Грин Грэм

Дешёвый сезон

I

В августе все было дешево: непременное солнце, коралловые рифы, бамбуковый бар и калипсо [1] — все было по сниженным ценам, как слегка поношенные вещи в комиссионном магазине. Периодически приезжали веселые туристские группы из Филадельфии; после пикника и экскурсий они уезжали с шумом чуть-чуть меньшим, совершенно измотанные за неделю. Примерно сутки бассейн и бар были почти безлюдны, а затем приезжала другая компания.

В этот раз была экскурсия из Сент-Луиса. Все друг друга знали. На одном автобусе они ехали в аэропорт, вместе летели, вместе столкнулись с чужеземными обычаями. Они разлучались в течение дня, а после захода солнца шумно и счастливо приветствовали друг друга, обменивались впечатлениями: кто-то покорял речные пороги, кто-то побывал в ботаническом саду, а кто-то осмотрел Испанский Форт. «А мы собираемся туда завтра».

Мэри Уатсон писала своему мужу в Европу. «Мне нужно было хоть ненадолго куда-нибудь выбраться, а здесь в августе все дешево». Они были женаты десять лет, а расставались всего три раза. Он писал ей каждый день, письма приходили два раза в неделю в маленьких пакетах. Она раскладывала их по датам, как газеты, и читала по порядку. Письма были нежными и подробными. Он писал: из-за того, что он занимался исследовательской работой, готовился к лекциям и писал письма, у него было мало времени на то, чтоб увидеть Европу — он настойчиво называл ее «Твоя Европа», будто заверяя Мэри, что еще не забыл, чем она пожертвовала, выйдя замуж за американского профессора из Новой Англии. Но иногда все-таки он не мог удержаться и немножко критиковал «Ее Европу»: пища слишком жирная, сигареты слишком дорогие, слишком часто подают вино, очень трудно получить молоко к ленчу — и все это могло означать, что, в конце концов, не следует ей преувеличивать свою жертву. Может быть, было бы лучше, если бы Джеймс Томсон, объект его изучения в данное время, написал свои «Времена года» в Америке — американская осень, она должна признать, намного красивее английской.

Мэри Уатсон писала через день, иногда лишь открытку, к тому же имела склонность забывать, посылала ли она уже такую открытку. Она писала в тени бамбукового бара, откуда могла видеть всех, проходящих в бассейн. В письмах она честно признавалась: «Это такая дыра! Гостиницы наполовину пустые. От жары и влажности можно с ума сойти. Но все-таки, что-то новенькое. К тому же в августе здесь все так дешево». Она не хотела показаться излишне требовательной: жалованье профессора литературы, которое, по ее европейским меркам, представлялось астрономически огромным, теперь казалось намного меньше, после того, как она соотнесла его с ценами за бифштексы и салаты. Мэри чувствовала, правда, без большого энтузиазма, что должна оправдаться перед мужем за то, что тратила в его отсутствие столько денег. Еще она писала о цветах в ботанических садах — однажды и она на это решилась — и с меньшей искренностью о благотворных изменениях, происходящих под влиянием солнца и писем Маргарэт, ее английской подруги. Та писала о своей праздной жизни и настойчиво требовала ее общества. По правде говоря, Маргарэт была из тех людей, к которым грязь не пристает, она всегда пользовалась репутацией честного и преданного человека. Если так судить, Чарли — самый преданный и честный. Но и хорошие качества всеразрушающее время способно превратить в недостатки. После десяти лет счастливого замужества — думала она — начинаешь недооценивать спокойствие и надежность. Она очень внимательно читала письма Чарли. Ей хотелось найти там что-нибудь неясное, уклончивое, какой-нибудь временной интервал, который бы он плохо описал. Даже необычно сильное выражение любви доставило бы ей удовольствие, потому что эта страстность могла бы быть противовесом чувству вины. Но так и не могла она себя обмануть, судя по письмам, понятным и содержательным, где мысль текла легко и свободно, никакой вины Чарли не испытывал. Она подсчитала, если бы Чарли был одним из тех поэтов, чье творчество он так тщательно сейчас изучал, то за эти два месяца в «Ее Европе» он уже закончил бы эпопею стандартного размера, а письма писал бы, чтобы только занять себя в свободное время. Письма заполняли свободные часы, и, конечно, не оставляли времени для других, посторонних занятий. «Сейчас десять часов вечера, за окном идет дождь, и довольно-таки холодно, температура не выше пятидесяти шести градусов»[2]. Пожелав тебе доброй ночи, милая моя, я пойду спать, с легким сердцем и мыслями о тебе. Вчера я весь день был занят: сперва работал в музее, а вечером обедал с Генри Вилкинсоном, он здесь проездом из Афин. Ты же помнишь Генри Вилкинсона?» (Действительно, помнит ли она?)

Ей было любопытно: когда Чарли вернется, почувствует ли она нечто новое в его любовной игре, что позволит ей заподозрить — была другая женщина! Сейчас она не верила в возможность измены, но вдруг... Сейчас ее не успокаивало то, что позже она может быть оправданна. Она хотела немедленного оправдания, оправдания — увы! — не за то, что она совершила, а за желание, за намерение изменить Чарли. Ей хотелось, чтоб и в ее жизни произошло что-нибудь этакое... «летний роман», например, как у большинства ее знакомых. (Эта мысль пришла ей в голову, как только жена декана произнесла: «На Ямайке в августе все так дешево».)

Беда была в том, что после трех недель калипсо жаркими влажными вечерами, пуншей с ромом, отвращения к которым она не могла больше скрывать, теплого мартини, мелкой морской рыбешки и помидоров, которые подавали ко всем блюдам, любовного приключения все еще не было, не было даже намека на него. Разочарованная, она поняла, что во время дешевого сезона просто вынуждена хранить верность. Для измены не было возможностей, можно было лишь писать Чарли письма и открытки с огромным восхитительным голубым небом и морем. Как-то женщина из Сент-Луиса явно ее пожалела, когда она сидела в баре одна и подписывала открытки. Она подошла к Мэри и предложила ей присоединиться к их компании, они собирались в ботанический сад. «У нас ужасно веселая компания», — сказала она с дурацкой улыбкой. Мэри преувеличила свой английский акцент, чтобы вызвать большую неприязнь, и сказала, что цветы ее не особенно волнуют. Это так глубоко поразило женщину, будто Мэри сказала, что ее не волнует телевидение. По движению голов на другом конце бара и возбужденному звону стаканов с кока-колой она поняла, что ее слова передавались из уст в уста. После этого случая, пока веселая компания, рассевшись в лимузине, не укатила в аэропорт и дальше, домой, в Сент-Луис, она постоянно чувствовала на себе их взгляды. Она была англичанкой, она высокомерно относилась к цветам, она предпочитала кока-коле мартини, даже теплое; в их глазах она, наверное, была алкоголичкой.

