Элисон Уэйр

Елизавета Йоркская. Последняя Белая роза

Alison Weir

ELIZABETH OF YORK: THE LAST WHITE ROSE

Copyright © 2022 by Alison Weir

All rights reserved

© Е. Л. Бутенко, перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа„Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Азбука®

* * *

Яркий и привлекательный портрет истинной королевы.

Historical Novel Review

Потрясающе… Острое блюдо из любви, угрозы, смертельной опасности и тайны.

Sunday Express

Ни один из современных писателей не знает о династии Тюдоров так много, как Элисон Уэйр. Подлинная энциклопедия.

Kirkus Review

Жадно переворачиваешь страницы… Исторические персонажи стоят перед глазами, словно живые…

The Courier-Journal

Автор с легкостью делает так, что читателю невозможно оторваться от книги.

Historical Novel Review

Как всегда, Уэйр мастерски строит драматические сцены, а красивые и точные детали создают у читателя яркое чувство присутствия.

Booklist (starred review)

Уэйр отлично удаются мелочи, которые оживляют исторических персонажей и их жизнь.

The Guardian

* * *

Посвящается Шелли Такер, о которой я вспоминаю с любовью, и отцу Люку (преподобному канонику Энтони Уорчесу), всегда вдохновлявшему меня

О царственная дева,

Чтоб красоту твою одеть в наряд роскошный,

Служанок тысяча прекрасных собралась,

У каждой свой подход, своя задача, всё ради

Облачения твоих прекрасных форм. С восторгом

Одна расчешет золото волос слоновой костью,

Другая локоны блестящие завьет и в косы заплетет,

Венец из самоцветов на главу возложит третья,

А пряди тонкие унижет бусинами из драгих камней,

Еще одна из золота сверкающее ожерелье скрепит

На белоснежной шее, пока ее товарка развернет

Одежды, блещущие золотом и пурпуром багряным,

И терпеливо, ловко подберет то, что украсит

Несравненные черты; на них должны сиять

Сокровища бесценные песков Востока,

Сапфир, лазурный камень, что похож

На голубой небесный свод мерцанием, и мягко

Изольет зеленый изумруд свой тихий свет,

И огненный карбункул вспыхнет розовым лучом

Из злата чистого.

Джованни де Джильи. Эпиталама[1]

Часть первая. Принцесса

Глава 1

1470 год

– Проснись, Бесси! Проснись!

Елизавета пошевелилась, разбуженная незнакомым шепотом. Что делает здесь ее мать королева, зачем тормошит ее? Обычно по утрам к ней приходила леди Бернерс – с улыбкой и словами: «Доброе утро, миледи принцесса». Но мать не улыбалась, а леди Бернерс, высоко подняв свечу, стояла в дверях вместе с мистресс[2] Джейкс, кормилицей, которая качала на руках малышку Сесилию. С ними была бабушка Риверс, она держала за руку сонную маленькую Марию. Все были одеты для улицы. Но ведь еще темно и за узким окном ни проблеска зари.

– Что случилось? – мигом пробудившись, спросила Елизавета.

– Ш-ш-ш! – Королева приложила палец к губам. – Нужно вести себя очень тихо. Вставайте, и я одену вас потеплее.

Мать будет одевать ее? Почтенная матушка, королевские руки которой никогда не опускались до повседневной работы? Наверное, произошло что-то ужасное.

Королева слабо улыбнулась:

– Нам с сестрами приходилось самим заботиться о себе, пока я не стала королевой.

Она сняла с Елизаветы ночную рубашку, надела на нее сорочку и зеленое зимнее платье из шерстяной материи, закутала в накидку, а потом затенила дочери лицо, низко надвинув ей на лоб капюшон. Затем королева взяла у бабушки Риверс свою мантилью, надела ее, прикрыв свой большой живот, и обернулась к другим женщинам со словами:

– Пойдемте. – В ее приглушенном голосе звучала настойчивость.

– Миледи, что происходит? – спросила Елизавета, совершенно ошеломленная.

– Тише! Я объясню вам позже. А теперь ни слова. Нам всем нужно вести себя очень тихо.

Четыре женщины с детьми быстро прошли через башню Ланторн, задержав дыхание у дверей караульной: стражники должны были стоять на часах, но, к счастью, они спали, громко храпя. Потом беглянки оказались снаружи и стали торопливо спускаться по лестнице вдоль Уотер-лейн к незапертым боковым воротам Тауэра.

– Благодарение Господу за верную стражу! – выдохнула мать.

Крепко держа Елизавету за руку, она вела ее вниз по Королевской лестнице к пристани, где покачивалось несколько маленьких суденышек. Леди Бернерс окликнула лодочника и приказала:

– К спуску у Вестминстера!

– Будет сделано, – ответил тот, беря из рук гувернантки ребенка, чтобы та могла взойти на борт.

Королева с Елизаветой двинулись за ней, последними на палубу поднялись бабушка Риверс, кормилица и Мария. Лодочник вставил весла в уключины, и лодка вышла в Темзу.

Вода была черная, жуткая. Елизавета дрожала от страха и холода октябрьской ночи. Вокруг спал Лондон. Из темноты донесся отдаленный крик стражника:

– Три часа, и все спокойно!

– Если бы, – прошептала бабушка.

Елизавете отчаянно хотелось узнать, что случилось, но, не смея ослушаться матери, она молчала и про себя удивлялась: зачем они посреди ночи едут в Вестминстер?

– Поздновато вы, добрые леди, отправились на прогулку, – заметил лодочник, когда они проплывали мимо замка Байнардс, где жила бабушка Йорк, гораздо более строгая, чем бабушка Риверс.

Знала ли она об этом их ночном путешествии? Скорее всего, спала, как и все в Лондоне.

– Мы едем к моей дочери, которая мучается ребенком, как говорится, – пояснила леди Бернерс. – Мне сообщили, что дело плохо.

Елизавета удивилась, ведь замужняя дочь леди Бернерс Анна только что родила, а другая была еще девушкой, к тому же строгая наставница всегда внушала своей воспитаннице, что говорить неправду плохо.

– Ну тогда мы вас мигом доставим, – по-доброму сказал лодочник и налег на весла.

Елизавета заметила, как женщины переглянулись. Вскоре она увидела впереди растянувшуюся вдоль берега громаду дворца Вестминстер. Лодочник подгреб к пристани, и они стали, держась поближе друг к другу, быстро подниматься по лестнице, а потом торопливо засеменили вдоль стены, окружавшей дворец. Однако в ворота они не вошли, а вместо этого направились прочь от дворца. Елизавета огорчилась, так как лелеяла надежду, что они идут к ее отцу королю, который все исправит. Она давно его не видела. Вместе с матерью и младшими сестрами она, казалось, уже целую вечность жила в Тауэре.

Но вот и Вестминстерское аббатство, двор церкви Святой Маргариты. Вскоре Елизавета с ужасающей ясностью поняла, что мать направляется в стоявшее напротив огромное здание – мрачное и неподвижное, по форме напоминавшее церковь, но источавшее угрозу, а не благодать. Хоть Елизавета и была юна, она знала, что там живут плохие люди – убийцы и воры. Однажды ей приснился страшный сон, будто ее заточили туда, и леди Бернерс объяснила, что любой человек может просить там убежища, то есть никто не вправе арестовать его или отвести в суд, пока он находится на святой земле под покровительством апостола Петра.

Земля, может быть, и святая, но место было страшное, и Елизавета боялась идти туда. На глаза ей навернулись слезы, она вся сжалась и жалобно захныкала от одной мысли об этом.

– Ш-ш-ш, – шикнула мать и крепче сжала руку дочери.

Елизавета была слишком напугана, чтобы прислушаться к ней.

– Но зачем мы идем туда, миледи? Мы не сделали ничего дурного. Мы не воровки.

– Бесси, тише. Скоро я вам все объясню.

На плечо Елизаветы легла чья-то рука. Она подняла глаза и увидела улыбавшуюся ей бабушку.

– Господь бережет нас, дитя, – сказала та. – Он распорядится, как лучше.

Но вот они уже рядом с крепкой дубовой дверью. Елизавета задрожала и увидела, что мать немного замялась, а потом взяла железный дверной молоток и постучала.

Прошло, казалось, очень много времени, прежде чем какой-то монах открыл дверь.

– Господь да пребудет с вами, сестры мои. Кого вы ищете?

– Увы, братец, – отозвалась мать, – мы здесь не как гости. Мы пришли просить убежища.

Последовала пауза, монах молча взирал на них.

– Вы должники? Не могу представить, чтобы такие благообразные леди были виновны в каких-то преступлениях. И к тому же с вами дети, мы не принимаем…

– Я – ваша королева, – ледяным голосом проговорила мать с таким видом, который заставлял умолкнуть большинство людей, – и мы с детьми находимся в опасности. Король покинул королевство, а милорд Уорик и герцог Кларенс идут на Лондон. Прошу вас дать нам убежище.

Елизавета слушала в смятении. Отец покинул королевство? И почему им нужно бежать от ее крестного отца Уорика и дяди Кларенса? Она смутно понимала: в семье происходят какие-то неурядицы, и знала, что мать ненавидит обоих этих мужчин, но понятия не имела почему.

– Ее милости скоро рожать, – встряла бабушка.

– Прошу вас, входите и садитесь, а я пока приведу отца настоятеля, – нервно буркнул монах.

Когда они вошли в здание, Елизавета огляделась, боясь, как бы из темноты не появились нашедшие здесь убежище преступники, однако, к ее облегчению, в огромном, похожем на церковь пространстве почти никого не было. Только две спящие фигуры, завернутые в накидки, лежали на соломе в дальнем конце.

Переступив через порог, мать сразу опустилась на скамью. Выдержка изменила ей, на щеках блестели слезы.

– Можно ли поверить, что это происходит наяву, – прошептала она.

– Не плачьте, миледи, – взмолилась Елизавета.

Бабушка прижала потрясенную королеву к груди, а трехлетняя Мария заревела. Леди Бернерс склонилась к малышке и стала утешать ее, держа на согнутой в локте руке хнычущую Сесилию.

– Вам нужно уходить, леди Бернерс, – сказала королева, подавляя минутную слабость и забирая у нее ребенка. – Вы им не нужны.

– Но дети, мадам, – возразила гувернантка, а Елизавета и Мария, обе в слезах, прижались к ее юбкам и заверещали:

– Не оставляйте нас!

– Это приказ, – отрезала королева. – Я не допущу, чтобы вы сидели здесь с нами взаперти, когда в этом нет нужды. С мистресс Джейкс дело другое. – Она взглянула на кормилицу. – Ее я не могу отпустить. Как только ситуация улучшится, я пошлю за вами. Тише, дети! С вами будем я и бабушка Риверс, мы позаботимся о вас, а леди Бернерс вы скоро увидите.

– Как будет угодно вашей милости, – ответила леди Бернерс, но Елизавета видела, что ей не хочется уходить. – Я найду гостиницу, а завтра пойду в Виндзор, надеюсь, мой супруг все еще остается констеблем замка.

– Да хранит вас Господь, – сказала королева. – Помолитесь за нас!

Елизавета с ужасом смотрела, как уходит ее любимая наставница. Потом она увидела монаха, который возвращался вместе со знакомой фигурой аббата Миллинга, полного джентльмена в простой черной рясе, с добрым и круглым как луна лицом под тонзурой. Девочка встречалась с ним несколько раз, когда посещала Вестминстерское аббатство.

– Ваша милость, печально видеть вас здесь, – приветствовал мать аббат, потянулся к ней и пожал ее руки. – Времена настали нелегкие, если безупречной королеве Англии приходится искать убежища вместе с преступниками.

– Отец настоятель, вы еще услышите новости, – сказала королева, склоняя голову для благословения. – В этом мире мы пожинаем то, что сеем. Я не замечала угрозы, которая смотрела мне в лицо. А теперь вместе с этими невинными малютками должна расплачиваться за это.

– Печально, когда сила владычествует над правом, – заметил аббат. – Вы не толкали Уорика и Кларенса на измену.

– Нет, но я невольно дала им основания. – Елизавета не поняла, что имеет в виду мать, а королева продолжила: – Отец настоятель, вы позволите мне записать себя в качестве женщины, нашедшей убежище в святилище? Если бы не дети, которых нужно спасать, я бы не пришла сюда.

– Мадам, – ответил аббат, – вы, конечно, можете просить убежища, и брат Томас внесет в книгу ваши имена. Но я и слышать не хочу о том, чтобы вы оставались здесь вместе с ворами и убийцами. Я настаиваю: вы все должны остановиться в Чейнигейтсе, моем собственном доме, и быть моими гостями.

– Я никогда не смогу отблагодарить вас, отец.

На глазах матери блеснули слезы облегчения. Она робко взяла за руку Марию, и они все пошли вслед за аббатом обратно в монастырь. Он провел их через западные ворота и повернул к крытым галереям. Под арочным проходом открыл дверь и стал подниматься по крутой лестнице к прекрасному дому, где пахло благовониями и воском.

– Ваша милость, вы займете три мои лучшие комнаты, – сказал аббат матери. – Постели готовы, и я пришлю к вам слуг с полотенцами и всем необходимым для вашего удобства. Если вам понадобится что-нибудь еще, скажите им.

Когда Елизавета увидела отведенные им комнаты, ей стало значительно лучше. Аббат был князем Церкви и жил соответственно. Ей и сестрам предстояло разместиться в роскошной спальне, где стояла огромная кровать под балдахином и две низкие с соломенными тюфяками, все они были застланы отбеленными простынями и бархатными покрывалами. Аббат Миллинг сказал им, что большую комнату называют Иерусалимской палатой. Там висели дорогие гобелены, и она выглядела почти так же великолепно, как парадные апартаменты в Вестминстере. Здесь будут главные покои матери. Бабушке достался аббатский зал, в котором была галерея менестрелей, он был не менее великолепен, чем другие помещения.

Елизавета осторожно легла на соломенный тюфяк, мать подоткнула простыню. Неподалеку от нее уже спала Мария, ее светлые кудряшки разметались по подушке. Королева тем временем попросила кормилицу помочь ей управиться с пуговицами, сняла платье, оставшись в одной сорочке, и забралась в большую кровать.

Кормилица выдвинула из-под нее низенькую кровать на колесиках и улеглась, прижимая к себе Сесилию.

– Матушка, что происходит? – приглушенным голосом спросила Елизавета.

– Спите, Бесси. Расскажу вам все утром. Я очень устала.

Вскоре комната наполнилась звуками ровного дыхания и сопением младенца, однако Елизавета лежала без сна и размышляла, стараясь отогнать от себя тревогу по поводу странных событий этой ночи и их значения.

Сколько себя помнила, Елизавета знала, что она важна. Ей было около пяти лет; старшая дочь блистательного короля и красавицы-королевы, девочка жила в великолепных дворцах, как принцесса из сказки. Ее назвали Елизаветой в честь матери, которая часто носила украшенную драгоценными камнями брошь, подаренную ей отцом в день рождения дочери. В обычных обстоятельствах мать оставалась для Елизаветы далекой фигурой, грациозной богиней, сидевшей на троне и иногда спускавшейся в детскую в облаке цветочного аромата, шурша волшебными дамастовыми юбками; шея у нее была как у лебедя, ее красоту подчеркивали подбритая линия волос и покрытый вуалью геннин[3].

Мать была величественна и неприступна, а отец был веселым, высоким и жизнерадостным человеком с блестящими глазами и заразительным смехом, за которым скрывалась чуткая наблюдательность. Он был самым прекрасным мужчиной в мире, и все обожали его, особенно дети. Двор отца славился великолепием, при нем обретались важные лорды и леди, приезжали гости со всех концов земли. Елизавета часто чувствовала, что раздувается от гордости за своего сильного и могущественного отца. Теперь она сомневалась, вернется ли он когда-нибудь на свой трон. Увидит ли она его еще хоть раз? Где он?

Повседневным миром для Елизаветы был вовсе не роскошный отцовский двор, а детские покои во дворце Шин, где властвовала добрая пышнотелая леди Бернерс, которая без особых усилий командовала детьми и их няньками, качальщицами колыбелей и домашними слугами. Как дочь короля, личность которого была священна и который был поставлен Богом править Англией, Елизавету регулярно наставляли в хороших манерах и предупреждали об опасности греха и непослушания велениям Неба. Она всегда очень старалась быть хорошей и заработать одобрительную улыбку леди Бернерс.

Эта добрая женщина лучилась от радости, видя, как ее воспитанница опекает младших сестер, которых Елизавета обожала. Когда девочка не стояла на коленях у колыбели Сесилии, укачивая ее, они с Марией бегали по дворцу, играли в мяч или в жмурки во дворе, а иногда, стоя в эркере, наблюдали, как по Темзе проплывают лодки, и вытягивали шею, чтобы хоть краешком глаза увидеть любимую резиденцию отца – дворец Вестминстер, располагавшийся немного выше по реке.

Эмблема короля – солнце в сиянии – выделялась среди других геральдических знаков: антилоп, лебедей, сердец и львов, которые украшали парадные залы во дворце Шин.

– Ты знаешь, что однажды перед битвой отец увидел в небе три солнца? – говорила Елизавета разинувшей рот Марии. – Это было доброе знамение, и он выиграл сражение.

Ритм жизни в течение года был давно и прочно установлен так же, как безыскусная вера детей в Бога: каждый день домашний священник приходил учить девочек катехизису и объяснял им смысл написанного и нарисованного в Псалтыри. В праздничные и святые дни они делали приношения в храме во время мессы, в Великий пост постились, в Великий четверг раздавали дары беднякам, в Страстную пятницу ползли на коленях к кресту, а в Новый год получали подарки на Йолетид[4]. В Двенадцатую ночь им позволяли вместе со всеми участвовать в торжествах и праздничных застольях при дворе, особый восторг у детей вызывали озорные выходки Князя беспорядка. Вспоминая их, Елизавета закрыла глаза и помолилась Господу, чтобы Он позволил ей вернуться к прежней приятной жизни. «Отправь отца домой», – попросила она.

Поездки ко двору были для Елизаветы лучшим событием в году, однако, к их с Марией обоюдному разочарованию, обеих сестер вызывали туда только по случаю праздников или официальных визитов, когда королю было угодно показывать своих дочерей гостям. В таких случаях девочки присоединялись к свите матери и наслаждались редким счастьем – она сама учила их хорошим манерам, музыке, пению, танцам, вышиванию и всему прочему, что было необходимо для того, чтобы сделать принцесс украшением двора, как она выражалась.

Мать строго требовала от дочерей соблюдения придворного этикета: однажды Елизавета видела, как та очень долго продержала стоящей перед собой на коленях бабушку Риверс. Девочка упивалась тем, что является центром внимания при дворе и ее наряжают в миниатюрные копии роскошных платьев королевы, она уже умела ловко управляться с длинными шлейфами.

Но больше всего Елизавета любила проводить время с родителями. Ее научили выражать по отношению к ним высочайшее почтение, не только потому, что они – король с королевой и превосходят величием всех, но также и по той простой причине, что дети должны быть почтительными, слушаться и уважать своих отца и мать, оставаясь в неоплатном долгу перед ними всю жизнь. Ей следует приветствовать их реверансом, ждать, пока с нею заговорят, прежде чем обратиться к ним, и вести себя в их присутствии достойно. Хотя отец обычно отставлял в сторону формальности, поднимал дочерей на руки, кружил и целовал. Он находил время поговорить с ними об их детских проблемах и поиграть в игры. Мать же, казалось, была больше озабочена тем, чтобы они вели себя как подобает. Она не позволяла своим дамам суетиться вокруг дочерей, чтобы те не избаловались, но всегда хотела для них лучшего, что, по словам леди Бернерс, было самым важным качеством хорошей матери.

С болью в сердце вспомнила Елизавета, как вечерами при дворе, прежде чем лечь спать, они с Марией вставали на колени перед родителями и просили у них благословения, которое им всегда давали с радостью, отчего она чувствовала себя любимой и защищенной. Елизавете давно уже хотелось постоянно жить при дворе. Теперь же она сомневалась, доведется ли ей попасть туда еще хотя бы раз.

Уснуть не удавалось. Лежа в постели, девочка перебирала в уме события последних недель, которые предшествовали бегству в святилище, и вспомнила разговор слуг, случайно подслушанный, когда однажды жарким днем она играла в саду Шина.

– Уорик ненавидит королеву, и если ребенок, которого она носит, снова окажется девочкой, я не смею и думать, что тогда может случиться. – Это говорила леди Бернерс. – Королю нужен наследник. Я всегда считала глупостью с его стороны женитьбу по любви, в результате ему пришлось продвигать всех этих алчных родственников Вудвиллов. Не то чтобы королева мне не нравится – она добрая госпожа, но иногда я понимаю, почему Уорик к ней не расположен.

– Уорик все сильнее заносится, – отозвалась мистресс Джейкс. – Он, должно быть, видит в Вудвиллах угрозу своему влиянию на короля.

– Да, так и есть. Говорят, он пришел в ярость, когда из-за женитьбы на Вудвилл расстроился брачный союз короля, о котором он радел во Франции. Ему нужно контролировать все. Мой супруг слышал, как итальянский посол в Виндзоре пошутил, что в Англии два короля – Уорик и еще один, имя которого он позабыл.

– Неудивительно, что Уорик сошелся с Кларенсом. Этот негодяй недостоин доверия!

Последовала пауза, в продолжение которой Елизавета услышала, как ее воспитательница сказала что-то про маленькие кувшины[5], и потом разговор перешел на совершенно другую тему. Девочка нахмурилась, не вполне понимая смысл разговора, хотя слова взрослых женщин встревожили ее. Уорик был ее крестным отцом. Почему он ненавидел мать? Отчего рассорился с отцом, которому сперва помог стать королем? И почему ее дядя Кларенс – негодяй?

И теперь они идут на Лондон вместе, а мать так напугана, что посреди ночи вместе с детьми убежала из дворца. Елизавета лежала в темноте в незнакомом доме и пыталась разобраться во всем этом. Ей очень хотелось бы знать, где сейчас отец и увидит ли она его еще раз.

Утром мистресс Джейкс стала образцом проворства и практичности.

– Надеюсь, вы согласитесь, мадам, что дети должны по возможности соблюдать обычный режим, – сказала она, расчесывая рыжие волосы Елизаветы; девочка стояла спокойно, уже умытая и одетая в плотно зашнурованное зеленое платье.

– Я согласна, – ответила королева, а бабушка тем временем заплетала свои отливавшие золотом локоны в косы и укладывала их высоко на голове.

– Думаю, я вполне сойду за камеристку, – заметила она, довольная результатом. – Да, детям нужна стабильность.

По просьбе матери приор Джон Истни пришел отслужить мессу в домашней часовне аббата. Елизавета не могла сосредоточиться, больше всего ей хотелось, чтобы королева выполнила свое обещание и поговорила с нею. Момент настал после службы, когда двое братьев-мирян принесли им сытный завтрак – свежий хлеб, эль, мясо и яйца. После еды мистресс Джейкс увела Марию играть в комнату бабушки, а королева откинулась на высокую спинку резного кресла и посмотрела на дочь с необычайным сочувствием:

– Доченька, некоторое время я старалась беречь вас от любых неприятностей, но вы понятливое, способное дитя и, я уверена, сможете понять, что происходит и почему мы были вынуждены искать убежища. Это долгая история.

Елизавету охватил страх. Но мать вдруг задумчиво улыбнулась:

– Ваш отец король женился на мне по любви. Вы могли слышать много глупостей на этот счет, не обращайте на них внимания. Мой первый муж, сэр Джон Грей, пал в битве за дом Ланкастеров во время войн с домом Йорков, и я осталась одна с двумя маленькими мальчиками – вашими братьями Томасом и Диконом и совсем без денег.

Елизавета не была близка со своими единоутробными братьями, которые унаследовали светлый цвет кожи и красоту матери. Они намного превосходили ее возрастом: Томасу было пятнадцать, а Дикону тринадцать лет, и, надутые от важности – они ведь жили при дворе короля, – свысока поглядывали на маленьких девочек, но она пыталась любить их ради матери.

– Йорки одержали победу, – продолжила мать. – Мнимого короля Генриха Ланкастера свергли, и ваш отец взошел на престол как истинный и законный наследник. Я находилась в отчаянной ситуации, так как никто не хотел помогать вдове сторонника Ланкастеров, поэтому, услышав, что король Эдуард охотится в лесу Уиттл неподалеку от дома бабушки в Графтоне, где я жила, я решила обратиться к нему за помощью. Подождала его у обочины дороги, держа двух своих малышей за руки.

Елизавета никогда не слышала эту историю.

– И король проехал мимо? Что он сказал?

Королева снова улыбнулась и взяла в руки маленький чепчик, который украшала вышивкой. Стежки у нее получались умелые и аккуратные, не то что у Елизаветы.

– Король обещал помочь. И влюбился в меня. Он был такой высокий, жизнерадостный и красивый, что это совершенно вскружило мне голову. И когда он попросил моей руки, я сразу согласилась. Это было неслыханно – король женится по любви. Обычно монархи вступают в брак с иностранными принцессами ради заключения полезных союзов, для достижения мира или выгодных торговых соглашений. Нам пришлось пожениться тайно, мы понимали, что знать попытается не допустить этого. Уорик хотел женить вашего отца на французской принцессе. Когда король объявил о нашем браке, Уорик пришел в ярость, так же как братья вашего отца и многие другие лорды. Поднялся ужасный переполох. Все говорили, что ваш отец унизил себя этим браком, взяв в жены ланкастерскую простолюдинку, и предпочли не вспоминать, что моя бабушка – принцесса из дома Люксембургов. Но король остался глух ко всем возражениям. Он осыпал щедротами мою семью, мои братья получили титулы, а сестры были удачно выданы замуж. Это тоже вызвало недовольный ропот. Но я все внимание направила на то, чтобы стать хорошей королевой, и меня людские пересуды не тревожили. – Она помолчала, о чем-то задумавшись. – Теперь я жалею о своей беспечности. Но ведь это король, а не я продвигал моих родственников, и это он сделал меня королевой, так что я по праву пользовалась положенным мне уважением.

Елизавета, которую взволновало все услышанное, на самом деле уловила только то, что ее родители поженились по любви, и сочла, что люди, особенно Уорик, отнеслись к матери очень несправедливо.

– Но почему они сказали, что отец унизил себя этим браком?

Королева вздохнула:

– Дитя, вы должны понять, что короли – это совершенно особые люди. Они призваны Богом управлять странами и стоят выше своих подданных. Когда короля венчают на царство, совершается его миропомазание и он становится священной особой.

– Как святые?

– В некотором роде. – Улыбка сошла с лица королевы. – Многие считают, что короли должны жениться на принцессах, чтобы дети у них были королями по рождению и чистейшей крови, – так, мол, подобает поступать тем, кто избран на царство Господом. Так что вы можете понять, почему люди не одобрили брак вашего отца со мной. А потом я родила одну за другой трех дочерей, и теперь меня критикуют за то, что я не дала Англии принца, наследника престола.

– Но у вас есть я! – пискнула Елизавета.

– Это верно, и мы с вашим отцом очень любим и вас, и ваших сестер, но правление женщины противоречит природе, так что вы не сможете наследовать своему отцу и стать королевой.

До сих пор Елизавета об этом не задумывалась, но почувствовала себя обманутой. Она – старший ребенок короля, разве это ничего не значит?

Мать покачала головой, словно прочла ее мысли:

– Королю нужен сын. Ему необходимо знать, что у него есть преемник на троне. – Она похлопала себя по животу. – Будем надеяться, что этот малыш – мальчик. Увы, он родится в таких опасных обстоятельствах… – Королева вздохнула. – Это печальная история, но я должна продолжать.

Елизавета подождала, пока мать вставит новую нить в иглу, а монахи уберут со стола остатки трапезы. Когда они ушли, королева заговорила снова:

– Возникла великая ревность и неприязнь между моей семьей и Уориком из-за того, кому быть главной силой в королевстве. Вражда стала открытой, когда ваш дед Риверс начал перечить Уорику, который не хотел, чтобы ваша тетя Маргарита вышла замуж за герцога Бургундского. Уорик тогда питал жгучую ненависть к Бургундии и настаивал на союзе с ее врагом Францией. Но мои родные убедили короля одобрить этот брак, и он состоялся. Вы еще слишком юны и не помните, какие пышные торжества устроили по этому поводу.

Елизавета не помнила, как не помнила и тетю Маргариту, сестру отца.

– На этом терпение Уорика иссякло. И он вошел в союз с вашим дядей Кларенсом. – (Елизавете не нравился ее светловолосый дядюшка Джордж, более бледная и менее очаровательная копия отца. В редких случаях, когда она с ним встречалась, он пребывал в мрачной задумчивости или отпускал неожиданные и странные шутки, которые часто звучали зло. Она предпочитала своего самого молодого дядю Ричарда, герцога Глостера, который был тихим, но всегда добрым и обращался с нею как с любимой кузиной, а не племянницей.) – Дядя Кларенс завидует вашему отцу. – Мать презрительно скривилась. – Он сам хочет быть королем и ухватился за новую возможность устроить заговор против своего брата и повелителя. Он глупец. Ваш отец был более чем щедр к нему, но это для него ничего не значит! – Королева щелкнула пальцами. – Вы помните старшую дочь Уорика?

Изабель Невилл. Елизавета видела ее при дворе вместе с сестрой Анной – худенькие милые девушки, которые вечно о чем-то шептались друг с дружкой.

– У Уорика нет сына, – снова заговорила мать. – Когда он умрет, его дочери станут самыми знатными наследницами в Англии, и ваши дяди не раз хотели жениться на них. Король всегда отказывал им, так как не хочет, чтобы Уорик стал слишком могущественным. Но в прошлом году Уорик все равно выдал Изабель за Кларенса, и их силы против короля увеличились. Ваш отец долго отсутствовал при дворе, помните? – (Елизавета покачала головой.) – Вы были слишком малы, чтобы знать правду, поэтому мы сказали вам, что он уехал на охоту, но на самом деле его держали в тюрьме. Кларенс вознамерился захватить трон, и они с Уориком распространили гнусную ложь, будто король не сын своего отца и не имеет права носить корону. Это, разумеется, неправда.

Мать замолчала, и Елизавета с ужасом увидела слезы у нее на глазах. У ее матери, которая никогда не плакала!

– Это было еще не самое худшее. Уорик стал причиной смерти вашего деда, лорда Риверса, и моего брата Джона. – Королева промокнула глаза платком.

Глаза Елизаветы расширились от испуга. Она видела мать и бабушку плачущими, когда те сообщили ей о смерти деда и дяди. Но что имела в виду мать, говоря «стал причиной смерти»?

– Он убил их, – сказала мать.

– Как?

– Вам лучше не знать, – ответила королева. – Потом арестовали бабушку Риверс и обвинили ее в колдовстве. Говорили, мол, она использовала заклинания, чтобы король женился на мне, а также желая навредить Уорику.

Бабушка, милая бабушка – ведьма? Елизавета не могла поверить в такое. Это было для нее слишком.

Мать отложила вышивание.

– Все это неправда. Просто они изо всех сил старались уничтожить меня и мою семью. К счастью, у бабушки были друзья, которые обратились с жалобой в Королевский совет, и обвинения с нее сняли. А потом король заставил Уорика отпустить его и с триумфом вернулся в Лондон. Тогда-то он и объявил о вашей помолвке с племянником Уорика Джорджем Невиллом.

Елизавета хорошо помнила церемонию помолвки, для которой на нее надели переливчатое белое платье, отчего она почувствовала себя принцессой до кончиков ногтей. Отец говорил, что ее брак принесет мир Англии и, если с ним что-нибудь случится, Невиллы позаботятся о том, чтобы они с Джорджем стали королем и королевой. Но когда еще это будет – пройдет вечность, отец еще молод, а Джорджу – мальчишке с костлявыми коленками и копной черных волос – всего пять лет.

Голос матери вернул Елизавету к реальности.

– В прошлом году ваш отец вернулся к власти, и я очень обрадовалась. Он разорвал вашу помолвку с Джорджем Невиллом и объявил Уорика с Кларенсом изменниками, так что те сбежали во Францию. С тех пор они строили планы вернуть на престол Генриха Ланкастера. Жена Генриха, мнимая королева Маргарита, наш злейший враг и Кларенса с Уориком некогда тоже, совершила невероятный разворот и присоединилась к ним. Она даже согласилась на брак дочери Уорика Анны со своим сыном Эдуардом Ланкастером, чтобы прочно скрепить эту новую дружбу. Затем мы проведали, что Уорик и Кларенс собирают армию для вторжения в Англию. Тогда я и увезла вас и ваших сестер ради безопасности в Тауэр. А теперь они идут на Лондон, вот почему мы укрылись здесь прошлой ночью, а вашему отцу с дядей Глостером пришлось бежать, в чем они были, к нашим друзьям в Бургундию за помощью.

– Уорик и дядя Кларенс придут сюда? – испуганно спросила Елизавета.

– Надеюсь, что нет! – ответила мать. – Ни один рыцарь, сто́ящий своих шпор, не станет воевать с женщинами. И мы под защитой Церкви.

В этот момент аббат вошел в комнату и поклонился королеве:

– Надеюсь, ваша милость всем довольны.

– Вы очень добры к нам, отец, – ответила королева.

– Мне это в радость, мадам. Но я должен сказать вам, что сегодня утром по Лондону разнеслась весть: Уорик и Кларенс приближаются к городу с большим войском.

Елизавету охватила паника – она увидела, как побледнела мать.

– Мы здесь в безопасности, отец аббат? – запинаясь, спросила королева.

– Они не посмеют ворваться в святилище Господа! – твердо заявил тот.

Елизавета силилась не заплакать. Девочка очень испугалась, но ведь она – дочь своего отца и должна быть храброй.

Позже тем же утром они с Марией играли в куклы. Вернулся встревоженный аббат:

– Ваша милость, люди Уорика бесчинствуют в городе. Закон и порядок нарушены. Толпы черни беспрепятственно грабят и громят что хотят – и все это от имени Уорика! Несколько преступников покинули святилище, чтобы участвовать в беспорядках на улицах. Мадам, я не верю, что какая-нибудь власть восстановится, пока не прибудет милорд Уорик.

Мать встала, глаза ее расширились от тревоги.

– Отец аббат, молю вас, поскорее сообщите об этом лорд-мэру, он обязан защищать Лондон. Уговорите его не сопротивляться силам Уорика и никак не провоцировать его самого, чтобы он не причинил вреда горожанам и не ворвался в аббатство.

– Мадам, не беспокойтесь, я это сделаю, – пообещал аббат и быстро удалился.

Елизавета дрожала от страха, но подоспела мистресс Джейкс, крепко взяла за руки ее и Марию, подвела к крючкам, на которых висели их накидки, затем проводила вниз по лестнице, в личный двор аббата, и велела побегать пока там на свежем воздухе. Девочки стали играть в пятнашки, потом в жмурки. Елизавета заметила аббата, он стоял у окна и помахал им рукой. Он был такой добрый, спокойный и надежный, и почему-то она верила: он оградит их от любого зла. Успокоившись, принцесса начала получать удовольствие от игры, но вдруг услышала вдалеке какие-то крики и замерла на месте. Тут снова появился аббат, улыбнулся сквозь ромбики стекол и покачал головой, глядя в том направлении, откуда доносился шум, чтобы показать детям: беспокоиться не о чем.

В одиннадцать часов девочек позвали в дом обедать. Обычно еду подавали с большими церемониями и во время трапезы детям читали вслух поучительные истории. Однако сегодня в Иерусалимской палате слышался только тихий шепот королевы и других женщин. Братья-миряне принесли им еду – сытную и простую, предложенную от сердца, но совсем не похожую на те изысканные блюда, к каким привыкли их гостьи.

После обеда девочкам умыли лица и отправили их вздремнуть. Елизавете никак не удавалось заснуть, она думала и думала, что же происходит сейчас совсем рядом с ними, на улицах Лондона, а когда их пришли поднимать, с радостью встала с постели и вместе с сестрой вернулась к играм. Однако от Елизаветы не укрылось, что их мать все время поглядывает на дверь и напряженно прислушивается, как и сама она, к любым звукам, которые говорили бы о беспорядках на улице. Девочку беспокоило, что мать, которая всегда являла детям образец спокойного царственного величия, так сильно нервничает. Казалось, мир шатается, и девочке хотелось одного: пусть ее успокоят и заверят, что все будет хорошо.

Ближе к вечеру детям, как обычно, дали молока и хлеба, после чего все пошли в домашнюю часовню аббата на вечерню. Уже несколько часов не было никаких новостей, и встречавший их монах тоже ничего не мог сказать.

После службы мать устало села за накрытый к ужину стол, вид у нее был совершенно измученный.

– Чего бы я только не отдала, лишь бы узнать, что там творится, – пробормотала она, – и где сейчас мой милорд король. Как бы мне хотелось услышать, что он в безопасности. Боже милостивый, сколько же нам томиться здесь узницами?

– Уорик и Кларенс скоро будут здесь, – сказала бабушка.

– И что тогда?

– Ситуация прояснится, Бет. Постарайтесь не падать духом. Подумайте о детях.

– Не падать духом?! – воскликнула мать. – Вспомните, что они пытались сделать с вами.

По лицу бабушки пробежала тень.

– У меня еще остались друзья в высших кругах.

– Как же, надейтесь!

– Миледи, – подала голос Елизавета, – почему мы не можем подружиться с моим дядей Уориком?

Мать погладила ее по волосам.

– Если бы все было так просто, моя милая.

– Но тогда он разрешил бы нам уйти отсюда и вернуться во дворец.

– Я не осмелюсь покинуть этот дом, – сказала королева. – Здесь мы под защитой Господа.

Елизавета старалась поверить в это.

После ужина, как обычно, устроили развлечения ради детей. Женщины, сделав храбрые лица, пели песни и играли с девочками в прятки, затем мистресс Джейкс подала принцессам сладкий эль с пряностями и уложила их в постели. Обычно они сладко засыпали, зная, что ворота дворца крепко заперты, привратники стоят на страже и караульные обходят дворец три или четыре раза за ночь, проверяя каждую комнату. Но здесь не было ни стражи, ни караула – только Бог и отец аббат. Долго-долго Елизавета в страхе лежала без сна и напряженно прислушивалась, не донесутся ли с улицы какие-нибудь тревожные звуки. Но все было тихо.

– Зря мы не взяли с собой больше одежды, – сетовала мать на следующее утро.

– Будем обходиться тем, что есть, – сказала бабушка. – Мы можем выстирать сорочки и почистить платья.

– Надо же дойти до такого – работать за прачек! – сокрушалась королева, едва не плача. Она все еще роптала, когда прибыл очень мрачный аббат Миллинг.

– Ваша милость, Уорик и Кларенс вошли в Сити и взяли под контроль Тауэр. Мэр прислал мне сообщение, что у него не было другого выбора, кроме как заключить с ними соглашение. Пока это все, что мне известно, но я отправил двоих наших братьев-мирян узнать, что происходит.

Мать не могла проглотить ни кусочка еды, Елизавете тоже есть не хотелось. Напряжение в комнате стало осязаемым. Только когда около полудня отец аббат вернулся, оно наконец спало.

– Ваша милость, Уорик восстановил порядок в Сити, но я с прискорбием сообщаю вам, что он вновь провозгласил Генриха Шестого королем и привел его из тюрьмы Тауэра в королевский дворец.

Взгляд матери застыл.

– Значит, он снова сажает на трон королей. Мнит себя выше нас всех. Генрих Ланкастер не больше подходит на роль правителя, чем малышка Сесилия, даже если у него есть на это право. Он потерял разум. Он слабоумен, бедняга.

– Но опасен, – заметила бабушка.

– Не сомневаюсь. Мнящая себя королевой Маргарита[6] явится сюда из Франции и попытается захватить власть от имени Генриха, но править здесь будут Уорик и этот глупец Кларенс, – прошипела королева. – Генрих станет куклой в их руках, и они постараются использовать его, чтобы уничтожить меня и мою родню. Помните, как они обошлись с моими дорогими отцом и братом!

Елизавета вся сжалась от этих слов. Мать пугала ее почти так же, как мысли об Уорике и дяде Кларенсе.

– Мадам, прошу вас, – твердым голосом произнес аббат. – Новостей больше нет, и это вам на руку. Сегодня днем повидаться со мной приходил один мой приятель из Королевского совета. Он говорил с Уориком в Тауэре. Граф сказал ему, что у него мало причин любить вас, но он не станет преследовать женщин. И в подтверждение своих слов издал приказ, под страхом смерти запрещающий его сторонникам осквернять церкви и святилища. Так что успокойтесь: вы и ваши дети здесь в безопасности.

Елизавета испытала такое облегчение, что была готова расцеловать аббата. Однако мать явно сомневалась:

– Хотелось бы мне чувствовать себя в безопасности, но ситуация очень подвижная. А что будет с моим еще не родившимся ребенком? Если это мальчик, не посчитают ли его Уорик и Кларенс угрозой для своего режима? Что мне делать, отец аббат?

– Вашей милости, несомненно, нужно оставаться здесь, – ответил священник.

– Но у меня нет денег и не хватает многих необходимых вещей. Друзья, вероятно, бросили меня, и кто знает, сколько времени нам придется провести здесь?

– Господь и это аббатство обеспечат вас всем, что нужно, не бойтесь. И Он уже показал Свою руку. Весть о вашем отчаянном положении распространилась благодаря нашим достойным братьям-мирянам, и меньше часа назад сюда уже приходил верный вам мясник, мастер Гулд, он обещал каждую неделю поставлять половину бычьей туши и двух баранов для пропитания двора вашей милости.

– Как он добр, – сказала мать, явно тронутая. – Похоже, я все-таки не осталась без друзей. Никогда я не смогу отблагодарить вас достойно за вашу помощь нам.

– Благословляю вас, дочь моя. – Аббат улыбнулся. – Будем надеяться, что ваши несчастья вскоре закончатся.

