуправляющихся общин, каждая представляла «свой маленький мир», свое «согласие». Из этих миров «слагается одно общее огромное согласие всей русской земли, имеющее над собою великого князя всея Руси, на котором утверждается вся кровля общественного здания, опираются все связи его верховного устройства»[634].

Однако фундамент государства – общины, живущие на началах согласия между своими членами, и это общинное согласие распространялось по всей Руси и во многом обеспечивало согласие всесословное, которое стало мощной силой жизнестойкости русского государства.

Все без исключения население страны закрепощалось «службой государству» в различных формах и видах. В сельских общинах крестьяне были связаны «круговой порукой» оплаты податей и исполнения различных повинностей. Отход к другим землевладельцам утяжелял бремя государственных повинностей для оставшихся общинников, так как «тягло» оставалось в прежнем объеме. Поэтому общины не были заинтересованы в оттоке из них «старожильцев». Выход затруднялся уплатой значительного «пожилого» (плата за двор и пользование землей), причем размер его зависел от прожитых в общине лет. Выплата «пожилого» была обязательной и для вотчинных, а также поместных крестьян. Кроме того, они должны были погашать ссуду, которую брал для обзаведения собственным хозяйством у землевладельца каждый крестьянин[635].

Правительство поддерживало усилия землевладельцев по прикреплению крестьян к своей земле в интересах стабильности государственных доходов. В этом отношении интересы сельских общин и землевладельцев совпадали с государственными интересами. Причем если прикрепление к земле крестьян на государственных и дворцовых землях шло в основном через уплату «пожилого», то на вотчинных и поместных землях через погашение ссуды.

В Московском государстве существовало три типа землевладельцев: государь, церковь и служилые люди. Среди крестьян собственников земли не было. Даже «черные», «пустынные» земли крестьяне не считали своей собственностью. Своими они считали только продукты собственного труда на земле. Сформировались социальные слои крупных и мелких землевладельцев и огромной массы безземельного крестьянства, которое было необходимо прикрепить к местам постоянного проживания. К тому же территория Московской Руси постоянно расширялась, и потоки крестьян могли растекаться по новым землям, что сокращало число «тяглецов», а вместе с ними доходы государства.

Правительство приняло соответствующие меры: Судебник Ивана III (1497 г.) определил единый срок перехода крестьянина от одного землевладельца к другому – за неделю до Юрьева дня осеннего (26 ноября – после завершения всех сельскохозяйственных работ) и неделю после. Это было еще не закрепощение крестьян, а по характеристике В.О. Ключевского, чисто полицейская мера прикрепления их к земле[636]. Выдающийся историк С.М. Соловьев писал: «Прикрепление крестьян к земле – это вопль отчаяния, испущенный государством, находящимся в безвыходном экономическом положении»[637]. Удивительно точная и эмоциональная характеристика.

С конца XV в. в центре страны развернулась ожесточенная борьба землевладельцев за земли «черных» (свободных) крестьян. Черные волости интенсивно вытеснялись феодальным землевладением[638]. Феодалы вторгаются в поземельные отношения крестьян, ограничивают их права на землю, стремятся отделить от нее вольных землепашцев. Землевладельцы проводят обмеры крестьянских земель, а новые «припаши и росчисти», освоенные крестьянами после составления писцовых книг (государственные реестры земельной собственности), изымали в свою пользу и предоставляли их крестьянам во временное пользование за оброк[639]. Крестьянство становилось все более бесправной частью населения.

Вместе с тем Иван III был сторонником социальной справедливости, что нашло отражение в своде законов Московской Руси – Судебнике 1497 г. Задолго до завоеваний Великой французской революции Судебник Ивана III, по сути, провозгласил равенство всех перед законом. Он не давал никаких привилегий перед ним знатным и богатым людям. Судебник обеспечил участие представителей общины в суде: статья 58 гласит «А без дворского, без старосты и без лутчих людей суда наместникам и волостелям не судите»[640]. Это был своеобразный прообраз суда присяжных. Для доступности суда простым людям пошлины были снижены в пять раз. Судьям давался строгий наказ быть объективными и внимательными к жалобам населения: «А каков жалобник к боярину приидет и ему жалобников от себе не отсылати, а давати всем жалобникам управа»[641].

Под страхом строгих наказаний категорически запрещались «посулы», то есть взятки. Иван III был последователен в реализации общинных идей справедливости. При Иване III формировался не только служилый класс, но и прообраз чиновничества. Во второй половине XV в. расширилось число служащих княжеской канцелярии. На первых порах по традиции в ней служили представители духовенства, как люди грамотные и освоившие письмо. Они именовались дьяками и подьячими. Постепенно при Иване III дьяков перестали набирать из церковной среды. Их заменяли светскими лицами, чаще всего из «детей боярских».

Причем дьяки и подьячие получали за свою службу земли и по общему правилу, как землевладельцы, обязаны были отбывать воинскую службу, посылая за себя наемных или зависимых от них ратников. Дети их часто не служили в канцеляриях, а со своих поместий отбывали личную воинскую повинность, наравне с другими служилыми помещиками[642]. Служилый принцип распространялся на всех без исключений. Великокняжеская казна управлялась членами купеческих фамилий. Руководителем аппарата управления, «от которого зависело принятие решений, был светский сановник – боярин, наместник или воевода, но оформление этих решений и их передача на места было делом дьяков и подьячих»[643].

Централизованное государство нуждалось в централизованном управлении. Повысилась роль Боярской думы в управлении государством, состав которой пополнился за счет княжат из разных земель. В конце XV в. в Думе выделяются «пути» – прообразы будущих «приказов» Ивана IV. Вводится разделение «труда» – специализация думных бояр, отвечавших за решение назревших проблем в определенной области государственного управления. Поручения и направления их деятельности могли меняться, но главное – в их основе уже обозначен отраслевой принцип управления государством.

На местах распоряжались «волостели» (наместники), руководившие отдельными волостями. Их функции менялись в зависимости от особенностей земель, которыми их посылали управлять. Волостели имели свою администрацию – «тиунов и доводчиков». Они были обязаны работать в согласии с «сотскими» – выборными от городских и сельских общин. Община могла возбуждать иски к наместникам и их представителям. «Добрые люди» должны были участвовать в судебных разбирательствах. Тем самым устанавливался контроль общины за судом княжеских чиновников. Так общинное самоуправление встраивалось в систему государственного управления и в известной мере обеспечивало ему народный характер.

Историки часто обращаются к «Белозерской уставной грамоте», где говорится о злоупотреблениях княжеских чиновников того времени. Акцент в ней делается на ограничение произвола наместников и их администрации. Так, наместникам запрещалось ходить на пиры без приглашения, а «в пиру не буянить»[644]. Государство стремилось противостоять традиционному вотчинному своеволию, в том числе и наместников.

При Иване III вся территория страны была поделена на уезды, волости и станы. Самой крупной территориальной единицей был уезд во главе с княжеским наместником. В уезд входило несколько волостей, которыми управляли волостели. Представители княжеской власти на местах содержались за счет натуральных и денежных сборов с населения. Такая система содержания должностных лиц в провинции называлась «кормлением», которое было одной из разновидностей «государева тягла».

Наряду с органами территориального управления московского правительства волостями и станами управляло традиционное общинное самоуправление со своими мирскими сходами, выбиравшими свои исполнительные органы управления. Волостное мирское управление состояло из старосты или сотского с окладчиками, которые развертывали подати и повинности между членами общины. Кроме этого, староста раздавал по решению схода участки в волости новым поселенцам, отстаивал в суде волостную землю от захватов и сторонних притязаний, ходатайствовал о нуждах волости перед центральным правительством или жаловался на притеснения местных административных органов. Самым тяжелым делом, связанным с круговой порукой, была уплата общиной податей за обнищавших или выбывших членов сельского мира[645].

Сформировалась централизованная система государственной власти с центром в Москве. Из столицы шли все назначения на государственные должности в центре и на местах. Сюда стекалась большая часть налогов с населения. Здесь формировалось единое общерусское войско во главе с воеводами, назначенными великим князем.

Система государственной власти Ивана III отличалась от систем власти домонгольской и удельной Руси единством, структурой взаимосвязанных составных частей властной пирамиды, строгой государственной дисциплиной и всеобщим служением населения своему государю и Отечеству. Это был выдающийся вклад Ивана III, нареченного уже в то историческое время «Великим». Общество, построенное на началах всесословного служения и долга перед страной, несмотря на социальное и материальное неравенство различных социальных слоев населения, на многие века приобрело целостность, которая и обеспечила Московской Руси не только выживание в тяжелейших природно-климатических и внешнеполитических условиях, но и развитие государства, экономики и культуры. Идея служилого государства, безусловно, была спасительной для Руси.

Глава двадцатая

Русь самодержавная

Правление Ивана III судьбоносно для Руси и тем, что в это время в стране утверждалось самодержавие. Отношение к нему, мягко говоря, неоднозначное. Для одних самодержавие – символ величия и славы страны. Для других – символ рабства, попрания «прав человека», «блуждания» по далеким дебрям, уводящим от подлинной цивилизации. У каждой позиции есть свои «весомые» аргументы. Споры можно продолжать, но исходить следует не из желаемого, а действительного, которое свидетельствует, что самодержавие Руси-России есть необходимый и закономерный «продукт» ее исторического развития. Оно не было ни «хорошим», ни «плохим», а таким, каким стало и воплотилось в историческом бытии нашего Отечества.

Под флагом самодержавия Русь превратилась в мощную мировую державу, затем стала империей, но с отличительной особенностью от других империй – она не грабила и не уничтожала другие, более слабые народности и нации, а сберегала их для исторической жизни. В этом сказалась православная суть русской государственности, которая взращивалась на христианских идеях соборности и братства.

Княжеская власть строила самодержавную Русь в союзе с православной церковью. Именно православная церковь, как писал архиепископ Никанор Одесский, «принесла на Русь из православной Византии идею великого князя, как Богом поставленного владыки, правителя и верховного судью подвластных народов, идею государства. Церковь утвердила единство народного самосознания, связав народы единством веры. <…> Церковь выпестовала, вырастила московского князя до великокняжеского, а потом до царского величия. Пересадив и вырастив на Русской земле идею византийского единовладычества, церковь возложила и св. миропомазание древних православных греческих царей на царя Московского и всея Руси»[646]. С этими утверждениями архиепископа трудно не согласиться.

Действительно, Русь представляла собой живой организм с православной душой. Однако уточним: государственная власть на Руси, как говорилось выше, не была привнесена извне, в данном случае из Византии, а росла и формировалась на родной почве, на традициях рода, семьи, общины. Ее «богоустановленность», имевшая огромное значение для непререкаемости авторитета власти, безусловно, обязана стараниям церкви. Таковы были результаты сложившейся на Руси «симфонии властей» – союза церкви и государства.

Известный и авторитетный в научных кругах историк Р.Г. Скрынников писал, что впервые в истории Московского государства именно Иван III принял титул самодержца, который «символизировал, прежде всего, независимость от Орды. В нем отразилась также огромная власть, которой стали пользоваться государи всея Руси»[647]. Этому способствовало и стремление Ивана III к централизации государства, которая во многом осуществлялась благодаря укреплению власти великого князя. Централизация как бы персонифицировалась во властном и волевом Иване III.

Ивана III все больше сравнивают с византийским императором Константином. Об этом писал святитель XV в. Зосима, подчеркивая, что Иван III превращает Москву в новый Константинополь. Он прославляет московского великого князя как благоверного и христолюбивого государя «самодержца всея Руси», нового царя Константина, нового града Константина – Москвы[648].

В 1453 г. под ударами турок пал оплот православия – Византия. Это была цивилизационная катастрофа. Под угрозой оказалась судьба православного мира. Теперь единственной защитницей православия должна была стать Русь, но в то время она еще находилась под властью ордынцев, исповедовавших совсем иную, несовместимую с христианством веру. Положение изменилось после 1480 г., когда Русь сбросила ненавистное иго. Так появилась возможность переосмыслить место и роль Московского государства в мире. И по выражению В.О. Ключевского, в умах «русских книжников» произошел «скачок». «Сметливый ум русского книжника нашел внутреннюю связь между этими событиями (имеется в виду свержение ига и падение Византии. – Авт.): значит, в Византии пало истинное благочестие, а Русь засияла им паче Солнца во всей поднебесной, и ей суждено стать вселенской преемницей Византии»[649]. Русская земля, еще недавно «темное захолустье вселенной, явилась последним и единственным в мире убежищем правой веры и истинного просвещения… московский царь остался единственным христианским царем во всей Вселенной»[650].

Это было выдающееся исторически значимое прозрение, оказавшее огромное влияние на дальнейшую судьбу Руси-России. Русь вступает на путь строительства империи. Идея реализовалась в полном объеме только через столетия, но со всей очевидностью впервые обозначилась именно во времена правления Ивана III. Своими корнями в эпоху Ивана III врастает концепция «Москва – Третий Рим», хотя она была разработана старцем Елеазаровско-Псковского монастыря Филофеем в 1523 или 1524 гг., уже после смерти Ивана Васильевича. Однако пищу для размышлений мудрого старца дали события времен Ивана III, прежде всего свержение монгольского ига, падение Византии и становление на Руси самодержавия.

Суть концепции Филофея сводится к написанным им словам: «Во всей поднебесной единый есть христианам царь и сохранитель святых Божьих престолов, святой вселенской апостольской церкви, возникшей вместо римской и константинопольской и существующей в богоспасаемом граде Москве… Все христианские царства пришли к концу и сошлись в едином царстве нашего государя, согласно пророческим книгам, и это российское царство: ибо два Рима пали, а третий стоит, а четвертому не бывать»[651].

Филофей дает свою периодизацию мировой истории как смену двух царств и окончательного утверждения третьего царства. Первое царство – Древний Рим – погибло из-за поклонения языческим богам. Второй Рим – Византия – рухнул из-за отклонения от православия. Здесь явственно просматривается традиционная для Руси концепция «Божьих казней» – наказаний свыше за отступления от праведной веры и нравственности.

Филофей заключает: Москва стала «Третьим Римом», защитницей православия и будет стоять до окончания веков. Русь там, где истина веры, а русское религиозное призвание – защищать ее и заботиться о незыблемости православия. По определению Н.А. Бердяева, происходила «национализация православной церкви. Православие оказалось русской верой. Русь притязала на вселенское значение». Далее философ отмечал, что идеология Москвы как Третьего Рима способствовала могуществу и укреплению Московского государства, царского самодержавия[652].

Эта идея выросла из героической истории Руси, устоявшей в тяжких битвах с врагами за свою независимость и суверенность. Отсюда проистекает уверенность в непоколебимости Московской державы, вера в ее высокое предназначение в мировой истории.

В 1472 г. Иван III женился вторым браком на племяннице последнего византийского императора Софье Фоминичне Палеолог (1455–1503). С ее появлением в семье Ивана III историки связывают новые трактовки сути власти как самим великим князем, так и элитой русского общества. Теперь московская власть все теснее связывала себя с византийским наследием, а Иван III открыто провозглашался наследником византийских императоров. В.О. Ключевский писал, что хитрая и умная Софья Палеолог могла внушить московскому государю лишь то, «чем дорожила сама и что понимали и ценили в Москве. Она могла привезти сюда предания и обычаи византийского двора… В Москве ей едва ли нравилась простота обстановки и бесцеремонность отношений при дворе, где самому Ивану III приходилось выслушивать, по выражению его внука, “многие поносные и укоризненные слова” от строптивых бояр»[653].

Жизнь великокняжеского двора начинает перестраиваться по образу и подобию двора византийских императоров. Вместо прежнего титула «Великий князь Иван Васильевич» Иван III именуется «Иоанн, Божию милостью Государь всея Руси и Великий князь» с перечислением всех подвластных ему земель. Меняется и герб Московского государства. С конца XV в. на печатях великого князя и государственном гербе появился византийский двуглавый орел, который сочетался с прежним московским гербом – Георгием Победоносцем. Москва обретала необходимые атрибуты независимого и авторитетного среди других стран государства.

Все больше утверждается царская идея, ярко выразившаяся в венчании на великое княжение внука Ивана III Дмитрия, которого после смерти сына Ивана Молодого великий государь всея Руси решил провозгласить своим «соправителем». По этому случаю в Москве 4 февраля 1498 г. были устроены невиданные торжества. Был составлен «Чин поставления Дмитрия», который позднее стал основой для всех последующих чинов «венчания на царство» русских государей.

Приведем красноречивую выдержку из этого исторического документа: «Посредине соборной церкви Пречистой (Успенский собор в Кремле. – Авт.) приготовили большое место, на котором происходит поставление святителей… А на том месте поставили три стула (т. е. три трона. – С.П.) – для великого князя, для внука и для митрополита. Стулья же великого князя и внука были покрыты белыми аксамитами с золотом… А на аналое, посередине церкви, положили шапку и бармы… И когда великий князь с внуком вошли в церковь, в передние врата, тут же в церковных вратах встретил их митрополит с крестом и благословил их крестом… И, подойдя к месту, великий князь и митрополит сели на свои места, а внук стоял у амвона… И затем великий князь и митрополит повелели внуку подойти к ним, и внук подошел к великому князю и к митрополиту… И встал внук на высшую ступень… И великий князь говорил речь свою митрополиту: “Ныне благословляю я князя Дмитрия при себе и после себя великим княжеством Владимирским, и Московским, и Новгородским, и Тверским; и ты бы его, отче, на великое княжение благословил”… И после речи поклонился внук до земли великому князю… И велел митрополит внуку взойти на свое место… митрополит, встав, благословил его крестом… И велел митрополит двум архимандритам, Спасскому архимандриту Афанасию да Чудовскому архимандриту Феогносту, принести себе с аналоя бармы. И, взяв у архимандритов бармы, дал их митрополит великому князю и ознаменовал крестом внука. И положил великий князь бармы на внука, и внук поклонился великому князю до пояса… [После молитвы] митрополит велел тем же двум архимандритам принести себе шапку. И взяв у архимандритов шапку, дал ее митрополит великому князю… И великий князь возложил шапку на внука, и внук поклонился великому князю до пояса… И сели митрополит и великий князь на свои места, а внуку великий князь повелел сесть возле себя. И поклонился князю до пояса, и сел на своем месте…»[654]

Под сводами храма два хора пели «здравницы» Ивану III и его внуку. Впервые на Русь была перенесена византийская традиция публичного прославления императоров. Иван III в своей речи подчеркнул «богоизбранность» московского великокняжеского дома и законность передачи власти согласно обычаю от отца к сыну, в данном случае к внуку, причем исключительно в роду Рюриковичей. Тем самым Иван III заявил о незыблемости сложившейся практики престолонаследия, которое является неоспоримым правом Государя всея Руси. Торжества 1498 г. закончились обильным пиром, на котором Иван III сделал внуку дорогой подарок – широкий пояс, обильно украшенный золотом, серебром и драгоценными камнями.

Историки по-разному оценивают события 4 февраля. Одни полагают, что Иван III возродил древнерусский обряд «вокняжения». Другие утверждают, что чин венчания Дмитрия-внука заимствован из Византии[655]. Известный византинист В.И. Савва пишет, что коронация 1498 г. проводилась по образцу введения во власть василевсом правителей – кесарей в полновластные ему провинции[656]. Не будем отрицать правоты этих историков, но нам ближе вывод профессора С.В. Перевезенцева, что венчание Дмитрия-внука было первым в русской истории «венчанием на царство», проведенное по обряду византийских императоров[657].

Судьба первого «венчанного», по сути, царя сложилась трагично. Дмитрий был сыном рано скончавшегося сына Ивана III Ивана Молодого от первого брака с тверской княжной Марией Борисовной. Софью Палеолог беспокоила судьба своих детей, и она, имевшая влияние на великого князя, вместе со своими приспешниками приложила все силы для лишения Дмитрия-внука титула «соправителя» великого государя всея Руси. Дмитрий был обвинен в ереси «жидовствующих», речь о которой пойдет ниже, заключен в тюрьму, где и скончался.

Тем не менее «царская идея» стала господствующей в русском обществе. Появилось «Сказание о князьях владимирских». Время его составления четко не установлено: историки его датируют весьма расплывчато – от 1480-х до 1520-х гг. Они сходятся в одном – «Сказание о князьях владимирских» органично вписывается в концепцию старца Филофея «Москва – Третий Рим». «Сказание» – вымысел, фантазия его авторов с заданными политическими целями: власть московских государей – наследство византийских императоров. В «Сказании» содержатся две легенды. Первая – о происхождении Рюриковичей и, следовательно, московских князей от князя Пруса – близкого родственника римского императора Августа. Вторая – об обретении Владимиром Мономахом царских регалий – царского венца (знаменитая шапка Мономаха), барм золотой цепи, креста от древа распятия Христа, сердаликовой шкатулки, принадлежавшей Августу. Согласно легенде, эти знаки царского достоинства достались Владимиру Мономаху от его деда – византийского императора Константина.

Так обосновывались династические права московских великих князей на царский титул, ибо их родословие возводится до римского императора Августа. У великого государя Руси есть византийские царские регалии, доставшиеся ему по наследству как дары императора Константина Владимиру Мономаху. В «Сказании» подчеркивается единство русской истории, вековые династические связи между князьями и их права владеть всеми русским землями. История Руси рассматривается в контексте мировой истории как ее составная и неразрывная часть. Царская идея – идея вселенская, и Русь воплощает ее в своей вселенской державности и значимости в мире.

Одним из ярких идеологов царской власти был настоятель Волоколамского монастыря Иосиф Волоцкий (Иван Санин), живший в 1439/1440—1510 гг. Более подробно деятельность этого замечательного персонажа русской истории мы охарактеризуем ниже. Здесь же подчеркнем, что он основательно разработал концепции «богоустановленности» великокняжеской власти великого князя как «божьего слуги», поставленного Всевышним беречь и пасти «христианское стадо». Иосиф Волоцкий настаивает на божественном происхождении власти русского государя. Она от Бога, и долг каждого православного человека подчиняться и служить ей, беречь как религиозную святыню. Иосиф Волоцкий уподоблял земную миссию русского государя Божьему промыслу. Он утверждал: «Царь ведь естеством подобен вышнему Богу», ибо он «скипетр царствия принял от Бога»[658].

В результате у населения Руси формировалось убеждение, что «воля государя есть воля Божия» и государь все делает по воле Всевышнего. При этом ни Иосиф Волоцкий, ни другие русские идеологи самодержавия не обожествляли личность государя. Он православный человек, но с особой, возложенной на него миссией – проводника Божьего промысла на земле. При этом Иосиф Волоцкий не исключал неповиновения населения государю, если он отступится от православия вплоть до его свержения.

Иосиф Волоцкий писал: «Аще ли же царь, над человеки царствуа, над собою же имат царствующа скверны страсти и грехи, сребролюбие же и гнев, лукавство и неправду, гордость и ярость, злеши же всех неверие и хулу, – таковый царь не Божий слуга, но диавол и не царь, но мучитель. И ты убо такового царя или князя не послушаеши на нечестие и лукавьство приводяще тя, аще мучит, аще смертию претит», – заключает Иосиф Волоцкий[659]. Он разрабатывает положение об ограничении самодержавия церковью, в основе которого лежит нравственный императив – формулируется понятие «православного царя», ревнителя христианской веры и хранителя нравственности[660]. Личность царя должна быть безупречна с точки зрения христианской морали.

Следует подчеркнуть, что ни один автор второй половины XV – первой четверти XVI в., выступая за единодержавие, не представлял самодержавную власть абсолютной и неограниченной. Самодержавие противопоставлялось произволу боярско-княжеского «многовластия». Государь – защитник правды и справедливости. Ему дороги все православные люди, и он «по отечески» о них печется и заботится. Эти воззрения на суть власти самодержца были неразрывно связаны с общинным восприятием жизни, с ее традициями. Государь – Божий слуга и слуга православного государства. Его авторитет и моральная сила тесно связаны с исполнением его долга служения Отечеству.

Эти идеи обосновывали и представители светской общественно-политической мысли. Ярким мыслителем был Федор Карпов (вторая половина XV в. – 1540). Он сформулировал несколько принципов целесообразного устроения государства. Прежде всего, царство должно быть основано «на правде», «законе», а не на терпении и покорности подданных. Покорность и терпение населения, вызванные несправедливостью властей, разрушают саму идею самодержавия. Это гибельный для власти путь, ибо тем самым узаконивается не просто несправедливость, а безнравственность, разлагающая устои общества, порождающая пагубную вседозволенность. Продолжая традиции Владимира Мономаха, Федор Карпов утверждал, что не только подданные имеют обязанности перед государством, но и власти несут обязанности перед своими подданными[661].

Карпов – один из самых образованных людей своего времени. Он в подлиннике читал «Никомахову этику» Аристотеля, обильно цитировал «Метаморфозы» Овидия и других античных авторов. Он разрабатывал концепцию справедливого государства с православным царем во главе.

Современником Федора Карпова был глубокий и самобытный мыслитель Максим Грек (1470–1556) – монах, прибывший на Русь с Афона. Социально-политические идеалы Максима Грека выразились в обосновании необходимости гармоничного сотрудничества светских и духовных властей. Он – убежденный сторонник византийской традиции «симфонии властей». Особое внимание Максим Грек уделил проповеди праведности власти, ее нравственности и справедливости. Он обличал своекорыстие, взяточничество, ханжество, неправедный суд власть имущих, выступал за сотрудничество всех сословий в интересах развития общества. Государь должен опираться на мудрых и нравственных советников, ограждать себя от льстецов, лжецов, корыстолюбцев, интриганов.