Общей чертой большинства веселых компаний было то, что мужчины особенно не пытались ухаживать за женщинами, и, наверно, поэтому, те, в свою очередь, даже не старались выглядеть привлекательными. Огромные зады выставлялись напоказ, во всем своем безобразии, в тесных, большого размера шортах-бермудах. Головы были обмотаны шарфами, скрывающими бигуди, которые они не снимали даже во время ленча, напоминали кротовые кочки. Днем Мэри наблюдала, как эти бездельники шаткой походкой брели к воде, будто бегемоты. Только вечером женщины меняли чудовищные шорты на чудовищные хлопчато-бумажные платья в розовато-лиловых или красных цветах, чтобы пообедать на террасе, где соблюдались формальности; а несколько мужчин вынуждены были обряжаться во френчи и галстуки, хотя термометр после захода солнца показывал почти восемьдесят градусов. Откуда появиться здесь заезжему ловеласу — разве кого-то может прельстить такой «выбор красавиц»? Иногда только попадались старые, измотанные мужья; они толклись у магазина «Исса», где все продавалось по договорным ценам.

В первую неделю пребывания ее воодушевило появление трех стриженных под ежик молодых мужчин в бикини. Они зашли как-то в бар у бассейна. Для нее они были слишком молоды, но тогда она была так настроена, что альтруистично обрадовалась бы, представься возможность хотя бы понаблюдать за чьим-нибудь романом. Говорят, такие примеры заражают, и если бы вечером, в каком-нибудь интимном кафе-баре при свете свечей сидели молодые влюбленные парочки, кто знает, может, и мужчина более зрелого возраста, в конце концов, забрел бы туда и «подхватил инфекцию». Но ее надежды рассыпались в прах. Мужчины вошли и вышли, даже не посмотрев на шорты-бермуды и утыканные шпильками головы. С чего это они должны остаться? Конечно же, они были намного красивее, чем любая из этих девушек, и знали об этом.

Обычно в девять часов Мэри Уатсон шла спать. Нескольких вечеров калипсо, причудливых, фальшивых музыкальных экспромтов и резких звуков трещоток было достаточно. С наружной стороны за закрытыми окнами гостиницы темнели пыльные коробки кондиционеров. Их постоянный гул и крики неугомонных жильцов гостиницы нарушали тишину звездных ночей пальмового острова. Воздух в ее комнате был сухим, но свежий воздух он напоминал не больше, чем сушеный фрукт напоминал только что сорванный с ветки. Когда она, причесываясь, смотрела на себя в зеркало, то часто раскаивалась в том, что так недоброжелательно отнеслась к той веселой компании из Сент-Луиса. Она не носила шорты-бермуды, не накручивала волосы на бигуди, но от жары ее волосы были жирными ничуть не меньше, и в зеркале она видела лицо тридцатидевятилетней женщины, менее привлекательное, чем ей казалось дома. Если бы она не заплатила вперед за дорогу туда и обратно, за четырехнедельный пансион и билеты, годные на множество экскурсий, она бы собрала свои чемоданы и возвратилась домой, в университетский городок. «На следующий год, — думала она, — когда мне будет сорок, я буду благодарить небеса за то, что сохранила любовь прекрасного человека».

Она была склонна к самоанализу, и, может, от того, что намного легче задавать вопросы кому-то конкретно, глядя в лицо, чем уходить от них (человек имеет право ожидать, что ему хоть что-то ответят, хотя бы те глаза, которые он привык видеть каждый день в зеркальце компактной пудры), она спрашивала себя, с воинственным видом уставившись в зеркало. Она была честна, поэтому вопросы получались все суровее. Она говорила себе: «Я никогда не спала ни с кем, кроме Чарли (она. не считала за сексуальный опыт то, что было до замужества: незначительные волнующие моменты, которые, к тому же, ничем не заканчивались); зачем сейчас я ищу чужое тело, которое, вероятно, доставит мне меньше удовольствия, чем то, которое я уже знаю?» Лишь спустя месяц после свадьбы она получила истинное наслаждение от интимной близости с Чарли. Удовольствие, она усвоила, росло с привычкой, так что, на самом деле искала она не удовольствий, но чего же тогда? Ответ мог быть только таким: непривычного, незнакомого.

У нее были подруги, даже среди приличных людей из университетского городка, которые доверяли ей свои тайны (ее восхищала американская откровенность). Обычно это случалось в Европе — супруг куда-нибудь ненадолго уезжал, появлялась возможность немного поразвлечься, а затем... с каким облегчением они вздыхали, благополучно вернувшись домой. И все же, после того или иного случая, они чувствовали, что их жизненный опыт стал богаче, что они поняли то, чего их мужья никогда не смогут понять — настоящий характер француза, итальянца, даже — бывали такие случаи — англичанина.

Мэри Уатсон, как англичанку, мучило сознание того, что ее жизненный опыт был ограничен одним мужчиной. Все они, в университетском городке, считали ее европейкой, но все, что она знала, сводилось к одному мужчине, а он был жителем Бостона, которого не очень-то интересовали Великие Западные Земли. В какой-то степени, по выбору судьбы, она была больше американкой, чем он — американец по рождению. Может быть, она была европейкой даже в меньшей степени, чем жена профессора романских языков, которая однажды рассказала ей по секрету — взахлеб — в Антибах... только раз, потому что закончился годичный отпуск для научной работы... ее муж был занят в Париже, проверял манускрипты, перед тем, как улететь домой.

Иногда ей бывало любопытно, была ли она сама таким же «европейским приключением», которое Чарли перенес на американскую землю? Приручил? (Она не претендовала на то, чтобы быть тигрицей в клетке, но существ поменьше, — белых мышей, попугайчиков, — в клетках они держали.) И, если быть честной до конца, Чарли тоже был ее авантюрой, ее американским приключением. Ей было тогда двадцать семь, и в грязном душном Лондоне таких мужчин, как Чарли, она еще не встречала. Генри Джеймс (а в тот период ее жизни она много читала из Генри Джеймса) описал этот тип мужчин так: «Человек интеллекта, для которого собственное тело не много значит, ощущения и аппетиты его не докучают». Все же она заставила этого ученого сухаря обратить на себя внимание.

Это было ее собственное покорение Америки, а когда профессорская жена рассказывала об антибском танцовщике (нет, это была романская надпись — мужчина был marchand de vin [3]), она подумала: любовник, которого я знаю и обожаю — американец, и я этим горжусь». Ио потом прищла мысль: американец, или житель Новой Англии? Все же, чтобы узнать всю страну, нужно ли испытать каждый регион в сексуальном плане?