Глава 2

1470–1471 годы

Колокола аббатства пробили полночь накануне Дня Всех Святых, когда Елизавету разбудила мистресс Джейкс, которая стала переносить их с Марией соломенные тюфяки в комнату бабушки, где в простой деревянной колыбели, изготовленной монахами, спала Сесилия.

– Что случилось? – нервно прошептала Елизавета. – Уорик идет? – Он стал демоном ее снов.

– Нет, принцесса. Вашу матушку уложили в постель. Даст Бог, к утру у вас будет братик или сестричка.

Это была хорошая новость. Однако ночь близилась к концу, и «уложили в постель», что бы это ни значило, оказалось делом весьма болезненным. Сквозь закрытые двери Елизавета слышала стоны матери. Позже жалобные причитания превратились в непрерывные крики. Девочка в ужасе закрыла уши руками.

В какой-то момент дверь отворилась, вошла леди Скроуп и успокаивающе заговорила с нею. Елизавета помнила изумление матери, когда три дня назад той сообщили, что Совет Генриха Ланкастера назначил эту женщину служить ей, а также прислал повитуху, матушку Кобб, которая принимала Сесилию, и личного врача королевы доктора Сирего.

Мать удивило, что новые правители раскошелились и оплатили их услуги.

– И это притом, что ребенок может оказаться мальчиком, который когда-нибудь бросит вызов Генриху.

– Может быть, они хотят подружиться, – робко предположила Елизавета, но мать покачала головой:

– Даже если так, я не стану иметь дело с узурпаторами.

Елизавета про себя решила, что это неправильно. Одно доброе слово от матери, и этот кошмар мог бы закончиться.

Позже леди Скроуп заглянула снова:

– Вы все еще не спите, моя маленькая леди? Беспокоиться не о чем. Все хорошо.

– Но мама кричит. – Елизавета едва не плакала.

– Это нормально. Роды – тяжелый труд. Но осталось недолго. Попытайтесь уснуть. – Она удалилась, шурша юбками.

С рассветом послышался плач ребенка. Елизавета выскочила из постели, как ядро из пушки, и ворвалась в комнату матери прежде, чем ее успели остановить. Однако мать сидела, откинувшись на подушки, и улыбалась, ее серебристо-золотистые волосы веером рассыпались по плечам.

– Бесси, у вас теперь есть братик, – гордо сказала она. – Принц для Англии.

Елизавета склонилась над колыбелью. В ней, туго спеленутый, лежал и глядел на нее крошечный младенец с губками, как бутончик розы, и широко раскрытыми синими глазками.

– Какой красивый! – выдохнула девочка. – Можно мне взять его на руки?

– Пока нет, – сказала королева. – Ему сейчас нужно поспать.

– Как его зовут?

– Эдуард. Очень уместно назвать его в честь короля.

Елизавета смутилась, увидев, что мать вдруг залилась слезами. Ну конечно, она скучает по отцу. Как он обрадуется, узнав, что у него родился сын, наследник престола!

Сидевшая у кровати бабушка взяла мать за руку:

– Не расстраивайте себя, Бет.

– Какая жестокая несправедливость, что этому принцу, которого мы так ждали, суждено было родиться, когда его отец в изгнании. – Мать всхлипнула.

Бабушка погладила ее по щеке:

– Его рождение может оказаться благом, если наши друзья, найдя в этом надежду и утешение, останутся верны Эдуарду.

– Молюсь, чтобы так и было! – горячо ответила мать. – Но вдруг Уорик увидит в мальчике угрозу?

– Угрожает ему не мальчик, а его отец, и они правильно делают, что боятся Эдуарда. А что до этого малыша, он слишком мал и беспомощен, чтобы иметь хоть какое-то значение. У них и без того проблем хватает – шутка ли, попытаться снова усадить Генриха Ланкастера на трон, который ему не принадлежит.

Похоже, это успокоило мать. Она попросила бабушку взять принца из колыбели и дать его Елизавете, предупредив дочь:

– Осторожнее.

Девочка вновь взглянула на пухлое личико младенца, и сердце ее растаяло.

Крещение маленького принца, в отличие от торжеств, устроенных по такому же поводу для его сестер, прошло очень скромно и без особых церемоний, словно это был сын бедняка. Обряд совершил в доме аббата приор Истни. Крестными матерями стали бабушка и леди Скроуп, а отцами – аббат Миллинг и высокий представительный Истни. Елизавета гордо несла крестильную сорочку, которую надели на ее брата, после того как вынули из купели, в знак очищения от греха. Маленький Нэд – так они называли его, чтобы отличать от отца, – тихонько хныкал, когда из него изгоняли дьявола.

Церемонии воцерковления для матери не устроили, она быстро оправилась и встала с постели, аббат тихо благословил ее в присутствии немногочисленного двора. К тому моменту жизнь как-то наладилась. Стало ясно, что Уорик не намерен предпринимать каких-либо действий против них, и тем не менее королева посчитала мудрым решение остаться в святилище.

– Наш отъезд отсюда могут расценить как провокацию, возникнут подозрения, не намереваемся ли мы собрать вокруг себя врагов Уорика и Кларенса, – сказала она, сидя у камина, потом взяла младенца у леди Скроуп и стала качать его на руках. – Нет, наша безопасность покоится лишь на огромной привилегии находиться в этом святом месте. Мы должны терпеливо переносить наши испытания.

Однако, по мере того, как зимние дни укорачивались, королева все чаще предавалась печали, впадала в уныние и проявляла все, что угодно, кроме терпения: возмущалась тем, что ей приходится сидеть взаперти, жаловалась на потерю супруга и королевской жизни, которую вела.

– Когда это закончится?! – горестно восклицала она. – Когда же приедет Эдуард?

Елизавете невыносимо было слышать и видеть, в каком состоянии находится ее прежде безмятежная мать, напуганная до того, что вздрагивает от каждого шороха. Но рядом всегда была бабушка, она утешала и ободряла. Надежда, что их невзгоды скоро закончатся, никогда не покидала ее, и Елизавету это успокаивало.

Время тянулось медленно. Взрослые часто предоставляли детей самим себе. Елизавета и Мария с удовольствием поиграли бы с Нэдом, но малыш много спал. Немногочисленные игрушки наскучили им, придумывать новые забавы они устали. Вот бы оказаться в Тауэре или Вестминстере, где осталось столько прекрасных вещей, с которыми можно играть. Рождество прошло без особых торжеств, хотя женщины ради детей как могли старались веселиться, мастер Гулд доставил отличного гуся к столу королевы, а аббат принес сливовый пудинг. В феврале Елизавете исполнилось пять лет, и монахи испекли для нее пирог. Это были яркие интерлюдии в монотонном существовании. Наконец вечера стали не такими долгими, наступила весна.

Аббат Миллинг регулярно сообщал им новости о событиях в окружающем мире. Имея множество друзей в высоких кругах, он был хорошо информирован и слышал, что герцог Бургундский, женившийся на тете Маргарите, помогал королю Эдуарду собирать флот. Но насколько достоверна эта информация, никто сказать не мог.

И вот однажды в апреле аббат явился в Иерусалимскую палату с широкой улыбкой на лице:

– Ваша милость, у меня прекрасные новости. Король совершил вторжение, и Англия предается ему, графство за графством. Глостер и граф Риверс идут вместе с ним, и люди собираются под их знамя!

Лицо матери преобразилось, засияло.

– Хвала Господу! Я молилась об этом.

– Он совершил великое дело, – сказал аббат.

– Папа возвращается домой! – воскликнула Елизавета; они с Марией взялись за руки и вместе заскакали по комнате.

– Я никогда не теряла веры в то, что он это сделает, – ввернула свое слово бабушка. – И меня радует, что мой сын Риверс с королем.

– Мы должны молиться о благополучном и мирном завершении этого конфликта, однажды и навсегда, – сказал аббат. – Но мне кажется, эта новость – повод для торжества. Я пришлю вам кувшин моего лучшего рейнского.

На следующий день аббат Миллинг пришел снова:

– Дела обернулись еще лучше, мадам. Милорд Кларенс покинул Уорика и примирился с королем. Кроме того, я получил от его милости весьма утешительную весть. Он просит вас ободриться, так как намерен одолеть своих врагов.

Лицо матери вновь просветлело, и она обняла дочерей:

– Бог даст, скоро мы опять будем вместе с вашим отцом. И снимем обузу с ваших плеч, отец настоятель.

Миллинг покачал головой:

– Вы никогда не были мне обузой. Для меня честь – дать вам приют в это трудное время.

Когда он ушел, улыбка исчезла с лица матери.

– Я никогда не прощу Кларенсу того, что он сделал с нами. Эдуард, может, и примирился с ним, и ради него я буду проявлять дружелюбие, но не перестану смотреть на его брата как на врага.

Елизавета тоже не думала, что сможет простить дядю.

Два дня спустя отец вступил в Лондон во главе большой армии, и никто его не остановил. Елизавета вместе со всей семьей с восторгом слушала в Иерусалимской палате рассказ аббата о том, как король вошел в собор Святого Павла и потребовал обратно свой трон.

– Люди вокруг него ликовали. Все покорились ему. Воистину в этом видна рука Господа.

– А где Уорик? – спросила мать.

– Сбежал! А бедный Генрих Ланкастер опять в Тауэре. Похоже, король Эдуард намерен проявить снисхождение. Генриха нужно пожалеть, так как сам он безобиден, его использовали в собственных целях люди без чести и совести.

– Я буду молиться за него, – сказала бабушка. – Он всегда был невинной душой, еще и до того, как на него нашло безумие.

– Король будет здесь завтра, – сообщил аббат. – Сперва он возблагодарит Господа за возвращение власти, а затем пришлет за вашими милостями. Полагаю, вам нужно собирать вещи.

Утром в дом аббата прибыл лорд-камергер с несколькими придворными дамами. У них были полные руки роскошных одеяний для королевы и ее детей. Елизавета запрыгала от радости, когда ей сказали, что их скоро проводят во дворец Вестминстер. Как же здорово вернуться домой!

Огромная толпа, собравшаяся у аббатства, разразилась громкими приветственными криками, когда королева, неся на руках принца, появилась из ворот и повела своих дочерей к дворцу. Елизавета была в своем любимом алом бархатном платье, хотя оно стало ей маловато, так как она выросла с тех пор, как надевала его в последний раз. Девочка махала рукой и улыбалась людям, чувствуя себя так, будто идет по воздуху, а они в ответ посылали ей благословения.

Когда они вступили во дворец и подошли к Белому залу, зазвучали трубы. И там был отец – разодетый в золотую парчу, он сидел на троне с широкой улыбкой триумфатора на прекрасном лице. Жена и дети двинулись к нему сквозь ряды склоняющих голову лордов и леди, а король встал, чтобы приветствовать их. Мать начала делать реверанс, однако он шагнул вперед и поднял ее, удивленно глядя на младенца, которого она держала на руках.

– Мой сын! – благоговейно произнес король. – Дорогая, вы не могли сделать мне лучшего подарка по случаю возвращения домой. Огромная радость – видеть вас и наших принцесс. Я сильно скучал по всем вам.

– А я по вам, милорд. – Голос королевы дрогнул, и слезы потекли по ее лицу.

Эдуард привлек супругу к себе:

– Все закончилось, Бет. У нас впереди славное будущее. И есть прекрасный сын для утешения сердца и радости. Он – драгоценный дар Господа и мое самое желанное сокровище.

Отец отпустил мать, потом наклонился и нежно поцеловал Елизавету и Марию, а после них – Сесилию, которая радостно лепетала на руках у бабушки.

– Как же вы все выросли! – воскликнул он. – Скоро мне придется подыскивать вам всем мужей, да?

Елизавета взглянула на него, едва в силах поверить, что ее отец – этот высокий прекрасный мужчина с блестящими рыжевато-коричневыми волосами и ослепительной улыбкой – действительно здесь. Отец поймал ее взгляд и сказал:

– Моя Бесси, вы мне теперь еще дороже.

Погладив дочь по голове, он повернулся к королеве и взял у нее ребенка.

– Милорды и леди, представляю вам Эдуарда, принца Уэльского, вашего будущего короля! – под оглушительный гром оваций провозгласил король.

Затрепетав при этих звуках, Елизавета огляделась. Вот стоит и широко улыбается ее дядя, стройный темноволосый герцог Глостер; пережив вместе с королем изгнание, он теперь был в большом фаворе. Вот и дядя Энтони Риверс, жизнерадостный брат матери, сияет и бьет в ладоши. А вот и дядя Кларенс с застывшей улыбкой, будто с трудом натянул ее на лицо. Елизавета надеялась, что ему стыдно за свои поступки и он выучил свой урок, так как отец проявил по отношению к нему настоящую милость. Но сейчас она не станет думать о его предательстве. Они все снова вместе, мир пришел в порядок, и будущее манит к себе.

Позднее в тот же день Елизавета и Мария играли на полу в кабинете короля, игрушки они с восторгом извлекли из своих сундуков, а их родители сидели и разговаривали, держась за руки и время от времени обмениваясь поцелуями. Они несказанно радовались воссоединению, и мать выглядела очень счастливой.

– Я намерен наградить аббата Миллинга за проявленную к вам доброту, – сказал отец.

– Он этого заслуживает, – отозвалась мать. – Не знаю, как я перенесла бы эти месяцы без него. Люди были так добры к нам. Мясник, господин Гулд, пять месяцев кормил нас за свой счет.

– Его тоже ждет награда, как и тех, кто помогал вам при родах, любовь моя.

Мать наклонилась и поцеловала его:

– А я, милорд, с вашего разрешения, устрою часовню в Вестминстерском аббатстве и посвящу ее святому Эразму, защитнику рожениц, в благодарность за благополучное рождение нашего сына.

– Обязательно. – Отец заулыбался. – А теперь нам пора отправляться в Сити и замок Байнардс. Моей матери не терпится увидеть нас.

– Кошмар закончился, и теперь она вздохнет спокойно.

Отец помолчал, лицо его вдруг посерьезнело.

– Еще не конец испытаниям. Уорик сбежал, и с ним предстоит разобраться. Я получил известие, что Маргарита с армией направляется сюда из Франции, ее тоже нужно остановить. Только после этого мой трон будет в безопасности.

Елизавета оторвалась от игры в кегли и смутилась, увидев выражение тревоги на лице матери. Неужели снова начнутся сражения? Страшно было подумать о том, что случится с ними, если отец проиграет.

Сделав реверанс королю, Сесилия Невилл, герцогиня Йоркская, тепло обняла его.

– Вы благополучно вернулись ко мне, сын мой, – сказала она, сопровождая свои слова поцелуем, и не смогла удержать слез. Затем она протянула руки, воскликнув с улыбкой: – Мои дорогие дети!

Елизавета и Мария кинулись к ней. Она была более представительной дамой, чем бабушка Риверс, очень величавой и чопорно-вежливой, тем не менее при виде внучек всегда отбрасывала сдержанность.

– А теперь идите и загляните вон в тот ларец, вы там найдете кое-что приятное, – сказала герцогиня.

Обычно у нее были припасены для детей какие-нибудь сюрпризы – монеты, конфеты, безделушки. На этот раз в ларце оказались золотые подвески, для Елизаветы с янтарем, а для Марии с бериллом. Девочки радостно поблагодарили бабушку.

Герцогиня придирчиво осмотрела малыша Нэда, который неуверенно глазел на ее голову под черной вуалью.

– Только посмотрите, какой крепыш! – заметила она. – Прекрасный будет король.

После этого герцогиня отослала Елизавету и Марию играть, и девочки впервые за долгое время вкусили радость свободы – они носились из комнаты в комнату по лабиринтам замка Байнардс, играли в пятнашки, потом смотрели на Темзу с зубчатой стены под присмотром одного лишь дюжего грума.

На следующий день была Страстная пятница, принцессам с трудом удалось высидеть во время торжественной службы в церкви, хотя бабушка и следила за ними ястребиным взором. Сама она была очень набожна и ожидала от внучек того же. Елизавета гадала: что думает бабушка Йорк о Кларенсе, который примкнул к Уорику? Простила ли она его от всего сердца, как отец? Ей, должно быть, горько видеть столь жестокую вражду сыновей.

Днем король созвал своих лордов на совет в замке Байнардс. После этого мать прервала игру дочерей в куклы:

– Поторопитесь, девочки. Ваш отец велел нам перебраться в лондонский Тауэр. Он хочет, чтобы мы были в безопасности, пока сам на севере разбирается с Уориком.

Елизавете ненавистна была сама мысль, что отец вновь отправится воевать. Помогая мистресс Джейкс паковать вещи в дорожные сундуки, она от всей души желала, чтобы отец остался с ними. Они провели вместе так мало времени. Когда настал момент прощаться с королем на причале, Елизавета собралась с духом, как подобает принцессе, и старалась не плакать. Но не смогла сдержаться.

Видя, как она расстроена, отец поднял дочь на руки и поцелуем смахнул с ее щек слезы.

– Присматривайте за своим маленьким братиком, – сказал он. – Я скоро вернусь, не сомневайтесь.

Мать подвела Елизавету к ожидавшей короля барке. Девочка запрокинула голову и махала рукой, стараясь запечатлеть в сердце улыбающееся лицо отца.

Обе бабушки сопровождали их в Тауэр вместе с почтенным кардиналом Томасом Буршье, архиепископом Кентерберийским, которому поручили следить за благополучием королевы и детей. И там, в покоях королевы, их дожидалась леди Бернерс, которую мать вызвала, как только они покинули святилище. Елизавета раскинула руки и обняла свою любимую наставницу, которая, сколько девочка себя помнила, всегда была при ней. Если бы леди Бернерс осталась с ними в аббатстве, то не было бы так страшно, в этом Елизавета не сомневалась.

Королевские покои в Тауэре, более старые и не такие просторные, как в Вестминстере, однако, были украшены яркими картинами, а под окнами раскинулся сад. Пока все с нетерпением ждали новостей, Елизавета и Мария резвились на весеннем солнышке. Сесилия топала за ними, тщетно пытаясь догнать, а Элис Уэллес, кормилица Нэда, сидя на скамье, кормила малыша и приглядывала за его сестрами.

Жить в трепетном ожидании им пришлось недолго. В воскресенье на Пасху Елизавета разволновалась, увидев запыхавшегося, забрызганного грязью гонца, который привез королеве новости о большом сражении при Барнете, к северу от Лондона.

– Король одержал победу! – сказал вестник столпившимся вокруг него женщинам и детям. – Уорик убит!

Мать перекрестилась:

– Значит, великий Делатель королей, наш злейший враг, повержен.

– Король направляется на запад, мадам, так как королева Маргарита и ее сын вторглись в страну. Ходят слухи о ее намерении перейти реку Северн, чтобы попасть в Уэльс и соединиться с силами Джаспера Тюдора.

– Бунтовщика! – воскликнула мать. – От этих Тюдоров вечно одни проблемы. Уэльские выскочки! Молюсь, чтобы милорд перехватил Маргариту до того, как она достигнет Северна. Да хранит его Господь.

Елизавета повторила про себя эту молитву. Королева Маргарита, гневливая супруга Генриха Ланкастера, часто являлась к ней во сне пугающим призраком, который хотел уничтожить отца и весь дом Йорков. А ее сын, Эдуард Ланкастер, был весьма неприятным молодым человеком, судя по обрывкам разговоров, которые случайно доносились до девочки. «Интересно, – подумала она, – приехала ли с ним в Англию его жена, младшая дочь Уорика Анна?» Елизавета невольно осуждала ее, так как та согласилась выйти за него, хотя и знала, что мужей для своих дочерей выбирают отцы и матери. По крайней мере, на этот раз дядя Кларенс сражался на стороне отца вместе с дядей Глостером.

Прошли три напряженные недели тревог и волнений, прежде чем они узнали о триумфальной победе короля при Тьюксбери.

– Битва была жестокой, ваша милость, – сообщил гонец, – однако Эдуард Ланкастер пал на поле брани, а Маргарита взята в плен. Король возвращается в Лондон.

Елизавете стало жаль Маргариту, которая потеряла все. Она увидела, как мать выхватила из колыбели Нэда, будто представила себе весь ужас потери бесценного ребенка, потом поборола волнение и повернулась к ним, глаза ее сияли.

– Хвала Господу! – выдохнула королева, бабушка Риверс обняла ее, а бабушка Йорк перекрестилась и склонила голову в молитве.

Елизавета обратилась к Марии:

– Какая прекрасная новость, правда? Папа возвращается домой! – Она приплясывала от радости.

Однако радость длилась недолго. На следующий день, услышав шум за окном, мать оторвалась от шитья.

– Что там такое? – Она встала, выглянула в окно своего главного покоя, выходившее на Темзу, и воскликнула: – Спаси нас, Боже!

Елизавета, которая устраивала пир для кукол, подскочила и присоединилась к бабушкам, побросавшим вышивание и спешившим к окнам. Выше по реке, перед Лондонским мостом, собрались бесчисленные суда, битком набитые людьми.

– Это флаг Бастарда Фоконберга, – сдавленным голосом проговорила мать. – Он один из самых ревностных сторонников Маргариты. Боже милостивый, что он затеял?

Королева мигом вызвала лейтенанта Тауэра[7], и тот спешно явился.

– Мадам, я сознаю, как велика опасность. При появлении первого корабля я послал лазутчиков разведать, что происходит. Они слышали, как Фоконберг хвалился, что пришел свергнуть с трона короля Эдуарда и восстановить Генриха Ланкастера.

– Как он смеет! – вскричала мать. – Разве он не знает, что дело Ланкастеров проиграно?

– Мы выстоим, мадам, – заверил ее лейтенант, – но на судах тысячи солдат. Наши военачальники полагают, что среди них есть наемники и пираты – обычные смутьяны. Боюсь, ярости этих злодеев нелегко будет противостоять, но на нашей стороне время, так как они, кажется, сперва намерены атаковать Лондон, а уж потом возьмутся за Тауэр.

Елизавета заплакала от страха. Леди Бернерс положила руку ей на плечо и сказала:

– Мы здесь в безопасности, дитя.

– Не бойтесь, миледи принцесса, – успокоил ее лейтенант. – Горожане заперли ворота и строят баррикады. Лорд-мэр прислал сказать, что он отправил самых быстрых гонцов к королю, чтобы те поторопили его поскорее прийти на защиту Сити и ваших милостей.

– А до тех пор мы будем находиться в величайшей опасности, – запинаясь, проговорила мать. – Бастард Фоконберг наверняка попытается захватить Тауэр, ведь здесь находится король Генрих.

Елизавета обмерла. Леди Бернерс сказала, что они в безопасности! А теперь мать говорит, что им грозит беда. Кому же верить?

Ей стало легче от спокойствия лейтенанта.

– Во-первых, мадам, Фоконбергу сперва придется как-то взломать защиту Лондона, ведь кто завладеет столицей, тот получит королевство. Мне нужно идти и организовать отпор. У нас здесь много войска, и мы хорошо обеспечены боеприпасами. Не беспокойтесь.

Несмотря на храбрые заявления лейтенанта, женщины ожидали новостей, трепеща от напряжения, как натянутые тетивы на луках.

– Женская доля – всегда сидеть дома и ждать, – с досадой проговорила мать. – Хотелось бы мне быть мужчиной, чтобы находиться там и делать что-нибудь.

– Это внушило бы страх нашим врагам, – с улыбкой произнесла бабушка Риверс.

– Мы должны полагаться на Господа, – сказала бабушка Йорк. – Пойду в церковь и помолюсь там.

– А я собираюсь поговорить с Генрихом Ланкастером, – заявила мать.

– Что? – хором удивились обе пожилые дамы.

– Я попытаюсь объяснить ему, что к чему, пусть он во избежание кровопролития прикажет Бастарду отступить.

– Надеюсь, у него хватит на это ума, – сказала бабушка Йорк, – но, боюсь, вы потратите время впустую.

– Стоит попытаться, – ответила мать и вновь вызвала лейтенанта. Тот явно смутился и попробовал отговорить ее, но королева упорствовала: – Прошу вас, приведите его сюда.

Вскоре появились четверо стражников, которые сопровождали шаркающую ногами фигуру в каком-то пыльном черном балахоне. Елизавета наблюдала за происходящим. Так вот он, Генрих Ланкастер, заклятый враг и соперник ее отца. Ну и жалкий же у него вид – всклокоченные седые волосы, осунувшееся лицо, глаза, на удивление пустые, нервно бегают. Узник неуверенно улыбнулся королеве, и в этой улыбке было не больше коварства, чем в беззубых веселых гримасах малыша Нэда. Елизавета поняла, что этот человек совершенно безобиден.

Очевидно, мать подумала так же и заговорила с Генрихом мягким голосом:

– Сэр Генрих Ланкастер, ваши сторонники намерены атаковать Лондон, и мы находимся в большой опасности. Вы поможете нам прогнать их? Одно ваше слово может стать решающим.

Генрих озирался по сторонам:

– Где Маргарита?

– Она идет сюда, – ответила мать.

– Она с Уориком?

– Нет, сэр Генрих. Уорик мертв.

– Я тоже мертв, – ответил ей дрожащий голос. – Ты – ангел?

Елизавета вытаращилась на бедного узника. Как он может быть мертвым?

Королева вздохнула:

– Сэр Генрих, вы понимаете меня? За стенами города собрались толпы людей, которые готовы взять Лондон от вашего имени. Вы попросите их остановиться?

Генрих смотрел на нее без всякого выражения. Королева покачала головой, поняв, что ничего не добьется.

– Уведите его, – приказала она страже.

Елизавета следила, как согбенная фигура покорно удаляется в окружении тюремщиков.

Мать не могла отойти от окон. Остальные женщины все время пытались отогнать от них девочек, но сами были так увлечены происходящим снаружи, что вскоре сдались. Елизавета много часов провела, прижимаясь носом к ромбикам стекол.

– Что там? – Голубые глаза Марии расширились от страха. – Мне не видно. – Она была еще слишком мала и не дотягивалась до окон.

– На стороне Суррея устанавливают пушки, – ответила ей Елизавета, силясь побороть панику. – Матушка, зачем они это делают?

– Пушки не направлены на Тауэр, – ответила мать. – Кажется, они собрались обстреливать Сити.

А когда захватят его, обратят свои взоры на Тауэр! Елизавета замерла от страха. Что будет с ними? Достаточно ли крепки стены крепости, чтобы защитить их?

Вскоре показались клубы стремящегося вверх дыма.

– Они подожгли мост! – воскликнула бабушка Риверс.

Елизавета увидела, как языки пламени охватили Лондонский мост, связующий берега Темзы. Зрелище было ужасное, но оглушительная пальба пушек пугала еще сильнее.

– Они целятся в Старые ворота и в Епископские! – крикнула мать и прижала к себе дочерей; грохот канонады заглушал ее голос.

Елизавета заткнула руками уши, Мария завыла. Вскоре Сесилия и Нэд присоединились к ней, и женщинам пришлось полностью переключиться на детей, чтобы их успокоить.

Елизавету было не оттащить от окна. Она в ужасе наблюдала за яростными атаками осаждающих. Однако Господь даровал лондонцам храбрые сердца, и принцесса, ликуя в сердце, следила за тем, как отважно они обороняют свой мост.

Бастард действовал умно. Он отвел корабли вниз по Темзе, и из них на пристань Тауэра, прямо под окном, в которое смотрела Елизавета, стало высаживаться его многочисленное войско. Девочка с визгом кинулась к матери, пытавшейся унять младенца-сына. Онемев от страха, Елизавета могла лишь цепляться за юбку матери и безмолвно тыкать пальцем в сторону окна. Вдруг раздался еще более громкий взрыв – это пушки Тауэра грянули ответным залпом. От грохота заложило уши.

Сунув Нэда в руки леди Бернерс, королева подбежала к окну:

– Матерь Божья, они здесь! И я вижу пламя. Должно быть, горят соседние здания.

Елизавета глядела снизу вверх на взрослых. Великий страх отображался на их лицах. Бабушка Йорк читала молитвы, перебирая четки. Потом раздался грохот со стороны Старых ворот. Лондонцы давали отпор, стреляя из своих пушек! Прошло совсем немного времени, и, ко всеобщему удивлению и радости, многие из людей Фоконберга попрыгали в свои лодки и уплыли прочь.

Елизавета прильнула к матери. Никогда ей не забыть этот ужасный день. Даже сейчас под стенами Тауэра шла битва, и в ушах у нее звенели визги и крики.

– Смотрите! Энтони идет на подмогу! – воскликнула бабушка Риверс.

Все снова бросились к окнам и увидели внизу дядю Риверса и лейтенанта Тауэра. Сидя на прекрасных боевых конях, военачальники вели большое войско через наружный сторожевой пояс замка.

– Они идут на защиту Сити, – выдохнула бабушка.

Дядя в своих серебристых доспехах выглядел великолепно. Мать всегда говорила, что он – идеальный рыцарь и воплощает в себе все добродетели рыцарства. Если кто-то и мог спасти Лондон, так это он. Вскоре звуки битвы усилились и стали более яростными, но постепенно они удалялись и стихали.

Женщины переглядывались.

– Неужели все закончилось? – прошептала мать.

Елизавета едва смела надеяться на это. Она все бы отдала, лишь бы узнать, что происходит снаружи. По звукам уже ничего было не понять, так как воцарилась тишина.

Казалось, прошло много часов, и под стук копыт в замок вернулись дядя Риверс, лейтенант Тауэра и их люди. Вскоре они пришли в покои королевы, все были возбуждены, громко переговаривались и шутили.

– Бастард бежал, – сообщил дядя. – Мы преследовали бунтовщиков до Степни. – Он усмехнулся. – Думаю, у нас есть повод для торжества, дорогая сестрица, – добавил он и повернулся к лейтенанту. – Вина для всех! Нам многое нужно отпраздновать, и я искренне рад, что его милость, вернувшись домой, найдет свою семью целой и невредимой.

Риверс наклонился к Елизавете:

– Вы вели себя очень храбро, моя дорогая девочка!

Как же красив он был и как галантен! Она обязана ему жизнью. Сердце принцессы преисполнилось радостью и благодарностью.

Отец вернулся! После шести дней томительного ожидания Елизавета стояла в нише большого эркерного окна дома на Чипсайде[8], откуда королева и ее дамы наблюдали за процессией. Принцесса подскакивала от нетерпения. Колокола лондонских церквей радостно звонили, улица внизу была заполнена ликующей толпой; изо всех окон соседних домов, украшенных свисающими вниз гобеленами и расписными тканями, выглядывали люди. Когда гул толпы перешел в рев, девочка вытянула шею и увидела приближающегося короля – он выглядел как бог на своем белом скакуне, нагрудник его блестел, а надетая поверх шлема корона сверкала на солнце. Широко улыбаясь, он поднимал руку и отвечал на приветствия толпы, а увидев в окне королеву и своих детей, поклонился им, сидя в седле. Король проехал мимо очень быстро, но следом за ним двигалась колонна солдат, так что людям было кого встречать радостными криками.

Вдруг внимание Елизаветы привлекла одетая в черное женщина, которая сидела в окруженной стражей колеснице. Лицо у нее было напряженное и горестное, она смотрела прямо перед собой, будто не замечала торжествующего народа вокруг.

– Маргарита, – мрачно проговорила мать.

Так вот она, злая королева, осмелившаяся поднять оружие против отца. Как, наверное, унизительно для нее быть пленницей, которую с позором везут на глазах у толпы через весь Лондон.

– Что с нею будет? – спросила Елизавета.

– Ваш отец проявил милосердие, – ответила мать. – Ее отправят домой, во Францию, и это больше, чем она заслуживает. Скатертью дорога!

Елизавете, несмотря ни на что, вдруг стало жаль Маргариту, ведь та только что потеряла в битве сына и едва ли еще когда-нибудь увидит своего супруга.

– А где Анна Невилл? – спросила она.

– Понятия не имею, – ответила королева.

Когда процессия закончилась, они поехали в Вестминстер, где король устроил пир, чтобы отпраздновать победу. Было чудесно вернуться в старый дворец, высившийся над северным берегом Темзы. Елизавета пришла в неописуемый восторг, снова увидев огромный главный холл, возносящиеся в небо шпили церкви Святого Стефана, величавые башни и новые пристройки, где располагались королевские апартаменты, – все это было знакомо и дорого ей.

Принцессе позволили не ложиться спать и присутствовать на пиру. Она надела платье из золотистого дамаста с высокой талией и узкими рукавами. Девочка сидела за главным столом и наслаждалась роскошными яствами, которые ей предлагали и которые были гораздо вкуснее того, чем ее кормили в детской. Рядом с нею, дальше от короля, сидели тетя Саффолк, сестра отца, так на него похожая, и лорд Стэнли, очень богатый барон с севера. Он был человеком сердечным, разговорчивым и проявлял большое терпение в общении с маленькой девочкой, которая как могла старалась принимать участие в беседе взрослых. Тетя Саффолк тоже, как обычно, источала доброту и подбадривала Елизавету. А вот отец выглядел озабоченным. При каждом взгляде на него девочка видела, что он напряженно обсуждает что-то с дядей Глостером и камергером, краснощеким добродушным лордом Гастингсом, своим большим другом и советником. Трапеза еще не окончилась, а они трое встали, поклонились королеве и ушли. Мать выглядела расстроенной, но продолжила вспоминать события дня вместе с бабушкой Йорк.

Елизавета подавила зевок. Когда леди Бернерс пришла, чтобы отвести принцессу в постель, та сделала реверанс перед матерью и охотно согласилась, чтобы ее увели. Проходя мимо королевы, она услышала ее слова, обращенные к бабушке:

– Это к лучшему. У него нет выбора.

Эти слова ничего не значили для Елизаветы – разговор взрослых. Однако в продолжение следующих нескольких дней, которые она провела с сестрами и братом в детской и в личном саду королевы, принцесса замечала, что взрослые то и дело о чем-то шепчутся и сразу умолкают, стоит ей подойти к ним. Она стала прислушиваться к их беседам, притворяясь, что увлечена какой-нибудь игрой, и ловила каждое слово болтающих друг с другом нянек, когда те считали, что она не слышит их. Так Елизавета узнала о смерти Генриха Ланкастера.

– Все это весьма загадочно, – сказала мистресс Джейкс. – Говорят, милорд Глостер находился в Тауэре, когда случилось несчастье.

– Вы верите в то, что Генрих будто бы умер с горя, узнав о смерти сына и пленении жены, как было объявлено? – Это произнесла леди Бернерс.

Последовала пауза.

– Такое могло произойти. Я знала одного человека, который свалился замертво, когда ему сообщили, что его жену переехала телега.

– Хотя это сомнительно. Я слышала, тело Генриха выставили в гробу в соборе Святого Павла и сквозь доски на пол сочилась кровь. Мне это кажется странным: трупы обычно не кровоточат. Но делать какие-то выводы не стоит. Не забывайте, кому мы служим.

– Я помню. Но не могу удержаться от мысли: вдруг кто-то решил раздавить семя.

– Думаю, нам лучше сменить тему, – заметила леди Бернерс, и дамы принялись обсуждать новую одежду для Нэда, которая нужна ему, когда он без пеленок.

«Бедный безумец, – подумала Елизавета. – Может быть, он с радостью расстался со своей скорбной жизнью, чтобы отправиться на небеса». Но рассказ о том, как он истекал кровью, был ужасен. Она не поняла, что имела в виду леди Бернерс или почему дядя Глостер находился в Тауэре, когда умер Генрих, и какой смысл вкладывала мистресс Джейкс в слова «раздавить семя».

– Что значит семя? – спросила она у матери, когда та благословляла ее на ночь тем вечером.

– Это зерно, которое сеют, из него потом вырастают растения или цветы, – ответила ей королева.

Елизавета была озадачена. Это уж совсем не имело никакого смысла. Ей хотелось бы поговорить об этом с дядей Глостером. Он-то наверняка сумеет объяснить, что произошло в Тауэре. Но дядя никогда не приходил в покои королевы, по крайней мере когда там находилась Елизавета, так что оставалось только ждать удобного момента.

Момент настал, когда король со своей семьей отправился прокатиться по реке. Все они, даже малыш Нэд, поднялись на обтянутую роскошными тканями величественную королевскую барку. Мать позволила Елизавете и Марии выйти на палубу, а дядя Глостер сказал, что присмотрит за ними. Они стояли, наблюдая, как мимо проплывают другие суда, и любуясь красотой Лондона. Город был такой спокойный и мирный в сравнении с картинами страшного побоища, происходившего здесь всего пару недель назад. Елизавета до сих пор вздрагивала при мысли об этом.

Барка закачалась, приближаясь к Лондонскому мосту, где вода шла рябью. Дядя Глостер приосанился, и Елизавета вспомнила: у него ведь кривая спина, но он так хорошо это скрывал, что никто не догадывался о его физическом недостатке, который, однако, не мешал ему храбро сражаться в битвах.

Немного позже Елизавета улучила момент:

– Дядя, вы были с Генрихом Ланкастером, когда он умер в Тауэре?

Глостер хмуро посмотрел на нее:

– Нет, не был, Бесси. Почему вы спрашиваете?

– Я слышала, как кто-то говорил, что вы там были.

– Да, я приезжал в Тауэр, но по делам короля.

Девочка пытливо вглядывалась в серьезное лицо дяди: выступающий вперед подбородок, нос, похожий на клюв, темные глаза. Она знала, что он не станет лгать ей. Дядя Глостер всегда был верен отцу и разделял вместе с ним тяготы изгнания. Отец говорил, что дядя человек отважный, сильный духом и пылкий, нет никого, кому он доверял бы больше.

– Мне жалко Генриха Ланкастера, – сказала Елизавета. – Он был сумасшедший.

– Да, и умер с горя, – заверил ее дядя Глостер. – Эта война между Йорками и Ланкастерами собирает свою ужасную дань. В юности Уорик был мне вместо отца, особенно после того, как мой родной отец погиб в битве при Уэйкфилде. Это случилось еще до вашего рождения. Однако Уорик предал короля и нашу семью. Именно он виновен в недавнем кровопролитии. – Глостер сдвинул брови и устремил взгляд на берег. – Хорошо, что Господь забрал к себе Генриха Ланкастера именно сейчас. Низложенный король всегда будет угрозой для своего преемника и фокусом притяжения для мятежников. – Дядя ободряюще улыбнулся племяннице. – Но давайте не будем думать о грустном, Бесси. Вам следует радоваться нашей прогулке. Смотрите, вон там Плацентия! – Он указал на прекрасный дворец, стоявший на берегу Темзы, в Гринвиче.

Жизнь вернулась в обычное русло и снова стала приятной. Отец прочно сидел на троне, враги его были повержены, чтобы никогда больше не подняться. А в животе у матери рос очередной ребенок.

Нэду уже составили собственный штат придворных, включая камергера, господина Вогана, который на людях носил принца на руках, и священника, кроткого дядюшки Лайонела, младшего брата матери. В июле Елизавета присутствовала на церемонии официального объявления Нэда принцем Уэльским, ее проводил король, он же принял у лордов присягу на верность своему законному сыну и наследнику. Принцесса с гордостью наблюдала за тем, как дворяне, начиная с Кларенса и Глостера, один за другим выходили вперед и клялись в верности ее брату.

К декабрю Нэд научился ходить. Он бойко топал к раскинувшей ему навстречу руки Елизавете, когда леди Бернерс принесла адресованное принцессе письмо.

– Королева говорит, вы можете вскрыть его.

Елизавета сломала плоскую печать. Читать она еще не умела, а потому передала письмо своей наставнице.

– Оно от графини Уорик, – сказала леди Бернерс, и улыбка сошла с ее губ. – Она просит вас заступиться за нее перед королем, так как милорды Кларенс и Глостер, как пишет графиня, отобрали у нее земли. Бесси, думаю, это послание нужно показать его милости.

– Я хочу сама передать ему письмо, – сказала Елизавета, которой было любопытно узнать, что скрывается за этим обращением к ней.

– Хорошо, – согласилась леди Бернерс.

Елизавета вручила письмо отцу, когда пришла к нему после вечерни. Стоя рядом с его креслом, она видела, что лицо короля, пока он читал, мрачнело.

– Она – глупая женщина и не имела права обращаться к вам, Бесси. – Он усадил дочь к себе на колени. – Я не отбирал у нее земли. Ее муж умер предателем, а сама она с тех пор живет в монастыре. Обширные владения Уорика перейдут к двум его дочерям. Я позволил дяде Кларенсу взять их в управление, так как он женат на Изабель. Дядя Глостер хочет жениться на Анне, потому что она овдовела, и, когда это произойдет, земли Уорика по моему распоряжению будут поделены между моими братьями.

– Но как же миледи Уорик? – Елизавета пожалела бедную женщину, так как сама знала, какой ужасной может быть жизнь в монастыре.

– Парламент объявит ее официально мертвой, чтобы дочери могли вступить в права наследства.

Елизавета подняла глаза на короля, смущенная тем, что человека могут объявить мертвым, пока он еще жив.

– Она не останется в нужде, – успокоил ее отец.

– А когда дядя Глостер женится на Анне Невилл?

Король вздохнул:

– Это хороший вопрос, Бесси. Проблема в том, что она исчезла. Никто не знает, где ее искать.

– Подозреваю, что Кларенсу это известно, – вмешалась в разговор мать, втыкая иглу в натянутую на пяльцы вышивку.

– Он это отрицает, – возразил король.

– Но кто потеряет больше всех, если Глостер женится на Анне? Кларенс хочет сохранить все наследство за собой.

– Едва ли он зашел так далеко, что стал прятать ее.

Мать выглядела раздраженной:

– Милорд, вам нужно научиться более реалистично смотреть на своих братьев. Вы проявили слишком большую снисходительность, когда Кларенс предательски поддержал Уорика. К тому же он ненавидит меня и моих родных. Считает нас выскочками и всегда держался такого мнения.