Примечательно, что Максим Грек развенчивал астрологию и предупреждал, что следует настороженно воспринимать идеи «заезжих ученых» и «истины», идущей из зарубежья. Нельзя, как утверждал Максим Грек, обольщаться «внешней мудростью», на ней чаще всего кроится пустота. Это совет на века, который не потерял актуальности и в нашем современном бытии.

С идеями лучшего обустройства выступил писатель и публицист Иван Пересветов. Он писал, что благодать снизойдет на Русь, если государь утвердит в стране правду, справедливость, любовь и добро. Русь, утверждал Пересветов, арена борьбы Бога с дьяволом за христианскую правду, и в этом он был абсолютно прав. Эта борьба сегодня приняла невиданный ранее размах и остроту как внутри России, так и на международной арене.

Иван Пересветов предлагал меры по укреплению Русского государства: опора на служилые сословия и служилое войско; формирование системы «праведных» судов и справедливого налогообложения; отмена местничества и государевой «грозы» в отношении тех, кто раскачивает устои общества. Власть должна быть справедливой, сильной и грозной.

Иван Пересветов ревностный сторонник социального равенства. Он утверждал, что закабаление социальных низов верхними слоями общества идет от дьявола, а Бог создал человека самовластным и «самому себе повелел быть владыкой, а не рабом»[662]. Установление реального равенства между всеми подданными государства он считал основой справедливого социального устройства. Однако государство, по мнению Пересветова, должно управляться «грозным» царем, действующим по законам правды, согласно которым подданные награждаются не «по роду», а за реальные заслуги перед страной.

В годы правления Ивана III оформляется самодержавие, которое, как и «царская идея», получает глубокое и разностороннее обоснование. Самодержавие, в русской трактовке Пересветова, не столько абсолютная власть государя, сколько, прежде всего, его служение Отечеству, которого он требует и от всех подданных. Именно службой государь стягивает в единое целое все население, общество, государство. Служба выражает законность прав государя на власть, а подданных – право принадлежать к национально-государственной общности. Формула Людовика XIV, утверждавшего, что «государство – это я», для России неприемлема. У России другая историческая формула – «государство – это мы». Государям на Западе никогда не приходило в голову, что они должны служить своему народу. Скорее наоборот – народ должен служить им.

Огромную роль в утверждении самодержавия на Руси сыграла православная церковь. При этом один из видных и талантливых философов, священник В.В. Зеньковский (1881–1962), особо отмечал: «Теократическая тема христианства развивается в России не в смысле примата духовной власти над светской, как это случилось на Западе, а в сторону усвоения государственной властью священной миссии. Это не было движением в сторону цезарепапизма – Церковь сама шла навстречу государству, чтобы внести в него благодатную силу освящения. Точкой приложения промысла Божия в истории является государственная власть – в этом вся “тайна” власти, ее связь с мистической сферой»[663].

Важно наблюдение и другого выдающегося мыслителя – Г.П. Федотова, что утверждение на Руси единодержавия привело к расцвету духовной жизни и русской святости. Философ писал: «Объединение всей Руси под скипетром князей московских, венчание Ивана IV на царство, то есть вступление его в преемство власти византийских “вселенских”, по идее православных царей необычайно окрылило московское национально-государственное самосознание. Выражением “святости”, высокого призвания Русской земли были ее святые. Отсюда потребность в канонизации новых угодников, в более торжественном прославлении старых. После Макарьевских соборов 1547–1549 гг. число русских святых почти удвоилось»[664]. Формируется понятие «святой Руси» и о ее великом предназначении.

Русь официально стала царством после венчания на царский престол Ивана IV в 1547 г. Однако вся «подготовительная» работа к этому рубежу была проделана в годы правления Ивана III. При нем сложилась практика и идеология русского самодержавия, осененного высокими земными и религиозно-мистическими смыслами. В народе самодержавие ассоциировалось с истинной властью, служащей высшим сакральным началам и народным интересам, воспринималось едва ли не как идеальное государственное устройство. Понятие «державность», по существу, соответствовало чаемой народом религиозно-нравственной и верозащитной функции русского государя как самодержца. Это духовно-нравственное отношение народа к самодержавной власти в конечном счете обеспечило ее жизнестойкость, непоколебимость и силу.

Глава двадцать первая

Русская православная церковь в XV в.

Православная церковь, как и Русское государство в целом, переживала в XV в. весьма сложные и даже трагичные времена. На церковной жизни сказывались ожесточенная борьба князей рода Рюриковичей за власть в годы феодальной войны, необходимость противостоять католическому Риму в его притязаниях на господство в христианском мире в условиях заката Византии, преодолевать ереси, грозящие размыванием основ православного христианства, в острых дискуссиях определяться в отношениях с государством, с судьбой монастырской собственности, а также сутью духовной жизни. Обстановка внутри церкви была крайне накаленной, изобиловала дискуссиями с альтернативными точками зрения ее участников, жесткими расправами над еретиками и отступниками от веры, с частой сменой церковных иерархов и др.[665]

Знаменитый государственный деятель Средневековья великий князь Литвы Витовт активно вмешивался во внутренние дела Руси, воевал с ней, вступал во вражеские союзы с ордынцами против русских земель, пытался действовать «мягкой силой» через брак своей дочери Софьи с великим князем Василием Темным. У него были союзники в Русской православной церкви. Так, митрополит Киприан часто бывал в Литве. Он даже, как говорится в летописи, «по повелению» Витовта поставил попа Гоголя во владыки и «тот был епископ граду Володимерю». По тем же мотивам он убрал с кафедры Антония, епископа Туровского, и заточил его в Симоновом монастыре. Встречался Киприан и с польским королем Ягайло, который представлял католическую церковь.

Витовт в вопросах веры был прагматиком и подходил к ним в зависимости от своих политических целей. Однако, по условиям Городельской унии (1413 г.) между литовской и католической церквями, католикам в Литве были предоставлены явные преимущества перед православной церковью[666]. Все симпатии Киприана находились в столице Литвы Вильне, «с помощью которой он надеялся собрать под флагом митрополии “всея Руси” все русские города, включая нижнедунайские, прикарпатско-молдавские и неманские, куда входили, в том числе, давние русские города Вильна и Ковно»[667]. Разумеется, эта огромная митрополия должна была жить под патронажем Литвы.

Киприан скончался в 1406 г. и его преемником стал митрополит Фотий, ориентировавшийся именно на Константинопольский патриархат, который возвел его на митрополичью кафедру Руси. Это означало отход от пролитовской политики предшественника. Фотий отрицательно относился к разного рода униатским настроениям, распространенным в русских и литовских землях, граничивших с Польшей.

Витовт развернул против Фотия травлю, противопоставляя Москве Киев и утверждая, что по древней традиции лидерство в Русской православной церкви должно принадлежать Киеву, Фотий же грабит и «истощевает… великую Киевскую церковь, главу всея Русии». Витовт вынашивал планы раскола Русской православной церкви на Киевскую и Московскую митрополитии. Кандидатом в киевские митрополиты избирается племянник Киприана Григорий Цамблак (1365–1420), ставленник Витовта.

Витовт направляет в Константинопольский патриархат «компромат» на Фотия и посылает Григория Цамблака на утверждение в Константинополь. Однако византийский император и патриарх не поддержали предложение литовского князя о разделении митрополии «всея Руси» на части и не утвердили кандидатуру Цамблака. В ответ осенью 1415 г. Витовт собирает собор епископов и настаивает на возведении Цамблака в сан митрополита, аргументируя это тем, что тот будет стоять во главе церквей его области. Епископы выступили против: Руси не подобает иметь двух митрополитов, это противоречит «старине», когда Русь была единой. В ответ 15 ноября 1415 г. Витовт объявил Цамблака митрополитом южных русских земель. Раскол Русской православной церкви стал явью.

Фотий не сидел «сложа руки», а рассылал во все епархии грамоты с обличениями раскольников. Эти грамоты нашли отклик среди русских церковных иерархов, выступивших не только против кандидатуры Цамблака, но также по причине ориентации Витовта и его ставленника на унию с католичеством[668].

Григорий Цамблак со своими единомышленниками в 1418 г. прибыл на Константинопольский собор, где обсуждались вопросы воссоединения католической и православной церквей. Видимо, для этого еще не пришло время, и собор завершился безрезультатно. Авторитет Цамблака в глазах русского духовного сообщества был окончательно подорван. Он возвратился из Рима и Константинополя в Литву (сентябрь 1418 г.), а зимой 1419 г. скончался. Планы Витовта расколоть Русскую православную церковь и склонить ее к унии с католическим Римом провалились.

Однако идея унии православия с католичеством буквально «витала в воздухе». Она находила все больше сторонников в Византии, шатавшейся под ударами турок. Византийцы надеялись, что слияние церквей обеспечит им долгожданную помощь в борьбе с турками от западных католических стран, но просчитались. В планы католиков не входило «сбережение» Византии. Напротив, они были заинтересованы в падении своего цивилизационного соперника – некогда процветавшей и могущественной мировой державы. Помощь с Запада не пришла, и все их проповеди о необходимости защиты христианства от мусульман оказались пустой декларацией. Православная Византия была принесена в жертву геополитическим интересам католического мира.

Точка в истории Византии была поставлена в 1453 г., когда в Константинополь ворвались османы. Прелюдией к трагической развязке стал Ферраро-Флорентийский собор 1437–1439 гг., где и была оформлена знаменитая Флорентийская уния, провозгласившая слияние православия и католичества.

Двумя годами ранее, после смерти митрополита Фотия, Константинопольский патриархат, несмотря на предпочтение Русской православной церкви своему кандидату в митрополиты Ионе, в 1437 г. прислал руководить московской митрополией своего ставленника грека Исидора, который до этого был игуменом монастыря святого Дмитрия в Константинополе. Исидор (1380 или 1390–1463) оказался последним греком на митрополичьей кафедре Русской православной церкви.

В Москву Исидор прибыл ненадолго. Он торопился на собор в Ферраре и Флоренции. Своих взглядов на поддержку унии не скрывал, ссылаясь на мнение патриарха Иосифа и византийского императора Иоанна Калуяна (1425–1448). Исидор таил «в себе прелесть Латыньския ереси, принесе же от римьскаго папы льстивное писание… к великому князю Василию Васильевичю»[669]. Великий князь был непреклонен – Русь на унию не пойдет.

Исидор, вопреки воле Василия Темного, на Флорентийском соборе выступил как ярый сторонник унии и заслужил от Рима почести – стал одним из шести римских кардиналов. Это было предательством Русской православной церкви, и Исидор получил по заслугам. По возвращении на Русь он был арестован и заключен в Чудов монастырь, из которого бежал. В исторической литературе есть точка зрения, что великий князь Василий Васильевич знал о готовящемся побеге, но не предпринял никаких мер к его предотвращению. Более того, он не организовал поимку беглеца, дав ему возможность скрыться за границей.

Русь не приняла Флорентийскую унию. Русская православная церковь объявила себя автокефальной (независимой) от Константинополя, что было важным шагом к обретению Русью и независимости от ордынского ига. Теперь по логике развития событий духовная независимость должна была органично сочетаться с независимостью и суверенностью Русского государства. Здесь прослеживается некая закономерность – на Руси духовное всегда было мощной силой исторического развития страны.

Вопреки воле Константинополя, митрополитом всея Руси стал русский епископ Иона, и эта традиция впредь никогда не нарушалась. Примечательно, что Ионе высокую духовную миссию на Руси предрек митрополит Фотий. Иона рано принял монашеский постриг – в 12 лет. Он ревностно нес все тяготы иноческой жизни в Симоновском монастыре Пречистой Богородицы. Монастырь посетил митрополит Фотий. «Прииде же в пекольницу, иже есть хлебня» он увидел «блаженнаго Иону уснувша отъ великаго воздержания и отъ прилежнаго труда и молитвы непрестанныя… Святитель же со удивлением зряше на нь и не повеле никому же разбудити его. И пророчествуя о нем, глаголаше: “Разумейте, о чада, яко инок сей Иона будет велик святитель во странах Руськия земьли и многих от неверных обратит къ Богу и просветит святым крещением и въ разум истинный приведет, наипаче же и сему царствующему граду Москве и прочим градовом многим и весем истинный пастырь и святитель будет”»[670].

Пророчества Фотия сбылись. Иона стал одним из великих духовных пастырей Руси. Иона сыграл важную роль в противоборстве Василия Темного с Дмитрием Шемякой. Последний пытался привлечь Иону на свою сторону лестью и посулами, но митрополит был тверд – московский престол по праву принадлежит великому князю Василию Васильевичу, и Шемяка должен с этим смириться. Иона, прибыв из Углича, где практически на правах узника находился Василий Темный, в Москву страстно увещевал и обличал Шемяку: «О княже! Почьто неправду дееши и клятву преступаеши и тем Богу досажаеши? Господина своего, великого князя, и чада его оскорбляеши… и мое смирение во лжу применяеши и своему греху приобщаеши мя… Покайся о злобе своей, доньдеже Божий суд не постигнет тя. Умирися убо и укрепися съ ним образом креста Христова и нашею братиею епископы». В результате «Шемяка срама и страха исполнися… и умирися с великим князем, каяся и прощения прося…»[671].

Иона был совестью Руси, и его обличения Шемяки сыграли большую роль в том, что он оказался в политической и социальной изоляции, что и привело его к бесславному и позорному концу. Весьма значимая историческая заслуга митрополита Ионы состоит в том, что во многом благодаря его пастырскому служению победу в феодальной войне одержал великий московский князь Василий Темный, и в страну пришел долгожданный мир, а вместе с ним и условия для завершения процесса формирования единого Русского централизованного государства. В числе его строителей, безусловно, был и митрополит Иона. Союз церкви и государства (симфония властей) был благодатным для развития Руси.

Острые политические конфликты, социальные неустройства, перестройка страны на служилых началах, бремя «государева тягла», ложившееся на плечи всех без исключения социальных групп вызывали недовольство у определенной части населения, которое хотело большей «автономии» от государства. Этой «автономии» добивался прежде всего Новгород с давними традициями противоборства с Москвой.

Здесь возникла ересь «жидовствующих», которая распространилась и среди московских служилых и посадских людей, купцов, в придворных великокняжеских кругах и части духовенства[672]. Она охватила достаточно широкие круги русского общества, что дало основания отдельным историкам говорить о русской Реформации по аналогии с Реформацией в Европе. Действительно, жидовствующие покушались на основы православия. Так, вместо Евангелия, повествующего о рождении, жизни и проповедях Христа, предпочтение отдавалось Ветхому Завету. Священное Предание – духовное наследие святых отцов церкви, а также постановления Вселенских соборов, подменялось пророчествами древних мудрецов. Еретики отказывались признавать троичность Божества – Святую Троицу – Отца, Сына и Святого Духа, то есть главный основополагающий догмат христианства. Это была такая ересь, которая, по сути, отрицала православие и христианство в целом. Она грозила опасностью разрушения духовного фундамента Руси, на котором собственно и строилось Русское государство.

Некоторые произведения «вольнодумцев» сохранились благодаря тайнописи и иносказаниям. Идейные пристрастия «жидовствующих» характеризуют переписывавшиеся московскими писцами-еретиками религиозные сочинения, выполнявшиеся по официальным заказам. С «легкой руки» этих писцов из текстов исчезали упоминания о троичности Божества. Специально выделялись места, которые можно было использовать для критики поклонения Святой Троице, монашества, обрядности. Как пишет известный историк В.В. Мильков, «поменяв только одну букву, Иван-Волк Курицын привнес в правило Кормчей запрет на изображение Христа»[673].

Наглядно характеризует жидовствующих переведенный с еврейского «Шестокрыл» – астрологическая антихристианская книга, автором которой считается Иммануил бен Яков (XIV в.). Содержание этого произведения совпадало с отрицанием «жидовствующими» христианского учения о конце света. В основе книги лежит принцип вечного календаря[674].

Отрицая идею конца мира, «жидовствующие» не признавали грядущего всеобщего воскресения и воздаяния по грехам земной жизни. В русле идей переводной литературы они решали вопросы соотношения веры – пророчества – мудрости. Еретик Федор Курицын в своих произведениях прямо заявлял, что основой веры являются пророческие наставления, смысл которых постигает мудрый человек, а мудрость в свою очередь дается тому, кто следует заповедям пророков. Поэтому «верующему» нет нужды постигать Бога, достаточно осмыслить пророчества людей не из Божьего, а бренного мира, но обладающих даром предвидения.

В.В. Мильков пишет: «Утверждая пророческий источник веры и мудрости, еретик игнорирует святоотеческое предание, которое как основа господствующей православной религиозности представлено ими преградой для даруемой пророческим откровением свободы»[675]. Федор Курицын основное положение о Христе Спасителе подменяет тезисом о спасительной для человечества миссии грамоты. Овладевший грамотой становится подобен Творцу, властелином мира. Разумеется, грамота – величайшее достижение человечества, но она не божественного происхождения и не предмет религиозного поклонения.

«Жидовствующие» не просто отошли от основ христианства, но опрокидывали их, проповедовали, по сути, что выбор веры для Руси равноапостольским князем Владимиром оказался заблуждением. Можно по-разному относиться к «жидовствующим», в том числе как первым на Руси «глашатаям свободы». Однако в реальных условиях конца XV – XVI в., когда Русь преодолевала удельную разобщенность и стремилась к единству, их идеи были разрушительными и могли привести только к хаосу в жизни общества, сумятице в умах и поведении людей, потере нравственных ориентиров. Русская православная церковь нашла в себе силы развенчать ересь «жидовствующих» и защитить христианские традиции.

Ярким поборником православия в Москве стал Иосиф Волоцкий, а в Новгороде епископ Геннадий. Их обличения еретиков – важный источник изучения собственно религиозной «доктрины» «жидовствующих». Иосиф Волоцкий начал борьбу с еретиками в 1479 г. в посланиях, которые получили известность под названием «Просветитель». В них Иосиф Волоцкий дал еретикам жесткую и аргументированную глубоким знанием библейской истории отповедь за отрицание почитания святынь – животворящего Креста, икон и святости апостольской церкви.

Иосиф Волоцкий писал: «Ныне поведаем об одном из их заблуждений. Одержимые лютою ересью, они утверждают, что не следует поклоняться плотскому смотрению вочеловечившегося нас ради Бога Слова… Иисуса Христа, а также Пречистой Богородицы и всех святых, Честному и Животворящему Кресту и божественному Евангелию, Святым и Животворящим Христовым Тайнам, освященным сосудам, в которых божественные Таинства совершаются, честным мощам святых и Божьим церквам»[676]. Очевидно, что еретики ставили «крест» на всей православной традиции.

Иосиф Волоцкий в ответ почитателям Ветхого Завета пишет: «Господь повелел Моисею создать храм, то есть скинию, устроив внутреннее убранство храма в подобие мира небесного. Поскольку херувимы обитают на небесах, он повелел Моисею сделать из золота херувимов и поместить их во Святая Святых… Зри, как сам Моисей многие подобия, рукотворенные каменные и литые изображения сотворил: скиния сделана из золота и серебра и из тканей червленых и багряных, скрижали же вытесаны из камня»[677].

Именно Моисей по повелению Бога построил храм с пышным убранством, святой рукотворной утварью, обрядами, славящими Бога. Моисей и «Давид – царь пророк», Иона, Даниил и Ездра – все они поклонялись священному рукотворению. С ветхозаветных времен церковь – место прославления Бога, так отвечал Иосиф Волоцкий еретикам. Он приводит и другие свидетельства Ветхого Завета о поклонении Богу, в частности, слова царя Давида: «Превозносите Господа, Бога нашего, и поклоняйтесь подножию Его: свято оно!»[678] При этом Волоцкий уточняет: «вся земля и все, что на ней, всякое дыхание и всякое создание, которое есть на земле, – подножие ног Божиих. А из всякого дыхания и создания, что имеется на земле, честнейшая есть церковь Бога Вседержителя и находящиеся в ней честнейшие вещи. Так что Сам Господь Бог повелел, и пророки и апостолы заповедали нам прежде всего почитать и поклоняться церкви, потому что и люди все через Церковь спасались и спасаются! <…> Как в Ветхом Законе церковь и находящиеся в ней священные предметы являлись подножием ног Божиих, так же в Новом Законе церковь, и Животворящий Крест, и божественные иконы есть подножие ног Божиих»[679].

Иосиф Волоцкий – талантливый литератор и знаток как Ветхого, так и Нового заветов. Его аргументы весомы, логичны, образны, встроены в безупречную литературную форму. Он убедительно доказал, что пророки, которых едва ли не обожествляли еретики, поклонялись, молились и славили церковь Божию. Считали ее святой и домом Бога на земле. Все нападки еретиков на нее выдуманы «зловредным умничанием», не имеющим ничего общего с историческими реалиями и религиозными истинами. Они лжецы, так как «знают, что пророки как к Богу, так и к церкви руки воздевали и молитву воссылали»[680]. Православные христиане рукотворным святыням (храм, крест, иконы, дары таинств и др.) поклоняются не как богам, а как вещам, сотворенным в честь и славу Божию и святых Его[681].

Иосиф Волоцкий оставил весьма обширное творческое наследие. Он признан классиком православного богословия, публицистики и особенно полемического жанра[682]. До сей поры актуальны его предупреждения, что абсолютизация идей, которые противоречат историческим духовно-нравственным традициям, разлагает общество и грозит ему деградацией и упадком. Правоту этого постулата Иосифа Волоцкого подтверждают события мировой и отечественной истории. «Новаторские» идеи пропагандировали, отстаивали, навязывали, за них умирали в тюрьмах, на баррикадах, в религиозных и гражданских войнах, а они бесконечной чередой сменяли друг друга и оставляли за собой хаос и сломленные судьбы миллионов людей.

Чего стоит одна идея «свободы», под флагом которой совершались государственные преступления и сокрушались традиционные общества? В православии свобода признается как нетленная ценность, но эта свобода – свобода от греха. Сегодня на Западе грех становится культом, поклоняться которому принуждают миллионы людей. Суть «свободы» извращена и втоптана в грязь безнравственности и морального разложения.

Иосиф Волоцкий предупреждал, что «самовластие» индивидуума в вопросах веры и трактовке Священного Писания и Священного Предания грозит впадением в грех самомнения, тщеславия, себялюбия и противопоставления личных интересов интересам общества. У еретиков, подчеркивал Волоцкий, все подчинено личной выгоде. Безусловно, ересь «жидовствующих» – грозная опасность как для православной церкви, так и для государства. Однако не будем ее преувеличивать. XV век вошел в историю не как век ереси, а как век расцвета русской святости. Десятки, если не сотни православных подвижников были канонизированы, и их праведная жизнь стала примером и образцом для миллионов русских людей. Святые освящали Русскую землю светом Христовой правды, и Русь осознавалась как святая земля – Святая Русь. Именно так ее воспринимали и называли наши соотечественники на протяжении многих веков.

«Жидовствующие» были осуждены на церковном соборе 1490 г., созванного по инициативе новгородского епископа Геннадия, но он сам на нем не присутствовал, а внес свои предложения по наказанию еретиков. Наказания были жестокими. Епископ для отступников от веры требовал смертной казни. На соборе присутствовали все епископы, представители княжеской администрации и уважаемые старцы Паисий Ярославов (сер. XV – 1501) и Нил Сорский (1433–1508), а также недавно избранный на митрополичью кафедру митрополит Зосима (ум. после 1510) – тайный благожелатель «жидовствующих». Он знал, что еретики обосновались при дворе Ивана III, а дьяк Федор Курицын был любимцем великого князя, что повлияло на вынесение приговора.

Перед судом предстали 9 еретиков, в том числе чернец Захария – главный обличитель епископа Геннадия. Им выдвинули обвинения: «бросали священные предметы в нечистые и скверные места, зубами кусали их, как собаки, ломали, жгли и говорили» при этом: «поругаемся иконам сим, якове жидове Христу поругалися»[683]. Еретики оправдывались тем, что «если и соделаша чего, то быша в исступлении ума», то есть невменяемыми, не отдающими отчет в своих действиях.

Главный обвинитель – суздальский епископ Нифонт (ум. 1508) предложил не вступать с еретиками в полемику, а всех приговорить к смертной казни, отлучению и проклятию всех «жидовствующих». Против этого приговора выступил Нил Сорский и Паисий, которые заявили, что «негоже» церкви осуждать к смерти «инакомыслящих», а покаявшихся еретиков церковь примет с «простертыми дланями и каждый примет от Бога по делам в день судный»[684]. На приговоре сказалась позиция митрополита Зосимы и покровителя еретиков при княжеском дворе дьяка Федора Курицына. В результате еретиков приговорили к покаянию и заточению под надзором архиепископа новгородского Геннадия. Геннадий присланным в Новгород еретикам устроил публичную расправу. Их возили по городу верхом на лошадях в «бесовских колпаках», лицом к конскому хвосту. В завершение принародно сожгли эти колпаки, заставили осужденных стоять обнаженными на коленях перед храмами. Еретик Дионисий, не выдержав издевательств, сошел с ума и умер[685].