Абсурдно ей в тридцать девять лет не быть довольной своей жизнью. У нее муж, любящий и любимый. Его книга о Джеймсе Томсоне будет опубликована в «Юниверсити Пресс», а потом Чарли намеревается совершить «революционный переворот» от романтической поэзии XVIII века к изучению образа американца в европейской литературе. Это должно называться: «Двойное отражение: воздействие Фенимора Купера на чувства и умы европейцев: американец в произведениях Миссис Троллоп». Детали он еще не продумал. Вполне возможно, что изучение закончится, как только на американский берег — на причал Канард или Аидлуилд — ступит нога Дилана Томаса. Это станет ясно позже.

Она снова принялась рассматривать в зеркальце свое лицо — четвертый десяток пристально и откровенно смотрел на нее. В конце концов она перебралась не так уже далеко — из Кента в Коннектикут. Нет, — протестовала она, — это не беспокойство, свойственное людям, достигшим среднего возраста, когда в организме происходят необратимые физические изменения: ты вроде бы тот же, но уже и не тот. Это — свойственное любому человеку страстное желание заглянуть чуть-чуть вперед, перед тем как он столкнется лицом к лицу со старостью и абсолютной неизбежностью смерти.

II

На следующий день она собралась с духом и дошла до бассейна. Дул сильный ветер, он поднимал волны в гавани, практически со всех сторон окруженной землей — скоро сюда придет сезон ураганов. Весь мир вокруг нее скрипел: деревянные стойки ветхих лотков, жалюзи маленьких обреченных домиков, которые выглядели так, будто были сколочены из набора «сделай сам», ветви пальм — это был долгий безрадостный усталый скрип. Даже вода бассейна имитировала в миниатюре волны в гавани.

Она была довольна, что находилась в бассейне одна, или, по крайней мере, практически одна, потому что едва ли стоило считать старика, плещущегося, как слон, в неглубоком конце бассейна. Он был одиноким слоном, не из той банды гиппопотамов. Они бы стали весело кричать и звать ее присоединиться к ним. Трудно быть высокомерной в бассейне; если со стола можно пересесть, бассейн — общий для всех. Затаив обиду, они могли бы даже окунуть ее с головой, делая вид, как школьники, что это — только веселая игра; никуда не скроешься от этих толстяков, одетых хоть в бикини, хоть в бермуды. Плавая в бассейне, она прислушивалась, не идут ли они. При первом же звуке она бы вылезла из воды, но сегодня они, кажется, были на экскурсии в крепости, на другой стороне острова, — или они там были вчера? Только старик стоял в воде и смотрел на нее, поливая водой свою голову, чтобы не было солнечного удара. Одна, Мэри чувствовала себя в безопасности. Приключение, на которое рассчитывала, она здесь не нашла, зато уж одиночеством могла насладиться. Тем не менее, когда она сидела на краю бассейна, солнце и ветер сушили ее, она осознала, что ее одиночество длится уже слишком долго. Больше двух недель она не разговаривала ни с кем, кроме черного официанта и регистратора гостиницы — сирийца. «Скоро, — подумала она, — я даже начну скучать по Чарли». Это был бы постыдный конец того, что должно было стать приключением.

— Меня зовут Хикслотер — Генри Хикслотер, — услышала она голос из воды. Она не могла поклясться, что его звали именно так, но тогда так показалось, а он больше никогда своего имени не повторял. Она посмотрела вниз на блестящую макушку красного дерева, окруженную белыми волосами; он скорей напоминал Нептуна, чем слона. Нептуны всегда большие и толстые, и когда он слегка подпрыгнул и над водой показалось его тело, она разглядела жировые складки; поросшие жесткими волосами, как водорослями, они свисали над голубыми плавками. Мэри удивилась, но ответила:

— Меня зовут Уатсон. Мэри Уатсон.

— Вы англичанка?

— Мой муж — американец, — ответила она мягче.

— Я его здесь, кажется, не встречал?

— Он в Англии, — она вздохнула. Географическая и национальная ситуация казалась слишком сложной для того, чтобы объяснять ее случайному знакомому.

— Вам здесь нравится? — спросил он. Сложив ладонь ковшиком, он зачерпнул воды и полил свою лысую голову.

— Да так...

— Часы у Вас с собой?

Она заглянула в свою сумку и ответила ему:

— Четверть двенадцатого.

— Мои полчаса прошли, — сказал он и тяжело зашагал к лестнице в неглубоком конце бассейна.

Вновь она увидела его час спустя, когда сидела и созерцала свое мартини с большой зеленой неаппетитной маслиной. Он надвигался на нее из другого конца бамбукового бара. На нем была обычная рубашка, распахнутая у ворота, и коричневый кожаный пояс; тип туфель, в которые он был обут, во времена ее детства называли «ортопедическими», теперь их редко на ком можно было увидеть. Интересно, что бы подумал о нем Чарли? Нет сомнения, она его подцепила на удочку, совсем, как рыболов, который сражается с тяжелой рыбой, а когда вытаскивает, она вдруг оказывается не чем иным, как старым ботинком. Рыболовом она не была; она не знала, может ли ботинок сломать обычный крючок, но была уверена, что ее крючок будет безнадежно испорчен. Никто к ней и близко не подойдет, если она будет в его компании. Она выпила мартини одним глотком и даже попыталась совладать с маслиной, чтоб не было повода задержаться в баре.

— Не окажете ли мне честь — не выпьете ли что-нибудь со мной? — спросил мистер Хикслотер. Его манеры совершенно изменились; стоя на твердой земле, он словно был неуверен в себе, и говорил он, придерживаясь старомодных правил приличия.

— Боюсь, что нет. Я только что позавтракала и мне нужно идти. — Ей вдруг показалось, что под грубой формой скрывался взъерошенный малыш с расстроенными глазами.

— Сегодня я рано завтракала. — Она встала. — Вы можете занять мой стол. — Это прозвучало довольно глупо, потому что бар был почти пустой.

— Я не собираюсь так много пить, — сказал он. — Я... я только ради компании.

Она знала, что он следил за ней взглядом, когда она шла в соседний кофе-бар, и почувствовала себя виноватой. «Но, по крайней мере, я скинула с крючка старый башмак». Она отказалась, от креветок с кетчупом, но уступила, когда предложили грейпфрут, а затем форель.

— Пожалуйста, форель без помидоров, — попросила она с умоляющей интонацией в голосе, но черный официант ее явно не понял. Ожидая свой заказ, Мэри начала представлять удивительную сцену между Чарли и Генри Хикслотером, которому в ее истории каким-то образом пришлось проезжать через университетский городок. «Это Генри Хикслотер, Чарли. Мы, бывало, купались вместе, когда я была на Ямайке». Чарли всегда носил английскую одежду, он был очень высоким, очень стройным, поджарым. Ей доставляло удовольствие осознавать, что он никогда не потеряет фигуру, благодаря своим нервам и повышенной чувствительности. Он ненавидел все грубое: во «Временах года» этого не было, даже в описаниях весны.