– Думаю, этот разговор немного преждевременный, – сказал отец и спустил Елизавету на пол. – Вы, наверное, ждете не дождетесь Рождества, Бесси. Мы проведем его здесь, в Вестминстере, устроим игры, маскарад, банкеты и пантомимы. Я намерен организовать пышные торжества, чтобы наверстать упущенное в прошлом году.

Елизавета захлопала в ладоши и воскликнула:

– Ах, скорей бы уже! – Однако, лежа в постели в ту ночь без сна, она думала не о грядущем Йолетиде, ее не оставляла мысль: куда же подевалась Анна Невилл?

Глава 3

1472–1475 годы

Отец часто говорил о прекрасном Брюгге, где он провел время изгнания в качестве гостя герцога Бургундского. То и дело он поминал Бургундию, и вскоре Елизавета узнала, что тамошний двор первый во всем христианском мире по великолепию как в области искусства, так и в моде и манерах.

Решив никому не уступать в блеске и роскоши, король щедро тратился на свой двор, желая произвести впечатление на своих подданных и иностранных гостей. Для Елизаветы стало привычным видеть работников, которые занимались бесконечными улучшениями в Вестминстере и других королевских дворцах, перестраивали их в красном кирпиче, столь любимом в Бургундии, золотили деревянные панели, создавали витражи, развешивали по стенам изысканные гобелены и картины фламандских мастеров. Отец тратил огромные суммы на атрибуты своего величия, особенно на экстравагантные наряды, дорогие украшения и обильный стол. Елизавета с восторженным трепетом взирала на все это и дала себе слово, что, если когда-нибудь выйдет замуж за короля или принца, у нее будет такой же великолепный двор.

Где бы ни находился двор, отец неизменно восседал на троне в блеске своего величия или легко перемещался среди придворных, радушный и всем доступный. Он был прост в общении и легко находил общий язык со всяким. Елизавете нравилось, когда отец, видя человека, онемевшего от благоговения перед его королевским великолепием, подбадривал его и побуждал говорить, дружески положив руку ему на плечо. Она знала, что в гневе король был страшен для тех, кто оскорбил его, но никогда он не выказывал гнева по отношению к своим детям и часто проявлял великую доброту и нежность к своей супруге.

Однажды ранней весной мать пришла в детскую в Вестминстере, уже обремененная большим животом, и тяжело опустилась на скамью.

– Вам уже шесть лет, Бесси, пора начать ваше обучение. Вам нужно узнать, как быть достойной женой великого принца и овладеть всеми качествами, необходимыми королеве. Мы начнем с самого важного, а это честность и непорочность – свойства характера, которые больше всего восхищают мужчин. – Она пустилась в долгое наставительное рассуждение о том, чего ждут от юной леди. – Вы должны держаться с достоинством, не сутулить спину и скромно опускать глаза. Больше никакой беготни по дворцу.

Сделать это оказалось труднее, чем думала Елизавета. Она часто забывала, что нельзя бегать и скакать, ведь до сих пор ей это дозволялось. У леди Бернерс нередко появлялись поводы упрекать свою воспитанницу, и она то и дело напоминала ей о необходимости следовать примеру матери, которая являла собой образец королевского достоинства.

Некоторые уроки вела леди Бернерс, но читать и писать Елизавету учила мать.

– Вам повезло, Бесси, – говорила ей наставница. – В мое время на женщин, которые знали буквы, смотрели косо. Люди опасались, что грамотность может привести к легкомысленному поведению, например к написанию любовных писем. Однако мой отец, хвала Господу, держался передовых взглядов, и теперь становится общепринятым, что образованная женщина может оставаться добродетельной. Умение читать и писать пригодится вам, когда настанет время управлять замками и дворцами. Вы сами сможете сочинять письма, и ваш ум расширится от чтения.

Елизавету всегда завораживали книги. Мать регулярно показывала ей прекрасные манускрипты в королевской библиотеке, и девочку очаровывали нарисованные в них миниатюры и поля текста, украшенные узорами из прелестных цветов или изображениями фантастических животных. Вскоре она уже могла прочесть многие слова сама. Это была для нее большая радость – вступать в мир короля Артура или открывать для себя волнующую историю святого Георгия, покровителя Англии, который спас обреченную на смерть принцессу от ужасного дракона.

Однако девочка извлекала уроки не только из книг. Много времени она проводила, наблюдая, как мать распоряжается слугами и общается с придворными, которые помогали ей в исполнении ее важных обязанностей. Елизавета быстро научилась считать, чтобы, когда вырастет, разбираться в денежных вопросах. Ей давали уроки танцев, музыки, шитья и оставляли немного свободного времени для игр. Почти каждый день в сопровождении грума она каталась верхом на своем пони по кличке Галахад. Принцессе нравилось скакать по парку и уноситься мыслями далеко, подставляя лицо ветру, который трепал ее волосы. Воспоминания о недавних тяжелых временах иногда заполняли ее сны, однако в часы бодрствования Елизавета мало думала о них. Жизнь настала мирная.

В апреле они жили в замке Виндзор. Мать родила очень милую девочку, которую назвали Маргарет в честь тети Маргариты, герцогини Бургундской. Елизавете сразу полюбилась новая сестренка, и они втроем с Марией и Сесилией много суетились вокруг нее, передавали с рук на руки, как куклу, и ссорились из-за того, кто будет держать ее. Малыш Нэд был немного отставлен в сторону, и его уже не демонстрировали с гордостью как младшего в семье, но мальчика больше интересовали скачки на деревянной лошадке и размахивание игрушечным мечом, чем возня с агукающим, спеленутым младенцем.

Исчезновение Анны Невилл продолжало занимать мысли Елизаветы. Ей было не понять, как могла пропасть неизвестно куда наследница огромного состояния. Дядя Глостер не прекращал поисков Анны. Он был убежден, что дядя Кларенс спрятал ее в одном из своих поместий, но все его расспросы – и, как говорили, подкуп слуг брата – ни к чему не привели.

– Но потом фортуна улыбнулась мне, – сказал он отцу, и Елизавета, в первый теплый день весны игравшая в личном саду короля с Марией, навострила уши.

Мать еще не вставала с постели после родов, а леди Бернерс держалась на приличном расстоянии от короля и его брата, которые сидели на каменной скамье, – Эдуард крупный, облаченный в наряд из желто-коричневого бархата, а дядя Глостер, стройный, бледнолицый, весь в черном, тем не менее находился в весьма приподнятом настроении.

– Сдается мне, – продолжил он, – что Кларенс укрывает Анну в своем лондонском доме. Я ходил туда сегодня утром, зная, что брат при дворе, сказал, будто пришел забрать книги, которые давал ему. Управляющий впустил меня, и я заглянул во все комнаты, изображая, что ищу свои вещи. Но нигде не обнаружил следов присутствия Анны. Тогда я спустился в комнаты слуг, только там я еще не побывал, хотя к тому моменту уже почти отчаялся. Сказал, что хочу пить, и попросил бутыль эля. На кухне царила суета, повара готовили ужин. Мне повезло, я увидел девушку-кухарку, которая резала лук. Она смотрела на меня как на Спасителя, вновь пришедшего в мир, и это была Анна. Я едва мог поверить своим глазам.

Отец рассердился:

– Достойно сожаления, что с одной из самых богатых наследниц в королевстве обращаются как с кухонной девкой.

– Меня это тоже разозлило. – Глостер оживился. – Я обратился к управляющему и заявил ему, что эта юная леди пойдет со мной. Он возразил: сперва, мол, нужно попросить разрешения у Кларенса, но я сказал, что сам объяснюсь со своим братом. А потом просто взял Анну за руку и вывел ее из дома. Когда мы оказались на улице и нас окружила моя охрана, она разразилась слезами и без конца благодарила меня. Я отвел ее в монастырь Сен-Мартен-ле-Гран и там оставил. Нэд, я хочу жениться на ней, как только получу разрешение от папы, ведь мы близкие родственники.

– Да, вы должны жениться на ней и получить ее земли. – Отец по-прежнему говорил сердито. – Я намерен обсудить эту историю с Кларенсом, и лучшего момента, чем сейчас, просто нет. – Он встал, лицо его было как грозовая туча.

Появился лорд-камергер:

– Ваша милость, милорд Кларенс просит у вас аудиенции. Он говорит, это срочно.

– Еще бы! – мрачно произнес король. – Проводите его ко мне. Леди Бернерс, прошу вас, заберите принцесс в детскую.

Но тут вошел дядя Кларенс, с багровым от гнева лицом.

– Что дает вам право врываться в мой дом? – резко бросил он дяде Глостеру.

– Пойдемте, – сказала леди Бернерс и потянула Елизавету с Марией прочь, даже не попросив, чтобы они сделали реверансы перед королем.

Пока наставница торопливо уводила детей во дворец, за их спиной слышались сердитые крики. Отец, разумеется, победит в споре. Он же король, и никто не смеет перечить ему, хотя, судя по звукам, дядя Кларенс старался как мог.

Когда Елизавета в следующий раз увидела дядю Глостера на воцерковлении матери, тот подмигнул ей. После пира принцесса спросила короля, женится ли ее дядя на Анне Невилл.

– Непременно, Бесси, – сказал он ей. – Владения Уорика будут разделены между вашими дядями.

Неудивительно, что у дяди Кларенса был такой вид, словно он вот-вот взорвется!

Семья собралась на свадьбу под парящими в вышине сводами церкви Святого Стефана. Елизавета, Мария и Сесилия были в одинаковых бархатных платьях цвета зеленой травы, с лифами на шнуровке, черными бархатными рукавами и золотыми цепочками, волосы принцессам распустили, как подобало юным девушкам. Они стояли в первых рядах толпы благородных леди и лордов и чувствовали себя очень важными персонами, даже маленькая Сесилия старалась не вертеться во время долгой церемонии бракосочетания.

Елизавета радовалась, что у нее появится новая тетя. Анна Невилл была стройной и довольно красивой, с полными губами, большими глазами и каскадом рыжеватых волос. После того как дядя Кларенс пытался лишить брата невесты и наследства, дядя Глостер заслужил это счастье. Он и выглядел счастливым, улыбался Анне. Огорчало лишь то, что они уедут на север, где Анна владела прекрасными замками, которые, разумеется, теперь все будут принадлежать дяде Глостеру. Жаль будет расставаться с ними.

Ни дядя Кларенс, ни Изабель не показывались, они намеренно пропустили свадьбу и удалились в свои поместья на западе. Елизавета считала, что это глупо. Даже Сесилия поступила бы умнее!

В конце мая мать пришла в детскую и, печально улыбаясь, привлекла к себе детей.

– Бабушка Риверс ушла к нашему Небесному Отцу, – сказала она, и на ее глазах блеснули слезы.

– Она вернется? – едва слышно пролепетала Сесилия.

– Нет, моя милая. Но когда-нибудь мы воссоединимся во Христе и окажемся все вместе на небесах.

Сесилия глядела на нее с недоумением, но Елизавета давно уже поняла, в чем смысл смерти, и объяснила сестрам, что бабушка уснула и никогда не проснется. Дни проходили печально, отсутствие бабушки ощущалось все сильнее. Елизавета любила ее теплые объятия, занимательные сказки о рыцарских подвигах в стародавние времена и продуманные подарки. Но больше всего девочке не хватало исходившей от бабушки любви. Конечно, у них оставалась бабушка Йорк, но она была слишком горда и благонравна. Елизавета тяжело переносила утрату.

В сентябре ей позволили участвовать в торжествах, устроенных в Виндзоре в честь лорда Груутузе, который дал королю пристанище и оказал гостеприимство во время изгнания в Брюгге. Принцесса впервые увидела этого человека, когда отец привел его в покои королевы, где она играла в камешки и кегли с матерью и другими дамами.

– Какое приятное зрелище! – искренне восхитился отец, обращаясь к гостю, худому мужчине, одетому в блестящий алый хупеланд[9] и берет.

Тот вежливо улыбнулся и склонился, чтобы поцеловать руку королеве. Потом мужчины ушли поговорить наедине, а в покоях королевы был устроен пышный банкет, где подавали всевозможные конфеты, засахаренные фрукты и прочие сласти, о каких только могли мечтать дети. Елизавета стояла и жадно разглядывала угощения, глотая слюнки, пока дядя Риверс не оттащил ее от стола.

– Вам не следует ничего брать, пока еду не предложат нашему гостю, королю и королеве, – укоризненно произнес он, хотя в глазах у него горел лукавый огонек. – Пойдемте. Вы должны сидеть за королевским столом и вести себя наилучшим образом, моя маленькая леди принцесса.

Елизавета кротко кивнула. Он готова была сделать для дяди Риверса все.

Банкет продолжался долго, но Елизавета наслаждалась, поглощая изысканные сласти. Разговоры взрослых по большей части были ей непонятны, но она от души смеялась вместе со всеми и жадно слушала, как отец похваляется перед лордом Груутузе, описывая процесс создания в Англии двора в бургундском стиле и планы строительства новой церкви Святого Георгия в Виндзоре.

К концу вечера Елизавету стало слегка подташнивать. Ее внимание привлек соседний стол, за которым сидели флегматичный молодой герцог Бекингем и его покорная супруга Кэтрин, сестра королевы, очень красивая и гораздо моложе его. Ни для кого не было секретом отношение Бекингема к жене: он не любил ее и считал, что король принудил его жениться на женщине, уступавшей ему по статусу. Он почти не разговаривал с Кэтрин, но без умолку болтал с лордом Гастингсом и другими знатными господами за своим столом. Когда начались танцы, Бекингем пригласил Елизавету составить ему пару. Внезапно оживившись, принцесса ступила на пол, держась за его руку, и под одобрительными взглядами отца и матери станцевала басданс, ни разу не сбившись. По завершении танца Бекингем вежливо поклонился ей и проводил на место.

– Браво, Бесси! – воскликнул отец и сам повел ее по залу в круговом танце, к которому поспешили присоединиться все остальные.

Как же было весело!

Затем Елизавета и другие дамы последовали за королем с королевой, которые оказали своему гостю честь, лично проводив в отведенные ему покои. Жаль было уходить, когда дамам, и Елизавете в том числе, сказали, что пора оставить лорда Груутузе, так как он хочет принять ванну.

В ту ночь принцессе не спалось. Вечер выдался восхитительный, и ей хотелось перебирать в голове воспоминания о нем, чтобы сохранить их в памяти навсегда.

Приближалось Рождество, Елизавета с нетерпением ждала начала праздников. Они с Марией собирались разыграть в личных покоях королевы сцену появления на свет будущего Спасителя. Елизавете предстояло быть святым Иосифом, Марии выпала роль Девы, малышка Маргарет будет за младенца Иисуса, а Сесилия и Нэд, эти румяные, похожие на херувимов шаловливые дети, сыграют ангелов. Леди Бернерс помогла им с костюмами и научила петь рождественские гимны. Елизавета надеялась, что отец придет посмотреть.

– Можно я возьму Маргарет? – спросила она как-то раз на второй неделе декабря, когда они готовились к репетиции.

– Да, Бесси, – ответила леди Бернерс. – Если она еще спит, разбудите ее. Няне не понравится, если она будет куролесить полночи.

Елизавета радостно побежала в опочивальню, где находилась ее младшая сестра, и склонилась над позолоченной колыбелью. Маргарет еще спала, ее рыжая головка лежала на подушке вниз лицом. Елизавета откинула бархатное одеяльце, открыв маленькое спеленутое тельце. Маргарет не пошевелилась. Тогда Елизавета осторожно перевернула ее на спину. Губы малышки посинели, а лицо имело серый оттенок.

Что-то было не так. Елизавета выбежала в соседнюю комнату:

– Леди Бернерс, идите взгляните на Маргарет. Кажется, она заболела.

Воспитательница быстро подошла к колыбели и бросила на малышку один только взгляд.

– Нет! – воскликнула она и перекрестилась. Потом взяла на руки неподвижного ребенка, села и положила девочку к себе на колени, снова и снова растирая ей спинку. – Мистресс Уэллес, приведите королеву! – крикнула она няне принцессы. – Быстро! А вы, дети, прочь!

Елизавета выгнала брата и сестер в детскую. Сердце у нее стучало так быстро, что она с трудом успевала дышать. Девочка опустилась на пол среди груды бутафории и костюмов, пытаясь сдержать слезы, а Нэд и сестры с любопытством глядели на нее. Но сейчас придет мама. Она все исправит.

Мать появилась через пару минут и влетела в спальню. Потом Елизавета услышала ее отчаянный вопль:

– Господи помилуй, только не Маргарет!

Елизавета и Мария стояли рядом со своими плачущими родителями и смотрели, как маленький гроб опускают под алтарные плиты церкви Святого Эдуарда Исповедника в Вестминстерском аббатстве. Отец обнял одной рукой мать, которая будто оледенела – бледная, исхудавшая, в черном платье и траурном вимпле[10].

Елизавета без конца лила слезы с тех пор, как у них забрали Маргарет. Она все спрашивала, почему ее сестра умерла, но никто не знал. Малышка ничем не болела и за два часа до смерти сосала молоко.

– Даже врачи не могут этого объяснить, – сказала леди Бернерс, утирая глаза платком.

Рождество наступило и прошло, как планировалось, но радость была омрачена трагедией. Как могла Елизавета наслаждаться праздниками, когда ее отец и мать такие печальные? Детям уже не хотелось разыгрывать сцену Рождества, и никакие подарки, украшения, игры и праздничная еда не могли возместить им потерю. У Елизаветы перед глазами стояло маленькое посеревшее личико сестры, и ей от всего сердца хотелось снова, еще хотя бы один разок, подержать на руках Маргарет. Но желание это оставалось бесплодным. Какой от него прок?

В феврале 1473 года от Рождества Христова Елизавету и Марию отвели к маленькой алтарной гробнице из серого мрамора, которая находилась перед часовней Святого Эдуарда в Вестминстерском аббатстве. На ней лежала сияющая новизной медная доска, на которой Маргарет была изображена подростком.

– Что там сказано? – спросила Мария, указывая на надпись.

Отец прочел вслух:

– «Благородство и красота, изящество и нежная юность скрыты здесь, в этом ковчеге смерти». – Голос его сорвался. – Дети – бесценные сокровища. Потерять хотя бы одного ужасно.

– В сравнении с некоторыми другими семьями нам повезло, – сказала мать, – но боль все равно невыносима. Когда смерть забирает дитя, которое вы любили, растили и защищали, – это вызывает такое чувство беспомощности…

Вся в слезах, она опустилась на колени перед гробницей. Через некоторое время отец поднял ее, аббат Миллинг отслужил мессу. Елизавета сложила руки, закрыла глаза и молилась о душе Маргарет. Конечно, ее сестренка не будет долго страдать в чистилище. Она еще не успела напроказничать, благослови ее Бог.

Елизавета смотрела на нового младенца и ощущала, как ее сердце распирает от чувства любви. Он был крошечный, но полный жизни.

– Ричард, – повторила принцесса.

– Ричард, – улыбнулся отец. – Он станет герцогом Йоркским, как мой отец и его предшественники вплоть до Эдмунда Лэнгли.

– Кто такой Эдмунд Лэнгли? – спросила Елизавета.

– Основатель дома Йорков, дорогая! Твой прапрадед. Он был пятым сыном короля Эдуарда Третьего и первым герцогом Йоркским. Это гордый титул, не забывайте. И теперь носить его будет вот этот маленький рыцарь.

Король нежно прикоснулся пальцем к щеке лежавшего на руках у матери сына. Королева улыбнулась супругу:

– Теперь у вас есть кому передать власть. Вы получили двух наследников.

– Самые дорогие сокровища в моей короне! – заявил Эдуард. – Вы дали мне повод для гордости, любовь моя.

Ребенок родился раньше срока. Мать даже не успела удалиться в уединение. Семья весело проводила время в компании с городскими советниками Шрусбери, когда королева тайком положила руку на поясницу. Елизавета заметила, как она сделала это несколько раз, потом прошептала что-то на ухо королю.

– Господа, – сказал тот, вставая, – я сожалею, что вынужден прервать этот прекрасный пир, но час королевы настал раньше, чем ожидалось.

Торопливо заскребли по полу стулья, зазвучал хор прощаний, король увел детей в их покои в гостевом доме в Блэкфрайарсе. Жена шерифа поспешила за ними и сказала матери, что пошлет за повитухой. Не прошло и двух часов, как Елизавету позвали знакомиться с новым братиком. Приятно было видеть, что ее родители снова счастливы.

Как-то раз осенью королева отвела детей в пожелтевший дворцовый сад у Темзы в Вестминстере и отпустила порезвиться. Нэду было уже три года, красивый крепкий мальчик со светлыми, отливавшими серебром волосами, как у матери, и ангельским личиком. Он любил вместе с сестрами участвовать в их шумных играх и везде следовал за ними. Малыш Йорк радостно кричал им вслед, сидя на руках у няньки.

Но на этот раз мать усадила их всех, и Елизавета ужаснулась, услышав, что у Нэда будет свой двор в замке Ладлоу, неподалеку от границы с Уэльсом. Это так далеко! И он, добавила мать, хотя даже имени своего еще толком произнести не может, должен стать лорд-президентом вновь сформированного совета Уэльса и Марча. А Нэд счастливо улыбался, не понимая, что его ждет в ближайшем будущем.

– Но почему, миледи? Мы хотим, чтобы он остался здесь, – запротестовала Елизавета.

Мать улыбнулась и усадила Нэда к себе на колени.

– Потому что он должен научиться быть королем, – объяснила она и поцеловала сына в макушку. – В Ладлоу ему преподадут науку управления и объяснят, как стать добродетельным принцем. Мне и вашему отцу тоже будет грустно расставаться с Нэдом, но о нем будут хорошо заботиться, и лучшего наставника ему не найти, так как о его образовании и благополучии поручено заботиться вашему дяде Риверсу.

Елизавета вдвойне огорчилась, услышав, что останется еще и без своего элегантного, всегда изысканно одетого дядюшки. Ей нравилось смотреть, как он демонстрирует отвагу на турнирах, и слушать его рассказы о паломничествах в Рим и к святилищу святого Иакова в Компостеле. Она понимала, что в дяде есть и серьезная сторона. Он был добр, прямодушен и благочестив, а под своей дорогой одеждой в напоминание о бренности плоти носил власяницу. Он говорил Елизавете, что его самое горячее желание – отправиться в крестовый поход против неверных. Ну, теперь с этим придется повременить.

– Я сама буду членом совета принца, – говорила меж тем мать, – и мои родственники отправятся туда, чтобы служить ему. Девочки, ну что вы так приуныли? Вы не навсегда расстаетесь с Нэдом. Он будет приезжать ко двору при каждой возможности и проводить с нами все великие праздники. Не забывайте, вы сами в один прекрасный день выйдете замуж и покинете двор, вероятно, чтобы жить в другом королевстве.

Мысль была отрезвляющая и тревожная. Елизавета росла в убеждении, что однажды станет супругой короля или принца, но когда еще это случится. Как это скажется на ней, она пока не задумывалась. Тетю Маргариту отправили за границу, чтобы та вышла за герцога Бургундского, и с тех пор она в Англию не возвращалась. Перспектива никогда больше не видеть родителей, братьев и сестер, покинуть Англию со всем, что ей близко и знакомо, представлялась Елизавете ужасной. И реальность того, что это когда-нибудь произойдет, предстала пред нею во всей наготе, когда незадолго до отъезда принца в Ладлоу мать сообщила ей, что Сесилию выдадут замуж за шотландского принца Якова.

– Ему всего два года, так что до этого еще далеко, – добавила она.

– Я буду королевой? – спросила Сесилия.

– Когда принц станет королем, будете, но это случится через много лет, – ответила мать. – А пока вы будете расти здесь, и вас станут называть принцессой Шотландской.

Сесилия улыбнулась, обнажив дырку между молочными зубами. «Бедная маленькая глупышка, – подумала Елизавета, – вы бы разревелись, если бы понимали, что это означает на самом деле».

Мать повернулась к ней и Марии:

– По обычаю принцессы выходят замуж в порядке старшинства, я знаю, но Сесилию выбрали, так как по возрасту она ближе всех к принцу.

Последовала пауза, в продолжение которой королева боролась с душевной болью, и Елизавета поняла, что она вспомнила бедняжку Маргарет, которая была бы как раз ровесницей Якова.

Весной 1475 года двор находился в Виндзоре. Собралась вся семья, кроме Нэда, который был далеко, в Ладлоу. Время от времени он приезжал, но всегда ненадолго. Поэтому любимцем сестер стал маленький Йорк.

В последние недели Елизавета заметила, что отец толстеет. Он уже не был тем энергичным молодым мужчиной, который легко подбрасывал ее в воздух и кружил, взяв на руки, как в раннем детстве, больше не участвовал в спортивных развлечениях и турнирах, а вместо этого предпочитал рыбалку. Ел король очень много, вот в чем проблема. Принцесса слышала, как леди Бернерс выражала тревогу по этому поводу и порицала короля за то, что он принимает рвотное, чтобы иметь возможность снова набивать живот. Елизавету потрясли слова наставницы. Однако, поразмыслив, она поняла, что отец потакает своим слабостям во всем, с упоением предаваясь всевозможным мирским утехам: любит хорошо поесть, безудержно тратится на роскошные вещи, дорогую одежду, украшения и устраивает грандиозные праздники при дворе.

Слуги любили сплетничать о своих господах и, вероятно, думали, что дети ничего не слышат. Елизавета сделала открытие: стоит ей чуть задержаться перед дверью, прежде чем войти, или подольше постоять у цветочной клумбы, и можно узнать множество удивительных вещей. Правда, иногда она жалела, что не прошла мимо побыстрее. Сидя однажды утром в детской, пока дамы прибирались в соседней спальне, она с ужасом услышала, что ее отец не только обжора, но еще и прелюбодей, и об этом все знают.

В свои девять лет Елизавета еще не вполне понимала, что это значит. Она думала, что прелюбодей любит кого-то, помимо своей жены, но обрывки разговоров, которые она слышала, заставили ее задуматься, уж не стоит ли за этим нечто большее?

Елизавета поняла, что у ее отца есть три любовницы. Она думала, что любовница – это дама, которой рыцарь поклоняется издалека, однако это не объясняло неодобрительного тона сплетниц, который подразумевал наличие в таких отношениях чего-то непристойного. О том, кто является одной из любовниц отца, девочка догадывалась, так как слова «жена Шора» то и дело мелькали в разговорах. Елизавета видела при дворе симпатичную миниатюрную мистресс Шор. Для жены золотых дел мастера эта дама была одета слишком изысканно, гораздо лучше, чем позволяло ее положение, но самыми запоминающимися ее чертами были улыбка, смешливость и добрые глаза. Елизавета не могла постичь, как может отец любить кого-то, кроме матери, такой красавицы. Это было неправильно, но она понимала, что ему нравится в мистресс Шор. Винить мать за ненависть, которую та, по слухам, питала к этой женщине, Елизавета не могла; другие говорили, что замечать такие вещи – это ниже достоинства королевы.

Кроме того, Елизавета узнала, что ее единоутробные братья Томас и Дикон Грей составляли компанию отцу в его кутежах, что бы за этим ни стояло, хотя звучало не очень приятно. Томас был на одиннадцать лет старше ее, отец только что пожаловал ему титул маркиза Дорсета и женил на знатной наследнице, а Дикона произвел в рыцари, но разница в возрасте мешала сближению с ними Елизаветы. Ее братья, ретивые молодые люди, решительно настроенные проложить себе дорогу в этом мире, не интересовались маленькими девочками.

Влетев в бельевую кладовую в поисках чистого носового платка, Елизавета услышала, как леди Бернерс говорит мистресс Джейкс, что могущественный лорд Гастингс – партнер короля по преступлению. Заметив принцессу, женщины умолкли. Елизавета любила лорда Гастингса, верного друга отца, но было очевидно, что он не любит Вудвиллов, они с Дорсетом поссорились из-за владения какими-то землями и, как говорили, соперничали за любовь мистресс Шор.

– Она явно раздает свои милости направо и налево, – однажды пробурчала леди Бернерс.

Елизавета думала, что «милости» – это то, что выигрываешь в процессе игры. Все это были сплошные загадки.

Девочке не нравилось размышлять о таких вещах. Постоянные слухи беспокоили ее. Но еще более тревожной казалась перспектива вторжения отца во Францию. Разговоры о войне тайком велись уже какое-то время, и приготовления начались. Король пребывал в задиристом настроении и желал продолжить завоевания. Он доведет до конца работу, начатую великими королями-героями Эдуардом III и Генрихом V, и захватит французский престол. Вся Англия молилась еще об одной победе, наподобие Креси или Азенкура. Несмотря на тревогу, сердце Елизаветы полнилось восторгом, когда она слушала рассказы об этих давних баталиях.

Наконец король, уверенный в успехе, выступил в поход во главе своей армии. Лето тянулось медленно, в напряженном ожидании новостей о происходящем во Франции. Когда они пришли, это было не то, на что все надеялись.

Королевский гонец прибыл, когда Елизавета и Мария сидели с королевой в ее личных покоях и рассматривали красиво украшенную рисунками рукопись с удивительными историями про короля Артура – легендами о любви и героических подвигах. Елизавета любила эти уроки с матерью, которая внушала ей жажду знаний, а сама открыла Королевский колледж в Кембридже. Если бы только она могла быть более ласковой и снисходительной… По мере взросления старшей дочери мать ожидала от нее все более высоких стандартов в умении вести себя и держаться, чаще и резче критиковала. К счастью, Елизавета жадно ловила знания и так преуспевала в учебе, что мать иногда удостаивала ее слов похвалы, которые принцесса ценила как манну небесную.

Королева быстро вышла вместе с вестником в свой кабинет, а когда вернулась оттуда, лицо ее сияло.

– Отец ваш, король, решил заключить договор с королем Людовиком, который стремится к миру и предложил вашему отцу огромный пенсион для поощрения.

– Значит, войны не будет? – поинтересовалась Елизавета.

– Слава Господу, нет. – Мать села. – Через три дня ваш отец встречается с королем Людовиком. Мы должны молиться, чтобы они пришли к доброму согласию.

Король дома! Его дети вместе с королевой нетерпеливо наблюдали, как он, разодетый в золотой дамаст, на коне в алой попоне триумфально въезжает в пределы верхнего сторожевого пояса замка Виндзор. Эдуард тяжело спустился с седла и обнял их под радостные крики придворных.

– Договор подписан, и на таких условиях, о которых я даже не мечтал, – сказал он матери, когда все собрались в королевских покоях. – Мне нужно многое рассказать вам.

Усевшись в кресло с высокой спинкой, король приказал подать вина и марципанов, а сам откинул назад голову. В это время его шут Скоггин, известный своими шкодливыми выходками, бочком подошел к нему, встал на колени у его ног и, ухмыляясь, пробормотал:

– Собираешься рассказать королеве, до чего ты дошел во Франции?

– О, убирайся! – Король беззлобно шлепнул его рукой, а мать засмеялась резко и невесело. Отец повозился с младшими детьми, особенно с Йорком, которому было уже почти два года. Затем велел позвать леди Бернерс, чтобы та увела всех, кроме Елизаветы. – Так как то, что я должен сказать, касается вас, Бесси.

У Елизаветы в душе ничто не шевельнулось. Она спокойно сидела на своем стуле, а отец обратился к матери:

– Я встретился с Людовиком на мосту у Пикиньи, мы разговаривали сквозь деревянную решетку и утвердили условия договора. После этого был объявлен мир между Англией и Францией.

– Вы получили свой пенсион? – спросила мать.

– О да. Как уже было сказано, я извлек из этого выгоду. И, Бесси, во Франции никогда еще не было английской королевы, но, чтобы скрепить эту новую дружбу, вы должны быть помолвлены с сыном короля Людовика, прекраснейшим дофином Карлом. Когда он унаследует трон своего отца, вы станете королевой Франции. Это великая судьба, и я надеюсь, вы довольны, что я организовал для вас такой великолепный брак.

Франция? Королева Франции? Елизавета услышала, как мать радостно ахнула. Сама же она была ошарашена и немного напугана, так как замужество означало конец ее счастливой жизни в Англии и, что хуже всего, расставание с любимыми людьми. И тем не менее в глубине ее души бурлил восторг. Франция не так уж далеко, и она хотела бы однажды стать королевой.

– Я рада, отец, – запинаясь, проговорила Елизавета, – но надеюсь, я не покину вас навсегда.

– Вы отправитесь во Францию через три года, когда вам исполнится двенадцать и вы войдете в возраст, пригодный для брака. А за это время успеете свыкнуться с мыслью о замужестве.

– Это замечательная партия для вас, Бесси! – ликовала мать, сияя глазами. – Какой триумф дипломатии, милорд! На что вам пришлось согласиться, дабы вынудить старого паука пойти на это?

– Я отказался от своих притязаний на Аквитанию в пользу дофина. – Эдуард ухмыльнулся. – Пустая уступка, ведь Англия потеряла Аквитанию в последних войнах с Францией. Эта земля станет частью приданого Бесси. После вашей свадьбы, дитя, король Людовик назначит вам ежегодное содержание в шестьдесят тысяч фунтов, чтобы вы могли жить, как подобает будущей королеве Франции.

Мать разинула рот:

– Это в пятнадцать раз больше приданого, которое выделили мне вы!

Отец пожал плечами:

– Франция – гораздо более богатое королевство, любовь моя. Бесси ждет жизнь в роскоши.

Елизавета долго не могла свыкнуться с мыслью об уготованном ей блестящем будущем. К тому же три года – это долгий срок, и многое может случиться, что помешает ее браку. Принцессе отчасти даже хотелось этого, но она также ощущала легкое смятение и разочарование при мысли, что вдруг лишится такой славной перспективы.

– А какой он, этот дофин, отец? – спросила Елизавета.

– Ему пять лет, то есть он на четыре года моложе вас, но он вырастет.

– Он красивый? – поинтересовалась принцесса.

– Я его не видел, – ответил отец, – но слышал хорошие отзывы о нем. Мы пошлем за его портретом, и тогда вы сами увидите, каков он.

Елизавета не могла не наслаждаться тем, что ее стали называть «мадам дофина» и относиться к ней с почтением, как к будущей королеве Франции. Увидев новые платья по французской моде, разложенные на постели, она завизжала от восторга, а вот упорнее заниматься французским языком ей понравилось гораздо меньше.

– Вы должны говорить бегло, – настаивала мать. – Что подумает король Людовик, если мы пришлем к нему невестку, неспособную разговаривать на его языке?

Однако Елизавете французский давался с трудом, она запоминала слова, но соединять их во фразы – это было выше ее сил. Она боялась, что никогда не сможет складно изъясняться на языке будущего супруга.

– Давайте же, мадам дофина, – с укоризной говорила леди Бернерс. – Вы ничего не добьетесь, если будете таращиться в пустоту!

Мать даже больше отца радовалась грядущему браку, ее так и распирало от гордости.

– Я написала королю Людовику и спросила, желает ли он, чтобы мы прислали вас во Францию к вашему двенадцатому дню рождения или позже в том же году, – сказала она Елизавете.

Три года вдруг перестали казаться Елизавете таким уж долгим сроком, а если ее отправят за границу ко дню рождения, останется всего-то два с половиной. Внезапно она осознала, что время медленно и неуклонно иссякает. Куда бы ни пошла принцесса, с кем бы ни встретилась, она не могла отделаться от мысли, что когда-нибудь это все будет в последний раз. И Англия, эта страна, которую она любила, перестанет быть ее домом.

– Вы должны научиться вести себя как француженка, думать как они, – наставляла ее мать, – и при этом никогда не забывать об интересах Англии.

Это звучало довольно противоречиво. Елизавета не представляла, как справится с такой задачей. Но нужно выполнять свой долг, ведь ей с малых лет объясняли, чего от нее ждут.

– Королеве следует быть добродетельной, мудрой и иметь хорошие манеры, – говорила Елизавете леди Бернерс во время одного из уроков. – Ее мудрость должна проявляться в поступках, добрых делах и словах, которые она произносит. Нельзя выдавать секреты. Но нужно всегда быть смиренной и скромной.

Елизавета хорошо запомнила это наставление. Она перестала носиться по дворцу с сестрами и братом, а вместо этого сосредоточилась на том, чтобы вести себя как королева. Мадам дофина должна держаться с достоинством и двигаться по жизни со спокойной невозмутимостью, как делала ее мать.

– Берите пример с королевы! – взывала к ней леди Бернерс. – Лучшего примера вам не найти, а этот у вас прямо перед глазами.

В ноябре вдруг резко похолодало, и как раз в это время мать родила еще одну хорошенькую девочку, Анну. В королевской детской дворца Шин появилась новая няня мистресс Батлер, а Елизавету с Марией перевели в Мейденс-Холл, прекрасные покои, обустроенные в Вестминстере специально для них. Над окнами там были лепные карнизы, на стенах висели яркие гобелены, полы в главном зале были устланы турецкими коврами.

Приятно было сидеть за столом перед пылающим в камине огнем, делать уроки с леди Бернерс, заниматься вышиванием, играть в шахматы или в триктрак. Елизавета позволяла себе лелеять мысль, что никогда не покинет Англию и сможет остаться в Вестминстере, в коконе этой безопасной и приятной во всех отношениях комнаты, где она чувствовала себя по-настоящему счастливой. С Марией они очень сдружились, девочки почти одного возраста естественным образом тянулись одна к другой – вместе учились, играли, а по ночам часто забирались в одну постель, лежали в темноте и хихикали. Елизавета не хотела взрослеть. Лучше уж оставаться такой вот маленькой девочкой всегда.

За неделю до Рождества, когда сестры готовили новогодние подарки из кучи обрезков тканей и лент, к ним вошла леди Бернерс с корзиной всякой всячины – каймы, пуговиц и каких-то блестящих побрякушек.

– Можете использовать это, – сказала она. – Ваша матушка королева собрала это для вас. Тут…

И вдруг леди Бернерс внезапно рухнула на пол, выронила корзину, и все ее содержимое разлетелось по полу.

– Леди Бернерс? – Елизавета подскочила и бросилась к ней, упала на колени рядом. – Леди Бернерс, вставайте! Что случилось? О Мария, она не просыпается! – Девочка тормошила свою наставницу.

Мария тоже встала на колени, обе девочки вглядывались в любимое лицо, которое теперь выглядело искаженным, как будто перекосилось на одну сторону. Леди Бернерс дышала, но была без сознания.

Вся в смятении, Елизавета кликнула своих служанок, которые прибежали из спальни и испуганно уставились на распростертую посреди комнаты фигуру.

– Приведите помощь! – крикнула принцесса. – Быстро!

Доктор Сирего, личный врач королевы, срочно явился на зов, и мать, только что вставшая после родов, спешно пришла вслед за ним.

– О нет, – сказала она, бросив один только взгляд на лежавшую навзничь воспитательницу своих дочерей. – Пойдемте, девочки, пусть доктор осмотрит леди Бернерс. – Она взяла принцесс за руки.

Доктор Сирего опустился на колени, его смуглое лицо выражало сильную тревогу. Наконец он поднял взгляд:

– Я ничего не могу сделать, ваша милость. Бедная женщина уже с Господом.

Девочки рыдали часами. Никакие слова не могли их утешить. Ведь сколько Елизавета себя помнила, леди Бернерс всегда была рядом – любящая, заботливая, способная ободрить, а теперь ее нет, и в мире юных принцесс образовалась огромная, зияющая пустотой дыра. Мать старалась как могла успокоить дочерей, но она не могла заменить воспитательницу, ведь за исключением давно минувшего времени, проведенного в монастыре, она никогда не заботилась о дочерях изо дня в день, не утешала в их детских горестях, как делала леди Бернерс. И теперь заботу о принцессах, пока не найдут новую леди-наставницу, взяла на себя Агнес Батлер. Елизавете нравилась эта розовощекая женщина, но она не могла восполнить утрату леди Бернерс, и девочка с печалью думала про себя: жизнь никогда уже не будет прежней.

Глава 4

1476–1478 годы

В Новый, 1476 год отец повел свою семью посмотреть новый печатный пресс господина Кекстона в его мастерской недалеко от Вестминстерского аббатства. Дядя Риверс рассказывал им про Кекстона, который опубликовал религиозный труд в собственном переводе: «Мудрые мысли и высказывания философов»; это издание стало первой печатной книгой, выпущенной в Англии. Теперь отец покровительствовал Кекстону. Елизавета стояла рядом с гигантским прессом и увлеченно наблюдала, как мастер составляет металлические буквы, покрывает их чернилами и делает оттиск на бумаге. Он работал так споро, так ловко.

– Замечательно, что теперь, благодаря этому процессу, обучение по книгам может распространиться с отменной быстротой, – заметил отец. – За день можно напечатать много копий, тогда как переписывание манускриптов занимает месяцы.

– Мастер Кекстон, я хочу поручить вам издание нескольких книг, – сказала мать. – Вы напечатаете их для меня?

– Это будет большой честью, ваша милость. – Красивый седобородый печатник поклонился.

– Думаю, первой станет история Трои, а второй – «Ясон и золотое руно», – продолжила королева.

– Я к услугам вашей милости. – Кекстон улыбнулся.

Елизавета бродила по мастерской. Она прошла мимо лорда Гастингса, который стоял в углу, увлеченный разговором с приехавшим ко двору дядей Лайонелом. Принцесса остановилась немного поодаль и стала рассматривать выложенные на стол новые книги. Мужчины беседовали тихо, но не слишком.

– Он живет в Амбуазе, вдали от отцовского двора, потому что слаб здоровьем, – услышала принцесса слова Гастингса. – Я предупреждал короля: у мальчика, вероятно, хороший нрав, но он мал ростом, тщедушен телом и скуден умом. Некоторые считают, что он слишком глуп и не может быть королем. Какой из него муж?

Елизавета обмерла. Неужели они говорят о дофине? Мал ростом… тщедушен… глуп? Нет! Не может быть.