Иосиф Волоцкий знал, кому обязаны «жидовствующие» «мягким» приговором, и обратил против митрополита Зосимы всю силу своего полемического дара. Он писал и проповедовал, что Зосима скверный и «злобный волк», пробравшийся на митрополичью кафедру. Обличения Волоцкого были услышаны. В итоге Зосиму обвинили в тайном еретичестве, неверии в загробную жизнь, «пьянстве и содомстве», в 1494 г. митрополит был лишен своего сана и удален в Троицкий монастырь[686].

Так закончилась борьба православной церкви во главе с Иосифом Волоцким с ересью «жидовствующих». Однако в нашей исторической памяти Иосиф Волоцкий запечатлен не столько как борец с еретиками, сколько, как оппонент Нилу Сорскому в знаменитой полемике иосифлян с нестяжателями по вопросам монастырской и церковной собственности.

Иосиф Волоцкий родился в 1439 г. в семье выходцев из Литвы. Его прадед Александр Саня (отсюда и фамилия Санин) получил за службу великому князю в вотчину село Язвище-Покровское – «кормилицу» семьи Саниных. Дед Иосифа отличался благочестием и в старости принял монашеский постриг под именем монаха Григория. Иосиф, родившийся в семье зажиточного вотчинника, при крещении получил имя Иван. В семилетнем возрасте отец отдал его учиться грамоте в Кресто-Воздвиженский монастырь. Духовно наставлял мальчика старец Арсений. Он и привил ему любовь к иноческой жизни. В двадцатилетнем возрасте Иван стал монахом известного на Руси Боровского монастыря под духовным наставничеством настоятеля Пафнутия, приняв при монашеском постриге имя Иосиф.

Иосиф Волоцкий «был среднего роста и красив лицом, с округлой и не слишком большой бородой, с темно-русыми, потом поседевшими волосами, был весел и приветлив в обращении, сострадателен к слабым»[687]. Он в день, иногда через день, исправно работал с собратьями по монастырю на хозяйстве, на земле – везде, где могли пригодиться его умения, сила и сноровка. Он выделялся умом, аскезой, властным характером. «Видно, что это был человек порядка и дисциплины, с сильным чутьем действительности и людских отношений, с невысоким мнением о людях и с великой верой в силу устава… лучше понимавший нужды и слабости людей, чем возвышенные качества и стремления души человеческой»[688]. Отсюда его приверженность строгой дисциплине и принуждению к исполнению священниками-монахами и мирянами правил, обрядов и традиций православия. Он обладал даром привлекать к себе людей, «выправлять и вразумлять их, обращаясь к их здравому смыслу»[689].

После смерти Пафнутия Иосиф Волоцкий становится настоятелем Боровского монастыря. Суровый характер нового игумена далеко не всем в монастырской общине пришелся «по душе». Иосиф ввел в монастыре строгий устав и жесткую дисциплину, что вызвало «брожение» среди иноков. В итоге Иосиф Волоцкий, отдавший Боровскому монастырю 8 лет жизни, покидает его в нищенском облачении в сопровождении инока Герасима Черного. Со своим спутником Иосиф Волоцкий посетил несколько монастырей, в том числе известные на Руси Кирилло-Белозерский и Саввино-Тверской. Прижиться нигде не смог. Тогда Иосиф с семью сподвижниками в лесу основал свой Успенский монастырь, известный впоследствии как Иосифо-Волоколамский. Иначе как чудом нельзя назвать то, что лесная обитель за считаные годы стала одним из процветающих монастырей на Руси и одним из центров духовной жизни, в тиши которого родилась «царская идея». Впрочем, чудо Иосифо-Волоцкого монастыря не было даром с небес, а творилось неустанными трудами его настоятеля.

Вместе с тем усилия и труды Иосифа Волоцкого были успешны во многом благодаря поддержке волоцкого князя Бориса Васильевича. С 1479 по 1483 г. братия кормилась только личным трудом и доходами с родовых владений Саниных. Жили крайне скудно до тех пор, пока князь Борис Васильевич не пожаловал монастырю село Отчищево. Его примеру последовали бояре А.Д. Квашнин, П.Н. Оболенский, А.А. Голенин и др. Их заботами монастырь отстраивался и богател. Наибольший вклад – 10 крупных сел с почти 40 деревнями был сделан удельными князьями, а 13 вотчинок и деревень передали монастырю землевладельцы средней руки[690]. Все это произошло за двадцать с небольшим лет игуменства Волоцкого. За это время игумен сумел заключить 60 сделок с землевладельцами по передаче земель и сел в собственность монастыря[691].

Подобный успех достигался не только за счет набожности благотворителей, но и во многом благодаря личности Волоцкого. Он умел расположить к себе людей, вселить в них уверенность, что именно здесь молитвами монахов вкладчики после смерти обретут царствие небесное. Свою роль играл образ настоятеля – сурового аскета, поборника веры, блестящего оратора, богослова, писателя и публициста. Поддержать этого человека, с каждым годом приобретавшего известность и авторитет не только в церковном мире, но и в великокняжеских кругах, значило приобщиться к его славе поборника православия, что повышало общественную значимость и вес тех, кто способствовал благополучию монастыря и входил в круг сподвижников грозного игумена.

Об оппоненте Иосифа Волоцкого Ниле Сорском сохранилось гораздо меньше сведений. Известно, что он родился в 1433 г. в Москве в семье Майковых, предположительно, дьяков московских князей. Об этом говорит тот факт, что его брат Андрей Майков, принявший в старости монашеский постриг, был известен как дьяк великого князя Ивана III.

Почти двадцать лет Нил Сорский был иноком Кирилло-Белозерского монастыря, изучая в его обширной библиотеке Священное Писание и Священное Предание, труды Ефрема Сирина, ареопагита Григория Синаита и других духовных столпов христианства. Как писал рано ушедший из жизни талантливый историк В.И. Вышегородцев: «Чтение и переписка книг позволили Нилу Сорскому заметить значительные расхождения в тексте и толковании догматов, что во многом и определило его желание воочию познакомиться с опытом монашеской жизни на Афоне и изучить в оригинале труды греческих богословов. Примерно в 1475 г. он вместе со своим учеником Иннокентием, выходцем из рода ярославских князей, уходит на Афонскую гору, где с 1172 г. русские паломники находили приют в Пантелеимоновском монастыре»[692].

Нил Сорский провел около десяти лет в монастырях Афона и Константинополя. Он впитал в себя дух византийской традиции монашеской жизни, отрешенной от мира, политических и социальных неурядиц. Поэтому не случайно, что, вернувшись на родину, Нил ищет «затворничества», необходимого для духовного совершенствования и восхождения к глубокому осмыслению фундаментальных основ христианства. Он нашел место проживания в ските на реке Соре. Скит насчитывал всего три отдельно стоявших кельи. Немногочисленная братия встречалась только в крохотной церкви на богослужениях. Вскоре этот скит превратился в монастырь во главе с Нилом Сорским. Однако Нилу Сорскому и его сподвижникам, «заволжским старцам», не удалось полностью изолироваться от мира. Им пришлось волей-неволей участвовать в полемике с иосифлянами по важному вопросу – судьбе церковной и монастырской собственности.

В XV в. архиепископии и монастыри становились крупными собственниками земель с крестьянскими селами и деревнями. Приобретения в основном шли за счет вкладов представителей имущих слоев населения на «вечную» заупокойную службу священнослужителями и монахами для обретения вкладчиками после смерти царствия Божия и тем самым бессмертия души усопшего. Это был мощный стимул делать вклады за «упокой души», так как в православии обретение царства Божия является главной целью и смыслом жизни верующего христианина. Достигается эта цель праведной жизнью, смирением, покаянием, прощением и другими христианскими добродетелями, но возможен и иной вариант – богатый заупокойный вклад.

Другим источником монастырской собственности был вклад за пострижение в монахи тех, кто решил на исходе прожитых лет посвятить свою жизнь служению Богу в иноческом братстве, отмолить свои грехи и добиться прощения за грешную жизнь в миру. В старости монашеский постриг принимали представители удельных князей, бояр, вотчинников и поместных дворян. Как писал В.О. Ключевский, Иосиф Волоцкий «признавался, что его монастырь начал обстраиваться с тех пор, как стали в нем стричься в чернецы добрые люди из князей, бояр, дворян и купцов, которые давали много от 10 до 200 рублей (до 12 тысяч на наши деньги)»[693].

Денежные вклады шли на покупку вотчин, и порой сами вкладчики подыскивали земли для монастыря. Кроме того, монастыри давали обедневшим вотчинникам ссуды под залог земли и в случае ее непогашения забирали в свою собственность земли должников. Так, за счет вкладов и ссуд процветающим в материальном отношении стал Троице-Сергиев монастырь, не имевший в конце XIV в. никаких земель. К концу XV в. монастырь владел селами во многих уездах Руси. Монастырские вотчины пользовались значительными привилегиями в уплате податей. Например, монастырь Спаса в Ярославле не платил в казну налогов и не нес повинностей. Тверской монастырь Отрочь был полностью освобожден от взносов в княжескую казну[694].

Произошли серьезные изменения в социальном составе монашества. Монастырские двери закрывались перед представителями социальных низов и открывались по преимуществу богатым людям, которые за монашеский постриг могли внести в монастырскую казну солидные денежные или земельные вклады. На смену искренним подвижникам веры часто приходили равнодушные к ней люди, ищущие за монастырскими стенами душевное спокойствие и избавление от тягот мирской жизни. В силу этого в общинах складывалась иерархия: иноки, внесшие вклады, находились в привилегированном положении в сравнении с теми, кто по бедности не был вкладчиком. В результате разрушались устои монастырской жизни – справедливость, равноправие, всеобщность личного труда, нестяжательство. Расшатывалась дисциплина.

Увеличивалось число церковных приходов, а вместе с ними численность священников. Немалая часть из них была неграмотной. Архиепископ новгородский Геннадий писал о клире самого грамотного города Руси: а попы «по псалтыре едва к апостолу и ступить не умеют» и даже в азбуке спотыкаются. В этой связи понятно, по какой причине ересь «жидовствующих» нашла сторонников среди духовенства: по малограмотности многие из них не могли противопоставить свои аргументы «прелести» образованных еретиков, так как плохо представляли, какие истины должны отстаивать. Поэтому не случайно, что на суде над еретиками главный обвинитель от Русской православной церкви епископ Нифонт сразу заявил, что богословские споры с «жидовствующими» неуместны и потребовал для них смертной казни. Очевидно, он опасался неблагоприятного исхода полемики с еретиками.

На характере, поведении, психологии людей крайне негативно сказывалась феодальная война с человеческими жертвами, грабежами, насилием, вседозволенностью и безвластием. Мрачная морально-нравственная атмосфера в обществе тяжело сказывалась на церковной и монастырской среде, подтачивала ее морально-нравственные устои. Налицо был кризис духа.

Одну из главных причин кризиса в духовной сфере нестяжатели во главе с Нилом Сорским видели в монастырском землевладении, которое превращало монастыри в вотчины, где заботились о материальном достатке и в меньшей степени о духовном окормлении монашествующих и мирян. Иосиф Волоцкий, напротив, утверждал, что монастырские земли только укрепляют роль, положение и влияние Русской православной церкви в обществе и государстве. Земельная собственность монастырей – фундамент их социальной миссии.

Своя правда была как у Нила Сорского, так и у Иосифа Волоцкого. После удельной разобщенности и вольницы было необходимо стянуть русские земли в единое, а главное, в управляемое целое. Иван III решал эту задачу через всеобщность служения и тягла в государственной жизни, а Иосиф Волоцкий – в религиозно-духовной. В этом настоятель Иосифо-Волоцкого монастыря видел призвание церкви – орудие Бога на земле.

На первый план Волоцкий выдвинул идею социального служения, которая была сформулирована еще родоначальниками русского монашества – святыми Антонием, Феодосием, Сергием Радонежским и другими великими подвижниками. Однако, если у них социальное служение было сопутствующим задачам духовно-нравственного совершенствования монахов и духовного учительства мирян, то у Иосифа Волоцкого социальное служение становится призванием церкви и монастырей.

Классик истории церкви и русского богословия Г. Флоровский писал: «Своеобразие Иосифа в том, что и саму монашескую жизнь он рассматривал и переживал, как некое социальное тягло, как особого рода религиозно-земскую службу»[695]. Иван III строил служилое государство, а Иосиф Волоцкий вместе с ним стал строить служилые церковь и монастыри, в стенах которых все обязаны нести свое тягло. Отсюда его приверженность к строжайшим монастырским уставам, жесткой дисциплине, охране незыблемости церковных обрядов и ритуалов. Священники и монахи – служилые люди, которые, как и все остальные подданные великого князя московского, обременены служением и тяглом. Однако это тягло особого рода – неукоснительного исполнения долга духовных наставников и учителей русского народа.

Иосиф Волоцкий и самодержца включает в систему всеобщего тягла, которое на него возложено самим Богом как на его помазанника, слугу и защитника православия, милосердия и справедливости. Если государь не справляется со своими обязанностями перед Богом и православными людьми, то он должен быть смещен с трона. Сурово Волоцкий относился и к мирянам, требовал от них участия в жизни церкви и соблюдения норм и правил православия в быту. Кредо Иосифа Волоцкого – долг, обязанность, дисциплина и служение. На этих основах он строил церковно-монастырскую жизнь, отодвигая на второй план духовно-нравственное совершенствование священников, монахов и мирян.

На позиции Иосифа Волоцкого с его приоритетом социального служения церкви во многом сказывался склад его характера с неуемной жаждой деятельности. Он удивительным образом сочетал монастырскую жизнь с бурным участием во всех делах, волновавших Московскую Русь. Волоцкий настойчиво содействовал эволюции политического сознания московского князя в православного царя, видя в самодержавии удовлетворение собственных устремлений к социальной дисциплине и богоответственной власти.

Иосифа Волоцкого нельзя обвинить в равнодушии к жизни мирян. Напротив, монастырское землевладение он рассматривал как возможность создать «зону» справедливости, милосердия и благотворительности. Г.В. Флоровский пишет: «Он был великим благотворителем, “немощным сострадателем”, и монастырские “села” защищал он именно из этих филантропических и социальных побуждений. Ведь “села” он принимает от владущих и богатых, чтобы раздавать и подавать нищим и бедным. И не только от страха, и не только из чувства долга, но именно из милосердия Иосиф благотворит, и обращает свою обитель то в сиротопитательницу, то в странноприимный дом, и учреждает “божедомье” в погребенье странным»[696]. Сам Иосиф вел строго аскетический образ жизни – в питании, простоте одежды и скудности обстановки в келии. Он строго следил, чтобы монахи основную часть жизнеобеспечения зарабатывали личным трудом на различных монастырских и хозяйственных работах.

Иосиф Волоцкий – один из самых образованных людей своего времени. Он собрал в монастыре обширную библиотеку. «Но при всей своей книжности Иосиф равнодушен к культуре или точнее сказать, в культуре он только приемлет, что подходит под идеал благочиния и благолепия, но не самый пафос культурного творчества»[697]. В понимании человека Иосиф Волоцкий исходит из принципа его «обожения». Человек – «венец творения», некое плотское божество. Он носит в себе душу, слово и ум. Это тоже своеобразная троица, где душа – отец, слово – сын, а ум – Дух Святой. Такая трактовка человека подчеркивала, что на нем лежит особая ответственность за характер и суть своего бытия в мире. Не отрицал Иосиф Волоцкий и свободу воли, но она достижима только через преодоление страстей, свойственных человеку, которые могут увести на богопротивный путь. Свобода воли – не просто выбор человеком своего жизненного пути, но прежде всего воля в преодолении своих духовно-нравственных несовершенств. Вместе с тем воззрения Иосифа Волоцкого оказались крайне догматизированы и вариантов творческого прочтения основ православия оказывалось весьма мало.

Другое отличное от иосифлян течение в русском православии представляли нестяжатели, которых также называли «заволжские старцы» во главе с выдающимся подвижником Нилом Сорским. Они развивали традиции монашеской жизни, заложенные святыми Феодосием и Сергием Радонежским, сохранили смиренную кротость, нестяжание, любовь к уединению, богомыслие. Их идеалом становится «нестяжание в самом строгом смысле не личного, а монастырского отказа от собственности»[698].

Полная независимость от мира давала им право судить мир. Излюбленная Нилом Сорским форма аскезы – аскеза нищеты. Отрицание собственности для него не только монастырский, но общецерковный идеал. В бедности он видел верность евангелическому образу Христа. Монахи должны кормиться исключительно своими трудами. Внешняя аскеза должна сочетаться с внутренней аскезой, постоянной «умной молитвой». Нил Сорский во многом руководствовался традицией греческой мистики: сказались годы пребывания на Афоне и глубокое знание трудов греческих богословов, изучению которых он посвятил годы интеллектуального труда.

Нил Сорский – проповедник христианской любви к ближнему, прощения и покаяния, стойко противился казням даже еретиков, отстаивая заповедь «не убий». Не навязывая своих идей, действуя только примером, Нил Сорский заложил основы нравственно-мистического направления в религиозной жизни, когда цель духовного совершенства достигается борьбой с мирскими страстями, отодвигая на второй план мистику как средство защиты верующего от несправедливости окружающего мира.

Примечательно, что согласно уставу Сорского скита, в него не принимали неграмотных людей, так как иноки наряду с молитвами и трудом были обязаны изучать священные книги и богословские труды. Вера должна не провозглашаться, а осознаваться, наполнять все естество человека. Если Иосиф Волоцкий стремился укреплять веру иноков твердым монастырским уставом и строжайшей дисциплиной, то Нил Сорский эту же задачу решал через осмысленное укоренение в вере. Он – сторонник аскезы, но в отличие от Иосифа Волоцкого аскезы мягкой, без изнеможения души и тела.

Нил Сорский утверждал, что и в миру возможна праведная жизнь и обретение спасения, то есть бессмертия, в Царстве Божьем. Для этого мирянам, как и инокам, необходимо преодолеть восемь страстей: чревоугодие, блуд, «недуг сребролюбия», гнев, скорбь, уныние, тщеславие, гордость. Давая характеристику каждой страсти, «он ссылается на труды Симеона Нового Богослова, Григория Синаита и Иоанна Лествичника, тем самым подтверждая генетическую связь своего учения с традициями русского иночества, опиравшегося в первую очередь на указанных теоретиков религиозно-нравственного совершенства»[699]. По определению Г.В. Флоровского, Нил Сорский «живет отеческой традицией, она жива и оживает в нем»[700].

Таким образом, спор между «заволжскими старцами» и Иосифом Волоцким выходил далеко за рамки проблемы монастырского землевладения. Его суть лежала не на поверхности стяжания или нестяжания, а в глубине осмысления самих основ духовно-нравственного совершенствования человека, православной жизни, роли церкви в обществе и государстве.

Московский собор 1503 г. обсуждал обе богословские доктрины. Несмотря на то, что Иван III был негласным сторонником нестяжателей, так как ему были необходимы монастырские земли для развития поместной системы, победу одержал Иосиф Волоцкий. Иван III опасался нарушить «симфонию властей» – мощную созидательную силу строительства русского единого централизованного государства. Великий князь всея Руси молча отступил перед собором и, разумеется, перед Иосифом Волоцким, который внес самый весомый вклад в укрепление великокняжеской власти, обосновав ее божественное происхождение.

Идеи Иосифа Волоцкого по достоинству оценили практически все верховные правители России, начиная с Василия III, Ивана Грозного и заканчивая Николаем II. Однако именно со времен Иосифа Волоцкого, задолго до царя Алексея Михайловича и Петра I, начали оформляться предпосылки подчинения церкви государству. Эти процессы обуславливались не злой или доброй волей отдельных политических и религиозных деятелей, а особенностями той национально-государственной и духовной среды, в которой жила православная церковь с ее стремлением служить решению исторических национальных задач.

Победа сторонников Иосифа Волоцкого над учениками Нила Сорского вела к окостенению духовной жизни. Об этом писал Г.П. Федотов: «Христианство с искоренением мистических течений Заволжья превращается все более в религию священной материи: икон, мощей, святой воды, ладана, просвир и куличей. Диететика питания становится в центре религиозной жизни. Это ритуализм, но ритуализм страшно требовательный и морально эффективный»[701].

Г.П. Федотов подчеркивал, что если заволжцы питались «духовными токами Востока», то иосифляне проявляли «яркий национализм». «Победа Иосифа определилась сродностью, созвучием его дела национально-государственному идеалу Москвы с ее суровой дисциплиной, напряжением всех социальных сил и закрепощением их в тягле и службе»[702]. Победа иосифлян означала торжество «национально-государственных задач над внутренне-религиозными»[703]. Характеристика точная и безупречная.

В историю уходил XV в. – век драм, трагедий и эпохальных побед: обретения Русской православной церковью автокефалии, свержения татаро-монгольского ига, завершения процесса формирования единого централизованного русского государства на принципах всеобщего служения, становления русского самодержавия как богоустановленной власти. С теорией «Москва – Третий Рим» обозначились контуры русской мессианской идеи – идеи, без которой не рождаются империи.

Заключение

Православие и характер народа

Русская святость, о ярких представителях которой в Древней и средневековой Руси написано выше, созидательная роль православной церкви в обществе и суверенном развитии Руси не могли не сказаться и сказались на формировании национального характера русского народа. О нем в той или иной мере мы писали в предыдущих главах, теперь сделаем обобщающие выводы.

Характер человека сугубо индивидуален. Сколько людей, столько и характеров. Причем, как правило, они противоречивы. В человеке уживаются добро и зло, жадность и нестяжательство, милосердие и жестокость, правдолюбие и лукавство и т. д. Характер любого индивида не укладывается в однозначные оценки, ибо в разных обстоятельствах он проявляется по-разному и нередко с неожиданной стороны. Отсюда возникает вопрос о возможности выявления сути характера целого народа, вмещающего в себя миллионы людей с разными судьбами, поведением, целеполаганием, отношением к межличностным коммуникациям, мировосприятием и мировоззрением.

Есть ли характер нации как целостное и уникальное явление в мировой истории? Многие отечественные и не только отечественные мыслители отвечают на этот вопрос утвердительно – есть. Он формируется и проявляется в историческом бытии каждого народа и самым существенным образом на него влияет, окрашивает в такие тона, которые присущи только данному народу. Более того, характер нации самым существенным образом определяет суть и тип цивилизации, которую он строит. Это убедительно доказал Н.Я. Данилевский, разработавший теорию культурно-исторических цивилизационных типов, которую развили английский философ А. Тойнби и немецкий мыслитель О. Шпенглер.

В основе любой цивилизационной модели лежит духовный тип народа, принадлежащего к ней. Какая сила формировала духовно-исторический тип русского народа? С полным основанием и убежденностью в правоте следует сказать – православие. Именно оно сформировало духовные особенности русских людей, их неповторимый национальный характер, облик в мировой истории. Самое существенное и во многом определяющее влияние на генезис национального характера оказали: идеалы личности православного человека, воплотившиеся в почитании святых подвижников и святых мирских защитников Отечества с их пронзительными, удивительными личными качествами.

Благоговение перед святынями было той нравственной основой, которая помогала обрести устойчивость в этом неустойчивом и противоречивом мире. Через благоговение человек ощущает, что несовершенство мира не есть вина Бога, а имеет какой-то иной источник. Святыни – свидетельство бытия Бога. Без Бога человек превращается в «ничто» и от него зависит наполниться Им, напитаться подлинной жизнью и служить Ему. Однако это служение не только Богу, но и самому себе, восхождение к человеку как образу и подобию Бога.

Православие формировало единое мировоззрение и мировосприятие русских людей, их морально-нравственные устои и ценности, поведение и восприятие жизни. Православие оказало самое существенное влияние на отношение человека к государству, обществу, к другим людям и определению своего места и роли в этом многомерном и разноплановом мире. На основе православных истин строились семейные отношения и отношения между мужчинами и женщинами. Последнее с удивительной силой выразил св. Иоанн Кронштадтский: «К женщине следует относиться как к храму, в котором рождается новая жизнь!» Замечательно, а главное – точно сказано.

К сожалению, современный мир идет диаметрально противоположной дорогой, пропагандируя половую распущенность и разврат, однополые браки, смену полов, культ вседозволенности и пр. Феминизм как борьба женщин за свои права и равноправие с мужчинами выродился в пропаганду неприязни женщин к мужчинам, в раскол общества по половому признаку, а любовь как высокая, светлая, созидающая коммуникация между мужчинами и женщинами предается забвению и осмеянию.

В ходе христианизации Руси, занявшей не одно столетие, жизнь народа буквально пропитывалась православной духовностью. В результате сформировалось такое фундаментальное и устойчивое качество русского народа, как религиозность с ее жаждой абсолютного добра и смыслов жизни, что выразилось в русской культуре с ее ответами не на вопрос: «Как жить?» – на который по преимуществу отвечает западная культура, а на вопрос: «Зачем жить?» Поиски смысла жизни неизменно звучат в творчестве ее гениев – Пушкина, Достоевского, Толстого, Тютчева, Шолохова и других корифеев.

Русская философия в лице ее выдающихся представителей – славянофилов, Флоренского и Булгакова, Федотова и Ильина, Бердяева и Флоровского была исключительно религиозной и на этой основе стала крупным явлением в мировой философской мысли. По сути, религиозным было русское революционное движение со своим пантеоном мучеников, «святых», бескорыстных жертв за идею и т. д.