Позади она услышала медленные приближающиеся шаги, и чуть было не запаниковала.

— Можно мне присесть за Ваш стол? — спросил мистер Хикслотер. Он все еще придерживался правил светской вежливости, но только в том, что касалось речи, потому что он решительно сел, не дожидаясь ответа. Стул был слишком мал для него, его ляжки свисали, как двуспальный матрац с односпальной кровати. Он начал изучать меню.

— Копируют американскую кухню. Из всего здесь, на острове, это самое худшее, — сказала Мэри Уатсон.

— Вам не нравится американская кухня?

— Помидоры тут подают даже с форелью.

— Помидоры? А, вы имеете в виду помидоры [4], — он исправил ее акцент. — Я лично очень люблю помидоры.

— И свежие ананасы в салате?

— В свежих ананасах очень много витаминов. — И, будто специально, чтобы подчеркнуть несходство их взглядов, он заказал креветки в томате, жареную форель и какой-то сладкий салат. Когда принесли ее форель, она, конечно же, была с помидорами.

— Вы можете взять мою, — предложила она, и он с удовольствием согласился.

— Вы так добры. Вы действительно так добры. — Он вцепился в тарелку и принялся поглощать рыбу, как Оливер Твист.

Странно, но с этим стариком ей было легко. Она была уверена, что с кем-нибудь другим она бы не чувствовала себя так свободно: она бы постоянно думала о том, какое впечатление она произведет, а тут она ясно видела, что доставила старику удовольствие. Он, скорее всего, был не старым, неизвестно чьим башмаком, а старой туфлей, в которой удобно ходить. И, что особенно любопытно, несмотря на первое впечатление, которое он произвел, несмотря на то, что он исправил ее произношение на американский манер, он напоминал ей совсем не американскую старую туфлю. Чарли носил английскую одежду на своей английской фигуре, он изучал английскую литературу восемнадцатого века, его книги будут изданы в Англии, и издательстве Кембриджского университета, там же их и раскупят; но ей казалось, что он больше был похож на американца, чем Хикслотер. Даже если бы сегодня в бассейне ей встретился Чарли с его безупречными манерами, он бы расспрашивал ее подробнее. Расспросы всегда казались ей принципиальной частью жизни американского общества — это они, наверно, унаследовали от индейцев: «Откуда вы? Знаете ли вы то-то и то-то? Вы были в ботаническом саду?» Ей пришла в голову мысль, что мистер Хикслотер, если действительно так было его имя, вероятно, был бракованным американцем — хотя в нем наверняка было не больше изъянов, чем в бракованной керамической посуде, которую можно найти в полуподвальных лавках.

Пока он смаковал помидоры она неожиданно для себя разговорилась, начала его расспрашивать, уклончиво так:

— Я родилась в Лондоне. В какую сторону ни двинешься — четыре сотни миль или чуть больше — и начинается море. А Ваш континент такой огромный! Где вы родились? (Она вспомнила героя из вестерна Джона Форда: «Откуда ты взялся, незнакомец?» Мэри задала свой вопрос не столь откровенно.)

Он сказал:

— Сент-Луис.

— О, здесь полно ваших. Вы не один! — Ее слегка разочаровало то, что он мог принадлежать к этой веселой компании.

— Я один, — сказал он. — Комната 63. — Это было в ее крыле гостиницы, на ее этаже, на третьем. Он говорил решительно, как будто сообщал информацию, которая потом могла бы ей пригодиться.

— Пять дверей не доходя до Вас.

— О!

— Я видел, как Вы выходили в первый день, когда приехали.

— Никогда Вас не замечала.

— А я не показываюсь, пока не увижу кого-нибудь, кто бы мне понравился.

— Из Сент-Луиса вам никто не понравился?

— Не так-то уж я люблю Сент-Луис, и Сент-Луис без меня обойдется. Я не любимый сын.

— Вы часто сюда приезжаете?

— В августе. В августе дешевле... — Он не переставал удивлять ее: сперва — отсутствием у него местного патриотизма, а теперь — откровенностью о деньгах, вернее, об их недостатке; такую откровенность вполне можно было расценить как неамериканскую.

- Да.

— Мне приходится ездить туда, где приемлемые цены, — он будто снимал маску перед товарищем по несчастью.

— Вы на пенсии?

— Да, я вышел на пенсию. — Потом он добавил: — Вы должны взять салат... Вам он будет полезен.

— Да я как-то и без него нормально себя чувствую.

— Вам бы не мешало немного поправиться. — Он посмотрел на нее оценивающе. — На пару фунтов. — Он просто вынуждал ее сказать, что ему, наоборот, не мешало бы немного сбросить. Оба они видели друг друга насквозь.

— Вы занимались бизнесом? — Она продолжала расспрашивать, ее будто несло куда-то. Он же ей личных вопросов не задавал после того, первого, в бассейне.

— В какой-то степени, — ответил он. Чувствовалось, что его занятия были ему в высшей степени безразличны. Нет сомнения, она обнаружила такого американца, о существовании которого даже понятия не имела.

Она сказала:

— Ну хорошо... надеюсь, вы простите меня...

— Разве вы не берете десерт?

— Нет, утром я мало ем.

— Это все включено в цену. Вы бы взяли фрукты. — Глаза, смотревшие на нее из-под белых бровей, говорили, что он не много огорчен. Это ее тронуло.

— Я не так уж сильно люблю фрукты, к тому же я хочу вздремнуть. Я всегда сплю после полудня.

«Вообще-то, — подумала она проходя через обычный зал столовой, — наверно, он огорчен только потому, что я не использую всех выгод дешевого сезона».

Направляясь к себе, она прошла мимо его комнаты: дверь была открыта, большая седая негритянка стелила постель. Комната была точно такая же, как и ее: та же двуспальная кровать, тот же платяной шкаф, то же тяжелое дыхание кондиционера. В своей комнате она тщетно поискала термос с водой и льдом, потом нажала кнопку звонка и несколько минут подождала. Как можно ожидать хорошего обслуживания в августе? Она вышла и пошла по коридору. Дверь в комнату мистера Хикслотера все еще была открыта, и, чтобы найти горничную, она вошла. Дверь в ванную была открыта, на кафельном полу лежало влажное покрывало.

