Кетчам Джек

Право на жизнь

Наши переводы выполнены в ознакомительных целях. Переводы считаются "общественным достоянием" и не являются ничьей собственностью. Огромная просьба к донатерам не размещать на сторонних ресурсах и не передавать перевод третьим лицам, пока он не соберет сумму сбора.

Бесплатные переводы в наших библиотеках:

BAR "EXTREME HORROR" 2.0 (ex-Splatterpunk 18+)

https://vk.com/club10897246

BAR "EXTREME HORROR" 18+

https://vk.com/club149945915

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: ЭКСТРЕМАЛЬНОЕ СОДЕРЖАНИЕ. НЕ ДЛЯ ТЕХ, КТО ВПЕЧАТЛИТЕЛЬНЫЙ.

Это очень шокирующая, жестокая и садистская история, которую должен читать только опытный читатель экстремальных ужасов. Это не какой-то фальшивый отказ от ответственности, чтобы привлечь читателей. Если вас легко шокировать или оскорбить, пожалуйста, выберите другую книгу для чтения.

Джек Кетчам

"ПРАВО НА ЖИЗНЬ"

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Глава 1

Нью-Йорк

8 июня 1998 года

10:20 утра.

Они ехали в клинику в молчании.

Накануне вечером они уже все сказали друг другу. Теперь обсуждать было больше нечего.

Оставалось только сделать это. Покончить с этим.

Утренний час пик закончился более часа назад, и движение было довольно свободным. Улицы Верхнего Вест-Сайда казались странно неподвижными и мечтательными, сине-зеленый фургон "Тойота" перед ними дрейфовал от светофора к светофору, словно проводник, ведущий их из ниоткуда в какое-то другое никуда, а они следовали за ним без определенного конца.

Едем в никуда, - подумал Грег. - Мы оба.

Тишина вернула его в прошлое, в их постель прошлой ночью в ее квартире, когда они занимались любовью сквозь дымку слез, которые приходили и уходили с нежной мучительной регулярностью волн во время отлива, биение их сердец было приглушено, они были прижаты друг к другу теснее, чем когда-либо представляли или желали, в мрачном печальном осознании того, что удовольствие сейчас - это еще и боль, и так будет еще очень долго. Ее слезы остывали на его щеке и смешивались с его собственными, мускусный запах слез, а затем ощущение их падения на его грудь, когда она плыла рядом с ним, как корабль по безветренному морю, а когда все закончилось, долгая темная ночь обняла его теплым сном.

Потом тишина и спокойствие во время должных быть шумными утренних ритуалов: вода, бритва и зубная щетка - и он, и Сара были одиноки в этих делах, как никогда. Потом кофе, выпитый в тишине за столом. Грег протянул руку, чтобы взять ее за ладонь, чтобы снова почувствовать ее тепло, чтобы соединить их руки на мгновение, прежде чем выйти через дверь в прохладный утренний воздух. К утренним делам ньюйоркцев вдоль 91-ой и Вест-Энд-авеню, к машинам, такси и грузовикам. А затем спуститься к машине, припаркованной в подземном гараже по соседству. Потом Грег отвезет их на Бродвей, а затем в центр города. Он вез их вперед по колесу времени в никуда. В эту тишину, в этот измученный дрейф чувств.

- Ты в порядке? - сказал он наконец.

Она кивнула.

Клиника была недалеко. 68-я и Бродвей, всего в пяти кварталах. Одна из трех, оставшихся открытыми на весь Вест-Сайд от Виллиджа до Бронкса.

- Это девочка, - сказала она.

И именно это, - подумал он, - а не мой вопрос, нарушило тишину.

- Как ты можешь это знать?

- Я просто знаю. Я помню, что чувствовала с Дэниелом, даже на этой стадии. Это ощущение... другое.

Он снова ощутил что-то плотное и тяжелое внутри себя. Он слышал эту историю много раз за те шесть лет, что знал ее. Ее восприятие этой истории немного менялось со временем и глубиной понимания. Дэниел, ее сын, утонул, провалившись под лед, в озере на севере штата Нью-Йорк в возрасте шести лет. Даже его тело никогда не было найдено.

Если и была когда-нибудь женщина, с которой он хотел бы иметь ребенка, вырастить его, особенно девочку, то это была именно она.

Его руки вспотели на руле.

Но это, конечно же, было невозможно.

- Почему бы тебе не высадить меня у входа, - сказала она. - Найди место для парковки. Я войду и зарегистрируюсь. Меньше времени на ожидание.

- Ты уверена?

- Все будет в порядке.

- А как же эти люди с их чертовыми пикетами. Они, наверное, опять выйдут.

- Они меня не беспокоят. Разве что разозлят меня. Они пропустят меня, не волнуйся.

Он и не думал, что она не испугается. На прошлой неделе, когда Сара шла на осмотр, их было семеро на тротуаре у входа в Ямайский сберегательный банк, здание, в котором располагалась клиника, семеро мужчин и женщин стояли за синими полицейскими баррикадами, несли картонные таблички с надписями ОН РЕБЕНОК, А НЕ ВЫБОР и АБОРТ – ЭТО ГЕНОЦИД, размахивали брошюрами и держали в ладонях крошечные пластиковые двенадцатинедельные зародыши.

Один из них, удивительно симпатичный сорокалетний мужчина, сунул свой маленький экземпляр Саре в лицо, Сара повернулась к Грегу, сказала: "Что за тупое дерьмо", и прошла мимо трех полицейских, стоявших у двери, которые охраняли этих уродов за его и ее налоги, спасибо им большое, и вошла в здание.

Потом другая, обычная на вид женщина примерно того же возраста, что и мужчина, которая последовала за ними к лифту, поднялась и сидела с журналом напротив них в комнате ожидания, глядя на них, пока не назвали имя Сары, а потом встала и ушла. Более тонкая форма преследования.

Им вообще разрешалось это делать?

Они не сказали ей ни слова, хотя он хотел сказать им парочку ласковых. И она, очевидно, знала, о чем он думает. "К черту ее", - прошептала она, - "она не стоит усилий".

Она сама с ними разберется.

И все же ему было бы легче, если бы он сейчас сопроводил ее.

- Что значит какая-то минута или две? - сказал он. - Давай я припаркую эту штуку, и мы войдем вместе.

Она покачала головой.

- Пожалуйста, Грег. Я хочу покончить с этим как можно скорее. Понимаешь?

- Хорошо. Конечно. Я понимаю.

Но он не понимал. Не совсем. Да и как он мог? За всеми разговорами прошлой ночью невозможно было определить, что она чувствует в данный момент. Сейчас, при свете дня, далеко за пределами привычного комфорта дома и постели, комфорта лежания в его объятиях и даже комфорта слез. Он вдруг захотел узнать, ему необходимо было узнать, что она не ненавидит его, не винит его в этом - хотя дважды прошлой ночью она уже говорила, что это не так, и он ей верил. Но сейчас все было иначе. Он хотел знать, что она простила его. За все. За его брак. За его ребенка. Даже за его секс. За то, что он родился мужчиной, чтобы не нести - не мог нести - всю тяжесть этого.

Ее спираль подвела их. Такое иногда случалось. Они были взрослыми и знали, что такое случается. Это была ее спираль. Но это не имело значения. Он никогда в жизни не чувствовал себя таким виноватым.

Не навреди, - говорила ему мать, когда он был мальчиком. Правило врача. Ее личное золотое правило. И вот он здесь, причиняет вред женщине, которую любил.

Еще больше вреда.

В полутора кварталах от него, на углу 68-й улицы, виднелась серая высотка, построенная, вероятно, в середине шестидесятых, с банком на первом этаже и офисами наверху. Через Бродвей - "Фуд Эмпориум" и огромный кинокомплекс "Сони". И да, там были длинные синие перегородки и двое полицейских, стоявших у двери, и люди с плакатами, ходившие взад-вперед по обочине.

- Остановись позади них, - сказала она. - Я не хочу выходить прямо посреди этого балагана.

Он остановился. Она открыла дверь.

Грег положил свою руку на ее ладонь и придержал женщину, но не знал, что сказать. Он просто сидел, медленно проводя пальцами по теплой гладкой кожи ее руки, а потом она слегка улыбнулась. Он увидел, что за улыбкой скрывается беспокойство и бессонница. Глаза не могли лгать ему. Они никогда не лгали.

- Я на минутку, - сказал он. - Я могу найти место на 67-й или на Амстердаме.

- Я буду в порядке.

Она вышла и закрыла дверь, а он смотрел, как она уходит в сторону дюжины или около того людей впереди нее, двигающихся кругами по обочинам в конце квартала, а потом медленно проехал мимо нее, и она взглянула на него, но на этот раз не улыбнулась, а только закинула сумочку на плечо. Он проехал мимо пикитирующих типов, снующих по тротуару, как мухи на туше, а затем свернул за угол.

* * *

Давай, - подумала она. - Ты должна это сделать. У тебя нет выбора. У него есть жена и сын. Ты знала это, и в глубине души не верила, что он их бросит. Не раньше, чем его сын вырастет. Несмотря на то, во что ты хотела верить, и несмотря на то, что он говорил, что хотел бы сделать. - Грег был верен, как черт, по-своему. Это было одно из качеств, за которое она его любила.

В каком-то смысле было обидно, что им было так хорошо вместе. В каком-то смысле это было почти жестоко. Если бы это была просто интрижка. Если бы не было любви, заботы, нежности, совместного времяпрепровождения.

У тебя все это было, - подумала она. - А на самом деле у тебя не может быть ничего.

Она поняла, что думает о них в прошедшем времени.

Почему так?

Она посмотрела на него через окно, когда он проезжал мимо. Улыбнуться ему снова не хватило сил, хотя она знала, что он в этом нуждается. Она знала, что он чувствует. Но одна улыбка - это все, что у нее было сегодня, и она потратила эту валюту в машине.

Стук каблуков по тротуару, казалось, пронзал ее насквозь. Холодные жесткие улицы Нью-Йорка. Она поняла, что дрожит. Мимо нее промчался молодой курьер-латиноамериканец на велосипеде. Ехал не в ту сторону, против движения, да еще и по тротуару. Она бросила на него осуждающий сердитый взгляд, но он двигался слишком быстро, чтобы заметить ее недовольство, а тем более отреагировать на него.

Ее руки были холодными. Лицо раскраснелось. Она внезапно испугалась пикетчиков, которые шли впереди нее в нескольких ярдах. Несмотря на внешнюю браваду, они внушали ей страх.

А может не они, а то, зачем я сюда пришла?

Потому что это была не консультация. Это уже было по-настоящему.

Здесь должна была оборваться жизнь.

На мгновение она разозлилась на них обоих. На себя и Грега, играющих в любовь.

Нет, - подумала она. - Надо отдать дьяволу должное.

Мы не играли.

И это было самое печальное. Потому что это было нечестно. Годы в одиночестве после смерти Дэниела и ее разрушенного брака, и наконец появляется кто-то, у кого есть все, что она редко видела, и даже больше. Доброта. Заботливость. Трезвость. И он любит ее. Не просто хочет ее или хочет трахнуть, а любит ее, и она любит его в ответ так, что готова ради него на все. А потом пришлось заново узнать, что любовь ничего не защищает. Любовь была так же необходима людям, как еда и кров, но она же была и злой шуткой, обманом, и тем и другим сразу, двумя сторонами одной медали. И никогда не знаешь, когда и чем эта медаль повернется. Потому что если она не так повернется, поставит тебя между любовью и необходимостью, даже если между вами все получится, то один из вас умрет раньше другого и снова оставит тебя в одиночестве.

Вот так.

Как убийство нерожденного ребенка, их ребенка, который должен был стать прекрасной девочкой, живой и цельной, созданной из всего, что они имели вместе.

Сара даже думала, что знает, когда они зачали ее - на теплом ветреном пляже в ту ночь на Сент-Джоне всего три месяца назад, оба они были так без ума друг от друга, особенно в этом месте, когда его другая жизнь осталась далеко позади. Они были просто неразлучны, не в силах прекратить прикосновения, поглаживания, смех, все время, пока пили и ужинали. А позже они занимались любовью на берегу Карибского моря, в тепле волн, в огромном нежном лоне звезд и неба.

Что привело нас сюда.

Казалось, что они убивают саму любовь.

Перед ее взором стояла прекрасная девочка. Та, которая должна была родиться и вырасти.

И зная, что ребенок внутри нее, и уже зная опустошающую боль от ее потери, такой неожиданной, как та другая потеря столько лет назад, здесь и сейчас, на этой оживленной солнечной улице, она задавалась вопросом, как долго сможет продолжать с ним после этого.

Она убивает в себе не только ребенка, но и его отношения с ним.

Сара снова заплакала. Слезы навернулись на глаза, когда она приближалась к линии пикетов. Она смахнула их, вместо того чтобы вытереть. Эти люди могут заметить. Она не хотела доставлять им удовольствие.

Как ты можешь так поступать? – разозлилась она. - Как вы можете быть такими монументально эгоистичными, чтобы подойти ко мне сейчас, когда я так уязвима?

Но они, конечно, подошли.

Они считали это своим правом, своей миссией.

В мире существует много видов зла, и, насколько она понимала, это определенно один из них.

Сара услышала, как позади нее к обочине медленно подъезжает машина, колеса перестукивают по гравию. Боковым зрением она увидела крыло и светло-голубой капот, окно и крышу со стороны водителя и отметила, что это был универсал, один из тех автомобилей десятилетней давности. Слева от него трудолюбиво тащился городской автобус. Она прошла мимо элегантной стройной молодой женщины, везущей двух младенцев в двойной коляске. Подростка на скейтборде.

И тут машина остановилась рядом с ней, пассажирская дверь открылась перед ней, и она почувствовала, как чья-то рука крепко обхватила ее сзади, прямо под грудью, прижав ее руки к бокам, в то время как другая рука похитителя искала и закрывала ей рот, чтобы заглушить протест, крик, хватая за челюсть, чтобы она не могла укусить, а потом ее затолкали внутрь. Его ладонь все еще закрывала ей рот, и она оглянулась на тротуар, увидев, что один из протестующих, мужчина в темно-синей ветровке, заметил ее, смотрит прямо на нее, видит все это, но ничего не говорит, ни слова ни остальным, ни полиции у дверей клиники. Пораженная этим, она почувствовала, как игла вонзилась в ее руку, и увидела, что это водитель, женщина, держит пластиковый шприц между пальцами и мрачно сжимает руль другой рукой, а мужчина, схвативший ее, захлопывает дверь.

По мере того как темнота опускалась на все ее внезапные страхи и давно знакомое горе, они медленно уплывала.

* * *

Он прошел мимо пожилой женщины с тележкой, полной продуктов, затем мимо пикетчиков, едва обратив на них внимания на этот раз, и мимо пары полицейских, мужчины и женщины, которые стояли у входа. Он прошел через вращающиеся двери и мимо банкоматов банка к лифтам, вошел в один из них и нажал кнопку одиннадцатого этажа. Дверь в приемную распахнулась перед ним, и он шагнул в сторону молодой блондинки в джинсах и футболке, которая улыбнулась ему. А может, она просто улыбалась миру в этот день.

По крайней мере, кто-то был счастлив.

Он вошел в приемную, и она была пуста. Он подумал:

Боже мой, неужели ее уже приняли?

Неужели медицина в Нью-Йорке настолько прогрессивна и ускорена?

Секретарша за раздвижными стеклянными окнами улыбнулась ему. Чисто формальная улыбка, призванная успокоить: Видите? Мы здесь безобидны.

- Сара Фостер, - тихо сказал он.

Она проверила свой планшет.

- Да. Она записана на десять сорок пять к доктору Веллеру.

- Он уже принимает ее?

Часы на стене позади нее показывали десять тридцать.

- Нет, прием назначен на десять сорок пять, сэр.

- Ее здесь нет?

Она покачала головой.

- Пока нет. Но вы можете присесть и подождать ее.

- Я не понимаю. Я только что высадил ее. Прямо здесь, перед зданием. Несколько минут назад.

Секретарь нахмурилась, недоумевая.

- Мне очень жаль. Она не регистрировалась.

Сара не стала бы этого делать, - подумал он. - Что-то здесь не так.

- В нескольких дверях отсюда есть аптека, а рядом с нами - табачная лавка. Может быть, она зашла что-то купить. Почему бы вам не присесть и не подождать минутку. Я уверена, она сейчас придет.

- С чего бы ей...? Хорошо. Я сейчас вернусь.

Он спустился на лифте вниз.

После прохлады слишком охлажденного кондиционером офиса летнее солнце ударило в лицо, и он вспотел, когда заглянул в открытую дверь табачного магазина и увидел только старика, покупающего лотерейный билет, а затем в аптеку рядом с ним. Он огляделся по сторонам, а затем посмотрел на Бродвей через дорогу в сторону комплекса "Сони" и покупателей перед "Фуд Эмпориум", но не увидел ее. Он снова обошел пикетчиков и направился прямо к полицейским у двери.

- Извините, - сказал он. - Женщина недавно входила внутрь?

Женщина-полицейский была почти такой же высокой, как и ее напарник, почти шесть футов[1]. Ее светлые волосы были убраны под кепку, и она перестала жевать жвачку, как только он подошел к ней.

- Только что? Нет, сэр.

- Вы видели женщину, пять, может быть, десять минут назад, белая блузка с короткими рукавами, синяя юбка, около сорока лет, длинные темные волосы? - Он показал пальцем в сторону. - Она шла оттуда. Я высадил ее там. У нее назначена процедура в клинике.

Офицер посмотрела на своего напарника. Грег тоже посмотрел, впервые обратив на него внимание. Полицейский выглядел шокирующе молодо. Он был крупным и подтянутым, но Грегу показалось, что ему едва исполнилось пятнадцать лет. Полицейский покачал головой.

- Извините, сэр, - донесся до него из-за спины женский голос, и он оглянулся.

- Какие-то проблемы? - Грег повернулся и увидел невысокую женщину в коричневом деловом пиджаке и мешковатых брюках. Ее сшитая на заказ белая рубашка была расстегнута у воротника, так что галстук слегка свисал на одну сторону. Она не красилась, насколько он мог судить, а волосы средней длины были вьющимися и рыжими.

- Я лейтенант Примиано, 20-й участок. - Она достала бумажник и жетон. - Вы что-то говорили о женщине?

- Она исчезла.

- Как это?

- Я высадил ее на том углу и поехал припарковать машину. Я проехал мимо нее, вокруг квартала и припарковался на 67-й. У нее была назначена процедура в клинике на десять сорок пять, и она направлялась прямо сюда, шла прямо к вам, когда я ее высадил, но я зашел внутрь, и секретарша сказала, что она так и не появилась. Она предположила, что она может быть в магазине или в аптеке, но я только что заглянул в оба места, и ее там нет. Это на нее не похоже. Сара делает то, что говорит. Она должна быть там.

- У вас была какая-нибудь ссора? Ссорились из-за чего-нибудь?

- Боже, нет. У нас все в порядке.

Он почувствовал, что краснеет от своей лжи.

Они не были в порядке. Не сегодня.

Но это было их личное дело.

Женщина пристально посмотрела на него, а затем кивнула.

- Элла, присмотри за всем здесь минутку, ладно? Дин, поспрашивай, не заметил ли ее кто-нибудь из этих людей. Ваше имя, сэр?

- Грег Гловер.

- Это офицер Калтсас и офицер Спейдер. Мистер Гловер, давайте пройдемте в здание.

Она опросила секретаря и медсестру Веллера, а затем и самого доктора. Она действовала очень профессионально. Это заняло минут десять, но Грегу это показалось вечностью. Уэллер высказал предположение, что такое иногда случается, что в последнюю минуту люди передумывают. Их действительно нельзя было винить.

- Только не Сара, - сказал Грег. - Она бы так не поступила. Невозможно.

Когда они снова оказались на улице, она спросила молодого полицейского, Калтсаса, о пикетчиках.

- Ничего, - сказал он. - Никто ее не видел. Хотя у меня есть небольшая проблема с одним из них.

- Что за проблема?

- Может, он просто чудик, не знаю. Он показался мне подозрительным. Словно что-то скрывает, или о чем-то умалчивает.

- Какой?

- Лысеющий парень с бородой в синей ветровке. С надписью АБОРТ – НЕ ВЫБОР МАТЕРИ, А ВЫБОР УБИЙЦЫ. Вон там.

Грег посмотрел на него. Мужчина средних лет с редеющими волосами, шествующий по неровному кругу между двумя пожилыми женщинами.

- Хорошо. Поговори с ним еще раз. Узнай его имя, адрес, номер телефона. Если сможешь, проследи, чтобы он задержался здесь на некоторое время, но действуй спокойно. Я собираюсь прогуляться с мистером Гловером, посмотрим, сможем ли мы отыскать ее на улице.

- Хорошо.

- У вас есть ее фотография? Сары?

Он достал ее из бумажника. Это был его любимый снимок, сделанный во время летних каникул за год до этого на улицах Ямайки, штат Вермонт, на фоне украшенного гирляндами белого крыльца гостиницы "Ямайка". Она всегда ненавидела, когда ее фотографировали, и из-за этого на ее лице была глупая улыбка, но для него и тогда, и сейчас она выглядела прекрасно, ее длинные волосы вились вокруг лица. В тот день он щелкал и щелкал ее из чистого, почти подросткового удовольствия, пока ей не пришлось накричать на него, с требованием прекратить.

Она изучила фотографию и вернула ее ему.

- Она очень красивая, - сказала детектив. - Начнем с вашей машины. Может быть, она по какой-то причине пошла искать вас. Где вы припарковались?

- Внизу на 67-й улице.

Она начала медленно идти в центр города. Он последовал за ней.

- Это безумие, - воскликнул он. - Люди не исчезают бесследно.

- Нет, сэр. Не исчезают, - сказала она. - Я думаю, мы найдем ее.

Конечно, найдем, - подумал он. - Должно быть какое-то нормальное объяснение. Может быть, доктор был прав. Может быть, я знаю ее не так хорошо, как мне казалось. Может быть, она сидит сейчас в ресторане в квартале или двух отсюда за чашкой кофе, размышляя, стоит ли ей вообще идти на это, обдумывая все в одиночестве.

Она никогда не срывает встречи в последнюю минуту и никогда не опаздывает. Она не скрытная, она никогда не лгала мне, и она не трусиха.

Нет. Что-то не так.

Ты прекрасно знаешь, что что-то не так.

Он почувствовал, как нереальность всего этого захлестнула его, и на мгновение у него закружилась голова, словно он вот-вот упадет в обморок. Двадцать минут назад он искал место для парковки, пустой метр, его терзало чувство вины за то, что они собирались сделать. Теперь он шел, вглядываясь в витрины магазинов, в людей, выходящих из дверей, в проходящих пешеходов, в суету и суматоху Нью-Йорка. Ища взглядом ее. Он двигался, как ему казалось, ползком, в то время как ему хотелось бежать, искать везде и сразу. Полиция вдруг появилась в его жизни, хотя ему никогда не доводилось и десяти слов сказать полицейскому. И этот полицейский, эта резвая молодая женщина, словно спасательный круг для него, его единственная потенциальная связь с Сарой. Он почувствовал внезапную невероятную зависимость, как будто его жизнь только что вырвалась из его рук и попала в ее, чужую.

Его сердце колотилось.

Люди просто так не исчезают. Только если они сами этого не захотят. Или если кто-то не поможет им.

Независимо от того, хотят они этого или нет.

Глава 2

Сассекс, Нью-Джерси

12:30 дня.

Она проснулась в темноте и панике.

Первой мыслью было, что ее похоронили заживо.

Что она в гробу.

Женщина лежала на спине на грубом неотшлифованном деревянном покрытии, толстые деревянные доски слева от нее, справа от нее, так близко, что она едва могла поднять руки, чтобы почувствовать, что - да, сверху тоже были доски, она чувствовала их запах.

Сосна.

Под ее головой лежала подушка, и это было единственное удобство. Паника захлестнула ее, обдав, словно дыханием огня. Она никогда не подозревала, что у нее клаустрофобия, но, как оказалось, у нее панических страх перед закрытыми тесными помещениями.

Женщина сжала руки в кулаки и стала колотить о доски. Она услышала гулкое эхо и поняла, что находится в комнате, в каком-то ящике, но не под землей - по крайней мере, не под землей, слава богу - потому что в этом случае не было бы эха, но паника не отступала. Она слышала собственный страх в диком биении своего сердца. Она кричала, моля о помощи. Она колотила и пинала по крышке ящика и по его боковым стенкам из твердой неподатливой древесины, оставляя синяки на своих руках. С нее сняли туфли и чулки, оставив босиком, и только сейчас она поняла, что ее юбка и блузка тоже исчезли, на ней остались только трусики и слип. И этот факт тоже был ужасающим.

Почему? - подумала она. – Зачем они меня похитили? Что им от меня нужно?

Было холодно.

Может она была и не под землей, но, должно быть, находилась в какой-то подвале, потому что сейчас было лето, но здесь было холодно.

Где я?

Она плакала. Слезы замерзали на ее лице, как только выходили из ее глаз. Мурашки поползли по всему телу.

Женщина пинала свой деревянный гроб. Пинала до боли в ногах и, возможно, до крови, немного отдыхала, а потом снова пинала и колотила. Ее дыхание вырывалось сквозь всхлипывания.

Успокойся, - подумала она. - Это ни к чему хорошему не приведет. Думай. Контролируй себя, черт возьми. Сосредоточься.

Ищи слабые места.

Между ее грудью и крышкой было около двух футов[2].

Может быть, мне удастся отжать крышку?

Она подняла руки, сделала глубокий вдох и надавила со всей силы. Шею свело, плечи свело, а руки задрожали.

Крышка не сдвинулась с места.

Она сделала вдох и отдохнула. Затем попыталась снова.

Она насколько можно подтянула колени под себя, пока они не уперлись в крышку, сделала глубокий вдох и надавила со всей мочи, пока наконец все силы не вытекли из нее. Она легла на спину, обессиленная.

Подножие и изголовье, - подумала она. - Может быть, там. - Она сползла вниз, пока подошвы ее ног не коснулись досок, а затем откинула руки назад, упираясь ладонями в изголовье. Несмотря на холод, она вся вспотела, кожа словно покрылась липкой пленкой. Она надавила и почувствовала, как изголовье подалось на четверть дюйма[3], но тут же вернулось в исходное положение. Несмотря на неудачу, женщина воспрянула духом и стала исследовать свой "гроб" со всех сторон.

Ее пальцы коснулись металлических петель. Изголовье явно откидывалось влево. Это означало, что снаружи, вероятно, есть какой-то замок. Это также означало, что вход был со стороны изголовья.

Как они затащили меня сюда?

Она опустила руки, ощупала основание ящика около бедер и обнаружила полудюймовый зазор между основанием и боковыми стенками по обе стороны. По наитию она оттолкнулась подошвами ног и почувствовала, как основание с трудом скользит к изголовью, а затем останавливается.

Оно было на роликах. На роликах!

Они вкатили ее внутрь.

После закрыли изголовье, заперев ее внутри.

Кто-то приложил немало усилий, планируя это, создавая это. Построить эту тюрьму для меня.

Знание этого ничего не меняло, только еще больше пугало ее.

Кто эти люди?

Внезапно она отчаянно захотела узнать.

В этом была замешана женщина. Женщина с иглой. Она была за рулем.