Большевики увлекли массы перспективой строительства «Царства Божия на земле», а не снискания его на небе. Марксизм-ленинизм превратился в идеологический культ, которому буквально присягали на верность. В богословских трудах было меньше цитат из священных книг и ссылок на них, чем ссылок и цитат из трудов классиков марксизма-ленинизма в книгах и статьях советских ученых. Сформировался своеобразный, сродни религиозному ритуал партсобраний от партячеек до партийных съездов.

Однако советский атеизм не искоренил религиозность основной массы народа. Детей крестили, православные праздники отмечали, церковные службы о здравии и поминании усопших заказывали и т. д. Православие не умирало, и официальная пропаганда «марксистско-ленинской религии» не смогла подавить естественные для советских людей религиозные чувства и потребность в них.

Впрочем, какие идеи под флагом атеизма претворяла в жизнь, пропагандировала и идеологически обосновывала советская власть? Традиционные, взращенные на почве православия – нестяжательство, социальную справедливость и равноправие, всеобщность и ценность труда, патриотизм и долг перед страной, обществом и семьей, дружба и сотрудничество наций и народностей, высокая нравственность и т. д.

Эти и многие другие идеологические установки не противоречили сформировавшимся за многовековую историю Руси-России духовно-нравственным ценностям, а являлись их воплощением и развитием, но в другой форме и трактовке, что в конечном счете не меняло их суть и традиционный смысл. Иное мы наблюдаем в современной постмодернистской Европе, которая уверенно идет к расхристианизации и расчеловечиванию, реализуя девиз Ницше – «Бог умер!» Однако вместе с Богом умирает гуманизм и собственно человек с сокровенной душой.

О религиозности русского народа писали многие мыслители. Большинство полагает, что ее истоки лежат в труде земледельцев в суровом климате и на малоплодородных почвах. Ф. Степун писал, что русский мужик никогда не чувствует себя хозяином своей жизни, он всегда знает, что над его жизнью есть настоящий хозяин – Бог. Это чувство своей человеческой немощи в нем постоянно питает его ежедневный крестьянский труд. В крестьянстве как ни работай, доделать до конца человеку самому все равно ничего нельзя. Отсюда основное религиозное чувство мужика, чувство реального ежедневного сотрудничества с Богом, с живою душой земли, с домовыми и лесовыми. С этим связаны стойкие языческие пережитки в сознании крестьян. Вера в Бога сочеталась с языческой верой в живую силу природы. Земля для крестьян – не объект производства, а животворящее начало, душа жизни.

Крупный отечественный философ Н.О. Лосский высоко оценивал высказывания немца Вальтера Шубарта о двух типах людей: первый, прометеевский героический тип, второй – иоанновский, мессианский человек, следующий идеалу Евангелия от Иоанна. Прометеевский герой видит в мире хаос, который он призван обуздать. Он жаждет власти и отчуждается от Бога, погружаясь в мир материального. Иоанновский человек мечтает восстановить на земле божественный порядок согласно христианскому идеалу. Для него естественнее стремление не властвовать, а примирять и любить, видеть в людях не врагов и соперников, а братьев, добиваться гармонии в жизни человеческих сообществ. Шубарт пишет: «Запад подарил человечеству наиболее совершенные форму техники, государственности и связи, но он лишил его души. Задачей России является вернуть ее людям»[704]. Между тем поток прометеевского мироощущения не один раз разливался по России: «он шел через европеизаторскую политику Петра I, затем через французские революционные идеи и, наконец, атеистический социализм, который захватил власть в России в 1917 г.»[705].

Добавим, что самая мощная атака прометеевской культуры, сметавшей и извращавшей традиционные российские духовно-нравственные ценности, обрушилась на Россию в 1990-е годы. Ее разрушительные последствия дают о себе знать и в современной России. Однако Шубарт верит, что, несмотря на исторические срывы, Россия явит миру просветленный образ высокой духовности, которая жила и будет жить в русском духе, имеющем истоки в древнем русском христианстве. В глубине России всегда жила настоящая христианская церковь в лице почитаемых народом подвижников и святых, «старцев», к которым за утешением и духовным наставлением шли тысячи людей.

Дух православия воплощался в праведной жизни и служении многих священников. В. Шубарт писал: «Гармония лежит в образе русского священника. Мягкие черты его лица и волнистые волосы напоминают старые иконы. Какая противоположность иезуитским головам Запада с их плотскими, строгими, цезаристскими лицами»[706]. Людей, выросших в традициях православия, отличали спокойствие, сдержанность и достоинство.

Философ Н. Лосский приводит интересные характеристики русского народа иностранцами. Так, французский ученый Леруа-Болье, неоднократно бывавший в России в конце XIX в., отмечал, что русские крестьяне не утратили чувство связи «с обитателями невидимого мира» и в их мировосприятии сочетается рационализм и мистицизм, признание ценности покаяния, терпения, служения.

Англичанин Стивен Грэхем, исходивший пешком буквально всю Россию и хорошо знакомый с жизнью крестьян, писал, что с англичанами разговор завершается беседой о спорте, с французом – о женщинах, с русским интеллигентом – о судьбе России, с крестьянином – размышлениями о Боге и религии. Он отмечает, что в русском характере главное – сострадание, милосердие, жалость, прощение, внимание к людям.

Профессор Сорбонны Жюль Легра писал, что у русских заметно влечение к высшему и абсолютному. Их мистическая религиозность выше и искренней, чем у европейцев. Она идет не только от традиций, а в большей мере от души[707].

О том, что православие наполняло собой народную толщу, убедительным свидетельством является то, что в народных глубинах родились многие святые и религиозные подвижники. В первую очередь религиозный гений – Серафим Саровский. По характеристике С.Л. Франка, он подлинно русский духовный тип: теологически необразованный аскет, чудотворец и ясновидящий, типичный русский «старец», каким его изобразил Ф.М. Достоевский в романе «Братья Карамазовы» в образе Зосимы. Вместе с тем он был «глубоким мистическим мыслителем, который на основе личного опыта развил совершенно оригинальное, единственное в своем роде в мистической мировой литературе учение о «стяжании Святого Духа»[708].

Этот, по сути, народный религиозный гений мог вырасти только на почве, пропитанной духовностью, исканиями Бога и его воплощения в душе человека. Образ св. Серафима Саровского, как и образы многих поколений русских святых, – духовный портрет русского народа и его национального характера.

Из среды русского крестьянства вышло много замечательных подвижников, подававших пример благочестия и чистоты духовной жизни. Крестьянином был известный старец Иларион, прозванный Троекуровским затворником. К нему толпами шел народ, «ища и молитв его». Он обладал даром прозорливости. Однажды к Илариону пришел наставник училища Александр Михайлович Гренков и получил совет поступить в Оптину пустынь. «Там ты будешь нужен», – сказал старец. Гренков после долгих раздумий и колебаний последовал совету, ушел в монастырь и впоследствии стал великим оптинским старцем Амвросием – почитаемым святым[709]. Не чудо ли это?

Из крестьян вышел подвижник Иоанн, в монашестве Исайя, прославившийся трудно достижимой добродетелью – смирением. В судьбе другого русского крестьянина, Пахомия Валдайского, раскрывается уход от мирской суеты с обетом молчания. Умер он в возрасте 77 лет у себя в келье, стоя на коленях перед иконами. Из крепостных крестьян вышли известный миссионер о. Дмитрий (Коновалов), схимонах Филипп, основатель пещерной обители Гефсиманского скита Свято-Троицкой Сергиевой лавры с тремя своими сыновьями-монахами, преподобный Варнава, старец того же скита, архимандрит Антоний – наместник Свято-Троицкой лавры и много других православных подвижников, оставивших глубокий след в религиозный жизни народа.

Все слои русского народа особый интерес проявляли к различию добра и зла, греху и его искуплению, правде и лжи. К преступникам относились как к несчастным людям, попавшим в беду, искренне желая им духовного выздоровления, раскаяния и покаяния.

Интересны наблюдения замечательного отечественного мыслителя Ф.А. Степуна за деревенской жизнью. Федор Августович годы Гражданской войны провел в подмосковной деревне Поповке, организовав со своими московскими товарищами сельскохозяйственную артель. Труд на земле давал возможность выжить в голодные годы. Крестьяне с иронией, но с уважением отнеслись к новым односельчанам – «господам-интеллигентам».

Степун лишний раз убеждался в том, что простой русский человек совестлив, справедлив и добродушен. Запомнились беседы с солидными крестьянами, имевшими крепкие хозяйства. Они полагали, что проживание помещиков в деревне приносит пользу. Можно оставлять им приусадебную землю. Пусть живут свои бытом, который резко отличается от крестьянского обихоженностью и уютом. Все это будет для крестьян добрым примером, и они постепенно изменят свое житье-бытье на более культурное, без козлят и цыплят в избах, сменят убогую обстановку на другую.

Для Степуна подобные высказывания о новой роли помещиков в деревне были неожиданными и поражали тем, что крестьяне в глубине души мечтали о более высокой культуре быта, жизни в целом. Поэтому никакой классовой ненависти крестьян к помещикам, во всяком случае в Поповке, Степун не заметил.

Степун почувствовал, что труженики – не разрушители, а созидатели. «Безумие» революции вызывало у них глубокие переживания. Федор Августович видел, что крестьяне ищут какую-то новую, свою правду. Они были отзывчивыми людьми: откликались на беду попавших в тиски голода и односельчан, и «господ» из артели Степуна.

Степуна удивила тяга крестьян к знаниям. Он на свой страх и риск решил прочитать в деревенском трактире, этом своеобразном сельском клубе, лекции о философе Вл. Соловьеве и писателе Л. Толстом. Боязнь, что его не поймут и отторгнут, не оправдалась. Крестьяне слушали Степуна с вниманием и интересом. Особенно заинтересовал их Л. Толстой. Они откликались на добро и судили о людях, в том числе далеких от их среды, с христианских позиций. Поэтому взгляды и Соловьева, и Толстого в изложении Степуна были им небезразличны. Эти взгляды откладывали отпечаток на то затаенное, что жило в их душе и веками формировалось православием, и стремились проникнуть в тайны души человека.

Особенно удивило Степуна то, что крестьяне с радостью приняли его предложение организовать театр. Федор Августович быстро сформировал труппу. Его поражало, как малограмотные и безграмотные, никогда не видевшие театральных постановок юноши и девушки легко входили в свои роли. «Не умея грамотно прочесть текста, не зная, куда девать руки и ноги, не владея дыханием, а потому и голосом, они – что самое главное – без остатка растворились в изображаемых лицах», как писал о своих подопечных Степун[710].

Многое шло от широты славянской души, ее мягкости, гибкости, способности, словно губка, впитывать новое и усваивать его как собственное, неотличимое от первородного. По наблюдениям Степуна русские крестьяне сохранили некую детскость, потребность к игре. Видимо, сказывалось, что безмятежного детства у них не было. С малых лет приходилось трудиться.

Глядя на русских крестьян, у Степуна невольно возникали мысли о тупиковом развитии в русле равнодушного, бесстрастного технократического западноевропейского прогресса. Может быть и прав О. Шпенглер, размышлял Федор Августович, когда говорил, что закат Европы связан с торжеством материального в ущерб духовному развитию человека?[711] Оптимизм внушало то, что исконная русская религиозность не дает потухнуть духовности, согревающей душу и разум человека подлинными смыслами бытия.

Итак, религиозность – одна из устойчивых и главных сущностей русского национального характера. Другая, не менее устойчивая сущность его характера – коллективизм. Общепринято, что его формировал многовековой общинный жизненный уклад русского крестьянства. Однако такой выдающийся русский мыслитель, как С.Л. Франк, не отрицая значения общинности в формировании русского коллективизма, на первый план в этом процессе выдвигает православную соборность. Он утверждает, что истоки самобытного русского коллективизма исходят не из общины, не из социально-экономических и общественных отношений. Они находятся в другой области. Франк предлагает искать их в иной сфере и глубже задуматься над православным понятием «соборности», которое надиндивидуально и служит объединяющим началом духовного единства православных людей.

Западное мировоззрение берет «я» за отправную точку, которая самодостаточна и представляет собой независимую сущность. Франк предлагает иное духовное понимание «в котором не “я”, а “мы” образует повседневную основу духовной жизни и духовного бытия»[712]. По Франку, «мы» не более позднее образование, чем «я» и «ты», а их первичное единство, из которого только и может вырасти «я», которое не растворяется в «мы», а, напротив, только в связи с целым получает свободу и возможность подлинного самовыражения, питаясь соками из «надиндивидуальной общности». Как подчеркивает Франк, это свойственная православным «мы-философия» – в противоположность «я – философии» Запада.

Эта идея лежит в основе «русской церковной мысли», в которой церковь – не иерархическая структура, принуждающая к вере, не авторитет высшего иерарха, как в католичестве, а «живое, внутреннее духовное единство всех верующих». Это единство в духовной свободе, в братской любви, в общем смысле жизни. Здесь вера – свободный и искренний выбор каждого жить во Христе. Соборность – духовная связь, в которой воплощается единство личного с общим, обретается гармония отношений между людьми, которая освящена смыслом жизни как служения вечному и нетленному.

На идеях соборности русская философия и литература взрастили идеи всечеловечности как альтернативы развитию мира на началах противоборства, исступленного стремления одних народов добиться власти над другими, бесконечности раздоров и войн. Есть ли другой, альтернативный полюс этой вечной вражде? Ф.М. Достоевский ответил на этот вопрос утвердительно: есть и этот полюс – Россия. Федор Михайлович писал, что русская культура, воплощенная в творчестве А.С. Пушкина, пропитана идеей всемирности и всечеловечности как исторического призвания России не покорять и властвовать, а объединять и примирять. Такова историческая миссия России. Она уже мощно давала и дает о себе знать во взаимоотношениях народов нашей многонациональной страны, в освободительных миссиях России XIX и XX вв., в ее борьбе с мировым терроризмом. Прозорливость Ф.М. Достоевского очевидна.

Ф.М. Достоевский выделяет другое качество Пушкина – умение перевоплощаться в «гении чужих наций». Федор Михайлович пишет, что эта способность к перевоплощению без отказа от национальной самобытности есть всецело способность русская, национальная, и Пушкин только делит ее со всем народом нашим. Народ же наш именно заключает в душе своей эту склонность к всемирной отзывчивости и к всепримирению и уже проявил ее во все двухсотлетие с петровской реформы не раз[713].

О даре русских к перевоплощению писал и М.Ю. Лермонтов. В его романе «Герой нашего времени» персонаж, которому довелось служить на Кавказе, рассуждает так: «Меня невольно поразила способность русского человека применяться к обычаям тех народов, среди которых ему случается жить; не знаю, достойно порицания или похвалы это свойство ума, только оно доказывает неимоверную его гибкость и присутствие этого ясного здравого смысла, который прощает зло везде, где видит его необходимость или невозможность его уничтожения»[714].

При этом зло для него не перестает быть злом. Он терпит его только в силу собственного миролюбия и желания избежать бесплодных конфликтов и междоусобиц. Русские стремились не враждовать с другими народами, а понять их и воспринять то лучшее, что было у соседей или в той среде, где они волей судеб оказались. Наше стремление к примирению с Европой совпадает с духом русского народа и «имеет высшую цель». Однако у Европы и США другая «высшая цель»: не умиротворять мир, а доминировать над ним, строить его согласно своей воле и интересам. Этот государственно-политический эгоизм родился и вырос, обрел силу на почве индивидуализма, столь характерного для западноевропейской ментальности, когда человек замыкается в скорлупе личных интересов и всеми силами их отстаивает и реализует. Практически то же самое мы наблюдаем во внешней политике Запада, который под флагом глобализма, демократии, гражданских свобод, прав человека навязывает остальному миру свои сугубо корыстные интересы. При этом им глубоко безразлично, что борьба за «демократию» для многих стран заканчивается катастрофой и часто потерей собственно государственности.

В России не было духовной почвы для торжества индивидуализма. Православная соборность формировала другие качества личности – коллективизм, стремление к справедливости в межличностных коммуникациях, чувство принадлежности к общему, высокому и подлинно ценному. Поэтому логично и закономерно, что именно в России родилась теория всеединства человечества. Ее идеи нашли отражение и развитие в произведениях корифеев отечественной и мировой литературы – Пушкина, Достоевского, Толстого, Тютчева, Лескова и других творцов русской культуры.

Научное обоснование теории всеединства человечества разработано в трудах выдающихся российских философов – А. Хомякова (именно он обосновал соборность как главное качество православия), Н. Данилевского, В. Соловьева, особенно Франка, князей братьев Трубецких, Флоренского, Ильина, Бердяева и других представителей русской философии[715]. Список имен весьма обширен. Эти идеи утопия? Возможно и так, если соглашаться с тем, что мир в конечном счете сожрет себя сам и рухнет в бездну. Идеи всеединства и всечеловечности – единственная альтернатива грозящей миру катастрофы, когда он низвергнется в «войну всех против всех».

Православие в самом широком смысле формировало мировоззрение русского народа. Его суть и основные черты проявляются в русской культуре: в музыке, литературе, философии и др. В русской литературе ведущей являлась религиозная тема смысла жизни, преодоления зла и страдания, поиска правды, утверждения внутренней свободы как важнейшего условия развития личности, ее ответственности перед собой и миром. Литературно-поэтическая, художественная выразительность ближе русскому мышлению, чем холодно-рассудочное отвлеченное «философствование». Отечественным мыслителям свойственно эмоциональное, чувственное переживание жизни и стремление постичь ее духовный смысл, что в значительной мере связано с религиозными корнями русского самосознания и религиозно-эмоциональным постижением жизни.

Франк пишет о том, что «русскому религиозному духу, который лучше всего отражает национальный духовный склад, изначально присуще непреодолимое стремление к умозрительности, к философской глубине и основательности, и что ему ничто так не противоречит, как сентиментально-размытый субъективизм, отличающий некоторые западные религиозные секты»[716].

В русском мышлении эмпиризм понимается не как нечто отвлеченное, а как жизненный опыт, познать который означает приобщиться к чему-то сущностному в реальной жизни. Это знание, которое рождается в нас и вынашивается нами на основе жизненного опыта. В научной литературе русская философия характеризуется как «живое знание», то есть знание, приобретенное из жизни, ей обусловленное и тесно с ней связанное. «Оригинальность отечественной философии заключается не в стремлении к неординарным высказываниям, а в отказе от беспредметного философствования в постижении мира и жизни»[717], – отмечает Ф.А. Степун.

Для нас был характерен рост православной направленности в объяснении мира. Замечательный поэт и мыслитель Ф.И. Тютчев отмечал: «Россия гораздо более православная, чем славянская. И, как православная, она является залого-хранительницей империи»[718]. Иными словами, российская цивилизация – цивилизация православная, что и определяет ее неповторимый и самобытный облик и суть в мировой истории.

До сей поры бытуют утверждения, что наука и вера несовместимы, а русские мыслители почти два века назад аргументированно доказывали, что вера может быть инструментом познания. Вопрос лишь в том – воспринимать ли мир как Божье творение или как бессмысленный хаос противоборствующих разнородных сил?

Жизнь есть реальная связь между «я» и бытием, в котором «я» укоренено, что и дает возможность его постичь, а не утверждать через мышление, что характерно для западноевропейских мыслителей. Афоризм «прежде всего жить, а потом философствовать», как полагает Франк, отражает основное духовное качество русского мировоззрения в противовес известной формуле Декарта: «Я мыслю, следовательно, существую».

Человек встроен в бытие, и оно ему «самораскрывается», ибо сознание – часть бытия. Это органичное для человека чувство бытия очевидно и объективно. Здесь сосредоточена «суть типично русского онтологизма», как заключает С.Л. Франк[719].

В центре русского мировоззрения стоит человек, а природа религиозно очеловечивается. При этом человек, как подчеркивает Франк, всегда воспринимается как представитель человечества, коллективной сущности его, что является прямым следствием православного взгляда на мир как соборность. Во многом поэтому русскому духу чужд национализм, национальное чванство и самодовольство.

Характерной чертой русского мировоззрения является его цельность. В католической традиции есть некое разделение человека и Бога. Православие проповедует единство человека и Бога, обязанного найти Всевышнего в собственной душе и укорениться в Боге, который и внешняя, и внутренняя сила православного христианина. Бытие в Боге составляет суть православия, что обеспечивает мировоззренческую цельность сознания.

Говоря о русском мировоззрении, следует упомянуть о странничестве – этой бродячей Руси, ищущей своей правды. Об этом направлении духовной жизни с глубоким уважением писал Н. Бердяев. Он участвовал в религиозных собеседованиях с бессмертниками, хлыстами, тостовцами и с отдельными не принадлежавшими ни к одной из сект «народными теософами». Они не имели систематического образования, а были самоучками. Бердяева в этих беседах и диспутах поражали напряженность духовного искания, захваченность одной какой-нибудь идеей, искания правды жизни. Народные искатели Божьей правды хотели, чтобы христианство осуществилось в жизни, хотели большей духовности в отношении к жизни, не соглашались на приспособление к законам этого мира, считая его безбожным и искали иной жизни. Бердяев не представлял себе России и русского народа без этих искателей Божьей правды. Странничество – своеобразное воплощение глубокой религиозности русского человека.

Н. Лосский к первичным свойствам русского народа относит сильную волю и жертвенность. Например, в августе 1915 г. защитники крепости Осовец подверглись со стороны немцев газовой атаке. Однако два десятка русских солдат, буквально полуживые от отравления газом, нашли в себе силы для контрудара и обратили в бегство около полка противника. Подвиг был настолько удивительным, что вошел в историю Первой мировой войны под названием «атака мертвецов».

Близкий к современности пример – подвиг псковских десантников 6-й роты, которая практически поголовно полегла на поле боя, но остановила в несколько раз превосходящие силы чеченских боевиков. Несгибаемая воля и способность преодолевать буквально нечеловеческие испытания стала главным фактором победы советского народа в Великой Отечественной войне. И наш враг прекрасно понимал это. В конце 1944 г., когда крах Третьего рейха стал неизбежным, Гитлер в кругу своих приближенных говорил: «Во имя чего принесли мы все жертвы? Ведь так долго, как она уже продолжается, война не продлится. Этого ни один человек не выдержит – ни мы, ни они. Вопрос только в том, кто выдержит дольше»[720]. У советского солдата воля оказалась крепче. Он выдержал и победил. Воля необходима для того, чтобы приобретать, умножать и защищать свои, накопленные веками духовно-нравственные ценности, что русский народ демонстрировал на протяжении всей своей истории.

Огромную роль в формировании национального характера русского народа играл природно-географический фактор, жизнь человека по преимуществу в неблагоприятных для земледелия условиях, с коротким весенне-летним сезоном и длинными холодными зимами. Среду обитания русским людям приходилось буквально отвоевывать у природы, что требовало колоссальных трудозатрат и духовно-нравственных сил. Свою роль играл и геополитический фактор – необходимость постоянно отстаивать свое право на жизнь во враждебном окружении.

Душа каждого народа схожа с родной природой. В русском пейзаже нет однообразия. Он динамичен, постоянно преображается в зависимости от времен года, отличается необъятными просторами, где дремучие заповедные леса и полноводные реки сменяются бескрайними степями и горными высями. Подобная разноликость не укладывается в единую форму, здесь больше контуров и силуэтов, чем строгой картины. Отсюда в душе русского человека исключительное место занимает область подсознательного. Русский человек чаще всего не знает, чего он хочет, куда его тянет, отчего ему грустно или весело[721].

Парадокс, как подчеркивал философ Ф. Степун, заключается в том, что божественное, к которому склонна и устремлена русская душа, сочетается с исконной простотой и даже нищетой крестьянского быта. Видимо, достаточно было красоты природы, Божьего творения, чтобы ощущать себя в мире гармонии и подлинной красоты. «Неизвестно куда пролегающие дороги, неподвластные взору лесные дали лесов и лугов, бурые болота и топи и мхи, гудящие, глухие леса, снежные вихри, свивающие мир в бесформенный хаотический лик, – все это знаменательно толкает Россию на пути всепоглощающего религиозного творчества»[722].

Философ Иван Ильин писал о том, что народ, обитающий веками в суровом климате, вынужденный жить скромно и на всем экономить, неизбежно становился чувствительным и созерцательным, восприимчивым и мечтательным, верующим и терпеливым, смиренным, ищущим вокруг себя красоты – в слове, красках и напевах. Русский характер изначально предстает не как нечто монотонное, закоснелое, раз и навсегда застывшее, так сказать, намертво смонтированное, а, наоборот, оказывается предельно гибким, податливым ковке, разнообразным[723].

Русская душа в лучах вечно-женственного ищет форму вечно-мужественного. Она сочетает в себе эти два вечных начала. Философ подчеркивает, что русская душа нечто совершенно другое по сравнению с европейской душой, которой постоянно угрожает декаданс вечно-мужественного: формализм, заорганизованность, чрезмерная трезвость, жесткая интенсивность, рационалистская проза, эмпирический рационализм, безверие[724]. Отсюда высокомерное отношение европейцев к русским, взгляд на них как на варваров, чуждых подлинной культуре.

В ходе исторического развития выковывался исторический тип человека с устойчивыми качествами личности, передававшимися из поколения в поколение. В частности, крупный мыслитель Г.П. Федотов полагал, что советские, а значит во многом наши современники, унаследовали тип человека, сформировавшегося в предыдущие века. В нем поражают крепость, выносливость, сила сопротивляемости, преодоления тяжелейших испытаний без напыщенного, громкого героизма. Эти качества русский народ постоянно проявлял и проявляет в собственной и мировой истории.