Какой голой казалась его спальня! Для нее не составило никакого труда расположить на столике у своей кровати несколько цветков, фотографию и полдюжины книг; от этого комната приобрела жилой вид. Рядом с его кроватью лежал какой-то открытый сборник, обложкой вниз; она перевернула книгу, чтобы посмотреть, что он читал — как она и ожидала, это было что-то связанное с калориями и протеинами. Тут же, на столике, лежало начатое письмо — и с простой беспринципностью интеллектуала она начала читать его, прислушиваясь к звукам в коридоре.

«Дорогой Джо! — читала она. — В прошлом месяце я получил чек на две недели позже, и у меня были серьезные трудности. Мне пришлось занять денег у сирийца, который держит лавку старых туристских вещей на Кюрасао, а потом платить ему проценты. Ты должен мне сотню долларов за проценты. Это — твоя вина. Мама никогда не учила нас жить с пустым желудком. Прибавь их к следующему чеку. Уж, пожалуйста, не забудь, если не хочешь, чтобы я сам за ними приехал. Я буду здесь до конца августа. В августе здесь все дешево, только творог надоел: каждый день творог да творог. Поцелуй сестренку...»

Письмо обрывалось. Да она и не могла бы дальше читать, потому что кто-то шел по коридору в ее сторону. Она вовремя подошла к двери, мистер Хикслотер был как раз на пороге.

— Вы меня ищете? — спросил он.

— Я искала горничную, она была здесь минуту назад.

— Проходите, садитесь. — Не заходя, он заглянул в ванную, а потом осмотрел комнату в целом. Наверно, только потому, что она чувствовала себя немного виноватой, ей показалось, что его глаза остановились на незаконченном письме.

— Она забыла принести мою воду со льдом.

— Можете взять мою, если там что-то есть. — Он потряс свой термос и отдал его ей.

— Спасибо огромное.

— Когда вы выспитесь... — начал он и отвел от нее взгляд.

Не на письмо ли он смотрел?

—...мы могли бы выпить что-нибудь вместе.

В каком-то смысле она попала в ловушку. Она ответила:

- Да.

— Позвоните мне, когда проснетесь.

— Хорошо, — она начала нервничать. — Желаю вам тоже хорошо поспать.

— О, я не сплю. — И, не дожидаясь, пока она уйдет, он повернул к ней свой огромный слоновий зад. Она вышла и поспешила к себе: очень уж соблазнял ее термос с ледяной водой, но, придя в свою комнату, она выпила эту воду осторожно, будто она могла иметь вкус не такой, как обычная вода.

III

Она не могла заснуть: толстый старик обрел индивидуальность после того, как она прочитала его письмо. Она не могла не сравнить стиль его письма со стилем Чарли. «Пожелав тебе доброй ночи, милая моя, я пойду спать с легким сердцем и мыслями о тебе». В письме же мистера Хикслотера была какая-то двусмысленность, что-то похожее на угрозу. Неужели этот старик мог быть опасен?

В половине шестого она позвонила в 63-ю комнату. Это было совсем не то приключение, о котором она мечтала, но тем не менее — приключение.

— Я проснулась, — сказала она.

— Хотите чего-нибудь выпить? — спросил он.

— Да. Встретимся в баре.

— Только не в баре. Там за бербон [5] бешеные цены. Все, что нужно, я уже достал.

Она чувствовала себя так, будто ее привели на место преступления, и ей потребовалось собраться с духом, прежде чем постучать в дверь.

На столе стояли бутылка «Оулд Уокер», ведерко со льдом, две бутылки содовой. Как и книги, напитки могут сделать комнату обитаемой. Мистер Хикслотер предстал перед ней, как человек, по-своему борющийся с чувством одиночества.

— Садитесь, — сказал он. — Устраивайтесь поудобнее. («Как в кино»). Он начал наполнять два высоких стакана.

— Я чувствую себя ужасно виноватой. Я заходила к Вам за водой, к тому же я умирала от любопытства... словом, я прочитала ваше письмо, — призналась Мэри.

— Я понял, что кто-то читал его.

— Извините.

— Выбросьте из головы! Это всего-навсего письмо брату.

— Это не мое дело...

— Послушайте, — перебил он, — если бы я пришел в вашу комнату и нашел открытое письмо, я бы тоже его прочитал, разве нет? Только ваше письмо было бы поинтересней.

— Почему?

— Я не пишу любовных писем. Никогда не писал, а сейчас уже слишком стар для этого.

Он сел на кровать, на единственном легком стульчике сидела она. Его живот под спортивной рубашкой висел тяжелыми складками, ширинка на брюках немного расходилась. Почему толстые мужчины никогда не застегивают ее до конца?

— Хорошее виски, — сказал он, отпив глоток. — А чем занимается ваш муж? — Это был его первый вопрос о личном, после разговора в бассейне, И он застал ее врасплох.

— Он пишет о литературе. Поэзия восемнадцатого века, — добавила она. В данном случае это прозвучало как-то бессмысленно и незначительно.

— О!

— А вы что делали? Я имею в виду, когда работали.

— И то и се...

— А сейчас?

— Наблюдаю, как идет жизнь. Иногда разговариваю с кем-нибудь вроде вас. Ой, нет, я не имел в виду, что когда-либо встречал такого человека, как вы, — это прозвучало бы как комплимент, если бы он не добавил, — жену личности.

— Вы читали его сборник?

— Да ну... Они издают такие толстые книжки... У меня терпенья не хватает. Поэзия восемнадцатого века! Все-то они знают... и как писались стихи в те далекие дни, да?

— Да, — неуверенно произнесла она, не понимая, издевается он над ней или нет.

— В школе мне нравилась одна поэма. Единственная поэма, которую я запомнил. Лонгфеллоу, кажется. Вы читали когда-нибудь Лонгфеллоу?

— Честно говоря, нет. Теперь в школе его уже мало читают.

— Что-то о «Бородатых испанских моряках», и еще о чем-то, и о тайне кораблей, и что-то еще о море. Не так-то хорошо я ее сейчас помню, но учил-то я ее шестьдесят лет назад, кажется, или даже больше. Вот это были дни!

— Девятисотые годы?

— Нет-нет, я имею в виду пиратов: Кид, Синяя Борода и все эти парни... и Карибское море. Частенько они там шалили. Да? А сейчас посмотришь на этих женщин, которые гуляют тут в шортах, и сразу настроение портится. — Бербон развязал ему язык. Она вдруг поняла, что никогда ни один человек на самом деле не вызывал у нее любопытства; она любила Чарли, но ее любопытства он не возбуждал... может, только в сексе, но она слишком быстро удовлетворила свое любопытство.

Она спросила:

— Вы любите свою сестру?

— Да, конечно, а что? Откуда вы знаете, что у меня есть сестра?

— А Джо?

— Ну да, вы же прочитали мое письмо. О, Джо тоже о’кей. — О’кей?