– Хотя это великолепная партия, – заметил дядя Лайонел; он был крайне целеустремлен в своей амбициозности, как и остальная родня матери.

– Да, но вы пожелали бы такой участи собственной дочери?

– Бесси знает свой долг. Корона Франции компенсирует недостатки ее супруга, – едва слышно проговорил дядя Лайонел.

Елизавета услышала достаточно. Знал ли обо всем этом отец, когда соглашался на ее помолвку? Разумеется, он не пошел бы на это, если бы знал.

Больше Елизавета не хотела ничего слушать. Вся дрожа, она вернулась к родителям, отчаянно желая поговорить с отцом и выяснить правду.

Минула целая вечность, прежде чем они вернулись во дворец. Король собирался пойти на заседание Совета, но Елизавета потянула его за рукав:

– Отец, уделите мне немного времени, пожалуйста.

Он улыбнулся ей:

– Что случилось, Бесси? У вас встревоженный вид.

Принцесса, запинаясь, повторила состоявшийся в печатне разговор дяди Лайонела с лордом Гастингсом, слова застревали у нее в горле.

– Я не могла не слушать, – закончила она.

Отец нахмурился:

– Они не должны были обсуждать такие вещи там, где их речь может донестись до чужих ушей. Это правда, что дофин слаб здоровьем, именно поэтому король Людовик не нагружает его науками, но я уверен, что он умеет хорошо себя вести и известен добрым нравом. Вам не стоит обращать внимания на сплетни, Бесси. Я бы не стал выдавать вас замуж за идиота, король он в будущем или нет, так что не тревожьтесь понапрасну.

– Не буду, сир, – отозвалась Елизавета. – Я рада, что поговорила с вами.

– Я тоже этому рад, – согласился отец. – А теперь я серьезно побеседую с лордом Гастингсом. – Он мрачно улыбнулся.

Июльское солнце пекло макушку Елизаветы, которая вместе с Марией и родителями стояла перед входом в церковный двор в Фотерингее в ожидании похоронного кортежа. Их окружала августейшая компания, в которую входили дядя Кларенс, дядя Риверс, Дорсет, весь напряженный и сторонившийся лорда Гастингса, и много других дворян. Принцесс одели в черные платья и темно-синие вуали – цвета королевского траура, – вроде тех, что носила мать. В воздухе витало ощущение принужденной любезности. Елизавета чувствовала враждебность, исходившую от лордов, которые терпеть не могли друг друга, особенно дядя Кларенс; он вообще в последнее время ходил с очень недовольным видом.

Сегодня дом Йорков прощался со своим дедом и дядей, которого Елизавета в жизни не видела. Много раз слышала она, как шестнадцать лет назад герцог Йоркский и его семнадцатилетний сын герцог Ратленд пали в битве при Уэйкфилде и были кое-как захоронены в Понтефракте злобными Ланкастерами.

Теперь отец предавал их прах земле с должными почестями в коллегиальной церкви[11], основанной Эдмундом Лэнгли, первым герцогом Йоркским, рядом с великолепным замком Фотерингей, одной из твердынь дома Йорков. Елизавету передернуло, когда она представила, какое отвратительное задание пришлось выполнить людям, которые выкапывали тела из земли и перекладывали их в новые гробы.

Процессия приближалась, во главе ее ехал на коне дядя Глостер, весь в черном, за ним следовало множество пэров и герольдмейстеров. Вот показалась первая погребальная колесница, влекомая шестью конями в соболиных попонах с королевскими гербами Англии. Поверх гроба лежало резное изображение герцога Йоркского в подбитой мехом горностая мантии и церемониальной шапке. Несмотря на то что стоял разгар дня, одр был уставлен горящими свечами, его осенял крылами серебряный ангел, державший в руках золотую корону в знак того, что герцог был законным королем Англии.

Елизавета видела слезы на глазах дяди Глостера.

– Печально, что Ричард мало знал нашего отца, – пробормотал король. – Ему было всего восемь, когда того убили. Он родился здесь, в замке, вы знали об этом?

Елизавета кивнула, глядя, как к ним медленно и торжественно подкатывает катафалк дяди Ратленда. Наконец колесницы остановились. Король склонил голову перед гробом своего отца, выражая покорность и послушание, а затем, плача, прикоснулся к нему руками. После этого катафалки закатили в церковь. Елизавета с Марией пошли вслед за королем и королевой, а позади них выстроилась длинная процессия из духовенства и лордов. Отец взошел на огороженный помост, где стояла королевская скамья, а дядя Кларенс, дядя Глостер и герольдмейстеры заняли свои места вокруг катафалков, почтительно склонив голову. Отслужили мессу, после чего королевский камергер от имени короля возложил семь парчовых покровов на гробы, и все отправились в замок на ночлег.

На следующий день Елизавета и Мария снова надели траур. Сегодня состоятся похороны, а за ними последует большой пир. Сестры стояли у гейтхауса[12] и ждали родителей, когда к ним, натягивая на ходу перчатки, подошел дядя Глостер.

– Это довольно печальный повод для встречи, но я рад видеть вас обеих, – сказал он принцессам.

– Мы скучаем по вам, – отозвалась Елизавета.

Теперь дядя Глостер, занятый делами на севере, редко бывал при дворе. В начале лета Елизавета с радостью узнала, что Анна наконец родила ему наследника в замке Мидлхэм в Йоркшире.

– Как поживают тетушка Анна и кузен Эдуард? – спросила Мария.

– Анна – хорошо, – ответил герцог, – а вот Эдуард часто болеет. Молюсь, чтобы здоровый йоркширский воздух укрепил его. – Тень тревоги пробежала по его лицу. – Пойдемте, король с королевой приближаются.

Во время недолгого пути от замка до церкви Елизавета дивилась на огромную толпу людей, которые выстроились вдоль узкой дороги и набились в церковный двор.

– Тут, наверное, собралось по меньшей мере пять тысяч человек, – с удовольствием заметил король, раскланиваясь направо и налево.

– Как трогательно, что они пришли выказать уважение, – отозвалась мать.

– Скорее уж явились ради бесплатного угощения, – пробормотал отец.

Елизавета тоже с нетерпением ждала пира. Три погребальные мессы тянулись бесконечно долго, но наконец они с Марией встали и следом за родителями направились к алтарной преграде принести в дар свои монетки; делая это, девочки поклонились катафалкам. За ними шла миниатюрная Маргарет Бофорт, вдовствующая графиня Ричмонд, теперь жена лорда Стэнли. Она тепло улыбнулась принцессам и тихо проговорила:

– Скоро все закончится.

Елизавете нравилась леди Стэнли, известная мудростью и благочестием. Это была стройная женщина с худым лицом, всегда очень богато одетая. Елизавета знала, что она происходит из дома Ланкастеров и ее сын Генрих Тюдор, граф Ричмонд, стал изгнанником после победы короля при Тьюксбери. Отец Генриха умер еще до рождения сына, и король однажды сказал, что леди Маргарет проявила здравомыслие, выйдя за лорда Стэнли, который теперь был верен дому Йорков, хотя во время последних войн переходил на сторону Ланкастеров и обратно. Ныне лорд Стэнли являлся видным членом Королевского совета и управлял двором короля. Сегодня он находился здесь, широкий в плечах и величавый в своем траурном наряде. Лорд Стэнли тоже ободряюще улыбнулся Елизавете.

Вернувшись на свое место, принцесса наблюдала, как тела герцогов Йорка и Ратленда погребли в церкви, где отец планировал устроить для них прекрасные гробницы. Наконец церемония завершилась, и все ее участники вышли на солнечный свет, чтобы приветствовать собравшийся люд. Король и королева стали раздавать милостыню, Елизавета с Марией помогали им, вежливо разговаривая с теми, кто получал дары. Потом им позволили толкаться среди гостей и наслаждаться пиром, устроенным под навесами и в павильонах вдоль дороги, а также на просторном церковном дворе. Королевские повара превзошли самих себя: на столах стояли блюда с каплунами, лебедями, цаплями, кроликами и прочим вкусным мясом. Пир продолжался до позднего вечера, большинство мужчин изрядно напились, мать взирала на это хмуро и в конце концов велела Елизавете и Марии идти спать.

– Мне нравится леди Стэнли, – сказала на следующий день Елизавета за обедом с родителями, который подали в солнечной гостиной в личных покоях матери.

– Она хорошая женщина, – согласился отец, отрезая себе еще кусок мяса. – Но у нее большие амбиции в отношении своего сына.

– Разве он не в Бретани?

– В Бретани, его отправил туда дядя Джаспер Тюдор после Тьюксбери, и теперь он при дворе герцога Франциска. Ему, пожалуй, уже лет двадцать.

– Наверное, его матери хотелось бы, чтобы он был с нею, – задумчиво проговорила Елизавета.

– Жизнь стала бы намного легче. – Король вздохнул. – Тогда я мог бы приглядывать за ним. Находясь за границей, он свободен плести интриги против меня. Кроме него, никого больше не осталось в живых из потомков Генриха Шестого, и я боюсь, он жаждет завладеть моим троном.

Мать резко втянула в себя воздух.

– Как он смеет! – вскричала Елизавета.

Отец взял себе еще кусок пирога с голубятиной.

– Он считает, что имеет на трон больше прав. Со стороны матери Генрих – потомок короля Эдуарда Третьего…

– Из числа бастардов! – перебила его мать. – Бофорты происходят от детей Екатерины Суинфорд, которых она родила Джону Гонту до того, как они поженились.

Джон Гонт был младшим сыном Эдуарда Третьего и родоначальником дома Ланкастеров, а вот о Екатерине Суинфорд Елизавета ничего не слышала.

– Они были узаконены, когда Гонт женился на ней, – объяснил отец. – Леди Стэнли – их правнучка. Есть сомнения относительно того, имеют ли право Бофорты претендовать на трон, но Ричмонд мотивирует свои притязания тем, что он – наследник Генриха Шестого, а тот был сыном первой жены Гонта. И если он решит заявить свои права, верность его матери дому Йорков пойдет прахом. Она женщина умная и хитрая, таким не стоит доверять, как бы я ни симпатизировал ей. Я был бы не прочь заманить Ричмонда в ловушку.

Елизавета вздрогнула. До этой минуты она не осознавала, что дом Ланкастеров до сих пор представляет угрозу для ее отца.

Мать аккуратно вытерла губы салфеткой.

– Расскажите Бесси, как вы планируете заманить его в ловушку. – В ее голосе слышалось недовольство.

Отец поморщился:

– Бесси, вы никому не должны говорить того, что я сейчас скажу вам, даже Марии. Обещайте мне.

Елизавета перекрестилась:

– Я обещаю, отец.

– Тогда знайте, что я отправляю посольство с большим количеством золота к герцогу Бретани, чтобы потребовать от него возвращения Ричмонда в Англию. Мои послы скажут ему, что я намерен организовать для него брак, который объединит дома Йорков и Ланкастеров, и намекнут, будто я предлагаю ему в жены одну из ваших сестер.

– Кого? – спросила Елизавета.

Король усмехнулся:

– Ни одну из них, разумеется. Это уловка, чтобы заманить его в Англию, где я смогу следить за ним.

– Вы думаете, он приедет?

– Он – лукавый малый, но перед таким искусом ему будет трудно устоять. Английская принцесса – это великая награда.

Прошли недели, затем месяцы, однако новостей из Бретани не поступало, и вскоре другие дела заняли главенствующее место в уме Елизаветы. Замену леди Бернерс так и не нашли, и обучением принцессы занималась мать, по крайней мере до тех пор, пока не станет слишком тяжела своим очередным, восьмым ребенком. В десять лет мадам дофина имела собственный штат придворных дам и фрейлин, как подобает будущей королеве Франции. Сесилия, теперь уже семилетняя, жила вместе с нею и Марией в Мейденс-Холле.

В ноябре, когда три девочки играли в загадки, появилась мать и увела Елизавету в нишу окна.

– Мы получили новости из Бретани, – тихо сказала она. – Похоже, Ричмонд болен, но ваш отец сомневается в этом, так как герцог Бретани отвез его в убежище при церкви в Сен-Мало, а значит, тревожится за безопасность своего подопечного. Король полагает, что леди Стэнли каким-то образом узнала правду о предполагаемом браке. Как именно, мы не знаем. Вы ведь никому не говорили?

– Нет, миледи, конечно не говорила.

– Я знала, что вы не стали бы, но это загадка, причем настораживающая. Генрих ускользнул из рук короля и станет еще более осторожным, его будет не залучить в Англию. Поэтому король предложил герцогу Франциску изрядную сумму в качестве подкупа, чтобы тот держал Ричмонда в Бретани.

– Леди Стэнли это не обрадует, – заметила Елизавета.

– Ну, вероятно, она сама во всем виновата, – быстро проговорила мать. – Теперь пойдемте к вашим сестрам. – (Они вместе вернулись к столу, за которым сидели Мария и Сесилия.) – У меня есть хорошие новости, – сказала королева. – Ваш отец нашел невесту Нэду. Это инфанта Изабелла, старшая дочь испанских суверенов Фердинанда, короля Арагона, и Изабеллы, королевы Кастилии; она ровесница Нэда. Это великолепная партия, так как монархи объединили Испанию под своей властью и их высоко чтят во всем христианском мире.

А Нэд знает? Елизавета задумалась. Брат недавно был при дворе, он вытянулся не по возрасту, но оставался по-детски красивым, как ангелочек. Жаль, что он уехал и она не может поговорить с ним, узнать, обрадовала ли его перспектива брака. «Интересно, какая она из себя, эта инфанта Изабелла?» – принялась размышлять Елизавета, но потом вспомнила, что Нэду всего шесть лет и женитьба его произойдет еще очень не скоро, ее самой может уже не быть в Англии, когда приедет невеста брата. От этой мысли по спине у нее пробежал холодок.

Известие о новом брачном союзе стало неприятным напоминанием о том, что время отъезда во Францию самой Елизаветы неуклонно приближается. Всего каких-то пятнадцать месяцев, и ей исполнится двенадцать. Осознание этого вызвало в душе принцессы панику. Она знала свой долг, так что не смогла бы сказать родителям о своих чувствах, однако с Марией часто делилась тем, как несчастна, обнимая сестру перед сном в постели. Теперь Елизавета часто молилась о том, чтобы король Людовик признал своего сына не готовым к женитьбе и отложил этот ужасный момент. «Но такого, – думала она, борясь со слезами при взгляде на мать, игравшую с ее сестрами, – скорее всего, не произойдет».

К радости отца, новый ребенок, родившийся в марте 1477 года, оказался здоровым и крепким мальчиком, его назвали Георгом в честь святого покровителя Англии и дали ему титул герцога Бедфорда. Елизавета испытала глубокое облегчение, оттого что мать благополучно перенесла период уединения. В прошлом году тетя Изабель, жена дяди Кларенса, умерла в родах, и это напомнило принцессе, с какими опасностями связан процесс деторождения. В случае с Изабель дело усугубилось тем, что дядя Кларенс обвинил в случившемся несчастье служанку жены и приказал повесить ее. Это вызвало страшный переполох.

Однако маленький Георг был здесь, целый и невредимый. Его сестры, особенно крошка Анна, восторгались им, и даже трехлетний Йорк выразил одобрение.

– Когда он подрастет и сможет играть в войну? – спросил он, склоняясь над колыбелью.

Мистресс Уэллес и леди Дакр, которых назначили ухаживать за младенцем Георгом, покачали головой, глядя друг на друга.

– Милорд Йорк, вы шалун, – сказала ему леди Дакр. – Младенцы не любят драться.

– Можно мне подержать его? – попросила Елизавета.

– Конечно, мадам дофина.

Леди Дакр подняла спеленутого младенца и положила ей на руки. Елизавета взглянула на сморщенное личико с широко раскрытыми немигающими глазами, в которых как будто заключалось все богатство мудрости, и подумала: «Какой след суждено оставить в мире этому малышу?»

Когда Елизавета нежно целовала его, ей пришло в голову, что через пару лет у нее самой может быть ребенок, которого она будет любить, такой же, как этот кроха, если Господь проявит милость к ней. До ее двенадцатого дня рождения осталось всего одиннадцать месяцев. Елизавета по-прежнему молилась о том, чтобы ей позволили задержаться в Англии. Она не чувствовала себя готовой к замужеству. Мать кратко объяснила ей, чего следует ожидать в брачную ночь, и принцесса вся сжалась от ужаса и отвращения. Позволить глупому супругу-недоростку сделать с собой такое – это возмущало ее чувство благопристойности. Но месячные у нее еще не начались, так что, может быть, есть повод надеяться на отсрочку.

В апреле зацвели деревья, и в Виндзоре был устроен ежегодный праздник в честь святого Георгия, на котором присутствовали рыцари ордена Подвязки. Этот год отличался от других, потому что Елизавету, королеву и тетю Саффолк производили в леди-компаньонки ордена Подвязки, король оказывал им высочайшую честь. Елизавета всегда трепетала от восторга, видя его и других рыцарей в синих накидках, едущих на конях, а теперь ей самой предстояло стать участницей процессии. Надев платье и накидку цвета тутовых ягод, расшитую изображениями подвязок, она ехала в колеснице с матерью, тетей и их дамами в недостроенную церковь Святого Георгия. Там, среди строительных лесов, отслужили мессу, Елизавета и остальные женщины слушали ее с галереи над алтарной преградой.

После этого они присутствовали на пышном пиру, который король устроил в замке, в великолепном холле Святого Георгия. Такие празднества проводили каждый год со времен Эдуарда III, основателя ордена. Дамы не ели вместе с рыцарями ордена Подвязки, они вошли в зал, только когда подавали вторую смену блюд. Елизавета была потрясена блеском торжества и великолепием своего отца, который восседал на троне во главе стола на помосте, председательствуя в августейшем собрании. Приосанившись, она взошла следом за королевой на галерею в западном конце холла, откуда они наблюдали за происходящим и где стояли столы для банкета дам.

Позже в тот же день король собрал семью и друзей в своих личных покоях, чтобы поднять тост за дам. Однако, пока он болтал с гостями и шутил, обходя зал с кубком в руке, Елизавета обратила внимание, что ее отец напряжен, особенно заметно это стало, когда он разговаривал с дядей Кларенсом. В какой-то момент ей даже показалось, что они обменялись резкими словами. Хорошо, что дядя Глостер, теперь не часто приезжавший ко двору, на этот раз был здесь, однако он тоже с тревогой наблюдал за своими братьями; его серьезное лицо было хмурым. Что-то не ладилось, в этом Елизавета не сомневалась.

Она решила расспросить дядю Глостера, ведь он всегда был добр и охотно беседовал с нею. Видя, что он отошел от тети Саффолк, принцесса, петляя между гостями, присоединилась к нему у стола, на котором были выставлены всевозможные сласти.

– Немного кордиала?[13] – спросил дядя Глостер, и Елизавета протянула ему свой кубок.

– Дядя, – сказала она, – могу я поговорить с вами?

Он улыбнулся ей своей печальной улыбкой:

– Конечно. Вас что-то беспокоит?

– Отец и дядя Кларенс. Они опять ссорятся. Я не доверяю дяде Кларенсу.

Глостер вздохнул:

– Они в ссоре с тех пор, как в этом году пал в битве герцог Бургундский. Он оставил герцогство своему единственному ребенку, дочери Марии. Вы, вероятно, знаете, что герцоги Бургундии постоянно ведут борьбу, желая сохранить независимость от французской короны. Однако король Людовик объявил герцогство не имеющим наследника, а потому принадлежащим Франции.

– Но какое отношение это имеет к дяде Кларенсу? – Елизавета только что увидела, как лицо отца побагровело от гнева из-за каких-то слов, сказанных Кларенсом.

– Ваша тетя Маргарита опрометчиво предложила, чтобы он женился на Марии Бургундской, и он полностью за, раз таким образом сможет заполучить герцогство со всеми его богатствами. А ваш отец запретил ему это, потому что такой альянс будет угрожать дружбе Англии с Францией и поставит под угрозу ваш брак.

Сердце у Елизаветы радостно подскочило. Ей почти хотелось, чтобы дядя Кларенс ослушался отца и женился на Марии Бургундской, пусть король Людовик обидится и разорвет соглашение о ее помолвке. Но о чем она думает? Нельзя желать такого несчастья отцу.

– Вот, значит, отчего они так злятся.

– Не только из-за этого, – признался дядя Глостер. – С тех пор как Кларенс вступил в союз с Уориком и совершил измену, король не доверяет ему, и кто станет его винить? Кларенс амбициозен, он хочет получить корону.

«И этот туда же!» – подумала Елизавета, вспомнив Ричмонда. Она в самом деле начала понимать, как опасно быть королем.

– Если Кларенс женится на Марии, – говорил меж тем Глостер, – он обретет большую силу, так как в его распоряжении окажутся богатства Бургундии и контроль над побережьем Северного моря. Имея все это, он может оспорить права вашего отца на английский престол. Вот чего опасается король и поэтому ставит всевозможные препятствия на пути Кларенса.

Теперь все обретало смысл.

– Но не тревожьтесь, Бесси. Король Людовик не больше хочет, чтобы Кларенс правил в Бургундии, чем ваш отец. Они сообща расстроят его планы.

Вскоре после этого дядя Кларенс покинул двор – в ярости, как слышала Елизавета.

– Трудно поверить, что он мой брат! – кипятился отец; они ужинали с бабушкой Йорк в ее мрачной столовой зале в замке Байнардс. – Он такого мне наговорил, поверить невозможно. Никогда не встречался со столь неприкрытой завистью.

– Кларенс всегда был своенравен, – отозвалась бабушка. – Помните, какие гнусные слухи он распустил, когда покинул вас и примкнул к Уорику. Меня это задело до глубины души. Он осмелился поставить под сомнение честь своей матери, и без всяких на то оснований!

Елизавета сгорала от любопытства, ей страшно хотелось понять, о чем она толкует.

– Он обвинил мою мать в колдовстве, – сказала королева.

– Он бессердечный сын. Не выказывает уважения ни к кому из нас.

– Но его последний выпад против королевы переходит всякие границы, – сурово проговорил король. – Я не могу это так оставить.

– Что он сказал, отец? – спросила Елизавета, пытаясь разобраться.

Король замялся:

– Он обвинил вашу мать в том, что она будто бы отравила тетю Изабель.

Елизавета онемела и перевела взгляд на королеву.

– Все в порядке, Бесси, – успокоила принцессу мать и погладила по голове. – Ваша бедная тетушка умерла при родах. Никто ее не травил. Как будто я способна на такие вещи! Однако ваш дядя Кларенс всегда недолюбливал меня и моих родных, он намерен подорвать благополучие вашего отца.

– Если проявить к нему снисхождение, можно сказать одно: он убедил себя в том, что бедняжку Изабель убили, – промолвила бабушка.

– Но он неустанно повторяет свои обвинения, и на людях тоже, – прорычал отец. – Утверждает, будто служанка подсыпала его жене яд по наущению королевы. Достаточно плохо одно то, что из-за него несчастную женщину казнили, но теперь он зашел слишком далеко. А когда один из его свойственников был осужден и повешен за использование колдовства против меня и Нэда, у него хватило наглости публично защищать этого негодяя перед Советом и оспаривать справедливость моего суда! – Король стукнул кулаком по столу. – Простите, миледи матушка, но я отправлю его в Тауэр!

Повисла тишина, все были в шоке. Потом заговорила герцогиня:

– Мой сын совершил измену, и ему там самое место. В этой трагедии виноват он сам. Но что вы с ним сделаете? – Она не могла скрыть звучавшего в голосе страха. – Я похоронила пятерых сыновей. И не хочу хоронить еще одного.

– Посажу его в Тауэр немного остудить пятки, – сказал отец. – А когда он раскается, подумаю о том, чтобы его выпустить.

– Он будет сидеть в темнице? – спросила Елизавета, представляя себе сырую темную камеру и размышляя, как вынесет это ее привыкший к роскоши дядя.

– Нет, – успокоил ее отец. – Его будут держать во дворце. С людьми королевской крови положено обращаться не так, как с простыми смертными.

– А его дети? – поинтересовалась бабушка. – Маргарет и Уорик еще совсем маленькие.

– Я отошлю их в Шин. Они могут делить детскую с нашими детьми.

Елизавета поехала в Шин с намерением взять под крыло своих юных кузена и кузину. Когда те прибыли, она ждала их в детской, чтобы тепло приветствовать. Девочка и мальчик имели вид сиротливый и растерянный, двое маленьких бесприютных странников стояли молча, пока она их целовала. Бедные малютки, они уже потеряли мать, а теперь еще и отец угодил в тюрьму.

Двухлетняя Анна протопала к Маргарет, чтобы показать ей куклу, а четырехлетний Йорк предложил маленькому Уорику, который был вполовину моложе и меньше, биться на деревянных мечах, однако Елизавета отогнала его, видя, что Уорику совсем не хочется играть. Она не хотела расстраивать детей, которые и без того выглядели несчастными.

– Проходите, мы вам очень рады, – сказала Елизавета, опустилась на колени и обняла их обоих. – И довольны, что вы будете жить с нами, вы должны считать себя членами нашей семьи.

Бледное личико четырехлетней Маргарет оживилось. Елизавета встала, взяла обоих детей за руки и сказала:

– Пойдемте поздороваемся с малышом Георгом.

Дядя Глостер не ошибся. Король Людовик вторгся в Бургундию и захватил ее, что привело отца в очень плохое настроение.

– Мне не больше хочется видеть правителем Бургундии Людовика, чем хотелось видеть Кларенса, – пробурчал он в тот вечер за ужином в покоях королевы. – И тем не менее крайне важно, чтобы я сохранил союз с Францией, так что нужно написать ему и напомнить про договор о дружбе между нами и о моем желании выдать вас, Бесси, замуж за дофина.

Елизавета заставила себя улыбнуться, устыдившись, что ее сердце радостно подскочило при мысли о возможности распада ее предполагаемого брачного союза.

– Я предчувствую положительный ответ! – заявил отец.

Однако неделю спустя он снова сел за стол в дурном расположении духа.

– Мною получено известие от Людовика, – прорычал он. – Кажется, старый лис охладел к нашей дружбе. Лазутчики доносят мне, что король собирается женить дофина на Марии Бургундской.

Сердце Елизаветы воспарило, но, увидев мрачное разочарование, ясно изобразившееся на лице отца, она снова испытала чувство вины.

– Если союз распадется, это станет унижением для Бесси! И что будет с моим пенсионом?! – жарко воскликнул король.

Мать протянула руку и накрыла ладонью его кисть:

– Людовику ни к чему женить дофина на Марии. Он и без того уже завладел Бургундией.

– Да, но их брак узаконит это. Я вижу, к чему он клонит, этот старый паук. Вероятно, я и сам поступил бы так же на его месте. Но не бойтесь, Бесси, я сделаю все, что в моих силах, дабы сохранить этот альянс и ваш брак. Я намерен предложить дядю Риверса в качестве супруга для Марии Бургундской.

Мать засияла улыбкой:

– Более подходящей партии ей не найти!

Елизавета сидела в задумчивости. С королевскими браками всегда царила полная неопределенность, договоры регулярно разрывали или нарушали, если появлялось лучшее предложение. Ее будущее оставалось туманным, и, как бы ни терзала ее совесть, она этому радовалась.

Однажды в жаркий августовский день король присоединился к королеве и детям в ее личном саду, его красивое лицо сияло от радости.

– Мария Бургундская вышла замуж за Максимилиана Австрийского, – объявил он. – Он – супруг, которого выбрал для нее отец.

Мать ахнула.

– Кто такой Матимилян? – пролепетал Йорк.

– Сын императора Священной Римской империи. – Король тяжело опустился на каменную скамью, где сидели за вышиванием королева и Елизавета. – Мы должны благодарить за это тетю Маргариту. Она неутомимо трудилась, чтобы изгнать французов из Бургундии, и победила. Это потрясающая новость, так как Максимилиан дал ясно понять, что не потерпит присутствия чужаков и намерен вытеснить их. Хотелось бы мне увидеть выражение лица Людовика, когда он узнал об этом браке. Помяните мои слова: теперь он снова повернется к Англии и заговорит о дружбе! Мои агенты сообщают, что Людовик опасается, как бы я не выдал вас, Бесси, замуж за кого-нибудь из императорского дома и таким образом не заключил бы новый союз, на этот раз с Бургундией против Франции. Людовик спешно выстраивает различные стратегии с целью не допустить этого. – Эдуард, весьма довольный, потер руки.

– Единственный способ для него противостоять вашему сближению с Бургундией – это сохранить союз с нами, – сказала мать.

– Вот именно. – Отец усмехнулся. – Такое ощущение, что свадьба все-таки состоится, Бесси!

Сердце Елизаветы упало.

Она пришла в крайнее изумление, когда мать сообщила ей, что четырехлетний Йорк скоро женится. Первой ее мыслью было: Господи, пожалей эту бедную девушку, его нареченную, потому что принц был шаловливым и буйным чертенком, который верховодил в детской благодаря своему очарованию и упрямству.

– Невеста, которую выбрал ему ваш отец, – Анна Моубрей, наследница покойного герцога Норфолка. Ей пять лет, так что они близки по возрасту, и девочка очень мила. Брак принесет Йорку богатые поместья Норфолка и обеспечит его будущее.

Елизавета подавила улыбку. Йорку никакого дела не будет до миловидности маленькой девочки или обширности земель, которые ему достанутся; как все маленькие мальчики, он был до страсти увлечен военными играми и старался увиливать от уроков.

– Они еще такие юные, – сказала Елизавета.

– Я знаю, – ответила мать, – но пройдут годы, прежде чем они смогут жить вместе. После церемонии леди Анна со своей матерью, вдовствующей герцогиней, уедут домой, в замок Фрамлингем. Главное, что наследство Норфолка теперь никуда не денется.

Елизавета с нетерпением ожидала свадьбы. Семилетний Нэд, приехавший из Ладлоу на Рождество, остался на торжества, а значит, королевские дети проведут вместе больше времени. И они все получат новую одежду. Дядя Глостер тоже собирался присутствовать на бракосочетании. Кажется, будет весело!

15 января 1478 года королевская семья собралась в церкви Святого Стефана в Вестминстере. Отец занял свое место на королевской скамье, а его младшие дети ерзали на соседней под балдахином из золотой парчи, не обращая внимания на приглушенные упреки бабушки Йорк. Елизавета сидела и любовалась усыпанным звездами небесно-синим сводчатым потолком, который возносился на сотню футов вверх над ее головой. Она рассматривала знакомые с раннего детства фрески с изображениями ангелов, королей и религиозных сцен, написанные яркими алыми, зелеными и синими красками. Фрески были наполовину скрыты, так как стены церкви завесили лазурными тканями, расшитыми золотыми лилиями, как на королевском гербе Франции. Это наряду со многим другим в те дни напомнило принцессе о том, что скоро она отправится во Францию. До ее двенадцатилетия осталось меньше месяца.

Однако долго предаваться грустным раздумьям Елизавете не пришлось, так как звук фанфар объявил о прибытии королевы, которая подвела к алтарю своего сына и там вложила его руку в ладонь красивой и статной вдовствующей герцогини Норфолк, строго наказав ему стоять спокойно. Затем два великих лорда – дядя Риверс и Джон де ла Поль, граф Линкольн, сын тети Саффолк, привели Анну Моубрей. Елизавета уставилась на нее во все глаза. Никогда еще ей не доводилось видеть такого милого ребенка и таких ярких рыжих волос. Одетая в блестящее серебристое платье, маленькая невеста держалась очень хорошо и исполнила отличный реверанс перед королем, который встал и взял девочку за руку, готовый передать ее супругу у алтаря.

Когда невеста и жених выводили почтенную компанию из дворца, дядя Глостер бросал золотые и серебряные монеты в собравшуюся на улице толпу. Затем гости свадебных торжеств вошли в Вестминстер-Холл, где им подали вино с пряностями. Йорку, судя по его виду, было скучно, но он заметно оживился, когда начался турнир, прыгал на королевской трибуне и одобрительными криками приветствовал победителей. Король смотрел на это снисходительно, Анна Моубрей мило улыбалась всем вокруг.

После этого участники торжеств переместились в просторную Расписную палату, где состоялся свадебный пир. Королевская семья сидела за главным столом на помосте, жених и невеста – справа от короля, а иностранные послы, лорды, леди, рыцари и эсквайры[14] заняли места за столами, стоявшими на полу. В зал вошла целая процессия слуг в багрово-синих ливреях дома Йорков, они несли первую смену блюд. Маленькую герцогиню Йоркскую объявили Принцессой пира, и зал огласился громом оваций.

Позже начались танцы. Король и королева спустили Йорка и его невесту на пол. Дядя Глостер встал и предложил руку Елизавете. Какое волнующее удовольствие – танцевать перед всем двором в прекрасном золотистом платье с любимым дядей, который, пряча искривленную спину под складками короткого хупеланда из коричневого бархата, выделывает элегантные фигуры.

– Странно, что здесь нет дяди Кларенса, – заметила Елизавета.

– Действительно, странно, – ответил Глостер и нахмурился. – Но давайте не будем задумываться о печальных вещах в такой великолепный день. У вас скоро день рождения, верно, Бесси?

– Да, дядя.

Перспектива его наступления вызвала знакомый приступ страха. Однако ни отец, ни мать больше не упоминали о ее скором отъезде во Францию, а сама Елизавета воздерживалась от вопросов о том, когда это случится, чтобы не превращать возможный ужас в реальность.

– Вам пора выходить замуж! – Дядя Глостер улыбнулся, помолчал, пристально вглядываясь в лицо племянницы. – У меня создается впечатление, что вы не очень-то этому рады?

Не успела Елизавета ответить, как рядом с поклоном появился эсквайр короля Хамфри Бреретон:

– Миледи принцесса, его милость король просит вашего присутствия за высоким столом.

Елизавета сделала реверанс дяде и сказала:

– Простите, я должна идти.

Глостер поклонился и проводил ее к помосту. Пока Елизавета занимала свое место, вошли герольдмейстеры и поклонились невесте.

– Не согласится ли ваша милость завтра вручить призы победителям турниров? – спросили они.

Анну Моубрей хорошо подготовили. Она ответила:

– Я сделаю это с удовольствием, господа, – и присела в милом реверансе.

– Бесси, вы поможете своей новой сестре? – спросил король.

– Буду рада. – Она улыбнулась.

Турнир, несмотря на холод, прошел замечательно. Завернувшись в меха, Елизавета сидела рядом с маленькой герцогиней на королевской трибуне и охраняла геммы, которые герольдмейстеры передали им для вручения победителям; на каждой были выгравированы инициалы Анны и Елизаветы. Взволнованные девочки восторженно наблюдали, как рыцари неслись навстречу друг другу с копьями в руках, обе дружно ахнули, когда один слетел наземь, и кричали во весь голос, приветствуя победителей. К королевской трибуне подъехал Томас Файнс, поклонился в седле и робко спросил, может ли он получить знак благосклонности принцессы. Елизавета обрадовалась и, чувствуя себя очень взрослой, протянула ему платок, который он повязал на свое копье. И победил! Возликовав, Елизавета передала приз маленькой Принцессе пира, а та под громкие овации вручила его сэру Томасу. Тот поцеловал платок Елизаветы и триумфально взмахнул им, воскликнув:

– Все это, миледи принцесса, в вашу честь!

После великолепных свадебных торжеств на Вестминстер, казалось, опустился покров тьмы. Елизавета замечала, что королевские советники шепчутся по углам и замолкают, стоит ей пройти мимо. Принцесса опасалась какой-нибудь беды. Отец пребывал в странном настроении и редко появлялся на ужинах.

– Он занят сложными делами государства, – объяснила мать.

Она была спокойна и безмятежна; как обычно, поддерживала беседы о последних модах на головные уборы, о выходках юного Йорка, которые описывала с любовью. Однако наступил вечер, когда король появился совсем уж не в духе.

– Оставьте нас! – рявкнул он. Дамы поднялись из реверансов и торопливо вышли вслед за слугами. Елизавета собралась было отправиться за ними, но король остановил ее. – Нет, Бесси. Вы уже не ребенок. Вам следует быть в курсе происходящего.

– Милорд, расскажите нам! – взмолилась мать. – Вы заставляете меня нервничать.

– Кларенс! – прошипел отец, опуская свое тучное тело в кресло, стоявшее у торца стола. – Заключение в Тауэр не помешало ему и дальше строить козни.

Мать побледнела:

– Что он сделал?

– Продолжил лживо и предательски замышлять мое свержение и лишение моих детей наследства. По всем понятиям это государственная измена. Кроме того, он неустанно распускает ложные слухи о том, что я – бастард и не был рожден для правления Англией.

– Это давний навет! – разгорячилась мать. – Они с Уориком выдумали эту клевету, чтобы оправдать свой мятеж. Это неправда, Бесси.

– Но как вы можете быть бастардом, отец? – спросила Елизавета, знавшая, что означает это слово.

– Действительно – как? – фыркнул он. – Они утверждают, будто я – сын бабушки Йорк от лучника, зачатый, когда мой отец сражался с французами. Вы можете представить себе, чтобы ваша бабушка пала так низко? Разумеется, она с возмущением отрицает это. И до сих пор чувствует глубокую обиду на сына за то, что тот распространяет эту нелепую выдумку. В ней нет ни крупицы правды, и тем не менее Кларенс настаивает на обратном. Он подкупил кого-то в Тауэре и передает записки. Но слава Всевышнему, мои лазутчики начеку. Письма, которые они показали мне сегодня, не оставляют сомнений в происходящем. Хуже всего, что люди могут поверить в эту лживую историю и мои права на престол окажутся подорванными.

Мать выглядела потрясенной:

– Кларенс хочет быть королем. Вот что движет им, Бесси. Если ваш отец и его потомки будут свергнуты, он следующий в очереди на престол. Это опасный человек. – Она повернулась к королю. – Милорд, с ним нужно разобраться! Он уже восставал против вас и распространял свою клевету, публично усомнился в вашем правосудии, а его планы жениться на Марии Бургундской представляли для вас большую угрозу. Он опасный смутьян и угроза миру и покою в королевстве!

– Я знаю, Бет, знаю! И это еще не все. Теперь он подвергает сомнению законность нашего брака.

– Что?! – вскричала мать. – Как он смеет!

– Кларенс всегда был безрассуден, – сказал отец. – В детстве наш наставник не мог с ним справиться. Теперь он выкладывает аргумент за аргументом, чтобы лишить меня законной короны!

– Нет! – крикнула Елизавета.

– Эдуард, прошу вас, послушайте меня! – взмолилась мать. – Вы были слишком снисходительны к нему. Он никогда не остановится. Помните, что случилось, когда он объединился с силами Уорика? Вас низвергли! А вдруг какие-нибудь недовольные лорды поддержат Кларенса? Все может повториться! – По лицу королевы бежали слезы. – Я пережила этот ужас и не забыла жуткие месяцы в святилище. Эдуард, я боюсь, что наши дети никогда не окажутся на троне, если не устранить Кларенса. Умоляю вас, прислушайтесь к моим словам! – На глазах у Елизаветы мать упала на колени и схватила руки отца. – Умоляю вас. Он опасен.

Глаза короля вспыхнули.

– Вы просите меня предать смерти родного брата.

– Вам следует понять, что его нужно заставить умолкнуть!

– Есть другие способы.

– Разве можно поверить в это, когда он обманул своих охранников в Тауэре?

Несколько мгновений отец молчал. Елизавета задержала дыхание: вдруг мать права и в этом мире без Кларенса будет гораздо безопаснее и спокойнее? Но она просила короля совершить по-настоящему ужасную вещь.

– Вы верно говорите, – наконец вымолвил отец. – Я не могу позволить ему и дальше совершать измену. Он должен предстать перед судом и получить по заслугам. Я прикажу, чтобы парламент лишил его прав и состояния.

– Это верное решение, мой дорогой, – сказала мать и поцеловала его. – Я знаю, как тяжело оно далось вам, но выбора нет.

Отец встал, краска сошла с его лица.

– Не думаю, что я смогу что-нибудь съесть, – сказал он. – Желаю вам обеим спокойном ночи. Да благословит вас Господь.

После ухода короля мать отодвинула от себя тарелку.

– Теперь вы знаете, что значит быть королем, Бесси. Это трудно, ужасно трудно – сделать то, о чем я его попросила, но он знает, что иначе нельзя.

За три дня до дня рождения Елизаветы дядю Кларенса допрашивали в парламенте, отец лично принимал участие в разбирательстве дела. Елизавета вместе с матерью ждала новостей, обе они с трудом сохраняли спокойствие. Королева вызвала дядю Риверса, своих родных и друзей, не делая секрета из своего желания видеть семью хорошо представленной в парламенте, чтобы противостоять любой угрозе со стороны дяди Кларенса.

После полудня король прибыл в личные покои королевы, лицо его было серым.

– Он приговорен к смерти, – сообщил Эдуард. – Вел себя вызывающе, но не мог опровергнуть обвинения. Против него будет издан Закон о лишении прав и состояния. Бесси, вы должны знать, что такой закон лишит его жизни, титулов и владений, а также прав его самого и его наследников на престолонаследие.

– Дядю Кларенса казнят? – прошептала Елизавета, ужасаясь тому, что отец был вынужден отправить на смерть родного брата.

– Этого требует парламент, – мягко проговорила мать, одной рукой обнимая дочь.

– Если, конечно, я не воспользуюсь своей прерогативой на помилование, – заметил отец. – Может быть, этого приговора будет достаточно, чтобы Кларенс понял, в какую опасную игру он играет.

Мать набросилась на него, стала бить его по груди кулаками:

– Нет! Вы не можете дать ему ни единого шанса! Это стало бы невероятным безрассудством. Он неоднократно совершал измены. С какой стати вы должны проявлять к нему милосердие?

– Я не должен, Бет, – заверил жену король. – Я сделаю то, что нужно.

Елизавета никогда еще не видела отца таким истерзанным. Ей стало безумно жаль его.