Географический фактор серьезно влиял на развитие этносов, вынужденных приспосабливаться к природным условиям, что формировало соответствующие типы народных характеров. Кочевники отличались от земледельцев не только родом занятий, но и типом поведения, особенностями межличностных отношений, складов мышления и психологии. Повседневный хозяйственно-бытовой уклад, взаимоотношения поколений и семейные отношения оформлялись в условные рефлексы, дающие способности оптимально приспосабливаться к географической среде, которая осваивалась и переживалась сознанием, подстраивающимся под конкретные пространства. Человек становился частью природы, а она в свою очередь впитывалась во внутренний мир человека, придавала его характеру устойчивые качества.

Философ Н. Бердяев отмечал, что в России необъятные просторы рождали у ее обитателей представления о мощи и несокрушимости Русской земли. Огромные пространства, как писал Н. Бердяев, способствовали тому, что русский народ «был более народом откровений и вдохновений, он не знал меры и легко впадал в крайности». Русский национальный характер противоречив, что особо отмечал Н. Бердяев: «Можно открыть противоположные свойства в русском народе: деспотизм, гипертрофия государства и анархизм, вольность; жестокость, склонность к насилию и доброта, человечность, мягкость; обрядоверие и искание правды; индивидуализм, обостренное сознание личности и безличный коллективизм; национализм, самохвальство и универсализм, всечеловечность; эсхатологически-мессианская религиозность и внешнее благочестие; искание Бога и воинствующее безбожие; смирение и наглость; рабство и бунт»[725].

Бердяев прав, но лишь отчасти. Ближе к истине Ф.М. Достоевский, который писал, что о народе судят не по мерзостям, на которые способны его отдельные представители, а по высоте духа и действии, которые он проявляет и демонстрирует в собственной и мировой истории. К тому же русским свойственно обостренное чувство греха с последующим покаянием и духовным возрождением. Таковы многие персоналии произведений Достоевского, Толстого, Гоголя и других очевидцев русской культуры и народных характеров.

Отметим и такое качество русских, как тяга к самоуничижению. Об этом писал талантливый историк Д.П. Кончаловский (1878–1952): «У русских есть совершенно исключительный дар с какою-то болезненной любовью останавливаться на своих пороках, точно так же, как другие, например, французы и англичане, особенно любят выставлять свои добродетели»[726]. Скажем прямо – качества противоположные. Видимо, от них исходит стремление европейцев обличать других, особенно русских, забывая о собственных пороках.

Ученые отмечают, что люди живут по двум типам программ – биологическим, соответствующим нашим генетическим кодам, и социальным как кодам культуры. Культура представляет собой наследственность с образцами поведения и общения, нормами и правилами, ценностями, мировоззренческими установками и др., а язык выступает особой системой, которая выражает и регулирует человеческие действия и поступки. Любой язык хранит в себе историю народа, его адаптации к природной среде, базисные преемственные и наиболее устойчивые ценности.

Язык задает определенную программу общения и эмоционального переживания. Сравнительный анализ лингвистов эмоциональной нагруженности лексики разных народов обнаруживает их различие в этом плане. Есть исследования, в которых показано, что в русской лексике значительно больший процент эмоционально окрашенных элементов, чем в английской. Отсюда и особенности взаимоотношений между людьми. Мы люди эмоциональные и, когда говорим о событиях, поведении других людей, всегда даем им оценку и эмоционально переживаем, что самым существенным образом сказывается на межличностных отношениях. Они могут быть холодными или теплыми, добрыми или недоброжелательными, но всегда небезразличными и равнодушными.

Недаром большинство иностранцев, поживших в России сколь-нибудь долго, отмечают особую сердечность, искренность, распахнутость отношений между людьми, которых недостает западной ментальности. Базовые чувства, нормы, правила, моральные установки отношений между людьми, их особый колорит веками формировались православием, с его проповедью добра, любви, справедливости и др. Православие формировало не только мировоззрение и образцы поведения народа, но и его чувственный мир.

Природно-географический фактор влиял на характер труда. Большинство населения России составляли крестьяне, жившие в крайне неблагоприятных для земледелия условиях, когда скоротечность рабочего сезона сельскохозяйственных работ, требовавшая почти круглосуточных тяжелых и быстрых физических усилий, сформировала на столетия русское крестьянство как народ, обладающий не только трудолюбием, но и способностью к высочайшему напряжению сил. Ярко выраженная сезонность сельскохозяйственного труда в России обуславливала неритмичность трудовой деятельности русских крестьян.

На связь привычки к неритмичности труда с особенностями природных условий сельскохозяйственных работ обратил внимание В.О. Ключевский. Он писал: «В одном уверен великоросс – что надобно дорожить ясным летним рабочим днем, что природа отпускает ему мало удобного времени для земледельческого труда и что короткое великорусское лето умеет еще укорачиваться безвременным ненастьем. Это заставляет великорусского крестьянина спешить, усиленно работать, чтобы сделать много за короткое время и вовремя убраться с поля, а затем оставаться без дела осень и зиму. Так великоросс приучался к чрезмерному кратковременному напряжению своих сил, привыкая работать скоро, лихорадочно и споро, а отдыхать в продолжение вынужденного осеннего и зимнего безделья. Ни один народ в Европе не способен к такому напряжению труда за короткое время, какое может развить великоросс; но и нигде в Европе, кажется, не найдем такой непривычки к равному, умеренному и размеренному, постоянному труду»[727].

Крестьяне были своего рода заложниками природы. Они даже при условии тяжкого, надрывного труда в весенне-летний период не могли создать никаких гарантий хорошего урожая. Отсюда у определенной части крестьянства и формировались чувства обреченности, безразличия к собственной судьбе, к обустройству быта, фатализм и ирония над суетностью жизни, надежда на знаменитый русский «авось».

Из века в век Россия наращивала свои территории, что существенно влияло на стиль русского хозяйствования. Ф.А. Степун пишет: «Так постоянный колонизационный разлив России, неустанный прилив хлебородных равнин, которые приходилось наспех заселять и засеивать, лишал русский народ… возможности заботливого и тщательного труда на земле… так столетиями создавался в России стиль малокультурного, варварского хозяйства, психология безлюбовного отношения к любимой земле…»[728]

Наблюдения Ф.А. Степуна не лишены оснований. Однако ведущим у русского крестьянства было не потребительское, а религиозное отношение к земле, имеющее истоки еще в глубине язычества. Особое место в религиозной жизни народа занимал культ Богородицы, олицетворяющий религию матери-земли, питающий духовные силы народа. Он трепетно любит землю, относится к ней как к кормилице, несущей материнскую ласку. Иначе быть не могло, ибо, по утверждению И.А. Ильина, основной духовно-творческой силой русской души является любовь. Без любви и веры русский человек «или лениво прозябает, или склоняется к вседозволенности»[729].

Религиозное отношение к матушке-земле рождало созерцательность, столь свойственную русскому человеку, и отношение к земле как хранительнице «нравственного закона», прежде всего закона родовой жизни.

Мыслитель Г.П. Федотов выделял в русском восприятии природы два аспекта, имевших религиозный характер. Во-первых, глубокое осознание человеком своей принадлежности к природе и укорененности в ней. Во-вторых, ощущение красоты природы. На основе этих чувств и развивалась художественная одаренность нации, а религиозное искусство, отличавшееся утонченностью и изяществом линий и красок, высокой одухотворенностью, оказывало на русскую душу исключительное влияние.

Примечательно, что «в культе Богородицы на Руси на первое место выдвигалось не ее девство, а Божественное материнство. Красота не считалась, в отличие от Запада, главной чертой ее образа». В русских иконах красота человеческого лица «очищена от какой-либо сексуальной привлекательности и одухотворена небесами»[730].

В русской душе главной чертой является милосердие. Г.П. Федотов пишет: «Милосердие на Руси не только находит самое сильное выражение в любви между братьями или кровными родственниками, но стремится охватить всех людей, как бы находящихся в родстве между собой… Это приносит определенную теплоту, оттенок семейной нежности в человеческие взаимоотношения»[731]. Эти качества русских отмечало большинство иностранцев, побывавших и живших в России.

Милосердие сочеталось с самоуничижением. Оба типа религиозной этики складывались под влиянием монашества с его смирением, послушанием и покаянием. «Человек, знающий свое место в мире, должен смирять себя перед вышестоящими: Богом, императором, начальником, богатым и т. д. По отношению к нижестоящим он должен проявлять снисходительное, покровительственное милосердие. В кенотической религии, образцом которой служит уничижение Христа, человек смиряет себя не только перед Богом, но и перед низшими членами общества»[732].

Одна из главных монашеских добродетелей – покаяние. Русь всегда была готова искать утешение и духовный подъем в очищающем душу покаянии и умилении, свойственных русскому характеру. Монашество, по утверждению Г.П. Федотова, притягивало мирян и указывало на путь «высокого кенотизма, оставляя открытым для мирян так же, как и для иноков. <…> Для всех, в том числе и для князей, церковь была руководительницей и советчицей во всех важных вопросах, мирских и религиозных» [733].

Взгляды Г.П. Федотова на русский народ совпадают со взглядами И.А. Ильина, который видел в России не просто «продукт своего пространства, климата, природы, истории, но и цветок своего духа, плод этой духовной традиции», воплотившейся в национальном характере православного населения. Это традиция восприятия целостного и чистого мира, просветленного радостью и покоем. Это своеобразная культура любящего сердца. У народов России формируется органическая терпимость друг к другу, своеобразная свобода духа и волеизъявлений в делах веры. «Русская воля получает свой размах только тогда, когда она что-то любит (патриотизм), и разворачивается ее невиданная дуэль только тогда, когда эта любовь в основе своей религиозна», – подчеркивал И.А. Ильин[734].

За свою историю русский народ прошел невиданную школу выдержки, терпения, мужества, находчивости в борьбе с суровой природой и агрессивными соседями, с социальными неурядицами, гнетом крепостничества. При этом формировалась прочная традиция подвижнического служения Богу, Святой Руси, матери-земли, в которую уходят наши национальные корни.

В обожествлении матушки-земли сохранились следы языческого поклонения ей, что также определило исключительную устойчивость восприятия крестьянами земли как святыни. Отсюда во многом проистекало неприятие крестьянами частной собственности на землю (купли-продажи того, что дано труженику Богом), нежелание большинства крестьян (и в начале ХХ в.) расставаться с общинным распределением земли. Подобное отношение к земле связано не только с общинной психологией, сформированной во многом под влиянием тяжелых природных условий хозяйствования, но и с глубокими религиозными чувствами многих поколений русского крестьянства.

Лев Толстой отмечал: «По понятиям русского народа увеличение благосостояния состоит в равномерном разделении земель, в увеличении сил почвы, в увеличении скотоводства, в увеличении количества хлеба… в увеличении рабочих сил (никогда мужик не жалуется на то, что у него в селе слишком много народа), в увеличении лесов и пастбищ, в отсутствии городских соблазнов»[735]. Даже к началу ХХ века крестьяне не связывали достаток с высокими денежными доходами. Для них материальное благополучие заключалось в сельскохозяйственных угодьях и плодах труда на земле.

Во многом поэтому Лев Толстой писал о том, что «в поколениях работников лежит и больше силы, и больше сознание правды и добра, чем в поколениях баронов, банкиров, профессоров» и, главное, эту мысль подтверждает простое наблюдение: «работник точно так же саркастически и умно обсуживает барина и смеется над ним за то, что он не знает – чтó соха, чтó сволока, чтó гречиха, чтó крупа… и за то, что барин живет всю жизнь ничего не делая и т. п.»[736]. Для крестьянина труд главная нравственная категория, ценность и критерий оценки человека. Крестьянский мир, по сути, отрицал буржуазность с ее индивидуализмом, прагматизмом, культом наживы, социальным эгоизмом, что дало основание философу Н.А. Бердяеву утверждать, что «русский народ никогда не был буржуазным, он не имел буржуазных предрассудков и не поклонялся буржуазным добродетелям»[737].

Другой выдающийся философ, С.Л. Франк, писал: «Собственников и собственнических интересов было в России очень много, но они были бессильны и были с легкостью попраны, потому что не было собственнического “миросозерцания”, бескорыстной и сверхличностной веры в святость принципа собственности»[738]. Не здесь ли кроются причины краха рыночных «реформ» 1990-х гг.?

Об антибуржуазности в характере русского народа писали многие мыслители. Н.А. Бердяев писал: «Русский человек, даже если грех корыстолюбия и стяжательства овладел его природой, не считает своей собственности священной, не имеет идеологического оправдания своего обладания благами жизни, и в глубине души думает, что лучше уйти в монастырь…»[739] Далее философ продолжает: «Буржуазная идеология никогда не имела у нас силы и не владела русскими сердцами»[740]. Поэтому не случайно, что «Хомяков и Леонтьев, Достоевский и Л. Толстой, Владимир Соловьев и Н. Федоров низвергают буржуазный строй и буржуазный дух не менее, чем русские революционеры, социалисты и коммунисты»[741]. С.Л. Франк, характеризуя русский «национальный дух», близок к истине в следующем утверждении. «Теория Маркса о классовой борьбе и восстании пролетариата, его призыв к низвержению старого европейского государства и буржуазного общества ответили какой-то давно назревшей, затаенной мечте безграмотного мужика»[742].

Культ денег и наживы абсолютное большинство российских граждан отвергли. В России традиционно больше верили в греховность собственности, чем в ее «святость». Прав талантливый современный исследователь Б.В. Раушенбах, когда пишет, что в рыночной цивилизации есть изъян: в ней отсутствует какая-либо крупная идея, объединяющая людей и придающая их существованию «высокий смысл». Высокие смыслы лежат далеко за пределами общества всеобщего потребления. Они сосредоточены в ковавшихся веками традициях русского народа, его веры, мировосприятия, национального характера и мировоззрения, далекого от стяжательства, зла, зависти, человеконенавистничества – изъянов западной цивилизации.

Нам необходимо уверенно двигаться вперед и главным условием восхождения к новым высотам развития является углубленное национальное самопознание и обретение подлинных смыслов жизни. К нам обращены слова С.Л. Франка: «Смысл нашей жизни должен быть в нас, мы сами своею жизнью должны являть его. Поэтому искание его есть не праздное упражнение любознательности, не пассивная оглядка вокруг себя, а есть волевое, напряженное самоуглубление, подлинное, полное труда и лишений, погружение в глубины бытия, невозможное без самовоспитания. “Найти” смысл жизни – значит сделать так, чтобы он был, напрячь свои внутренние силы для его обнаружения – более того для его осуществления»[743].

Найти смысл жизни означает постичь собственное «я» – идеи, лежащей в основе нашего самосознания и выражающей наше присутствие в мире. Это осознание собственной, отличной от других, бытийности формировалось на протяжении всей истории России. Следует помнить, что, постигая историю Отечества, мы постигаем самих себя и обретаем высокие смыслы жизни.

Иллюстрации

Славяне на Днепре.

Художник Н.К. Рерих

Торг у древних славян.

Неизвестный художник

Святые Мефодий и Кирилл. Икона

Призвание варягов.

Художник В.М. Васнецов

Первые христиане в Киеве.

Художник В.Г. Перов

Княгиня Ольга.

Художник В.М. Васнецов

Баян.

Художник В.М. Васнецов

Гусляры.

Художник В.М. Васнецов

Крещение Руси.

Художник В.М. Васнецов

Великий князь Владимир выбирает религию.

Художник И.Е. Эггинк

Крещение киевлян. Художник К.В. Лебедев

Закладка Десятинной церкви в Киеве в 989 году.

Художник В.П. Верещагин

Первые христианские мученики при Св. Владимире.

Художник П.С. Сорокин

Борис и Глеб на конях. Икона

Нестор-летописец. Художник В.М. Васнецов

Видение отроку Варфоломею. Художник М.В. Нестеров

Московский Кремль при Дмитрии Донском. Художник А.М. Васнецов

Преподобный Сергий Радонежский. Художник М.В. Нестеров

Утро на Куликовом поле. Художник А.П. Бубнов

Преподобный Сергий Радонежский. Житийная икона

Встреча царевны Софьи Палеолог псковскими посадниками и боярами в устье Эмбаха на Чудском озере. Художник Ф.А. Бронников

Московский Кремль при Иване Великом. Художник А.М. Васнецов

Иоанн III и татарские послы. Художник К.Е. Маковский

На Руси (Душа народа). Художник М.В. Нестеров

Святая Русь. Художник М.С. Нестеров

Примечания

1

Франк С.Л. Свет во тьме: Опыт христианской этики и социальной философии. М., 1998. С. 225–226.

2

Рыбаков Б.А. Язычество древних славян. М., 1994. С. 3. О происхождении и расселении славян см.: Денисов Ю.Н. Славяне от Эльбы до Волги. М., 2009; Кузьмин А.Г. Древнерусская цивилизация. М., 2013; Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв. М., 2016; Седов В.В. Славяне: историко-археологическое исследование. М., 2005; Флоря Б. Россия – Украина. История взаимоотношений. М., 1997.

3

Ильин И.А. Аксиомы религиозного опыта. В 2 т. Т. 1. М., 2002. С. 13–14.

4

Вышеславцев Б.П. Сердце в христианской и индийской мистике. Париж, 1929. С. 47.

5

Бердяев Н.А. О назначении человека. М., 2010. С. 270–271.

6

Баженова А.М. Легенды и боги древних славян. М., 2013. С. 7.

7

Татищев В.Н. История Российская. Соб. соч. В 8 т. Т. 1. М., 1994. С. 97–98.

8

См.: Лысцов В.П. Ломоносов в русской историографии 1750–1850 годов. Воронеж, 1983. С. 184.

9

Бердяев Н.А. Русская идея. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 2020. С. 11.

10

Там же. С. 50.

11

Эйдельман Н.Я. Последний летописец. М., 1983. С. 95.

12

Карамзин Н.М. История государства Российского. М., 2018. С. 45–46.

13

Там же. С. 49.

14

Афанасьев А. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1–3. М., 1994; Введенский А.И. Религиозное сознание язычества. Опыт философской истории естественных религий. М., 2017; Веселовский А.Н. Историческая поэтика. М., 2017; Фаминцын А.С. Божества древних славян. М., 2017.

15

См.: Аничков Е.В. Язычество и Древняя Русь. М., 2009.

16

Никольский Н.М. История русской церкви. М., 2004.

17

Греков Б.Д. Киевская Русь. М., 2004.

18

Фроянов И.Я. Киевская Русь: очерки отечественной историографии. Л., 1990.

19

Иванов В.В., Топоров В.Н. Исследования в области славянских древностей: лексические и фразеологические вопросы реконструкции текстов. М., 1974.

20

Успенский Б.А. Филологические разыскания в области славянских древностей: «Реликты язычества в восточнославянском культе Николая Мирликийского». М., 1982.

21

Рыбаков Б.А. Язычество древних славян. М., 1994.

22

Там же. С. 95.

23

Кузьмин А.Г. Начальные этапы древнерусского летописания. М., 1977; Кузьмин А.Г. Падение Перуна: становление христианства на Руси. М., 1988; Кузьмин А.Г. Древнерусская цивилизация. М., 2013.

24

Васильев М.А. Язычество восточных славян накануне крещения Руси: Религиозно-мифологическое взаимодействие с иранским миром. Языческая реформа князя Владимира. М., 1999.

25

Клейн Л.С. Воскрешение Перуна. К реконструкции восточнославянского язычества. СПб., 2004.

26

Милов Л.В. Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса. М., 1998.

27

Там же. С. 588.

28

Милов Л.В. Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса. М., 1998. С. 566.

29

Там же. С. 572.

30

Устименко А.Л. Народная религия Руси: «между» язычеством и православием // Ценности и смыслы. 2017. № 2. С. 33–45.

31

Баженова А.М. Легенды и боги древних славян. М., 2013.

32

Алехина С.Н. Роль традиций русской древности в формировании российского общественного сознания // Социальная политика и социология. 2009. № 3. С. 258–270.

33

Там же. С. 260.

34

Омельянчук С.В. Пережитки язычества в древнерусской семье // Сборники конференций НИЦ Социосфера. Владимирский государственный университет им. А.Г. и Н.Г. Столетовых. 2011. № 42. С. 178–187.

35

См. напр.: Лисюченко И.В. Миф, ритуал и власть у восточных славян. М., 2009.

36

Введенский А.И. Религиозное сознание язычества. Опыт философской истории естественных религий. М., 2017. С. 12.

37

Шеллинг Ф. Философские исследования о сущности человеческой свободы и связанных с ней предметах. Бруно, или о божественном и естественном начале вещей. М., 2009. С. 10.

38

Введенский А.И. Религиозное сознание язычества. Опыт философской истории естественных религий. М., 2017. С. 75.

39

Введенский А.И. Религиозное сознание язычества. Опыт философской истории естественных религий. М., 2017. С. 79.

40

См. например: Бердяев Н.А. Душа России. М., 2016; Ильин И.А. Поющее сердце: книга тихих созерцаний. М., 2019; Ильин И.А. Путь духовного обновления. М., 2019; Федотов Г.П. Стихи духовные: русская народная вера по духовным стихам. М., 1991; Франк С.Л. Духовные основы общества. М., 1992.

41

См. подробнее: Киселев А.Ф. У всякого народа есть родина, но только у нас – Россия. М., 2019.

42

Введенский А.И. Религиозное сознание язычества. Опыт философской истории естественных религий. М., 2017. С. 131.

43

См.: Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. В 3 т. Т. 1. М., 1994. С. 431.

44

Там же. С. 425.

45

Лосев А.Ф. Знак, символ, миф. М., 1982. С. 256.

46

Введенский А.И. Религиозное сознание язычества. Опыт философской истории естественных религий. М., 2017. С. 63.

47

Там же. С. 75.

48

Послание к Римлянам. 1: 20.

49

См.: Аничков Е.В. Язычество и Древняя Русь. М., 2009. С. 437–438.

50

Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1–3. М., 1994.

51

См. напр.: «Тогда умолкло все собрание и слушало Варнаву и Павла, рассказывавших, какие знамения и чудеса сотворил Бог через них среди язычников» (Деяния 15: 12); «Ибо так заповедал нам Господь: Я положил Тебя во свет язычникам, чтобы Ты был во спасение до края земли» (Деяния 13: 47).

52

Цит. по: Устименко А.Л. Народная религия Руси: «между» язычеством и православием // Ценности и смыслы. 2017. № 2. С. 40.

53

Гидиринский В.И. Русская идея как философско-исторический и религиозный феномен. М., 2010. С. 109.

54

Подробнее см.: Аничков Е.В. Язычество и Древняя Русь. М., 2009. С. 417–420.

55

См.: Там же. С. 528–530.

56

Там же. С. 415.

57

Цит. по: Баженова А.М. Легенды и боги древних славян. М., 2013. С. 18.

58

Рыбаков Б.А. Язычество древних славян. М., 1994. С. 438–439.

59

Рыбаков Б.А. Язычество древних славян. М., 1994. С. 25.

60

Баженова А.М. Легенды и боги древних славян. М., 2013. С. 18.

61

Там жеС. 19.

62

Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1–3. М., 1994. Т. 2. С. 81.

63

Там же. С. 715.

64

Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1–3. М., 1994. Т. 2. С. 95.

65

Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1–3. М., 1994. Т. 2. С. 194.

66

Там же. С. 470–471.

67

Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1–3. М., 1994. Т. 2. С. 471.

68

Там же. Т. 1. С. 58.

69

Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1–3. М., 1994. Т. 3. С. 704.

70

Лихачев Д.С. Крещение Руси и государство Русь // Новый мир. 1988. № 6. С. 251.

71

Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1–3. М., 1994. Т. 3. С. 353.

72

Там же. С. 360.

73

Там же. С. 377.

74

Рыбаков Б.А. Язычество древних славян. М., 1994. С. 600.

75

Аничков Е.В. Язычество и Древняя Русь. М., 2009.

76

Рыбаков Б.А. Язычество древних славян. М., 1994. С. 166.

77

Баженова А.М. Легенды и боги древних славян. М., 2013. С. 6–7.

78

Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1–3. М., 1994. Т. 2. С. 150.

79

Там же.

80

Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1–3. М., 1994. Т. 3. С. 29–31.

81

Соловьев В.С. Соч. В 2 т. М., 1989. Т. 1. С. 89–92.

82

Цит. по: Алехина С.Н. Роль традиций русской древности в формировании российского общественного сознания // Социальная политика и социология. 2009. № 3. С. 258.

83

Евангелие от Иоанна 8: 32.

84

Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1–3. М., 1994. Т. 1. С. 63.

85

Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1–3. М., 1994. Т. 1. С. 64.

86

Рыбаков Б.А. Язычество древних славян. М., 1994. С. 37.

87

Рыбаков Б.А. Язычество древних славян. М., 1994. С. 386.

88

Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1–3. М., 1994. Т. 1. С. 89.

89

Там же. С. 135.

90

См.: Аничков Е.В. Язычество и Древняя Русь. М., 2009. С. 300.

91

Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1–3. М., 1994. Т. 2. С. 179.

92

Там же. С. 294.

93

Рыбаков Б.А. Язычество древних славян. М., 1994. С. 98.

94

Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1–3. М., 1994. Т. 1. С. 633–634.