Зачем женщине делать это с другой женщиной? Как кто-то мог это сделать?

Она заставила себя вытряхнуть эти мысли из головы и вернулась к первоначальному плану. Замок может поддаться, если приложить усилия.

Но не поддался.

Она тужилась до тех пор, пока каждый мускул в ее теле не заныл от напряжения, и тогда страх вошел глубоко и окончательно, так что она лежала неподвижно, дрожа с широко раскрытыми глазами в темноте. Потому что у нее не было выбора, кроме как принять тот факт, что выхода нет, пока они не решат сами ее выпустить. О цели похищения она даже боялась думать, но и дураку бы стало ясно, что у похитителей вовсе не благие намерения. Иначе бы он не лежала здесь. Полуголая. В гробу ручной работы. Одна в темноте.

А может, и не одна.

Она слышала легкий скрежет, царапанье, похожее на то, словно кто-то точит когти о крышку ящика и звук все более нарастал, пока она лежала внутри беспомощная, застывшая, прислушиваясь и страшась своего будущего.

Что-то хотело попасть внутрь.

Крыса?

Она сделала глубокий вдох и крикнула.

- ЭЙ! - Почему именно это слово, она не знала. Слово просто вырвалось из нее, сердитое и испуганное, неестественно громкое в этом замкнутом пространстве. - Эй! - Она прислушалась. Подождала.

Звуки прекратились.

А дрожь - нет.

Что им от меня нужно? - подумала она. - Неужели я умру здесь?

Почему именно я?

Ни на один из этих вопросов она не могла найти ответа, который не пугал бы ее, и ничего не оставалось делать, кроме как задавать себе их снова и снова, ожидая избавления в любой форме, когда бы оно ни пришло.

Царапающие звуки не возвращались. Холод не ослабевал.

Грег, - взмолилась она мысленно. - Кто-нибудь. Найдите меня.

Я здесь.

Глава 3

1:05 ночи.

Сейчас день или ночь?

Ей было так холодно. И становилось холоднее с каждой минутой. Ее мучила жажда. Горло болело после криков, руки и костяшки пальцев ныли от ударов и кровоточили.

Сколько сейчас времени? Как долго я здесь нахожусь?

Внутри ящика царила вечная темноте и невозможно было ориентироваться во времени, ничего не оставалось делать, кроме как ждать и бояться, мысли вращались по кругу в голове, как рельсы на модельной железной дороге, как символ двойного кольца вечности, как змея, глотающая свой хвост.

"Почему я?" плавно перетекало в вопрос "что им от меня нужно?", который переходил в вопрос, "ищет ли меня кто-нибудь?", или "когда я получу воду?", или "увижу свет?", или тысячу других вопросов, которые сводились к одному – "как я выберусь отсюда? живой? в здравом уме?".

Она была ошеломлена тем, что оказалась здесь. Это чувство перекраивало всю реальность. Как будто внезапно она перестала быть тем, кем и чем себя считала. Сара Фостер, которую она знала, оказалась в тупике, вырванная из привычного ей мира. Сара Фостер, которая преподавала английский язык и драму детям в школе Уинтроп на 74-й улице; которая была дочерью Чарльза и Эвелин Шап из Харрисона, Нью-Йорк; бывшая любовницей Грега Гловера и будучи беременной его ребенком; которая когда-то была матерью замечательного красивого мальчика, утонувшего в озере; которая была бывшей женой Сэмюэля Белла Фостера и лучшей подругой Энни Грэм с детства - все эти люди, которые были частью ее жизни, любящие и не очень, ничего здесь не значили. Теперь они были почти не важны. Важен был не ей известный мир, а неизвестный мир за пределами ящика.

Эти люди, которые ее похитили – только они имели значение.

То, что хранила темнота, имело значение.

И когда она услышала шаги по деревянной лестнице, они тоже приобрели значение. Так, что ее сердце забилось, а воздух, казалось, так сгустился, что она не могла вздохнуть; хуже того, когда она услышала их на лестничной площадке, а затем неизвестный направился в ее сторону, точнее в направлении ящика, скребя ботинками по бетону, и она начала лихорадочно вертеться внутри своего "гроба" в безумном стремлении выбраться оттуда к свободе или любой судьбе, которую могли бы предвещать эти шаги, царапая крышку ящика ногтями, стуча по ней. Ее голос превратился в пронзительный визг, и все это время она задыхалась. И когда она услышала мужской смех сквозь свои крики и издаваемого шума, услышала, как чьи-то пальцы скребут замок у изголовья, скребут снова и снова, играя с ней, ее тело полностью предало ее, и она увидела внезапную вспышку красного цвета и потеряла сознание.

* * *

Он поднял ее и положил на голый испачканный матрас. Мгновение изучал ее.

Она не двигалась. Она не притворялась.

Он поднял ее голову и осторожно поместил ту в деревянный ящик.

Затем захлопнул его.

Ящик для головы представлял собой полудюймовый короб из фанеры размером со шляпную коробку, состоящий из двух частей и с откидывающийся сверху дверцей, с полукруглыми отверстиями для шеи, вырезанными в основании с обоих сторон, и навесным замком, чтобы скрепить половинки вместе. Внутри он был утеплен ковровым покрытием. Оно заглушало все звуки и создавало внутри мрак, закрывая почти весь свет, который мог проникать внутрь сквозь щели.

Он опробовал его на себе.

Было страшно.

Красное плюшевое ковровое покрытие прижималось к лицу, не давая возможности глубоко дышать, тем самым полностью исключая возможность криков. Было жарко и незамедлительно развивалась клаустрофобия. Около десяти фунтов[4] веса давило на плечи. И его ни за что на свете невозможно было снять самому. Он был прочным. Можно было целый день биться им о бетонную стену и не повредить его. Зато таким опрометчивым действием можно было заработать себе сотрясение мозга.

Он хорошо поработал над этим.

Первые две попытки были неудачными. Проблема была в основном в весе, слишком много или слишком мало. Он сделал первый ящик из четвертьдюймовой[5] фанеры, и, примерив его, Кэт указала ему на то, что если вдавить лицо в ковровое покрытие и удерживать его в таком положении, оставляя пространство между головой и задней стенкой ящика, чтобы не вышибить себе мозги, то один хороший удар о стену может расколоть фанеру.

Она доказала это демонстрацией.

Он сделал второй ящик из трехчетвертьдюймовой[6] фанеры, и он был прочным, как гвозди. Но эта чертова штука весила около двадцати фунтов[7]. Если упасть с таким ящиком, можно было свернуть себе шею.

Новый ящик уменьшил вес вдвое. Десять фунтов все еще было много, но он был удовлетворен своей работой.

Однажды Кэт носила его целый день, просто чтобы испытать изделие. Поначалу она категорически отказывалась надевать ящик на голову, пока он не объяснил ей, что испытания необходимы. Он знал, что она ненавидит эту штуку с той минуты, как он надел ее на нее. Он знал, что это пугало ее, вызывало головокружение и тошноту, а позже она сказала, что это защемляло ее шею все время, пока та находилась на ней. Она сказала, что это было ужасно, но кто-то должен был протестировать это, и конечно сам он этого делать не собирался. Кроме того, проверить нужно было на предмет того, сможет ли именно женщина носить его целый день, а не мужчина. Могла ли женщина выдержать это.

Когда он снял с нее ящик, ее ключицы и плечи были натертыми, красными и очень болели, и она жаловалась на скованность шеи почти неделю. Ничего такого, что не проходило бы со временем. Главное, что да, это было преодолимо.

Он улыбнулся. Если мисс Сара Фостер думала, что Длинный ящик был страшным - а она явно так считала - посмотрим, пока она снова проснется и окажется в этом. Он поместил бы ее в эту штуку с самого начала, но боялся, что ее стошнит от пентотола[8]. А рвоту легче отмыть с панели основания ящика из соснового дерева, чем очистить с коврового покрытия.

За этим тоже придется следить. По поводу рвоты: Кэт говорила, что в ящике для головы было душно и ее тошнило, не говоря уже о пентотоле.

Он продел запястья Сары в черные кожаные кандалы, затянул каждый ремешок и продел веревки в металлические кольца. Веревки крепились к паре шкивов, расположенных в верхней части планок собственноручно сделанной крестовины в форме буквы Х. Соединив обе веревки вместе, он медленно и осторожно поднял ее вверх, пока ее ступни не уперлись в пол, а ноги слегка подогнулись под ней. Ее голова сильно наклонилась вперед, так что ящик теперь покоился на ее грудной клетке. Вероятно, это было больно, но пока не настолько, чтобы она очнулась. Он быстро привязал веревки к вбитым в бетонный пол альпинистским колунам, затем просунул небольшой латунный крюк, ввинченный в подголовник, который он прикрепил к крестовине, в ушко в задней части ящика, чтобы ее голова оставалась в вертикальном положении и снимала нагрузку с шеи.

Он все продумал.

Мужчина отступил назад и посмотрел на нее. Свое творение.

Ее лица не было видно, и это было хорошо. Контроль был важен.

Теперь ему нужно было контролировать себя.

Единственное, что оставалось на этом начальном этапе - это раздеть ее до конца, но для этого он подождет, пока она проснется и сможет ощутить холодное лезвие ножа, срезающего ее трусики и слип. Такой контроль тоже был очень важен.

После этого они с Кэт могут спуститься вниз, поужинать, понаблюдать за ней, посмотреть, как она все это воспринимает, и еще раз обсудить с Кэт, каким должен быть следующий шаг, чтобы не было никаких промахов, никаких недоразумений. Он делал это ежедневно. Он должен был быть уверен, что Кэт будет с ним заодно. Здесь, внизу, перед ней, они могли говорить так же свободно, как и наверху. Звук не только не выходил из коробки, но и не проникал внутрь.

Глава 4

13:15.

Теперь в ее жизни не было ничего, кроме ужаса.

Ее ноги и руки были закованы в кандалы, и она знала, что это значит. Она достаточно читала об этом в газетах и журналах. Достаточно видела в вечерних новостях. Она была в руках какого-то сексуального маньяка, и, Боже правый, она, вероятно, была не первой. Там, за пределами ее собственного мрака, был кто-то, кому нравилось слышать крики и мольбы. Прежде чем убить.

Они всегда убивали.

Это она тоже знала.

Она осознавала ужасно хрупкую уязвимость своего тела, холодную, почти обнаженную грудь, обнаженные руки и ноги, прижатые к деревянным балкам. Внутри ящика ее глаза не могли воспринимать темноту. Тяжелый воздух был удушливым. Она чувствовала запах собственного дыхания. Пот щипал глаза. Она моргала, чтобы прочистить их, и наконец закрыла веки, в то время как тело тяжелело от рыданий, которые совершенно не поддавались ее контролю, вырываясь из глубины души. Она слышала свои собственные быстрые вдохи. Казалось, они никогда не смогут наполнить ее легкие или успокоить колотящееся сердце.

Она чувствовала тяжесть в ключицах.

Кожа на запястьях и лодыжках чесалась и зудела.

Затем пленница почувствовала холодное прикосновение металла чуть ниже правого запястья, внезапное, казалось, из ниоткуда. Оно прошло от запястья до локтевого сустава и остановилось там. Затем от локтевого сустава к подмышке, медленно, резкий укол ножом или острыми ножницами в нежную плоть, затем снова движение, исследующее округлость ее груди, остановившееся лишь для того, чтобы уколоть еще раз в набухший от страха сосок. Тело дернулось назад, и лезвие снова двинулось вниз, скользя по дрожащему животу к пупку и останавливаясь, чтобы на этот раз сильнее уколоть ее в нежные места, а затем двигаться дальше.

Она почувствовала, как грубые пальцы погладили ее по плечу, оттягивая бретельку слипа, затем почувствовала, как ткань натянулась, а затем слип мягко упал на ее бедра. Лезвие спустилось вниз, вошло, тонкое и холодное, между трусиками и плотью бедра справа, и она почувствовала, как оно тянет и режет. Теперь она была полностью обнажена перед ножом и мужчиной, который срезал с нее нижнее белье. Она почувствовала, что задыхается внутри коробки от слез и соплей, затем ощутила, как грубые пальцы отпускают ее и услышала стук удаляющихся шагов.

Она была бы полностью голая, если бы не коробка на ее голове.

Голая, униженная, плененная...

Она была рада, что похититель не может видеть, как на ее лице отражается стыд.

И чувство стыда, несмотря на то, удушающий страх, заставляло ее злиться. Так что первый резкий поток страха начал кровоточить, смешиваться и перетекать в упрямый черный гнев и, наконец, в странную вызывающую гордость, которая была другой стороной стыда.

Так она и висела в подвешенном состоянии. Голая.

В ожидании предстоящих мучений.

* * *

- У леди есть мужество, - сказал он.

Кэт , была согласна, хотя ничего не сказала, просто смотрела, как он откусывает от полусъеденного сэндвича с тунцом, жует и глотает. А потом он стал хрустеть картофельными чипсами, поданными к сэндвичу.

Кот сидел перед ними возле крестовины, оглядываясь на подвешенную на нее обнаженную женщину, а затем нервно поглядывая на каждого из них, интересуясь их сэндвичами, и размышляя, к кому бы подкатить, чтобы перекусить тунцом, но также явно интересуясь этим странным новоприбывшим, прикованным здесь. Стивен ел, а Кэт пока не ела. Наблюдая за кошкой, женщина видела ее метания и подумала, что та остановит свой выбор на Стивене.

Это была просто Кошка. У нее не было имени. Прошлым летом на заднем дворе были кроты, которые портили газон, а у ручья они заметили водяную крысу. Поэтому они взяли кошку из питомника, чтобы та прогнала кротов и крыс, и кошка преуспела в этом за удивительно короткое время, поэтому они оставили ее, решив, что если кроты появились один раз, то они могут появиться снова. Кошка была цвета шампанского с полосками и пятнами белого цвета, с одним почти идеальным кругом белого цвета на каждой из передних лап. Никто из них не особо заботился о кошке, но они кормили ее, платили за прививки и мирились с мертвыми или умирающими птицами, или мышами, которых она время от времени приносила домой, бросая их на заднее крыльцо, как какой-то отвратительный подарок.

Женщина смотрела, как кошка приближается к Стивену. Она была права насчет решения животного. Стивен поднял голову, увидел животное и отмахнулся от него ногой. Она была всего лишь кошкой, но не глупой. Она отступила. Сидела и, казалось, размышляла о том, как ей повезло с Кэт.

Кэт откусила кусочек от своего сэндвича и подумала, что ему определенно не хватает майонеза. Она даже удивилась, что Стивен не начал жаловаться. Но майонез закончился. Она опять забыла записать его в список покупок.

В последнее время она слишком часто все забывала. Он часто намекал ей об этом, и она подумала, что он, наверное, прав.

Может быть, это был стресс или что-то еще. Она не знала.

Но она была согласна с ним. У этой Сары Фостер были яйца. Вероятно, ее будет не так-то просто подчинить и подмять под себя. Она не понаслышке знала, каково это, и чтобы так быстро успокоиться, нужно было обладать недюжинным мужеством.

Она задавалась вопросом, правильный ли выбор он сделал.

Хотя у него самого сомнений не возникало.

"Интуиция, - сказал он. - То, как она ходит. Следуй за ней. Узнай ее имя".

- Ты передала все Сэнди по телефону, как я сказал?

Кэт кивнула.

- Что он сказал?

- Он сказал, что нет проблем, дай ему час. Номер телефона родителей, вероятно, нью-йоркский, он подумал, может быть, где-то в Вестчестере или на Лонг-Айленде. Школа Уинтроп - это точно Манхэттен. Так что он даст нам адреса по ним и отследит номера ее парня. Он спросил, есть ли что-нибудь еще, и я сказала, что мы с ним свяжемся.

- Хорошо. Мы просмотрим остальную часть ее записной книжки сегодня вечером, поглядим, есть ли еще что-нибудь, что мы можем использовать.

- Боже, Стивен. Я хотела посмотреть фильм сегодня вечером.

Она откусила еще кусочек от сэндвича и пожалела, что в него не положила немного рубленого сельдерея. Эта чертова штука была слишком сухой.

Мужчина посмотрел на нее.

- А мы не могли бы полистать ее записную книжку после фильма? – спросила Кэт, с надеждой глядя на него.

- Нет, мы не можем просмотреть ее после фильма. Ты что, блядь, не можешь расставить приоритеты?

Ей хотелось, чтобы он не говорил с ней таким голосом. Этот снисходительный тон оскорблял ее. Она знала, что лучше не спорить с ним, но не собиралась мириться с этим.

- Ты собирался починить видеомагнитофон. Я имею в виду, я могла бы записать фильм на пленку.

- К черту видеомагнитофон! Господи! Что важнее, Кэт? Это или твой чертов фильм? Ты понимаешь, что мы тут натворили? Ты помнишь, что происходит? Ты понимаешь, насколько это важно?

Важно для кого? - подумала она.

Но она не хотела говорить это ему. Это был вопрос самолюбия, и она не хотела его оскорблять. Стивен гордился тем, что был осторожным охотником, хорошо разбирался в людях и был очень организованной личностью. Он считал, что до сих пор ему это удавалось практически идеально. Он также считал, что это важно, что это не просто вопрос его собственного удовлетворения.

Она ж не была так уверена в этом.

Однако, увидев выражение ее лица, он смирился.

Ладно, пусть посмотрит свой фильм.

- Как он называется? - спросил Стивен.

- Это оригинальный фильм канала HBO. Он называется "Шабаш" и основан на книге, которая мне очень понравилась.

Кошка приняла решение и подошла к ней. Женщина взяла горсть тунца и протянула ей. Она все равно не очень любила это блюдо.

Стивен вздохнул.

- Хорошо, - сказал он. - После этого чертова фильма. Но ты должна относиться к этому серьезнее, Кэт.

- Боже, Стивен. Насколько серьезнее я могу быть? Я вела машину, я привезла домой пентатол из больницы, я рисковала своей работой, рисковала своей свободой. Я все сделала ради тебя, ради всего святого! Я в этом по уши, понимаешь, о чем я?

Кошка стала выпрашивать еще тунца. Кэт бросила еще один кусок на пол. Кошка мурлыкнула и села.

- Я знаю. Но с этого момента все должно идти по правилам. Именно по правилам. И это будет очень долгий путь. Мы должны быть чертовски усердны.

- Не волнуйся. Я буду.

Она встала, подошла к его креслу, наклонилась и поцеловала. От него пахло тунцом и лосьоном после бритья "Олд Спайс". Кэт посмотрела на Сару Фостер в пяти футах от него, которая все еще тяжело дышала, но ей удавалось контролировать свое дыхание, а бисеринки пота скатывались с ее ключиц. Кэт подумала, что для женщины ее возраста у Сары чертовски хорошее тело. Ее волосы на лобке были эпилированы в зоне бикини, в отличие от ее собственных. Она подумала, что когда-нибудь хотела бы сделать это, но денег на такие изыски, как эпиляция бикини, никогда не хватало. Линия загара от ее плавок была очень четкой. Если забыть о неуклюжем "головном уборе", она была очень привлекательна.

И все это, да еще и плодовитая, - подумала она.

Ей было интересно, сдержит ли Стивен свое обещание не заниматься с ней сексом.

И ему же будет лучше, если у него не будет секса с ней в любых проявлениях.

- Как долго ты собираешься ее не снимать?

- Ну, я должен освободить ее от наручников примерно через час, иначе у нее будут проблемы с кровообращением. Но к тому времени ей будет так больно, и она станет достаточно послушной, чтобы с ней было не трудно справиться. Я думаю, мы просто привяжем ее к стулу здесь, а ты будешь держать ее голову неподвижно, пока я сниму коробку и завяжу ей глаза сзади. Я не хочу, чтобы она нас видела. Мы выключим свет и оставим ее на час или около того, а потом я хочу вернуться и попытаться накормить ее. Держу пари, она откажется. Тогда мы снова подвесим ее на крестовину, и я преподам ей первый урок. Покажу ей, как все будет происходить с этого момента. Она поймет.

- А если не поймет? Откажется, я имею в виду.

Он усмехнулся.

- Если бы ты была на ее месте, ты бы стала есть после пытки? Но даже если станет, хорошо. Это установит зависимость. В любом случае, мы не можем проиграть.

Она забрала его пустую тарелку с колен. Кошка попыталась укусить ее за ногу, но женщина отстранилась.

Тупое животное.

- Ты надолго собираешься остаться здесь?

Он кивнул.

- Я хочу убедиться, что с ней все в порядке, что ее не стошнит внутри коробки или еще что-нибудь. Я побуду здесь. Но ты иди. Я крикну тебе, когда ты мне понадобишься. Если Сэнди позвонит, дай мне знать.

- Хорошо.

Она поднялась наверх, прошла через дверь, ведущую в столовую и кухню, поставила тарелки в раковину, ополоснула их и сложила в посудомоечную машину. За окном над раковиной пара соек преследовала небольшую стайку воробьев, пытавшихся кормиться у вишневого дерева рядом с гаражом, пикируя на них с белой березы на противоположной стороне лужайки, разгоняя их, но не делая никаких реальных попыток поймать их. Просто летят обратно к березе и сидят там, пока воробьи не вернутся, а затем пикируют вниз, чтобы снова их разогнать. Казалось бы, они делают это для развлечения. А может быть, сойки и не охотились за воробьями, а просто играли?

Были ли голубые сойки хищниками? Она не знала.

А кто в наше время не был?

* * *

В подвале Стивен думал о том, что он сделает с ней, прежде чем она сломается, обо всем том, что заставит ее сломаться со временем. Он знал, что на это потребуется время, и это его вдохновляло, потому что самое приятное было в том, чтобы сломать ее. Как только воля к сопротивлению исчезает, они становились похожими на стадных животных, на скот, не имея никакой мотивации, кроме желания уменьшить свои страдания. Удовольствие было в укрощении воли и овладении духом. Он пока только начал работать над этим, но уже сейчас у него был каменный стояк, и он обхватил свой член в теплой мозолистой рукой и, глядя на ее дышащую плоть всего в нескольких футах от него, гладил и сжимал пульсирующий орган.

Кошка сидела и наблюдала за ним. От взгляда кошки ему стало не по себе.

И хотя это было только животное, ему не нравилось, что кто-то наблюдал за его мастурбацией.

Кончив, то подошел к раковине, чтобы смыть с руки сперму и запах своего тела, сел и снова уставился на пленницу.

К черту HBO. У меня есть свой собственный оригинальный фильм. Прямо передо мной.

И здесь его ждало еще много интересного.

Глава 5

5:25 вечера.

- Я не хочу, - сказала она. - Сколько раз я должна вам повторять? Пожалуйста. Просто выпустите меня отсюда. Почему вы не можете просто оставить повязку, дать мне одеться и отвезти меня туда, где вы меня нашли? Или куда угодно. Боже мой, я никому не скажу. Да даже и если бы хотела, все равно не смогла бы? Я даже не знаю, кто вы и где я!

- Ешь свой сэндвич, - сказал он.

- Пожалуйста. Я не могу. Меня тошнит от одного его запаха!

- Когда я говорю тебе что-то делать, ты это делаешь. Без разницы, что это. Ты понимаешь?

- Вы хотите, чтобы меня вырвало? Вы этого хотите?

- Ты будешь выполнять мои приказы. И сейчас ты делаешь то, что я говорю, то есть ешь сэндвич. Теперь откуси.

Он держал его у нее под носом.

Салат с тунцом.

Она не врала, что ее тошнит. Сара чувствовала себя как пьяница в конце долгой ночи после поглощения сверх нормы сладкого дешевого вина. Волны тошноты прокатывались через нее, заставляя ее потеть. Это было хуже, чем находиться внутри ящика. Она качала головой из стороны в сторону, пытаясь избавиться от этого запаха. Это было все, что она могла сделать. Кожаными лентами оковы на ее руках и ногах были привязаны к деревянному креслу. Веревка была обмотана вокруг ее плеч и спинки кресла, а другая стягивала ее поперек талии, удерживая ее в сидячем положении.

- Пожалуйста!

Она снова заплакала. Из одежды на ней была только повязка на глазах, и она чувствовала себя такой униженной, сидя голой перед мужчиной и умоляя его сжалиться над ней.

Как долго и как часто можно плакать, прежде чем плакать станет невозможно? Есть ли у слез физический предел?

Она надеялась, что да. Как и ее нагота, слезы позорили ее.

Мужчина ткнул сэндвичем в ее сомкнутые губы. Тот рассыпался. Холодные липкие кусочки хлеба и тунца рассыпались по ее груди и бедрам. Частички сэндвича прилипли к ее губам. Пленница отхаркнула их. Он вздохнул. Она услышала, как на стол поставили тарелку. Похититель обошел ее сзади.

Сара почувствовала, как веревка вокруг ее талии ослабла, а затем и веревка вокруг ее плеч. Он стянул их с нее.

- Возможно, ты права, - сказал он. - Это не работает. Я думал, может быть, ты смиришься с этом. Некоторые люди так и делают, знаешь ли. - Он снова вздохнул. - Думаю, мы просто отвезем тебя обратно, как ты говоришь. Ты точно не расскажешь? Я имею в виду, ты обещаешь?

Некоторые люди смиряются? Он сумасшедшей?

- Не расскажу. Клянусь.

- Ты помнишь, как мы выглядим?

- Нет. Я имею в виду, это было так быстро. Как я могу что-то помнить?

Казалось, он обдумывает ее слова.

- Хорошо. Ладно. Тогда, наверное, так и сделаем. Очень жаль.

Один за другим ее конечностей стали свободны. Она почувствовала внезапный прилив надежды. Может быть, он и был сумасшедшим, не, вероятно, самым безумным, раз решил отпустить ее. Дать ей свободу. Или, даже если у него на уме что-то другое, о чем ей не хотелось даже думать, все равно у нее появился шанс освободиться.

Неужели я выберусь отсюда?

Ей пришло в голову, что он может убить ее здесь, что это все уловка, и вместо того, что отпустить ее, он ее убьёт.

Сара была здоровой и сильной. С чем угодно, кроме этого, она могла бы справиться.

Женщина почувствовала, как что-то коснулось ее лодыжки. Неожиданно мокрое, затем гладкое и мягкое. Она подпрыгнула.

- Что это?

- Чертова кошка. Не волнуйся. Эй! Кыш отсюда!

Он отцепил путы с подлокотников кресла. Она пошевелила запястьями и зазвенела кольцами.

- Разве ты не собираешься их снять?

- Через минуту. Сначала я должен подняться наверх и принести тебе одежду. Я вроде как испортил ту, что была на тебе, понимаешь? - Он засмеялся. - Надо убедиться, что ты не попытаешься убежать от меня в это время. Вставай.

Он взял ее за руку. Его рука была твердой и мозолистой. Ладонь не большая, но определенно рука рабочего.

- Пойдем со мной. Сюда. Медленно и аккуратно. Будь осторожна.

Он повел ее вслепую через всю комнату. Затем он остановил ее, поднял ее руку и прищелкнул запястье к кольцу на крестовине. Внезапно она снова испугалась.

- Нет, подожди. Ты сказал...

- Только на минутку. Пока я принесу тебе одежду.

Он поднял ее другую руку и прикрепил ту так, что она оказалась лицом к крестовине, широко расставив руки. Сара услышала, как он отошел. По крайней мере, ее ноги были свободны. Не то что в прошлый раз. На мгновение воцарилась тишина.