Час спустя, когда они все еще разговаривали в покоях королевы, вошел посыльный и поклонился королю:

– Ваша милость, миледи Йоркская здесь, она хочет вас видеть.

Отец спал с лица.

– Боже. Как я смогу взглянуть ей в глаза? – пробормотал он.

– Это нужно сделать, – вставая, произнесла мать. – Пришлите ее сюда.

Бабушка Йорк словно постарела на сто лет. Держась прямо, она сделала реверанс, а отец встал перед нею на колени для благословения.

– Молю, не откажите мне в нем после всего, что произошло сегодня, – произнес он.

– Я даю его охотно, – молвила герцогиня. – Бог вам судья, не я. Мне известно, что совершил ваш брат и что вам нужно обеспечить безопасность с трудом завоеванного трона. – Она села в кресло королевы у очага – спина прямая как палка, аристократические черты лица превратились в маску скорби. – Это ужасно, когда брат злоумышляет против брата. Дом, разделенный надвое, не устоит, но ваше смелое решение, принятое сегодня, вселяет надежду, что дом Йорков сохранится. – Герцогиня помолчала, борясь со своими чувствами. – Кларенс сам навлек на себя беду. Я пришла сюда не защищать его, а лишь просить о том, чтобы его не казнили публично. Пусть это сделают в частном порядке, в Тауэре.

Отец мрачно кивнул:

– Все будет сделано так, как вы хотите, матушка.

Елизавета слушала в полном смятении. Какой кошмар, должно быть, переживала ее бабушка. На глазах принцессы этот столп достоинства начал разрушаться от горя.

Мать встала и вывела Елизавету из комнаты, пробормотав:

– Вам здесь не место.

Двенадцатый день рождения Елизаветы прошел тихо, в тени происходившей в это время трагедии. О дяде Кларенсе она больше ничего не слышала и даже не знала точно, жив ли он. Принял ли отец бесповоротное решение и тайно казнил его? Думать об этом не было сил.

Не было речи и об отъезде во Францию. Разумеется, ведь отец был занят другими делами. Сидя за столом в Мейденс-Холле вместе с Йорком, Марией и приехавшей из Шина Сесилией, Елизавета смотрела на любимые лица и молилась о том, чтобы ей позволили остаться здесь хотя бы еще ненадолго.

Маргарет и Уорика она пригласила сесть по обе стороны от себя, так как хотела проявлять к ним исключительную доброту и внимание. Бедняжки, они понятия не имели, что их отец обречен. Кузен и кузина Елизаветы хорошо устроились в королевской детской; компания детей примерно одного с ними возраста помогла им расцвести и забыть свои печали. Елизавета поклялась сделать все возможное, лишь бы оградить малышей от ужасной трагедии, которая вот-вот должна была случиться. Когда-нибудь они всё об этом узнают, но пусть не сейчас.

Морозным февральским утром Елизавета находилась в детской в Элтеме и учила малыша Георга ходить, когда в комнату гурьбой ввалились другие дети с раскрасневшимися от игры в саду щеками.

– Надеюсь, вы не приближались к рабочим, – сказала принцесса.

По заказу отца велось строительство нового большого холла; ее брату и сестрам было строго-настрого запрещено подходить к лесам.

– Мы не приближались, – ответила Сесилия.

Четырехлетний Йорк снял с себя стеганый джеркин[15].

– Бесси, вы знали, что дядю Кларенса утопили в бочке с вином? – спросил он.

– Что? – Елизавета не поверила своим ушам, а Анна в изумлении выпучила глаза.

– Стражники так говорили, я слышал, – объяснил им Йорк.

Елизавета разозлилась. Как они посмели обсуждать такие вещи, когда рядом находились дети? Хорошо еще, что сын и дочь Кларенса играли в опочивальне.

– Какая чушь! – воскликнула принцесса. – Вы не должны слушать досужие сплетни.

– Но это правда, – запротестовал Йорк. – Они сказали, отец разрешил ему выбрать, как он хочет умереть, и дядя выбрал, чтобы его утопили.

– Я в это не верю! – возразила Елизавета. – Не смейте повторять эти глупости при Маргарет и Уорике.

Произнося это, она увидела, что смущенный взгляд Йорка метнулся в сторону дверного проема, где стояли дети Кларенса. Один взгляд на их лица сказал ей: они слышали все, что здесь было сказано. Маргарет разрыдалась.

– Я хочу к папе! – кричала она. – Скажите мне, что он жив!

Уорик тоже заревел. Елизавета быстро подошла к ним и обняла обоих:

– Я уверена, это неправда, но схожу и спрошу короля. – Она повернулась к Марии и Сесилии, которые в ужасе смотрели на нее. – Приглядите за ними, – велела сестрам Елизавета. – Придумайте, чем их занять.

Она быстро шла по дворцу, по внутренним дворам, покрытым инеем, и по многолюдным галереям, пока не добралась до покоев короля. Стража впустила ее, и, к счастью, Елизавета застала короля одного в кабинете, он подписывал бумаги, выглядел осунувшимся и усталым. Впервые она заметила седину в его рыжих волосах.

– Бесси! Что случилось?

– О отец!

Елизавета передала ему слова Йорка, рассказала, как расстроились Маргарет и Уорик. Пусть король развеет ее тревогу, скажет, что это все несусветная чушь, однако Эдуард помрачнел.

– Печально, но это правда, – к ужасу Елизаветы, проговорил король. – Кларенс сам выбрал такую смерть. Мне жаль, что вы, Бесси, узнали новость таким образом и его дети слышали это. Но поверьте мне, моя дорогая, у меня не было выбора. Я столько раз прощал его измены, а он намеревался уничтожить всех нас. Ему оставалось только одно – умереть. Иногда королю приходится совершать такие поступки, от которых он сам содрогается. Я бы отдал что угодно, лишь бы было иначе. – Он привлек дочь к себе и крепко обнял, как будто сам нуждался в утешении.

– Что мне сказать его детям? – спросила Елизавета, боясь возвращаться в детскую с такими жуткими вестями.

– Ваша мать сама сообщит им. Я пошлю за нею.

Мать пришла очень быстро. Кивнула, когда отец объяснил, что нужно сделать, и по пути в детскую велела Елизавете идти в Мейденс-Холл.

– Я скажу детям, что их отец поступил очень плохо и парламент признал его достойным смерти. Король прощал его много раз, но даже он должен слушаться законов, и он даровал дяде Кларенсу самую легкую смерть из всех возможных.

Мать отвела Елизавету в нишу окна, лицо ее было очень серьезным.

– Это страшная трагедия, но я рада, что он мертв. Он ненавидел меня и весь мой род, вы знаете. Презирал нас как людей низкого происхождения и был намерен извести. Не забывайте, это они с Уориком казнили вашего дядю Джона и дедушку Риверса и обвинили бабушку Риверс в колдовстве. К тому же Кларенс неустанно порочил мой брак, а это подразумевало, что вы тоже вне закона. Мне не стоит лить по нему слезы. Но я глубоко сочувствую его детям. Юный Уорик пострадает больше всего, так как Закон о лишении прав и состояния, изданный против его отца, оставляет мальчика без титула и исключает из очереди наследников королевского престола.

– Что с ними будет? – спросила Елизавета; ее сердце обливалось кровью от жалости к маленькому кузену.

– Их отдадут под опеку вашему брату Дорсету. – Мать явно не теряла времени даром и активно действовала за сценой, не упуская случая заполучить для своих родных выгодное опекунство или доходную должность. – Но они останутся с вашими братьями и сестрами во дворце Шин. Может быть, вы тоже захотите провести вместе с ними какое-то время.

В груди у Елизаветы расцвела надежда. Мать говорила об ее отъезде в Шин, а не во Францию.

Вечером накануне отъезда Елизавета ужинала с родителями в покоях королевы, к ним присоединился дядя Глостер, одетый в черное и со скорбным выражением лица. При упоминании дяди Кларенса Елизавета с изумлением увидела слезы у него на глазах, хотя обычно дядя Глостер не выказывал своих чувств. А еще она обратила внимание, что он, помимо общих фраз вежливости, почти не разговаривал с матерью, но с нею общался, как всегда, по-доброму.

– Как восприняли новость юный Уорик и Маргарет? – спросил Глостер.

– Они сильно опечалены, – ответила принцесса. – Такое трудно перенести столь маленьким детям. Думаю, перемена места им поможет.

– Это была жестокая необходимость, – заметил отец, – я благодарен вам, Ричард, за поддержку в парламенте.

– Неужели обязательно было убивать его? – вдруг выпалил дядя Глостер. – Разве вы не могли просто держать его в тюрьме?

– Ричард, никакие тюремные стены не могли стать преградой для его козней. Он представлял угрозу для всех нас.

– Да, но когда я поддерживал вас в парламенте, то не думал, что вы зайдете так далеко. Король должен проявлять милосердие, особенно к своему брату.

– Кларенс не проявлял милосердия к нам! – вспылила мать.

Дядя Глостер проигнорировал ее замечание и не сводил глаз с короля.

– Королева права, – устало произнес тот.

Глостер выпятил губы, будто собирался что-то сказать, но передумал.

– А что будет с долей Кларенса в наследстве Уорика? – спросил он чуть погодя.

– Она ваша, – ответил Эдуард, – как я и обещал.

Елизавета подумала, не было ли это платой за оказанную дядей Глостером поддержку.

– Я не рассчитывал, что все так обернется, – ответил тот королю, – но не буду отрицать, что благодарен.

– Принадлежавшее Кларенсу герцогство Солсбери я передам вашему сыну. – Казалось, отец пытается умиротворить своего брата. – А вас назначу главным камергером Англии вместо Кларенса.

– Благодарю вас, – тихо ответил дядя Глостер.

Мать сердито поглядела на отца, а Елизавета подумала: уж не хотела ли она получить владения Кларенса для своих сыновей. Потом ей в голову пришла ужасная мысль: неужели дядя Глостер знал, что мать оказывала давление на отца, чтобы тот казнил Кларенса? Думал ли он, что она делала это из мести за убийство ее отца и брата? Не потому ли он так холоден с нею?

– Завтра я возвращаюсь на север, – услышала принцесса слова дяди и ощутила грусть; ей будет не хватать его.

– Мне жаль, что вы уезжаете, – сказал ему отец. – Из сыновей у нашей матери остались только мы двое.

– У меня там много дел, которые требуют внимания, – напомнил ему Глостер.

– Я ценю это. Бесси, вам следует знать, что дядя Глостер очень эффективно управляет для меня северными землями. Ни у одного короля нет такого верного наместника. Но я чувствую, вы не жалеете об отъезде, Ричард.

– Не обижайтесь, братец, но я предпочитаю здоровый воздух Йоркшира и Дарема затхлой атмосфере двора.

Улыбка отца померкла.

– Теперь у вас здесь нет врагов.

Глостер приподнял брови:

– Для меня двор навечно осквернен. Надеюсь, вы понимаете это. Но я продолжу верно служить вам на севере и вернусь сюда при необходимости.

Все перестали даже делать вид, будто едят. Глостер встал:

– Прошу позволения уйти.

– Пишите мне, – сказал отец.

Братья холодно обнялись, потом дядя Глостер поклонился королеве и нагнулся поцеловать Елизавету.

Когда он ушел, мать нарушила тишину:

– Знаете, кто для него оскверняет двор? Я и мои родные. Он винит меня в смерти Кларенса.

– Бет, это не так. Ричард знает, что Кларенсу было не миновать смерти, и я уверен, он согласен с этим.

– Но он ненавидит нас, Вудвиллов, так же, как Кларенс. Я уверена, будь у него возможность, он тоже потеснил бы нас.

Отец взял ее руку:

– Если бы это было правдой, зачем ему покидать двор?

– Вероятно, он боится меня так же, как я боюсь его, боится, что я буду давить на вас, чтобы вы избавились от него, как подбивала устранить Кларенса.

Король вздохнул:

– Бет, успокойтесь. Ричард любит меня. Зачем ему вредить вам? И он хорошо ладит с вашим братом Риверсом. Он понимает, что я один в ответе за смерть Кларенса.

При этих словах отца Елизавета похолодела, она не хотела слышать напоминание о том, что он послал брата на смерть.

Спор продолжился, мать никак не соглашалась с тем, что дядя Глостер не намерен вредить ей. В конце концов отец рассердился и встал, собираясь уйти.

– Ложитесь спать, Бет, – сказал он. – Вам завтра рано вставать, чтобы ехать в Шин. – Он благословил ее и поспешно вышел.

Елизавета подумала: уж не собирается ли он искать утешения в обществе веселой мистресс Шор, которая, безусловно, была бы сейчас для него более душевной компаньонкой, чем мать?

Время в Шине тянулось медленно. Дети наслаждались долгими днями наступающей весны, бегали по парку, свободные, как птицы, или катали визжащего маленького Георга в миниатюрной колеснице. Няньки глядели на это снисходительно. Елизавета и Мария часто присоединялись к шумным играм младших детей или отправлялись в длинные поездки верхом на лошадях вдоль берега Темзы, с удовольствием подставляя лицо весеннему солнышку.

Все лето Елизавета напряженно ждала, что ей вот-вот сообщат о скором отъезде во Францию. Всякий раз, когда приезжали родители, она настораживалась из опасения, что они заговорят на эту тему. Однако время шло, и принцесса начала надеяться, что ее брак отложен или, вероятно, вообще расстроился. Но если бы дело обстояло так, ей наверняка сообщили бы об этом.

В середине августа король с королевой приехали вновь, как обычно на барке, дети радостно встретили их. Проведя со своими отпрысками какое-то время и отобедав, отец устроился играть в шахматы с Марией, а мать повела Елизавету прогуляться по парку.

– Вы, вероятно, уже догадались, что пока не поедете во Францию, – сказала она, когда они огибали дворцовую лужайку.

– Я думала об этом, – ответила Елизавета; сердце ее упало при слове «пока».

– Ваш отец по-прежнему настоятельно желает этого союза. Герцогиня Бургундская обратилась к нему за помощью против короля Людовика, но он оставил ее просьбу без внимания, так как не станет подвергать опасности ваш брак. Однако мы подозреваем, что Людовик не собирается соблюдать соглашение. Он не делает никаких приготовлений к вашему приезду. Тем не менее ваш отец отправил послов, чтобы те надавили на него и принудили к совершению бракосочетания без дальнейших проволочек. Король хочет, чтобы вы знали: он не жалеет сил ради вашего блага.

Елизавета вновь ощутила угрызения совести из-за своих тайных надежд на провал переговоров, тем более что этот брак так много значил для отца и для Англии. Но все же, когда год стал клониться к завершению и пожелтевшие листья опали, принцесса начала негодовать. Король Людовик явно тянул время. Это было обидно не только для отца, но и для нее.

Когда Елизавета вместе с братьями и сестрами приехала ко двору на Рождество, король вызвал ее в свой кабинет.

– Я хочу поговорить с вами о вашем браке, Бесси, – с озабоченным видом сказал он. – Прежде чем вы пойдете в холл смотреть, как туда принесут бревно для Йолетида, я должен сообщить вам, что совсем недавно виделся с французским послом, которому король Людовик поручил сказать, что дофин в настоящее время еще не созрел для женитьбы, а ваше приданое будет выплачено только после окончательного заключения брака, что произойдет не раньше чем через шесть лет.

Шесть лет! Если она сможет провести в Англии еще столько времени, то потом, когда неизбежный момент настанет, сама охотно поедет во Францию.

Отец барабанил пальцами по столу:

– Мои советники злятся на короля Людовика, который нарушил условия соглашения, и побуждают меня отказаться от него, но я не откажусь. Я намерен заставить его блюсти договор. Только, Бесси, я тут не испытываю особого оптимизма. Франции сейчас нужна Англия, так как Людовик опасается, как бы я не стал оказывать поддержку Максимилиану в Бургундии. Почему же он так бесчестно ведет себя в отношении вашего брака? Я вынужден задаться вопросом: действительно ли Людовик склонен выполнить договор? И ответ кажется очевидным: нет. Бесси, мое дорогое дитя, вы сильно расстроитесь, если дело дойдет до разрыва помолвки?

– За себя – нет, – призналась Елизавета, – хотя мне будет жаль, что я не стану королевой Франции. А вот за вас, отец, я очень огорчусь, так как знаю, что этот союз много значит для вас. Истинное счастье для меня – исполнять вашу волю.

Король встал и обнял ее:

– Моя любимая Бесси… Если бы я мог поступать так, как мне хочется, я оставил бы вас при себе навсегда. Но ваше предназначение – носить корону, и я не лишу ни вас, ни Англию возможности заключить выгодный союз. Нам стоит надеяться, что из этого дипломатического затруднения все-таки можно извлечь какую-то пользу. Рассчитывайте на меня, я постараюсь втолковать Людовику, что к чему, даже если для этого мне придется пересечь Ла-Манш и силой принудить его к покорности!

По пути в главный холл Елизавета радовалась задержке в переговорах о ее браке, однако не могла удержаться от взгляда в будущее: вот пройдут эти шесть лет, ей исполнится восемнадцать и придется делить ложе с больным четырнадцатилетним юношей! Ей уже почти тринадцать. Под платьем начали проступать груди, внизу живота потягивало (месячные у нее недавно начались), и сердце билось чаще, когда к ней обращался какой-нибудь красивый мужчина. Она стала то и дело поглядывать на себя в серебряное зеркало, ей нравилось, как сочетаются красновато-рыжие волосы с голубыми глазами и милыми чертами лица. Мужчины делали ей комплименты. И сны ее были о любви, о спасающих юных дев рыцарях и дающих друг другу обеты влюбленных, как в романах, которые она с жадностью поглощала. Дофину в этих фантазиях места не находилось.

Глава 5

1479–1483 годы

Пасху и День святого Георгия они провели в Виндзоре. Однажды вечером за постным ужином, состоявшим из рыбы в маринаде, отец опять стал ворчать по поводу того, что король Людовик откладывает свадьбу.

– Он не прислушивается ни к каким доводам. Я отправил послов, чтобы предупредить его: если он не выполнит договор, я вступлю в союз с Максимилианом.

Мать встревожилась:

– И тогда наше соглашение с Людовиком совсем расстроится. Милорд, не провоцируйте его! Я хочу увидеть, как моя дочь наденет корону Франции.

– А как же иначе, дорогая. – Король улыбнулся ей.

В этот момент в комнату влетела леди Дакр, никто не оповестил короля с королевой о ее приходе, женщина запыхалась и тяжело дышала.

– Ваши милости, молю вас, идите скорее в детскую!

Заскрипели по полу стулья, все поспешили за леди Дакр. Елизавета не отставала от родителей.

– Милорд Бедфорд, – выдохнула воспитательница. – Он не просыпается!

– Нет! – воскликнула мать, а Елизавета задрожала, вспомнив, как ее сестра Маргарет умерла во сне семь лет назад.

Боже милостивый, этого не могло случиться еще раз, и только не с малышом Георгом, милейшим созданием, которому только что исполнилось два года. «Матерь Божья, – молилась про себя принцесса, – только не Георг, пожалуйста!»

Еще одни похороны, еще один маленький гроб. На этот раз скорбящие родственники собрались в церкви Святого Георгия в Виндзоре. Мать едва держалась на ногах, посеревший отец был сильно встревожен, потому что она опять ждала ребенка. Елизавета и Мария прижались друг к дружке и тихо плакали, удрученные скорбью матери. Как жестока жизнь!

Весна выдалась печальная. Покров горя висел над королевской семьей, и Елизавету вообще перестало волновать, отправят ее во Францию или нет. Переговоры продвигались медленно, с черепашьей скоростью, и отец как будто утратил всякий стимул настаивать на их продолжении.

Летом они переехали в Элтем, и именно там в августе родилась сестра Елизаветы Екатерина, что стало большим утешением для родителей, которые очень радовались этому девятому прибавлению в семействе, и Елизавета снова начала ощущать радость жизни.

В феврале 1480 года отец устроил банкет в Белом зале Вестминстера, чтобы отметить четырнадцатый день рождения старшей дочери.

– Вы выглядите прелестно, моя славная дева Йорков, – сделал он ей комплимент в антикамере[16] перед началом торжества, когда она покрутилась перед ним в своем пурпурном бархатном платье с окаймленными мехом горностая воротом и рукавами и расшитым самоцветами поясом на уровне бедер. –  Вот ваш подарок.

Король повернулся к Хамфри Бреретону, который держал в руках подушечку, взял с нее тяжелое золотое колье и надел на шею дочери. Мать подошла к ней, чтобы застегнуть его.

– Оно великолепно! – воскликнула Елизавета. – О, благодарю вас! – Она обняла и расцеловала родителей. – Я буду всегда ценить и беречь его.

– Вы выглядите прелестно, – сказала Мария.

– Вся светитесь! – добавил король. – И дело не в украшениях, а в красоте вашего лица. Дофин может считать себя настоящим счастливчиком.

Повисла неловкая пауза. Людовик продолжал вилять, уклоняясь от прямого ответа, и отец, который давно уже поговаривал о войне, не хотел идти на этот не имеющий обратного хода шаг, который покончит с предполагаемым союзом навсегда.

Но сейчас она не будет думать о грустном. Лучше наслаждаться этим особенным вечером, устроенным в ее честь, тем более что Нэд приехал из Ладлоу, а дядя Глостер – из Мидлхэма, чтобы отметить вместе с нею это событие. Когда Елизавета вошла в холл и увидела их, стоящих вместе, – девятилетний светловолосый Нэд был почти такого же роста, как их стройный темноволосый дядя, – она радостно устремилась вперед, чтобы обнять родных.

Придворные делали реверансы, когда она проходила мимо, потом собрались вокруг нее и стали произносить добрые пожелания. Лорд Стэнли поцеловал ей руку с отеческой любовью, а леди Стэнли сказала, что она прекрасно выглядит. В горячке момента Елизавета спросила о ее сыне Ричмонде и увидела, что лицо леди Маргарет осветилось удивленной улыбкой.

– С ним все в порядке, – сказала она. – Как вы добры, что интересуетесь.

Елизавета понадеялась, что ее вопрос о Ричмонде не будет истолкован превратно, и быстро сменила тему, прежде чем идти приветствовать тетю Саффолк и ее сына Линкольна.

На следующее утро принцесса посетила бабушку Йорк в замке Байнардс. Став старше, Елизавета уже не так трепетала перед старой леди, и они испытывали взаимную приязнь.

Сегодня, когда Елизавету провели в главный покой, она с удивлением увидела, что бабушка не надела свой обычный роскошный наряд, а стояла перед нею в строгом черном платье и вимпле; одеяние ее очень напоминало монашеское.

– Мое дорогое дитя! – произнесла герцогиня, пока Елизавета поднималась из реверанса и целовала подставленную ей мягкую щеку, потом налила себе немного вина. – Что вы так таращитесь на меня, Бесси? – мягко укорила она внучку. – Мне шестьдесят пять, пора позаботиться о здоровье моей бессмертной души. Я вступила в орден бенедиктинок.

– Вы стали монахиней? – спросила изумленная Елизавета.

– Нет, это означает, что я посвятила себя служению Господу, оставаясь в миру. Я соблюдаю распорядок дня, я молюсь и читаю Писание; мне можно носить светское платье, но оно должно быть простым, как подобает женщине, посвятившей себя религии. Но я не обязана отказываться от своей собственности или высокого ранга.

Елизавета знала о глубокой набожности бабушки, но то, что она могла пойти на такое, удивило ее.

– Мы сможем навещать вас? – запинаясь, проговорила она.

– Разумеется, дитя мое. У меня всегда есть время для отдыха в течение дня. И, как вы видите, я окружена мирскими богатствами. – Она обвела рукой комнату, где действительно было много дорогих вещей: гобелены, буфет, ломившийся от золотой посуды. – Но я не часто буду находиться в Лондоне. Вы появились у меня очень вовремя, так как завтра я уезжаю в свой замок Беркхэмстед. Там гораздо спокойнее.

Елизавета задумалась, не повлияла ли на решение бабушки ужасная судьба дяди Кларенса, но спросить не решилась, опасаясь задеть ее чувства.

– Мне хотелось бы быть такой же преданной служанкой Господа, как вы, миледи, – сказала она, исполнившись благоговения.

– Есть много способов служить Ему. – Бабушка улыбнулась. – Некоторые делают это с помощью молитв, другие – исполняя свое предназначение на земле, то есть женятся и растят детей. Мне повезло. Мы с вашим дедом любили друг друга, и Господь благословил нас двенадцатью детьми, хотя из них выжили только четверо. Мне было даровано большое мирское счастье, именно поэтому я чувствую, что теперь способна жить в молитве и благодарении. Вы, Бесси, должны выйти замуж. Это тоже благой образ жизни. Для этого наш Господь призвал вас в мир.

Елизавету это немного утешило. Кто она такая, чтобы противиться велениям Бога? Это был шаг на пути к приятию своей судьбы.

Сидя в барке на обратном пути в Вестминстер, Елизавета решила быть такой же благочестивой, как бабушка. Худое лицо старой леди просветлело, когда она говорила о своем счастливом браке, и это тронуло Елизавету. Как мог дядя Кларенс распространять грязную ложь про лучника? Это было глупо и жестоко.

Еще одна сестренка появилась у Елизаветы в ноябре, когда двор находился в Элтеме. Бабушка попросила, чтобы малышку назвали Бриджит, так как сама испытывала особое религиозное почтение к Бригитте Шведской, основательнице ордена бригиттинок, и часто посещала их монастырь Сион, находившийся на берегу Темзы в Айлворте.

– Это не королевское имя, но имя святой, и я доволен этим, – сказал отец, сидя у постели жены и качая на руках новорожденную дочку. – И мы решили посвятить этого своего ребенка Господу. Он был щедр и послал нам десять детей, мы хотим проявить благодарность, отдав одного Ему.

Елизавета глядела на крошечное личико спящего младенца, и ей было очень грустно. Она чувствовала себя несчастной оттого, что ее выдадут замуж за будущего короля Франции, а эта малышка вовсе не познает ни супружеской жизни, ни радостей материнства, никогда ей не носить на голове корону, пока она не вознесется на небеса. Ее жизнь будет состоять из колокольного звона и молитв, сердце и разум не будут принадлежать ей, а окажутся во власти обетов бедности, целомудрия и послушания. Но все же не ей было порицать выбор родителей. Отдать ребенка Господу – это святой, вызывающий восхищение поступок, связанный с большим самопожертвованием. Елизавета была уверена, что ее родителям это решение далось нелегко.

На следующее утро после появления на свет сестры Елизавета стала для нее крестной матерью в церкви Элтема, куда набилась целая толпа знати и рыцарей. Маленькую Бриджит несла на руках к купели во главе процессии другая крестная, леди Стэнли. Елизавета шла за нею. В момент крещения сотня рыцарей и эсквайров зажгли факелы, герольды надели плащи. Младенца отнесли к алтарю, чтобы принять в церковную общину, а затем – в притвор, где девочка спокойно лежала с широко раскрытыми глазками, пока Елизавета и леди Стэнли делали ей подарки; затем малышку вернули в покои королевы, где ее благословили родители.

Семилетний Йорк во время крещения вел себя весьма важно и сумел удержаться от шалостей (может быть, строгий взгляд бабушки Йорк имел к этому какое-то отношение), а вот его маленькая супруга Анна Моубрей отсутствовала. На рождественских праздниках ее тоже не было.

– Мать Анны пишет, что девочка нездорова, – сказала королева после Двенадцатой ночи. – Доктора не могут понять, что с нею.

Йорк выглядел расстроенным, когда ему сообщили, что Анна умерла, но не плакал. Они едва знали друг друга. Ее смерть вызвала легкую рябь на поверхности его юной жизни, которая вернулась на круги своя после пышных похорон супруги в новой церкви Святого Эразма, которую королева заложила в Вестминстерском аббатстве в благодарность за рождение Нэда.

Отец провел лето за составлением брачных пар. Анна, теперь уже пяти лет от роду, должна была выйти за эрцгерцога Филиппа Бургундского, сына Максимилиана. Явно встревоженный, король Людовик перестал выплачивать королю Эдуарду пенсион и начал готовиться к войне. Союз Англии с Францией выглядел ненадежным, и Елизавета начала верить, что ее брак с дофином не состоится.

Нэду, которому исполнилось двенадцать, предстояло жениться на четырехлетней Анне, наследнице Бретани. Мария в четырнадцать лет была помолвлена с принцем Иоганном Датским, а король Яков побуждал отца прислать Сесилию в Шотландию для обручения с его сыном. Нашлись претенденты даже на руку двухлетней Екатерины, среди них был инфант Хуан, сын испанских суверенов и наследник их трона, а также Томас Батлер, граф Ормонд, хотя Елизавета понимала, что у него нет шансов против инфанта.

Однажды она вошла в главный зал отцовских покоев и застала короля склонившимся над картой.

– Если эти браки состоятся, – сказал он ей, – влияние Англии распространится на Францию, Шотландию, Данию, Бургундию, Империю, Испанию и дальше…

Это был потрясающий триумф дипломатии, который продемонстрировал Елизавете, каким великим монархом был ее отец. Однако перспектива того, что она и все ее братья и сестры будут жить в разных странах, была такой печальной, что она отвернулась, чтобы скрыть от отца слезы. И в голове у нее крутилась только одна мысль: они больше никогда не увидят друг друга.

Шотландцы стали первыми, кто поставил под угрозу цепочку великих альянсов. Они устремились через границу, осмелевшие от слухов, что их союзник, король Людовик, охладевает к Англии. В качестве ответной меры отец собрал большую армию.

– Вы полагаете, я не поеду в Шотландию, – сказала Сесилия, хмуро склоняясь над лютней.

– Вам повезло, – отозвалась Мария. – Мне хотелось бы не ехать в Данию, а Бесси не хочет во Францию.

– Не думаю, что я туда отправлюсь, – вмешалась в разговор сестер Елизавета. – Но отец все еще на это надеется. Он сказал королю Людовику, что по-прежнему будет придерживаться соглашения, если тот продолжит выплачивать ему пенсион и отправит посольство для организации моего брака с дофином.

– Значит, вероятно, мы вскоре будем провожать вас во Францию, – сказала Мария. Слезы на ее глазах выдавали печаль, которая крылась за легкомысленным замечанием. – Дорогая Бесси, не знаю, как я перенесу ваш отъезд.

– И я, – добавила Сесилия.

Елизавету охватили такие сильные чувства, что она не могла говорить. Все братья и сестры были дороги ей, но Мария стала ближе всех – подруга и наперсница, с которой она делилась всеми своими девичьими секретами. По ней она станет скучать больше всего. И осталось совсем недолго до того момента, как одну из них отошлют за границу.

Отец испытал огромное облегчение, когда король Людовик подтвердил действительность соглашения и выразил готовность прислать послов для организации брака Елизаветы, уверяя, что дальнейших отсрочек не предвидится. Елизавете было трудно скрывать свои чувства. Куда бы она ни шла, чем бы ни занималась, ее преследовала одна мысль: отпущенное ей время истекает.

Удивительно, но в мае 1482 года Елизавета все еще находилась в Англии. Подготовка к бракосочетанию заняла целую вечность.

– Если бы этим доверили заниматься нам, женщинам, вы бы уже пару лет как были замужем, – ворчала мать. – Не знаю, почему мужчины так запутывают все дела.

Королева и ее старшие дочери наслаждались пикником на открытом воздухе, сидя под раскидистым деревом за столом, уставленным золотой посудой, блюдами с мясом, фруктами и марципанами. День был жаркий, и девочки закатали рукава, но мать отказалась снять геннин. Она никогда не позволяла себе хоть чем-нибудь принижать свое королевское достоинство. Это раздражало Елизавету, но она понимала, что мать постоянно ощущала необходимость компенсировать чопорностью недостаточно высокое происхождение.

В шестнадцать лет принцесса стала все чаще смотреть на мать критическим взором. Королева была такой требовательной и придирчивой, вечно читала нотации о том, как следует вести себя мадам дофине, будто ее дочери не вбили это в голову накрепко за прошедшие годы. Иногда Елизавете вообще не нравилась мать. Тогда она чувствовала вину, вспоминая, что королеве довелось пережить много трагедий и под холодностью ее манер скрывалась искренняя любовь к дочери.

Однако сегодня королева шутила и пребывала в смешливом настроении. Елизавете нравились такие моменты. А вот Мария не разделяла ее веселья.

– Что случилось? – спросила мать.

– Я плохо себя чувствую, – дрожа, ответила Мария.

Королева пощупала ее лоб.

– У вас жар, дитя, – встревожившись, сказала она. – Идите в дом и лягте, а я пошлю за доктором Сирего. – Встав, мать позвала слуг, чтобы те убрали со стола.

– Я посижу с нею, – вызвалась Елизавета.

– Не подходите слишком близко, – предупредила мать. – Не хватало еще, чтобы вы подхватили что-нибудь.

– Не беспокойтесь, Мария, – сказала Елизавета, догоняя сестру. – Я вас не оставлю, даже если это чума. Что, конечно, не так, так как ни об одном случае не сообщалось. Вероятно, это всего лишь летняя простуда.

– Да, наверное, – согласилась Мария, – но мне нехорошо.

Елизавета помогла леди Дакр уложить сестру в постель, затем послала за кордиалом и устроилась рядом следить за больной. Сесилия принесла книги, чтобы скоротать время, а вскоре пришли и мать с доктором.

– Это всего лишь лихорадка, – объявил он, задав Марии несколько вопросов и посмотрев ее мочу. – Она поправится через несколько дней.

Однако Марии не становилось лучше. Лихорадка усилилась, и девочка стала жаловаться на боль в груди. Вскоре она просипела, что не может вдохнуть, а потом слова ее утратили всякий смысл. Глаза отца и матери, сидевших с двух сторон от кровати, встретились.

– Нужно послать за Нэдом, – хрипло проговорил король.

Елизавета потеряла покой. Она не отходила от Марии и засыпала от усталости, сидя в кресле у постели больной. Дни напролет она молилась, упрашивая Господа спасти сестру.

– Не дай ей умереть! – взывала принцесса.

Мать тоже постоянно была рядом, держала Марию за руку, промакивала ей лоб прохладной влажной фланелью, молясь, чтобы дочь поправилась; лицо ее превратилось в маску страдания. Наконец приехал Нэд, ангельски красивый. За время, прошедшее с Рождества, он вытянулся и выглядел принцем до кончиков ногтей.

– Милая сестрица… – сказал Нэд и расплакался, так как Мария представляла собой печальное зрелище – волосы ее были влажны от пота, а губы имели пугающий синеватый оттенок.

В ту ночь Елизавета заснула в кресле, а проснувшись, увидела, что мать качает на руках тело сестры и тихо причитает, по щекам ее катились слезы. Принцесса разрыдалась. Прибежал отец, вызванный врачом. Он обнял Елизавету и крепко прижал к себе.

– Мария теперь с Господом. Вы должны радоваться за нее… – Голос его оборвался, король повернулся к постели. – Наш добрый ангел покоится в мире, Бет. – Он обхватил руками жену и покойницу-дочь и залился жалобным плачем.

Четыре дня забальзамированное тело Марии, окруженное свечами, лежало на одре в главном холле, чтобы все могли проститься с нею. Елизавета и ее братья и сестры по очереди дежурили у гроба. Даже Йорк сохранял серьезное лицо. Король и королева не появлялись на публике. Они скорбели за закрытыми дверями своих покоев и утешали младших детей, которые не вполне осознавали тяжесть утраты.

Когда настал момент идти за гробом в соседнюю церковь обсервантов[17], которую основал отец, Елизавета застыла на месте. Она не могла смириться с этим. Она была совершенно измотана. Родители предложили ей с сестрами остаться во дворце. Они и сами решили не присутствовать на погребении, не могли справиться с горем. За гробом Марии, поставленным на повозку с ее гербом, которую везли кони в соболиных попонах, в долгую поездку к церкви Святого Георгия в Виндзоре отправился облаченный в черное Нэд. Там тело Марии было упокоено рядом с ее братом Георгом.

Лето в тот год казалось какой-то насмешкой. Елизавета чувствовала, что солнце не должно светить на мир, в котором так бесповоротно нет Марии. Дни перетекали один в другой под покровом печали, и повсюду принцессе встречались горькие напоминания об умершей сестре. Елизавета попыталась обратиться к Сесилии, чтобы заполнить пустоту, оставшуюся после смерти Марии, но Сесилия, какой бы любящей и своевольной она ни была, не была Марией, и вскоре, вероятно, она отправится в Шотландию. Елизавета усвоила горький урок, что там, где когда-то была любовь, когда-нибудь будет и утрата. Она даже обнаружила, что ее расстроило известие о кончине претендентки на трон королевы Маргариты, которая умерла в бедности во Франции. Прошла для нее почти незамеченной новость, что отец предложил Ричмонду земли при условии возвращения из ссылки и женитьбы на одной из ее сестер. Но он не приехал.

– Он подозревает подвох, – сказал король однажды вечером, когда они сидели в саду после ужина. – Но на этот раз я действительно собираюсь оказать ему милость и попросил леди Стэнли заверить его в моих благих намерениях. – Эдуард вздохнул. Он выглядел смущенным с того момента, как присоединился к ним за столом. Теперь король обратился к Сесилии: – Но, Сис, меня беспокоит не Ричмонд. Герцог Олбани, брат короля Якова, здесь, и он предупредил меня, что король Яков на самом деле не друг мне, несмотря на все его нижайшие извинения за вторжение в наши земли. Поэтому я расторгаю вашу помолвку с его сыном.

Сесилия не слишком расстроилась. Она говорила Елизавете, что никогда не мечтала стать королевой шотландцев.

– Я выйду замуж за Ричмонда? – спросила девочка.

– Нет, вы станете супругой герцога Олбани, – сказал ей отец, принимая кубок вина от Хамфри Бреретона.

На лице Сесилии широким мазком нарисовалось смятение.

– Значит, я все-таки поеду в Шотландию, но не буду королевой.

Глаза отца засверкали.

– Я бы не был в этом так уверен. Олбани собирается оспорить шотландский трон, и он заверил меня в своей вечной дружбе. Я собираю армию, чтобы помочь ему добиться цели. Вы все равно сможете стать королевой, Сис.

Сесилия явно сомневалась.

– Мне остается верить в то, что это произойдет, – сказала она Елизавете, когда они поднимались по винтовой лестнице в Мейденс-Холл.

Король Александр (именно так теперь называл себя герцог Олбани) отправился на север, в Шотландию, во главе английской армии. С ним поехал дядя Глостер. В Вестминстере ликовали, когда стало известно, что они взяли в плен короля Якова, но затем пришла новость, что Олбани заключил соглашение с братом. В июле Глостер примирился с Яковом на условии, что шотландцы уступают Англии Бервик, и это стало большим триумфом, по словам отца, так как этот приграничный город уже десяток раз переходил из рук в руки между англичанами и шотландцами. Дядя Глостер вернулся героем, но не поехал на юг.

Сесилия снова была помолвлена с сыном короля Якова, но затем Олбани предпринял новую попытку захватить шотландский трон и опять обратился к Англии за поддержкой, заручившись по ходу дела обещанием руки принцессы. В октябре Эдуард наконец расторг помолвку Сесилии с шотландским наследником и заключил соглашение с Олбани.

– Все эти помолвки! – жаловалась Сесилия. – У меня голова идет кругом. Сомневаюсь, что хоть одна из них приведет к какому-то результату.

То же самое Елизавета думала о своем предполагаемом браке. В марте пришла ужасная новость, что Мария Бургундская упала с лошади и умерла, после чего ее фламандские подданные, которые никогда не принимали ее супруга Максимилиана, обратились к королю Людовику, чтобы тот помог им изгнать неугодного правителя. Отец был сам не свой.

– Это будет вполне в духе Людовика – не упустить свою выгоду, – ворчал он. – А потом мы можем распрощаться с французским альянсом.

Несмотря на неопределенность ситуации, король приказал устроить пышные рождественские празднества в Вестминстере.

– Мы блеснем великолепием, Бесси, и покажем всем, что с Англией нельзя не считаться! – заявил он, когда в канун Рождества они стояли в прекрасном Белом холле и наблюдали, как слуги украшают его остролистом, плющом и лавром.

Младшие братья и сестры Елизаветы резвились вокруг, даже двухлетняя Бриджит приплясывала с веточкой ягод в руках и засунула бы их в рот, если бы Елизавета не выхватила их у нее:

– Нет, дорогая, у тебя от них заболит живот.

На розовом личике Бриджит появилось трагическое выражение, но отец поднял малышку на руки и показал ей громадный поцелуйный сук, подвешенный к потолку. Воздух наполнял запах специй, вызывавший в памяти последний Йолетид, когда здесь с ними была Мария. Улыбка застыла на устах Елизаветы. Они будут ужасно скучать по ней весь год и во время всех праздников, которые еще впереди.

Король отпустил Бриджит, и девочка потопала к Сесилии – помогать той плести венок из остролиста. Елизавета не хотела, чтобы отец видел ее слезы, она не станет умножать его печали.

– Я пойду выберу себе платье к завтрашнему дню, – сказала принцесса.

Покидая холл, она размышляла, станет ли это Рождество для нее последним, проведенным в Англии. Ей уже почти семнадцать, она вполне созрела для брака и тем не менее не могла себе представить будущее во Франции. Может быть, ей все-таки не придется ехать туда.

Это было самое пышное Рождество за всю ее жизнь. Отец возглавлял великолепный двор, при котором собралось множество лордов и леди, и появился в роскошном наряде на мессе, за столом и когда вел процессию через дворец. Его огромная фигура затмевала всех, когда он восседал на троне перед благородным обществом. Блеск двора демонстрировал мощь королевства, он был полон богатств и людей почти всех наций, и Елизавета трепетала от гордости, радости, печали и страха, что скоро уедет отсюда.

– Самое прекрасное здесь – это дети, дарящие столько радости, – услышала она слова леди Стэнли, сказанные матери.