— Ну, вы знаете, как это бывает между братьями. Я сейчас в семье старший. Был еще один брат, но он умер. Моя сестра на двадцать лет моложе меня. У Джо есть средства. Он присматривает за ней.

— У вас средств нет?

— Были, но я не смог ими правильно распорядиться... И вообще, мы здесь не для того, чтобы говорить обо мне.

— Мне интересно. Поэтому я прочитала ваше письмо.

— Вам? И это я вам интересен?

— И такое может быть, разве нет?

Она смутила его; теперь она была хозяйкой положения. Она почувствовала, что вырвалась из ловушки, она была свободна, могла встать и уйти, если б ей того захотелось, а могла еще ненадолго остаться; право выбора было за ней.

— Выпьете еще бербон? — спросил он. — Но вы — англичанка. Вы, наверное, предпочитаете шотландское виски?

— Лучше не смешивать.

— Правильно. — Он налил ей еще. — Интересные мысли приходят в голову, — сказал он. — Иногда мне очень хочется ненадолго вырваться отсюда. Что вы думаете о том, чтоб пойти куда-нибудь еще пообедать.

— Это было бы глупо, — ответила она. — Оба мы заплатили здесь за пансион, так ведь? А там нам в конце концов предложат то же самое. Помидоры и мелкую рыбешку.

— Не знаю, что вы имеете против помидоров. — Но против ее доводов в защиту экономии он ничего возразить не мог: первый раз она была в компании американца-неудачника. Таких можно увидеть на улицах... Но тех молодых людей, которые приходили в их дом, все ж нельзя было назвать неудачниками. Профессор

романских языков, наверно, надеялся возглавить университет — успех бывает относительным, но все же остается успехом.

Он налил еще один стакан.

— Я выпью весь ваш бербон, — сказала она.

— Это хорошее дело.

Она была уже немного пьяна, и в голову ей лезло всякое, что только казалось относящимся к теме. Она сказала:

— Эта вещь из Лонгфеллоу... Мне попадалось что-то... «мысли о юности давние, давние мысли». Я, должно быть, где-то читала об этом. Был такой припев, кажется?

— Наверно, я не помню.

— Вы мечтали быть пиратом, когда были маленьким?

Лицо его озарила совершенно счастливая улыбка.

— И цели своей достиг. «Пират» — так меня Джо однажды назвал.

— А спрятанных сокровищ у вас нет?

— Джо знает меня слишком хорошо, чтобы послать сотню долларов. Но, если его хорошенько напугать, что я приеду, он может послать пятьдесят. А проценты были — двадцать пять. Он не мелочный, но глупый.

— Как это?

— Уж он-то должен понимать, что я не вернусь. Я никогда не сделаю такого, что может причинить боль моей сестре.

— Что бы вы сказали, если бы я пригласила вас пообедать со мной.

— Нет. Так дело не пойдет. — В некоторых вещах он был явно очень консервативен. — Сами же сказали, что вам не хочется бросать деньги на ветер. — Когда от бутылки «Оулд Уокер» осталась половина, он сказал:

— Да, вам бы не мешало сейчас что-нибудь поесть, пусть даже помидоров или рыбешки, как вы ее называете.

— Вас действительно зовут Хикслотер?

— Что-то вроде этого.

Они спустились вниз по лестнице, осторожно ступая друг за другом, след в след, как утки. В ресторане пансионата воздух к вечеру был просто раскален, и мужчины сидели и потели в пиджаках и галстуках. Они прошли вдвоем через бамбуковый бар в кофе-бар, освещенный свечами, от чего было еще жарче. За соседним столом сидели двое молодых мужчин, стриженных под «ежик» — это были не те же самые парни, которых она видела раньше, но похожие. Один из них сказал: «Я не отрицаю, что у него есть определенный стиль, но даже если ты обожаешь Теннеси Вильямса...»

— Почему он назвал вас «пиратом»?

— Было дело...

Когда они стали решать, что же заказать, оказалось, что и выбирать, кроме мелкой морской рыбы и помидоров, было нечего, и она снова предложила ему свои помидоры; он, по-видимому, ожидал этого и для нее это стало уже привычным. Он был старым, с его стороны не было попыток заигрывать с ней, которые она могла бы с полным основанием отвергнуть — да и как бы мог такой старый мужчина заигрывать с женщиной ее возраста? — и все же ее не покидало чувство, будто ее затянуло в конвейер. Она уже не могла решать, что будет потом, и в душе уже начала немного паниковать. Она была бы напугана еще больше, если бы не выпила бёрбона больше обычного.

— Отличный был бёрбон, — заметила она лишь затем, чтобы прервать паузу, и тут же об этом пожалела: он воспользовался предоставленной возможностью:

— Мы выпьем по стаканчику, прежде чем идти спать.

— Мне кажется, я уже достаточно выпила.

— Хороший бёрбон вам не повредит, будете лучше спать.

— Я всегда хорошо сплю. — Это была неправда — такая безобидная ложь, которую говорят мужу или любовнику, когда не хочется раскрывать своих маленьких женских секретов. Молодой человек, который говорил о Теннеси Вильямсе, встал из-за своего стола. Он был высоким и стройным, на нем были брюки, обтягивающие ноги, как кожа, и его легко можно было представить чуть более обнаженным. Интересно, обратил бы он на нее внимание, если бы она сидела здесь не с этим толстым стариком, так ужасно, к тому же, одетым? Едва ли. Его тело было создано не для женской ласки.

— А я — нет. Я плохо сплю. — Это неожиданное саморазоблачение после всех его попыток увильнуть от ответов на вопросы о нем самом подействовало на нее как удар; как если бы он вдруг протянул к ней свою квадратную кирпичную руку и обнял. Он был равнодушным, он избегал ее вопросов о личном, он убаюкивал ее бдительность, и она почувствовала себя в безопасности, но теперь, каждый раз открывая рот, она невольно делала ошибку за ошибкой, она, казалось, была обречена на более близкие отношения с ним. Даже ее безобидное замечание о бёрбоне...

Она сказала:

— Наверно, это — смена климата.

— Какая смена климата?

— Между тем, что здесь, и... и...

— Кюрасао? Я думаю, большой разницы здесь нет. Там я тоже плохо сплю.

— У меня есть очень хорошие таблетки... — Она сказала, не подумав.

— Мне показалось, вы сказали, что хорошо спите.

— Да. Но бывает иногда... бывает, поешь слишком сытно. Проблемы усвоения пищи.

— Да, пищеварение. Здесь вы правы. Если вы уже закончили обед...

Через бамбуковый бар она посмотрела в кофе-бар, где стоял молодой мужчина, dehanche *, держа стакан с creme-de-menthe [6] [7] между своим лицом и лицом своего собеседника, как экзотически окрашенный монокль.