Она услышала свистящий звук, и огонь опалил ей плечо.

Она подпрыгнула и закричала. Боль медленно перешла в жгучее сияние, тысяча крошечных уколов вдоль огненной линии боли.

- Обманул тебя, - хохотнул он.

И вдруг удары по спине, ягодицам и рукам, по нежной плоти подмышек, по задней поверхности ног и бедер, а потом даже по груди и животу, когда она попыталась вывернуться, стали яростными, быстрыми и сильными, плеть снова и снова находила те же самые горящие места, непонятным образом освещая их новой яркой болью, как укусы пчел или муравьев. Как бы она ни старалась уклониться от него, пленнице это не удавалось. Запястья горели и царапались, когда она скручивалась в кандалах, и, что бы он ни использовал, это било ее до крови, она чувствовала влагу внутри боли, которая не была похожа на пот, хотя она тоже потела. Каждый мускул напрягался, натирая синяки, когда она дергалась и извивалась на тяжелых досках крестовины. Она слышала, как ее истязатель хрипит от напряжения и свои собственные тяжелые вздохи, удары трещали в ушах, как пистолетные выстрелы, и казалось, что мучителей несколько – двое, трое или четверо, - и они надвигаются на нее отовсюду сразу.

- Ах-ах-ах-ах! - услышала она, и это был ее собственный голос, вырывающийся из нее при каждом ударе, перекликающийся с его голосом, садистским сипением. Не в силах больше терпеть, она вывернулась из-под очередного удара по измученным плечам, и кнут снова нашел ее грудь, прожигая ее, как лазер, и женщина закричала, не протестуя и даже не умоляя, а молясь мрачным богам боли, богам телесных бедствий, чтобы те сжалились над ней.

Он остановился. Она услышала его дыхание позади себя.

- Ты будешь получать это каждый раз, когда ослушаешься. Каждый раз. И даже хуже, - сказал он.

От икр и выше ее тело дрожало от усилия стоять. Каким-то образом она обрела голос:

- Почему? Почему ты так поступаешь со мной? Что я тебе сделала? Я ничего не сделала.

- О-о... Ты невиновна? Это так?

- Я...

- Позволь мне сказать тебе кое-что, Сара.

Она вздрогнула, услышав свое имя. Как будто он снова ударил ее.

- Верно, я знаю, кто ты. И я не просто прочитал твое имя на водительских правах. Я знаю многое о тебе. Но обо всем этом мы поговорим позже. Я скажу тебе кое-что. Единственный невинный на зеленой Божьей земле - это младенец, Сара. Младенец. Некоторые люди сказали бы "нерожденный ребенок". Но я бы расширил это понятие, скажем, до первых шести месяцев жизни или около того. По моему собственному мнению. Что ты думаешь по этому поводу?

- Я... я не знаю. Я...

- Я спрошу тебя кое о чем. Что ты собиралась делать со своим нерожденным ребенком? Твоим ребенком. Твоим невинным... - Он засмеялся. - Я прекрасно знаю, что ты собиралась с ним сделать. Ты собиралась позволить какому-то гребаному врачу-еврею убить его и спустить в унитаз. Вот это очень мило. Я не думаю, что это делает тебя совсем уж невинной, не так ли? Совсем не думаю. К тому же, чтобы залететь, тебе пришлось немного согрешить, не так ли? И я не вижу у тебя на пальце обручального кольца. Так что скажи мне, кто здесь невиновен?

Она услышала щелчки и поняла, что он фотографирует ее. Ходит вокруг нее, снимая ее с разных ракурсов. Она услышала, как он открывает и закрывает ящик позади нее, а затем услышала его приближающиеся шаги.

- Это не больно, - сказал он.

А потом его рука стала елозить по ее телу, втирая какой-то вязкий лосьон без запаха в ее плечи, вниз по спине и талии. Облегчение наступило сразу. Но ее преследовала не сколько физическая, а моральная боль. Когда он добрался до ее ягодиц, было жутко больно, да, а когда добрался до грудей... Но больнее было от того, что этот больной сукин сын прикасается к ней в этих местах и что она не имеет права голоса. Она узнала, что существуют такие области боли, о которых она даже не подозревала.

- Ты мучишь меня, потому что я...?

- Я делаю это, потому что могу, Сара. Вбей это себе в голову. Потому что я могу. Но да, у меня также есть цель. Я расскажу тебе, как это будет, - сказал он почти мягко. - Ты когда-нибудь слышала об Организации?

- Нет.

- Так я и думал. Раздвинь ноги.

Она крепко сжимала их. Она не хотела, чтобы он прикасался к ней там. Хлыст не коснулся ее там, слава Богу, так что не было причины, а даже если бы и была причина, она...

- Я сказал, раздвинь их. Ты помнишь, что с тобой сейчас произошло? Всего пару минут назад? Ты хочешь, чтобы я повернул тебя и, может быть, попробовал с другой стороны?

Сара разжала ноги и прижалась к крестовине, дрожа. Она почувствовала, как он проводит мазью по ее половым губам. Его пальцы были грубыми, а мазь успокаивающей. Но дальше пальцы не пошли. Они оставили ее в покое.

- Это хорошо, - сказал он. - Ты сотрудничаешь. Я мог бы принудить тебя. Но дело не в этом. Суть в том, чтобы ты делала то, о чем я тебя прошу, потому что я прошу тебя.

Она почувствовала, как он встал, и услышала, как он расхаживает перед ней.

- Я не собираюсь сейчас много рассказывать тебе об Организации. Разве что скажу, что Организация очень могущественна. И что ты сейчас ее пленница, нравится тебе это или нет. А я твой хозяин. Я говорил, что знаю много о тебе. Что ж, вот лишь малая часть того, что я знаю.

Твое полное имя - Сара Эвелин Фостер. Ты родились 6 сентября 1955 года в Бостоне, штат Массачусетс, в семье Шап. Твои родители - Чарльз и Эвелин Шап из дома 221 по улице Саут Элм в Харрисоне, штат Нью-Йорк. Твоей матери шестьдесят восемь лет, а отцу семьдесят два. Ты преподаешь для детей с ограниченными возможностями в школе Уинтроп на 115-й Западной 77-й улице в Манхэттене. У тебя есть любовник по имени Грегори Гловер, который живет на Эмити-стрит, 224 в Райе и который сегодня утром в десять сорок пять отвез тебя на прием к доктору Альфреду Веллеру для аборта. Я ничего не перепутал?

У нее голова шла кругом.

Как долго он преследовал ее, чтобы знать так много?

- Как ты это узнал?

- Дело не в том, что я знаю лично, Сара. Это то, что знает Организация. И поверь мне, мы знаем многое. Это лишь верхушка очень большого айсберга. Но суть в том, что я уже говорил. Что у нас длинные руки. И мы получаем то, что хотим, так или иначе. Так что не думай, что ты в этом одинока. Это не так. Твои мать и отец тоже в каком-то смысле пленники. И Гловер. Даже твои ученики из школы Уинтроп тоже чертовы пленники. Как и многие другие. Это не только твоя проблема.

Так что все зависит от тебя, Сара. Если ты сделаешь то, что я скажу, ты не только избежишь еще одного подобного избиения, но и убережешь многих других людей, которые тебе небезразличны, в целости и сохранности и от очень глубокого дерьма.

- Почему? Что тебе надо от меня? - Она практически кричала на него. Не могла сдержаться. Это было безумие! Она чувствовала себя как приемник на перегрузке, практически чувствовала, как горят ее предохранители. - Что ты хочешь от меня?

- Я хочу, чтобы ты успокоилась, для начала. - Он вздохнул. - Слушай, у меня есть кое-какие дела, о которых нужно позаботиться. Я собираюсь спустить тебя вниз и снова поместить в Длинный Ящик. Ты сможешь отдохнуть.

Он серьезно считает, что я смогу отдохнуть в нем?

- Ты ведь не собираешься доставлять мне неприятности? Если я спущу тебя вниз? Помни, что я сказал. Жизнь и безопасность многих людей зависит только от твоего поведения и сотрудничества.

Может ли все это быть правдой? Может ли действительно существовать какая-то Организация, которая ждет, чтобы наброситься на моих родителей, Грега или детей? Или это его выдумка, которую он придумал, чтобы напугать меня?

Все это было запланировано, - подумала она. – В это были вложены силы и время. Гроб - то, что он называл "Длинный ящик". Крестовина для порки. Эта ужасная штука, которую он надел мне на голову. Само похищение, такое быстрое и чистое. Они выбрали именно меня. Может ли быть что-то правдой в том, что он говорил?

А женщина? Кем она была? Часть этой организации, чем бы та ни была? Если вообще эта организация существует, конечно.

Насколько она помнила, женщину она здесь не слышала. Но она помнила, как быстро и ловко вонзилась игла, направляемая ею.

Ей нужно было больше информации. Много больше. Сейчас сопротивляться ему было бесполезно.

- Я не доставлю никаких проблем.

- Хорошо. Тебе нужно в ванную? Я могу сводить тебя.

- Нет.

Когда он снял с нее наручники и повел через комнату, пленница попросила одежду, но он отказал ей. Он сказал ей, что она может снять повязку, как только окажется внутри, и что он скажет ей, когда это можно сделать, но что она должна держать ее под рукой и надеть, прежде чем он снова выпустит ее. Женщина попросила у него одеяло, потому что там было холодно, и он протянул ей одно из светлого хлопка, тонкое и мягкое, как детское одеяльце. Сара обернула его вокруг себя, прикрывая свою наготу, потом легла на подвижную доску, представляющую днище ящика, и он начал заталкивать ее внутрь. И тогда она спросила его еще раз:

- Пожалуйста. Что ты хочешь от меня? Что я должна делать?

- Много чего, - сказал он, и в его голосе не было резкости. Как будто он был с ней заодно. - Вот увидишь. В основном все будет не так плохо, как сегодня. Хотя, признаюсь честно, кое-что будет еще хуже. Я знаю, как все это происходит. Но это все для твоего же блага, поверь мне. Я не так уж плох. Со временем ты это поймешь. Через некоторое время все будет хорошо. Я не хочу причинять тебе больше боли, чем должен, Сара. Честное слово.

Он задвинул ее в темноту.

- Мне не за чем это делать, - сказал он. - Ты беременна. Ты собираешься стать матерью. У тебя будет ребенок.

* * *

Он поднялся наверх и увидел Кэт на диване с открытым пакетом картофельных чипсов на коленях.

- Как твой фильм? - спросил он.

- Хорошо. Хотя книга лучше. Мне не понравились некоторые актеры.

- Я решил сам просмотреть ее записную книжку. Хочу поскорее созвониться с Сэнди.

- Она купилась на это?

- Это заставило ее задуматься, это точно.

Он пошел в спальню, открыл дверцу шкафа, взял с пола сумочку Сары и порылся в ней в поисках ее записной книжки. Потом сел на кровать. Взял с тумбочки блокнот и ручку, открыл блокнот и начал делать пометки. Через полчаса у него было то, что он хотел. Он набрал номер Сэнди.

- Как дела, старик?

- У меня есть еще кое-что, что я хочу, чтобы ты попробовал выяснить для меня детали. Ручка есть?

- Подожди секунду. Ладно. Давай.

- Во-первых, ее родители. Можешь узнать, чем зарабатывает на жизнь ее отец, на пенсии он или как? Есть способ сделать это? Также, работает или работала ли мать?

- Конечно. Документы налоговой службы.

- Ты можешь это сделать?

Он засмеялся.

- Обижаешь, старик. Легче, чем получить файлы клиники.

Сэнди был, вероятно, одним из двух или трех лучших хакеров в штате Нью-Джерси, еще со времен средней школы, когда он регулярно взламывал школьный компьютер и выставлял оценки своим друзьям. Стивен практически задолжал ему диплом. Тогда это было для него игрой. И до сих пор взлом системы был его развлечением.

Бог знает, что он сейчас взламывает, - подумал он. - ФБР? - Стив решил, что не хочет этого знать.

В этом они были очень похожи. Сэнди даже не смотрел телевизионные новости. Для парня, способного делать практически все, что угодно, с помощью компьютера, заглянуть в любой электронный уголок, у него было очень мало любопытства. Что делало его вполне подходящим для целей Стивена.

- Ладно, еще этот Гловер. Чем он зарабатывает на жизнь.

- Уже нашел. Он и его жена держат туристическое агентство в Райе. Компания есть в Интернете.

- Его жена? Он женат?

- Ее зовут Диана.

- У них есть дети?

- Я не знаю, но могу узнать. Что все это значит? Почему тебя так интересуют эти гребаные люди? Играешь в детектива-любителя?

- Ты действительно уверен, что хочешь спросить меня об этом, Сэнди?

Он снова засмеялся.

- Не-а. Для чего нужны друзья, верно?

- Ничего противозаконного. Это я тебе точно могу сказать.

- Разве я спрашивал, незаконно ли это? Ну. Что-нибудь еще?

И это был предел любопытства Сэнди.

- Да. Два имени. Энни Грэм, 914-332-8765. И, наверное, это сестра или, может быть, тетя - Линда Шап. 603-434-9943. - Это были единственные два имени, перечисленные в книге без указания адреса, поэтому он догадался, что она знает их наизусть. Это означало, что эти двое, вероятно, были ей близки. Ему нужны были ее близкие люди.

- Последний - это номер из Нью-Гэмпшира, - сказал Сэнди.

- Хорошо, но мне нужны адреса и все остальное, что ты можешь для меня выяснить. Мне также нужно расписание ее занятий в Уинтропе. И список ее учеников, если возможно.

- Легко. Школьный компьютер. Эй, как в старые добрые времена, дружище!

- Как в старые добрые времена.

Он повесил трубку и присоединился к Кэт на диване, чтобы досмотреть фильм до конца. Жуткое дерьмо.

Она хотя бы доела эти чертовы чипсы.

ДЕНЬ ВТОРОЙ

Глава 6

9 июня 1998 года

4:02 утра.

Сара дремала и просыпалась, дремала и просыпалась снова и снова, ворочалась, металась в ящике словно в лихорадке. Она ни о чем не могла даже думать, словно ждала чего-то, какого-то знака, что жизнь снова вернется в нормальное русло. До тех пор она оставалась без снов, без мыслей, зависшая в моменте.

В последнее из этих пробуждений она услышала звук, тихий, но странно знакомый, казалось, что он исходит прямо над ней, но такой низкий, что мог доноситься из любой точки дома.

Словно слабые колебания или дрожь. Но она не почувствовала никакой вибрации.

Она прижала ухо к шершавой древесине.

Непрерывный, почти музыкальный звук.

Она прислушалась. И когда, наконец, женщина определила звук, то погрузилась в первый настоящий сон. Ее тело и разум наконец-то успокоились, пытаясь восстановить силы после дня, в котором она сгорела до изнеможения.

До самого рассвета кошка оставалась лежать на крышке Длинного Ящика прямо над ее сердцем.

И большую часть этого времени продолжала мурлыкать.

Глава 7

15:30.

По крайней мере, она пила и немного ела. Американский сыр на белом хлебе. Голод давал о себе знать, расшатывая функциональность организма. По крайней мере, эта не собиралась умирать от голода и обезвоживания.

Как та, другая.

Стивен привязал ее к стулу, только завязал глаза, чтобы она могла есть. Он сказал Кэт, что той пора дать о себе знать, пора начинать. Так что именно этим она и занималась.

Свет от единственной голой стоваттной лампочки, свисавшей с потолка, создавал странные уродливые тени в углах, как будто там притаились какие-то существа. Ей никогда не понравится эта комната. Сколько бы времени она здесь ни проводила.

Кэтрин взяла пустую тарелку и похлопала Сару по руке.

- Молодец. - Она прошла в конец комнаты, поставила тарелку на стол и села в кресло напротив нее.

- Кто вы? - спросила Сара. - Почему я здесь? - Голос хоть и дрожал, но не был кротким, испуганным или подобострастным. Ей даже показалось, что в нем больше гнева, чем страха.

- Организация хочет, чтобы ты была здесь. Так же, как и я.

- Ты?

- Верно.

Она смотрела, как женщина, казалось, обдумывает ее слова.

- Я не верю тебе. Я не верю в существование никакой Организации.

Она засмеялась, наклонилась и взяла ее руку обеими своими ладонями, немного удивившись, когда та даже не вздрогнула и не попыталась отстраниться. Может быть, все окажется проще, чем она думала.

Было еще слишком рано говорить об этом.

- Тебе лучше поверить. Слушай, я не с тобой это обсуждать, что мы многое знаем о тебе и твоих близких. Твой отец - директор средней школы на пенсии. Я забыла, в каком году он вышел на пенсию. Твоя мать больше не работала после твоего рождения. С тех пор она была исключительно домохозяйкой. Она заботилась о тебе и твоей сестре Линде, которая живет в Ганновере, штат Нью-Гэмпшир. Твоей сестре сорок три года, она не замужем и работает медсестрой в педиатрическом отделении тамошней больницы. У тебя есть хорошая подруга по имени Энни Грэм, которая живет в Харрисоне, штат Нью-Йорк, недалеко от того места, где живет Грег. Грегори управляет туристическим агентством в Райе вместе со своей женой Дианой. У них есть сын, Алан, кажется, его зовут, ему десять лет. Мы знаем расписание твоего преподавания в Уинтропе и знаем имена и адреса всех твоих учеников. Список наверху, на кухонном столе. Хочешь, я схожу за ним?

Она увидела, что Сара тихо плачет, это было видно по тому, как она дышала. Испуганный плач.

- Я не понимаю, - пролепетала она. И теперь голос ее голос уже дрожал не от гнева, а от паники.

Кэт осторожно сжала ее руку.

- Ты поймешь. Это займет немного времени, но поверь мне, ты поймешь.

- Он что-то говорил о ребенке.

- У нас будет много времени, чтобы поговорить об этом. Просто помни, что Организация наблюдает за тобой очень пристально и очень долго. Она наблюдает и за нами, хотя мы и являемся ее частью. Они хотят знать, как все пройдет. Это важно. Поверь мне, Сара, я прекрасно понимаю, что ты чувствуешь. Когда-то я чувствовала то же самое. Правда. Это пройдет. Ты просто должна понять и смириться.

- Почему меня раздели? Почему он меня избил?

Кэтрин убрала руки.

- Так хочет Организация. Я уже сказала тебе. Ты должна слушаться и выполнять все, что они от тебя требуют. Должна смириться со своим положением. Всем сердцем и душой. Так же, как это сделала я. Тогда никто больше не пострадает. Никто. Даже ты больше не пострадаешь.

- Но я не...

Она встала.

- Мы скоро снова поговорим, я обещаю. Но сейчас у меня миллиард дел. Здесь чертов бардак. Так что посиди здесь немного и подумай о том, что я сказала. Подумай хорошенько.

- Я не... Я даже не знаю твоего имени.

Она почти рассмеялась.

- Не волнуйся. Для этого тоже есть время. Думай об этом как об интриге. Как в кино, да? - Она подняла тарелку, щелкнула выключателем и оставила ее там, в темноте, говоря себе: первый шаг сделан. Стивен будет доволен.

Было важно угодить ему.

Глава 8

16:45.

Казалось, коробка стала меньше. Она знала, что это невозможно, но темнота казалась более тесной, чем раньше. Запах затхлого коврового покрытия был сильнее. Она попыталась пошевелить головой, как будто движение могло очистить воздух, но она смогла только слегка пошевелить ею, на полдюйма или около того в любом направлении, потому что она была прикована к крестовине, распростерта на досках, сколоченных специально для того, чтобы мучить ее. Лицом наружу.

Она была здесь уже около получаса. Так она считала. Определение времени было ее единственной формой развлечения. Оно не приносило никакой пользы, потому что женщина не могла узнать, права она или нет. Но это было лучше, чем медленно сходить с ума.

Образы продолжали скакать в ее голове, как крабы по ночному безлунному пляжу. Образы из ее прежней жизни, такие далекие, такие знакомые. И Сара цеплялась за них, как утопающий цепляется за соломинку, потому что если исчезнут и они, она боялась, что у нее не останется ничего. Воспоминая это все, что давало еще ей чувствовать себя личностью.

В тот день она спешила на самолет, опаздывая, как обычно в те дни после смерти Дэнни, так поздно покидая зимний дом своих родителей в Сарасоте, что чуть не опоздала на рейс, где нужно было занимать места, наклонялась к мужчине на сиденье у прохода сзади, задыхаясь, спрашивала его: "Это место занято?", и мужчина, который был Грегом Гловером, как она узнала после пары бокалов тоника с водкой для успокоения нервов, снял солнцезащитные очки и улыбнулся: "Нет, это место ваше".

Лед. Отверстие во льду такое маленькое, что она едва могла поверить, что он проскользнул через него. Ледяная пустыня на ярды и ярды вокруг. Она искала под бледным светлым льдом отпечаток руки, ботинок, проблеск одежды.

Они с Энни, маленькие девочки, целовали друг друга на прощание у машины отца, потому что Энни ходила в католическую школу, а занятия в католической школе начинались раньше, чем в государственной, и это был конец лета, поэтому Энни пришлось вернуться, оставить Рокпорт и Сару, которая теперь не увидит ее еще целых две недели. Обе они плакали невинными слезами маленьких девочек, которые всецело любят друг в друга и не стыдятся этого.

Лед. Лицо, которое она так и не нашла, но представляла себе бесчисленное количество раз, прижавшись ко льду. Холодный лед и дрейфующая вода.

Все эти воспоминания. Хорошие и нежные. Плохие и худшие. Теперь они как-то выровнялись на одной плоскости. Каждое из них - тяжелый груз на сердце, такой же тяжелый, как ящик на ее плечах. Непрерывно проносясь в сознании, они терзали ее.

Лучше было определять время. Как долго она находилась в той или иной позе. Точное время суток. Час, минуту, ползущие секунды.

Единственная игра, которую придумала она сама, а не они.

* * *

Она вздрогнула, когда он прикоснулся к ней.

Стивен улыбнулся и мысленно отметил это на потом. Вздрагивание было основанием для наказания. Конечно, она еще не знала об этом, но скоро узнает.

Он затянул кожаный ремень на ее талии и застегнул его. С пояса свисало полдюжины широких металлических колец, но сейчас они ему не понадобились. Мужчина отрегулировал ремень так, чтобы вторая, вертикальная пряжка находилась в центре спины, а второй кожаный ремень висел прямо между ее ног спереди. Открыв банку с вазелином, слегка смазал толстый четырехдюймовый[9] кожаный фаллоимитатор в центре ремня. Проник ей между ног и тоже смазал. Она попыталась не пустить его в свое влагалище, но будучи скованной и прикованной к крестовине, не так просто было сопротивляться.

Еще одно нарушение правил поведения было должным образом отмечено.

Раскрыв ее влагалище, он вставил фаллоимитатор, и даже с вазелином то было сухим и тугим, но, постепенными движениями вперед-назад, внутрь и наружу, он ввел его в нее до упора, а затем поднял ремешок, который врезался ей в задницу и промежность, продел через вторую пряжку, крепко затянул его и застегнул.

Он слышал, как она слабо повизгивает внутри коробки.

Стоял в стороне и наблюдал за тем, как она крутит бедрами, пыталась выдавить из себя эту штуку, но оба ремня были пристегнуты крепко, фаллоимитатор был там надолго, и никуда не денется, как бы она ни старалась.

Так долго, как он захочет.

Чтобы напомнить ей, кто хозяин положения.

Он подошел к своему столу, открыл ящик и достал фотоаппарат "Полароид".

С тех пор она могла думать только об этой штуке внутри себя. Эта безжизненная штука застряла в ней. У нее было ощущения, что ее разрывает изнутри. Словно насильник насилует ее не вынимая члена. Постоянно и непрерывно.

Она не могла даже предположить, сколько минут, сколько часов это пытка будет продолжаться.

Глава 9

6:10 вечера.

Они вдвоем стояли у нее за спиной, пока он снимал ящик с ее головы и завязывал черный шарф на ее глазах. Кэт могла видеть потертости в местах, где коробка упиралась женщине в ключицы. Ей было интересно, как на ощупь упряжь и фаллоимитатор. Он никогда не заставлял ее носить его. Она почувствовала что-то похожее на ревность, но, конечно, это была не ревность, потому что ревность в данном случае была бы просто смешной. Скорее всего, они были чертовски неудобными. Она смотрела, как он затыкает ей рот.

Они двигались перед ней, Кэт шла позади, чтобы не преграждать ему путь.

- Вот в чем дело, - сказал Стивен. - Правила таковы: я делаю с тобой все, что захочу, а ты не вздрагиваешь, не отстраняешься. Ты ни в коем случае не сопротивляешься. Ты понимаешь меня? Даже когда я ввожу в тебя пальцы. Все, что я делал, это смазывал тебе там, чтобы было не так больно. А ты пытаешься отстраниться. А - это глупо и Б - это нарушает правила. Думаю, ты догадываешься, что будет дальше. Извини.

У плети было восемь длинных кожаных язычков, каждый из которых заканчивался витым шариком.

Она чувствовала это на своем собственном теле. Злой старый знакомый. Язычки жалили, если он бил достаточно сильно, на теле появлялись мгновенные рубцы. Шарики ставили синяки, били по телу, как маленькие кулачки. Что было хуже, она не могла сказать.

Кэт смотрела, как он подтаскивает с бетонного пола плеть и наносит ей сильные удары по грудям, сначала по одной, потом по другой, снова и снова, шлепок, шлепок, шлепок, его рука как метроном. Регулярные и более жестокие. Она знала, именно из-за регулярности красные полосы мгновенно появлялись на бледной плоти Сары. Женщина не загорала топлесс, как Кэт, вероятно, была слишком скромной. По мере того, как он пересекал старые раны новыми ударами, она знала, что женщина скоро покроется рубцами, и что если он будет продолжать бить достаточно долго, рубцы будут кровоточить. Она слышала крики женщины сквозь кляп, видела, как мышцы ее лица напрягаются от боли, как тело извивается и сотрясается от каждого следующего удара и без всякой надежды пытается избежать их. Каждый удар направлен на ее грудь, и каждый из них не приносит облегчения, за исключением того, что он переходит от одной груди к другой, а там не так уж и много места. Грудь была чем-то вроде его увлечения, как и одержимость детьми. Ему нравилось сосать ее груди и покусывать их, особенно соски, он и сам иногда был как ребенок, всегда желающий мамину сиську. И она знала, каково это. Она точно знала, как Сара чувствует себя под плетью. Она была там. Она чувствовала это в своей собственной груди: покалывание, жжение, боль.

Кэт решила, что то, что она сейчас питала к жертве, это, должно быть, сочувствие.

Глава 10

9:55 вечера.

Ей разрешили воспользоваться подстилкой, но теперь она снова оказалась на дыбе. К счастью, ее руки были привязаны к крестовине за спиной, а не над головой. По крайней мере, пальцы не онемели. Когда ее ноги начинали сильно дрожать, она могла на встать коленями на бетонный пол, но в таком положении ее предплечья так выворачивало, что было слишком тяжело, находиться в таком положении долго. Тем не менее, это принесло некоторое облегчение.

То, что он растер у нее на груди, сняло большую часть жжения. Она почувствовала что-то вроде пульсирующего жара центре правого соска. Тот, который по какой-то причине подвергался наибольшему издевательству.

Ей завязали глаза, но не надели ящик на голову.

Еще одна маленькая поблажка.