Женщины стояли рядом и угощались сластями у банкетных столов, накрытых по приказу короля вечером накануне Двенадцатой ночи. Мать, одетая в платье из зеленой тафты и золотой парчи, вся сияла; она улыбнулась Елизавете.

– Они действительно очень милые принцессы, – продолжила леди Стэнли, что заставило Елизавету задуматься, не ищет ли та по-прежнему невесту для своего сына. – А принц! Как он вырос!

Елизавета взглянула на брата, которому было уже двенадцать, одетого в сверкающий наряд из золотой парчи. Он жадно поедал конфеты и снисходительно разговаривал с Йорком, золотая тарелка которого была опасно нагружена горой сластей.

– Мы очень гордимся им, – сказала мать. – И он так хорошо учится.

– Вы наверняка будете скучать по нему, когда он отправится в Ладлоу, – продолжила разговор леди Стэнли. – Мне самой так не хватает Генриха. Я очень хочу, чтобы он послушался короля и вернулся в Англию. Тогда он смог бы занять подобающее ему место в мире.

Елизавета задумалась: «И какое же?»

Она подошла к отцу, который от души смеялся чему-то с лордом Гастингсом, дядей Риверсом и лордом Стэнли.

– Заткните уши, Бесси, эта шутка не для юной леди. – Отец улыбнулся ей.

Вдруг рядом появился Хамфри Бреретон:

– Ваша милость, ваш посол из Франции здесь, он хочет поговорить с вами. Говорит, это срочно.

Отец вздохнул:

– Что ж, джентльмены, долг зовет меня. Бесси, я скоро вернусь.

Король смешался с толпой гостей, которые кланялись и делали реверансы, когда он проходил мимо.

– Надеюсь, это не какие-нибудь дурные вести, – сказала Елизавета.

– Это могут быть хорошие вести, – отозвался Гастингс.

– Не беспокойтесь, Бесси, – утешил ее дядя Риверс. – Людовик и Максимилиан, вероятно, опять повздорили. Идемте, позвольте мне угостить вас кубком этого славного бордо.

Отец в тот вечер так и не появился, и, когда Гастингса, Дорсета, Стэнли и других лордов вызвали в его кабинет, мать забеспокоилась.

Елизавета подошла к ней:

– Что происходит?

– Я не знаю, – ответила королева, – но пренебрегать гостями не в обычае у вашего отца. Он любит шумные сборища. Я пошла бы искать его, но не могу уйти.

– Матушка, я побуду за хозяйку или могу найти отца.

– Идите, Бесси. Но если он заперся со своими лордами, лучше не беспокойте его.

Елизавета подобрала серебристые юбки и быстро пошла по галерее, которая вела в покои короля. У дверей стражники подняли алебарды, пропуская ее. Присутственная зала была пуста, и принцесса прошла в располагавшиеся за ней личные покои. Из-за дверей кабинета слышались крики. Кричал отец, Елизавета никогда еще не заставала его в таком гневе.

– Я не шучу – это война! – услышала она рев короля. – Я не потерплю такого оскорбления!

В ответ раздался говор мужских голосов.

Елизавета постучала. Ей нужно было знать, о чем идет речь. Крики прекратились, как только паж с испуганным лицом отпер дверь.

– Бесси! – воскликнул отец. Он был весь красный и тяжело дышал, лицо подобно грозовой туче.

Принцесса сглотнула, чувствуя, что ей здесь не место.

– Миледи матушка интересуется, куда вы пропали, – запинаясь, пролепетала она.

Стэнли, Риверс, Гастингс и Дорсет смотрели на нее с болезненным выражением на лицах.

– Бесси, – тяжело проговорил король, – это касается вас больше, чем кого бы то ни было другого. Людовик оставил нас. Вы не выйдете замуж за дофина. Этот мерзкий паук заключил союз с фламандцами и обручил дофина с дочерью Максимилиана Маргарет. По этому договору Людовик получает всю Бургундию, кроме Фландрии, которую уступил Максимилиану. Кроме того, он прекратил выплату мне пенсиона, только недавно восстановленную. – Король говорил сквозь сжатые зубы. Елизавета пыталась осознать услышанное, а Эдуард начал расхаживать взад-вперед по кабинету, продолжая яриться. – Этот договор разорвал в клочья всю мою продуманную международную политику, но больше всего меня задевает то, что вам, моя драгоценная принцесса, придется испытать унижение публично отвергнутой невесты.

Елизавета ничего не имела против расторжения помолвки, но облегчение оттого, что ей не придется ехать во Францию, внезапно было умерено жгучим чувством стыда. Все узнают, что от нее отказались. Люди, не имеющие понятия о приведших к этому обстоятельствах, могут решить, будто все произошло из-за какого-то дефекта в ней самой. Как она теперь появится на людях? Все станут смотреть на нее с жалостью или еще того хуже.

Принцесса не могла рта раскрыть. Стояла там столбом – никакая она теперь не будущая королева Франции – и чувствовала, что все на нее пялятся.

Отец направил яростный взгляд на своих советников:

– Я использую все возможные средства, чтобы отомстить! Пусть соберется парламент, пусть вся эта пустая болтовня и обман станут известны людям. Я пойду войной на Францию!

Когда лорды разошлись, король обнял Елизавету за плечи. Ее всю трясло, но она старалась не плакать.

– Я разберусь с Людовиком и после этого найду для вас другого супруга, Бесси, который будет еще лучше.

Елизавета кивнула, хотя какой супруг мог быть лучше этого? Да и что ей за дело? Она остается в Англии, чего всегда желала.

– А теперь идите и найдите себе какое-нибудь приятное занятие, чтобы ни о чем не думать, – велел ей отец. – И, Бесси, держите голову высоко. К этому привел не какой-то изъян в вас, а одно лишь вероломство старого паука. А я сейчас должен послать за вашей матерью и сообщить ей новости.

Когда позже Елизавете приказали явиться в покои королевы, она застала мать побледневшей от ярости. Леди Стэнли и тетя Риверс как могли старались успокоить ее, им помогала хрупкая миловидная женщина, в которой принцесса узнала свою тетушку и кузину Элис Фицльюис. Лорд Риверс и лорд Стэнли стояли у окна и сочувственно качали головой.

– Это жестоко! – кипятилась мать. – Столько лет растить дочь в сознании, что она будет королевой Франции, готовить ее к этому, а потом девочку так грубо отвергают. Это гнусно! Она должна была стать королевой…

– И еще может ею стать, мадам, – сказала леди Стэнли, беря ее за руки. – Есть другие королевства. Франция не самая великая монархия в христианском мире.

– Мы обе знаем, что она величайшая, – отрезала мать.

Леди Стэнли спокойно посмотрела на нее:

– Есть Испания. Наследник суверенов еще ни с кем не помолвлен.

– Он еще младенец, – отмахнулась мать и подняла взгляд. – Бесси!

Она раскрыла объятия, и Елизавета припала к ней. Вот теперь слезы покатились у нее по щекам. Странно было, что мать утешает ее, как дитя, королеве не пристало демонстрировать привязанность к кому бы то ни было. Елизавета чувствовала себя неловко, ведь она уже не ребенок, однако покорно позволила матери прижать свою голову щекой к ее затянутой в бархат груди и вывернулась из рук родительницы, когда посчитала, что снесла достаточно материнского утешения. Элис Фицльюис смотрела на нее с пониманием, а леди Стэнли, когда Елизавета утерла глаза, мягко сказала:

– Все это пройдет, леди Бесси. Господь, вероятно, приготовил для вас что-нибудь получше.

– По крайней мере, вам не придется иметь свекром этого Вселенского паука и недоростка-идиота мужем, – язвительно произнесла мать.

Елизавета уставилась на нее. Всего неделю назад королева превозносила добродетели дофина. Значит, это правда. Дофин действительно отвратительный и умственно отсталый. Неужели отца обманули? Он должен был знать или озаботиться тем, чтобы узнать о дофине все. Однако хороший пенсион и французская корона для дочери, вероятно, перевешивали недостатки жениха, с его точки зрения. Елизавета постаралась не впустить в свое сердце чувство горечи и обиды.

Леди Стэнли улыбнулась ей:

– Это не конец света, дитя. Помолвки расторгаются постоянно. Вам повезло, что в семнадцать лет вы остаетесь под родительским крылом. Меня выдали замуж в двенадцать за моего первого мужа, Эдмунда Тюдора. Он умер от чумы на следующий год, оставив меня беременной. Я родила своего любимого сына тринадцатилетней, и это мне дорого обошлось. Так что видите, леди Бесси, в жизни случаются вещи и похуже, чем расторгнутая помолвка.

– Да, я это понимаю, – сказала Елизавета. Не нужно впадать в крайности.

Дядя Риверс и лорд Стэнли присоединились к дамам у камина.

– Мы зададим этим бесчестным французам хорошую трепку, – заявил Риверс. – Им не сойдет с рук такое обращение с нашей Бесси. – Он похлопал принцессу по плечу.

Лорд Стэнли остановил на ней взгляд заботливого дядюшки и сказал:

– Если я когда-нибудь смогу быть чем-то вам полезен, леди Бесси, обращайтесь ко мне без колебаний.

Мать выглядела раздраженной. Елизавета отнесла это на счет ее недовольства Людовиком, но позже, лежа в постели, она задумалась: не ведут ли Стэнли дело к помолвке с нею своего сына Ричмонда? Не втираются ли они в доверие к королеве?

Мать этого не одобрит. Она хотела, чтобы отец не имел ничего общего с Ричмондом. Говорила, мол, тот не сто́ит ни одной из их дочерей, полагала, что он вполне может рассматривать брак с принцессой как способ получения короны. Ричмонд был честолюбив, и его мать тоже имела амбиции в отношении сына. По словам королевы, леди Стэнли теряла свою обычную рассудительность, когда речь заходила о нем.

– Я знаю, что такое – любить своих детей, – говорила мать, – но эта женщина просто одержима. Считает Ричмонда истинным наследником Ланкастеров. И это его-то, появившегося на свет в результате двойного адюльтера Джона Гонта и Екатерины Суинфорд! Такие бредни опасны, Бесси. Они угрожают нашему дому. Меньше всего нам нужно возобновление войны между Ланкастерами и Йорками. Мы должны быть настороже, когда у кого-то появляются подобные амбиции.

Елизавета считала, что брак между Ричмондом и одной из ее сестер немало поспособствует тому, чтобы связать Ланкастеров и Йорков. Но свои мысли она держала при себе.

В феврале отец вызвал старшую дочь в свой кабинет, поцеловал ее и предложил сесть.

– Вы, кажется, в последнее время повеселели, Бесси, – заметил он.

– Я чувствую себя лучше, – ответила Елизавета. – Мне помогает сознание того, что все королевство на моей стороне.

– Действительно, так и есть! – отозвался король. – Парламент осудил короля Людовика. Скоро мы начнем вооружаться, чтобы идти на него войной. Знаете, я думаю, старый паук побуждает шотландцев тоже разорвать помолвку Сесилии.

– Это ужасно.

– Ничего, скоро мы преподадим ему урок. Но я пригласил вас сюда не для того, чтобы беседовать о Людовике. Я хотел бы поговорить о вашем браке.

О ее браке? Неужели поступило какое-то новое предложение?

Отец, сидя за столом, задумчиво разглядывал дочь.

– Я серьезно рассматриваю возможность брака между вами и Ричмондом. Это станет эффективным средством удалить его из-под носа Людовика и заручиться его верностью.

Разумеется, в этом был смысл. Но Елизавета, которая прожила последние восемь лет в ожидании, что станет королевой, прежде всего подумала: «Эта партия ниже моего достоинства».

– Я поговорил с лордом и леди Стэнли, а также со своими епископами и сказал им, что хочу реально осуществить этот брак. Ваша мать, должен вас предупредить, не поддерживает мою идею. А что думаете вы, Бесси?

Принцесса замялась. Реакция матери была предсказуемой, и ее родительница вполне могла надавить на отца, чтобы тот оставил эту затею. Елизавета представляла, как безмерно обрадуется леди Стэнли, если ей удастся обеспечить своему сыну руку принцессы. Она попыталась вспомнить все, что слышала о Ричмонде, и пожалела о своей невнимательности – она мало включалась в разговоры о нем. Ей было известно только, что ему двадцать шесть лет, он живет изгнанником в Бретани и является образцом всяческих добродетелей; по крайней мере, так утверждала его мать.

– Ну? – произнес король, обрывая мысли Елизаветы.

– Я размышляла, отец. Для Англии это будет выгодно. – Перед мысленным взором у нее возникла картинка: корона откатывается от ее ног. – Я ваша покорная дочь и выполню вашу волю в этом случае, как и во всех прочих.

Эдуард заулыбался ей:

– Я знал, что могу положиться на вас и вы примете разумное решение, Бесси.

Ничего так и не было решено окончательно, когда на Пасху, которая в том, 1483 году выпала на 1 апреля, двор перебрался в Виндзор. Весна стояла холодная, и Елизавета испугалась, когда отец однажды вечером за ужином объявил, что собирается порыбачить на Темзе с лордом Гастингсом.

– Вы с ума сошли, милорд? – едко спросила мать. – На улице сыро и холодно.

– Я солдат, Бет, и не стану переживать из-за таких мелочей, как погода.

Елизавета вздрогнула, осознав, что он вовсе не похож на солдата. Отец был толст, узкие глаза его заплыли жиром. Он уже много лет не участвовал в сражениях.

Король оставил без внимания протесты матери и, несмотря ни на что, вышел на реку, лорд Гастингс составил ему компанию. Елизавета подумала: «Уж не предлог ли это для тайного свидания с мистресс Шор, которая по-прежнему регулярно появлялась при дворе?»

По возвращении в Вестминстер после Пасхи отец слег в постель с простудой, и мать сказала:

– Я вас предупреждала!

Елизавета пришла навестить отца и застала его за чтением бумаг. Однако на следующий день, по словам матери, ему стало хуже.

– Его трясет в лихорадке, – сообщила она детям. – Я вызвала врачей.

Все с тревогой и нетерпением ждали новостей в покоях королевы. Наконец явились доктора.

– Всё как вы и опасались, мадам, – сказали они. – Его милость позволил влажному холоду остудить его внутренности, и это привело к болезни. Мы прописали ему лекарство, но заболевание будет идти своим чередом. Мы не думаем, что есть серьезные причины для беспокойства. Ему мешает еще и то, что он до сих пор злится на короля Франции. Мы посоветовали ему не задерживаться на этих мыслях.

Елизавета предположила, что болезнь как раз дала отцу долгие часы для томительных раздумий. Она и не догадывалась, что он принял разрыв ее помолвки так близко к сердцу. И тем не менее доктора не казались сильно встревоженными. Отец скоро поправится. Должен поправиться, ведь скоро День святого Георгия и праздник ордена Подвязки. Принцесса с нетерпением ждала их.

Елизавета встала на колени у постели отца, рядом с нею стояли ее братья и сестры, даже двухлетняя Бриджит. Отсутствовал только Нэд, так как времени вызвать его из Ладлоу не было. Мать находилась с противоположной стороны, держала отца за руку. Исповедник совершал обряд миропомазания и читал молитвы. Елизавета понимала, что это означает. Вокруг собрались знатнейшие люди королевства, лица у всех были торжественно-серьезные.

Принцесса непрестанно дрожала начиная с самого утра, когда мать срочно вызвала старшую дочь в отцовскую спальню. Вид отца шокировал Елизавету. От пережитого апоплексического удара лицо у него было перекошено. Когда он пытался заговорить, слова звучали искаженно. Король был обречен. В этом ни у кого не оставалось сомнений.

Но такого не могло произойти. Елизавета стояла на коленях и желала отцу выздоровления. Господь творил чудеса, и она молилась так усердно, как только могла. Священник завершил обряд и, встав у изножья постели, продолжил молитвы.

Вдруг отец заговорил.

– Я умираю, – прохрипел он. – Лорд Гастингс.

Гастингс в два шага оказался у постели:

– Сир?

– Позаботьтесь… мой сын, моя жена и д-дети, мои вещи и все, что у меня было. Гл… Гл… Я из… изменил свое завещание. Гло… должен стать регентом. – Король закрыл глаза, утомившись от произнесения этих слов.

– Я позабочусь о принце и прослежу, чтобы желания вашей милости были выполнены, – со слезами на глазах промолвил Гастингс. – Вы можете положиться на меня.

– Я… благодарю вас, – пробормотал король. – Стэнли…

Лорд Стэнли приблизился к кровати и встал на колени:

– Ваша милость? – Как и Гастингс, он выглядел искренне тронутым тем, в каком тяжелом состоянии находится его суверен.

– Позаботьтесь о б-благополучии Бесси, – выдохнул король. – Б-будьте ей за отца.

Он пробормотал что-то еще, но Елизавета не расслышала. Стэнли склонил голову и поклялся исполнить просьбу короля, затем встал и остановился рядом с нею, словно для того, чтобы показать – его отеческая забота уже началась. Елизавета ощутила, как подкрепляет ее присутствие рядом этого искреннего, грубовато-добродушного человека, но она не хотела, чтобы он становился ее отцом; ей нужен был настоящий отец, который ускользал в вечность прямо перед ее полными слез глазами.

– Дорсет, подойдите, – прохрипел король. – Эта вражда между вами и Г-Гастингсом должна… закончиться. Я приказываю и прошу вас обоих, кого я люблю, примириться.

Голос его затих. Гастингс и Дорсет, стоявшие по разные стороны постели умирающего, украдкой переглянулись.

– Вот вам моя в том порука, – сказал Гастингс, подходя к Дорсету.

– И моя, – заявил тот.

Они пожали друг другу руки и обменялись поцелуями примирения, но глаза у обоих остались холодными. Елизавета удивилась: неужто они до сих пор соперничают за милости мистресс Шор?

Глаза короля закрылись, лицо посерело, губы стали сизыми. Постепенно его хриплое дыхание замедлилось, а потом наступила тишина. Дети начали громко всхлипывать. Елизавета повернулась к лорду Стэнли, тот обнял ее, привлек к себе и позволил плакать на своей груди, пока его дублет не вымок основательно.

– Теперь я буду вашим защитником, – пробормотал Стэнли. – Вы должны смотреть на меня как на второго отца.

Принцесса не могла оторвать глаз от неподвижной фигуры на постели. Там лежал ее любимый родитель – мертвый. В это просто не верилось.

Мать встала, ее прекрасное лицо опухло от слез. Она наклонилась, поцеловала бледный лоб покойника и тихо промолвила:

– Ему был всего сорок один. Почему, Господи, почему?

Священник смотрел на нее с состраданием:

– Мы не должны подвергать сомнению Его волю, дочь моя. Ваш супруг сейчас уже у Него в руках и надеется на святое благословение.

Лорд Гастингс подал руку королеве. Елизавету это удивило, ведь он никогда не выказывал к ее матери особой теплоты.

– Мадам, крепитесь, вы должны быть сильной. Вам нужно думать о сыне и о других своих детях.

– Да, – поддержал его лорд Стэнли. – Король умер. Да здравствует король! Мы все должны принести присягу на верность нашему новому суверену, королю Эдуарду Пятому.

Мать заметно приободрилась:

– Вы правы, господа. Мы должны обеспечить спокойный переход власти. Но это может подождать до завтра. Мы оставим бедного мальчика в неведении еще ненадолго. Ему всего двенадцать. Сегодня мы будем скорбеть по моему дорогому супругу. Подойдите ко мне, дети. – Она протянула к ним руки.

Глава 6

1483 год

На следующее утро, одетая в простое черное платье, Елизавета послушно пришла по зову королевы в ее покои и застала мать в утренней одежде, вимпле, почти как у монахини, и черной вуали. С нею сидели Дорсет и дядя Лайонел, который, по счастью, как раз приехал погостить при дворе в момент смерти отца и смог остаться, чтобы предложить духовное утешение.

– Садитесь, Бесси, – довольно спокойным голосом велела ей мать. – Мы как раз обсуждали ход заседания Совета сегодня утром. Завтра Нэда объявят королем. В церквах прочтут новую молитву, призывающую всех верных подданных молиться за него, за меня и за всех вас, детей. – (Елизавете было трудно представить своего брата королем. Он еще совсем юн. Как он сможет править?) – Мы прочли завещание вашего отца, – продолжила мать. – Он оставил вам десять тысяч марок приданого, при условии, что руководить выбором вашего супруга буду я.

Елизавету это не заботило. Будущее простиралось перед ней тусклое и печальное, потому что рядом не было отца. Прошлую ночь она почти не спала, а утром, когда встала, ноги едва держали ее.

– Миледи, вы будете руководить мною. Но кто станет регентом, пока Нэд не войдет в возраст?

– Королевский совет, – твердо заявила мать. – Мы, Вудвиллы, и наши последователи составляем в нем большинство. У нас сильные позиции. Ваш дядя Риверс контролирует короля. Дикон служит при нем, а ваш дядя Эдвард Вудвилл командует флотом. Лондонский Тауэр, королевская сокровищница и арсенал под нашим присмотром. Вы, Йорк и ваши сестры – под моей опекой. Слава богу, я позаботилась о том, чтобы совет принца в Ладлоу состоял из моих кровных родственников и свойственников.

«Такое ощущение, – в смятении подумала Елизавета, – что мать ожидала какого-то противостояния, которое вполне могло возникнуть, так как Вудвиллов всегда недолюбливали».

– Расскажите Бесси про дополнение, – мрачно произнес Дорсет.

– Какое дополнение? – поинтересовалась Елизавета.

– Дополнение к завещанию вашего отца, – пояснила мать. – Он сделал его, будучи уже на смертном одре. В нем ваш дядя Глостер назначается лорд-протектором на время, пока Нэд не достигнет совершеннолетия.

Елизавета успокоилась. Уже много лет дядя Глостер верно управлял землями на севере в качестве наместника отца. Кто, как не он, мог лучше всех справиться с этой должностью.

Очевидно, мать так не думала:

– Мы не можем этого допустить. Он нас терпеть не может – так было всегда – и постарается лишить всего.

– Но почему он вас ненавидит? – спросила Елизавета, совершенно ошеломленная словами матери. Она знала, что на дядю Глостера можно рассчитывать, он будет править мудро и справедливо, но теперь вот мать противится этому, а им не нужны новые проблемы в это печальное время.

– Он всегда презирал меня и моих родных, потому что считает нас низкородными выскочками, которых превознесли выше наших заслуг. Как и другие лорды, которых я могу перечислить, он завидует нашей власти, влиянию и возмущается ими.

– Но он сам обладает большим влиянием на севере. Он там как второй король. Отец часто говорил, что нет более великого подданного.

– Именно это нас и беспокоит, – сказал Дорсет, – но у Глостера есть и другая причина для ненависти к нашей матери, так как он считает ее и весь наш род ответственными за смерть его брата Кларенса.

Мать ничего не сказала. Да и зачем. Елизавета помнила, как она побуждала отца устранить дядю Кларенса однажды и навсегда. А еще ей пришли на память слова матери, что она наполнила парламент своими сторонниками. Вполне понятно, почему Глостер не питал к ней добрых чувств. Но дядя Кларенс заслужил смертный приговор, разве не так? Он был опасен.

– Я не позволю Глостеру захватить власть, – сказала королева. – Немало трудов я положила на то, чтобы все оставалось как есть и наше могущество не было подорвано, когда Нэд взойдет на престол. Сегодня советники согласились, что они должны править от его имени и Глостер будет играть ведущую роль, но не станет автономным правителем, потому что ни один регент не отказывался от своей должности по доброй воле. Опасность в том, что, если ему будет передана вся полнота власти, он может попытаться узурпировать трон. Мои родственники проголосовали за это предложение, так как они опасаются, что, если Глостер станет править единолично или захватит корону, их могут казнить за причастность к смерти Кларенса.

– Мы, Вудвиллы, занимаем такие прочные позиции, что даже без Глостера можем принимать и приводить в исполнение решения, – хвастливо заявил Дорсет.

Елизавета поняла, что противоречия между Глостером и семьей ее матери действительно очень серьезны. Но как быть ей? В ней текла кровь Вудвиллов, но дядя всегда был привязан к ней и проявлял доброту к своей племяннице.

Дядя Лайонел встал и подбросил дров в камин.

– Положение таково. Как только король будет коронован, он может созвать парламент, который подтвердит установления относительно регентства. Чрезвычайно важно, чтобы Нэд получил корону как можно быстрее: это предотвратит захват единоличной власти Глостером.

– Мы убедили лордов назначить датой коронации четвертое мая, – сказал Дорсет.

– До этого еще три недели, – подсчитала Елизавета. – Дядя Глостер наверняка уже приедет к тому времени.

– Я в этом сомневаюсь, – отозвался ее брат. – Мы еще не сообщили ему о смерти короля, а до Мидлхэма путь неблизкий. Если нам повезет, когда Глостер узнает обо всем, Нэд уже получит корону.

У Елизаветы голова пошла кругом. Она и не догадывалась, что при дворе ее отца существуют такие резкие противоречия и соперничество. Ей стало понятно, почему дядя Глостер предпочитал оставаться на севере. Как же это ужасно, что они погружены в борьбу за власть, когда нужно оплакивать бедного отца. Ей самой хотелось, чтобы отцовскую волю уважали и дядя Глостер стал регентом. Но вдруг он начнет мстить матери и ее родным за смерть Кларенса? О, какая кошмарная, запутанная ситуация. И все же не оповестить его о смерти брата и дополнении к завещанию отца – это коварство.

– Нэд поддержит нас, – говорила меж тем мать. – Его с раннего детства растили мои родственники. И через пять месяцев ему будет тринадцать лет. Генриха Ланкастера объявили достигшим необходимого для правления возраста, когда ему исполнилось шестнадцать, так что, к счастью, Нэду недолго осталось до совершеннолетия. Нам нужно только держать под контролем Глостера в течение этого срока.

Мать подвела Елизавету и других своих детей к телу отца, которое торжественно покоилось в Вестминстер-Холле. С трудом верилось, что это он лежит в огромном гробу, покрытом дорогими тканями и окруженном свечами. Елизавета не могла смириться с мыслью, что больше никогда не увидит отца.

Позже они наблюдали из окна, как гроб погрузили на барку и отправили по Темзе в Виндзор, где позже похоронят в церкви Святого Георгия. Ни королеве, ни детям короля не полагалось присутствовать на погребении, они пока будут оставаться в Вестминстере. Мать объяснила, что по традиции похороны короля не посещают его родственницы-женщины.

– Мы должны скорбеть в уединении, – сказала она.

Елизавета обнаружила, что общение с младшими сестрами и братьями дает ей желанное облегчение, она немного отвлекается от своего горя, хотя ее начали утомлять шумные воинственные игры юного Йорка. Он не мог долго усидеть на месте, ему быстро становилось скучно, когда она пыталась занять его книгами, так что обычно кончалось тем, что Елизавета развлекала восьмилетнюю Анну и четырехлетнюю Екатерину. Принцесса как раз учила их шить одежду для кукол, когда услышала, как леди Дакр по секрету сообщила мистресс Уэллес последние слухи: лорд Гастингс сделал Элизабет Шор своей любовницей.

– Он не терял времени! – фыркнула мистресс Уэллес.

– Она очень нравилась ему еще при жизни короля. Все знали, что они оба пользовались ее милостями. Может быть, теперь она почувствовала необходимость в защите со стороны лорда Гастингса. Говорят, милорд Дорсет злится на нее, что она отдала предпочтение не ему, а еще больше разгневан на Гастингса.

Елизавета опустилась на колени и спасла куклу от щенка, который пытался сгрызть ее. Она надеялась, женщины не заметят, что их разговор подслушивают, они находились в другой части комнаты, сидели за столом с починкой и явно не сознавали, насколько далеко разносятся их голоса.

– И лорд Гастингс, конечно, враждебно настроен ко всем родственникам королевы из-за своей вражды с лордом Дорсетом, – продолжила леди Дакр. – Но в его верности нашему юному королю никто не сомневается. Как он любил отца, так же любит и сына.

– Несмотря на то, что принц – кровный родственник Вудвиллов.

– Да. Могу поспорить, он попытается отстранить королеву от правления, хотя она и ее сторонники, похоже, крепко держатся за власть.

– Я буду рада, когда мальчик благополучно получит корону и все эти распри закончатся, – сказала мистресс Уэллес.

«И я тоже», – с жаром подумала Елизавета.

Мать влетела в Мейденс-Холл с Дорсетом, который следовал за нею по пятам. Елизавета и Сесилия подскочили и быстро сделали реверансы.

– Глостер едет на юг, – сказала дочерям королева. – Он каким-то образом узнал о кончине вашего отца.

– Нетрудно догадаться, кто сообщил ему. – Красивое суровое лицо Дорсета побледнело от гнева. – Все этот змей Гастингс, не сомневаюсь. Он ни перед чем не остановится, чтобы лишить нас власти.

Мать выглядела встревоженной:

– Интересно, едет ли Нэд. Я послала гонцов в Ладлоу, чтобы вызвать его в Лондон, и рассчитываю, что дядя Риверс и Дикон сделают все быстро. Нужно короновать Нэда до приезда Глостера. – Она начала возбужденно расхаживать по комнате, заламывая руки. – Господи, хотелось бы мне знать, где они.

– Миледи, прошу вас, не беспокойтесь, – сказала Елизавета. – Дядя Глостер не причинит вреда Нэду и никому из нас, и милорд Гастингс тоже.

– Вы бы лучше не доверяли им обоим, – возразила мать. – Не могу представить, чтобы Глостер спокойно отнесся к нашему пребыванию у власти, а вот месть за смерть Кларенса с его стороны предвижу. Говорю вам, если он окажется в Лондоне, нас всем грозит опасность.

Елизавета задрожала. Мать все понимала неправильно. Дядя Глостер управлял землями на севере справедливо и мудро. Почему он не будет таким же хорошим правителем для всей Англии? Она не могла представить, что он станет мстить. Это вовсе не в его характере. Мать просто слишком издергалась от горя, решила принцесса.

Видя, что она молчит, Дорсет прищурился:

– Бесси, Глостером движут ненависть и амбиции, не сомневайтесь в этом. Помните, как он участвовал в сговоре с целью лишить наследства свою тещу, чтобы завладеть ее землями? К тому же он хитер. Посмотрите, как он выследил Анну Невилл.

– У меня недобрые предчувствия относительно того, куда его заведут амбиции, – вмешалась в разговор мать и повернулась к сыну. – Что нам делать?

– Дождемся приезда Нэда и будем молиться, чтобы он появился как можно скорее! – ответил тот.

– Хорошо. Дети, вы должны быть готовы, так как никто не знает, что случится.

Елизавета была изумлена. Готовы к чему?

Она все равно не могла поверить, что дядя Глостер и лорд Гастингс желают им зла или имеют какие-то недобрые намерения. Оба они любили отца и были верны ему. Неужели они дойдут до того, что станут мстить матери?

Сильно обеспокоенная, Елизавета попыталась найти лорда Гастингса в надежде получить от него заверения в отсутствии у него намерений навредить королеве и в неизменной верности Глостера, однако не смогла отыскать его, поэтому обратилась к лорду Стэнли, которого застала за беседой с одним из советников по завершении обеда. Увидев ее, Стэнли встал и поклонился:

– Леди Бесси! Чем я могу быть вам полезен?

– Отец Стэнли… – сказала она, рассчитывая, что таким обращением завоюет его доверие. – Могу я поговорить с вами наедине?

– Разумеется. – Он отвел ее на галерею с окнами, расстеклованными в виде ромбов, и видом на регулярный сад. – У вас встревоженный вид, принцесса.

– Мне неспокойно. Миледи матушка сказала мне, что лорд Глостер едет на юг.

Она передала Стэнли слова королевы. Тот некоторое время размышлял.

– Если Вудвиллы боятся Глостера, то он тоже их опасается. В дополнение к завещанию ваш отец выразил желание, чтобы его брат стал лорд-протектором, и, с точки зрения Глостера, он должен занять эту должность по праву. Вы понимаете, леди Бесси, что он захочет получить причитающееся ему? Отказ в удовлетворении его прав выглядит для него враждебным актом. Вам не приходило в голову, что он может бояться последствий для себя, если сторонники вашей матери захватят власть?

Елизавета ощутила приступ отчаяния. Складывалось впечатление, что винить за возникновение этой ужасной ситуации нужно мать и ее сторонников.

– И нет никакого способа примирить королеву и Глостера? – спросила она.

Стэнли печально покачал головой:

– Боюсь, что вражда имеет слишком глубокие корни у обеих сторон. Позвольте мне быть честным с вами: Глостер всегда недолюбливал Вудвиллов. Он не простил вашей матери смерть Кларенса. И этого не изменить. А ваша мать не может изменить ни своего происхождения, ни той роли, которую она сыграла в расправе над Кларенсом. Печально, но факт: Вудвиллов не любят ни знать, ни народ.

Некоторое время Елизавета молчала, внутри у нее бурлила ярость.

– Но им придется работать сообща. Дядя Глостер должен возглавить Совет.

– Нет, если ваша леди матушка сможет этому противостоять! Она делает все возможное, чтобы не дать Глостеру занять этот пост.

Где-то вдалеке послышался колокольный звон. Стэнли поклонился:

– Я должен идти, леди Бесси. Новое заседание Совета начнется через несколько минут. Попытайтесь не переживать. Я и мои коллеги постараемся сделать так, чтобы эта распря завершилась мирно.

Ближе к вечеру Елизавету вызвала к себе королева, которая ждала дочь в своем личном саду. Казалось, мать в это трудное время начала обращаться к ней и Дорсету за поддержкой как к старшим из своих детей. Это дало Елизавете ощущение, что она уже совсем взрослая, но и отяготило сложными вопросами, которые, как она сама чувствовала, не должны были ее касаться, по крайней мере пока.

– Я получила письмо от Глостера, – сказала королева. – Он желает утешить меня в моей утрате и заверяет в своей любви и естественной привязанности к вам, детям его брата.

Елизавета испытала огромное облегчение. Она знала, что на дядю Глостера можно положиться, он поступит правильно и снимет напряжение, возникшее между ним и матерью.

– Это очень хорошее письмо, проникнутое любовью, – сказала она. – Теперь вы можете успокоиться.

Мать посмотрела на нее как на сумасшедшую:

– Разумеется, нет! Совету он тоже написал и продемонстрировал, что ему нельзя доверять. О, он сама любезность. Пишет, что всегда был верен вашему отцу и будет так же верен сыну своего брата и всем его детям, если – не дай бог – Нэд умрет. И тут он снял с себя маску и разоблачил свои намерения! С чего бы это Нэду умирать? Зачем вообще упоминать об этом? Если, конечно, он не мечтает о таком несчастье ради собственной выгоды! – Мать начинала терять самообладание.

– Миледи, вы забываете: если что-то случится с Нэдом, королем станет Йорк!

– Если ему позволят дожить до этого! – взвизгнула мать.

– Могу я взглянуть на письмо? – попросила Елизавета. Мать протянула его ей, и принцесса быстро пробежала глазами послание дяди. – Но, миледи, дядя Глостер говорит, что подвергнет свою жизнь любой опасности, лишь бы я и мои братья и сестры могли счастливо жить в отцовском королевстве. Разве это не успокаивает вас?

– Нет, Бесси, не успокаивает. Пока я дышу, я не позволю ему править в этом королевстве.

Мать была несправедлива и безрассудна. Если бы только она могла увидеть, что дядя Глостер имел наилучшие цели и прокладывал путь для их дружеского сотрудничества. Елизавета понимала, чего боится мать, но была уверена, что ее страхи безосновательны.

Она молилась, чтобы Нэд поскорее приехал в Лондон. Наверняка ждать осталось недолго.

Апрель заканчивался, а Нэд так и не появился. Ни дядя Риверс, ни Дикон не присылали никаких вестей. Мать паниковала, потому что сведений о прибытии Глостера тоже не поступало. Где они все?

Елизавета ничем не могла заниматься. В воздухе витало ощущение надвигающейся неизбежной беды. Атмосфера при дворе была напряженная, лорд Гастингс не собирался отступать, и между ним и Дорсетом существовала осязаемая ненависть. Лорд Стэнли постоянно был настороже. Мать изнывала от тревоги. Дети, ощущая все это, стали капризными и беспокойными.

Елизавете с трудом удавалось заснуть по ночам, а когда она все-таки погружалась в сон, ее преследовали кошмары, в которых кто-то гнался за нею. Это был какой-то незнакомый мужчина, лица которого она никогда не видела.

В последний день апреля то же сновидение повторилось, но на этот раз кто-то стал тормошить ее, вовсе не нежно, и голос матери сквозь дремоту ворвался в сознание Елизаветы:

– Бесси! Вставайте! Нельзя терять ни минуты!

Как будто она снова была четырехлетней и мать собиралась быстро увести ее в убежище при монастыре. Принцесса с трудом очнулась и увидела, что королева так же встревожена, как и тогда, много лет назад, если не больше.

– Что случилось? – пробормотала Елизавета, протирая глаза.

Голос матери дрожал:

– Нэд захвачен, и мой брат Риверс, и Дикон, и другие мои родственники; они арестованы и отправлены неизвестно куда; что с ними сделают, одному Богу известно! Глостер разделался с нами одним ударом! Вставайте скорее! Мы должны снова уйти в святилище. Это единственное безопасное место. Быстрее, моя девочка, поторопитесь!

Елизавету трясло, ее ум вдруг наполнился смутными и тревожными воспоминаниями о событиях двенадцатилетней давности.

– Вот, наденьте это. – Королева сняла платье с крючка и сунула ей. – Да поживее! Глостер скоро будет в Лондоне. Нельзя терять ни минуты. – Мать бросилась будить Сесилию, а затем поспешила в детскую собирать других детей. – Ждите меня в Белом холле! – крикнула она через плечо.

– Что происходит? – удивленно спросила Сесилия, едва проснувшись.

– Дядя Глостер захватил Нэда, дядю Риверса и Дикона, – сказала Елизавета. – Он идет на Лондон. Ничего больше я не знаю. Давайте одевайтесь быстро. Мать отведет нас в святилище.

– Что?

– Нет времени на разговоры, Сис. Шевелитесь.

Они быстро оделись, вызвали горничных и помогли им собрать свои вещи в сундуки, которые грумы снесли вниз, в Белый холл. Там девушки застали паническую суматоху. Казалось, на ноги подняли всех слуг и приказали им тащить вещи королевы в святилище. В зале стояли груды разного скарба, и целая толпа людей волочила все это из дворца.

Мать и Дорсет стояли в углу и быстро переговаривались с несколькими лордами. Елизавета подошла к ним и услышала, как королева сказала:

– Мы должны поднять армию! Нужно защищаться и вырвать короля из лап Глостера!

– Не вижу, как это можно сделать, – произнес один из мужчин.

– Вы можете созвать своих родных! – возразила мать.

Лорды неловко переминались с ноги на ногу, избегая смотреть ей в глаза. Один или двое вообще были настроены враждебно.

– Почему вы колеблетесь? – с вызовом спросил Дорсет. – Где ваша верность?

– Мы верны королю, милорд, – ответили ему. – И некоторые из нас полагают, что волю нашего покойного суверена нужно уважать и будет более справедливо, если нашим юным монархом станет руководить его дядя с отцовской стороны, а не родня матери.

Королева одарила их испепеляющим взглядом:

– Раз вы не собираетесь помогать женщинам и детям, попавшим в беду, и безразличны к судьбе вашего короля, мне остается только одно. Пойдемте, милорд Йорк, и вы, мои дочери, мы отправляемся в святилище – так я смогу уберечь вас от опасности. А что касается короля, я могу только молиться, чтобы Господь позаботился о нем. – И тут королева возопила: – О Пресвятая Матерь Божья, защити моих невинных детей! Спаси нас от гибели и злосчастья!

Лорды молча смотрели, как она уводит детей, Дорсет и дядя Лайонел держали за руки младших. На улице еще было темно, слуги продолжали таскать сундуки и тюки с вещами к Вестминстерскому аббатству. Пройдя немного, мать начала плакать и сетовать на свою горькую судьбу, отчего младшие девочки тоже заревели. Елизавета невольно подумала, что королева переигрывает и ей следует проявлять бо́льшую сдержанность на глазах у детей. Ужасно было видеть мать не владеющей собой, вспомнилось, как было страшно, когда в раннем детстве они жили в святилище. Только Йорку, казалось, все было нипочем, он шел отдельно от всех и вел себя так, словно участвовал в каком-то большом приключении. «Скоро он утратит иллюзии», – печально подумала Елизавета.

Она никогда не забывала доброго аббата Миллинга, но тот уже умер, и принцесса с сомнением размышляла, позволит ли им его преемник обосноваться в своем доме? Как неприятно было бы остановиться в мрачном здании святилища, но именно туда повела их мать.

Только они записали в книге свои имена, как появился аббат Истни. Он постарел с тех пор, как стал крестным отцом Нэда, но был таким же высоким и стройным, с худым серьезным лицом под седой тонзурой. Аббат тепло улыбнулся им.

– Дочь моя, я приглашаю вас всех поселиться в моем доме, пока вы здесь, – сказал он матери, когда она встала перед ним на колени, чтобы получить благословение. – Пойдемте туда и уложим детей спать.

– Благодарю вас! Благодарю! – всхлипнув, промолвила королева.

И вот их снова водворили в великолепный особняк Чейнигейтс. Елизавета опять лежала на соломенном тюфяке в спальне королевы. Разница состояла лишь в том, что все они стали намного старше и, к несчастью, бедной Марии с ними не было. Принцесса по-прежнему сильно скучала по покойной сестре, и в тот момент особенно. Слушая, как королева плачет, она размышляла: так ли было необходимо это бегство в святилище? Почему ее мать убеждена, что дядя Глостер намерен погубить их всех?

– Что именно случилось сегодня, миледи? – спросила она.

Из темноты донесся тяжелый вздох матери:

– Не думаю, что у меня хватит сил пересказать все это.