— Вам ведь не нравятся такие мужчины, да? — испуганно спросил старик.

— С ними бывает интересно поговорить.

— О, поговорить... Если это то, что вам нужно, — он отреагировал так, будто она призналась ему в неамериканском пристрастии к улиткам и лягушечьим ножкам.

— Может, выпьем наш бербон в баре? Сегодня немного прохладней.

— И будем слушать их болтовню? Нет уж, пойдемте наверх. — Он подскочил, снова следуя старомодным правилам вежливости, и встал сзади нее, чтобы отодвинуть ее стул — даже Чарли не был так вежлив. Но еще неизвестно, была ли это вежливость? — может, он решил блокировать ей путь отступления в бар?

Они вместе вошли в лифт. Черный лифтер слушал радио, из маленькой коричневой коробки лился голос проповедника. Он говорил что-то о Заклании Агнцев. Наверное, было воскресенье, и этим объяснялось временное затишье в гостинице — было то самое время, когда одна веселая компания уже уехала, а другая — еще не приехала. Они ступили в пустой коридор как нежеланные Робинзоны — нарушители спокойствия. Мальчик вышел за ними и сел на стул напротив лифта, ожидая другого вызова. А голос по радио все говорил о Заклании Агнцев. Чего она боялась? Мистер Хикслотер начал отмыкать дверь. Он был намного старше, чем был бы ее отец, живи он до сих пор. Он мог бы быть ее дедушкой. Отговорка: «А вдруг мальчик что-нибудь подумает?» — была недопустимой, даже возмутительной, потому что его манеры были безукоризненны. Ну, пусть он был старым, но какое она имела право думать, что у него грязные мысли?

— Черт бы побрал этот ключ... Не открывается.

Она повернула ручку двери.

— Дверь незаперта.

— Теперь-то я уж наверняка расправлюсь с бербоном... насмотришься на этих педерастов...

Оправдание она уже придумала:

— Я уже достаточно выпила, боюсь, что мне надо проспаться. — Oнa положила свою ладонь на его руку. — Огромное вам спасибо... Вечер был чудесный. — Она отлично поняла, как оскорбительно прозвучал ее английский акцент. Она быстро пошла по коридору, а он остался стоять там, сзади, как насмехающаяся реальность, насмехающаяся над всем, что ей в нем нравилось: над его непонятным характером, над его воспоминаниями о Лонгфеллоу, над тем, что ему приходилось с трудом сводить концы с концами.

Дойдя до своей комнаты, она обернулась: он стоял в коридоре, будто не решаясь войти в свою комнату. Он напомнил ей одного старика, которого она однажды видела в университетском городке: тот одиноко стоял, опершись на метлу посреди ковра из осенних листьев.

IV

В своей комнате она взяла книгу и попробовала читать. Это были «Времена года» Томсона. Мэри взяла книгу с собой, чтобы лучше понимать письма мужа, когда тот будет упоминать стихи Томсона. Открыла она ее первый раз:

И Солнца Луч, взойдя, пробил Туман;

И вот уж тает злой старик Мороз;

И в Брызгах Света на Клинках Травы

Числом несметным блещут Звезды Рос [8].

Мэри так и не смогла сосредоточиться на чтении.

Если она испугалась такого безобидного старика, думала Мэри, что бы она стала делать, столкнувшись с настоящей опасностью? Когда ищешь приключения, всякое бывает. Потрясающим романом, в ее возрасте, это не назовешь. Чарли был полностью прав, доверяя ей (к сожалению, это уже доказано), как и она могла не сомневаться в нем. Сейчас, учитывая разницу во времени, он закончил работу в музее и, наверно, собирается домой, или, если, судя по Закланию Агнцев, сегодня — воскресенье, он, скорей всего, сидит в своей комнате и пишет ей письмо. Если день его проходил удачно и он был доволен своей работой, он напоминал ей рекламу нового крема для бритья: он просто светился... ее это раздражало, все равно, что жить с нимбом. Даже тембр его голоса менялся, и он, бывало, называл ее «старухой» и снисходительно, по-отечески, похлопывал ее по попке. Он ей больше нравился, когда переживал неудачи, только временные неудачи, конечно, провал идеи, оказавшейся несостоятельной; когда он, как ребенок, расстраивался от того, что вечеринка прошла не так, как он ожидал; но не такие

неудачи, которые постигли старика — брошенные останки корабля, разбитого о скалу и прикованного к ней раз и навсегда.

Ей было стыдно. Ну что ей стоило провести полчасика в обществе старика? Какую такую опасность мог он представлять? Едва ли он посягнул бы на нее; старый разбитый корабль, скорее, оторвался бы от скалы и бросился в море на поиски Острова Счастья. Она представила, как он сидит один за полупустой бутылкой бербона, стараясь забыться; а может, он заканчивал грубое, шантажирующее письмо своему брату? Ну и историю она однажды расскажет, подумала Мэри с отвращением к себе, снимая платье: вечер с вымогателем и «пиратом».

Только одно она могла для него сделать: дать ему свой пузырек с таблетками. Надев халат, снова вышла в коридор. Комната за комнатой, и вот уже дверь 63. Мэри постучала и услышала его голос: старик разрешал ей войти. Она открыла дверь и в свете лампы, горящей рядом с кроватью, увидела его. Старик сидел на краю кровати в мягкой хлопчатобумажной пижаме с широкими розовато-лиловыми полосками.

— Я принесла вам... — начала было она, но замолчала от изумления: он плакал. Глаза его покраснели, а на щеках в вечернем полумраке блестели слезы. Только один раз до этого она видела, как плакал мужчина — Чарли, когда университетское издательство высказалось против его первого тома литературных эссе.

— Я думал, это горничная, — сказал он. — Я ее вызывал.

— Что вы хотели?

— Я думал, может, она выпьет стаканчик бербона.

— Неужели вы так хотите?.. Я выпью, — бутылка все еще стояла на туалетном столике, где они ее оставили, и два стакана — она узнала свой стакан по следам губной помады.

— Вот ваш стакан, — сказала она. — Выпейте. После этого вы заснете.

— Я не алкоголик, — ответил он.

— Конечно, нет.

Она сёла кровать рядом с ним и взяла его руку. Рука была сухая и потрескавшаяся, и ей захотелось, счистить с нее кожные чешуйки, но тут она вспомнила, что делала это для Чарли.

— Я хотел, чтобы кто-нибудь побыл со мной, — сказал он.

— Я здесь.

— Лампу у двери лучше бы выключить, а то еще горничная может прийти.

— Она никогда не узнает, что потеряла «на пути Старого Скорохода»[9].