Во рту у нее был резиновый шарик. Он был прикреплен к кожаному кляпу, пристегнутому к ее лицу.

Они поменяли сбрую и вагинальную затычку на другую с двумя маленькими фаллоимитаторами, которые одновременно проникали и во влагалище, и в анус. Эти инородные предметы доставляли большой дискомфорт, но хотя бы не причиняли боли.

Ей было холодно. В горле ужасно пересохло. Вкус во рту напоминал опавшие листья.

Унижение. Дискомфорт. Лишения. Боль.

Четыре всадника ее личного Апокалипсиса.

Единственным утешением для нее была кошка, которая по какой-то причине привязалась к ней, а может, просто любопытствовала. Время от времени она чувствовала, как та трется о ее лодыжки, ее прохладный влажный нос и мягкие лапы, а однажды почувствовала ее мозолистые теплые подушечки передних лап и маленькие острые втянутые коготки на своем бедре чуть выше колена. Она представила себе кошку, стоящую на задних лапах и смотрящую на нее, хотя пока не имела ни малейшего представления ни о ее расцветке, ни о размере, ни о цвете ее глаз, смотрящих на этого странного голого человека, привязанного к непонятной конструкции.

Она вспомнила табби[10]. Самку. Вспомнила ее зеленые глаза. И представила, что эта кошка и есть то самое ее домашнее животное. В первые дни после смерти Дэниела и развода она была так одинока, что взяла шестинедельного котенка, табби, из приюта и назвала его Нили в честь обреченной героини Пэтти Дьюк в фильме "Долина кукол". Кошка прожила с ней до самой своей смерти от рака в прошлом году. Имя, которое она дала ей в честь вымышленной наркоманки, стало ироничным, практически провидческим и совсем не смешным, потому что за почти три года до смерти кошка заболела диабетом, и Саре приходилось делать ей уколы инсулина дважды в день, в складку кожи на шее, во время кормления.

Это было чертовски неудобно - строить весь свой график вокруг уколов и каждое утро бегать к туалету, чтобы проверить уровень сахара в моче, но она делала это с радостью, потому что никто не мог утешить ее так, как Нили. Почти всегда тоска, потеря и одиночество опускались на нее ночью, и когда это происходило, кошка, как по волшебству, всегда оказывалась рядом, казалось, чувствовала зияющую пропасть пустоты, открывающуюся внутри нее. Даже будучи котенком, она казалась всегда бдительной и отзывчивой к этой чуждой человеческой потребности. Кошка всегда была рядом. Свернувшись теплым и мягким клубочком у нее на коленях или лежа на груди, она мурлыкала, пока не проходили эти ужасные мгновения, и могла продолжать это до бесконечности, прося лишь погладить ее, почесать за ухом или просто согреть теплом своего тела, если душа Сары не могла предложить ничего другого. Как будто она знала, что именно это ее роль в жизни, именно то, для чего она была рождена - это нежное служение.

Однажды Сара нашла ее лежащей в темноте своей кладовки, кошка едва могла поднять голову. В кабинете ветеринара она держала и гладила ее и смотрела в зелено-золотистые глаза, когда он делал уколы. Один укол погружал кошку в наркозный сон, а другой убивал ее. Она увидела, как поникла и упала голова Нили, и почувствовала, что ее сердце снова разбилось.

Она не завела еще одну кошку, несмотря на советы родных и друзей. Она и так многих уже потеряла в этом мире. А потом она встретила Грега. На долгое время он заставил ее если не забыть, то хотя бы отбросить потери и сосредоточиться на том, что у них было вместе, на настоящем.

Она не могла представить, через что пришлось пройти ему, когда он обнаружил ее исчезновение.

Или ее родителям. Или ее сестре.

Ее родители и сестра даже не знали о том, что она собиралась сделать аборт, да и о беременности, собственно, тоже. Она полагала, что теперь они все узнают, как только ее объявят в розыск. Ее родители были строгими католиками, особенно отец, а сестра была такой же приверженкой религии, как и она.

Кто бы им сказал? Как?

Она была рада, что никто из них не мог знать и половины этого.

Ей пришлось снова встать на колени. Мышцы в ее икрах подрагивали.

Сара расставила руки как можно шире, словно распахнув крылья, и медленно опустилась. Пол был твердым и холодным. Деревянные балки впились в ее бицепсы, и те начали болеть. Она попыталась расслабить ноги, дышать легко и регулярно. Это помогло.

Он появился из ниоткуда.

Как он мог так тихо передвигаться? Этот человек был скрытен, как змея.

Она почувствовала, как его пальцы сильно сжали ее левый сосок, тот самый, который он отхлестал, а затем и другой сильно сжали и стали подтаскивать вверх, что означало, что он хочет поднять ее с пола, с колен, и она застонала сквозь кляп, подчинилась и встала перед ним, а он все еще щипал и выкручивал соски, словно в попытке оторвать их. Но она знала, чего он добивается, и не пыталась вырваться. Знала и не хотела давать ему повода для новых истязаний, поэтому терпела.

Но когда боль стала нестерпимой, Сара дрогнула и инстинктивно вывернулась у него из рук.

- Я говорил, что ты не должна так делать. Разве нет?

Когда кнут снова опустился на ее грудь, она подумала, что потеряет сознание, но не потеряла. Ее разум не давал ей даже этого забвения. И тело, оно болело и зудело. Тело всегда предавало ее. Все, что оно давало, всегда забирало обратно, и в конце всегда была боль. Ее грудь наливалась болью. Возможно, она заслужила эту боль, как он и сказал, потому что все, к чему она прикасалась, либо умирало, либо разрушалось. Ее тело, ее прикосновения, ядовитый цветок, вырванный из гиблой земли.

Что ты думаешь, папа? Заслужила ли я это? Твоя маленькая девочка?

Она не знала, что он ответит. Возможно, он скажет, что она заслужила.

Когда все закончилось, он позволил ей опуститься на колени, сказал, что теперь у нее есть на это разрешение, а в будущем она должна всегда спрашивать, и она висела, даже не замечая, что древесина впивается в ее бицепсы, и плакала под повязкой. О чем именно она плакала, не знала, но знала, что не только от боли.

Ей пришла в голову странная мысль, не совсем католическая, но, несомненно, близкая к ней.

Грех начинается с отвращения к плоти.

Она заглянула в свою душу и увидела себя грешницей.

Глава 11

11:45 вечера.

Они сидели в темноте и смотрели последний фильм Джеки Чана по каналу Синемакс. Он думал о том, как легко смотреть такие фильмы, сюжеты настолько знакомы, что не нужно следить за ними. Можно было думать о других вещах, например, о том, что завтра ему придется начать работу по восстановлению хаты Рут Чандлер и что он будет делать с Сарой Фостер, когда Кэт вернется на работу в понедельник. Он решил, что в понедельник она проведет весь день в Длинном ящике. В полной темноте. Весь день.

Он думал об этом, сидя в мерцающих тенях и доедая остатки вчерашней курицы, когда раздался звонок в дверь.

Кто это, блядь? В такое время суток.

Он посмотрел на сидящую на диване Кэт и увидел, что она думает о том же, о чем и он - копы, нам крышка - и на мгновение почувствовал полнейшую панику, размышляя, не стоит ли ему побыстрее выставить свою задницу через заднюю дверь.

Затем подумал, что нет.

Я все предусмотрел. Этого не может быть.

Он положил вилку на тарелку, поставил ту на столик, включил лампу рядом с ним и встал со стула. Джеки Чана на экране избивал какой-то черный парень.

Это продлится недолго. Чан надерет его черномазую задницу.

У двери он включил свет на крыльце и выглянул в окно.

МакКанн.

Господи, МакКанн. Из всех людей именно он приперся к нам на ночь глядя. Ну и нахуй он здесь сегодня нужен? Сегодня его уж точно здесь никто не ждет.

Но сделать вид, что дома никого нет, возможности уже не было. Не с телевизором, отбрасывающим свет экрана на задернутые шторы.

Он открыл дверь.

- Стивен.

- Мистер МакКанн. Как дела?

- Хорошо. Я знаю, что уже поздно. Могу я зайти на минутку?

- Вообще-то, мы как раз собирались ложиться спать.

- Только на минутку. Я тут кое о чем подумал. Это не займет много времени. Обещаю.

Улыбка, как всегда, была бесхитростной. Было что-то в этом маленьком бородатом лысеющем человеке, что всегда вызывало у него отвращение. МакКанн был закоренелым холостяком. Возможно, педиком. Их интересы привели их в одни и те же круги, но по совершенно разным причинам. Стивену он не обязан был нравиться.

- Наверное. Где твоя машина?

- У магазина. Я пришел пешком.

МакКанн жил примерно в двух милях[11] отсюда, практически в соседнем городке.

Что, черт возьми, он задумал?

Это его заинтриговало.

Макканн вошел в комнату, и Стивен жестом указал ему на кресло. Он выключил громкость на телевизоре. Чан и черный парень продолжали драться молча.

- Спасибо. - МакКанн сел и вздохнул.

- Хочешь пиво или что-нибудь еще?

- Если грешники соблазняют тебя, не соглашайся. - Он хихикнул.

Действительно хихикнул. Засранец.

- Спасибо. Это было бы очень кстати.

- Кэт? Ты?

- Нет, спасибо.

Он прошел на кухню, взял два пива и открыл их, а когда вернулся в гостиную, и Кэт, и МакКанн смотрели на безмолвный экран. Оба явно чувствовали себя не в своей тарелке. МакКанн взял свой "Бад" и отпил из бутылки. Стивен сел рядом с Кэт и тоже сделал глоток.

- Итак, что тебя привело к нам в столь поздний час?

- Я могу сказать это сразу. Я должен знать, Стивен. Это беспокоит меня. Где она? Кто она?

- О чем ты говоришь?

- О женщине. Вчера перед клиникой. Меня там не должно было быть, понимаешь. Коалиция помощи христианам Нью-Йорка позвонила некоторым из моей группы в самый последний момент. Многие из их людей не смогли прийти на пикет. Мы с Элси Литтл были единственными, кто был свободен вчера. И я видел вас. Вы затащили ее в свой универсал.

- Я не знаю, о чем ты говоришь.

- Я видел тебя, Стивен, – сказал он. - Ради нашего движения я должен точно знать, что здесь происходит. Помни, кто лжет, тот не любит Господа.

- Ты перепутал меня с кем-то другим, Чарльз.

Тот улыбнулся.

- Тебя и Кэтрин? Это вряд ли. Я видел вас обоих. Я даже узнал вашу машину. Поверь мне, Стивен, пожалуйста. Это только между нами тремя. Элси не заметила вас, и я ничего ей не сказал. Ты можешь мне доверять.

Он скорее доверился бы водяной змее.

Ему хотелось задушить этого крысеныша. МакКанн был угрозой. Угрозой всех их планам.

Они все тщательно спланировали, произвели похищение в другом штате. В самом большом городе мира, ради всего святого. В месте, которое они пикетировали только один раз. Никто из их знакомых не должен был находиться поблизости.

Он отхлебнул из бутылки.

- У нее будет ребенок, - сказала Кэт.

- Что?

- Господи, Кэт!

- У нее будет ребенок. Она на третьем месяце беременности. Я не могу иметь детей, а она может. А с багажом прошлого Стивена мы не можем усыновить ребенка. Так что у нее будет наш ребенок. Понял? Ты доволен?

- Но...

- Она собиралась сделать аборт, мистер МакКанн. Помните первую заповедь? Не убей? Помните, ради чего все это? Мы спасаем жизнь этого ребенка!

МакКанн уставился на нее и потягивал свое пиво. Стивен попеременно испытывал ярость и облегчение.

Это была так не похоже на нее, Кэт никогда не была такой вспыльчивой.

Возможно, она не любила эту маленькую жабу так же сильно, как и он.

- Сделай одолжение, Кэт. Принеси мне еще пивка, ладно?

Она поднялась с дивана без единого слова, только бы оказаться подальше от незваного гостя. Глаза МакКанна проследили за ней, а затем снова остановились на Стивене.

- Ты действительно рассчитываешь это сделать?

- Да.

- Но вы не можете просто... похитить кого-то. Как насчет ее согласия? Она согласится отдать вам своего ребенка?

- Мы получим ее согласие.

- Как вы это сделаете?

- Боюсь, это наше дело.

Он покачал головой.

- Греховное дело, я думаю.

- Может быть, да, а может быть, нет. Аборт - это греховное дело?

- Мы пытаемся положить этому конец.

- Я знаю. По-своему мы тоже. И не важно какими средствами мы воспользуемся, если сможем сохранить жизнь хотя бы одному ребенку.

- Но его мать...

Кэт передала мужу вторую бутылку пива и снова села рядом с ним.

- К черту его мать. Она собиралась убить Его.

- Его?

- Ребенка. Его. Ее. Неважно.

Мужчина уставился на Стива. Встал.

- Хорошо, тогда давайте посмотрим на нее. Давайте посмотрим на эту... эту вашу выводковую кобылу!

- Мне не нравится твой тон, МакКанн.

- Мне тоже не нравится твой выбор слов. Ребенок - это не оно. Материнство - это благословенное состояние, и вы не можете просто взять и похитить с улицы выбранную вами мать. Где она? В подвале? Там вы держите своих похищенных?

Мужчина дрожал от гнева.

Самодовольный маленький ублюдок.

Он погрозил пальцем им обоим и направился к двери в подвал.

- Исаия 7:3. Исправьте свои пути и дела, все вы, блудницы и осквернители...

Что-то внутри Стивена отчаянно вздрогнуло, и он поднялся с дивана, потянулся за второй бутылкой, и вдруг почувствовал себя вооружённым и чертовски опасным. С бутылки капал конденсат, он взял ее за горлышко и с размаху опустил пустую бутылку на голову ночного гостя, почувствовал удар, услышал и увидел, как она разбилась, а потом снова посмотрел на свою руку. Внезапно усеченное горлышко бутылки воткнулось зазубренным концом и глубоко вошло в его кисть между большим и указательным пальцами. Он поднял голову и увидел, что гость повернулся, пытаясь что-то сказать, схватил другую, целую бутылку, и, замахнувшись, ударил ею прямо ему в лицо.

Это было своего рода волшебство, - подумал он, -  что может сделать простая стеклянная бутылка.

В одно мгновение лицо МакКанна было полно ярости и негодования, а в другое - удивления и боли, потому что вторая бутылка тоже разбилась, но на этот раз попав тому в челюсть, огромный осколок коричневого стекла пробил верхнюю губу и вышел через щеку, пенистая слюна и кровь смешались в ярко-розовую слизь, стекая по подбородку.

Он смутно слышал крик Кэт и глубокий страдальческий рев маленького человечка, но его мозг ревел еще громче: "Закончи, ты должен закончить!", даже когда МакКанн потянулся к нему. Он отшатнулся, упал на столик, тарелка с вчерашними объедками грохнулась на пол; вилка, которая была его целью, оказалась в его руке. Стивен поднялся с пола, когда МакКанн потянулся к нему – мужчина безотчетно все еще продолжал бороться. Размахнувшись, Стивен глубоко вонзил вилку в шею мужчины и крутил, крутил взад-вперед, погружая ее все глубже, пока руки МакКанна не сомкнулись на его собственных и не оторвали их от себя с неожиданной силой, вырвав вилку из своего горла и отправив ее в полет по комнате.

В горле мужчины раздалось рычание, кровь хлынула из раны, как первый пульсирующий оргазм Стивена, когда он был мальчиком. Кровь полилась из пробитой щеки и брызгала из горла на ковер и на экран телевизора, на котором сражался Джеки Чан, когда МакКанн, шатаясь, опустился на одно колено. А в ушах все еще стоял вой. Стивен вырвал осколок стекла из своей ладони, вырвал шнур питания тяжелой латунной лампы из розетки, стоявшей рядом с диваном, занес ее над головой и изо всех сил обрушил ее основание на лицо МакКанна, ударив его пятью фунтами[12] латуни. Звук, похожий на удар металла по шару для боулинга, отбросил того вбок на пол, кровь по широкой дуге забрызгала стену и зеркало над камином. Стив стоял над ним и бил его по голове. Он не знал, сколько раз, снова и снова, пока тошнотворные удары не стали постепенно мягче, пока тело не перестало дергаться, а поток крови не стал густым и вязким, как оползень. Пока он уже не смог поднять лампу и не рухнул на колени рядом с ним.

Он понял, что плачет, смотря на изуродованную голову убитого.

Встав на дрожащие ноги, он бросился к раковине и выблевал из себя ужин.

Включив кран и переключатель на утилизаторе, смыл кровь и промыл рану между большим и указательным пальцами. Другой рукой он побрызгал себе на лицо. Холодная вода, казалось, оживила его. Из пореза продолжала сочиться кровь, поэтому он обмотал его чистым полотенцем из ящика и, с помощью зубов и здоровой руки, туго перевязал.

Кэт все еще поскуливала, покачиваясь взад-вперед на диване. Смотрела в потолок. Ее лицо блестело от слез.

Казалось, что кровь повсюду.

Надо убраться, - подумал он.

Надо привести ее в чувство, убрать здесь все и избавиться от МакКанна. И тут ему пришла в голову мысль, что, тело МакКанна, может быть, ему еще пригодится.

Может быть, убийство МакКанна – это совсем не так и плохо. Его труп он мог использовать в своих целях.

Но сначала ему нужны были полотенца. Первым делом.

Обмотать трупу голову.

* * *

Внизу, лежа в Длинном ящике, она услышала незнакомый голос, громкий, возмущенный, и сначала подумала, что это включенный телевизор. Потом решила, что, может быть, это кто-то пришел за ней. Полиция. Кто-то. От этой мысли у нее заколотилось сердце. Затем несколько мгновений спустя она услышала борьбу. Ноги тяжело стучали по полу, разбивалось стекло, потом шум борьбы возрастал все сильнее и сильнее, и она мысленно ликовала:

Да! Взять их! Взять этих чертовых сукиных детей! А потом, пожалуйста, поторопитесь.

А потом наступила тишина.

Она колотила по ящику. Пинала его изнутри. И кричала, кричала...

Никто не пришел.

Она лежала здесь бог знает сколько времени, прислушиваясь к собственному дыханию. Она слышала, как по трубам течет вода, как изредка раздаются тяжелые шаги, и это было все.

Надежда ушла, как вода по трубам, оставив ее оцепеневшей и опустошенной.

Боль тоже вернулась.

В основном в груди. Но также болела спина, плечи и задница, прижатая к холодной твердой древесине. В ящике не было возможности устроиться поудобнее, не было возможности полностью расслабить ноющие мышцы. Внутри этого гроба сон приходил с молотком в руке, или вообще не приходил.

И снова ее жизнь свелась к ожиданию.

Сколько дней прошло? Один? Два? Уже три?

Когда она, наконец, услышала шаги по комнате, двигающиеся в ее сторону, то поняла, что они принадлежат похитителю, а не какому-то спасителю. В лучшем случае он пришел покормить ее или спросить, не нужно ли ей в туалет. В худшем - ее снова изобьют за какое-нибудь нарушение их долбанных правил, либо вновь наденут на голову ту чертову коробку. Она смирилась со всем этим.

Услышав поскребывание его пальцев на защелке и голос, который приказал ей надеть повязку на глаза, она сделала, что было велено, а затем ее вытащили из ящика.

- Встань.

У нее всегда немного кружилась голова после пребывания внутри. Она встала медленно и осторожно, прижав руки к голове, чтобы обрести равновесие, пока не почувствовала себя достаточно устойчиво.

- Надень это.

Сара почувствовала, как ткань, хлопок, слегка прижался к ее животу, и она потянулась к нему обеими руками, прижала его к себе, вдыхая чистый свежий запах. Она развернула ткань, повернула.

- В другую сторону. Ты перепутала. Это спина.

Она снова повернула ее.

Одежда! Он дал мне одежду!

Платье!

Она натянула его через голову и поморщилась, когда то скользнуло по ее израненной груди, но это было ничто по сравнению с ощущением, что она снова была одета. Возможно, платье было немного мешковатым, немного великоватым для нее, и да, так оно и было, поняла она, когда начала застегивать пуговицы. Но легкий тонкий материал был прекрасен на ощупь.

Платье с коротким рукавом. Она почти снова почувствовала себя человеком.

- Это тоже. Обуй.

Он протянул ей туфли. Ее туфли, которые она надела в клинику. Их привычность разрывала ее, как будто они принадлежали совсем другой жизни, реликвии какого-то смутно знакомого, но очень любимого прошлого. Она прислонилась спиной к ящику и надела их.

- Спасибо, - сказала она.

- Не за что. Руки за спину.

Он защелкнул наручники на ее запястьях.

- Пойдем со мной.

Он взял ее за руку, твердо и нежно, и вдруг она снова испугалась. Но все же сделала, как он велел, и пошла с ним. Сопротивление было чревато наказанием.

- Куда мы идем?

- Без вопросов, помнишь? Сама узнаешь.

Может быть, это конец? - подумала она. - Может быть, они собираются сделать это сейчас?

Покончить со мной.

Убить меня. Или отпустить меня.

Нет. Невозможно.

- Осторожно. Здесь лестница.

Он медленно повел ее вверх. Она считала ступеньки, пытаясь успокоиться, пытаясь прервать круговерть возбуждения и страха, которые зацикливались друг на друге внутри нее. Ни волнение, ни страх не привели бы ее ни к чему хорошему. Она насчитала шестнадцать деревянных ступенек. Они вели на площадку с ковровым покрытием. Свежий воздух прохладой обдувал ее лодыжки, и она подумала, что они, должно быть, стоят у задней двери, что та где-то слева от нее. Затем он развернул ее вправо, поднялся еще на одну, чуть более высокую ступеньку, и она оказалась на деревянном полу.

Должно быть, это кухня или столовая, - подумала она, почувствовав слабый запах готовящейся пищи, гамбургера или чего-то в этом роде, но его почти перекрывали запахи чистящих средств, аммиака, отбеливателя и чего-то еще.

Простые, знакомые запахи. Не сырость затхлого подвала. Они чуть не довели ее до слез.

- Так, теперь медленно.

Он повернул ее на пол-оборота вправо и прошел четырнадцать шагов прямо по деревянному полу, остановился, взял ее за плечи и снова развернул.

- Садись.

Она согнула колени и потянулась руками вниз позади себя, пока не нащупала основание узкого деревянного стула, увенчанного тонко набитой подушкой, и села.

- Хорошо, теперь послушай меня. Я скажу это только один раз.

Он стоял на коленях рядом с ней или сидел, она не могла понять точно, но был очень близко. Его голос был мягким, но в нем слышалась тревожность, что-то вроде повышенной нервозности. Это пугало ее. Она хотела, чтобы он был спокоен. Настолько, насколько это возможно.

- Ты слышала вчера здесь что-то, не так-ли?

Она почти сказала "нет". Но потом подумала, что лгать ему, наверное, неразумно, и кивнула.

- Я так и думал. На что это было похоже?

- Спор. Возможно, на ссору.

- Очень хорошо. Через некоторое время я покажу тебе кое-что, что, возможно, расстроит тебя. Но я хочу, чтобы ты знала, что произошло, прежде чем я покажу тебе это. Отсюда только что ушли двое мужчин. Эти двое были членами Организации. Моими друзьями. Они были с третьим человеком, Виктором, которого я тоже очень хорошо знаю. Знал. Но Виктор был предателем. По-другому и не скажешь. Он решил предать нас. И мы узнали, что он говорил с полицией. У нас там тоже есть свои люди. Он еще не сказал им ничего конкретного, ждал, пока они ему заплатят за информацию. Но мы знали, что он собирается заговорить. А он не знал, что мы знаем о его предательстве.

Итак, мы устроили ему ловушку. Они пришли сюда с ним сюда для якобы дружеского визита, выпить, поговорить, все как обычно. Затем мы рассказали Виктору о том, что нам известно. Он пытается все отрицать, но у нас есть все: даты, время и имена. Мы знаем, с кем из копов он разговаривал. Наконец он признался. Он очень испугался, очень раскаивался. Говорил, что он, должно быть, временно помешался. Однако искупить вину в этом случае можно было только кровью. Теперь я хочу показать тебе, чем чреват отказ от сотрудничества с нами. У меня такое чувство, что ты не совсем веришь нам насчет Организации, но, возможно, после того, как ты увидишь это, то задумаешься.

Он подошел к ней сзади.

И снял повязку с глаз.

- Виктор, - сказал он.

Свет бросился ей в глаза, как рой жалящих насекомых. На мгновение она практически ничего не видела, а потом поняла, что находится в гостиной. Увидела кресла, камин, телевизор, пыльный паркетный пол.

А в центре пола - фигуру человека. Низкорослого тщедушного парня, завернутого в плотные черные пластиковые пакеты и перевязанного бечевкой.

Она почувствовала, как скудное содержимое ее желудка поднимается.

- Вот что происходит, когда ты идешь против Организации, Сара. Ты умрешь. Так же быстро, как и он. Повернись и посмотри на меня.

Она повернулась, с опаской понимая, что он сводит к нулю все шансы, что ее когда-либо отпустят отсюда, позволяя ей увидеть его. Она увидела темноволосого, почти красивого мужчину среднего телосложения, стоящего в толстовке и старых джинсах. Стройный, волосы немного редеют, нос немного слишком острый, но глаза большие, темные и очень красивые - как они могут быть такими? - крепкий подбородок и полные, чувственные губы. Он пристально смотрел на нее. Не улыбаясь.

И у нее возникло странное чувство, что она откуда-то знает его, где-то видела его раньше. Что он не совсем незнакомец.

Но ничего не сказала.

Ей стало интересно, где находится женщина. Не окажется ли ее внешность тоже знакомой.

- Ты думаешь, что мы все еще обманываем тебя, не так ли? Что Виктор - это какой-то манекен или что-то в этом роде.

Он был прав. После первоначального шока это была первая мысль, которая пришла ей в голову. Разум просто восстал. Она не могла сидеть в комнате с убитым мужчиной, лежащим на полу перед ней. Это было просто невозможно.

- Вставай. Подойди и потрогай его. Вот.

Он протянул руку и расстегнул на ней наручники. Ей пришло в голову, что это была самая большая свобода с того момента, как ее схватили.

Она могла бы побежать к двери.

Почему бы и нет?

Потому что дверь наверняка заперта, а даже если бы и не была заперта, он бы легко ее поймал. Вот почему.

Она стояла, уже с ужасом представляя, что ей предстоит увидеть. Если эта штука на полу была манекеном, зачем ему было так блефовать?

Сара подошла и опустилась на колени, и на мгновение замерла, пытаясь заставить себя прикоснуться к этому, но он стоял позади нее и смотрел, она чувствовала его взгляд, как суровый приказ, поэтому протянула руку и надавила на центр этой штуки, и почувствовала под целлофаном человеческое тело. Точно. Ни один манекен никогда не сравнится с настоящей человеческой плотью, а плоть под мешками была такой податливой. И это не мог быть живой человек, притворяющийся мертвым, потому что один из мешков был туго завязан на шее, и он никак не мог бы дышать внутри.

Она стояла на коленях рядом с мертвым мужчиной. Человека, в убийстве которого ее похититель только что признался.

И они сделают это с ней, сказал он, если она бросит им вызов.

Если он поднял ставки, показав ей свое лицо, то, показав ей труп, он поднял их еще выше. Они ни за что на свете не оставили бы ее в живых, если бы у них было хоть малейшее сомнение в том, что она сможет сбежать. И они убьют ее, если она полностью не подчинится ему и Организации, о которой он все время говорил.