– Миледи, мне нужно знать! – Елизавета редко так настойчиво разговаривала с королевой.

– И мне тоже, – сказала Сесилия. – Если мы в опасности и должны оставаться здесь, нам нужно объяснить почему.

Последовала пауза.

– Хорошо. Как вам известно, кто-то – я полагаю, лорд Гастингс – сообщил Глостеру о смерти вашего отца, тот отправился на юг и встретился с герцогом Бекингемом, который всегда ненавидел меня и мою семью; он считает себя выше нас и давно недоволен тем, что его заставили жениться на вашей тете Кэтрин. Но это сделал король, а не я.

Елизавета засомневалась. Отец прислушивался к матери, когда та настойчиво просила его сделать что-нибудь. И вновь принцесса поняла, что смотрит на мать критически, чувствуя одновременно стыд и возмущение.

– Разумеется, следовало ожидать, что Глостер, который тоже ненавидит нас, объединится с Бекингемом, – прошипела мать. – И нет сомнений в том, что Гастингс тоже в этом замешан и все они стремятся низвергнуть нас.

Елизавета довольно хорошо знала Бекингема и не раз танцевала с ним при дворе. Он был человеком задиристым и вспыльчивым, но очень красноречивым и умеющим убеждать, он бы с удовольствием использовал этот шанс отплатить Вудвиллам.

– Но что случилось? – Елизавета попыталась подвести мать ближе к теме.

– Нэд направлялся в Лондон под опекой дяди Риверса, Дикона и эскорта из двух тысяч человек. Глостер ехал на юг и соединился с силами Бекингема – очевидно, что все это было спланировано, – он нагнал эскорт Нэда у Стоуни-Стретфорда. Дядя Риверс и остальные понятия не имели, что попали в ловушку. Они поужинали с Глостером и Бекингемом, – видимо, все прошло очень мило, но следующим утром, на заре, Глостер вдруг взял под арест дядю Риверса, Дикона и других приближенных короля… – Мать начала всхлипывать. – Их отвезли на север как узников, и я боюсь, что никогда больше их не увижу! Нэда они захватили и везут в Лондон.

– Не плачьте, матушка, – сказала Сесилия, и Елизавета услышала, как сестра зашлепала по полу к кровати. – Я уверена, с ними все будет в порядке.

– Боже милостивый, я молюсь об этом! – выпалила мать. – Но я не сомневаюсь, что Глостер все время замышлял свергнуть меня. И кажется, никто не противится ему! Напротив, многие лорды поспешили встать на его сторону. Он не имел права захватывать короля, так как его еще не утвердили в должности лорд-протектора и у него нет полномочий предпринимать такие шаги. Но Нэд слишком молод, чтобы противостоять ему.

Елизавета и Сесилия вместе постарались успокоить королеву, и она наконец провалилась в тревожный сон. Вернувшись в постель, Елизавета предалась тревожным мыслям. Если отбросить эмоции, дядя Глостер поступил так, как сделал бы любой человек, назначенный лорд-протектором. Он взял короля под свою защиту. Не он вынудил мать искать убежища, она сама решила прийти сюда. Вероятно, по приезде в Лондон дядя Глостер рассчитывал достигнуть дружеского соглашения с нею, но она не дала ему такого шанса, и теперь он может разозлиться – не говоря уже о том, что наверняка будет смущен, – из-за ее стремительного бегства и столь неприкрытого намека на имеющиеся у нее опасения насчет него.

Действительно ли Глостер представлял для них угрозу? Елизавета не могла принять такую мысль. Отец никогда не сомневался в его верности, и сама она не хотела думать о дяде плохо. Пусть он ненавидел родню матери, но никогда не проявлял враждебности к ней самой, и Елизавета молилась, чтобы он не видел в ней врага и впредь, так как не могла разделять нелюбовь к нему матери.

Задолго до восхода солнца королева уже поднялась и стала жаловаться, что не может спать. Разбуженная ею Елизавета обнаружила, что ей тоже не до сна, и пошла вслед за матерью в Иерусалимскую палату. Там она застала полнейший хаос – усталые слуги продолжали затаскивать в дом вещи королевы. Сундуками, ящиками, ларцами и тюками было заставлено все, а люди приходили и приходили, шатаясь под грузом тяжелых нош на плечах. Внизу разгружали вещи с повозок, крики работников эхом разносились по лестницам. Некоторые даже взялись пробивать дыру в стене, чтобы вносить поклажу; аббат с волнением наблюдал за этим.

Мать, казалось, ничего не замечала. Она с потерянным видом опустилась на тростниковую подстилку.

– Что это за вещи? – спросила Елизавета, дрожа в ночном халате.

– Это понадобится нам на время пребывания здесь, – ответила мать. – Я помню, как мало у нас было всего, когда мы жили здесь в прошлый раз, и решила взять с собой все, что только смогу, так как, боюсь, нам придется долго сидеть здесь.

– Надеюсь, что нет, – горячо возразила Елизавета, видя выражение страдания на лице аббата. Зря мать обременяла его своими мирскими заботами и забивала его дом своим скарбом, когда им угрожала мнимая опасность.

Посреди всей этой суматохи появился архиепископ Йоркский, он запыхался, поднимаясь по лестнице.

– Мадам, – сказал он, – я принес вам Большую печать Англии, чтобы вы хранили ее у себя от имени короля.

Королева уставилась на нее. Печать была важнейшим атрибутом королевской власти.

– Хоть кто-то на моей стороне, – промолвила она. – Но я теперь бесправна, и у меня нет никаких средств применять свою волю. На этот раз король Эдуард не придет спасти меня и моих детей. – Она снова залилась слезами.

– Мадам, ободритесь, – попытался утешить ее архиепископ Ротерхэм. – Ситуация не такая плохая, как вам кажется. Лорд Гастингс заверил меня, что все будет хорошо. Сам он ни о чем не беспокоится и искренне верит, что милорд Глостер имеет самые лучшие намерения.

Услышав это, Елизавета просияла. Она была уверена: мать слишком бурно реагировала. Сама принцесса с трудом могла представить, что лорд Гастингс, ближайший друг и советник отца, предаст его. Он был мудрым человеком, и уж если считал, что намерения дяди Глостера честны и благородны, значит так и есть.

Однако из глаз матери полился новый поток слез.

– Да будь он проклят! – воскликнула она. – Он один из тех, кто славно потрудился, чтобы растоптать меня и моих кровных родственников. А король тоже моей крови!

Архиепископ нахмурился:

– Мадам, вы видите опасность там, где ее нет. Я обещаю вам: если корону отдадут кому-то другому, кроме вашего сына, мы на следующее утро коронуем его брата. – С этими словами он протянул матери Большую печать.

– Отец, благодарю вас, – ответила королева, запоздало целуя его перстень. – Это для меня большое утешение. Но скажите мне, есть ли известия от моего брата Риверса и сына, сэра Ричарда Грея?

– Пока нет, мадам, но я уверен, мы вскоре что-нибудь услышим. Вам не следует беспокоиться. Глостер честный человек.

Мать покачала головой:

– Хотелось бы мне в это верить.

– Ну а я верю, – возразил ей архиепископ. – Я занимаюсь врачеванием душ уже много лет и думаю, что неплохо разбираюсь в людях.

Когда он ушел, уже рассвело, и мать немного успокоилась.

Вскоре после этого пришел аббат:

– Ваша милость, хочу сообщить вам, что на Темзе множество лодок, в которых находятся люди милорда Глостера. Некоторые из них высадились на берег и следят, не идет ли кто-нибудь в святилище. Одного прохожего обыскали.

– Я была права, – запинаясь, проговорила мать, – Глостер хочет убрать меня с дороги. Мы – узники. – Она утерла глаза и посмотрела на Елизавету. – Ничего хорошего нас не ждет. Я вам говорила!

Елизавете надоело слушать, как мать все переворачивает на дурную сторону и обращается с нею как с несмышленышем.

– А не может ли дядя Глостер опасаться, что вы замышляете против него?

– Я уверена, он именно так и думает! – едко ответила мать. – У меня есть на то множество оснований. Я бы сделала все, чтобы победить его.

Спорить с нею было бесполезно. Елизавета взяла в руки книгу и больше ничего не сказала.

Три дня спустя аббат пришел к ним снова:

– Мадам, милорд Глостер прибыл в Лондон с королем. Двое моих братьев-мирян покупали продукты в Сити и видели, как они бок о бок ехали на конях по улицам, оба одетые в траур. Вам будет приятно услышать, что герцог оказывал королю все положенные почести.

Елизавету обрадовали слова аббата. Скоро дядя Глостер представит новые доказательства своих добрых намерений, мать успокоится, и тогда они смогут покинуть святилище. Все будет хорошо. Однако аббат смотрел на королеву вопросительно.

– Вы чего-то недоговариваете, – сказала она.

– Может быть, мадам, это вы мне чего-то недоговариваете, – ответил он. – Во главе процессии братья-миряне видели телеги, груженные оружием с эмблемами братьев и сыновей вашей милости, и рядом шли глашатаи, которые выкрикивали, что это оружие было собрано врагами милорда Глостера, чтобы использовать против него и покончить с ним. Это правда?

Королева взорвалась:

– Нет, разумеется, это неправда! Оружие хранилось на складах на случай войны с шотландцами. Покойный король подтвердил бы это! Отец аббат, вот доказательство вероломства Глостера. Они с Бекингемом стремятся разжечь в людях ненависть против меня и моих родных и настроить соответственным образом общественное мнение.

– Может быть, мадам, герцоги не знали, что это оружие было собрано для борьбы с шотландцами, – предположил аббат, но при этом продолжал смотреть на королеву с сомнением. – В нынешней обстановке всеобщей подозрительности легко можно увериться, что оно предназначалось для совершенно иных целей.

Мать решительно замотала головой:

– Нет! Глостер хочет уничтожить меня. Я это знаю!

Аббат Истни вздохнул:

– Я буду молиться о том, чтобы Господь Всемогущий привел вашу милость и милорда Глостера к миру и согласию.

Елизавета не дала матери шанса ответить:

– Скажите мне, отец аббат, братья-миряне говорили что-нибудь о настроении короля, как он вел себя? Он, должно быть, скорбит по отцу и потрясен великими переменами, которые произошли в недавнее время. – Ей хотелось бы сейчас быть рядом с Нэдом и утешать его.

Аббат улыбнулся ей:

– Братья очень хвалили его, миледи принцесса. Судя по возгласам толпы людей, собравшихся поглядеть на него, он уже завоевал любовь своих подданных. Они говорили, что в его фигуре ощущается такое достоинство, а в лице – очарование, что, сколько на него ни смотри, невозможно отвести глаз и устать от этого зрелища.

Елизавета легко могла это представить. У Нэда был такой приятный характер, он всегда вежлив, много знает и рассудителен не по годам. Из него получится превосходный король.

Глава 7

1483 год

Прошло несколько дней, и они, сами того не желая, привыкли к монотонной жизни в святилище. Теперь их распорядок дня регулировали колокольный звон и молитвы. Слуг при них не осталось, так как мать не могла платить им, и снова преимуществом стало то, что она жила как простая женщина, прежде чем стала королевой. Теперь мать помогала младшим детям одеваться и время от времени совершала попытки учить их чему-нибудь, хотя часто отвлекалась и просила Елизавету или Сесилию заменить ее.

Елизавета благодарила Господа за то, что младшие дети с ними, они разгоняли скуку и давали ей занятие. Хорошо, что они были вместе, жаль только, Нэда нет рядом, и Йорк несколько раз громогласно заявлял о своем желании оставить их и поехать к брату. Но Елизавета привыкла к тому, что Нэд в Ладлоу, к тому же они наверняка скоро его увидят.

Йорк уже начинал скучать и проявлять норов, что вызывало досаду у матери.

– Уведите его отсюда! – приказывала она Елизавете и Сесилии, и девушки спешили выполнить распоряжение королевы, чтобы не раздражать ее еще больше.

В то утро мать получила неприятное письмо от душеприказчика отца, который отказывался исполнять волю покойного короля, так как королева держит его детей в убежище, а это означает, что завещание отца в отношении их не может быть приведено в действие. В связи с этим архиепископ Буршье наложил арест на все имущество покойного короля. Таким образом, мать осталась без гроша в кармане, а Елизавета и ее сестры – без приданого. Похоже, никто не думал об их будущем, да и неизвестно было, состоятся ли спланированные для принцесс браки.

Дворец Вестминстер находился на расстоянии недлинного пешего пути и в то же время – все равно что на луне. Так близко и так далеко! Тем не менее Елизавета сказала себе, глядя, как Йорк носится по двору дома аббата, что дела могли обернуться и хуже, если бы они оказались в общем убежище с убийцами и ворами, а не в роскошном жилище аббата.

Когда дети вернулись в дом обедать, мать снова принялась жаловаться, что ее ограничили в средствах, обрекли на прозябание и на этот раз не нашлось доброго мясника, который снабжал бы их мясом.

– Отец аббат проявил гостеприимство, но мы не можем рассчитывать, что он будет кормить нас всех. Мне неприятно полагаться на его милосердие! О, видел бы сейчас нас ваш отец!

После обеда Елизавета достала шахматы и попыталась сыграть партию с Йорком, который не мог усидеть на месте и с готовностью уступил свое место Сесилии. Неуемный брат, без устали носившийся повсюду и вечно желавший что-нибудь делать, надоел ей. Дорсет и дядя Лайонел как могли старались развлечь мальчика, но даже им не удавалось справиться с его кипучей энергией. Какие же разные у нее братья!

– Нельзя ли нам отвести его на прогулку, миледи? – спросила Елизавета, бросив игру в шахматы. – Границы святилища простираются на некоторое расстояние от аббатства.

– Нет! – воскликнула мать. – Вас схватят. Я этого не допущу.

– Я так не думаю. – Елизавета вздохнула.

– Это рискованно. Монастырь, может, и святое место, но и туда тоже вторгаются.

Последовала красноречивая пауза, и Елизавета вспомнила, что после битвы при Тьюксбери ее отец ворвался в соседнее аббатство и убил или вытащил оттуда сторонников Ланкастеров, которые нашли там убежище. Дорсет рассказывал ей об этом много лет назад. По его словам, на войне правила часто нарушаются и король лишь сделал то, что было необходимо.

– Но это святилище находится под особой защитой короля, – заметила Елизавета и сразу поняла свою ошибку.

– Который находится во власти Глостера! – резко возразила мать.

Было решено, что Дорсет покинет святилище и попытается поднять людей в поддержку королевы. Он уехал в яркий майский день, планируя скрываться, пока не войдет в контакт со своими друзьями, и обещал прислать матери сведения о том, где находятся дядя Риверс и Дикон.

Хотя мать сама побуждала его ехать, она почувствовала себя брошенной.

– У меня четверо сыновей, и я лишена связи с тремя, – плакала королева. – Я могу только молиться, чтобы Господь уберег их.

Елизавете стало жаль ее, она знала, что мать скорбит по отцу, но ее стали утомлять постоянные эмоциональные бури и одержимость подозрениями в отношении дяди Глостера. Неужели она не может взять себя в руки, хотя бы ради младших детей? На Анну, Екатерину и Бриджит угнетающе действовали перемены в настроении матери. О младшей сестре Елизавета особенно тревожилась, потому что та отличалась от других детей, хотя трудно было объяснить, чем именно. Мать об этом ничего не говорила, так что, может быть, это лишь ее, Елизаветы, фантазии? И все же Бриджит казалась очень ранимой, и на сердце у Елизаветы становилось тяжело при воспоминании, что ее младшей сестре уготован путь в монастырь, однако она утешала себя мыслью, что теперь этого, может быть, и не произойдет.

Аббат Истни навещал их почти каждый день и доставлял новости, какие мог. Он был полон оптимизма и явно считал страхи матери безосновательными.

– Совет признал герцога Глостера лорд-протектором, – сказал он им, принимая от матери предложенный ею кубок оставшегося от обеда вина.

– Так как мой сын в его власти, у них не было выбора, – пробормотала королева.

– Но таково желание покойного короля, – заметил аббат Истни, – и насколько я слышал, это мудрый выбор. Милорд Глостер не теряет времени. Он приказал, чтобы законы в королевстве отправлялись от имени короля Эдуарда Пятого. Чеканятся монеты с профилем короля, и по настоянию Глостера его милости оказываются все королевские почести.

Мать заколебалась:

– А что с другим моим сыном и моим братом Риверсом?

Аббат немного помолчал.

– Я только что получил известие. Они в заточении в Йоркшире, мадам. Учитывая это злосчастное обнаружение оружия, милорд Глостер опасается, что они могут поднять мятеж против него. Однако Совет решил, что их не подвергнут суду. Когда ситуация стабилизируется, я уверен, обоих отпустят.

– Глостер не имел права заключать их в тюрьму, он тогда еще не был лорд-протектором!

Аббат вздохнул:

– Но Совет теперь уже утвердил это решение. Мадам, есть и хорошие новости. Коронация Эдуарда назначена на двадцать четвертое июня. Все с нетерпением ждут этого дня, а также мира и процветания, которые затем непременно наступят. Утром я был при дворе и виделся с лордом Гастингсом, он сказал, что безмерно рад всему, что происходит, и ничего плохого нет в том, что власть в королевстве переходит от двух родственников вашей милости к двум родственникам короля – милордам Глостеру и Бекингему; таково было желание нашего почившего суверена, чтобы Глостер правил за его сына. Мадам, все, кажется, устроено справедливо. Вы не считаете, что ваше бегство в святилище было немного опрометчивым?

– Нет! – воскликнула мать. – Милорду Гастингсу, вероятно, не хватает воображения, раз он так бойко перескакивает через трагедии и опасности, постигшие меня и мою семью.

Аббат Истни, похоже, огорчился:

– Но нет никаких опасностей, мадам. И подумайте, как это выглядит для окружающих: мать и дети короля ищут убежища в святилище, в самом этом факте содержится неприкрытый намек, что милорд Глостер так недоброжелательно настроен по отношению к вам, что вы чувствуете исходящую от него угрозу. Это для него очень неприятно и обидно, ведь управление королевством доверил ему ваш супруг. Вы не передумаете?

– Ни за что, – заявила мать. – Вы, отец аббат, и другие можете поддаваться на уловки этого человека, но я считаю его своим врагом!

На следующий день Елизавета пыталась сосредоточиться на чтении книги, но мать без конца терзала себя рассуждениями о том, где же Дорсет, и отвлекала ее. Лицо королевы просветлело и исполнилось полного надежды ожидания, когда в комнату вошел аббат Истни:

– Ваша милость, я узнал, что короля поселили в Тауэре, как полагается по обычаю будущему монарху перед коронацией.

Королевский дворец в Тауэре был одной из любимых резиденций отца. Елизавета помнила много счастливых моментов, связанных с этим местом. Нэду там понравится, хотя, вероятно, ему будет немного одиноко. Вот если бы все они могли поехать туда и находиться рядом с ним.

Мать заломила руки:

– Ну конечно. Это мощная и неприступная крепость. Где лучше замуровать беззащитного ребенка?

– Мадам, прошу вас! – с непривычной строгостью произнес аббат Истни. – Совет одобрил его пребывание там. И я могу добавить, что лорды начинают нервничать из-за вашего упорного нежелания покинуть убежище. Это плохо отражается на лорд-протекторе. Люди говорят, что он недостаточно заботится о вашей чести и безопасности. На этом основании они строят самые худшие предположения.

– Мне нет дела до того, что говорят люди. Я не выйду отсюда и не подвергну своих детей опасности. Двое моих сыновей уже у него в руках!

Сесилия обняла ее. Плечи королевы вздымались.

– Прошу вас, матушка! – взмолилась Елизавета, вставая перед нею на колени. – Давайте уедем отсюда. Я уверена, что все будет хорошо. Милорд Глостер так обрадуется, когда увидит вас снова при дворе, что, я не сомневаюсь, он превзойдет себя, чтобы оказать вам почетный прием.

– Нет! – Мать была непреклонна. – Вы считаете, я преувеличиваю опасность, но мне кажется, что вы ее преуменьшаете!

В конце мая Елизавета стала свидетельницей того, как депутация советников явилась в Чейнигейтс, лорды встали на колени перед королевой в Иерусалимской палате.

– Ваша милость, – заговорил один из них, – лорд-протектор просит вас покинуть святилище вместе с детьми и гарантирует вам безопасность. Вы не вернетесь с нами ко двору?

Елизавета молилась, чтобы мать уступила их просьбе, но увидела, что та сердито поджала губы.

– Вы считаете меня дурой?! – воскликнула королева. – Я не покину это место, пока милорд Глостер волен причинять зло мне и моим родным! Он посадил в тюрьму моих брата и сына. Разве это не доказательство его злонамеренности?

– Он заключил их в тюрьму, мадам, так как опасается, что вся злонамеренность исходит от вас и вашей семьи, – смело заявил один из советников. – Но он хотел бы примириться с вами, чтобы вы могли наслаждаться жизнью в почете и уважении как вдовствующая королева. Он не намерен причинять вам зло.

– Как я могу верить его словам? Он негодяй! И я не позволю так легко отделаться от меня, отправив на покой.

Елизавета в ужасе смотрела, как мать разрыдалась, и поняла, что та не просто дает волю чувствам, а по-настоящему напугана.

– Тогда, мадам, мы можем заключить лишь одно: вы враждебны к лорд-протектору и он прав, что опасается вас и ваших родственников.

Прошло несколько дней. Наступил июнь, погода стояла теплая. Елизавета часто брала стул, книгу и выходила во двор дома аббата, где Йорк и ее сестры играли в свои игры.

Однажды ближе к вечеру, вернувшись в дом умыться перед ужином, Елизавета услышала, как аббат тревожно и настоятельно разговаривает с матерью.

– Ваша милость, лорд Гастингс сказал мне сегодня, что Глостер приказал городу Йорк собрать войска, чтобы идти на Лондон против вас, ваших родных и сторонников. Глостер полагает, что вы все время имели намерение избавиться от него, милорда Бекингема и старой королевской крови в этом королевстве.

– Вот вам и доказательства, если они были нужны, его глубокой ненависти ко мне и ко всем моим ближним. – Мать говорила, едва сдерживаясь. – С чего бы мне желать избавления от старой королевской крови в этом королевстве, когда она слилась с моей в жилах короля? И какой вред мы можем причинить Глостеру теперь? Я в святилище, без власти, а мои родные разбежались кто куда, одни в тюрьме, другие скрываются. Наконец этот изменник выдал себя. Он делает меня козлом отпущения за свои темные дела. Эти обвинения просто предлог, чтобы утвердить свою власть военной силой!

Повисла пауза, и Елизавета затаила дыхание.

– Честно говоря, мадам, я обеспокоен, но, боюсь, вы сами навлекли на себя эту беду.

– Я, беззащитная женщина?

– Не так давно вы могли распоряжаться всем. Едва ли тогда вы были беззащитны, простите меня, скорее вас можно было принять за врага. Наверное, милорд Глостер опасается, что, проводя время здесь, вы готовите заговор и тайно подстрекаете своих сторонников.

– Каких сторонников? Он разделался со всеми, кто мог бы помочь мне!

– Дорсет до сих пор на свободе. И вы не можете отрицать, что надеетесь на его содействие в отнятии власти у Глостера.

– Если он способен найти поддержку.

– В том-то и суть. Намерения имеют значение. Мой совет вам: оставайтесь теперь здесь. Раз войска двигаются с севера на юг, тут для вас самое безопасное место.

Поняв, что аббат уходит, Елизавета поспешила вниз по лестнице, сердце у нее колотилось, она вспоминала слова матери о том, что святилища тоже подвергаются нападениям. Неужели дядя Глостер зайдет так далеко, имея за спиной военную силу? Она не могла в это поверить.

Через неделю, когда они уже собирались ложиться, появился аббат:

– Простите, что беспокою вас так поздно, ваша милость, но тут пришел один джентльмен, который хочет поговорить с вами.

Истни отошел в сторону, чтобы пропустить вперед мужчину в накидке и со свечой в руке. Когда незваный гость откинул капюшон, Елизавета узнала лорда Гастингса.

– Ваша милость. – Он встал на колени перед королевой и попытался поцеловать ее руку, но она отдернула ее и прошипела:

– Я не принимаю тех, кто предает меня.

– Мадам, я не предатель. Я верно служил покойному королю и буду так же служить его сыну. А пришел сюда, так как должен поговорить с вами, и это потребовало многочисленных уловок, дабы обойти бдительный надзор людей Глостера, которые следят, кто входит в святилище и выходит из него. Я пришел разоблачить намерения Глостера. Боюсь, он нацелился на трон.

– Нет! – взвыла мать; ее холодность как рукой сняло. – Именно этого я и боялась!

– Почему вы так считаете, милорд? – спросил аббат Истни.

– Я полагаю, эти войска вызваны с севера, чтобы устроить переворот. Многие при дворе подозревают, что амбиции Глостера сфокусированы на короне.

– Полагаете? Подозревают? Это не улики и не доказательства, – зло проговорил аббат.

Гастингс сердито глянул на него:

– Пока есть малейшие сомнения в его намерениях, мы должны быть настороже. И я искренне убежден, что столь высокоценимая в прошлом верность Глостера брату теперь ничего не значит, тогда как я, преданный королю Эдуарду, а теперь – его сыну, оттеснен и забыт. Мое мнение ныне ни во что не ставят. На меня повышают голос в Совете. Бекингем там слышнее всех. Они не желают терпеть ни малейшего несогласия, и я боюсь, что Глостер видит во мне препятствие для достижения своих целей. Мадам, я знаю, у вас нет причин любить меня, но я ваш друг и настоятельно прошу вас прислушаться к моим словам. Клянусь, я сделаю все, что в моих силах, дабы поддержать и защитить права короля.

Мать схватила его за рукав:

– Вы хотите сказать, что мой сын в опасности?

– Не буду лгать вам, мадам, боюсь, это так. Но я уберегу его, обещаю.

Елизавету затрясло. Она молилась о том, чтобы Гастингс ошибался.

– Будем надеяться, что ваши тревоги безосновательны, – сказал аббат, которого доводы Гастингса явно не убедили.

Мать не спала всю ночь и жалобно плакала.

– Я чувствую себя такой беспомощной, – сквозь всхлипы говорила она. – Инстинкты побуждают меня защищать Нэда, но я не могу быть рядом с ним. Даже если я покину святилище, меня к нему не подпустят. – Она разразилась новым потоком слез.

Елизавета не знала, что и думать. Лорд Гастингс был одним из ближайших друзей ее отца. Стоит ли доверять его предчувствиям? Или он просто злится, что ему пришлось уступить свое место Бекингему, и жаждет возвращения к власти? Мать считала, что именно он выдал ее планы дяде Глостеру и у него определенно не было причин защищать Вудвиллов. Но почему-то Елизавета верила, что Гастингс им друг, как бы он ни ошибался относительно дяди Глостера. Но почему же аббат Истни так скептически настроен?

Как же хотелось принцессе, чтобы эта ужасная ситуация разрешилась. Тогда можно будет покинуть святилище и зажить нормальной жизнью, и еще она не желала плохо думать о дяде. Казалось невероятным, что он может питать такую злобу к ее матери или собирается отнять трон у Нэда, особенно после того, как было столько сделано для его приведения к власти в качестве короля. Елизавета продолжала верить в честные намерения Глостера. Только жизнь с человеком, убежденным в обратном, заставляла ее сомневаться.

В середине июня Елизавета и Сесилия наконец уговорили мать посидеть с ними во дворе. День стоял прекрасный, и дети завели шумную игру в пятнашки.

– Тише! – прикрикнула на них мать. – Вы мешаете отцу аббату! – (Но они продолжали носиться, не слушая ее.) – Ну ладно. – Она слабо рассмеялась. – Они еще маленькие, что с них взять, когда им никуда не выйти отсюда.

Елизавета сидела на солнышке и ощупывала рукой лежавшее у нее в кармане письмо лорда Стэнли, которое ей вчера передал аббат. Не стоит беспокоиться, писал Стэнли. В Совете возникли разногласия, но все решено честь честью с коронацией Нэда, и сам он тщательно следит за всем происходящим. Если он чем-то сможет быть полезен ей и королю, то без колебаний сделает это. Приятно было узнать, что и Стэнли, и Гастингс ждут их при дворе, а Стэнли к тому же вовсе не держался таких пессимистических взглядов, как Гастингс.

Йорк расшалился и стал дергать Анну за волосы, когда поймал ее. Девочка в отместку шлепнула его, и дело дошло до того, что Елизавете пришлось разнимать их.

– Поиграйте во что-нибудь другое! – велела она.

– Играть больше не во что, – с вызовом ответил Йорк. – Вот если бы Нэд был здесь. Ненавижу играть с девчонками. Мне скучно.

– Тогда мы займемся уроками, – сказала Елизавета.

– О, я кое-что придумал, – быстро ответил мальчик. – Давайте поиграем в прятки.

Прятаться особо было негде, так что они вскоре бросили эту затею и снова начали бегать вокруг, пока Екатерина не налетела на аббата, который появился в проходе под аркой.

– Осторожнее! – предупредил он ее, улыбаясь. Потом его лицо посерьезнело. – Ваша милость, мне нужно поговорить с вами.

– Сесилия, уведите детей наверх, – приказала мать. – В чем дело, отец аббат?

– Нелегко сказать вам об этом, мадам, но лорд Гастингс казнен.

Елизавета ахнула. Мать прикрыла рот ладонью и прошептала:

– Что?

– Милорд Глостер вызвал Гастингса и других лордов в Совет, который собирался сегодня утром в Тауэре. Там он обвинил его в измене и без долгих рассуждений отправил на плаху. Это было сделано без решения суда. Пэры не разбирали дело, как полагалось бы.

– Но почему? – Голос матери звучал сдавленно.

Аббат сел на пустой стул Сесилии.

– Никто точно не знает. При дворе говорят, что Глостер обвинил Гастингса в измене и подготовке заговора против него.

– В измене? Нельзя совершить измену против лорд-протектора, только против короля! Теперь вы видите, что я была права? Этот человек – тиран и не остановится ни перед чем, лишь бы получить желаемое, а хочет он, отец аббат, корону моего сына! Одного за другим он устраняет или нейтрализует всех, кто стоит у него на пути. Меня, моего брата Риверса, моего сына Грея, а теперь вот Гастингса, доброго, верного Гастингса! – (Елизавета хоть и была в шоке, но удивилась. Неделю назад мать называла его совершенно иначе.) – И кто будет следующим? Мой бедный мальчик, который заперт в Тауэре по милости Глостера?

Аббат Истни был мрачен. Он даже потянулся и положил ладонь на руку королевы:

– Мадам, лорд Стэнли, архиепископ Ротерхэм и Джон Мортон, епископ Или, тоже были арестованы на заседании Совета, но избежали казни. Их отправили в Уэльс, где, как я думаю, они будут посажены в тюрьму.

Мать побледнела:

– Без суда?

– Да, без суда. Мадам, я боюсь, что вы были правы. Это акты тирании, которым нет оправдания.

– Он заставит умолкнуть нас всех, – прошептала королева.

Елизавета заплакала. О лорде Гастингсе, которого всегда любила. Об отце, который, глядя на все это с небес, ужаснулся бы жестокой судьбе, которая постигла его друга. О добром лорде Стэнли, епископе Мортоне и архиепископе Ротерхэме, которых ждала бог весть какая участь. Но больше всего она плакала о себе и своей семье, понимая, что те, кто встал бы на их защиту и позаботился о них, теперь не смогут подать голос. Она чувствовала себя уязвимой и впервые по-настоящему испугалась. Самые сильные сторонники короля были устранены, и никто не протестовал. А виноват в этом дядя Глостер. Неужели Гастингс и остальные представляли для него такую угрозу, что он посчитал необходимым так жестоко наказать их? Но ведь Гастингс действительно плел заговор. Она слышала это из его собственных уст.

Елизавета была уверена, что дядя Глостер благородный и честный человек, верность которого отцу всегда была искренней, к тому же он питал особую привязанность к своей племяннице и никогда не причинил бы ей зла. Она пыталась примириться с тем фактом, что дядя Глостер поступил жестоко, презрел закон и поставил в ужасное положение любимых ею людей. И тем не менее в глубине души она продолжала верить, что эта трагическая ситуация возникла из-за необоснованных подозрений со всех сторон. Ей хотелось в это верить, она просто не могла иначе, ведь если дядя Глостер и правда был намерен отобрать корону у Нэда, что тогда будет со всеми ними?

– Глостер и Бекингем теперь будут делать что хотят, и никто их не остановит, – с горечью говорила мать. – Как только войска с севера придут сюда, преград к этому больше не будет. Гастингс предупреждал нас. Отец аббат, что нам делать? И как я могу защитить своего сына и брата и уберечь их от этого тирана? – Она заплакала, лицо ее исказилось страданием.

– Мы должны молиться, дочь моя, – мягко проговорил Истни. – Нужно полагаться на Господа, Он позаботится о них и защитит от всякого зла.

– Где был Господь сегодня утром, когда в Тауэре творилась такая несправедливость?! – вскричала королева.

Аббат весь внутренне сжался – это было заметно, – сказал:

– Я буду молиться за всех вас, – и ушел.

Беглянки пришли в смятение, узнав, что войска с севера прибыли в Лондон в устрашающем и доселе невиданном количестве, они остановились лагерем на поле Финсбери, к северу от Сити.

– Мои братья-миряне считают всех северян хвостатыми дикарями, – мрачно улыбаясь, сказал аббат.

– Лондонцы издавна ненавидят и боятся их, – заметила мать, поднимая взгляд от вышивки. – Помните, как они однажды заперли ворота, чтобы не пустить в город Маргариту Анжуйскую и ее северную армию? – Королеву передернуло. – Страшно подумать, для чего явились сюда эти люди. Неужто Глостер решил силой выставить нас из святилища или захватить трон путем запугивания?

– Может быть, он боится, что кто-нибудь еще строит заговор против него, – предположил аббат.

– Но он послал за этими солдатами еще до того, как рассорился с лордом Гастингсом. Нет, отец аббат, он с самого начала метил на трон. И получит его грязными методами, если честные не сработают.

– Молюсь, чтобы до этого не дошло.

– Бросьте, отец, вы так же хорошо, как я, знаете, что в былые времена войны одерживали победу над правом. Ужасные дела творились. Разве Глостер усовестится, если речь идет о том, чтобы лишить власти мальчика и самому сделаться королем вместо него?

Сидя за столом и делая вид, что играет в шахматы с Сесилией, Елизавета поморщилась от резких слов матери. Это пугало ее, ей по-прежнему было неприятно слышать отзывы матери о дяде Глостере, говорившей так, будто он какое-то чудовище. Ох, если бы только она сама могла поговорить с ним, всего немного, тогда все их сомнения и страхи сразу разрешились бы.

На следующий день они сидели за трапезой, когда услышали отдаленный топот марширующих ног. Все тревожно переглянулись, а звуки становились все громче, и вскоре уже казалось, что они доносятся со всех сторон.

– Что это за шум? – спросил Йорк.

– Я не знаю. – Мать запнулась, руки у нее дрожали, и она отложила нож.

С несвойственной ему торопливостью вошел аббат. Елизавета никогда не видела его таким взволнованным.

– Ваша милость, аббатство окружено солдатами милорда Глостера. Они вооружены мечами и кольями. Только что прибыл кардинал Буршье, он хочет вас видеть.

– Зачем? – Королева встала, лицо ее выглядело очень белым на фоне вдовьего траура. – Он пришел силой выгнать нас из святилища?

– Он не сказал, мадам. Вы встретитесь с ним? Это было бы разумно.

– Я встречусь. Прошу вас, пришлите его сюда. – Мать села в кресло с высокой спинкой и приняла вид истинной королевы. – Вы четверо, идите во двор и поиграйте, – велела она младшим детям. – Бесси, Сис, подойдите и встаньте рядом со мною.

Кардинал Буршье вошел, шурша красной сутаной, и поклонился матери, протягивая руку с перстнем для поцелуя.

– Благословение Господне вам, дочь моя, – приветствовал он ее.

Елизавета хорошо знала его, так как была в родстве с этим старым аристократом, который завоевал и сохранял расположение обеих сторон в конфликте Ланкастеров и Йорков просто потому, что всегда искал мира.

– Прошу, садитесь, ваше высокопреосвященство, – сказала королева – Выпьете вина?

– Благодарю вас. – Аббат Истни налил ему. Кардинал отпил немного и откашлялся. – Мадам, меня прислал сюда лорд-протектор. Он выразил Совету соображение, что королю не подобает получать корону в отсутствие своего брата, который должен играть важную роль в церемонии. Но, мадам, боюсь, он полагает, что вы удерживаете милорда Йорка здесь, в святилище, против его воли.

Мать возмутилась и открыла было рот, чтобы протестовать, однако кардинал поднял руку:

– Прошу вас, выслушайте меня. Лорд-протектор хочет, чтобы герцог был освобожден, так как святилище было создано его предками в качестве убежища, а не места пленения, и он уверен, что мальчик хочет быть со своим братом.

Элизабет знала, что это правда. Йорк прямо заявлял об этом. И вполне понятно, что живого девятилетнего мальчика раздражали ограничения, связанные с пребыванием в святилище. Он часто жаловался, что его держат взаперти при дворе женщин, и постоянно твердил о своем желании быть с Нэдом.

Дядя Глостер, сам отец сына, не ошибался. Это было неправильно – держать мальчика в святилище.

– Мадам, – продолжил кардинал, – я здесь для того, чтобы просить вас отпустить Йорка со мной, дабы он мог занять подобающее ему место в обществе. Обещаю вам, с ним не случится ничего плохого.

Мать разогревалась для битвы, можно было представить, как у нее на загривке вставала дыбом невидимая шерсть.

– Ваше высокопреосвященство, вы слишком хороший человек, чтобы видеть зло в других, но уверяю вас, я нахожусь в святилище по весьма основательной причине, и недавние события показали, что, придя сюда, я была права. Милорд Глостер заставил умолкнуть моих друзей. Он держит в заключении моего брата и сына. Но ему недостаточно иметь в своей власти короля. Он предвидит, что герцог Йорк станет законным наследником престола, если его брата… устранят. Говорю вам, милорд, я подвергну своего сына опасности, если позволю ему покинуть это место.

Кардинал развел руками:

– Мадам, мадам, вы преувеличиваете! Милорд Глостер относится к королю и его брату с родственной нежностью, как дядя к племянникам; он хочет, чтобы они были вместе в это время. У Йорка нет причин укрываться в святилище, слышал ли кто когда-нибудь о ребенке, который просил бы убежища в святом месте? Вам с дочерьми тоже незачем находиться здесь, но я понимаю ваши опасения, даже если они безосновательны. Нет, погодите, мадам, я еще не закончил. Милорд Йорк вернется к вам после коронации. Лорд-протектор хочет, чтобы он присутствовал на церемонии во избежание дальнейших кривотолков.

Голос матери был ледяным:

– И что же, для того чтобы отвести моего сына в Тауэр, нужен такой эскорт? Целый отряд вооруженных солдат? Ваше высокопреосвященство, мне это кажется попыткой устрашения. Вы же не станете отрицать, что аббатство окружено? Мы слышали, как пришли войска.

Кардинал смутился и понизил голос:

– Мадам, поверьте, если вы не отпустите мальчика, его заберут силой.

Королева вцепилась в подлокотники кресла, костяшки ее пальцев стали такими же белыми, как лицо.

– Он не посмеет!

Наступила тишина. Елизавета чувствовала, как мучается мать. Она и сама испугалась, поняв с тяжестью на сердце, что все время ошибалась в отношении дяди Глостера. Неужели он действительно применит вооруженную силу, чтобы мальчик смог присутствовать на коронации?

– Прошу вас, мадам, – не отступался кардинал, – милорд Глостер сердится, что вы сидите здесь, и решил, что мальчик должен покинуть это место. Я пытаюсь смягчить его горячность. Вы должны понять: если не согласитесь, последствия могут быть… неблагоприятными. Аббатство в осаде. Не хочу пугать вас, но может произойти насилие. Пусть лучше герцог пойдет со мной, чем святилище подвергнется вторжению.

Елизавета так сильно дрожала, что боялась, как бы ей не упасть в обморок. По лицу Сесилии струились слезы.

– Как вы можете в таком случае убеждать меня, что мой сын будет в безопасности? – Голос матери дрожал.

– Вы должны поверить мне, мадам, вот и все. Я не считаю, что ему грозит беда, и обещаю, что он вернется к вам после коронации.

– Хорошо, – сдалась мать, – я отдам его вам, полагаясь на слово вашего высокопреосвященства. Елизавета, приведите вашего брата. Сесилия, помогите собрать его вещи. Возьмите небольшой сундук. – Она повернулась к аббату, который наблюдал за ними с мрачной сосредоточенностью. – Отец, не попросите ли вы двоих братьев-мирян отнести поклажу вниз?

– Конечно, – ответил тот и покинул комнату.

– Я и мои дочери останемся в святилище, – услышала Елизавета слова матери, когда они с Сесилией уходили. – Я знаю, мы не будем в безопасности, если покинем его. Могу молиться лишь о том, чтобы вера вашего высокопреосвященства в добрые намерения Глостера оправдалась.

Собирая вещи Йорка – его одежду, его игрушки, деревянный меч, лук со стрелами, – Елизавета подавляла слезы и страхи. Брат покинет их совсем ненадолго, но ей будет не хватать его компании, его озорства, его выходок и даже поднимаемого им шума. Он оживлял их существование в святилище.

А вот сам Йорк был вне себя от радости, что уходит. Когда Елизавета сказала ему, что кардинал пришел забрать его и он отправится к Нэду в Тауэр, он захлопал в ладоши и крикнул:

– Наконец-то!

Йорк вприпрыжку побежал в Иерусалимскую палату и терпеливо вынес отчаянные объятия королевы.