Она подошла к двери, выключила свет и вернулась; он лежал, прислонившись спиной к подушкам и странно согнувшись, и она снова подумала о разбитом корабле, останки которого покоятся на скалах. Она попробовала поднять его ноги и положить их на кровать, но это было все равно, что поднять два тяжелых камня со дна каменоломни.

Лягте, сказала она, — так вы никогда не заснете. А что вы делаете в Кюрасао, когда с вами никого нет рядом?

— Я обхожусь.

Вы уже выпили бёрбон? Давайте-ка я выключу свет.

— Мне не стоит перед вами притворяться.

— Притворяться?

— Я боюсь темноты.

Она подумала: «Однажды я улыбнусь, вспоминая, кого я боялась».

— Вас что, навещают те старые пираты, с которыми вы сражались?

— Я совершал скверные поступки в свое время... Впрочем, ничего преступного, — объяснил он, как будто оправдываясь.

— Если вы выпьете одну мою таблетку...

— Вы не уйдете — нет еще?

— Нет, нет. Я останусь, пока вы не уснете.

— Я столько дней хотел поговорить с вами.

— Я рада, что вы решились.

— Вы не поверите, но у меня духа не хватало.

Если бы она закрыла глаза, то могло бы показаться, что это говорил совсем юный мальчик.

— Я никогда не встречал таких людей.

— Разве таких, как я, нет в Кюрасао?

— Нет.

— Вы таблетку еще не выпили?

— Я боюсь не проснуться.

— У вас наутро много дел?

Я хотел сказать — никогда. — Он вытянул руку и дотронулся до ее колена, без желания, словно искал, нуждался в поддержке другого человека.

— Я расскажу вам, в чем дело. Вы — незнакомка, поэтому я могу вам рассказать. Я боюсь умереть, один, в темноте.

— Вы больны?

— Я не знаю. Я не хожу к врачам. Я их не люблю.

— Так почему же вы думаете?..

— Мне за семьдесят. Библейский возраст. Теперь это может случиться в любой день.

Лет до ста вы доживете, — заявила она со странной убежденностью.

— Тогда мне придется жить с этим страхом чертовски долго. — Вы из-за этого плакали?

— Нет. Я думал, что вы еще ненадолго останетесь, а вы вдруг так неожиданно ушли. Наверно, я был расстроен.

— В Кюрасао вы никогда не бываете один?

— Я плачу, чтобы не быть одному.

— Как вы, должно быть, заплатили горничной?

— Да. Что-то вроде этого.

Она как будто впервые исследовала, что же представляет из себя этот огромный континент, который она выбрала себе на поселение. Америка для нее означала — Чарли, это была «Новая Англия»; по книгам и фильмам, таким, как великие кинематографические шедевры с Лоуэллом Томасом, срывающим маску опасной таинственности с красочной пустоши, и клипам Грэнда Каньона, она узнала о чудесах американской природы. Загадки не было нигде, от Миами до Ниагарского водопада, от полуострова Кейп-Код до Тихоокеанских скал; на каждой тарелке подавались помидоры, а в каждом стакане — кока-кола. Никто и нигде не поддавался неудачам и страху, они были как «скрытые грехи» — даже хуже, чем грехи, потому что в грехах есть свое очарование — они были дурным вкусом. И вот здесь, растянувшись на кровати, в полосатой пижаме, которую фирма Братьев Брук считала просто неприличной — неудача и страх разговаривали с ней, с американским акцентом, но без стыда. Все выглядело так, будто она попала в далекое будущее, после Бог знает какой катастрофы,

— Меня вы покупать не собирались? Это Старый Скороход меня искусил.

Старик приподнял над подушкой свою античную Нептунову голову и сказал:

— Я не боюсь смерти. Неожиданной смерти. Поверьте мне, я искал ее и здесь и там. Это... что-то неотвратимое, надвигающееся на вас, как налоговый инспектор...

— А теперь спите, — сказала она.

— Я не могу.

— Нет, можете.

— Если бы вы остались со мной еще немножко...

— Я останусь. Успокойтесь и расслабьтесь.

Она легла на кровать рядом с ним, поверх покрывала, Через несколько минут он уже глубоко спал, и она выключила свет. Во сне он начинал что-то бормотать и один раз заговорил: «Вы не так меня поняли», а после этого стал, как мертвый, тихий и неподвижный. Когда она проснулась, то по его дыханию поняла, что он тоже уже не спит. Он лежал в стороне от нее так, что тела их не соприкасались. Она протянула руку, его возбуждение совсем не вызвало у нее отвращения, как будто она провела рядом с ним, в одной кровати, много ночей, и, когда он овладел ею, молча и внезапно, в темноте, она даже удовлетворенно вздохнула. Никакой вины она не испытывала, через несколько дней она возвратится домой, будет покорной и нежной с Чарли. И она немного всплакнула, несерьезно, о случайной и недолгой этой встрече.

— Что случилось? — спросил он.

— Ничего. Ничего. Я бы хотела остаться.

— Побудь еще немного. Побудь... те, пока не рассветет.

До рассвета оставалось недолго. Она уже могла различать серые очертания мебели, стоявшей вокруг, как карибские гробницы.

— О, да, я останусь, пока не рассветет. Я не это имела в виду.

Его тело начало медленно отодвигаться от нее, ей казалось, что он уносил с собой ее неизвестного ребенка, уносил по направлению к Кюрасао, а она пыталась удержать его, вернуть, толстого, старого испуганного человека, которого она почти любила. Он сказал:

— У меня и в голове этого никогда не было...

— Я знаю. Не говорите. Я понимаю.

— Я понял, все-таки, у нас много общего, — сказал он, и она согласилась, чтобы успокоить его.

Он быстро заснул. Когда рассвело, она встала, не разбудив его, и пошла в свою комнату; замкнула дверь и решительно начала упаковывать свою сумку: пора было уезжать, пора было начаться новому семестру и жизни ее вернуться в прежнее русло. Вспоминая о нем, она думала: что, в конце концов, у них могло быть общего? Кроме того, конечно, что для них обоих август на Ямайке был дешевым сезоном.

1

Калипсо — парный бальный танец эротического характера, с музыкальным размером 1/4.

2

По Фаренгейту

3

Marchand de vin (фр.) — продавец вина.

4

Помидоры: анг. tomatoes — в Англии произносят так (tэma — touz], а в Америке как [tэmxtouz]

5

Бербон — пшеничное виски.

6

Dehanche (фр.) — расхлябанный, небрежный.

7

Creme-de-menthe (фр.) — мятный ликер.

8

Пер. с англ. Т. Луевой.

9

Игра слов: «Оулд Уокер» (название бербона) (англ.) — дословно «Старый Скороход».

Content

Грин Грэм Дешёвый сезон

I

II

III

IV

1