Существовала ли Организация вообще или нет, не имело значения.

Хотя сейчас Сара подумала, что, возможно, так оно и есть. Так ли уж это надуманно, в конце концов? Секты существовали. Белое рабство существовало. Неонацисты существовали. В конце концов, это не имело значения. Даже если все это было в его голове, даже если он был сумасшедшим, важна была его власть над ней. Власть продлить ее жизнь или отнять ее по своей прихоти.

Задняя дверь открылась, и она увидела женщину, стоящую на лестничной площадке в обрезанных джинсах и мешковатой футболке. Обычная на вид женщина, лет сорока, как и мужчина, не красавица, без лифчика, с длинными стройными ногами. Она мгновение смотрела прямо на Сару, а потом прошла на кухню. Включила воду и стала мыть руки.

- Все готово, - сказала она.

- Хорошо. Сара?

Пленница повернулась, чтобы посмотреть на него. Она услышала, как на кухне зашумела вода, и бумажное полотенце оторвалось от рулона, сандалии потопали по полу в их сторону. Она знала, что женщина была с ними в комнате, но не отводила от него глаз ни на мгновение.

- Ты поможешь нам похоронить Виктора. Этим ты сделаешь две важные вещи. Во-первых, ты хорошо себя зарекомендуешь в глазах Организации. Фактически ты выполнишь их приказ. Второе... ну, назовем это неким сближающим фактором. Что касается полиции, если ты когда-нибудь решишь, что тебе нужно сообщить об этом, то не забывай, что сама являешься соучастницей убийства.

Мужчина смотрел ей в глаза, словно проникая в ее сознание и читая ее мысли.

- О, я знаю, о чем ты думаешь. Ты делаешь это под принуждением, да? Можешь так и сообщить об этом полиции, никаких проблем. Но Организация и это предусмотрела. Мы уже делали это раньше. У нас была практика. Как только мы закончим с Виктором, я посажу тебя с ручкой и бумагой, и ты напишешь нам несколько писем с указанием дат. Это будут дружеские письма - я скажу тебе, что писать, не волнуйся - как будто Кэт, ты и я - старые приятели с давних времен. Ты будешь писать, среди прочего, о том, как тебе трудно сделать аборт. Как будто мы все это время советовали тебе не делать аборт, и ты постепенно начинаешь смотреть на вещи с нашей точки зрения. Понимаете, о чем я? Затем в последнем письме ты спросишь нас: если ты решишь оставить ребенка, можно ли тебе приехать сюда на некоторое время. Понимаешь? Улавливаешь идею? Это будет выглядеть так, как будто ты здесь потому, что сама этого захотела. И точка.

- А как же даты на конвертах?

Она тут же отругала себя за то, что сказала это. Она прекрасно знала, что говорить без спроса опасно. Но она должна была попытаться как-то поколебать его уверенность в том, что он сможет выставить ее причастной ко всему этому кошмару. Она должна была дать это понять, не бросая ему вызов.

- Что?

- Конверты. На них должны быть почтовые штемпели. Датированные. Штемпели нельзя подделать.

Он улыбнулся.

- Кто же хранит конверты, Сара? Их выбрасывают. Но никто не удивится, если у нас сохранились письма от старой подруги. Вот и финиш. И, наконец, мы сделаем следующее: вернем тебе на минуту-другую адресную книгу. И ты впишешь туда наши имена своей рукой, словно мы были там все это время. Считай, что на этом все закончится.

Она полагала, что в каком-то извращенном смысле так оно и есть. Поверит ли полиция в это? Возможно.

В любом случае, женщина кивнула.

- Хорошо. - Он встал. - Пойдем. Кэт уже вырыла яму. Тебе выпала честь закопать его. Кэт, вы с Сарой берите его за ноги.

Она колебалась, борясь сама с собой.

Я не могу этого сделать.

Сможешь. Ты должна.

Нельзя просто вынести человека на задний двор и похоронить. Это не правильно. Так не должно быть.

Хочешь поспорить?

- Я бы поторопилась на твоем месте, - сказала женщина.

Кэт. Ее зовут Кэт. Еще одно откровение. Голос Кэт звучал холодно, отстраненно. Почти отрепетировано.

- Твой отец играет в гольф в загородном клубе Фэйрвью, - сказала она. - Играет в основном по субботам. Ты знаешь, как легко застрелить человека на свободном поле? Из мощной винтовки? Помни, что мы тебе говорили, Сара. В твоих руках судьба твоих близких. Ты ответственна за многих других людей и перед ними.

Она сделала паузу, чтобы это дошло до сознания женщины. Так и случилось.

- Итак. Какую возьмешь, правую ногу или левую?

А потом Сара почувствовала вес мужчины, жесткость его тела, прохладный ночной воздух сквозь тонкое хлопковое платье и ее собственный несвежий запах, исходящий от нее – все, как в круговороте. Когда они несли и тащили его тело через лужайку, роса оседала на ее лодыжках. Позади нее виднелся дом. Несли его сквозь вечнозеленые деревья и заросли кустарника к четырехфутовой[13] яме в земле и бросили его туда. В ее руки сунули лопату, которой она могла бы разбить им черепа, если бы не бейсбольная бита, которую он держал, стуча той по ноге. Волдыри, горячие и болезненные на большом и указательном пальцах вздулись в мгновение ока, как только она стала загребать яму. Звук земли, падающей сначала на черный пластик, а затем более мягко на саму себя, запах сырой тяжелой почвы, плесени и гнили, казалось, обволакивал ее, и она думала:

Я хороню себя здесь, это я, это я хороню себя.

Это я.

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

Глава 12

10 июня 1998 года

11:45 вечера.

Они снова поместили ее голову в короб. Все тот же удушливый воздух. Тишина.

Она была одна уже, наверное, несколько часов. Ее живот был прижат к поперечной балке крестовины, ноги широко расставлены, а руки находились по центру крестовины для обеспечения кровообращения. Казалось, что она обнимает эту штуку.

Не наказание, - сказал он, - просто в целях предотвращения побега.

Они собирались пойти в кино. Поесть пиццу. Им нужно было ненадолго выйти из дома. Как будто это была самая обычная вещь в мире - просто оставить ее здесь.

На следующий день после того, как она похоронила человека.

На следующий день после того, как они убили его.

Перед уходом он просунул ей между ног подстилку, и она только что помочилась, не в силах в глубокой удушливой тишине бокса даже понять, попала она в цель или нет, зная только, что часть мочи стекала по ее ноге, оставляя желтый потек с неприятным запахом, след ее собственного отвращения к себе, и не могла сделать ничего, чтобы остановить ни это новое унижение, ни любое другое. Для нее было удивительно, как человек может стать таким беспомощным за несколько дней. Даже не дней. За мгновения.

Их лица преследовали ее, населяя темноту внутри коробки, как бледные мерцающие голограммы. На лице женщины не было никаких чувств, никаких человеческих эмоций, словно для нее все это было лишь пустяком. Рутиной. Еще один день из жизни. Его лицо нервное и тревожное - на нем читались похоть, жадность, власть.

Сара написала письма, которые он ей продиктовал, но была уверена, что они не обманут никого, кто действительно знал ее. Почерк был ее, но стиль письма показывал, что мысли шли вовсе не из ее головы. Сдержанный, формальный. Это выдавало его. Это никого не убедит в том, что она здесь по собственной воле, и уж тем более не убедит в том, что она соучастница убийства.

Я полона неуверенности и сомнений. Жизнь ребенка - это святое, не так ли? Как я осмелилась сделать этот шаг?

В чем твоя проблема? - подумала она, - кем бы ты, черт возьми, ни был. Почему это так чертовски важно для тебя? Что случилось? Мама никогда не кормила тебя грудью?

Женщина, Кэт, была просто в курсе всего происходящего. Казалось очевидным, что все это было не ее идеей. Но это не имело значения. Ведь было также очевидно, что она продолжит играть свою роль во всем этом. Но Сара знала, что безумие исходит от него. Если существовала Организация, то именно он вступил в нее, именно он решил схватить ее, именно он придумал пытки и унижения. Женщина была всего лишь последователем.

Сара задумалась, насколько добровольным последователем. Есть ли у нее слабые стороны? Что-нибудь, чем она могла бы воспользоваться? Она сомневалась в этом, но тем не менее собиралась следить за ней.

Следить. Вот это неудачная шутка, - подумала она.

Она не видела ничего, кроме темноты и образов в своей голове, с тех пор как накануне вечером записала их имена в свою записную книжку. Они завязали ей глаза, снова раздели и привели сюда, чтобы поместить на всю ночь в Длинный ящик, в гроб. Потом подняли ее, привязали голой к стулу, который, как она впервые сегодня поняла, был привинчен к полу, и накормили бутербродом с арахисовым маслом. Накормив, подвесил, подвесили к крестовине на то время, которое им понадобится, чтобы посмотреть свой фильм и съесть свою чертову пиццу.

Сколько бы им не понадобилось.

Ее дыхание пахло несвежим и кислым молоком внутри коробки. Дыхание старого человека.

Она старела здесь.

Ребенок все еще рос внутри нее.

Прекрасная девочка. Та, которую она хотела убить.

Нет, черт возьми, это было его мышление. Аборт - это не убийство. Аборт - это всего лишь ее, Сары Фостер, контроль над собственным телом. Она осуществляла волю и выбор в своей судьбе. Если уж на то пошло, то что они делали, это было ближе к убийству. Это насильственное пленение, лишение ее свободы до такой степени, что она не могла даже сходить в туалет, не испачкав себя, или поесть сама, или выпить, кроме как с его разрешения. Личность, индивидуальность можно убить так же легко, как и тело.

Ей было интересно, сколько времени ему понадобится, чтобы сделать это. Чтобы превратить ее в еще одного маленького зомби, как Кэт, которая хотела только угождать ему и соглашалась со всем, что он делал или хотел.

Даже копать по его приказу могилы.

Ей было интересно, сможет ли он. Она знала о промывании мозгов. Она знала, что это возможно. Но сможет ли он сломать ее? Это было другое дело.

Сопротивление могло означать смерть. Притворяться было крайне рискованно. Сдаться было немыслимо.

Мог ли он действительно ожидать, что она родит этого ребенка для него?

Прожить следующие шесть месяцев таким образом, а потом родить ребенка?

Ее планы были чудовищными. Безумными.

И зачем ему все это? Что он хотел добиться? Что ему было на самом деле важно – она сама или ее ребенок?

* * *

Она покачнулась, почувствовав руки на своем "головном уборе", расстегивающие застежки. Основание ящика снова натерло ей ключицу. Отщелкнув петли, руки подняли крюк на ящике с проушины на крестовине, и она втянула ртом сырой воздух подвала, когда он снял с нее эту мерзкую штуку.

- Не поворачивайся. Не говори.

Он наложил повязку ей на глаза и завязал ее.

- Открой рот.

Он затолкал мягкий резиновый шарик ей в рот, растягивая челюсти, вкус его был горьким и сухим. Он завязал кляп. Ее волосы запутались в узле, но она не протестовала.

Что бы это ни было, - подумала она, - просто покончим с этим.

Сара услышала мягкие шаги на лестнице, переступила порог комнаты и подумала, что это, должно быть, Кэт присоединилась к нему. Она услышала, как та подошла к рабочему столу и что-то положила на него, два предмета. Одно, похожее на стакан со льдом, поскольку услышала мерный перестук кусочков о стекло, и еще что-то другое, более тяжелое, грохнулось на стол, а через несколько мгновений в воздухе запахло чем-то странным, чем-то, пахнущим перегретым металлом. Как от автомобильного прикуривателя, и она начала дрожать еще до того, как он сказал ей:

- Я бы действительно предпочел не делать этого, Сара. Но таковы правила Организации. Рабыня должна быть помечена личным клеймом своего хозяина. В основном для того, чтобы ее могли опознать, если она попытается бежать. Мой символ - буква V, поэтому ты будешь носить его. Но не волнуйся. Я сделаю это так, чтобы не было видно в купальнике или еще где-нибудь, обещаю. Я знаю, что на секунду будет больно, но ничего смертельного. И у меня, честно говоря, нет выбора, понимаешь? Прости. Кэт?

Сара услышала шаги по комнате, запах гари стал сильнее, и она напряглась, зная, что будет дальше, что они собираются заклеймить ее как корову, нанести шрам, что она будет носить эту ужасную отметку всю оставшуюся жизнь, у нее будет память о них, даже когда они умрут и будут похоронены. Зная также, что бесполезно сопротивляться, что потом ей будет только хуже, один Бог знает, насколько хуже, она прокляла их, прокляла свою беспомощность и напряглась. Сара приказала себе не двигаться, понимая, что будет еще больнее, если она пошевелится или, не дай бог, если им придется переделывать это, если им не понравится результат, поэтому она крепко прижалась к крестовине, желая раствориться в этих брусках. Ненавистная крестовина, ее надсмотрщица и истязательница, внезапно стала ее другом. Стала ее опорой в этом испытании. Когда жжение достигло пика на ее левой ягодице, она закричала. Крик был долгий, сильный и мучительный, она кричала в шар и кляп, слыша и чувствуя, как горит ее собственная плоть, как горят волоски на коже и мясо.

Ее тело обливалось потом, словно тело хотело потушить всепоглощающий огонь, который охватил ее всю, а не только ягодицу. Когда пытка была закончена, Сара со стоном упала, повиснув на своих оковах, прижавшись к крестовине, и услышала, как лед и вода хлюпают в металлической емкости, а затем почувствовала, как садист прижимает к ране ледяную холодную ткань, и часть боли выходит из нее и скользит в ткань, и снова возвращалась яростной и горячей, и снова и снова, пока тряпка не нагрелась, пока он не погрузил ее снова и не прижал к ней, и все это время они ничего не говорили, молчаливые, как священники, стоящие перед алтарем.

* * *

Кэт дважды проверила свою работу над повязкой. В квадратной белой марлевой подушечке было достаточно зазора, чтобы, когда Сара двигалась внутри ящика, лента не стягивала ее слишком туго, и рана могла дышать. За ночь бацитрацин[14] сделает свое дело, но V-образный волдырь, вероятно, еще некоторое время будет гноиться. Ей придется следить за этим. Осмотреть его утром.

Инфекции не должно было быть.

Самодельное клеймо - вилка для фондю с двумя зубцами и деревянной ручкой - лежало рядом с остывающей плитой на рабочем столе. Ей нужно было убрать его. Сара не должна была видеть, что он использовал для создания "своего символа". Он умел придумывать изобретательные способы использования повседневных предметов обихода. В его руках шампур для мяса, нож для пиццы или даже дюжина прищепок и бечевка могли превратиться в орудие изысканной пытки, во многих отношениях более страшной, чем все ремни и плети. Вилка для фондю была его новаторством, ее Стив еще ни разу не использовал в своих "играх", но он всегда придумывал что-то новое. Иногда она видела, как он просто сидит в кресле, уставившись в пространство, и знала, что он мечтает обо всех возможностях. Перебирает их в уме.

Иногда просто наблюдение за ним приводило ее в трепет, и она содрогалась от одного лишь взгляда на него в тот момент.

Она взяла Сару за плечи, повернула ее к ящику и легонько подтолкнула вперед. На пленнице все еще были кляп во рту и повязка на глазах. Ее шаги были маленькими, неуверенными. Она шла как ребенок, который только научился ходить.

- Хорошо. Остановись здесь.

Длинный ящик был открыт, но ей все еще нужно было выдвинуть панель с бегунком. Сегодня утром Стивен смазал колесики и полозья маслом "три в одном", поэтому панель легко выдвинулась.

- Угадай, что? - сказала она. - Сегодня ты заслужила подарок. Вообще-то, три подарка. Во-первых, никакого кляпа. Ты же видела вчера вечером - все равно вокруг никого нет. К тому же стены звукоизолированы.

Она развязала его и вытащила резиновый шарик из ее рта. Ей никогда не нравилась эта штука. Мяч был склизким. Ей даже не нравилось дотрагиваться до него, когда приходилось вынимать его изо рта. Тем более из чужого.

- Во-вторых, ты получишь это. Протяни руку.

Кэт протянула ей тонкую ночную рубашку из выцветшего хлопка. Когда-то та принадлежала ее матери. Ее мать умерла три года назад, и она перерыла весь дом в поисках всего, что могло им пригодиться, прежде чем они продали ее имущество. Большинство из того, что она взяла, оказалось менее полезным, чем она думала. Ночная рубашка, например, так и пролежала в нафталине вместе с кучей других вещей в коробке на чердаке. Она была слишком велика для нее. И слишком велика для Сары. Но для нее пленницы сгодится. После стирки она все еще слабо пахла нафталином, но это не имело значения.

Спасибо, мама.

- Можешь надеть ее.

Пленница ничего не сказала, даже не поблагодарила, только нащупала горловину, потом низ и натянула ее через голову. Кэт отметила про себя не забыть рассказать Стивену об отсутствии какой-либо благодарности.

- Но настоящий подарок, из-за клейма и всего прочего, заключается в том, что сегодня ты будешь спать на матрасе. На воздушном матрасе. Иначе ты бы никогда не заснула, понимаешь? Стивен накачал его для тебя. Видишь? Вот, наклонись и потрогай.

Она взяла ее руку и провела ею по надувному матрасу.

- Приятный и мягкий, да? Тебе нужно в туалет или еще куда-нибудь?

Она покачала головой - нет.

- Хорошо, двигайся сюда и ложись, а я засуну тебя внутрь. Осторожно, не сдвинь бинты, а то будет жутко больно. К тому же мне придется делать все заново.

Кэт смотрела, как та опускается, опираясь на правое бедро, затем переставляет ноги вдоль матраса и медленно ложится, снова опираясь на правую сторону тела.

Ночь все равно не будет легкой, - подумала Сара. - Надувной матрас или не надувной матрас. Ожоги болят. И как там говорится, если ты ударился локтем один раз, то, скорее всего, ударишься снова.

В какой-то момент пленница точно потревожит на ожог. Но все это было не ее проблемой. Стивен ждал ее наверху, в спальне. Она знала, что сегодня он захочет потрахаться. Правда не знала, сможет ли выдержать, если он будет так же энергичен, как накануне вечером. Синяки после прошлой ночи-то будут затягиваться еще неделю.

Говорят, что убийство возбуждает.

Теперь у нее есть доказательство этого.

- Спокойной ночи, - сказала она, задвинула панель в ящик, захлопнула крышку и задвинула замок. Когда она снова встала, то почувствовала запах собственного пота.

Если они собирались трахаться, то ей определенно нужно было принять душ.

* * *

Сара сразу же спустилась в конец ящика.

Кот лежал, свернувшись калачиком, у ее ног.

Она задалась вопросом, как он пробрался внутрь и как ему удалось избежать травм от раздвижной панели, но вспомнила, что кошки очень проворны. Она знала это с детства.

Она научилась этому на собственном опыте.

* * *

Ее кот Тигги тогда был еще котенком. Ей и самой было всего пять или шесть лет, и она любила его до безумия. Она, наверное, сводила его с ума, постоянно хотела взять его на руки, гонялась за ним по дому, пытаясь погладить. Но он был по-кошачьи терпелив с ней и терпел ее объятия и поцелуи, пока она не становилась слишком назойливой, и тогда он подавал сигнал, что хватит, слегка мяукая, и чаще всего она отпускала его и шла своей дорогой.

Но иногда Сара не отпускала его, не сразу, и причиной тому было его дыхание. Его дыхание было одним из ее главных удовольствий. Его мех пах чудесно. Но в каком-то смысле его дыхание пахло еще лучше. Оно пахло морским берегом. Так было всегда, независимо от того, рыбу, курицу или мясо он ел, и это казалось ей удивительным. Оно был теплым и насыщенным, а его соленый привкус напоминал ей о лете на берегу. Поэтому иногда она не отпускала его по первому требованию. Вместо этого прижималась к нему, приближая нос к его рту, чтобы почувствовать его дыхание во время очередного мяуканья, не позволяя ему вырваться.

И он укусил ее. Только один раз.

Они были на задней лужайке, сидели в траве, и она держала его, держала слишком долго и, вероятно, слишком крепко, и вместо того, чтобы мяукнуть во второй раз, как он обычно делал, он укусил ее за нос. Не настолько сильно, чтобы прорвать кожу, но достаточно сильно, чтобы причинить боль и заставить ее рассердиться, сильно рассердиться на него. Когда она думала об этом позже, будучи взрослой, то поняла, что, должно быть, расценила укус как своего рода отказ. Отказ от ее любви, такой же, как отгороженность ее отца, потому что она была девочкой, а не мальчиком, которого он хотел. Как принятие ее матери, которая лишь выполняла свои родительские обязанности, но ни разу не приласкала ее. Как отвержение других детей, потому что она была толстой и еще не красивой.

Кот мгновенно почувствовал ее ярость и начал рычать и плеваться, оскалив зубы и выпустив когти, и хотя она никогда раньше не видела его злым, и это пугало ее, она прижала его к себе, пока он извивался и вырывался, и она сжимала его до тех пор, пока кот не завыл с нечестивым ужасом, и тут она поняла, что делает, терроризируя маленькое животное, вымещая свою злость на невинном котенке. И с болью в сердце, с внезапно хлынувшими слезами, она бросила его на траву.

Он убежал. Но она не могла оставить все как есть.

Она должна была вернуть его. Обнять его, погладить. Заверить его, что это никогда, никогда не повторится, и дать ему понять, что ей очень жаль и что она его любит.

И она побежала за ним.

За ее домом был лес и ручей, узкий и быстротечный после дождя, как тот, что был накануне, и кот убегал от нее по траве через кустарники. Кот был маленький, но невероятно быстрый и проворный для своего размера, и она не могла его поймать. Он избегал ее. Она бежала так быстро, как могла, и пугала его еще больше. И сама это понимала, но чувствовала такую сильную вину, что не могла остановиться. Пока она не вернет его домой, пока не убедится, что он не убежит навсегда из-за ее чудовищного, ужасного поступка, остановиться не могла. И вдруг - ручей.

Кот побежал по камням вдоль берега, но его охватила паника. Он поскользнулся и упал прямо на ее глазах, слишком далеко, чтобы дотянуться. Она закричала и увидела, как он пытается вскарабкаться на камень, с которого упал, но его когти не смогли зацепиться за скользкую поверхность, и животное начало уносить вниз по течению, его жалобное мяуканье теперь разрывало ее сердце. Он был словно младенец, зовущий свою мать; глаза кота были испуганными, изумленными, когда он начал быстро удаляться от нее в глубине потока.

Она продиралась сквозь кустарник, пытаясь опередить его. Пытаясь бежать быстрее потока, не отрывая от котенка глаз ни на секунду, не обращая внимания на ветки, царапающие ее лицо, и колючки, впивающиеся в ее ноги, лишь наблюдая за своим питомцем, словно только ее взгляд мог остановить его от утопления. Она видела, как он уходит под воду и снова всплывает, как цепляется когтями за камни и кружится по течению, скребя лапами, пытаясь удержаться на плаву. И все это время в ее ушах звучал его вой и шум стремительного потока. И наконец, спустя вечность, кота выбросило на берег. Тигги был таким холодным, мокрым и хрупким, она чувствовала, как его сердце колотится о ее грудь, пока он цеплялся за нее изо всех сил, и вдруг замолчал, глядя в разные стороны на лес, как будто никогда не видел его раньше. Как будто весь мир был новым и пугающим, и она не могла даже сказать слова, чтобы утешить его, так сильно плакала, что могла только гладить и гладить его. И тут произошло чудо, абсолютное чудо.

На ступеньках крыльца он начал мурлыкать.

Как мурлыкала и эта кошка, сидящая с ней в ящике.

Она не знала, из-за этого ли кота или из-за воспоминаний о прощении Тигги она заплакала, но это были первые слезы, которые она пролила не от страха или боли за очень долгое время. Она не могла пошевелиться внутри ящика, но согнула колени, пока те не уперлись в крышку, сдвинулась вбок, пока ее плечо не уперлось в правую стенку, протянула руку в темноту и пошевелила пальцами.

- Давай, - прошептала она. - Давай. Иди сюда.

Кошка замолчала. Она чувствовала только пульсирующий ожог, ощущала неподатливые доски и темноту, пока через некоторое время не почувствовала мягкий короткий шелковистый мех под своими пальцами и не ощутила, как оно прижалась к ней ртом, прохладным влажным носом и теплом своего тела, когда легла и прижалась к ее бедру. Кошка тут же снова начала мурлыкать, и женщина подумала, что лучшего звука нет на свете.

- Вот, хорошая девочка, - пробормотала она. - Хорошая девочка.

И тут произошло еще одно чудо.

Сара улыбнулась.

* * *

Стиву снилось, что он сидит в подвале на складном стуле, прижав ухо к вздувшемуся животу своей пленницы. Он был огромным, пупок выпирал, а он говорил не с ней, а с ребенком. Он чувствовал, как его губы двигаются по тугой гладкой плоти ее живота. Она была обнажена, ее руки и ноги широко раскинулись на крестовине, а внутри нее ребенок слушал его, понимая каждое слово, но не в силах ответить, еще не до конца сформировавшись для речи.

Но это не имело значения.

Он рассказывал ребенку о мире, о его жестокости, о его способности уничтожить даже самых талантливых, самых честных, самых искренних представителей человеческой расы. Он рассказывал ему о войнах, убийствах, лицемерии и порочной страсти, и ребенок слушал, внимая каждому слову, даже если мать не понимала - не могла понять – то, что он пытался донести. Матери казалось, что он говорит на иностранном языке. Это раздражало его. Затем его это разозлило. Он собирался наказать ее.

Он встал и совсем не узнал ее. Что это была за женщина? Кем она себя возомнила? Женщина ухмылялась ему, на ее лице было выражение превосходства, и это еще больше разозлило его. Он пошел к рабочему столу за плоскогубцами. Он собирался обработать ее соски, вырвать их плоскогубцами, чтобы, когда придет время, ребенок мог питаться не только материнским молоком, но и кровью, которая была насыщеннее и питательнее. И вдруг он вышел в огромное открытое поле посреди ночи, а вокруг были звезды, и он почувствовал себя очень маленьким, очень испуганным и очень боялся оставаться один ночью под таким безбрежным небом.

А потом плоскогубцы исчезли из его руки. Он лежал в своей постели, рядом с Кэт. Но что-то мучило его в этот час, что-то забытое или не сделанное, что заставляло его потеть и ворочаться в полусне, на грани бодрствования, пытаясь вспомнить, что именно он забыл сделать, как вдруг почувствовал, как что-то ударилось об оконное стекло позади него и разбило его. Что-то вырвалось наружу, и он подумал:

Ебаная кошка, черт возьми, - и резко сел на кровати, ожидая увидеть именно ее, кошку, выпрыгнувшую в разбитое ею же окно, но все, что увидел, была развевающаяся занавеска, бледно-белое кружево, медленно дрейфующее на летнем ветерке.

ТРИ НЕДЕЛИ СПУСТЯ

Глава 13

На шестой день своего плена она вспомнила своего похитителя. По тому жесту, который он сделал, протянув руку ладонью вверх в сторону крестовины. Указывая, куда ей идти. В этом жесте и в самодовольной улыбке она увидела мужчину на улице перед клиникой в день ее осмотра, розовый пластиковый зародыш в его раскрытой ладони.