95

Фаминцын А.С. Божества древних славян. М., 2017. С. 34.

96

Цит. по: Фаминцын А.С. Божества древних славян. М., 2017. С. 30.

97

Бесков А.А. Язычество восточных славян перед лицом современности. СПб., 2019.

98

Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1–3. М., 1994. Т. 2. С. 264.

99

Ломоносов М.В. Собр. соч.

100

Соловьев С.М. История России. Русь древняя. М., 2013. С. 77.

101

Алмазов А.И. Тайная исповедь в православной восточной церкви: опыт внешней истории. В 3 т. Т. 1. М., 1995. С. 319–320, 402.

102

См.: Аничков Е.В. Язычество и древняя Русь. М., 2009. С. 354–355, 358.

103

Милов Л.В. Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса. М., 1998. С. 569.

104

Веселовский А.Н. Историческая поэтика. М., 2017. С. 30.

105

Веселовский А.Н. Историческая поэтика. М., 2017. С. 31.

106

Там же.

107

Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1–3. М., 1994. Т.1. С. 673.

108

Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1–3. М., 1994. Т.2. С. 45.

109

Франк С.Л. Духовные основы общества. М., 1992. С. 74.

110

См. напр.: Гумилев Л.Н. От Руси до России: очерки этнической истории. М., 2017. С. 9—16.

111

Тишков В.А. Национальная идентичность и духовно-культурные ценности российского народа // Лекции и доклады членов Российской академии наук в СПбГУП (1993–2013). В 3 т. Т. 2. СПб., 2013. С. 459–460.

112

Вышеславцев Б.П. Русский национальный характер // Русский мир. М., 2003. С. 623.

113

Рыбаков Б.А. Язычество древних славян. М., 1994. С. 575.

114

Вышеславцев Б.П. Русский национальный характер // Русский мир. М., 2003. С. 624–625.

115

Там же. С. 627.

116

Вышеславцев Б.П. Русский национальный характер // Русский мир. М., 2003. С. 633.

117

Там же. С. 628.

118

Катков М.Н. Идеология охранительства. М., 2009. С. 389–390.

119

Новосельцев А.П. Восточные источники по истории восточных славян и Руси VI–IX вв. // Древнейшие государства Восточной Европы. М., 2000. С. 264–323.

120

Радзивилловская летопись // Полное собрание русских летописей. Т. 38. Л., 1989. С. 35.

121

Лев Диакон. История / Пер. М.М. Копыленко. М., 1986. С. 82.

122

Там же. С. 81.

123

Там же. С. 78.

124

Константин Багрянородный. Об управлении империей // Древнейшие источники по истории СССР. М., 1991. С. 48–49.

125

Страбон. География: кн. I–XI / Пер. с древнегреч. Ф. Мищенко. М., 2012. С. 402–403.

126

Ключевский В.О. Курс русской истории. М., 2018. С. 73.

127

Повесть временных лет: произведения древнерусской литературы: в переводах Д.С. Лихачева. СПб., 2020. С. 45.

128

Ключевский В.О. Курс русской истории. М., 2018. С. 76.

129

Там же. С. 77.

130

Нидерле Л. Славянские древности / Пер. с чешск. Т. Ковалевой, М. Хазанова / Отв. ред. О.А. Платонов. М., 2015. С. 170.

131

Нидерле Л. Славянские древности / Пер. с чешск. Т. Ковалевой, М. Хазанова / Отв. ред. О.А. Платонов. М., 2015. С. 590.

132

Из статьи Г.А. Ильинского «Проблема праславянской прародины в научном освещении А.А. Шахматова» // Славяне и Русь: проблемы и идеи. Концепции, рожденные трехвековой полемикой, в хрестоматийном изложении / Сост. А.Г. Кузьмин. Отв. ред. А.Ф. Киселев. М., 1998. С. 73.

133

Там же.

134

Седов В.В. Происхождение и ранняя история славян. М., 1979. С. 21.

135

Рыбаков Б.А. Язычество древних славян. М., 1994. С. 214.

136

Кузьмин А.Г. Задачи и перспективы (вместо послесловия) // Славяне и Русь: проблемы и идеи. Концепции, рожденные трехвековой полемикой, в хрестоматийном изложении / Сост. А.Г. Кузьмин. Отв. ред. А.Ф. Киселев. С. 171.

137

Кузьмин А.Г. Мародеры на дорогах истории. М., 2005. С. 25.

138

Рыбаков Б.А. Язычество древних славян. М., 1994. С. 224.

139

См.: Седов В.В. Избранные труды. Славяне. Древнерусская народность: Историко-археологическое исследование. М., 2005.

140

См.: Алексеева Т.И. Этногенез восточных славян по данным антропологии. М., 1973.

141

Кузьмин А.Г. Мародеры на дорогах истории. М., 2005. С. 37.

142

Нидерле Л. Славянские древности / Пер. с чешск. Т. Ковалевой, М. Хазанова / Отв. ред. О.А. Платонов. М., 2015. С. 33.

143

Цит. по: Древняя Русь в свете зарубежных источников: Хрестоматия / Под ред. Т.Н. Джаксон, И.Г. Коноваловой и А.В. Подосинова. Т. II: Византийские источники. Сост. М.В. Бибиков. М., 2010. С. 72.

144

Цит. по: Древняя Русь в свете зарубежных источников: Хрестоматия / Под ред. Т.Н. Джаксон, И.Г. Коноваловой и А.В. Подосинова. Т. II: Византийские источники. Сост. М.В. Бибиков. М., 2010. С. 73.

145

См.: Филин Ф.П. Происхождение русского, украинского и белорусского языков. Л., 1972.

146

Повесть временных лет: произведения древнерусской литературы: в переводах Д.С. Лихачева. СПб., 2020.

147

Обычай гостеприимства тесно связан у славян с языческими традициями.

148

Цит. по: Древняя Русь в свете зарубежных источников: Хрестоматия / Под ред. Т.Н. Джаксон, И.Г. Коноваловой и А.В. Подосинова. Т. II: Византийские источники. Сост. М.В. Бибиков. М., 2010. С. 95–96.

149

Из статьи Бартольда В.В. Арабские свидетельства о русах // Славяне и Русь: проблемы и идеи. Концепции, рожденные трехвековой полемикой, в хрестоматийном изложении / Сост. А.Г. Кузьмин. Отв. ред. А.Ф. Киселев. М., 1998. С. 299.

150

Там же. С. 300.

151

Из статьи Бартольда В.В. Арабские свидетельства о русах // Славяне и Русь: проблемы и идеи. Концепции, рожденные трехвековой полемикой, в хрестоматийном изложении / Сост. А.Г. Кузьмин. Отв. ред. А.Ф. Киселев. М., 1998. С. 304.

152

Там же. С. 300.

153

Там же. С. 311.

154

Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв. Происхождение Руси и становление ее государственности. М., 2016. С. 60.

155

Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв. Происхождение Руси и становление ее государственности. М., 2016. С. 60.

156

Подробнее см.: Галкина Е.С., Кузьмин А.Г. Русский каганат и остров русов // Славяне и Русь: Проблемы и идеи. Концепции, рожденные трехвековой полемикой, в хрестоматийном изложении / Сост. А.Г. Кузьмин. Отв. ред. А.Ф. Киселев. М., 1998. С. 456–481.

157

Кузьмин А.Г. Руги и русы на Дунае // Славяне и Русь: проблемы и идеи. Концепции, рожденные трехвековой полемикой, в хрестоматийном изложении / Сост. А.Г. Кузьмин. Отв. ред. А.Ф. Киселев. М., 1998. С. 437.

158

Сахаров А.Н. Рюрик, варяги и судьбы российской государственности // Сборник русского исторического общества / Под ред. А.Г. Кузьмина. М., 2003. С. 17.

159

Ломоносов М.В. Избранные труды. М., 1986. С. 227.

160

Подробнее см.: Третьяков П.Н. По следам древних славянских племен. Л., 1982.

161

Повесть временных лет: произведения древнерусской литературы: в переводах Д.С. Лихачева. СПб., 2020. С. 41.

162

Там же. С. 46–48.

163

Кузьмин А.Г. Мародеры на дорогах истории. М., 2005. С. 38.

164

История России с древнейших времен до конца XVII века / Под ред. Л.В. Милова. М., 2006. С. 64.

165

См.: Свод древнейших письменных известий о славянах. Т. 1. М., 1994. С. 183; Т. 2. М., 1995. С. 375.

166

См.: Котлер Н.Ф. Древнерусская государственность. СПб., 1998; Ляпушкин И.И. Славяне Восточной Европы накануне образования Древнерусского государства (VIII – первая половина IX в.). Историко-археологические очерки // Материалы и исследования по археологии СССР. Л., 1968. № 152; Кузьмин А.Г. Древнерусская цивилизация. М., 2013; Кузьмин А.Г. Падение Перуна. М., 1988; Неусыхин А.И. Дофеодальный период как переходная стадия развития от родоплеменного строя к раннефеодальному (на материале истории Западной Европы раннего средневековья // Проблемы истории докапиталистических обществ. Кн. 1. М., 1968; Седов В.В. Восточные славяне в VI–XIII вв. М., 1982, Фроянов И.Я. Киевская Русь: Очерки социально-политической истории. Л., 1980 и др.

167

См.: Лисюченко И.В. Верховная власть у восточных славян в VI–X вв. Автореф. дис… д. и. н. Ростов-на-Дону, 2013.

168

Там же. С. 3.

169

Цит. по: Киселев А.Ф. У каждого народа есть родина, но только у нас – Россия. М., 2019. С. 137.

170

Там же. С. 138.

171

Там же. С. 140.

172

Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. М., 2016. С. 207.

173

См.: Лисюченко И.В. Верховная власть у восточных славян в VI–X вв. Автореф. дис… д. и. н. Ростов-на-Дону, 2013. С. 1.

174

См.: Лисюченко И.В. Верховная власть у восточных славян в VI–X вв. Автореф. дис… д. и. н. Ростов-на-Дону, 2013. С. 22.

175

Неусыхин А.И. Дофеодальный период как переходная стадия развития от родоплеменного строя к раннефеодальному (на материале истории Западной Европы раннего средневековья // Проблемы истории докапиталистических обществ. Кн. 1. М., 1968; Фроянов И.Я. Киевская Русь: Очерки социально-политической истории. Л., 1980.

176

История России с древнейших времен до конца XVII века / Под ред. Л.В. Милова. М., 2006. С. 81.

177

Лисюченко И.В. Верховная власть у восточных славян в VI–X вв. Автореф. дис… д. и. н. Ростов-на-Дону, 2013. С. 23.

178

Кузьмин А.Г. Мародеры на дорогах истории. М., 2005. С. 43.

179

Аничков Е.В. Язычество и Древняя Русь. М., 2009. С. 397.

180

Свод древнейших письменных известий о славянах. Т. 2. М., 1995. С. 183.

181

См.: Лушников А.А. Состояние язычества восточных славян в VII–VIII вв. // Вестник Московского государственного областного университета. Сер.: История и политические науки. 2010. № 3. С. 34.

182

Рыбаков Б.А. Язычество Древней Руси. М., 2013. С. 178.

183

См.: Лушников А.А. Состояние язычества восточных славян в VII–VIII вв. // Вестник Московского государственного областного университета. Сер.: История и политические науки. 2010. № 3. С. 34.

184

См.: Лушников А.А. «Верховное божество» в язычестве восточных славян и кризис этой религии в IX–X вв. // Известия ПГПУ им. В.Г. Белинского. 2011. № 23. С. 509.

185

Повесть временных лет: произведения древнерусской литературы: в переводах Д.С. Лихачева. СПб., 2020. С. 96–97.

186

Кузьмин А.Г. Падение Перуна: становление христианства на Руси. М., 1988. С. 11.

187

Кузьмин А.Г. Падение Перуна: становление христианства на Руси. М., 1988. С. 13.

188

История России с древнейших времен до конца XVII века / Под ред. Л.В. Милова. М., 2006. С. 89.

189

Алехина С.Н. Роль традиций русской древности в формировании российского общественного сознания // Социальная политика и социология. 2009. № 3. С. 261.

190

Бердяев Н.А. Царство духа и царство кесаря. Париж, 1951. С. 65.

191

Там же.

192

Цит по.: Пеликан Я. Христианская традиция: история развития вероучения. В 2 т. Т. 2. М., 2009. С. 1.

193

Пеликан Я. Христианская традиция: история развития вероучения. В 2 т. Т. 2. М., 2009. С. 3.

194

Там же. С. 5.

195

Максим Исповедник, прп. Вопросоответы к Фалассию, 6 // Максим Исповедник, прп. Творения. Т. 2. М., 1994. С. 42.

196

Первое послание Фессалоникийцам 5: 23.

197

Послание Первое Коринфянам 6: 19.

198

Послание Второе Коринфянам 6: 16.

199

Феофан (Говоров Г.В.; еп. Владимирский и Суздальский). Что есть духовная жизнь и как на нее настроиться? М., 2017.

200

Цит по.: Пеликан Я. Христианская традиция: история развития вероучения. В 2 т. Т. 2. М., 2009. С. 21.

201

Цит по.: Киселев А.Ф. Жизнь и смыслы. М., 2015. С. 59–60.

202

Киселев А.Ф. Жизнь и смыслы. М., 2015. С. 59–60.

203

Федотов Г.П. О Святом Духе в природе и культуре // Собр. соч. В. 12 т. Т. 2. М., 1998. С. 234.

204

Пеликан Я. Христианская традиция: история развития вероучения. В 2 т. Т. 2. М., 2009. С. 27.

205

Несмелов В.И. Наука о человеке. Т. 2. СПб., 2000. С. 381–382.

206

Цит. по: Киселев А.Ф. Жизнь и смыслы. С. 176.

207

Киселев А.Ф. Искать союза с собой // Высшее образование сегодня. 2017. № 8. С. 42.

208

Хомяков А.С. Дар песнопенья; О старом и новом; Церковь одна; Труженик. М., 2007. С. 267.

209

Тюгашев Е.А. Кирилло-Мефодиевская традиция в понимании российской цивилизации // Вопросы социальной теории. 2020. Т. 12. С. 213.

210

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Период македонской династии. М., 1997. С. 49.

211

Данилевский Н.Я. Россия и Европа. М., 2017. С. 91.

212

Данилевский Н.Я. Россия и Европа. М., 2017. С. 211.

213

Там же. С. 303.

214

См.: Малый православный толковый словарь. М., 2008. С. 217.

215

Сказания о начале славянской письменности / Отв. ред. В.Д. Королюк. М., 1981. С. 73.

216

История русской философии. Учебник для вузов / Под ред. М.А. Маслина. М., 2001. С. 9.

217

Там же.

218

Там же.

219

См.: Малый православный толковый словарь. М., 2008. С. 218.

220

Шулежкова С.Г., Михин А.Н. Ватиканское Евангелие Х в. и общелитературный язык средневековой Славии // Проблемы истории, филологии, культуры. 2017. № 2. С. 254–255.

221

Повесть временных лет: произведения древнерусской литературы: в переводах Д.С. Лихачева. СПб., 2020. С. 54.

222

Там же. С. 54.

223

Повесть временных лет: произведения древнерусской литературы: в переводах Д.С. Лихачева. СПб., 2020. С. 54–55.

224

Малый православный толковый словарь. С. 218.

225

См.: Перевезенцв С.В. Смысл русской истории. М., 2004. С. 113–114.

226

Толстой Н.И. Slavia orthodoxa и slavia latina – общее и различное в литературно-языковой ситуации // Вопросы языкознания. 1997. № 2. С. 17.

227

Платон (Игумнов) архимандрит. Апостольская миссия святых Кирилла и Мефодия в парадигме цивилизационного культурно-исторического процесса // Богословский вестник. 2019. Т. 34. № 3. С. 177.

228

Сказания о начале славянской письменности / Отв. ред. В.Д. Королюк. М., 1981. С. 89.

229

Там же.

230

Первое послание Коринфянам 14: 6.

231

Первое послание Коринфянам 14: 18–19.

232

Цит. по: Полывянный Д.И. О кирилло-мефодиевской традиции и «дегенерации смыслореформ» // Интеллигенция и мир. 2010. № 4. С. 147.

233

Полывянный Д.И. О кирилло-мефодиевской традиции и «дегенерации смыслореформ» // Интеллигенция и мир. 2010. № 4. С. 147.

234

Шахматов А.А. Очерк современного русского литературного языка. Учебник для вузов / Под ред. и примеч. С.П. Обнорского. М., 1941. С. 60.

235

Усачева О.Ю. «Новая письменность как феномен эпохи цифровизации на фоне кирилло-мефодиевской традиции» // Кирилло-Мефодиевские чтения: Традиции и современность. Сборник научных статей по материалам межвузовской научно-практической конференции с международным участием. Под общ. ред. В.Н. Малыша, О.Ю. Усачевой. Липецк, 2019. С. 76.

236

Там же. С. 77.

237

Янин В.Л. Культура обогащает человека // Лекции и доклады членов Российской академии наук в СПбГУП (1993–2013). В 3 т. Т. 2. СПб., 2013. С. 659.

238

Янин В.Л. Археология Древнего Новгорода // Лекции и доклады членов Российской академии наук в СПбГУП (1993–2013). В 3 т. Т. 2. СПб., 2013. С. 676.

239

Победоносцев К.П. Великая ложь нашего времени. М., 1993. С. 412.

240

Катков М.Н. Идеология охранительства. М., 2009. С. 77.

241

Цит. по: Киселев А.Ф. У всякого народа есть Родина, но только у нас Россия. М., 2019. С. 288.

242

Там же.

243

Цит. по: Киселев А.Ф. У всякого народа есть Родина, но только у нас Россия. М., 2019. С. 291.

244

Платон (Игумнов), архимандрит. Апостольская миссия святых Кирилла и Мефодия в парадигме цивилизационного культурно-исторического процесса // Богословский вестник. 2019. Т. 34. № 3. С. 183.

245

Флоровский Г.В, прот. Пути русского богословия. М., 2009. С. 17.

246

Флоровский Г.В, прот. Пути русского богословия. М., 2009. С. 18.

247

Там же. С. 19.

248

Повесть временных лет: произведения древнерусской литературы: в переводах Д.С. Лихачева. СПб., 2020. С. 120.

249

Рыбаков Б.А. Язычество Древней Руси. М., 2013. С. 283.

250

Повесть временных лет: произведения древнерусской литературы: в переводах Д.С. Лихачева. СПб., 2020. С. 74–76.

251

Там же. С. 76.

252

Повесть временных лет: произведения древнерусской литературы: в переводах Д.С. Лихачева. СПб., 2020. С. 83–84.

253

Васильев М.А. Русь в 980-е годы: выбор религиозных альтернатив // Славянский альманах. М., 2002. С. 47–78.

254

Монтень Мишель де. Опыты. Полное издание в одном томе. М., 2015. С. 391.

255

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Расцвет. Крушение. М., 2011. С. 262.

256

Цит. по: Древняя Русь в свете зарубежных источников: Хрестоматия / Под ред. Т.Н. Джаксон, И.Г. Коноваловой и А.В. Подосинова. Т. II: Византийские источники. Сост. М.В. Бибиков. М., 2010. С. 142–146.

257

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Расцвет. Крушение. М., 2011. С. 13.

258

Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв. Происхождение Руси и становление ее государственности. М., 2016. С. 267.

259

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Расцвет. Крушение. М., 2011. С. 14.

260

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Расцвет. Крушение. М., 2011. С. 14.

261

Цит. по: Древняя Русь в свете зарубежных источников: Хрестоматия / Под ред. Т.Н. Джаксон, И.Г. Коноваловой и А.В. Подосинова. Т. II: Византийские источники. Сост. М.В. Бибиков. М., 2010. С. 178–179.

262

Сахаров А.Н. Рюрик, варяги и судьбы российской государственности // Сборник русского исторического общества. Т. 8 (156) / Под ред. А.Г. Кузьмина. М., 2003. С. 9.

263

Иларион (митр. Киевский). Слово о Законе и Благодати / Сост., вст. ст. и пер. В.Я. Дерягина. М., 2016.

264

Там же. С. 70–71.

265

Федотов Г.П. Православие и историческая критика // Вопросы философии. 1990. № 8. С. 143.

266

Повесть временных лет: произведения древнерусской литературы: в переводах Д.С. Лихачева. СПб., 2020. С. 121.

267

См., например: Повесть временных лет: произведения древнерусской литературы: в переводах Д.С. Лихачева. СПб., 2020. С. 128–130.

268

Имеется в виду храм Св. Софии в Константинополе.

269

Федотов Г.П. Три столицы // Судьба и грехи России. В 2 т. СПб., 1991. Т. 1. С. 63.

270

См. подробнее: Кузьмин А.Г. Падение Перуна: становление христианства на Руси. М., 1988. С. 37.

271

Кузьмин А.Г. Падение Перуна: становление христианства на Руси. М., 1988. С. 37.

272

Карташев А.В. Очерки по истории русской церкви. В 2 т. Т. 1. М., 1991. С. 114.

273

См. подробнее: Флоровский Г.В, прот. Пути русского богословия. М., 2009. С. 648–658.

274

Аверинцев С.С. Крещение Руси и путь русской культуры // Русское зарубежье в год тысячелетия крещения Руси. М., 1991. С. 52.

275

Флоровский Г.В., прот. Пути русского богословия. М., 2009. С. 16.

276

Сергейцев Т., Куликов Д., Мостовой П. Идеология русской государственности. Континент Россия. СПб., 2021. С. 41.

277

Соловьев С.М. Публичные чтения о Петре Великом // Соловьев С.М. Избранные труды / Сост. Н.И. Цимбаев. М., 2010. С. 57.

278

Жиртуева Н.С. Исихазм в культуре Киевской Руси XI–XII вв. // Вестник славянских культур. 2020. Т. 37. С. 11.

279

Там же.

280

История России с древнейших времен до конца XVII века / Под ред. Л.В. Милова. М., 2006. С. 166.

281

Флоровский Г.В., прот. Пути русского богословия. М., 2009. С. 15.

282

См.: Мильков В.В., Пилюгина Н.Б. Христианство и язычество: проблема двоеверия // Введение христианства на Руси. М., 1987; Русская философия. Малый энциклопедический словарь. М., 1995. С. 153–154.

283

Русская философия. Малый энциклопедический словарь. М., 1995. С. 154.

284

Ольшевская Л.А., Травников С.Н. «О доблестях, о подвигах, о славе…» // Древнерусская литература. М., 2007. С. 24–25.

285

История России с древнейших времен до конца XVII в. / Под ред. Л.В. Милова. М., 2006. С. 168.

286

Устименко А.Л. Народная религия Руси: «между» язычеством и православием // Ценности и смыслы. 2017. № 2. С. 39; Лихачев Д.С. Россия. Мифы о России. Судьбы и миссия России в ХХ веке // Избранное: мысли о жизни, истории, культуре. М., 2006.

287

Устименко А.Л. Народная религия Руси: «между» язычеством и православием // Ценности и смыслы. 2017. № 2. С. 39.

288

Милов Л.В. Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса. М., 1998. С. 569.

289

Лосев А.Ф. Родина // Русская идея. М., 1992. С. 422.

290

Там же.

291

Лосев А.Ф. Родина // Русская идея. М., 1992. С. 423.

292

Цит. по: Устименко А.Л. Народная религия Руси: «между» язычеством и православием // Ценности и смыслы. 2017. № 2. С. 40.

293

Цит. по: Баженова А.М. Легенды и боги древних славян. М., 2013. С. 18.

294

Рыбаков Б.А. Язычество древних славян. М., 1994. С. 286.

295

См.: Кузьмин А.Г. Пути проникновения христианства на Русь // Великие духовные пастыри России / Под ред. А.Ф. Киселева. М., 1999. С. 35.

296

Ильин И.А. Россия есть живой организм // Русская идея. М., 1992. С. 433.

297

См.: Кузьмин А.Г. Пути проникновения христианства на Русь // Великие духовные пастыри России / Под ред. А.Ф. Киселева. М., 1999. С. 29.

298

Там же. С. 30.

299

Кузьмин А.Г. Пути проникновения христианства на Русь // Великие духовные пастыри России / Под ред. А.Ф. Киселева. М., 1999. С. 34.

300

Левин И. Двоеверие и народная религия в истории России. М., 2004. С. 64.

301

Горбунов В.В. Проблемы развития этнокультур в межнациональной России // Вера. Этнос. Нация. Религиозный компонент этнического сознания. М., 2007. С. 159.

302

Панарин А.С. Революция истории: российская стратегическая инициатива в XIX в. М., 1998. С. 79.

303

См.: Киселев А.Ф. Увидеть Россию заново. Многоликая Россия. М., 2010. С. 32.

304

Ильин И.А. О русской идее // Русская идея. М., 1992. С. 438.

305

Берсенева Т.П. Антикомичность русской культуры как проявление синергийного взаимодействия // Вестник Омского государственного педагогического университета. Гуманитарные исследования. 2013. № 1. С. 46.

306

См.: Там же.

307

Федотов Г.П. На поле Куликовом // Судьба и грехи России. Т. 1. СПб., 1991. С. 103–119.

308

См. напр.: Бердяев Н.А. Судьба России. М., 1990.

309

См. Берсенева Т.П. Антикомичность русской культуры как проявление синергийного взаимодействия // Вестник Омского государственного педагогического университета. Гуманитарные исследования. 2013. № 1. С. 46.