Она вспомнила и Кэт, ту женщина, которая последовала за ними внутрь и потом сидела в приемной, наблюдая за ней.

Сара ничего им не сказала, и ни единым жестом или взглядом не выдала себя. Она еще и недели не пробыла в его подвале, но уже научилась скрывать свои чувства, если только эти чувства не были связаны с болью и ужасом. Эти чувства она не могла обуздать.

Ежедневно в течение следующих двух недель ее били на крестовине. Иногда с завязанными глазами, иногда с надетым на голову коробом. Кэт придумала для нее нагрудник двойной толщины из старых посудных салфеток, чтобы короб не натирал лопатки. Нижний слой был выцветшего синего цвета. Верхний - выцветший зеленый.

Иногда побои были короткими, длились всего несколько минут, условно. Казалось, почти без злости. Упражнение в силе и не более. Он использовал ремень или наносил легкие удары плеткой.

В других случаях они были бесконечными. Он проводил с ней ночь, придумывая новые способы издевательств, в то время как нормальные мужчины у себя дома сидели перед телевизором, потягивая пиво. В такие ночи она чувствовала, как его возбуждение распространяется, словно озон, по воздуху подвала. Бывали случаи, когда ей надевали только повязку на глаза, и она слышала, как он мастурбирует. Легкие жидкие шлепки, за которыми следовал стон.

Презрение к нему уступало только ее потребности скрывать его.

На девятый день он, кажется, понял, что она, вероятно, слышит, что он делает, и с тех пор вставлял ей в уши резиновые беруши.

Бывали моменты, когда каждое отверстие ее тела было заткнуто, кроме ноздрей. Уши, задница, рот, влагалище.

Он становился все изобретательнее. Он связывал ее экзотическими способами. Подвешивал ее на крестовине вверх ногами и бил до тех пор, пока она почти теряла сознание от прилива крови к голове. Он держал тепловую лампу в дюймах от ее тела и смотрел, как ее кожа краснеет, как она извивается от боли. Он колол ее ножами, булавками, вилками для мяса. Он душил ее руками, а когда она теряла сознание, ждал, и когда она приходила в себя, и снова душил.

Хуже всего были его приступы ярости. От нее требовали контролировать свои телесные функции, но однажды ночью это было просто невозможно, она слишком долго провисела на дыбе, а под ней не было подстилки, поэтому она держала это столько, сколько могла, а потом просто отпустила. Ее облегчение закончилось, когда он набросился на нее с шипованной плетью. Он очень хорошо владел кнутом, и на этот раз выбирал только одно место - нежную плоть ее подмышек и хлестал по ним до тех пор, пока она не почувствовала, как кровь побежала по бокам до самого бедра.

Он называл ее шлюхой, пиздой, сукой, свиньей, бесполезной коровой и всем, что только мог придумать. Не только когда причинял ей боль. Он оскорблял ее постоянно. В разговоре. Напоминая ей, что он может говорить и делать все, что ему заблагорассудится.

Бывали дни, когда она по двадцать четыре часа не ела. Единственным напитком была вода. Ее еда состояла из жирного дешевого салата с тунцом или бутербродов с американским сыром на белом хлебе и консервированного овощного супа. Меню никогда не менялось. Ей не разрешалось чистить зубы или расчесывать волосы. Ей не разрешалось мыться, кроме тех частей тела, на которых были волдыри или кровь.

Она начала вонять.

Внутри длинного темного ящика, где она оставалась большую часть дня, она начала определять время по температуре. Утром всегда было прохладно. В течение дня ящик нагревался как от температуры наружных стен подвала, так и от ее тела внутри, и к середине дня, когда оба похитителя были на работе, она покрывалась испариной и воняла своим густым мускусным запахом, и ей приходилось вдыхать этот тяжелый запах, пока ящик не открывали. Когда они выпускали ее, то оставляли ящик открытым, чтобы он проветрился. Когда она снова забиралась внутрь, температура падала до утра, а затем снова начинала подниматься.

Ее ежедневный цикл.

На десятый день Стивен заметил, что кошка забралась в ящик, когда она висела на крестовине. В некоторые ночи кошка приходила к ней, а в некоторые нет. Она слышала, как он кричал на нее, несмотря на беруши, которые все равно никогда не были очень эффективными, а затем услышала, как Кэт что-то громко ответила ему. Когда они положили ее обратно в ящик той ночью, кошка была там. Они разрешили ей остаться. Она не знала, почему. Но была благодарна за кошку и подумала, что, возможно, в этом и был смысл. Чтобы она была благодарна. Благодарна им.

Но она была благодарна только кошке. За ее успокаивающее присутствие. За то, что ей было с кем поговорить, даже если этот кто-то не мог ответить. Благодарна за то, что кошка не возражала против того, чтобы разделить с ней густой знойный воздух.

Кошка, казалось, тоже была рада такому соседству. Она прижималась к ее лодыжкам, когда она стояла, привязанная к крестовине, или терлась о ее ноги, когда она была пристегнута к креслу. Сара не возражала.

Когда похититель не истязал ее, он рассказывал ей истории или иногда читал Священное Писание. Обычно речь шла о детях, мужьях и женах, рабах и хозяевах. Ему нравились Послания к Коринфянам, Ефесянам, Колоссянам, Бытие.

Саира, жена Аврама, не родила ему детей. И была у него рабыня Египетская, имя которой Агарь.

И сказала Сара Авраму: вот, Господь запретил мне рождать детей. Пожалуйста, войди к моей служанке; может быть, я получу от нее детей. И Аврам послушался голоса Сары.

Тогда Сара, жена Аврама, взяла Агарь, служанку свою, Египтянку, и отдала ее мужу своему в жены...

Истории всегда были связаны с Организацией.

- Дом, сказал он ей, - прослушивался. Они следят за телефонными разговорами. Они с самого начала знают, что ты здесь, и ежедневно получали отчеты о твоих успехах.

Члены Организации были повсюду. В местном полицейском участке. Законодательном собрании. Белом доме.

Он дал ей почитать статью из "Дейли Ньюс" о работорговле, где говорилось, что на Ближнем Востоке, в Европе и даже в США растущий интерес к садомазохизму в последнее время породил оживленный прибыльный бизнес на женской плоти, женщинах, похищенных для продажи или обмена богатым и влиятельным людям без каких-либо прав или обращения к закону. С ними поступали так, как считал нужным каждый владелец. Их выслеживали и наказывали, если они осмеливались бежать. Он рассказал ей, что именно его отец познакомил его с Организацией и что в молодости он заработал достаточно денег, чтобы хватило оплатить обучение в колледже, выслеживая беглецов.

Он рассказал ей об одной беглянке, которой удалось ускользать от Организации достаточно долго, чтобы написать и опубликовать статью о своем заточении. На это ушли месяцы, но в конце концов ее нашли во второй раз и вернули владельцу. Они отрывали ей один за другим пальцы на руках и ногах. Они отрезали ей язык, ослепили ее паяльником и с помощью шила проткнули барабанные перепонки. Они привлекли врача Организации, чтобы тот без анестезии отрезал ей руки и ноги, а затем прижег раны. Наконец они подвесили ее, еще живую, за длинные заплетенные волосы на крюк над кроватью ее хозяина, где она продолжала жить в течение трех дней. Трофей над ним корчился в агонии, пока он спал и читал.

Он показал ей почту ее отца, два письма и телефонный счет; сказал, что их принес ему их собственный почтальон, который тоже был членом Организации, чтобы она поняла, как легко добраться до него или до других ее родственников и друзей любое время.

Он показал ей список имен и адресов ее учеников.

На одиннадцатый день, в воскресенье, он приказал ей сосать его член. Это был первый раз, когда она отказала ему в чем-либо за несколько дней. Он привязал ее к стулу, прикрепленному к полу, снял повязку с ее глаз и достал двуствольное ружье. Он приказал ей открыть рот, а когда она не открыла, с силой засунул дуло ей в рот, холодный металл резал губы и скрежетал по зубам. Она не знала, заряжено оно или нет, пока он не нажал на курок.

Что он и сделал.

Он заменил дуло своим членом, и на этот раз она сделала то, что он сказал. Она подумала, осмелился бы он проделать такое, если бы в комнате была Кэт. Две ночи спустя она решила, что получила ответ, когда он выкатил ее с завязанными глазами из Длинного ящика, велел лечь прямо там, рядом с ящиком, на полу, связал ей руки за спиной, и вскоре после этого перед ней предстала обнаженная Кэт. Он приказал Саре отлизывать Кэт пизду, что ей и пришлось делать, отплевываясь или глотая те волосинки, которые попадали ей в рот из лобка женщины, лезли в нос и застревали в горле так, что ей хотелось откашляться. Впервые она делала куннилингус женщине, и не знала, правильно ли она это делала, или нет, но она старалась, старалась изо всех сил, потому что Стивен засунул дуло ружья ей во влагалище и сказала, что если Кэт не кончит, он вышибет ей мозги через пизду. Возможно Кэт бы и не кончила, если сама не сделал всю работу за нее. Женщина ерзала и терлась о ее губы, язык, нос, так что Саре практически не пришлось прилагать слишком больших усилий. Она подозревала, что это была не идея Кэт, потому что сначала та выглядела скованной, но в конце концов начала извиваться и стонать. А потом она, должно быть, сказала ему что-то о запахе, исходящим от Сары, потому что ей, наконец, разрешили подняться наверх и принять душ, причем они оба стояли в ванной, наблюдая за ней, чтобы она не попыталась протиснуться в окно.

В душе, намыливая свой голый живот, она поняла, что они смотрят на ее увеличившийся живот.

На двадцатый день она почувствовала, как внутри нее зашевелился ребенок.

Избиения продолжались.

* * *

Для Стивена дни проходили за работой в его мастерской в городе или в гараже. Склеивал шпон, ремонтировал ножки стульев и столов, отделывал и полировал старое дерево. Он сделал книжную полку из сосны, тумбочку, стол из дуба. Работал быстр и эффективно, и брал разумную плату за свою работу и время. Каждую работу он выполнял в срок, что в наше время редкость. Он был приветлив, дружелюбен, внимательно прислушивался к потребностям клиентов и был хорош в своем деле. Не супер профессионал, но и это был не Нью-Йорк. У него не было недостатка в клиентах.

Либо он работал с деревом, либо с Сарой.

Стивен не знал, что именно: дрессировка Сары, работа в мастерской или борьба с МакКанном вызвали у него тендинит[15]. Но локоть распух, превратившись в маленький кусок мрамора на суставе, и постоянно болел. Он был левшой, и теперь его хватка значительно ослабла, а локоть жутко болел, если он слишком часто пользовался этой рукой. Бывали дни, когда он с трудом доставал ключи из кармана и с еще большим трудом закрывал за собой дверь. Стив принимал по две таблетки ибупрофена каждые четыре часа и по одной таблетки прогестерона в день - последнее по предписанию доктора Ричардсона. Доктор сказал, что если через две недели это не поможет, если отек не спадет, ему придется вводить стероиды прямо в сухожилие. Это была не та перспектива, которую он ждал с нетерпением.

Каждый раз, когда он использовал эту руку, чтобы взмахнуть кнутом или забить гвоздь, это причиняло ему боль.

У него начались головные боли и странные, частые воспоминания о похоронах матери.

На похоронах у могилы поставили шесть металлических складных стульев, по одному для каждого из ее самых родных скорбящих. Для его отца, сестры матери Джун и братьев Билла и Эрни, а также для него самого и Кэт. В тот серый сентябрьский день у Кэт был желудочный вирус, поэтому она решила стоять за стульями, а он - рядом с ней. В свои восемьдесят два года, с болезнью сердца и эмфиземой, дядя Билл счел более удобным не присаживаться, чтобы потом снова не встать, поэтому он тоже стоял. В результате три из шести стульев остались пустыми.

Его отец сидел посередине. Тетя Джун и дядя Эрни сидели вместе крайними слева. Между его отцом и родственниками матери никогда не было любви и понимания. Поэтому один стул остался свободным слева от него, а два - справа. Священник предложил остальным скорбящим присесть, но ни одна душа из двадцати пяти человек или около того присутствующих не пожелала сидеть рядом с ним. Скорбящие были здесь ради его матери, а не ради его отца. Он понял, что среди них у его папаши нет ни одного настоящего друга и нет собственной семьи, и с некоторым изумлением подумал, что никогда не видел, чтобы кто-то выглядел таким одиноким.

То, что его отец сидел один, как отщепенец, было неправильно, даже неприлично, и, смущенный этим, священник повторил свое предложение.

И снова последовала нерешительность. Почему он сам не сел с отцом, Стивен не знал, но он остался с Кэт. Наконец две пожилые женщины, которых Стивен никогда в жизни не видел, сжалились над его отцом или, возможно, сжалились над священником, и заняли свободные места по обе стороны от него. Шестой стул оставался пустующим на протяжении всей церемонии, как будто для какого-то опоздавшего гостя.

Почему это воспоминание так часто возвращалось к нему, он не понимал. Но оно приходило в самые странные моменты. Когда он шел за кнутом. Когда опорожнял горшок Сары в те редкие случаи, когда Кэт не было рядом. Когда приковывал ее к крестовине. Когда разрешал пленнице подняться наверх, чтобы принять душ. Он видел своего отца, сидящего в одиночестве на складном стуле.

Однажды за ужином Стивен понял, что разочаровался в Саре. Или разочаровался в своих собственных реакциях. Ему казалось, что его фантазии никогда не соответствовали реальности, когда он воплощал их в жизнь. Ее страдания никогда не были такими провокационными, как он себе представлял, ее беспомощность и нагота никогда не были такими стимулирующими, ее покорность никогда не приносила удовлетворения. Наверное, ему нужно быть более спонтанным, думал он. Меньше планировать и меньше воображать. Тогда он не будет вынужден постоянно сопоставлять свои мечты с реальностью.

Он также поздно осознал необходимость эскалации[16]. Но лучше поздно, чем никогда.

Именно для этого и душил, и опаливал ее кожу лампой, и хлестал плетью с шипами.

Стив обещал Кэт, что не будет ее трахать, но ничего не сказал о том, чтобы пользоваться ее ртом. Никаких обещаний на этот счет не давал. И все же она рассердилась из-за минета, и он подумал, что сказать ей об этом было, вероятно, ошибкой. Но по какой-то причине не мог утаивать это от нее. Ему нужно было, чтобы она знала. Так он чувствовал себя хозяином положение, имея власть над Кэт, так же как и над Сарой. Именно поэтому он заставил Кэт сесть на лицо Сары, чтобы та вылизала ей ее мокрую щелку. Ни Кэт, ни Сара не хотели этого делать. Ему пришлось пригрозить им обоим.

Эскалация.

На самом деле это было немного страшно. На двенадцатый день он приковал пленницу к крестовине и надел ей на голову ящик. Потом взял с рабочего стола швейцарский армейский нож. Идея заключалась в том, чтобы использовать штопор на ее клиторе. Посмотреть, как она на это отреагирует. Но вместо этого он автоматически открыл длинное лезвие. Оно всегда было отточенным до остроты. Он решил сначала обработать ее соски, а потом применить штопор на клиторе, но когда подошел к ней с ножом в руке, его начало трясти. Он начал обводить сосок лезвием, который, казалось, темнел по мере развития беременности, но дрожь усилилась. Ему пришлось остановиться.

Ты боишься, что убьешь ее, - подумал он.

Однажды ты действительно это сделаешь, ты знаешь это. Ты можешь зайти слишком далеко и слишком рано, если позволишь себе отдаться темным мыслям.

Поэтому он немного боялся ее.

Не в том смысле, что ей удастся как-то сбежать, потому что это было чертовски маловероятно, и, кроме того, рассказы об Организации здорово напугали ее, он мог сказать это с уверенностью.

Нет, ты боишься ее, потому что она может заставить тебя однажды захотеть убить ее, просто будучи доступной жертвой, находящей в твое власти, а это было бы очень спонтанно и очень похоже на эскалацию, не так ли?

Затем он подумал о ребенке. Было бы ужасно причинить вред ребенку. Он все еще развивался в ее животе.

Стив был уверен, что она была бы хорошей матерью.

В каком-то смысле он даже восхищался ею. У нее было мужество, воля и выдержка. Воля, которую он должен был сломить, уже ломалась, но он хотел позволить ей сохранить выдержку. Она понадобится ей для того, что они задумали.

Он сложил острое лезвие обратно в рукоятку, достал штопор и, когда тряска окончательно прекратилась, принялся работать над ней так, как и планировал.

* * *

Кэт жалела, что не может позвонить Гейл. Ее лучшей и самой старой подруге. Они познакомились еще в школе медсестер и остались друзьями, хотя сейчас Гейл жила в Нью-Йорке, работая в Бельвью. Но Стивен всегда боялся, что кто-нибудь неожиданно заглянет к ней. Ей не позволялось заводить и общаться с друзьями.

Это было несправедливо.

Она ненавидела изоляцию.

Кэтрин подумала, что Сара не единственная, кто находится здесь в заточении.

Конечно, у нее была работа в больнице, она выходила из дома пять дней в неделю, но у нее не было друзей среди персонала. Он также запретил ей ходить куда-либо, кроме работы и магазина в одиночку, пока все не закончится. Так что она осталась с домом, подвалом, телевизором и - все.

Он почти совсем перестал ее трахать. А это было уже тревожным симптомом – он всегда был ненасытен.

На шестой день она ехала домой с работы под проливным дождем и сразу побежала наверх, чтобы снять промокшую одежду и принять горячий душ, а когда спустилась вниз, вытирая волосы полотенцем и желая взять колу из холодильника, то увидела, что дверь в подвал открыта. На мгновение ее охватила паника, она подумала, что каким-то образом пленнице удалось выбраться из Длинного ящика, вырваться на свободу. Пока она не выглянула в окно и не увидела, что пикап Стивена припаркован за ее машиной на подъездной дорожке.

Она спустилась вниз и увидела, что он даже не потрудился переодеться, оставаясь в своей рабочей одежде, которая была такой же мокрой, как и ее. Мокрые опилки облепили его джинсы у щиколоток.

Он уже вытащил Сару из ящика и, приковав к крестовине, бил ее по заднице веслом. Он держал весло в одной руке, а член в другой. Кэт повернулась и пошла наверх. Ей было противно смотреть на них обоих. Ярость и ревность душили ее.

Она прекрасно понимала, почему злится и испытывает отвращение к Стивену.

Но ее чувства к Саре были более сложными.

С одной стороны, Сара была как бы соперницей. Он точно никогда не бежал домой, чтобы заняться с ней сексом через пять минут после того, как вошел в дверь.

Но она также понимала, что Сара в каком-то смысле была и ее спасительницей. Возможно, если бы не было Сары, то экзекуции подвигаться могла бы сама Кэтрин, судя по тому, как возрастали садистские аппетиты мужа. И если ее сексуальная жизнь в эти дни практически отсутствовала, то и извращенные игры, в которые ему всегда хотелось поиграть, тоже.

Так почему же я так злюсь на нее? Почему она мне так противна?

С отвращением все было просто. Тусклые немытые волосы. Вонь пота, а иногда и мочи. Она могла догадаться, что отвращение вызвала обычная ревность. Ревность к ребенку, которого та носила в себе, и ревность к тому, что он хотел ее - хотел ее, несмотря на грязь и запах. Но она все время возвращалась к тому факту, что не должна ревновать к пленнице – Стивен делал Саре больно, унижал и истязал ее, и ревновать ко всему этому?

Это каким же надо быть больным человеком, ради всего святого.

Это сбивало ее с толку.

Может, я сумасшедшая?

Время от времени она всерьез задумывалась об этом.

Наверное, нужно быть сумасшедшей, чтобы жить с ним.

Но до сих пор она держалась. Она знала, что доиграет до конца. Она лгала Саре и была ласкова с ней - превращалась в лгунью мирового класса - принимала ее сторону в таких мелочах, как душ и кошка, спокойно и серьезно говорила с ней об Организации. Все это было притворством. Посмотреть, что из этого выйдет.

А все становилось только хуже.

Она не хотела этого. Стивен подшучивал, уговаривал, кричал и, наконец, угрожал, так что в конце концов она сдалась, спустилась вниз, сбросила одежду и уселась пленнице на лицо. Сначала ничего не происходило. Сара не проявляла инициативы. Кэт чувствовала ее влажные и вялые губы на своих половых губах, но эти прикосновения не доставляли ей удовольствия, поэтому Кэт сама начала двигаться, не ожидая многого, но делая все сама, без всякого руководства со стороны Стивена, и даже без всякого содействия снизу. И уже вскоре поняла, что взорвется на хрен. Она интенсивно елозила промежностью по лицу Сары, и сама контролировала процесс, сохраняя полную власть над своим телом и над телом Сары, полностью регулируя темп и движения, пока, наконец, не стала содрогаться, трепеща в тисках самого мощного оргазма за всю свою жизнь.

Это было невероятно.

И это только еще больше усложняло ее чувства. Что это с ней произошло? Ведь раньше она даже не думала о сексе с женщиной. И именно с этой женщиной, их пленницей, пленницей Стивена, а теперь, после этого, и ее собственной.

В ночь на четырнадцатый день Кэт дождалась, пока Стивен уснет. Она сняла фонарик с крючка на кухне и тихо спустилась вниз. Оказавшись в подвале, села в кресло и водила лучом фонаря по длинному ящику, досадуя на себя и не понимая, какие мысли и чувства привели ее сюда. Она была раздражена на Сару и на Стивена тоже.

Кэтрин представляла себя внутри ящика. Как она дышит в нем, как поднимается и опускается ее грудь. Представляла медленное шевеление ребенка у себя в животе.

Она представляла себя ею.

ГЕСТАЦИЯ[17]

Глава 14

Она нашла оборудование совершенно случайно.

Прошли месяцы, и к тому времени многое изменилось.

Во-первых, она знала, кто они такие.

Стивен и Кэтрин Тич. Сорок шесть и сорок четыре года соответственно. Они познакомились семь лет назад в палате больницы Святого Винсента в Сассексе, штат Нью-Джерси. Сара знала, где она сейчас находится - в маленьком сельском городке в нескольких часах езды к северо-западу от Нью-Йорка, где он был пациентом, а она - его дневной медсестрой. Он чуть не выбил себе глаз щепкой, когда задел электропилой сучок в бруске 2х4. Они начали встречаться, а через шесть месяцев поженились.

Оба были единственными детьми у своих родителей, которых уже не было в живых. Кэт была католичкой, а Стивен - баптистом, хотя ни тот, ни другая больше не ходили в церковь. Стивен любил хвастаться, что это не имеет значения, он прочитал Библию шесть раз от корки до корки, и стал лучше разбираться в религии, чем сам Папа Римский. Они любили боевики и комедии, китайскую еду и пиццу. Они совершенно не любили работу по дому. Особенно мытье посуды. Как будто остатки еды вызывали у них отвращение. У них не было никаких заметных увлечений, если не считать митингов и демонстраций против абортов, на которые они больше не ходили, после того, как похитили ее. Они ни с кем не контактировали, если не считать Организацию. Читали только журналы - даже газет не было. Новости они узнавали с экрана телевизора. Говорили, что так проще.

У них был проигрыватель компакт-дисков, но они никогда им не пользовались. Вместо этого они смотрели телевизор.

Кэтрин была бесплодна.

Их это огорчало. Они считали, что ребенок укрепит их связь. По крайней мере, Кэт так считала.

Сейчас она редко разговаривала со Стивеном.

И видимо поэтому часто стало откровенничать с ней. Так Сара и узнала все это от Кэт. Та была одинока. Ей было скучно. И ей нужно было с кем-то поделиться наболевшим.

И кто еще лучше выслушает ее, как не ее любовница, если можно было таким словом определить статус Сары по отношению к ней.

С того дня, когда Кэт подставила Саре свою пизду, чтобы та отлизала ей, она приходила к ней все чаще и чаще. Всегда одна. Обычно ночью, когда Стивен спал, но иногда и днем, в обеденный перерыв или в выходные, когда он отлучался из дома по каким-то делам. Сначала раз в неделю, потом два раза в неделю, а потом почти каждую ночь.

Казалось, она была очарована телом Сары. Та поначалу думала, что ту возбуждает женское тело. Но позже поняла, что вовсе не оно привлекало похитительницу. По крайней мере, не в эротическом понимании. Она стала грузной и оплывшей. Талии не было, живот был огромным. От верха до низа живота проходила изрезанная темная линия. Ноги были распухшими. На груди проступили синие вены. Из сосков вытекало бледное, почти бесцветное молозиво.

Все это Кэт лизала, сжимала и кусала. Облизывала молозиво. Поглаживала набухший живот, словно лаская ребенка внутри него.

- Я медсестра, - сказала она. - Я просто собираюсь осмотреть тебя.

Кэт не часто принимала ванну или душ.

Ее клитор и влагалище были горькими на вкус.

То, что Кэт делала с ней и заставляла делать ее, казалось, одновременно постыдно и возбуждающе. Когда все заканчивалось, похитительница всегда хотела поговорить. Болтала, как будто разговаривала с подружкой. О своих пациентах в больнице или о мебели, над которой работал Стивен. О погоде, о том, что ее машина нуждается в техосмотре, о телефонных счетах, о платежах за дом, о фильме, который они смотрели по HBO накануне вечером. О чем угодно. Нервные разговоры с отводом глаз, пока Сара стояла, привязанная к крестовине, а чаще к креслу или раздвижной панели Длинного ящика.

Она рассказывала свои истории об Организации, которые были не хуже, чем у Стивена.

* * *

Однажды Кэт показала ей фотографии. Черно-белые фотографии ее отца, поливающего газон. Ее учеников, играющих на школьной площадке в Уинтропе. Ее сестры, выходящей из машины с пакетом покупок в руках.

Грега. Идущего по усаженной деревьями улице в Райе между женой и сыном.

Привязанная к стулу, Сара жадно всматривалась в знакомые, такие родные лица любимых людей.

- Он красавчик, - сказала Кэт. - Я не виню тебя за то, что ты трахалась с этим парнем.

- Мы не просто трахались. Мы любили друг друга.

- А как же его жена и ребенок?

- А что с ними?

- Они... семья. Посмотри на них. Они выглядят счастливыми вместе.

Сара снова посмотрела на фотографии. По крайней мере, Грег на ней не улыбался.

- Они не улыбаются.

- Но они все же семья. Почему ты хочешь разрушить семью?

- Я не хотела.

- Ты хотела. Рано или поздно ты бы это сделала.

- Я не могу знать, что было бы...

- Я думаю, это чертовски эгоистично с твоей стороны. Твое место здесь. Так будет лучше для всех.

Если то, что чувствовала Кэт, лаская тело Сары и принуждая ту к ответным ласкам, было смесью стыда и возбуждения, то Сара чувствовала только стыд. Но, как и в случае со Стивеном, она подчинялась. Отказ грозил не только убийством, но и самоубийством. Фотографии были доказательством того, что у похитителей длинные руки, если она вообще нуждалась в доказательствах к тому времени. Организация существовала. Знали они об этом или нет, но все, кого она любила, зависели от ее поведения.

* * *

Однажды днем Стивен показал ей револьвер. Он сказал, что это 45-й калибр. Покрутил стволом у нее перед лицом. Поставил на предохранитель. Направил на нее. Щелкнул спусковым крючком.