310

Цит. по: Берсенева Т.П. Антикомичность русской культуры как проявление синергийного взаимодействия // Вестник Омского государственного педагогического университета. Гуманитарные исследования. 2013. № 1. С. 47.

311

См.: Зимин А.И. Европоцентризм и русское культурно-историческое самосознание. М., 2000. С. 85.

312

Федотов Г.П. Святые Древней Руси. Ростов-на-Дону, 1999. С. 3.

313

См. Флоренский П.А. Столп и утверждение истины. М., 1914.

314

См.: Киселев А.Ф. Жизнь и смыслы. М., 2015. С. 100–103.

315

Ильин И.А. Россия есть живой организм // Русская идея / Сост. М.А. Маслин. М., 1992. С. 432.

316

Лосев А.Ф. Родина // Русская идея / Сост. М.А. Маслин. М., 1992. С. 428.

317

Федотов Г.П. Святые Древней Руси. Ростов-на-Дону, 1999. С. 27.

318

См. Чтение о житии и погублении блаженую страстотерпцю Бориса и Глеба // Милютенко Н.И. Святые князья-мученики Борис и Глеб. СПб., 2006. С. 370–374.

319

Цит. по: Перевезенцев С.В. Смысл русской истории. С. 129.

320

Перевезенцев С.В. Смысл русской истории. С. 129.

321

Федотов Г.П. Святые Древней Руси. Ростов-на-Дону, 1999. С. 36.

322

Повесть временных лет: произведения древнерусской литературы: в переводах Д.С. Лихачева. СПб., 2020. С. 158.

323

Повесть временных лет: произведения древнерусской литературы: в переводах Д.С. Лихачева. СПб., 2020. С. 159.

324

Там же. С. 159–160.

325

Там же. С. 160.

326

См.: Карташев А.В. Очерки по истории русской церкви. В 2 т. Т. 1. М., 1991. С. 225.

327

См.: Карташев А.В. Очерки по истории русской церкви. В 2 т. Т. 1. М., 1991. С. 230–231.

328

См.: Малый православный толковый словарь. М., 2008. С. 493.

329

Федотов Г.П. Святые Древней Руси. Ростов-на-Дону, 1999. С. 40.

330

Там же. С. 55.

331

См.: Перевезенцев С.В. Церковь и государство в Киевской Руси в XI–XII вв. // Вестник Липецкого гос. пед. ун-та. Серия: Гуманитарные науки. 2015. № 3. С. 22.

332

Из Несторова жития Феодосия // Великие духовные пастыри России / Под ред. А.Ф. Киселева. М., 1999. С. 98.

333

Там же. С. 99.

334

См.: Перевезенцев С.В. Смысл русской истории. М., 2004. С. 124.

335

Федотов Г.П. Русская религиозность. Ч. 1. Христианство Киевской Руси X–XIII вв. // Федотов Г.П. Собр. соч. В 12 т. Т. 10.

336

См.: Аккуш Е.М. Влияние Византии на формирование русского национального характера в Древней Руси // Россия – Византия – Афон: преемственность традиций в истории и культуре. Сб. научных тр. / Отв. ред. О.В. Розина. М., 2018. С. 5.

337

См.: Замалеев А.Ф. Лекции по истории русской философии. СПб., 2001. С. 57.

338

Голубинский Е.Е. История русской церкви. Т. 1. М. 1904. С. 647.

339

См.: Перевезенцев С.В. Смысл русской истории. М., 2004. С. 125.

340

Федотов Г.П. Святые Древней Руси. Ростов-на-Дону, 1999. С. 55.

341

Там же. С. 56.

342

Там же. С. 56–57.

343

Из Несторова жития Феодосия // Великие духовные пастыри России / Под ред. А.Ф. Киселева. М., 1999. С. 93.

344

См. подробнее: Махно Л.Л. Тема духовного подвижничества в трудах отечественных историков на рубеже XIX–XX вв. // Общество: философия, история, культура. 2020. № 2. С. 58–63.

345

Федотов Г.П. Трагедия русской святости // Федотов Г.П. Судьба и грехи России. Т. 1. М., 1991. С. 306.

346

Федотов Г.П. Святые Древней Руси. Ростов-на-Дону, 1999. С. 58.

347

Громов М.Н. Генезис русской философской мысли // Философские науки. 2012. № 9. С. 12.

348

Георгий Флоровский, прот. О патриотизме праведном и греховном // Из прошлого русской мысли. М., 1998. С. 156–157.

349

Громов М.Н. Генезис русской философской мысли // Философские науки. 2012. № 9. С. 10.

350

Громов М.Н. Генезис русской философской мысли // Философские науки. 2012. № 9. С. 13.

351

Федотов Г.П. Национальное и вселенское // Федотов Г.П. Собр. соч. В 12 т. Т. 2. С. 117.

352

Перевезенцев С.В. Смысл русской истории. М., 2004. С. 121.

353

См.: Кузьмин А.Г. Первый митрополит русин Иларион // Великие духовные пастыри России / Под ред. А.Ф. Киселева. М., 1999. С. 44.

354

Там же. С. 47.

355

Древняя Русь в свете зарубежных источников. М., 2000. С. 388.

356

См.: Слово о Законе и Благодати / Публикация оригинала, перевод В.Я. Дерягина, комм. В.Я. Дерягина и А. Светозорского // Тысячелетие русской письменной культуры (988—1988). Альманах библиофила. М., 1989. Вып. 26.

357

Флоровский Г., прот. Пути русского богословия. М., 2009. С. 8.

358

См.: Киселев А.Ф. У каждого народа есть родина, но только у нас – Россия. М., 2019. С. 11.

359

Зеньковский В.В. История русской философии. В 4 ч. Ч. 1. Л., 1991. С. 16–17.

360

См.: Киселев А.Ф. У каждого народа есть родина, но только у нас – Россия. М., 2019. С. 13.

361

Изборник. Сборник произведений литературы Древней Руси / Сост. и общ. ред. Л.А. Дмитриев и Д.С. Лихачев. М., 1969. С. 151.

362

См.: Макиавелли Н. Государь / Пер. Р. Хлодовского. СПб., 2016.

363

Изборник. Сборник произведений литературы Древней Руси / Сост. и общ. ред. Л.А. Дмитриев и Д.С. Лихачев. М., 1969. С. 150.

364

Цит. по: Жиртуева Н.С. Исихазм в культуре Киевской Руси XI–XII вв. // Вестник славянских культур. 2020. № 57. С. 16.

365

Изборник. Сборник произведений литературы Древней Руси / Сост. и общ. ред. Л.А. Дмитриев и Д.С. Лихачев. М., 1969. С. 216.

366

Сербиненко В.В. Русская философия. Курс лекций. М., 2005. С. 16.

367

Цит. по: Жиляков С.В. «Слово Даниила Заточника» как манифест самодержавия на Руси XII в. // Вестник Костромского государственного университета. 2019. Т. 25. № 3. С. 57.

368

Библиотека литературы Древней Руси / Под ред. Д.С. Лихачева и др. СПб., 1997. Т. 4 (XII век). С. 274.

369

Библиотека литературы Древней Руси / Под ред. Д.С. Лихачева и др. СПб., 1997. Т. 4 (XII век).

370

Карпов А.Ю. Андрей Боголюбский. М., 2014. С. 132.

371

Жиляков С.В. «Слово Даниила Заточника» как манифест самодержавия на Руси XII в. // Вестник Костромского государственного университета. 2019. Т. 25. № 3. С. 58.

372

Белинский В.Г. Полное собр. соч. В 13 т. Т. 5. М., 1954. С. 351.

373

Адрианова-Перетц В.П. У истоков русской сатиры // Русская демократическая сатира XVII века. М.—Л., 1954. С. 144.

374

Цит. по: Рыбаков Б.А. Русские летописцы и автор «Слова о полку Игореве». М., 1972. С. 204.

375

Сербиненко В.В. Русская философия. Курс лекций. М., 2005. С. 12.

376

Панова В.И. Климент Смолятич // Вестник Воронежского государственного университета. Серия: Право. 2010. № 1. С. 567–568.

377

Там же. С. 568–569.

378

См.: История русской философии: Учебник для вузов / Редкол. М.А. Маслин и др. М., 2001. С. 27.

379

См.: История русской философии: Учебник для вузов / Редкол. М.А. Маслин и др. М., 2001. С. 27.

380

Успенский Б.А. Митрополит Климент Смолятич и его послания // Slovene. 2017. № 1. С. 190.

381

См.: История русской философии: Учебник для вузов / Редкол. М.А. Маслин и др. М., 2001. С. 27.

382

Цит. по: Успенский Б.А. Митрополит Климент Смолятич и его послания // Slovene. 2017. № 1. С. 207.

383

См.: Замалеев А.Ф. Лекции по русской философии (XI–XX вв.). СПб., 2001. С. 30.

384

Семикопова Т.В. Антропологические представления в религиозно-философском наследии митрополита Никифора Киевского и святителя Кирилла Туровского. Сравнительный анализ // Труды Нижегородской духовной семинарии. 2014. № 12. С. 54–55.

385

См.: Мильков В.В. Идейное своеобразие религиозных и нравственных воззрений Кирилла Туровского // Древняя Русь: во времени, в личностях, в идеях / Под ред. П.И. Гайденко. СПб. – Казань, 2016. Вып. 6. С. 36.

386

См.: Мильков В.В. Идейное своеобразие религиозных и нравственных воззрений Кирилла Туровского // Древняя Русь: во времени, в личностях, в идеях / Под ред. П.И. Гайденко. СПб. – Казань, 2016. Вып. 6. С. 36–37.

387

Семикопова Т.В. Антропологические представления в религиозно-философском наследии митрополита Никифора Киевского и святителя Кирилла Туровского. Сравнительный анализ // Труды Нижегородской духовной семинарии. 2014. № 12. С. 89.

388

Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв. М., 1982. С. 490.

389

Гайденко П.И., иеромонах. Кирилл Туровский и его время: наблюдения и замечания // Вестник Екатеринбургской духовной семинарии. 2014. Вып. 1. С. 105.

390

Гайденко П.И., иеромонах. Кирилл Туровский и его время: наблюдения и замечания // Вестник Екатеринбургской духовной семинарии. 2014. Вып. 1. С. 111; Воронин Н.Н. Андрей Боголюбский. М., 2007. С. 110–111.

391

Мильков В.В. Идейное своеобразие религиозных и нравственных воззрений Кирилла Туровского // Древняя Русь: во времени, в личностях, в идеях / Под ред. П.И. Гайденко. СПб. – Казань, 2016. Вып. 6. С. 38.

392

Мильков В.В. Идейное своеобразие религиозных и нравственных воззрений Кирилла Туровского // Древняя Русь: во времени, в личностях, в идеях / Под ред. П.И. Гайденко. СПб. – Казань, 2016. Вып. 6. С. 41.

393

Там же. С. 44.

394

Мильков В.В. Идейное своеобразие религиозных и нравственных воззрений Кирилла Туровского // Древняя Русь: во времени, в личностях, в идеях / Под ред. П.И. Гайденко. СПб. – Казань, 2016. Вып. 6. С. 45.

395

Там же. С. 46.

396

Там же. С. 47.

397

Там же. С. 51.

398

Златоструй: Древняя Русь X–XIII вв. /Сост., комм. А.Г. Кузьмина, А.Ю. Карпова. М., 1990. С. 206.

399

Там же. С. 206–207.

400

Там же. С. 185–196.

401

См.: Киселев А.Ф., Лубков А.В. Человек в зеркале столетий. Поиски идеалов личности от античности до наших дней. М., 2020. С. 16.

402

См.: Малков П.Ю. Под главою – Христом. Статьи. М., 2000. С. 55–77.

403

Федотов Г.П. Русская религиозность. Ч. 1. Христианство Киевской Руси X–XIII вв. // Федотов Г.П. Соб. соч. В 12 т. Т. 10. С. 134.

404

Там же. С. 80.

405

Семикопова Т.В. Антропологические представления в религиозно-философском наследии митрополита Никифора Киевского и святителя Кирилла Туровского. Сравнительный анализ // Труды Нижегородской духовной семинарии. 2014. № 12. С. 82.

406

Там же. С. 84–85.

407

Зеньковский В.В. История русской философии. В 4 ч. Ч. 1. Л., 1991. С. 36–37.

408

Боханов А.Н. Самодержавие. Идея царской власти. М., 2002. С. 41–42.

409

Пеликан Я. Христианская традиция: история развития вероучения. В 2 т. Т. 2. М., 2009. С. 175.

410

Пеликан Я. Христианская традиция: история развития вероучения. В 2 т. Т. 2. М., 2009. С. 183.

411

Там же.

412

Пеликан Я. Христианская традиция: история развития вероучения. В 2 т. Т. 2. М., 2009. С. 185.

413

См.: Там же. С. 189.

414

Там же. С. 264.

415

См.: Успенский Ф.И. История византийской империи. Расцвет. Крушение. М., 2011. С. 239.

416

См.: Успенский Ф.И. История византийской империи. Расцвет. Крушение. М., 2011. С. 241.

417

См.: Там же. С. 243.

418

См.: Успенский Ф.И. История византийской империи. Расцвет. Крушение. М., 2011. С. 247.

419

Цит. по: Киселев А.Ф. У всякого народа есть Родина, но только у нас – Россия. М., 2019. С. 112.

420

См.: Григулевич И.Р. Инквизиция. М., 1985. С. 400.

421

Цит. по: Григулевич И.Р. Инквизиция. М., 1985. С. 403.

422

Григулевич И.Р. Инквизиция. М., 1985. С. 403.

423

См. подробно: Григулевич И.Р. Инквизиция. М., 1985. С. 361–371.

424

См.: Антоний, мтрп Сурожский. Труды. М., 2002. С. 822.

425

Маркс К. К критике гегелевской философии права // К. Маркс. К критике гегелевской философии права; Нищета философии / Пер. с фр. и нем.; Вступ. ст. Л. Аксельрод, С. Булгакова. М., 2009. С. 54.

426

Там же.

427

Цит. по: Карпов А.О. Культурно-историческая эпистема образования: от античности до общества знаний // Вопросы философии. 2016. № 1. С. 9.

428

Там же. С. 10.

429

Обращение к интернет-ресурсу: 10.10.2020 https://citaty.info/man/francisk-papa-rimskii

430

Первое послание Коринфянам 1: 10.

431

Евангелие от Матфея 5: 44.

432

Антоний, мтрп Сурожский. Труды. М., 2002. С. 196.

433

Там же.

434

Антоний, мтрп. Сурожский Труды. М., 2002. С. 200.

435

Лазарев В.Н. История византийской живописи. М., 1986. С. 13.

436

Цит. по: Аверинцев С.С. Византия и Русь: два типа духовности. Статья первая. Наследие Священной державы // Развитие личности. 2018. № 1. С. 231.

437

См. подробнее: Васильев А.А. История Византийской империи. В 2 кн. Кн. 1. М., 1999. С. 41–50.

438

См. подробнее: Васильев А.А. История Византийской империи. В 2 кн. Кн. 1. М., 1999. С. 78.

439

Хомяков А.С. Голос грека в защиту Византии // Хомяков А.С. Сочинения, 4-е изд. М., 1914. Т. 3. С. 366.

440

Цит. по: Васильев А.А. История Византийской империи. В 2 кн. Кн. 1. М., 1999. С. 78.

441

Леонтьев К.Н. Византизм и славянство // Константин Леонтьев. Избранное. М., 1993. С. 24.

442

Там же. С. 26.

443

Федотов Г.П. Русская религиозность. Ч. 1. Христианство Киевской Руси X–XIII вв. // Собр. соч. В 12 т. М., 2001. Т. 10. С. 34.

444

Там же.

445

Леонтьев К.Н. Византизм и славянство // Леонтьев К.Н. Избранное. М., 1993. С. 19.

446

См.: Медведев И.П. Политическая идеология Византии: историографический экскурс // Российское государство в XIV–XVII вв. СПб., 2002. С. 158–163.

447

См.: Там же. С. 164.

448

Леонтьев К.Н. Византизм и славянство // Леонтьев К.Н. Избранное. М., 1993. С. 25.

449

Цит. по: Перевезенцев С.В. Церковь и государство в Киевской Руси в XI–XII вв. // Вестник Липецкого государственного педагогического университета. Серия: Гуманитарные науки. 2015. № 3. С. 17.

450

См.: Катасонов В.И. Православное понимание общества. Социология Константина Леонтьева. Историософия Льва Тихомирова. М., 2015. С. 52–53.

451

Леонтьев К.Н. Византизм и славянство // Леонтьев К.Н. Избранное. М., 1993.

452

Леонтьев К.Н. Византизм и славянство // Леонтьев К.Н. Избранное. М., 1993. С. 91.

453

Там же. С. 113.

454

Леонтьев К.Н. Записки отшельника // Леонтьев К.Н. Избранное. М., 1993. С. 260.

455

Леонтьев К.Н. Письма к В.С. Соловьеву // Леонтьев К.Н. Избранное. М., 1993. С. 349.

456

Леонтьев К.Н. Чем и как либерализм наш вреден? // Леонтьев К.Н. Избранное. М., 1993. С. 179.

457

Северикова Н.М. Константин Леонтьев и византизм // Вопросы философии. 2012. № 6. С. 88.

458

Зеньковский В.В. Русские мыслители и Европа. М., 1997. С. 75.

459

Успенский Ф.И. История Византийской империи VI–IX вв. М., 1996. С. 40.

460

Там же. С. 653.

461

Аверинцев С.С. Византия и Русь: два типа духовности. Статья первая. Наследие священной державы // Развитие личности. 2018. № 1. С. 215. Впервые статья была опубликована в журнале «Новый мир». 1988. № 7. С. 210–220.

462

Там же. С. 215.

463

Литаврин Г.Г. Как жили византийцы. СПб., 2014. С. 54.

464

См.: Михайлова И.Б. И здесь сошлись все царства…: Очерки по истории государева двора в России XVI в.: повседневная и праздничная культура, семантика этикета и обрядности. СПб., 2010. С. 18.

465

Послание апостола Павла к Колоссянам 3: 11. Синодальный перевод. Библия. Новый завет.

466

Тихон, архимандрит (Шевкунов). Гибель империи. Византийский урок. М., 2008. С. 32–33.

467

См.: Кажаров А.Х. «Симфония властей» как основа регулирования государственной и общественной жизни Византии в IX–XV вв. // Ценности и смыслы. 2013. № 1. С. 78.

468

Панарин А.С. Политология. М., 2000. С. 228.

469

Дмитриев М.В. Кирилло-мефодиевская традиция и конфликт конфессионального и этнического в исторической памяти Руси и России // Новое прошлое. 2018. № 1. С. 53.

470

Дмитриев М.В. Кирилло-мефодиевская традиция и конфликт конфессионального и этнического в исторической памяти Руси и России // Новое прошлое. 2018. № 1. С. 55.

471

Киселев А.Ф. У всякого народа есть родина, но только у нас – России. М., 2019. С. 288.

472

Хомяков А.С. Мнение иностранцев о России // В поисках своего пути: Россия между Европой и Азией. М., 2000. С. 85.

473

Там же.

474

Федотов Г.П. Стихи духовные (русская народная вера по духовным стихам). М., 1991. С. 95–96.

475

Дмитриев М.В. Кирилло-мефодиевская традиция и конфликт конфессионального и этнического в исторической памяти Руси и России // Новое прошлое. 2018. № 1. С. 58.

476

Алексеев А.А. Роль святых равноапостольных Кирилла и Мефодия в формировании русского менталитета, языка и культуры // Зауральский научный вестник. 2014. № 1. С. 79.

477

См.: Тростников В.Н. Кто вправе считать себя русским? // Трибуна русской мысли. 2007. № 7. С. 33–34.

478

Корольков А.А. Духовный смысл русской идеи // Трибуна русской мысли. 2017. № 7. С. 28.

479

Достоевский Ф.М. Дневник писателя. М., 2012. С. 83.

480

Достоевский Ф.М. Дневник писателя за 1880 г. Пушкин. Очерк // Достоевский Ф.М. Об искусстве. М., 1973. С. 367.

481

Культура Византии IV – первой половины VII в. М., 1984. С. 558.

482

Федотов Г.П. Национальное и вселенское // Федотов Г.П. Собр. соч. В 12 т. Т. 2. С. 117.

483

Там же. С. 117–118.

484

Аверинцев С.С. Византия и Русь: два типа духовности. Статья первая. Наследие священной державы // Развитие личности. 2018. № 1. С. 245–246.

485

Там же. С. 246.

486

См.: Киселев А.Ф. Увидеть Россию заново. Многоликая Россия. Истоки русской культуры. М., 2010. С. 47.

487

Цит. по: Киселев А.Ф. Увидеть Россию заново. Многоликая Россия. М., 2010. С. 53.

488

Даренский В.Ю. Феномен Византии в русской историософии // Духовное наследие Византии и Афона в истории и культуре России. Сб. научных трудов /Отв. ред. О.В. Розина. Науч. ред. В.Э. Багдасарян. М., 2019. С. 102.

489

Тютчев Ф.И. «Письмо П.А. Вяземскому» (март 1848 г.) // Тютчев Ф.И. Сочинения. В 2 т. Т. 2. М., 1980. С. 147–148.

490

Флоря Б.Н. На пути к полной конфронтации между Древней Русью и латинским миром (вторая половина XIII – начало XIV в. // Исторический вестник. 2001. № 1. С. 125.

491

Там же. С. 127.

492

Там же. С. 128.

493

Флоря Б.Н. На пути к полной конфронтации между Древней Русью и латинским миром (вторая половина XIII – начало XIV в. // Исторический вестник. Научный журнал. 2001. № 1. С. 129.

494

Матузова В. Тевтонская угроза. Галицко-Волынская Русь и крестоносцы // Родина. 2003. № 11. С. 36.

495

Там же. С. 37.

496

Флоровский Г.В., прот. Пути русского богословия. М., 2009. С. 21.

497

Карамзин Н.М. История государства Российского. В 12 т. Калуга, 1995. Т. 3. Гл. 8.

498

См.: Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. М., 1993.

499

См.: Иловайский Д.И. Начало Руси. М., 2015.

500

Кавелин К.Д. Взгляд на юридический быт Древней России // Кавелин К.Д. Наш умственный строй: статьи по философии русской истории и культуры. М., 2019.

501

Кавелин К.Д. Взгляд на юридический быт Древней России // Кавелин К.Д. Наш умственный строй: статьи по философии русской истории и культуры. М., 2019.

502

Цит. по: Лачаева М.Ю. Историография истории России до 1917 г. В 2 т. Т. 1. М., 2003. С. 296–297.

503

Соловьев С.М. Взгляд на историю установления государственного порядка в России до Петра Великого // Соловьев С.М. Труды по истории России. М., 2003. С. 103.

504

Ключевский В.О. Курс русской истории. М., 2018. С. 282.

505

Платонов С.Ф. Лекции по русской истории. М., 1993. С. 138.

506

Белинский В.Г. Россия до Петра Великого // В поисках своего пути: Россия между Европой и Азией. М., 2000. С. 69.

507

Там же.

508

См.: Дугин А. Теория евразийского государства // Предисловие к кн.: Алексеев Н.Н. Русский народ и государство. М., 2003. С. 7.

509

Исход к Востоку. София, 1921. С. IV.

510

Савицкий П.Н. Степь и оседлость // Русский мир. Сборник. М., СПб., 2003. С. 812.

511

Савицкий П.Н. Степь и оседлость // Русский мир. Сборник. М., СПб., 2003. С. 812–813.

512

Там же. С. 813–814.

513

Трубецкой Н.С. О туранском элементе в русской культуре // Россия между Европой и Азией: евразийский соблазн: Антология. М., 1993. С. 68.

514

Дугин А. Теория евразийского государства // Предисловие к кн.: Алексеев Н.Н. Русский народ и государство. М., 2003. С. 8.

515

Савицкий П.Н. Два мира // На путях. Берлин, 1922. С. 130.

516

Федотов Г.П. Россия и свобода // Федотов Г.П. Судьба и грехи России. Т. 2. С. 301–303.

517

См.: Киселев А.Ф. С верой в Россию. Духовные искания Федора Степуна. М., 2011. С. 345–349.

518

История России с древнейших времен до конца XVII века / Под ред. Л.В. Милова. М., 2006; История России XVIII–XIX веков / Под ред. Л.В. Милова. М., 2006; История России ХХ – до начала XXI века / Под ред. Л.В. Милова. М., 2006.

519

См.: Божко Н.В. Традиции политической власти в России // Вестник Воронежского института высоких технологий. 2019. № 1. С. 169.

520

История России с древнейших времен до конца XVII века / Под ред. Л.В. Милова. М., 2006. С. 222.

521

См.: Кузьмин А.Г. «Со всякой деревни по полтине…» // Родина. 2003. № 11. С. 83.

522

См.: Там же. С. 85.

523

См. подробнее: История России с древнейших времен до конца XVII века / Под ред. Л.В. Милова. М., 2006. С. 223.

524

См. подробнее: История России с древнейших времен до конца XVII века / Под ред. Л.В. Милова. М., 2006. С. 238.

525

Слово о погибели Русской земли / Пер. Л.А. Дмитриева // Древнерусская литература. М., 2007. С. 171.