Она уже видела ружье. Очень близко. Слишком близко.

После этого вела себя хорошо.

И в результате порки и пытки стали реже. Они уже почти не надевали ей ящик на голову. Теперь ее выпускали из Длинного ящика надолго. Настаивали, чтобы она занималась спортом ради ребенка. Наклоны. Повороты. Подъемы ног. Ее рацион по-прежнему состоял в основном из сэндвичей, но ей стали давать сок, молоко, травяной чай и иногда остатки китайской еды или кусок пиццы.

Ей разрешалось одеваться.

Выцветшие домашние халаты или балахоны, которые даже с ее животом все еще свободно болтались на ней. Кэт сказала, что они принадлежали ее матери и выглядели соответствующе. Дешевая старушечья одежда, безнадежно вышедшая из моды. Но она была ей сейчас дороже, чем когда-либо станут оригиналы от Ральфа Лорена. Ей не разрешалось надевать ни трусики, ни лифчик.

Ей по-прежнему приходилось раздеваться по первому их требованию.

Но в основном в этом усердствовала Кэт.

После первых трех месяцев или около того Стивен изменился. Она легко могла определить, когда именно начались перемены.

В последний раз, когда она ослушалась его.

В первый и единственный раз, когда она попыталась убежать.

К тому времени ее перестали безвылазно держать в подвале, разрешили подниматься в комнаты по вечерам и выходным, чтобы делать работу по дому, которую Стивен и Кэт оба ненавидели. Сначала она была потрясена состоянием дома. В общем-то, неплохое место, или могло бы быть таковым. Две спальни, одна ванная, гостиная, небольшая кухня, столовая и чердак. Дом был построен сразу после окончания Второй мировой войны. И выглядел так, словно в нем не убирались с момента постройки. Повсюду следы беспорядка. Пленка грязи на всем в ванной, клубочки волос и пыли в каждом углу, зубная паста на раковине. Пыль толстым слоем лежала на всей мебели. Шторы нужно было постирать. Ковры нуждались в чистке. На кухне была жировой налет на всем, что только здесь было. Даже свиньи побрезговали бы здесь жить.

Но она с радостью взялась за уборку. Все, что угодно, лишь бы избавиться от изоляции, скуки и депрессии подвала. У кухонной раковины она могла смотреть в окно на двор, на деревья, на белок и птиц, клевавших газон, и даже не думать о том, что за деревьями похоронили человека. Она могла открыть окна и впустить прохладный свежий воздух.

Хотя и к этому она подходила осторожно. Любая ошибка, и она снова оказывалась бы на крестовине или привязанной к стулу, несмотря на свой срок беременности.

Кошка, казалось, всегда терлась у ее ног.

Через некоторое время Сара привела дом в порядок, и с тех пор стала только прислугой. В ее обязанности входило пылесосить, вытирать пыль, стирать, убирать после еды.

Ванная комната была безупречна. Окна сверкали на солнце.

Кэт засмеялась.

- Ты очень хорошая рабыня, - констатировала она, и Сара не поняла, то ли ее похвалили, то ли поиздевались над ней.

Но в любом случае, так это и было. Она была рабыней. Хорошей, послушной рабыней.

Во время третьего триместра беременности бывали моменты, когда у нее ужасно болела спина и была сильная одышка. Сара знала, что одышка была вызвана тем, что матка увеличивалась и давила на диафрагму. Ей пришлось объяснить это Стивену. Он раздражался на нее всякий раз, когда она делала перерывы в работе. Когда ребенок опустился ниже в живот и дышать стало легче, она почувствовала облегчение.

Какое-то время Сара ненавидела ребенка. Ребенок был причиной ее плена. Но она привыкла к мысли о том, что теперь у нее действительно будет ребенок. Осталось доносить его до срока и родить.

Она не могла привыкнуть ко многому другому здесь. Но к этому привыкнуть было несложно.

* * *

Однажды солнечным сентябрьским днем рядом не оказалось ни одного из ее похитителей. Никого.

Ни Кэт. Ни Стивена.

Она поняла это, когда выпускала кошку через заднюю дверь.

Тишина. Пустота. Нависшая будто с намеком.

Во всем чертовом доме не было никого, кроме нее. Она как раз заканчивала мыть посуду после завтрака.

Кэт поехала в город, чтобы сделать обычные субботние покупки.

Она не знала, где Стивен. Его просто не было дома. Хотя его пикап стоял на подъездной дорожке.

Сара не могла в поверить в такую удачу. Она огляделась вокруг, чтобы убедиться. Обошла спальни, заглянула в ванную, в подвал. Даже поднялась на чердак. Выглянула во все окна. Нигде никого не было. Узкая грунтовая дорога, ведущая вниз по холму к почтовому ящику, была пуста. Как и задний двор до самого леса. Дверь гаража была закрыта.

У него там была мастерская, но если бы Стивен был в ней, то оставил бы дверь открытой, и даже средь бела дня, как она знала, там всегда внутри горел свет, если он работает.

Она могла уйти. Она могла сделать это. Она могла уйти.

Я могу сбежать.

У нее заколотилось сердце.

А как же Организация? Что они сделают, если она сбежит? Она ведь может предупредить всех, не так ли? Конечно, может. Расскажет матери и отцу, Грегу и родителям учеников, попросит копов защитить их. Арестовать этих двоих. Заставить их заплатить.

За похищение. За убийство.

Организация имела большое влияние, говорили они. Они могли ждать и тянуть время, и даже если Кэт и Стивен будут сидеть в тюрьме, они достанут ее. И всех их. Так они говорили.

Но как она могла не бежать? Как она могла не попытаться?

О, Боже. Она не могу.

Она подошла к входной двери и сделала самую простую и во же время удивительную вещь.

Она открыла ее.

Спустилась по деревянной лестнице крыльца, по которой за все эти месяцы ходила только один раз, и то вверх, а не вниз, шла медленно и осторожно, потому что та скрипела и стонала под ее весом, а она все время искала Стивена по сторонам, вокруг высоких изгородей, которые нужно было подстричь, вдоль линии деревьев далеко справа от себя, а потом Сара оказалась на гравийной дорожке, которая вела через передний двор к дороге. И она побежала, осознавая свою массу и слабость ног. Ноги жаловались на слишком малую подвижность за предыдущие месяцы, дыхание было тяжелым, а потом услышала, как похититель бежит позади нее по гравию, повернулась и увидела, как он бросил грабли.

Почему я не воспользовалась задним выходом?

Но теперь уже было поздно корить себя.

Сара осела на месте, потому что поняла, что все равно не сможет от него убежать. Повернулась и посмотрела на него.

Он перешел на шаг, и устремился к ней, качая головой, с нахмуренными бровями.

Затем ударил ее по щеке наотмашь, и она повалилась на землю.

- Вставай, - сказал он. - Поднимай свою задницу.

Стивен схватил ее за руку и поднял на ноги. Повел ее обратно в дом, вверх по крыльцу и внутрь. Теплый солнечный свет исчез за ее спиной. Он захлопнул дверь. Сара плакала так сильно, что едва могла видеть от слез, а в ухе, на которое пришелся удар, звенело и пульсировало от боли. Он провел ее через весь дом к лестнице в подвал и спустил в холодную темноту.

- Ты жирная гребаная корова! Раздевайся! Тащи свою задницу к крестовине. Ты хотела сбежать от меня? - Стив был так разъярен, что при крике его слюни разлетались в разные стороны. - Повернись! Раздвинь ноги. Подними руки.

Он пристегнул ее к кандалам.

- Ты бегаешь от меня, сука? Мне нужно было бы сломать тебе твои чертовы ноги. Ты жирная свиноматка. Пизда!

- Пожалуйста, Стивен. Ребенок...

Это была ее единственная козырная карта.

Он расхаживал по подвалу с шипованным хлыстом в руке, хлопая им по джинсам. Кричал на нее.

- Ебаный ребенок! Пошла ты! Знаешь, что я должен сделать? Знаешь, что? Я должен убить тебя, маленькая сучка. Я должен убить тебя прямо сейчас, и к черту ребенка. Ты пытаешься убежать от меня? Хочешь позвать копов? Хочешь натравить на меня копов? Четыре месяца ты здесь. Четыре гребаных месяца я терпел тебя и твое дерьмо, и вот что я получил? Ты маленькая пизда. Я должен убить тебя и трахнуть твоего выблядка. К черту ребенка! Ебать твоего гребаного ребенка!

Стивен бросил в нее хлыст. Тяжелая узловатая рукоятка угодила ей в глаз. Он быстрым шагом направился к верстаку и вернулся с красным швейцарским армейским ножом в руке, на ходу вытаскивая длинное лезвие. Его глаза сверкали от ярости.

- Ты издеваешься? Хочешь натравить на меня копов? И что ты им скажешь? В чем ты меня обвинишь? Ну, как насчет того, чтобы дать им повод меня арестовать. Как насчет того, чтобы действительно дать им повод?

Он ударил ее ножом. В левое плечо.

Она почувствовала внезапный удар и обжигающую боль.

- Как насчет того, чтобы сделать это?

Он воткнул нож в ее внутреннюю сторону бедра. Боль была как от удара молота и змеиного укуса одновременно. Женщина откинулась на крестовину и закричала. В панике она смотрела, куда рука с ножом движется дальше. Лезвие уперлось в ее распухший живот.

- Как насчет того, чтобы...

- СТИВЕН, ТЫ УБЬЕШЬ РЕБЕНКА! - завопила она.

Он замер, уставившись на нее.

Его лицо побледнело. Пошатываясь, он опустил нож, потом отвернулся от нее, посмотрел на пол, словно разглядывая там что-то, потом медленно подошел к верстаку, задвинул лезвие в рукоятку и аккуратно положил нож на стол. Затем просто стоял и смотрел на нее. Кровь лилась по ее боку, по бедру, по икре и скапливалась у ноги. Она висела на крестовине, дрожа. Всхлипывая, она со страхом смотрела на него.

- Нужно привести тебя в порядок, - пробормотал он. – Придется убирать беспорядок, который ты устроила. Пока Кэт не вернулась домой.

Это были практически его последние слова, обращенные к ней за последние три месяца.

Казалось, он потерял к ней интерес.

Сара была чертовски рада этому, но беспокоилась, почему это произошло. Он слонялся по дому, наливался пивом по вечерам перед телевизором. По утрам Кэт выпускала ее из Длинного ящика, а от все еще лежал в постели или только вставал. Она видела пустые бутылки. Бывало, что на его лбу без видимой причины выступали бисеринки пота. Он ходил с некоторой сутулостью. Его мышечный тонус, казалось, ослаб. Он выглядел почти таким же подавленным, как и она. Кэт говорила, что он беспокоится о деньгах - налоги и ипотечные платежи становились непосильными. Но Сара думала, что дело в чем-то другом.

Она не знала, почему ее пугало его состояние.

Что с того, что он был подавлен? Почему это должно меня волновать? Этот человек чуть не убил меня.

Тревога не проходила, а только с каждым брошенным на Стива взглядом только возрастала. Это было как затишье перед бурей, и этого она боялась больше всего.

Ее опасения переросли в нечто бесконечно худшее за неделю до Хэллоуина, когда она поднялась на чердак в поисках сменного мешка для пылесоса. И увидела, что они там хранили.

* * *

- Когда все закончится, я хочу найти другую, - сказал он.

Они лежали в постели спиной к спине. Кэт догадалась, что он не мог заснуть.

Она знала, что он имел в виду, и ей это ни капельки не нравилось. Ребенок должен был стать их связующим звеном. Ребенок должен был помочь ему остепениться. Как долго, по его мнению, это будет продолжаться? И со сколькими?

- Господи, Стивен. С ребенком в доме?

Он фыркнул.

- Ребенок не узнает.

- А как же мы? Как насчет наших жизней? Как насчет наших друзей? У ребенка тоже должны быть друзья, и у нас тоже.

- В первые год-два ребенку не нужны будут друзья. На этот раз я хочу кого-нибудь помоложе, Кэт. Она слишком старая. Она мне не подходит. Она чертовски отвратительна.

Ради всего святого, он ведь говорит на полном серьезе!

Она вспомнила Шонну, первую. Она была моложе Сары. Намного. Ей было всего шестнадцать.

Ее могила была недалеко от могилы МакКанна.

Он бил ее током. Они не знали, что у нее больное сердце.

Сколько?

- Стивен, я хочу вернуться к нормальной жизни. Я хочу пригласить Гейл в гости. Я хочу иногда ходить на ужин и в кино. Разве я многого прошу?

- Я говорю о годе или двух. Когда ребенок подрастет, я... остепенюсь.

Конечно. Конечно, остепенишься.

- Когда-нибудь мы будем жить спокойно. Но сейчас... ты знаешь. У меня есть потребности!

Как будто его потребности - это самая обычная и в то же время самая важная вещь в мире.

- Стивен...

- Послушай. Ты хочешь занять ее место в подвале? Ты этого хочешь?

Она не хотела.

Но и этого она не хотела.

- Нас поймают. Ты знаешь это. Если мы похитим кого-нибудь еще раз, нас поймают.

- Это паранойя. Мы просто должны быть осторожны, вот и все. Как всегда.

Она повернулась к нему.

- Ты понимаешь, как далеко мы зашли? Как близко были к разоблачению? С МакКанном? Что, если бы Элси или кто-то еще увидел нас, а не только он? Нам повезло, что нас не поймали прямо там.

- Не повезло, Кэт. С МакКанном вышла промашка, черт возьми. Кроме того, мы не будем похищать следующую на глазах у толпы у клиники абортов. Мы заберем ее с улицы. На любой улице. Это будет идеальное похищение. Такое же, какое было с Шоной.

Она ошеломленно вытаращилась на него.

- Послушай себя. Неужели ты не понимаешь? Ты, блядь, убил Шону!

Он повернулся, оперся на один локоть и указал на нее пальцем. Буквально ткнул в нее пальцем.

- Не говори со мной так, Кэт. Ты слышишь меня? Никогда.

Он долго смотрел на нее, а потом снова перекатился на спину.

- Я твой муж. Ты вышла за меня замуж. Ты будешь делать то, что я скажу.

* * *

Стивена тошнило от нее. Надоело ее нытье, надоело ее неряшливое тело и неряшливые привычки. Он задавался вопросом, какой, черт возьми, матерью она собирается стать. Он подумал, что, возможно, ошибался в этом с самого начала. С самого начала. Что, возможно, ребенок будет одной большой занозой в заднице, и точка.

Его еще больше тошнило от Сары Фостер. Ее тело отталкивало его. Набухшая грудь с синими венами, растяжки, варикозное расширение вен на ногах. Даже ее волосы потеряли свой блеск. И сам живот... Ради всего святого, она жила с паразитом внутри своего тела. Как женщина может такое допускать с собой? Он не хотел говорить об этом Кэт, но опыт - лучший учитель, и в частном порядке он решил, что их решение завести ребенка, забрать ее ребенка себе, было неправильным. То, что было внутри нее, не было ребенком, еще нет. Когда он родится, то станет им, конечно. Но пока это был не более чем крошечный паразит, питающийся от нее и зависящий от нее во всем - от кислорода и пищи до сброса отходов.

Все это было отвратительно.

Он не мог убить ее, черт, он даже не мог играть с ней сейчас так, как играл раньше. Он не мог дождаться, чтобы убить ее. Это было единственное, что он еще не сделал с этой сукой. Когда дойдет до этого, он знал, что кончит тогда, чего не случалось в последнее время, не случалось по-настоящему.

Они будут резать, тянуть и вырывать ребенка из нее, и это будет конец жалкой гребаной жизни Сары Фостер.

С этими мыслями он уснул.

Глава 15

- Кэт. Пожалуйста. Что это?

Там, на чердаке.

Тележка из нержавеющей стали на колесиках. Губки. Стерильные прокладки, марлевые подушечки. Скальпели и щипцы. Коробка с одноразовыми шприцами. Упаковки стерильных простыней. Капельница. Вопрос был риторическим. Необходимость задавать его пугала.

Она прекрасно знала, что это такое.

Это были не первые ее роды.

- Вы планируете сделать это здесь? В доме? Это невозможно.

- Конечно, планируем. - Она засмеялась. - А ты что думала, мы отвезем тебя в больницу? Ты бы натравила на нас копов за несколько секунд.

- Нет, я бы не стала.

Кэт похлопала ее по плечу.

- Не гони дерьмо, Сара. А теперь возвращайся вниз. Не волнуйся об этом.

- Я бы ничего не сказала. Клянусь!

- Верно. Пойдем, или я скажу Стивену.

Я сходила с ума. Я должно быть сходила с ума. Это не может быть правдой.

- Подожди. Послушай. Эти штуки... Что это?

- Зажимы.

Они были огромными.

- А это?

- Разделитель.

- Боже мой. Зачем?

Она пожала плечами.

- Возможно, нам придется... ну, знаешь, кесарево сечение. Их используют для удержания органов... желудка, чего угодно. А разделитель - для ребер.

- Господи Иисусе, Кэт!

- Мы должны быть готовы, верно? У тебя могут быть осложнения.

- У меня не будет никаких осложнений!

Кэт направилась к лестнице. Сара протянула руку и схватила ее за плечо. Она никогда не осмеливалась делать это раньше. Но она не могла оставить это без внимания.

- Послушай. Послушай меня. Кто велел тебе все это достать? Врач?

- Никакого врача.

- Ты даже не собираешься вызвать мне врача? Организация не может выделить врача!

- Нам не нужен врач. Я медсестра, помнишь? Слушай, у нас тут все есть необходимое для родов. Анестетики, что угодно. Все, что тебе понадобится. Не расстраивайся из-за этого, ради всего святого. Акушерки постоянно принимают роды.

- Акушерки не делают операций, Кэт!

- Ну, мы тоже не будем. Только если нам придется.

Кэт посмотрела мимо нее, на высокие голые деревянные балки потолка.

И в этот момент Сара просто не поверила ей.

Она почувствовала, как кровь отхлынула от ее лица, а содержимое желудка подкатило к горлу.

Боже мой, - подумала она. - Я была такой дурой. Такой ужасной дурой. Я была слепа.

Я не видела, что на самом деле происходит.

Они даже не думали об обычных родах.

Они планировали это с самого начала. Она была их маленьким экспериментом. Ребенок должен был стать плодом этого эксперимента.

А Сара была таким же расходным материалом, как один из этих выброшенных шприцов. Они не могли держать ее здесь в плену вечно, даже Организация не могла изолировать ее здесь на всю жизнь. Рано или поздно кто-нибудь пришел бы навестить их. Рано или поздно кто-то из посторонних должен был узнать, о том, что здесь происходит и чем они занимаются.

Ее судьба была предрешена.

Они собирались убить ее.

Роды... Родов не будет. Они просто распотрошат меня.

К черту Организацию. Пора было выбираться отсюда.

Она была на седьмом месяце.

Пора было действовать прямо сейчас.

* * *

Надо было запереть эту чертову дверь, - подумала Кэт. - Чертовски глупо было не сделать этого. Это было неаккуратно.

Стивен бы разозлился. Но это была и вина Стивена.

Теперь придется попытаться устранить последствия.

Они с Сарой сидели за столом в столовой за горячим травяным чаем. Бабушкина мята. Она полагала, что чаепитие должно было быть приятным и успокаивающим. Но это было не так. За окном был серый, неподвижный и пасмурный день. Через пару недель дети выйдут на улицу за конфетами. Она подумала, не забредет ли сюда какой-нибудь ребенок в поисках сладостей.

Была суббота. Около четырех. Стивен все еще работал в гараже. Сара слышала вой его циркулярной пилы.

Сара сидела и слушала, пила чай и гладила кошку, свернувшуюся калачиком на ее коленях.

- Смотри, - говорила Кэт. - В старые времена кесарево применяли только тогда, когда мать умирала. Теперь это делают для того, чтобы спасти мать и ребенка. Делается разрез через кожу и стенку живота. В большинстве случаев шрама почти не остается. Затем вскрывается стенка матки. Разрез может быть поперечный вертикальный или низкий вертикальный, обычно поперечный, потому что меньше кровотечение и лучше заживает. Затем изымается ребенок, накладываются швы, и все. То есть это все на всякий случай. Только если возникнут проблемы. Но на самом деле все очень просто. Ты можешь не волноваться, я знаю, что делаю. Я помогала в сотнях таких дел.

В сотнях убийств? - подумала Сара.

И тут она поняла, что слушает очень хорошего и убедительного лжеца. Был только тот единственный промах на чердаке. В остальном Кэт была практически безупречна. Что снова ставило под сомнение все эти россказни об Организации, которые она рассказывала все эти месяцы.

Сара решила, что будет действовать так, словно никогда и не слышала ни о какой мифической Организации.

Еще один груз был снят. Это было поразительно. Вот так просто.

Организация внезапно... исчезла. Ушла в историю... нет, осталась в мифологии.

Она собиралась жить.

Откуда во мне это спокойствие? - подумала она.

Пленница вдруг стала спокойной, как кошка.

Она решила, что дело в осознании того, что она наконец приняла решение. Обрела уверенность. До сих пор она была в ловушке из-за отсутствия уверенности. Не знала, что они сделают или не сделают с ней. Эти люди, если их вообще можно назвать людьми, играли на этой неопределенности, как на арфе. Бить или не бить? Наверху при свете или внизу в темноте? Они выводили ее из равновесия уже несколько месяцев.

Было ли это равновесие? Да, было.

Равновесие - это знание, а знание - это спокойствие.

Устраню их одного за другим, - подумала она. - И нет времени лучше, чем сейчас.

Есть ли это мужество во мне? Да, есть.

Так же, как и эта маленькая девочка внутри меня.

Маленькая девочка Грега и моя.

- Кэт? Как ты думаешь, я могу выпить еще немного чая?

Она пожала плечами.

- Конечно. Ты знаешь, где он.

Она осторожно подняла кошку с колен и поставила ее на пол, думая: "Да, знаю, я знаю, где все лежит, сука", и прошла мимо Кэт на кухню, налила воду из-под крана в кружку, поставила кружку в микроволновку и включила ее, затем открыла дверцу нижнего шкафа и достала двенадцатидюймовую[18] сковороду из нержавеющей стали, которой они почти не пользовались. Сковорода выглядела новой, как в день, когда они ее купили, новой, как каталка из нержавеющей стали наверху. Сара взяла ее обоими руками и подошла к Кэт, которая согнулась над своей кружкой, поднеся ту к губам, потягивая мятный чай, и изо всех сил опустила сковороду на ее макушку. Сковорода зазвенела, как колокольчик. Звук был настоящим, чистым и смелым, лицо Кэт впечаталось в керамическую кружку, кружка опрокинулась на столе, разбилась от удара о поверхность стола и зубы, и залила поверхность жидкостью цвета осенних листьев.

Кэт не издала ни звука, когда Сара подняла сковороду и снова ударила ее, сковорода снова музыкально ударилась о ее голову, на которой внезапно появились блестящие капли красного цвета, образующие неровный полукруг на лбу у линии роста волос.

Она осмотрела основание сковороды. На днище была кровь и несколько каштановых волос. Несмотря на учащенное сердцебиение, Сара чувствовала себя уверенной и сильной.

- Ты уже умерла? Или мне ударить тебя еще раз?

Она едва не рассмеялась.

Нет. До сих пор она все делала правильно, и Кэт не издала ни звука. Только сковорода пропела, и это пение было восхитительным - звон колокола ее свободы. Сара все еще слышала вой пилы Стивена в гараже, но она могла затихнуть в любой момент.

Не тяни, - подумала она. - Тебе еще предстоит с ним разобраться.

Или нет?

Ключи от машины, - подумала она. - Чертовы ключи от машины. В ее сумочке.

Где, блядь, ее сумочка?

Сумочка лежала на диване в гостиной.

Кошка выглянула на нее из коридора, когда она пересекла гостиную, поставила сковороду на диван и стала рыться в сумочке. Она почувствовала, как ребенок пинается внутри, словно поторапливал.

Да! Нашла их!

Ключи зазвенели в ее руке. Маленькие колокольчики свободы.

Пила снаружи заглохла.

Сара подняла сковороду. На диване осталось красное пятно на то месте, где та лежала. Она не специально, просто не подумала об этом. Женщина быстро прошла через гостиную мимо Кэт, повалившуюся на обеденный стол, на кухню и выглянула из окна в сторону гаража. Стивена там не было. Он не пересекал лужайку и не шел к дому. Она нигде его не видела.

Однако она видела, что ключи бесполезны. Перед гаражом стоял универсал Кэт, а значит, пикап Стивена должен был стоять прямо за ним. Это означало, что ей нужны ключи Стивена, а не Кэт. А его ключи, несомненно, были у него в кармане. И теперь Сара поняла, что ошибалась - она не знала, где находится все в доме, потому что не знала, где они хранят свои чертовы запасные ключи.

Они были не на кухне. Она проводила там много времени и заметила бы их.

В спальне? Ящики тумбы в гостиной?

В подвале?

Она не собиралась идти в подвал. Никогда больше.

Черт побери! Не было времени! Просто не было времени рыться в каждом чертовом ящике в доме. Пила уже давно остановилась. Одному Богу известно, где был Стивен сейчас. Возможно, заканчивал там. Он мог зайти в дом в любую секунду.

Сковородка в ее руке казалась маленькой.

Ей нужно было что-то больше.

Ей нужно было выбраться отсюда, но сначала нужно было чем-то вооружиться, потому что она не собиралась убегать, как в первый раз, только для того, чтобы снова попасться.

Дробовик, револьвер. Где они могут быть?

В спальне. В спальню ее не пускали, и хотя дверь никогда не запиралась, ей и в голову не приходило ослушаться и зайти туда.

Теперь я, черт возьму, ослушаюсь.

Она понятия не имела, как стрелять из револьвера, если не считать того, что видела в кино и что он показывал ей в подвале. И еще меньше представляла, как заряжать и стрелять из ружья, но рассчитывала, что револьвер будет проще из двух, и что, вероятно, его будет легче найти. Большинство людей кладут револьвер в ящик тумбочки у кровати на случай незваных гостей.

Она подошла к телефону, висящему на стене кухни, набрала 911 и положила трубку рядом. Возможно, полиция отследит звонок, а возможно, и нет, но у нее не было времени на разговоры.

Почему она не сделала этого несколько месяцев назад? 911. Такая простая вещь.

Грег. Мама и папа. Организация.

Чертова Организация!

Нет никакой Организации.

Кошка последовала за ней по коридору.

В спальне было два ночных столика, и она не знала, кто где спит, и какая сторона была стороной Стивена, поэтому подошла к ближайшему. В ящике лежала куча блокнотов и карандашей, капли от кашля, спички, записная книжка, ингалятор "Викс", открытая упаковка "Клинекса", баночка аспирина. Револьвера не было. Она обошла кровать с другой стороны и открыла ящик. И вот он, перламутровая рукоятка и сверкающее полированное серебро! Теперь, при виде его, Сара вспомнила, что именно сделал Стивен в тот день. Как будто запомнила это, сама того не зная, и хранила воспоминания именно для этого момента. Ее палец коснулся защелки цилиндра, и она проверила патронник. Револьвер был заряжен. Ей не пришлось искать патроны. Она вернула цилиндр на место, поставила оружие на предохранитель, оставила сковороду на кровати и вышла в коридор.

Все, что нужно сделать, это достать его ключи, - подумала она. -  Вставить ключ в замок зажигания и уехать. И на этом все закончится. Конец всему этому. У тебя есть оружие. Он не сможет остановить тебя. Он больше не сможет причинить тебе вреда.

Просто найди ключи.

Но когда она дошла до гостиной, повернулась и увидела, как он входит через черный ход, захлопывает дверь, останавливается на площадке у лестницы в подвал, видит в его руке старый когтистый молоток, видит, как он смотрит на Кэт, развалившуюся на столе, и видит, как его лицо темнеет от знакомого румянца ярости, она уже не хотела искать никаких ключей.

Сара почувствовала, как ее собственное лицо исказилось в крике, как внезапно дико забилось сердце, и она подняла револьвер и выстрелила дважды. Револьвер подпрыгнул в ее руках, и щепки отлетели от дверного косяка, а когда он присел и отступил к двери, она выстрелила еще раз, на этот раз ниже. Пуля откинула его спиной на дверь, и яркая артериальная кровь хлынула из его бедра, а он кричал "нет, нет, нет", но она едва могла расслышать за ревом в своих ушах. Его лицо стало тошнотворно, трусливо белым, когда она шагнула вперед и снова вперед, держа оружие перед собой, и поняла, что ревет. Сара наблюдала, как он пытается съежиться в углу, словно уменьшаясь в размерах, пытаясь скрючиться в углу - змея - и сделала еще один шаг, будучи уверенной, что на этот раз у нее все получится абсолютно правильно. Повинуясь приливу своих собственных инстинктов в этот единственный идеальный момент она выстрелила ему в грудь. Потом еще раз. И еще. Стреляла и стреляла.

Смотрела, как он падает на пол.

Смотрела, как он размазывает свою грязную смерть по стенам.

Видела, как моча пропитала его штаны и растеклась под ним.

Видела открытый рот, распахнутые глаза и яркую кровь. И чувствовала, как пинается ребенок.

Глава 16

Нью-Йорк

10 ноября 1998 года

- Грег.

- Привет, Сара.

Они уже несколько раз разговаривали по телефону, но пока еще не виделись. Ей было слишком тяжело встречаться с ним.

Сейчас было все еще тяжело. Но она была рада все же его повидать.

Он выглядел старше, но и она тоже. Зеркало в больничном туалете ясно показало ей это сегодня утром. Лицо, смотревшее на нее, было осунувшимся и бледным, а на лбу проступили морщины, которые она не помнила, чтобы видела вчера.

- Мама? Не могла бы ты оставить нас на минутку?

Ее мать оставалась в больнице все это время.

Отец - нет.

- Конечно, дорогая. - Она похлопала Сару по руке и поднялась со стула. - Рада тебя видеть, Грег.

- Я тоже рад увидеться, миссис Фостер.

Дверь за ней закрылась, и они просто смотрели друг на друга, улыбаясь.

В телефонном разговоре было слишком много слез. Слишком много сожалений и извинений. Он оставался со своей женой и сыном. Он был предан им. Конечно, он был предан. Он винил себя в том, что не нашел ее, что потерял надежду когда-либо найти ее. Он пытался, видит Бог. Он и ее мать месяцами оббивали пороги полиции. Конечно, он пытался. Он был хорошим человеком.

Хорошо, что сейчас я могу улыбнуться ему.

- Ты видел ее?

- Она прекрасна, Сара. Как и ее мама. Она похожа на тебя.

- Она действительно красивая, не так ли?

- Да.

Она похлопала по кровати.

- Присядь. Поговори со мной.

Он подошел и сел.

- Ты в порядке? - спросила она.

- Я в порядке. Вопрос в том, в порядке ли ты?

- Я в порядке. Немного устала. Я пробыла там чуть больше двух часов. С Дэниелом было больше четырех. Думаю, она хотела выйти. Черт, я не виню ее. Но я имела в виду, что теперь ты не против... всего этого?

- Конечно, нет.

- Диана? Алан?

- Ну, как я тебе уже говорил, Алан сначала был очень расстроен. Но он уже знал о нашей связи, но не о твоей беременности. Я думаю, он успокоился. Я знаю, что Диана тоже.

- Ты уверен?

- Она говорит, что хочет познакомиться с тобой. И с ребенком. Как ты к этому отнесешься?

Насколько цивилизованными мы станем? - вот о чем он спрашивал.

- Я не знаю, Грег. Дай мне немного времени. Дай мне подумать об этом, хорошо?

- Конечно. Конечно.

Он сидел и смотрел на нее, и она видела, что его глаза стали грустными, и когда он потянулся и взял ее за руку, его глаза говорили: "Это правильно?", а она отвечала своими глазами: "Да, это правильно", в то время как они были залиты слезами. Они оба все еще улыбались, и она подумала: "Да, я все еще люблю тебя тоже, всегда любила".

- Я все еще люблю тебя, Сара. Всегда буду.

- Я знаю.

Он заплакал. Она сжала его ладонь.

- Мы ведь не так уж ужасно поступили, правда? - Его голос ломался от горя.

- Нет, Грег, нет. Мы любили друг друга, и я не думаю, что это было ужасно, правда? Правда. И сейчас ты поступаешь правильно. Ты знаешь, что делаешь. Ты нужен Алану. Ты нужен Диане. И мы в порядке, ты и я. Не так ли?

Он вытер слезы со своей щеки и кивнул.

- А что насчет тебя?

Она засмеялась.

- Думаю, я буду очень занята некоторое время.

Она собиралась вернуться к преподаванию, когда сможет. Грег тоже это знал.

- Да. Думаю, так и есть. Тебе понадобится какая-нибудь помощь? Что-нибудь, что я могу сделать, я имею в виду?

- Нет, во всяком случае, не сейчас. Со мной моя мама, и мы справимся. Обсуди это с Дианой, если хочешь. Посмотрим, насколько ты действительно хочешь быть вовлеченным в отцовство. Потом мы поговорим, ты и я. Не торопись. Посмотрим.

Он снова кивнул, а потом некоторое время молчал.

- Я слышал, она наконец-то умерла, - сказал он. - Эта сука. Кэтрин.

- Она так и не вышла из комы.

- Это избавляет нас от многих проблем, не так ли.

- Проблем?

- Суд и все такое.

- Да. Думаю, это так.

- Я просто хотел бы, чтобы я мог...

- Грег. Прости, но я не хочу об этом говорить, понимаешь? Для меня все кончено. Для тебя тоже должно быть кончено. Я права?

- Ты права. Я просто...

- Грег.

Он засмеялся и покачал головой.

- Ты права. Я говорю, как дурак. Мне, наверное, лучше уйти. Тебе нужно немного отдохнуть.

Он сжал ее руку, наклонился и нежно поцеловал в щеку, а потом встал рядом с кроватью, но еще не отпускал ее, не выпускал ее руку, казалось, хотел, чтобы она еще одну последнюю минуту держала ее. Она поняла, что ей тоже этого хочется.

- Ты уже знаешь, как ее назовешь? - спросил он.

Она улыбнулась.

- Я думаю, Меган, - сказала она. - Это англосаксонское имя. Оно означает "сильная".

ЭПИЛОГ

Ее мать спала в комнате для гостей. Ее дочь, которую, как и планировала, назвала Меган, спала рядом с ее кроватью в детской кроватке. Сара лежала, глядя в потолок, пытаясь не вспоминать то, что невозможно было не вспоминать. Она радовалась мягкой теплой постели, тихой квартире и всем старым знакомым вещам, собранным вокруг нее, все это было как утешительная утроба, из которой ее жизнь могла продолжаться и распространяться без ограничений. Она была благодарна всему этому, что раньше воспринимала, как должное, само собой разумеющееся, и что теперь научилась ценить. Благодарна была также за знакомое присутствие у ее ног, которое каким-то образом все эти месяце поддерживало, утешало и давало ей силы.

Кошка, спавшая рядом с ней на кровати. Кошка, у которой теперь тоже было имя.

Рут. Рути.

С иврита - "друг".

ПЕРЕВОДЧИК: Олег Верещагин

РЕДАКТОР: No Name

Бесплатные переводы в наших библиотеках:

BAR "EXTREME HORROR" 2.0 (ex-Splatterpunk 18+)

https://vk.com/club10897246

BAR "EXTREME HORROR" 18+

https://vk.com/club149945915

АНОНС ОТ ПЕРЕВОДЧИКА

Брайан Смит

"ПРИГЛАШЕНИЕ К СМЕРТИ"

Когда-то они были крутыми ребятами. Самыми популярными в выпуске 1999 года. Но в выпускном классе случилось нечто ужасное - трагедия, вызванная их недостойным поведением в одну пьяную ночь. Они дали клятву друг другу никогда не говорить об этом. После окончания школы компания распалась, они разъехались кто-куда и больше не виделись. Теперь, спустя десятилетия, они получили приглашения на эксклюзивное рождественское мероприятие в отдаленном поместье Рейвенс-Рич. Стимулирующим средством к побуждению приглашенных в прибытии в назначенный час в указанное место был шанс выиграть миллион долларов. Но как только они снова собираются вместе, начинается резня. Что это - прошлое, наконец-то настигшее их, или нечто более зловещее?

ОЗНАКОМИТЕЛЬНЫЙ ФРАГМЕНТ

Все они были частью одной группы, золотая молодежь, которая считала себя лучше других.

Дети, которым сходило с рук практически все.

"Крутой клуб", как они себя называли.

Боже, какой пошлостью казалось это название сейчас. Как они вообще воспринимали его всерьез?

Колетт содрогнулась при одной мысли об этом. Еще больше старых воспоминаний пытались вырваться на передний план ее сознания, включая одно, которое, как она подозревала, хотя бы частично объясняло истинную причину, по которой она и ее бывшие одноклассники были приглашены сюда. Дело было вовсе не в деньгах. Это была лишь уловка. Все дело было в долго откладываемой расплате за прошлое, которое, как она думала, давно похоронено. Но после стольких лет прошлое все же настигло ее... их всех. Присутствие мистера и миссис "Пригород" и их детей немного смутило ее. Они явно не имели никакого отношения к грехам учеников Стокдейлской школы 1999 года. Конечно, возможно, тот, кто пригласил Колетт в Рейвенс Рич, имел все же другие намерения, потому как семейная пара с детьми никак не вписывалась в вечернику мести. Ей бы очень хотелось на это надеяться.

Она бросила взгляд на вход в столовую. Несколько слуг в черных масках стояли там, внимательно наблюдая за гостями, что говорило о том, что они готовы вмешаться, если кто-то попытается уйти без разрешения. Еще один слуга в маске стоял у двери в задней части комнаты, которая, по ее предположению, вела на кухню. До сих пор эти маски казались лишь просто зловещими, просто еще одной частью эксцентричной униформы. Странными, но не слишком тревожными. Теперь, однако, она поняла, насколько ошибалась на этот счет. Не просто ошибалась, а была беспечно наивна.

Люди в масках были не просто обычными слугами. Это были охранники и исполнители. Головорезы, скрывающиеся за личиной слуг высшего класса. Все они, несомненно, были готовы к актам насилия, если возникнет необходимость. А без Джорджа у нее не было никого, на чью защиту она могла бы положиться. Хотя, трус, вероятно, все равно не принес бы пользы, но он был лучше, чем ничего. Может быть.

Неловкое напряжение в комнате не ослабевало. Домохозяйка все еще тлела. Сестры все еще ухмылялись. Брэдли молчал, как и все остальные, но теперь он с любопытством смотрел на нее. Еще мгновение-другое, и он, вероятно, уловил бы связь.

Прежде чем это произошло, муж домохозяйки нарушил молчание.

- Погодите-ка, черт возьми. Вы говорите, что вас похитили и привезли сюда? Это шутка?

Колетт проследила за взглядом мужчины и поняла, что он обращается к Харлану Россу.

Харлан хмыкнул.

- Я действительно так говорю, сэр. Я бы не стал шутить на такую тему.

В середине брови другого мужчины образовалась глубокая борозда, и его замешательство усилилось.

- Но я не понимаю. Зачем кому-то это делать?

Харлан медленно оглядел комнату, прежде чем ответить. Его взгляд задержался на Колетт заметно дольше, чем на остальных.

- Это отличный вопрос, - сказал он, когда его взгляд снова остановился на задавшем вопрос. - Учитывая, что многие из присутствующих здесь сегодня давно знакомы друг с другом, у меня есть подозрения.

Муж домохозяйки наклонился вперед, его небольшое пузо уперлось в край стола.

- Да, я уже догадался, что некоторые из вас довольно тесно знакомы. Какое отношение эти ваши подозрения могут иметь ко мне и моей семье?

Харлан пожал плечами.

- Насчет этого у меня нет ни малейшего понятия. Что касается моих подозрений, то сейчас я не хочу ими делиться, и я уверен, что разделяю это чувство с каждым из моих бывших одноклассников, собравшихся здесь сегодня.

Послушав разговор Харлана с мужем, домохозяйка прервала свой поединок взглядов с сестрами и сосредоточилась на белолицем здоровяке.

- О, черт возьми. Такое ощущение, что нас заманили сюда под ложным предлогом. Головорезы прячут свои лица и нависают над нами, как проклятые стервятники. Я начинаю думать, что мои дети могут быть в реальной опасности, а ты имеешь чертову наглость сказать мне, что что-то знаешь, и отказываешься сказать, что именно? Ну, я еще раз говорю, к черту. Выкладывай все прямо сейчас, или я подойду и сверну тебе твою чертову шею.

Сестры захихикали в своей обычной манере школьниц в завершение этой речи.

Колетт тоже захихикала. Все еще улыбаясь, она взглянула на Харлана.

- О, Боже. Теперь у тебя настоящие проблемы, Харли.

Он посмотрел на нее, выражение его лица было торжествующим, но не лишенным теплоты.

- Никто не называл меня так уже очень давно. Я не в восторге от того, что нахожусь здесь по многим причинам, но видеть вас снова все же приятно.

Домохозяйка стукнула кулаком по столу, отчего зазвенело столовое серебро.

- Нет! Ты не можешь игнорировать меня, придурок! - Она подняла нож для стейка и помахала им перед ним. - Выкладывай свои подозрения, пока я не выложила твои кишки.

На этот раз Нина рассмеялась более по-взрослому.

- У кого-то проблемы с управлением гневом. Не обращай на нее внимания. Она все еще расстроена из-за того, что ее назвали шлюхой-изменницей.

Колетт захотелось выпить вина, чтобы потягивать его, наблюдая за разворачивающейся забавной драмой. На столе стоял бокал, но он был пуст. Жаль. Несмотря на собственную многослойную озабоченность ситуацией в Рейвенс-Рич, ей стало смешно. Похоже, сестры Мартинсон сохранили свою прежнюю склонность жестоко расправляться с людьми, которых считали ниже себя. Людей, которые были ниже их по положению. Она до сих пор отчетливо помнила, как Нина размахивала стодолларовой купюрой перед лицом бомжа, а потом ее тогдашний бойфренд избил того до потери сознания, когда несчастный попытался выхватить купюру из ее пальцев. В те времена Колетт всегда получала огромное удовольствие, наблюдая за их действиями. По крайней мере, в этом смысле ничего не изменилось.

Домохозяйка посмотрела на Нину, ее пальцы покраснели, когда она крепче сжала рукоятку ножа.

- О, я не забыла о тебе, маленькая миссис Сучка. Никто не может так оскорблять мою семью и оставаться безнаказанным. Я скоро и с тобой разберусь.

Нина изобразила дрожь и рассмеялась.

- Оооо, я так боюсь.

- А тебе, блядь, стоило бы. - Взгляд домохозяйки вернулся к Харлану. - У тебя есть десять секунд, чтобы начать говорить.

Харлан бросил на нее недоуменный взгляд.

- Мадам, вы угрожаете мне физической расправой?

Женщина усмехнулась.

- Совершенно верно.

Брэдли впервые вмешался.

- Прошу всех успокоиться.

Все проигнорировали его, а Харлан в течение нескольких секунд молча смотрел на женщину. Выражение его лица было задумчивым, но он не выглядел слишком расстроенным из-за возможности причинения какого-либо вреда его персоне.

Он пожал плечами.

- Учитывая необычный характер этого собрания, я полагаю, что не вижу никакого вреда в том, чтобы выложить все свои карты на стол. Я уверен, что власти никогда не...

И в этот момент свет погас.

Сразу раздались испуганные крики и возгласы удивления, когда чернота окутала комнату. За этим последовало возбужденное бормотание голосов, поскольку многие в комнате вслух задавались вопросом, что происходит. Брэдли не стал добавлять свой голос к хору причитаний и возмущений. Электричество отключилось. Ну и что? В этом не было ничего зловещего, и он не видел причин волноваться по этому поводу. Рейвенс Рич находился далеко в горах. Вероятно, перебои случались регулярно. Кто-то из персонала, несомненно, запустит генератор, и свет скоро снова вернется.

А пока он воспользуется минутной передышкой и попытается образумить Харлана Росса. Этот человек, казалось, был на грани того, чтобы заговорить о том, о чем они все договорились никогда больше не говорить. Ни с незнакомцами, ни даже между собой. О таких вещах лучше не вспоминать до конца жизни. Это была клятва, которую Брэдли никогда не нарушал. Он редко позволял себе даже думать о той давней ночи. Ему почти удалось забыть о том, что все это вообще произошло. Вынести все это на всеобщее обозрение, даже в таком ограниченном виде, было бы ужасной ошибкой.

Он поднялся со стула и сделал несколько осторожных шагов в направлении Харлана.

- Привет, Харлан, - сказал он, говоря шепотом, но надеясь, что его старый друг сможет услышать его сквозь гомон. - Могу я поговорить с тобой минутку?

Он услышал, как большой человек тяжело вздохнул.

Однако, прежде чем Харлан успел что-то сказать, с другого конца комнаты раздались крики. За криками последовали звуки борьбы. Столовое серебро зазвенело, когда кто-то сильно ударился о стол. Мужчина кричал на кого-то, чтобы тот слез с него. Это мог быть не кто иной, как муж разъяренной домохозяйки. Домохозяйка тоже кричала, причем так пронзительно, что у Брэдли заныли зубы. Крики мужа резко оборвались, за ними последовал захлебывающийся звук и влажное бульканье. Затем раздался тяжелый стук. Посреди всего этого раздался звук бегущих ног. За этим последовал хлопок двери, а затем звук, как будто что-то катится вниз на роликах. Когда через мгновение снова зажегся свет, Брэдли смотрел прямо на выход в коридор, только теперь он был заблокирован.

Кто-то опустил дверь на роликах.

И теперь люди снова кричали, казалось, громче, чем когда-либо. Брэдли услышал, как Харлан снова вздохнул и сказал:

- О, господи.

Брэдли повернулся и проследил за его взглядом.

- О, черт.

Муж домохозяйки скорчился на столе, кровь хлестала из-под его рук, прижатых к своему горлу. Мужчина напоследок дернулся пару раз и затих. Одна из его рук оторвалась от горла, обнажив широкую щель от лезвия ножа.

* * *

Вопреки тому, что говорил человек в маске во время закрытой трансляции, никто не пришел за Александрой Харкорт, когда часы обратного отсчета на экране достигли 0:00. Дверь в ее комнату также автоматически не открылась. Через несколько минут белые цифры на экране исчезли, и вернулись снежные помехи. Через некоторое время жужжание из динамика стало раздражающим, что заставило ее подняться с кровати. Она подошла к телевизору и с помощью ручки уменьшила громкость, не заглушая его полностью. Если вдруг начнется другая трансляция, она хотела иметь возможность ее услышать.

Звенья цепи звенели и дребезжали, когда девушка снова подошла к двери, чтобы проверить замок. И снова он не поддался никакому давлению. Исходя из ее предыдущих попыток это не стало неожиданностью, но она все равно почувствовала разочарование. Уже не в первый раз она задумалась, правда ли хоть что-то из того, что говорил человек в маске во время своей речи.

Может быть, здесь не было других гостей или какого-то официального званого ужина? Александра решила, что с такой же вероятностью все это выдумка, часть тщательно продуманной схемы, чтобы запудрить ей мозги. Форма психологической пытки, не отличающаяся от той, которой подвергаются пленные шпионы в руках врага, решившего сломить их. Чего можно было добиться, заставив ее поверить, что она находится в доме, полном людей, попавших в аналогичную ситуацию, она не представляла.

Чего от меня пытались добиться?

Она была обычным человеком, попавшим в жуткую ситуацию, из которой не было очевидного выхода.

Отойдя от двери, Александра перешла на другую сторону комнаты и снова уставилась в окно на территорию поместья. Поскольку было темно, кроме лениво падающих снежинок ничего не было видно, и через несколько секунд она уже собиралась отвернуться, но внезапно заметила мерцающий огонек вблизи сада. Он появился и исчез в течение не более секунды, но вскоре его сменили две более слабые точки света. Маленькие оранжевые точки время от времени двигались, и вскоре она поняла, что видит. По крайней мере, два человека курили на улице. Пленница подумала о том, чтобы постучать по толстому оконному стеклу, чтобы привлечь их внимание, но быстро передумала. Привлекать внимание людей, которые жили или работали здесь, вероятно, было не самой лучшей идеей, учитывая, что они почти наверняка были причастны к ее похищению. По этой же причине она не стала стучать в дверь или звать на помощь.

Здесь ей никто не мог помочь.

Она была сама по себе.

Однако Александра продолжала наблюдать за световыми пятнами, и через некоторое время ее глаза адаптировались, и она смогла лучше разглядеть очертания предметов в саду. Курильщики стояли на узкой бетонной дорожке между рядами живых изгородей. Одна из крошечных точек оранжевого света погасла, но вскоре сменилась другой. Если курильщики и разговаривали, их голоса были слишком слабыми, чтобы расслышать их. Если только они только не будут кричать, она сомневалась, что сможет услышать их через толстое стекло. Ей ничего другого не оставалось, как продолжать наблюдать за ними еще некоторое время.

Пока не услышала низкий, страдальческий голос где-то позади себя. Девушка испуганно вскрикнула и обернулась, прижавшись обнаженной спиной к холодному окну. Рефлекторная дрожь сильного страха пронеслась по телу, когда она приготовилась снова встретиться взглядом с угрожающей фигурой в маске. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что в комнате никого нет. Конечно, никого. Даже отвлекшись, она услышала бы скрежет ключа в замке или скрип петель, когда дверь распахнулась бы внутрь.

Затем она снова услышала страдальческий голос.

Александра запоздало заметила, что экран телевизора больше не заполнен полем снежных помех. На его месте появилось изображение знакомого мужчины, сидящего обнаженным на стуле в полумраке комнаты. Она нахмурилась и придвинулась ближе к телевизору, задыхаясь от удивления, когда наконец узнала его. Это был Стивен Бейн. Ее старый преследователь. Человек, который превратил ее жизнь в ад несколько лет назад. Напуганный перспективой юридических последствий своего поведения, он исчез из ее жизни, казалось, навсегда, но теперь он вернулся. Волна гнева захлестнула Александру, когда она взглянула на изображение ненавистного лица Бейна в режиме низкой четкости. Конечно, этот сукин сын стоял за ее похищением. Все эти годы он выжидал время, только притворялся, что живет достойной жизнью исправившегося человека, и в то же время разрабатывал идеальный план, чтобы наконец получить то, чего он действительно хотел.

Меня, - с горечью подумала она. - Он так и не смог избавиться от своей гребаной одержимости.

Гнев, направленный на Бейна, был чистым рефлексом. Ей нужно было несколько мгновений, чтобы преодолеть остаточные эффекты старой травмы, прежде чем она смогла начать видеть, что происходит на самом деле. Или, по крайней мере, то, что казалось происходящим. Мужчина в кресле определенно был Бейном. Он выглядел немного старше - в конце концов, прошло более десяти лет - но в остальном его внешность почти не изменилась. Даже его прическа была точно такой же, как она помнила: короткая, но с небольшой прядью более длинных волос, свисающих на лоб. Он был привязан к стулу и был, судя по всему, очень напуган. Под левым глазом у него был синяк. Его нижняя губа была рассечена и из нее текла кровь. Из его глаз текли слезы, а кожа была покрыта капельками пота. Он тихо скулил и периодически шептал слезные мольбы о пощаде. Один раз он особенно жалобно взывал к некой Натали. Александра, следившая за ним в социальных сетях, знала, что так звали женщину, на которой он женился несколько лет назад.

Бэйн попеременно смотрел то в объектив камеры перед собой, то следил за случайными движениями другого человека в темном одеянии в комнате. Из-за угла наклона камеры Александра лишь изредка видела нижнюю половину тела другого человека. Человек без рубашки, в черных брюках и черных перчатках. Она разглядела достаточно нижнюю часть тела, чтобы сделать вывод, что оно, скорее всего, принадлежит несколько дряблому мужчине, запустившему свой внешний вид. Таинственный человек был занят перемещением тяжелых предметов в маленькой, загроможденной комнате. Большая часть слабого света в комнате была направлена на лицо Бэйна, из-за чего невозможно было четко разглядеть, что делает другой человек.

Затем шум прекратился.

Прямо позади Бейна выросла темная фигура, предположительно тот же самый человек, теперь полностью скрытый тенью. Бэйн повернул голову, насколько позволяли тугие путы, а это было не так уж и далеко. Мышцы на его шее резко выделялись от напряжения. Он задрожал от ужаса и стал умолять человека, стоявшего позади него.

- П-пожалуйста, не делайте мне больно. Пожалуйста. - Он захрипел и втянул в себя воздух, прежде чем продолжить. - Почему ты делаешь это со мной? Я, блядь, ничего не сделал.

Александра хмыкнула.

Может быть, не в новейшей истории, Стивен.

- Лицом к камере, - произнес гортанный голос.

Бэйн все еще выворачивал голову в сторону, напрягаясь, чтобы увидеть человека, стоящего за ним.

- Ну же, черт возьми! Вы должны выслушать меня! У меня жена и ребенок. Они без меня пропадут. - Он громко зарычал и безуспешно пытался выкрутиться из своих уз. - Ладно. Если мольбы к твоей гуманности не работают, я сделаю все, что угодно. Хочешь денег? Я отдам тебе каждый пенни, который у меня есть. Хочешь, чтобы я отсосал у тебя? Я сделаю и это. Только скажи мне, черт возьми!

Наступило короткое молчание.

Затем тот же гортанный голос произнес:

- Повернись лицом к камере.

Бэйн вздохнул и наконец повернулся лицом вперед, в его выражении лица прослеживалась покорность, а плечи обвисли.

- Вот. Я смотрю в гребаный объектив. Может быть, ты наконец скажешь мне, чего ты хочешь от...

Александра вскрикнула, когда тяжелое лезвие врезалось в макушку черепа Бейна и рассекло его голову прямо посередине до самой шеи.

КОНЕЦ ОЗНАКОМИТЕЛЬНОГО ФРАГМЕНТА

Content

Кетчам Джек Право на жизнь

Джек Кетчам "ПРАВО НА ЖИЗНЬ"

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

ДЕНЬ ВТОРОЙ

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

Глава 12

ТРИ НЕДЕЛИ СПУСТЯ

Глава 13

ГЕСТАЦИЯ

Глава 14

Глава 15

Глава 16

ЭПИЛОГ

АНОНС ОТ ПЕРЕВОДЧИКА Брайан Смит "ПРИГЛАШЕНИЕ К СМЕРТИ"

ОЗНАКОМИТЕЛЬНЫЙ ФРАГМЕНТ