526

Задонщина / Пер. Ю.К. Бегунова // Древнерусская литература. М., 2007. С. 200.

527

Ольшевская Л.А., Травников С.Н. О доблести, о подвигах, о славе… // Древнерусская литература. М., 2007. С. 33.

528

Задонщина / Пер. Ю.К. Бегунова // Древнерусская литература. М., 2007. С. 201.

529

Там же. С. 204.

530

Там же.

531

Мильков В. Серапион Владимирский // Русская философия. Малый энциклопедический словарь. М., 1995. С. 465.

532

Мильков В. Теория казней Божьих // Русская философия. Малый энциклопедический словарь. М., 1995. С. 503.

533

См. подробнее: Перевезенцев С.В. Смысл русской истории. М., 2004. С. 186–188.

534

Перевезенцев С.В. Смысл русской истории. М., 2004. С. 189.

535

Карташев А.В. Очерки по истории русской церкви. В 2 т. Т. 1. М., 1991. С. 310.

536

Там же. С. 311.

537

Гумилев Л.Н. От Руси до России: очерки этнической истории. М., 2017. С. 153.

538

Кузьмин А.Г. Митрополит Алексий // Великие духовные пастыри России / Под ред. А.Ф. Киселева. М., 1999. С. 178.

539

Поучение Алексия митрополита от Апостольских деяний к Христолюбивым христианам // Великие духовные пастыри России / Под ред. А.Ф. Киселева. М., 1999. С. 180.

540

Там же.

541

Цит. по: Киселев А.Ф. У всякого народа есть родина, но только у нас – Россия. М., 2019. С. 15.

542

Цит. по: Там же.

543

Федотов Г.П. Святые Древней Руси. Ростов-на-Дону, 1999. С. 168.

544

Федоров Н.Ф. Сочинения. М., 1982. С. 249.

545

Житие Сергия Радонежского / Пер. В.А. Грихина // Древнерусская литература. М., 2007. С. 212.

546

Там же. С. 226.

547

Там же. С. 227.

548

Федотов Г.П. Святые Древней Руси. Ростов-на-Дону, 1999. С. 171.

549

Там же.

550

Житие Сергия Радонежского / Пер. В.А. Грихина // Древнерусская литература. С. 234.

551

Федотов Г.П. Святые Древней Руси. С. 180.

552

Флоренский П.А. Сочинения. В 4 т. М., 1996. С. 446.

553

Перевезенцев С.В. Смысл русской истории. М., 2004. С. 210.

554

Житие Сергия Радонежского / Пер. В.А. Грихина // Древнерусская литература. С. 231.

555

См.: Федотов Г.П. Святые Древней Руси. С. 182.

556

См.: Там же. С. 183.

557

См.: Петров А.Е. Сергий Радонежский // Великие духовные пастыри России / Под ред. А.Ф. Киселева. М., 1999. С. 207.

558

Федотов Г.П. Святые Древней Руси. С. 184.

559

Достоевский Ф.М. Полное собр. соч. Т. 26. М., 1984. С. 133–134.

560

Сергейцев Т., Куликов Д., Мостовой П. Идеология русской государственности. Континент Россия. СПб., 2021. С. 48.

561

См.: Шевченко М.Н. К вопросу о статусе московских государей в последней трети XV в. // Омские исторические чтения. Омск, 2003. С. 29–34.

562

Боханов А.Н. Самодержавие. Идея царской власти. М., 2002. С. 48.

563

Захаров Н.А. Система русской государственной власти. М., 2002. С. 50.

564

См.: Там же. С. 44–45.

565

См.: В поисках своего пути: Россия между Европой и Азией. М., 2000. С. 240.

566

Соловьев С.М. Сочинения. В 18 кн. Кн. 2. М., 1995. С. 55–59.

567

См.: Библиотека литературы Древней Руси. Т. 1. XI–XII вв. СПб., 1997. С. 51.

568

См.: Там же. С. 323.

569

См.: Там же. С. 183.

570

См.: Библиотека литературы Древней Руси. Т. 1. XI–XII вв. СПб., 1997. С. 51.

571

См.: Там же. С. 175.

572

Скрынников Р.Г. Святители и власти. Л., 1990. С. 110.

573

См.: Горнова Д.Н. Становление идей «единодержавной» власти как ценности политической культуры в литературе Киевской Руси // Известия Алтайского государственного университета. 2007. № 4–3. С. 229–233; Седых Н.Н. Динамика политической культуры: социально-философский взгляд // Власть. 2003. № 7. С. 15–21.

574

Хомяков А.С.О старом и новом // Полное собр. соч. М., 1914. Т 3. С. 21.

575

Хомяков А.С. О юридических вопросах // Полное собр. соч. Т. 1. М., 1878. С. 683.

576

Там же.

577

Гумилев Л.Н. От Руси до России: очерки этнической истории. М., 2017. С. 169.

578

См.: История России с древнейших времен до конца XVII века / Под ред. Л.В. Милова. М., 2006. С. 269–270.

579

См.: История России с древнейших времен до конца XVII века / Под ред. Л.В. Милова. М., 2006. С. 270.

580

См.: История России с древнейших времен до конца XVII века / Под ред. Л.В. Милова. М., 2006. С. 273.

581

См.: Зимин А.А. Витязь на распутье. Феодальная война в России в XV в. М., 1991.

582

См.: Кузьмин А.Г. История России с древнейших времен до 1618 г. / Под общей ред. А.Ф. Киселева. В 2 кн. Кн. 2. М., 2003. С. 120–121.

583

Гумилев Л.Н. От Руси до России. М., 2017. С. 179.

584

См.: Кузьмин А.Г. История России с древнейших времен до 1618 г. / Под общей ред. А.Ф. Киселева. В 2 кн. Кн. 2. М., 2003. С. 131.

585

Российское государство от истоков до XIX века: территория и власть: 1150 лет российской государственности / Отв. ред. Ю.А. Петров. М., 2012. С. 57.

586

История России с древнейших времен до конца XVII в. / Под ред. Л.В. Милова. М., 2006. С. 279.

587

Цит. по: Алексеев Ю.Г. Иван III // Великие государственные деятели России / Под ред. А.Ф. Киселева. М., 1996. С. 102.

588

Цит. по: Там же.

589

Алексеев Ю.Г. Иван III // Великие государственные деятели России / Под ред. А.Ф. Киселева. М., 1996. С. 106–107; Алексеев Ю.Г. Государь Всея Руси. Новосибирск, 1991; Борисов Н.С. Иван III. М., 2000; Вернадский Г.В. Московское царство. Ч. 1. Тверь, 1997.

590

Алексеев Ю.Г. Иван III // Великие государственные деятели России / Под ред. А.Ф. Киселева. М., 1996. С. 107.

591

Захаров Н.А. Система русской государственной власти. М., 2002. С. 43.

592

Ключевский В.О. Курс русской истории. М., 2018. С. 323.

593

Там же. С. 324.

594

См.: История России с древнейших времен до конца XVII века / Под ред. Л.В. Милова. М., 2006. С. 353–354.

595

См.: История России с древнейших времен до конца XVII века / Под ред. Л.В. Милова. М., 2006. С. 355.

596

Кузьмин А.Г. История России с древнейших времен до 1618 г. / Под общей ред. А.Ф. Киселева. В 2 кн. Кн. 2. М., 2003. С. 156.

597

Там же.

598

См.: Гумилев Л.Н. От Руси до России: очерки этнической истории. М., 2017. С. 183.

599

См.: Алексеев Ю.Г. Иван III // Великие государственные деятели России / Под ред. А.Ф. Киселева. М., 1996. С. 109.

600

См.: Гумилев Л.Н. От Руси до России: очерки этнической истории. М., 2017. С. 183.

601

См.: Алексеев Ю.Г. Иван III // Великие государственные деятели России / Под ред. А.Ф. Киселева. М., 1996. С. 111.

602

Российское государство от истоков до XIX века. Территория и власть. М., 2012. С. 51.

603

Кузьмин А.Г. История России с древнейших времен до 1618 г. / Под общей ред. А.Ф. Киселева. В 2 кн. Кн. 2. М., 2003. С. 157.

604

См.: История России с древнейших времен до конца XVII века / Под ред. Л.В. Милова. М., 2006. С. 357.

605

См.: Каргалов В.А. Свержение монголо-татарского ига. М., 1973; Каргалов В.А. Народ-богатырь. М., 1971; Нестеров Ф.Ф. Связь времен. М., 1987.

606

Кузьмин А.Г. История России с древнейших времен до 1618 г. / Под общей ред. А.Ф. Киселева. В 2 кн. Кн. 2. М., 2003. С. 164.

607

См.: Бондаренко В. Трубадуры имперской России. М., 2007. С. 202.

608

Цит. по: Соловьев С.М. Сочинения. В 18 кн. / Отв. ред. И.Д. Ковальченко, С.С. Дмитриев. Кн. 3. История России с древнейших времен. Т. 5–6. М., 1989. С. 77–78.

609

См.: Соловьев С.М. Сочинения. В 18 кн. / Отв. ред. И.Д. Ковальченко, С.С. Дмитриев. Кн. 3. История России с древнейших времен. Т. 5–6. М., 1989. С. 47.

610

История России с древнейших времен до конца XVII в. / Под ред. Л.В. Милова. М., 2006. С. 368.

611

Цит. по: Кузьмин А.Г. История России с древнейших времен до 1618 г. / Под общей ред. А.Ф. Киселева. В 2 кн. Кн. 2. М., 2003. С. 165.

612

Цит. по: Там же. С. 167.

613

Ключевский В.О. Курс русской истории. М., 2018. С. 325–326.

614

Ключевский В.О. Курс русской истории. М., 2018. С. 333.

615

Платонов С.Ф. Москва и Запад. Берлин, 1926. С. 7–9.

616

Цит. по: Боханов А.Н. Самодержавие: Идея царской власти. М., 2002. С. 50.

617

Цит. по: Там же. С. 50–51.

618

Достоевский Ф.М. Полное собр. соч. М., 1884. Т. 26. С. 133–134.

619

См.: Ткачук В.А. О соотношении служилого и вотчинного принципов в Московском государстве // Известия Алтайского государственного университета. 2007 № 4–1. С. 113–116; Зимин А.А. Формирование боярской аристократии в России. М., 1988 и др.

620

Никонов В.А. Российская матрица. М., 2014. С. 95.

621

Сергейцев Т., Куликов Д., Мостовой П. Идеология русской государственности. Континент Россия. СПб., 2021. С. 27.

622

Ткачук В.А. О соотношении служилого и вотчинного принципов в Московском государстве // Известия Алтайского государственного университета. 2007 № 4–1. С. 115.

623

См.: Никонов В.А. Российская матрица. М., 2014. С. 96.

624

См.: Там же.

625

См.: Никонов В.А. Российская матрица. М., 2014. С. 95.

626

См.: Ефимов В.М. Русская аграрная институциональная система (историко-конструктивистский анализ) // Journal of Economic Regulation. 2010. Т. 1. № 3. С. 17.

627

См.: Там же.

628

Нефедов С.А. Реформы Ивана III и Ивана IV: османское влияние // Вопросы истории. 2002. № 11. С. 35.

629

Артамонов Г.А. «Земля и власть»: историография и методологические истоки проблемы // В поисках истины: ученый и его школа. М., 2012. С. 54–63.

630

История России с древнейших времен до конца XVII в. / Под ред. Л.В. Милова. М., 2006. С. 291–293.

631

Аракчеев В.А. К вопросу о правовом положении тяглого населения русского государства в середине XVI века // Известия Российского государственного педагогического университета им. А.И. Герцена. 2008. № 84. С. 37.

632

Витте С.Ю. По поводу непреложности законов государственной жизни // В поисках своего пути: Россия между Европой и Азией. М., 2000. С. 373.

633

Киреевский И.В. О характере просвещения Европы и его отношении к просвещению России (1852) // В поисках своего пути: Россия между Европой и Азией. М., 2000. С. 125.

634

Киреевский И.В. О характере просвещения Европы и его отношении к просвещению России (1852) // В поисках своего пути: Россия между Европой и Азией. М., 2000. С. 122.

635

См. подробнее: Алешков В.И. Из истории прикрепления крестьян к земле // Концептуал. Сб. научных трудов кафедры философии и истории Московского финансово-промышленного университета «Синергия». М., 2016. С. 167–168.

636

Ключевский В.О. Курс русской истории. М., 2018. С. 456.

637

Соловьев С.М. Публичные чтения о Петре Великом // Соловьев С.М. Избранные труды. / Сост. Н.И. Цимбаев. М., 2010. С. 51.

638

См.: Горский А.Д. Борьба крестьян за землю на Руси в XV – начале XVI в. М., 1974. С. 100, 191.

639

См.: Горский А.Д. Борьба крестьян за землю на Руси в XV – начале XVI в. М., 1974. С. 100, 191.

640

Цит. по: Нефедов С.А. Реформы Ивана III и Ивана IV: османское влияние // Вопросы истории. 2002. № 11. С. 37.

641

Цит. по: Там же.

642

Ефимов В.М. Русская аграрная институциональная система (историко-конструктивистский анализ) // Journal of Economic Regulation. 2010. Т. 1. № 3. С. 15.

643

История России с древнейших времен до конца XVII века / Под ред. Л.В. Милова. М., 2006. С. 361–362.

644

См.: Кузьмин А.Г. История России с древнейших времен до 1618 г. / Под общей ред. А.Ф. Киселева. В 2 кн. Кн. 2. М., 2003. С. 178.

645

Ефимов В.М. Русская аграрная институциональная система (историко-конструктивистский анализ) // Journal of Economic Regulation. 2010. Т. 1. № 3. С. 12–13.

646

Цит. по: Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. М., 2016. С. 214.

647

Скрынников Р.Г. Святители и власть. Л., 1990. С. 80.

648

Там же. С. 114.

649

Ключевский В.О. Об интеллигенции (1897) // Неопубликованные произведения. М., 1983. С. 302–303.

650

Ключевский В.О. Об интеллигенции (1897) // Неопубликованные произведения. М., 1983. С. 302–303.

651

См.: Киселев А.Ф. У всякого народа есть родина, но только у нас – Россия. М., 2019. С. 17.

652

См.: Киселев А.Ф. У всякого народа есть родина, но только у нас – Россия. М., 2019. С. 17.

653

Ключевский В.О. Курс русской истории. М., 2018. С. 329.

654

Цит. по: Перевезенцев С.В. Смысл русской истории. М., 2004. С. 223.

655

Михайлова И.Б. И здесь сошлись все царства…: Очерки по истории государева двора в России XVI в.: повседневная и праздничная культура, семантика этикета и обрядности. СПб., 2010. С. 32.

656

Михайлова И.Б. И здесь сошлись все царства…: Очерки по истории государева двора в России XVI в.: повседневная и праздничная культура, семантика этикета и обрядности. СПб., 2010. С. 32.

657

Цит. по: Перевезенцев С.В. Смысл русской истории. М., 2004. С. 223.

658

См.: Перевезенцев С.В. Смысл русской истории. М., 2004. С. 228.

659

Цит. по: Вышегородцев В.И. Нил Сорский и Иосиф Волоцкий // Великие духовные пастыри России / Под ред. А.Ф. Киселева. М., 1999. С. 278.

660

Цит. по: Там же.

661

См.: История русской философии / Рук. авт. кол-ва М.А. Маслин. М., 2001. С. 46–47.

662

История русской философии. Рук. авт. коллектива М.А. Маслин. М., 2001. С. 46.

663

Зеньковский В.В. История русской философии. Ч. 1–4. Ч. 1. Л., 1991. С. 44–45.

664

Федотов Г.П. Святые Древней Руси. М., 1990. С. 36.

665

См.: Белякова Е.В. К истории учреждения автокефалии русской церкви // Россия на путях централизации. М., 1982; Борисов Н.С. Русская церковь в политической борьбе XIV–XV вв. М., 1986; Лурье Я.С. Иона // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 2. Ч. 1. Л., 1988; Тихомиров М.Н. Средневековая Москва в XIV–XV вв. М., 1957 и др.

666

См.: Кузьмин А.Г. Флорентийская уния и Русская церковь // Великие духовные пастыри России / Под ред. А.Ф. Киселева. М., 1999. С. 223.

667

См.: Там же.

668

См.: Кузьмин А.Г. Флорентийская уния и Русская церковь // Великие духовные пастыри России / Под ред. А.Ф. Киселева. М., 1999. С. 225.

669

Из жития Ионы в редакции Степенной книги // Великие духовные пастыри России / Под ред. А.Ф. Киселева. М., 1999. С. 249.

670

Из жития Ионы в редакции Степенной книги // Великие духовные пастыри России / Под ред. А.Ф. Киселева. М., 1999. С. 247.

671

Там же. С. 251.

672

См.: «О ереси жидовствующих». М., 1902; Источники по истории новгородско-московской ереси конца XV – начала XVI в. // Казакова Н.А., Лурье Я.С. Антифеодальные еретические движения на Руси XIV – начала XVI в. М.—Л., 1955; Клибанов А.И. Реформационные движения в России в XIV – первой половине XVI в. М., 1960; Мильков В.В. Религиозно-философские проблемы в еретичестве конца XV – начала XVI в. // Философская мысль на Руси в позднее Средневековье. М., 1985. С. 40–67 и др.

673

Мильков В.В. Жидовство (жидовствующие или новгородско-московская ересь антитринитариев) // Русская философия. Малый энциклопедический словарь. М., 1995. С. 180.

674

Там же.

675

Мильков В.В. Жидовство (жидовствующие или новгородско-московская ересь антитринитариев) // Русская философия. Малый энциклопедический словарь. М., 1995. С. 180.

676

Иосиф Волоцкий. Послание к иконописцу. Слово первое // Великие духовные пастыри России. М., 1999. С. 293.

677

Там же.

678

Псалом 98: 5 (Синодальный перевод).

679

Иосиф Волоцкий. Послание к иконописцу. Слово первое // Великие духовные пастыри России. М., 1999. С. 295–296.

680

Там же. С. 295.

681

Там же. С. 296–302.

682

Послания Иосифа Волоцкого. М., Л., 1959; Просветитель. Казань, 1903 и др.

683

Цит. по: Вышегородцев В.И. Нил Сорский и Иосиф Волоцкий // Великие духовные пастыри России. М., 1999. С. 277.

684

Цит. по: Там же.

685

Цит. по: Вышегородцев В.И. Нил Сорский и Иосиф Волоцкий // Великие духовные пастыри России. М., 1999. С. 277.

686

Цит. по: Там же. С. 278.

687

Ключевский В.О Курс русской истории. М., 2018. С. 431.

688

Там же.

689

Там же.

690

Цит. по: Вышегородцев В.И. Нил Сорский и Иосиф Волоцкий // Великие духовные пастыри России. М., 1999. С. 271.

691

Цит. по: Там же.

692

Вышегородцев В.И. Нил Сорский и Иосиф Волоцкий // Великие духовные пастыри России. М., 1999. С. 276.

693

Ключевский В.О. Курс русской истории. М., 2018. С. 423.

694

История России с древнейших времен до конца XVII в. / Под ред. Л.В. Милова. М., 2006. С. 289.

695

Флоровский Г.В., прот. Пути русского богословия. М., 2009. С. 18.

696

Флоровский Г.В., прот. Пути русского богословия. М., 2009. С. 18.

697

Там же. С. 19.

698

Федотов Г.П. Трагедия древнерусской святости // Судьба и грехи России. Т. 1. С. 310.

699

Вышегородцев В.И. Нил Сорский и Иосиф Волоцкий // Великие духовные пастыри России / Под ред. А.Ф. Киселева. М., 1999. С. 285.

700

Флоровский Г.В., прот. Пути русского богословия. М., 2009. С. 21.

701

Федотов Г.П. Россия и свобода // Федотов Г.П. Судьба и грехи России. Т. 2. С. 283.

702

Федотов Г.П. Трагедия древнерусской святости // Федотов Г.П. Судьба и грехи России. Т. 1. С. 317–318.

703

Трагедия древнерусской святости // Федотов Г.П. Судьба и грехи России. Т. 1. С. 317–318.

704

Шубарт В. Европа и душа Востока. М., 1997. С. 108.

705

Там же.

706

Шубарт В. Европа и душа Востока. М., 1997. С. 108.

707

Лосский Н.О. Характер русского народа. Посев, 1957. С. 63–64.

708

См.: Франк С.Л. Духовные основы общества. М., 1992. С. 287.

709

См.: Киселев А.Ф. Жизнь и смыслы. М., 2015. С. 267.

710

См.: Киселев А.Ф. С верой в Россию. Духовные искания Федора Степуна. М., 2011. С. 101.

711

См.: Там же. С. 104.

712

Франк С.Л. Духовные основы общества. М., 1992. С. 147.

713

Достоевский Ф.М. Дневник писателя за 1880 г. Пушкин. Очерк // Достоевский Ф.М. Об искусстве. М., 1973. С. 367–369.

714

Киселев А.Ф. Увидеть Россию заново. Многоликая Россия. М., 2010. С. 83.

715

См.: Зеньковский В.В. Ф.М. Достоевский, Владимир Соловьев, Н.А. Бердяев // Зеньковский В.В. Русские мыслители и Европа. Критика европейской культуры у русских мыслителей. Париж, 1955.

716

См.: Франк С.Л. Смысл жизни // Смысл жизни. Антология. Вып. II. М., 1984.

717

Цит. по: Киселев А.Ф. Жизнь и смыслы. М., 2015. С. 295.

718

Цит. по: Там же.

719

См.: Франк С.Л. Духовные основы общества. М., 1992.

720

Киселев А.Ф. Жизнь и смыслы. М., 2015. С. 250–251.

721

См.: Вышеславцев Б.П. Русский национальный характер // Русский мир. М., 2003. С. 622–623.

722

Степун Ф.А. К феноменологии ландшафта // Степун Ф.А. Сочинения. М., 2000. С. 807.

723

Цит. по: Киселев А.Ф. У всякого народа есть родина, но только у нас – Россия. М., 2019. С. 277.

724

Цит. по: Киселев А.Ф. У всякого народа есть родина, но только у нас – Россия. М., 2019. С. 277.

725

Бердяев Н.А. Русская идея. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 2020. С. 8–9.

726

Кончаловский Д.П. Путь России. Размышления о русском народе, большевизме и современной цивилизации. Париж, 1969. С. 85–86.

727

Цит. по: Киселев А.Ф. Жизнь и смыслы. М., 2015. С. 277–278.

728

Цит. по: Киселев А.Ф. Жизнь и смыслы. М., 2015. С. 284.

729

Ильин И.А. О русской идее // Русская идея. М., 1992. С. 437.

730

Федотов Г.П. Русская религиозность // Федотов Г.П. Собр. соч. В 12 т. М., 2001. Т. 10. Ч. 1. Христианство Киевской Руси X–XIII вв. С. 331–332.

731

Федотов Г.П. Русская религиозность // Федотов Г.П. Собр. соч. В 12 т. М., 2001. Т. 10. Ч. 1. Христианство Киевской Руси X–XIII вв. С. 348.

732

Там же. С. 348.

733

Там же. С. 352–353.

734

Ильин И.А. Покой и радость в православном миросозерцании // Ильин И.А. Собр. соч. М., 1997. Т. 6. Кн. 3. С. 186.

735

Толстой Л.Н. Прогресс и определение образования // Толстой Л.Н. Собр. соч. В 22 т. М., 1983. Т. 16. С. 85.

736

Толстой Л.Н. Прогресс и определение образования // Толстой Л.Н. Собр. соч. В 22 т. М., 1983. Т. 16. С. 86–87.

737

Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990. С. 119.

738

Франк С.Л. По ту сторону «правого» и «левого» // Новый мир. 1990. № 4. С. 219.

739

Бердяев Н.А. Новое средневековье. М., 1990. С. 45.

740

Там же.

741

Там же.

742

См. Киселев А.Ф. Последняя волна европейских революций // Киселев А.Ф. Увидеть Россию заново. М., 2010. С. 165.

743

Франк С.Л. Смысл жизни // Смысл жизни. Антология. Вып. II. М., 1994. С. 97.

Content

Александр Киселев, Алексей Лубков
Русь: от язычества к православной государственности

Предисловие Актуальность древности

Часть I Языческая матрица

Глава первая Размышления историков

Глава вторая Рождение человека и человечности

Глава третья Не ждать, а просить милости у природы

Глава четвертая Душа и боги

Глава пятая Языческое наследство

Часть II От язычества к христианству

Глава шестая Низвержение Перуна

Глава седьмая Твердыни подлинного христианства

Глава восьмая Судьбоносные святые

Глава девятая Геополитический выбор Древней Руси

Часть III Русь православная

Глава десятая Народная религия

Глава одиннадцатая На заре русской святости

Глава двенадцатая Очертания русского мировоззрения

Глава тринадцатая Вселенский раскол и несостоявшиеся притязания

Часть IV На пути к православной государственности

Глава четырнадцатая Формула исторического бытия

Глава пятнадцатая Вопреки ханской воле

Глава шестнадцатая Великая победа духа

Глава семнадцатая Последний бой с удельщиной

Часть V Эпоха Ивана Великого

Глава восемнадцатая Победитель

Глава девятнадцатая Служилое государство Ивана III

Глава двадцатая Русь самодержавная

Глава двадцать первая Русская православная церковь в XV в.

Заключение Православие и характер народа

Иллюстрации

Примечания