– Да благословит и убережет вас Господь, мой милый сын. – Она заплакала. – Пройдет немного времени, молюсь, и вы вернетесь ко мне. Берегите его, ваше высокопреосвященство, о, пожалуйста, сохраните его и моего другого бедного ягненка!

– Я это сделаю, ваша милость, – ответил старик и осенил ее крестом. – А теперь пойдемте, милорд Йорк.

Елизавета смотрела им вслед. Йорк едва ли не приплясывал рядом с кардиналом. О, кардинал словно тоже стал девятилетним мальчиком, не знающим бед, блаженно не сознающим опасностей – реальных или мнимых, такая атмосфера окружала их.

Дверь затворилась. Мать опустилась на пол и закричала, выпуская наружу свое внутреннее страдание:

– О мой мальчик, мой мальчик… Увижу ли я его когда-нибудь?

И потом они все заплакали.

Йорк отсутствовал уже два дня, Елизавета беспрестанно тревожилась о нем и о Нэде. Как они там, в Тауэре? Счастливы ли? Хорошо ли о них заботятся? Хуже всего было отсутствие новостей. Даже аббат ничего не знал. Елизавете хотелось, чтобы скорее наступил день коронации. Тогда тысячи людей увидят, что ее братья живы и здоровы, и она успокоится.

– Ждать осталось недолго, – сказала она, пытаясь успокоить мать. – Всего восемь дней.

Королева обозлилась на нее:

– Вы думаете, Глостер позволит Нэду получить корону? Не будьте дурой, Бесси! Он перестанет быть лорд-протектором с момента коронации и, когда парламент будет созван от имени короля, столкнется с риском, что его не назначат на эту должность вновь. У него есть враги, и наверняка он нажил себе новых своими недавними действиями. Нет, он не допустит, чтобы коронация состоялась. – И королева снова разрыдалась.

Елизавета не могла в это поверить. Несомненно, поднимется волна возмущения, если коронация не состоится. Король завоевал сердца людей, он – сын своего отца, а отец пользовался популярностью в народе. И он – законный наследник! Мать слишком извелась от переживаний, надо делать скидку на это.

– Глостер может забрать нас всех отсюда силой, – причитала королева. – Если что-нибудь случится с вашими братьями, вы, девочки, следующие в очереди наследников после Йорка. Он и вас захочет заграбастать.

– Ничего не случится с нашими братьями. – Сесилия вздохнула. – Нэда коронуют, вот увидите, матушка.

– Хотелось бы мне в это верить!

Елизавета встала на колени у ног королевы:

– Если бы дядя Глостер хотел забрать нас, то уже сделал бы это. Вы боитесь его, миледи, но я уверена, он тоже боится вас, боится, что вы устроите заговор против него, если у вас будет такой шанс. Дорсет до сих пор на свободе, и у вас есть другие родственники, которые могут вам помочь.

Впервые мать прислушалась к ней.

– Может быть, вы и правы, – сказала она, помолчав, и тяжело вздохнула.

Вечером аббат присоединился к ним за ужином. Он выглядел подавленным, произнес молитву и не притронулся к мясу.

– Я сегодня был при дворе, мадам, – сказал он, – виделся с моим добрым другом епископом Линкольнским. Он советник, как вам известно, и человек больших знаний и благочестия. Мы долго говорили с ним наедине. Мне трудно говорить вам об этом, но, думаю, вы должны знать, что короля и Йорка, похоже, перевели в более удаленные покои в Тауэре.

Мать встала, лицо ее превратилось в маску ужаса.

– Вы имеете в виду, они в темнице?

– Нет, они в Белой башне. На прошлой неделе их видели в саду коменданта, они играли и стреляли из луков. С тех пор их заметили только раз или два у окон, и эти окна зарешечены. Но больше всего меня беспокоит, что их обслуга была удалена. Очевидно, единственный человек, который имеет доступ к ним, – это Арджентине, королевский врач, и я пытался поговорить с ним, но безуспешно.

Елизавету затошнило. Можно ли было так обманывать себя и верить, что дядя Глостер поступает честно? Это была жестокость, не меньше. Она глотнула вина, чтобы успокоиться, а мать залилась слезами и упала головой на стол:

– Они больны? Я их мать! Мне должны были сообщить! О мои бедные мальчики, что с ними сталось? Почему они всеми покинуты и должны сами защищать себя? Чем они заслужили такое обращение?

Аббат покачал головой:

– Они безвинные дети, и это необъяснимо, зачем лишать их слуг? Но они не больны. Епископ Рассел сказал только, что у короля небольшие проблемы с зубами. И если милорд Глостер имеет какие-то недобрые намерения по отношению к принцам, едва ли он позволил бы врачу посетить мальчиков.

– Разве то, что он сделал, не достаточное свидетельство его злых намерений? – бросила мать. – Вы до сих пор не верите, что он замышляет захват короны?

Аббат Истни опечалился:

– Увы, мадам, я не знаю. При дворе ходят разговоры, что так и есть. Епископ тоже их слышал. Но для этого нет оснований.

Мать подняла заплаканное лицо:

– Я здесь совершенно беспомощна. Ничего не могу сделать для защиты своих детей. Если Глостер захватит трон, мы пропали. Он устранил всех, кто мог противостоять ему. Мои сыновья – последнее препятствие. Вы должны знать, какова участь низложенных королей в этом королевстве, – их всех убивали!

– Мадам, прошу вас! – взмолился аббат. – Не могу поверить, что милорд Глостер замыслил убийство детей своего брата.

– Тогда почему он удалил от них всех, кто мог бы им помочь?

– Увы, я не знаю. Это выглядит жестокостью.

– Им никогда не приходилось заботиться о себе самостоятельно, – вмешалась в разговор Елизавета. – Они, наверное, и одеться-то сами не сумеют, Йорк не станет умываться, если его не заставят. А если Нэду прописано лекарство для зубов, он наверняка забудет принять его. Отец аббат, доктор Арджентине единственный человек, который может сказать нам, как они себя чувствуют и как справляются. Ради моей леди матушки, прошу вас, найдите его!

– Я вернусь ко двору завтра, – пообещал аббат.

Следующим вечером Елизавета сидела одна в саду, Екатерину и Анну заперли в спальне, после того как они подрались и таскали друг друга за волосы. Мать лежала в постели с головной болью, Сесилия была с нею и присматривала за Бриджит.

Сосредоточиться на книге удавалось с трудом, принцесса не переставала думать о братьях. Она уже не была так уверена, что Нэда коронуют. Но действительно ли мальчики в беде, или дядя Глостер просто намерен держать их в Тауэре? Елизавета не беспокоилась бы так сильно, если бы не удаление слуг от принцев; именно это, как ничто другое, предвещало недоброе.

Сидя под открытым окном аббата Истни, она слышала доносившиеся из его кабинета голоса. Он говорил со своим заместителем.

– Спасибо, что пришли, отец приор, – услышала Елизавета голос аббата. – Я ценю ваши советы. У меня есть кое-какие новости, но королева в весьма расстроенных чувствах, и я не уверен, что ей нужно это слышать, мне не хочется огорчать ее еще сильнее. Утром я ходил ко двору, чтобы найти там доктора Арджентине, так как он недавно посещал принцев, а их мать и сестры хотели бы получить какие-нибудь известия.

Елизавета задержала дыхание, боясь услышать то, что последует дальше.

– Он не хотел говорить со мной, – продолжил аббат, – но я надавил на него, и он согласился побеседовать, но только в своем кабинете, дверь которого запер. Отец приор, этот человек напуган. Он доверительно сообщил мне, что юный король сказал ему, как жертва перед закланием, что ищет отпущения грехов ежедневными исповедями и покаянием, потому как верит: смерть глядит ему в лицо.

Последовала исполненная ужаса пауза. Елизавета опасалась, что сейчас разрыдается и никогда не сможет остановиться. Разлука с братьями сама по себе тяжела, но знать, что они остались одни и живут в страхе, было просто невыносимо.

– Это еще не все, – продолжил аббат. – Находясь при дворе, я поговорил с несколькими членами Совета. Один сказал, что был в Тауэре, но не видел там ни короля, ни его брата. Они словно вовсе исчезли с людских глаз. Другие плакали и говорили о своих подозрениях, что с принцами расправились. Это домыслы, конечно, но все это неглупые люди, опытные в делах управления и знакомые с государственными секретами. Такие обычно не дают воли слезам.

Снова наступила тишина. Сердце Елизаветы стучало так громко, что она боялась, как бы в кабинете аббата не услышали этот стук.

– Лучше ничего не говорить, отец аббат, – после долгого молчания произнес приор. – У нашей бедной королевы и без того много забот. Я помолюсь за нее, а также за короля и его брата.

– Я боюсь за принцев, – признался аббат, – и больше не верю в добрые намерения милорда Глостера. Мне хотелось верить, что он поступит по чести, но каждая новость делает это все более трудным. Я слышал, некоторые горожане вооружились из опасения, что северные войска могут быть использованы для подчинения Лондона. О коронации, которая приближается, я не получал никаких известий, так что в аббатстве не делается никаких приготовлений.

– Сомневаюсь, что она состоится, – сказал приор.

– Надеюсь, вы ошибаетесь, – пессимистичным тоном отозвался аббат.

Часть вторая. Незаконнорожденная

Глава 8

1483 год

Настал день, назначенный для коронации. Теперь уже было ясно, что она не состоится. Мать рыдала часами, предчувствуя недоброе. Этот ужасный воскресный день тянулся бесконечно, и Елизавета с трудом сохраняла спокойное выражение лица в присутствии матери. Она погрузилась в занятия с сестрами – их юные жизни не должны омрачаться, – играла в шахматы с Сесилией, но пребывала в постоянном страхе грядущей беды. Аббат ничего не говорил матери о своем разговоре с доктором Арджентине, но при каждом его появлении она вскидывалась, ожидая дурных новостей.

Сегодня на лице у Истни было хорошо ей знакомое серьезное выражение.

– Ваша милость, мне сообщили, что у Креста святого Павла[18] произнесена проповедь, которая может быть понята в мрачном смысле, так как проповедником был доктор Шаа, брат мэра, а темой он выбрал текст: «Побочные отростки от дерева не должны укореняться». Простите меня, мадам, но он утверждал, будто покойный король зачат в прелюбодеянии.

Мать презрительно рассмеялась:

– Опять эти старые клеветы? Больше Глостер не смог ни до чего додуматься, чтобы оправдать свои амбиции? Он знает так же хорошо, как я, что это ложь.

– Ложь или нет, а я слышал, что ту же проповедь повторили во всех лондонских церквах. Милорд Глостер, кажется, так развратил проповедников Слова Божьего, что они, не краснея, заявляли людям без малейшего уважения к приличиям и религии, что король Эдуард должен быть низложен, так как он не имеет прав на трон.

Мать вскочила на ноги:

– Это возмутительно!

– Согласен с вами. – На лице аббата было написано отвращение. – И очевидно, люди тоже так думают. Говорят, большинство из них сомневались, только некоторые одобрительно кивали.

– Они не потерпят такой несправедливости. Герцогиня Йоркская, должно быть, ужаснулась. Ее публично обвинили в супружеской измене. Это нестерпимо для женщины ее статуса и благочестия! Глостер должен понимать, что на таком хилом коньке далеко не ускачешь. Никто не воспримет это всерьез.

Аббат, видимо, сомневался в этом:

– Мне не по себе, мадам. Что-то затевается. Пока мы здесь говорим, лорды собираются на заседание парламента. Завтра герцог Бекингем должен обратиться к ним и к палате общин в Гилдхолле. Горожан тоже созвали, и я сам пойду. А когда вернусь, все вам расскажу.

Утро понедельника тянулось томительно долго. Никто не мог найти себе никакого занятия. Колокола монастырской церкви отбивали час за часом. Когда же вернется аббат? Что там происходит, бога ради?

Наконец аббат Истни вошел в Иерусалимскую палату – вид у него был крайне утомленный – и с порога сказал:

– Глостеру предложили корону.

– Нет! – Мать покачнулась в кресле. – Нет! Он не имеет права!

Елизавета и Сесилия поспешили поддержать ее. Это было ужасно, ужасно. Такого не может быть.

Потрясенная королева сделала знак аббату, чтобы тот сел, и прошептала:

– Расскажите же, что случилось.

– Когда я прибыл, мадам, – начал Истни, – Гилдхолл был полон. Собрались лорды и епископы, лорд-мэр и жители Лондона. Затем появился милорд Глостер, и Бекингем прочел обращение, в котором утверждалось, что дети короля Эдуарда – бастарды, так как он был по закону обручен с другой женщиной во время брака с вашей милостью.

Елизавета разинула рот, а мать выглядела изумленной.

– С другой женщиной? Это абсурд.

– Многие подумали так же, потому что в зале поднялся ропот, будто рой пчел загудел. Люди в ужасе переглядывались, едва смея в это поверить, и многие возмущенно переговаривались. Однако Бекингем поднял руку, чтобы восстановить тишину, и попросил Глостера, чтобы тот, как следующий в ряду наследников и единственный истинный наследник Ричарда, герцога Йоркского, принял корону. Тот сделал вид, что колеблется, но Бекингем настаивал и призвал людей приветствовать его как законного короля. В конце концов они это сделали, что неудивительно, так как Сити наводнен огромным количеством вооруженных людей Глостера и Бекингема, а трое других лордов позже сказали мне, что им было велено явиться в Лондон, взяв с собой лишь небольшой эскорт.

– Значит, их запугали, чтобы они одобрили эту измену, – едко произнесла мать. – И похоже, все было спланировано заранее. Но это… эта клевета на покойного короля, что он был двоеженцем, – ее нельзя так оставить, нужно с нею разобраться, и как можно скорее, ведь эта подлая ложь придумана ради удовлетворения амбиций Глостера. Он принял корону?

– Пока нет. Он попросил время, чтобы помолиться. Лорды и члены палаты общин должны ждать его завтра в замке Байнардс.

– У него хватит духа явиться в дом матери, после того как он ее опозорил! О, какое ужасное злодеяние! Мои бедные мальчики! Что будет с ними? – Она разрыдалась.

Елизавета тоже не смогла сдержать слез. Как мог дядя Глостер так поступить с ними? Так попрать все законы верности и приличия?

– Ваши сыновья по-прежнему в Тауэре, мадам. Предполагаю, Глостер оставит их там. Они дети и не могут подняться против него.

– Но другие могут от их имени! Когда мой сын Дорсет узнает…

– Думаю, нет, – сурово произнес аббат. – Кто теперь осмелится противостоять объединенной мощи Глостера и Бекингема? И, честно говоря, некоторые могут считать, что лучше иметь на троне взрослого мужчину, доказавшего свою способность к управлению и силу на полях сражений, чем ребенка. Но все-таки, если Глостер примет корону, это будет узурпацией власти, и я готов открыто выступить против.

– Нет, отец аббат. Я бы не хотела, чтобы вы подвергали себя опасности. – Мать встала и принялась расхаживать по комнате, шлейф шуршал по полу. – Но нужно воспротивиться тому, как это делается! Голословные утверждения, что мои дети незаконнорожденные, не имеют под собой оснований. Где доказательства?

– Бекингем не представил никаких, мадам. Он просто заявил, что епископ Бата Стиллингтон сообщил ему о совершенном им обряде бракосочетания покойного короля и Элеоноры, леди Батлер, дочери старика Шрусбери, на котором никто не присутствовал, кроме него и самой пары. Епископ, очевидно, объяснил, что его благополучие зависело от милости короля, а потому он никогда не говорил об этом и убедил леди тоже хранить молчание, она так и поступила.

Елизавету затошнило. Основания ее мира, казалось, рассыпались под ногами. Это не могло быть правдой! Каких-то несколько недель назад отец был жив, правил, а она считалась первейшей принцессой Англии и предвкушала славное будущее. Теперь, когда у нее отняли все, можно распрощаться и с правами по рождению, без которых она ничто.

Лицо аббата выражало отвращение.

– Любой епископ, который хоть чего-то стоит, должен знать, что церемония бракосочетания, проведенная без свидетелей, недействительна.

– Странно, что Стиллингтон молчал двадцать лет и только теперь заговорил, особенно если знал, когда венчал нас, что король Эдуард был женат, – язвительным тоном произнесла мать. – И я вспоминаю, что лет десять назад епископ был среди тех, кто приносил присягу на верность моему сыну как безусловному наследнику своего отца. Зачем делать это, если ему было известно, что наследник незаконный? Но эта Элеонора Батлер… Я немного знала ее. Она стала женой старшего сына лорда Садли и умерла несколько лет назад в монастыре в Норвиче. Это была женщина с грубыми чертами лица, совсем не красавица и не во вкусе моего супруга, я бы сказала. Ни одной минуты не верю, что он сочетался с нею браком. И почему ни она, ни ее родные ни слова не сказали, когда король женился на мне? Многие возражали против этого брака, насколько я помню! Уорик с удовольствием поддержал бы ее, лишь бы избавиться от меня! И если эта женщина была такой благонравной, как мне помнится, она не подвергла бы опасности свою бессмертную душу, храня молчание. Нет, это нонсенс, и милорд Глостер дурак, если думает, что может заявить притязания на трон на таких основаниях! – Она набросилась на аббата. – Вы верите в это?

– Нет, мадам, я не верю, – заявил он. – Кажется подозрительным, что вся эта история всплыла на свет только сейчас, уж очень удобно для Глостера, так как дает ему предлог для захвата власти. Я уверен, многие сомневаются и считают ваших детей законными наследниками дома Йорков. К тому же, разумеется, и король, и леди Элеонора мертвы, так что не могут ни подтвердить, ни опровергнуть обвинения.

Больше Елизавета молчать не могла:

– Значит, мы не бастарды?

– Ни в коем случае, – заверил ее аббат. – Это дело должен разбирать церковный суд, которому потребуются доказательства существования тайного брака. А я подозреваю, что их нет.

– Но Глостер должен дать ответ завтра. Как он может принять корону, когда его притязания не имеют под собой серьезных оснований?

– Вот именно! Как? – отозвался аббат. – Могу побиться об заклад: до церковного суда это дело не дойдет.

– Какая гнусная ложь! – воскликнула мать. – И если Глостер готов зайти так далеко, что помешает ему убить моих сыновей? Живые они всегда будут представлять для него угрозу. Вы говорите, что люди плакали при упоминании о принцах, и тем не менее они, кажется, готовы остаться в стороне и допустить их низложение – и даже хуже, боюсь! Я должна действовать, Мне нужно связаться с Дорсетом. Если он может пересечь море, пусть поднимет армию.

– Мадам, как вы свяжетесь с ним? Вы знаете, где он?

– Нет, не знаю. – Мать перестала ходить и села. – Боже правый, я совсем одна и так напугана. Стоит мне подумать об этих невинных детях в Тауэре… Они наверняка понимают, что дело плохо. Нэд, должно быть, удивляется, почему его не короновали. Он не сделал ничего, чтобы заслужить такое. Королей свергали, потому что они были плохи или не способны к правлению, но ему не дали шанса проявить себя.

Ужасно, но все это происходило на самом деле. Елизавета поймала себя на том, что со страхом смотрит в будущее, где у нее нет статуса, и стены святилища словно смыкались вокруг и давили на нее все сильнее.

На следующий после бессонной ночи день они с трепетом ждали новостей. Аббат отправился в замок Байнардс с лордами и главными представителями духовенства. Святилище заволокло пеленой уныния.

Все случилось ровно так, как они и боялись. Лицо аббата сказало им об этом.

– Милорд Глостер дал уговорить себя и покорно исполнил просьбу лордов. Он изобразил, что делает это против своей воли, но согласился и был немедленно провозглашен королем Ричардом Третьим.

– А что с моим мальчиком, законным королем?! – вскричала мать.

– Я не знаю, мадам.

Ее сын лишен короны, ее брак назван незаконным, а дети объявлены бастардами, но от Ричарда не пришло ни слова, он даже не попытался сообщить королеве о случившемся. И теперь этот изверг – король, и они все в его власти.

Аббатство, будто в насмешку, ожило. Королева и ее дочери с ужасом наблюдали за приготовлениями к коронации Ричарда, назначенной на 6 июля. Аббат теперь захаживал к ним реже, занятый многочисленными заботами, однако его доброта и сочувствие не уменьшились. Он сообщил им, что войска северян до сих пор находятся в Сити.

– Подозреваю, что король опасается каких-либо выступлений или заговора против него.

– Молюсь, чтобы так и было! – прошипела мать. Она не желала называть Ричарда королем. Для нее он был Узурпатор, что в ее глазах равносильно Антихристу.

Елизавета часто искала убежища в тихом дворе, где ей не приходилось терпеть слезы и стенания королевы. Оттуда однажды утром она услышала, как монахи пели «Te Deum»[19], без сомнения готовясь к коронации. От этого у нее потекли слезы, но плач бедняжки был прерван появлением очень расстроенной Сесилии.

– Бесси, идите скорее! Матушка в ужасном состоянии.

Елизавета подобрала юбки и торопливо поднялась по ступенькам, слыша жалобные причитания королевы.

– Боже! Боже! – восклицала она.

С нею был аббат. Ему не полагалось предлагать утешение, как это делают мирские люди, но он поглаживал мать по плечу и уговаривал ее принять волю Божью.

– Дитя мое, с прискорбием сообщаю вам, что милорд Риверс и сэр Ричард Грей мертвы. Я получил известие, что в конце прошлого месяца их обезглавили в Понтефракте по приказу короля, когда тот еще был лорд-протектором.

Дядя Риверс, этот блестящий рыцарь, мертв? И ее брат Дикон? Гнев запылал в груди Елизаветы. И это приказал Глостер! Она больше не станет называть его дядей, он потерял всякое право на это.

– Но почему? – с мукой в голосе спросила Елизавета.

Аббат Истни растерянно покачал головой:

– Ричард обвинил их в подготовке его убийства. Миледи, это было своеволие, а не правосудие, ведь им отрубили голову без суда. Это еще один акт тирании, кровь невинных вновь пролилась для удовлетворения амбиций Ричарда.

Настанет ли конец его злодеяниям? Понимает ли он, что сотворил со всеми ними? Как можно быть таким жестоким?

Елизавета опустилась на колени рядом с матерью, попыталась утешить ее в горе и разогнать страх за будущее. Но все было напрасно.

Они услышали колокольный звон, возвещавший начало коронации. Елизавета осталась в доме. Она не пошла во двор, где могла бы услышать крики толпы, приветствующей Узурпатора. Ей этого было не вынести. Она тихо сидела с матерью и сестрами, понимая, что они страдают так же, как она, ведь в этот день триумф полагался Нэду. Колокола стали горьким напоминанием обо всем утраченном, еще одним испытанием вдобавок к тому, что уже выпало им на долю. Нэд в Тауэре наверняка слышит этот звон, раздающийся со множества колоколен Сити. Каково ему сейчас?

Неделю спустя аббат принес им известие, что лорда Стэнли вернули в Совет, ему дарованы земли и должности.

– Это ободряющая новость, – сказал Истни. – Значит, король решил договориться со своими противниками.

– Вы имеете в виду, он покупает лояльность Стэнли, – фыркнула мать.

– По-моему, Стэнли слишком богат и влиятелен, чтобы делать из него врага.

– А что с епископом Мортоном, которого арестовали вместе с ним? – спросила Елизавета.

– Насколько мне известно, он до сих пор в тюрьме у Бекингема в Уэльсе, – ответил аббат.

– А архиепископ Ротерхэм?

– Он в Тауэре. При дворе говорят, что его освободят после коронации.

– Ну, я никогда не примирюсь с Узурпатором! – заявила мать.

– Я разочаровалась в лорде Стэнли, он обещал отцу, что будет заботиться обо мне, – сказала Елизавета. – Похоже, милорд меня бросил.

– Он – хитрый лис, и ему не стоит доверять, – отозвалась мать. – Стэнли не впервой перебегать на другую сторону.

– Будем снисходительны, мадам, – наставительно произнес аббат. – Лорд Стэнли может использовать свое влияние ради вас.

– Я бы на это не рассчитывала! – возразила королева.

Лето в Вестминстере прошло тихо. Ричард отправился объезжать королевство, оставив дворец дремать на солнце. Аббатство вернулось к своему бесконечному кругу трудов и молитв.

Мать без конца тревожилась за Нэда и Йорка. Аббат не мог раздобыть никаких сведений о них. У Елизаветы в голове крутился один и тот же вопрос: живы ли они?

Путники, которые останавливались в аббатстве, рассказывали о беспорядках и сплочении сил на юге и западе.

– Похоже, люди там хотят освободить вашего сына, мадам, – говорил аббат. – Если полученные мною сведения верны, местные жители возмущены и создают союзы.

Елизавета молилась, чтобы это оказалось правдой. Мать по-прежнему держалась мнения, что лояльные англичане поднимутся против Узурпатора и восстановят Нэда на троне. Воспламененная надеждой, она прогнала младших детей в спальню и попросила Елизавету с Сесилией сесть рядом с нею.

– Слушайте меня внимательно. Я попытаюсь отправить вас отсюда. По словам аббата, в святилище есть люди, которые настроены против Узурпатора и укрылись здесь из страха. Они помогут вам сбежать за море. Тогда, даже если какое-нибудь роковое несчастье постигнет ваших братьев, это королевство в один прекрасный день снова может оказаться в руках законных наследников. Не забывайте, что вы – следующие в ряду претендентов на трон.

Сердце Елизаветы радостно подпрыгнуло от перспективы покинуть святилище, но она понимала, что побег будет связан с опасностями. Солдаты больше не стояли снаружи, но за аббатством постоянно следили – наблюдали, кто входит и выходит. Казалось, это безнадежное предприятие, и Сесилия занервничала.

– Как это сделать? – спросила она.

– Мы переоденем вас обеих в монашеские рясы с капюшонами, которые скроют ваши лица, – объяснила мать. – Монахи постоянно ходят туда-сюда. Тогда вы сможете взять лодку на Темзе в сторону Квинхита и там сядете на корабль. Нужно действовать сейчас, пока двор не здесь. Я уверена, аббат договорится, чтобы кто-нибудь из святилища помог нам. Он знает, к кому обратиться, а я посулю этим людям поощрение, когда Нэд будет восстановлен на троне.

– Если эти люди искали здесь убежища из страха перед Узурпатором, едва ли они захотят помогать нам, – вмешалась Сесилия. – И потребуют золото сейчас, а не когда-нибудь потом.

– Что ж, они могут отказаться, но спросить стоит. Наш священный долг – сохранить законный королевский род на престоле. Мы должны что-то сделать!

– Может, нам лучше подождать, не поднимутся ли люди на юге и западе? – сказала Елизавета.

Мать была непреклонна:

– Это ни к чему. Нужно искать сторонников ближе к дому. И нельзя терять времени. Вы должны бежать! Узурпатор уже убил одного из моих сыновей, а двоих других держит в Тауэре. Я так боюсь за них, что, думаю, стоит пойти на риск, чтобы отправить вас за границу.

Елизавета поймала взгляд Сесилии. Они обе кивнули. Искушение обрести свободу было слишком велико, чтобы перед ним устоять.

Аббат Истни охотно согласился передать послание королевы в святилище. Он не мог сказать, согласятся ли помочь люди, которые там прятались, так как это было очень опасно.

– Они обдумывают предложение, – сказал он, вернувшись. – Дело не в отсутствии у них желания, а в том, как осуществить задуманное.

Потом началось ожидание… ожидание. Елизавета едва не лезла на стену от досады. Почему они не могут сами просто переодеться в монахинь и уйти отсюда?

Несколько дней аббат не приносил новостей, но вот однажды утром в конце июля он появился в Иерусалимской палате с встревоженным видом.

– Аббатство окружено солдатами, – сообщил он матери. – Мы снова в осаде!

– Вы думаете, наш план был раскрыт? – пролепетала она.

Сердце у Елизаветы упало камнем на дно. Она так хотела выбраться отсюда. Лицо Сесилии говорило, что она испытывает те же чувства.

– Несомненно, – сказал аббат. – Я предполагаю, что кто-то из святилища выдал информацию в ответ на прощение. Вчера двое мужчин ушли. Господь милосердный, этот дом Божий превратился в крепость под охраной целого войска. Я пойду и поговорю с их капитаном.

Аббат поспешно ушел, оставив женщин на грани слез.

Вернулся он уже в сумерках, с ним пришел мужчина с красивым, но неприветливым лицом, черными волосами и военной выправкой.

– Ваша милость, это капитан Несфилд, – представил незнакомца аббат.

Тот поклонился и остановил стальной взгляд на матери:

– Мадам, будет лучше, если я сейчас объясню вам свою позицию. Король Ричард прислал меня и моих людей, чтобы мы строго следили за вами и вашими дочерьми. Мне приказано выставить охрану у всех входов и выходов из аббатства. Отныне и впредь никто не должен входить или выходить без моего разрешения.

Мать холодно глядела на него:

– Столько людей, чтобы стеречь беззащитных женщин и маленьких девочек.

– В вас можно видеть угрозу для спокойствия короля. – Он смотрел на королеву неумолимо. – Вы теперь подчиняетесь мне. Сотрудничайте со мной, мадам, и вам будет нечего бояться.

Мать ответила ему столь же непримиримым взглядом:

– Мне знакомо ваше имя, капитан Несфилд. Полагаю, король, мой супруг, говорил о вас.

Несфилд на мгновение смутился.

– Король Эдуард назначил меня смотрителем лесов в Йоркшире, где я преследовал ланкастерцев от его имени. Позже меня направили в Кале, где я помогал вызволить захваченный французами английский корабль. Я верно служил его милости, как сейчас служу его брату.

Мать открыла было рот, чтобы возразить, но капитан отсалютовал ей и развернулся на каблуках.

– Я сам найду выход, отец аббат.

Королева оборотилась к Истни, который выглядел огорченным и как будто униженным; незваный гость отнял у него власть.

– Простите, отец, что наше пребывание здесь довело до такого. Мы доставили вам столько проблем. Они наверняка знают, что вы помогали нам.

Аббат натянуто улыбнулся:

– Сомневаюсь в этом, так как капитан Несфилд сказал, что я по-прежнему волен входить и выходить. Они опасаются вас. – Он понизил голос. – Все это подсказывает мне, что король чувствует себя ненадежно на троне и наверняка понимает: его титул находится в опасности и ему могут бросить вызов.

– Да, – сказала мать, терзаемая мукой, – и он вполне может решить, что нужно устранить всех, кто представляет для него угрозу. Молитесь за моих мальчиков, прошу вас, отец аббат, и пусть Господь отвратит сердце Узурпатора от насилия.

Через неделю во время ужина Истни сел с ними за стол.

– Я только что говорил с двумя торговцами, которые в недавнее время были на западе. Они сказали мне, что там действительно готовятся выступления, и на юге тоже, с целью восстановить на троне вас и вашего сына, но их решительно подавляют.

У матери был такой вид, будто ее ударили.

– Я молилась, чтобы им сопутствовал успех. Это была моя единственная надежда, но теперь она безжалостно перечеркнута. – По ее щеке сползла слеза. – Это плохо скажется на всех нас. Узурпатор не будет чувствовать себя спокойно на троне, пока живы мои сыновья, и время работает против него. Осталось всего три года, и Нэду исполнится шестнадцать, в том же возрасте Генрих Ланкастер стал единовластным правителем. Тогда принц повзрослеет достаточно, чтобы бороться за свои права, и недостатка в сторонниках у него не будет. Отец Нэда пользовался популярностью в народе, и его самого тоже любят. Вы думаете, Узурпатор даст ему дожить до этого момента?

Аббат мрачно взглянул на нее:

– Увы, мадам, я хотел бы ответить вам «да» на этот вопрос. Но должен признать, что я тоже тревожусь.

Весь июль и август они провели в унынии. Дети не могли найти себе занятий и скучали, Елизавета с Сесилией делали все возможное, чтобы развеселить их, лишь бы они не беспокоили королеву, которая не могла выносить шума и буйных игр.

Двор продолжал объезд страны. В Вестминстере по-прежнему было тихо, хотя новости проникали и сюда – о том, что Ричард вознаграждал преданность: Бекингем был назначен констеблем Англии и правителем Уэльса и Марча. Не многих подданных так отличали, с горечью думала Елизавета. Однако в аббатство приходили путники и торговцы со всех концов страны, они говорили о растущем недовольстве тем, что Ричард захватил трон, и аббат, как верный друг, передавал им эти рассказы, без сомнения желая поднять королеве настроение, а в начале сентября он принес потрясающую новость.

– Бекингем оставил короля! – объявил Истни, придя к ним трапезничать.

– Но ведь он – его ближайший союзник! – воскликнула королева.

– И тем не менее он отвернулся от короля. – Аббат сел на указанное ею кресло и промокнул лоб платком – день был жаркий, и это ощущалось даже за каменными стенами дома. – Кажется странным, что человек, который совсем недавно получил столь выдающиеся награды за поддержку, вдруг резко переменился, хотя может многого лишиться. У него должны быть веские причины, чтобы так внезапно сменить одеяние.

– Откуда вы это узнали, отец? – осторожно спросила мать.

– От моего друга лорд-канцлера, епископа Рассела, который находится при дворе. Он пишет, что Бекингем покинул объезжающих страну и отправился в свой замок в Брекноке, в Уэльсе, где держат епископа Мортона. Епископ Рассел считает, что между Бекингемом и королем произошел разлад. Советники держатся того мнения, что герцог разозлился на короля, так как тот не дал ему обещанные земли, но, по словам епископа, они были дарованы ему в июле, и причина ссоры остается загадкой.

– Отступничество Бекингема, безусловно, ослабит позиции короля, и это хорошо, – заметила мать. – Может быть, герцог понял свою ошибку: зря он поддержал незаконные притязания этого негодяя и помог ему обрести корону, которая по праву принадлежит другому.

– Да, но почему теперь, после получения столь обильных наград? – удивилась Елизавета, возя вилкой по тарелке кусок жареной свинины.

Аббат покачал головой:

– Может быть, его заела совесть. Нам остается только гадать. Кто способен проникнуть в ум человека?

До конца сентября больше не приходило никаких вестей. Аббат отрядил двоих братьев-мирян убираться в Чейнигейтсе. Они приходили дважды в неделю и делали все необходимое. В последний день месяца, который в том году оказался теплым, Елизавета решила воспользоваться осенним солнцем, взяла книгу и вышла во двор. Приближаясь к арочному проходу, она услышала, как братья-миряне подметают каменные плиты мостовой и переговариваются между собой.

– Я заглянул в пивную, когда брал тележку для сбора яблок в монастырском саду, и слышал, о чем там болтали, – сказал один.

Елизавета остановилась неподалеку, не замеченная ими, ей было интересно узнать слухи: вдруг что-нибудь окажется полезным.

– Люди думают, – продолжил мужчина, – что король Ричард уморил до смерти принцев в Тауэре.

Елизавета обмерла.

«Нет! Нет! Это только слухи. Пожалуйста, Господи, пусть это окажется неправдой!»

– Я тоже об этом слыхал на Смитфилде, – отозвался другой. – Люди говорили, они умерли насильственной смертью, но никто не знает, как именно.

У Елизаветы подкосились ноги. Она так сильно задрожала, что выронила книгу. Вернувшись кое-как к дому аббата, принцесса села на ступеньки и попыталась успокоиться. «Это слухи, всего лишь слухи. Они не должны коснуться ушей матери. Она этого не переживет».

– О мои бедные братики, – прошептала Елизавета. – Что с вами сталось? Пожалуйста, Господи, дай мне знак, что они целы и невредимы. Пусть эти слухи окажутся ложью. Прошу Тебя, прошу…

Мужчины ушли, Елизавета сидела во дворе и пыталась разобраться в круговерти мелькавших в голове мыслей. Вдруг до Бекингема донеслись подобные слухи и он от стыда бросил Узурпатора? Незаконно захватить трон – это одно, но убийство детей – совсем другое. Однако она забегала вперед. Не было никакой уверенности, что ее братья мертвы. Надо и дальше надеяться, что они живы, и молиться за них.

Аббат выглянул из окна над тем местом, где, плача и бормоча молитвы, сидела Елизавета.

– Что-нибудь случилось, миледи Бесси? – мягко спросил он.

– О отец, – отозвалась она, вставая и подходя к нему, – я услышала разговор братьев-мирян. Они обсуждали слухи, что Узурпатор убил в Тауэре моих братьев.

Одного взгляда на лицо аббата хватило ей, чтобы понять: для него это не новость.

– О отец, вы же не думаете, что это правда?! – воскликнула Елизавета.

– Молюсь, чтобы слухи не подтвердились, – ответил он, – но полагаю, эти сплетни стоят королю Ричарду симпатий многих людей, которые опасаются, что он казнил невинных детей. Вчера у меня был епископ Лондона. По его словам, некоторые люди пришли в такое негодование, что намерены расправиться с королем.

– Вы полагаете, это как-то связано с Бекингемом?

– То есть считаю ли я, что это он распространяет слухи? Возможно. Но зачем?

– А если Узурпатор, рассчитывая на его поддержку, по секрету сообщил ему об убийстве моих братьев?

Серые глаза старого аббата встретились с ее глазами. В них Елизавета прочла бесконечные сострадание и печаль.

– Это, конечно, объяснило бы внезапное отступничество Бекингема. Но все же мы не должны заходить так далеко в своих рассуждениях. У короля есть и другие враги. Кто угодно мог пустить молву с целью ослабить его могущество. Но может быть, это всего лишь досужие сплетни из таверн.

– Молюсь, чтобы так и было, – выдохнула Елизавета. – Прошу вас, отец аббат, ни слова матушке. Бедная женщина, ей и без того хватает огорчений.

Это была правда. Каждый день мать разражалась потоками слез, вспоминая жестокую кончину своего сына Дикона и брата Риверса. Она была бледна от нервного истощения. Елизавете приходилось подавлять собственные чувства, так как она не справлялась с наплывом эмоций. Как могла, принцесса старалась убедить себя, что слухи о смерти ее братьев беспочвенны, однако все домашние переживали за принцев.

– Я не хочу тревожить ее, – ответил аббат. – Не только мы с вами беспокоимся о здоровье королевы. Только на прошлой неделе леди Стэнли выражала мне свою тревогу за нее.

Приятно было слышать, что мудрая, многоопытная и деятельная леди Стэнли думает о них. А потом, буквально на следующий день, когда Елизавета смотрела, как ее мать сидит, уставившись в пространство пустым взглядом и забыв на коленях вышивку, аббат объявил, что к ним пришел посетитель.

– Леди Стэнли беспокоится о вас, мадам, и прислала своего врача.

Мать подняла голову:

– Доктора Льюиса Карлеона? Уэльсца? Он весьма образован и опытен. Леди Стэнли рассказывала, какую поддержку этот человек оказывал ей во времена бедствий. Как она добра, что прислала его. Удивительно, что ему удалось пройти мимо стражи.

– Даже капитан Несфилд не может отказать врачу в посещении больного, – улыбнулся аббат. – Я сказал ему, что консультация необходима. Могу я прислать сюда доктора Льюиса?

– Прошу вас, отец, сделайте это.

Аббат ушел, и вскоре появился доктор. Это был невысокий человек с мягкой речью и суровыми манерами. Он поклонился королеве, которая с благодарностью протянула ему руку. Врач расспросил всех о здоровье и нахмурился, видя, как бледна мать:

– Обязательно выходите на воздух каждый день, мадам, и следите за питанием.

– Я постараюсь.

Доктор Льюис замялся, с сочувствием глядя на мать.

– Вообще-то, мадам, главная причина моего появления здесь вовсе не в том, чтобы поинтересоваться вашим здоровьем. Миледи Стэнли мучилась, стоит ли говорить вам, но она опасается, что принцы, весьма вероятно, были убиты в Тауэре по приказу короля.

Мать разинула рот, но ничего не сказала. Лицо ее превратилось в маску ужаса. Затем она обмякла в кресле.

– У нее обморок, – сказал врач. – Принесите влажную салфетку и немного вина.

Елизавета схватилась за Сесилию, обе они дрожали: слова Льюиса подтверждали слухи, но, не давая себе времени осознать услышанное, девушки бросились выполнять просьбу врача. «Нет-нет, – мысленно твердила себе Елизавета, отжимая полотняную тряпицу над тазом в спальне. – Этого не может быть! Не с моими братьями, мягким Нэдом и юным Йорком, который был так полон жизни…»

Привести в чувство королеву удалось не сразу. Сердце Елизаветы надрывалось, когда мать, очнувшись, жалобно заплакала. Отчаянный плач ее становился все громче, пока наконец ее вопли не разнеслись по всему аббатству. Терзаемая мукой, она била себя в грудь, потом начала рвать на себе волосы, раскачиваясь взад-вперед.

– О мои милые детки, мои дорогие мальчики! Это правда? Как мне вынести это? Я хочу умереть и быть с вами. Должно быть, я сошла с ума, раз позволила обмануть себя лживыми обещаниями и забрать Йорка из святилища. Если бы я удержала его здесь, они оба остались бы живы. – Снова и снова повторяла она эти слова, затем упала на колени, широко раскрыла глаза и стала молить Бога о мщении. – Он не допустит, чтобы такое злодеяние осталось безнаказанным! – завывала королева, а доктор Льюис пытался утешить ее, впрочем без всякого результата.

– Неужели это правда? – спросила Елизавета, крепко прижимая к себе испуганных младших сестер. – Как они умерли?

– Увы, я не знаю, миледи принцесса, – ответил доктор, называя ее законным титулом. – Но леди Стэнли слышала от герцога Бекингема, будто король Ричард после недавних заговоров говорил ему, мол, у него нет иного выбора, кроме как устранить принцев, потому что они всегда будут представлять для него угрозу. Сомнений в том, каковы его намерения, не оставалось. Для Бекингема это было слишком. Он не мог потворствовать убийству детей. Поэтому покинул двор и отправился в Уэльс. Это случилось в прошлом месяце. И король почти наверняка привел свой план в исполнение.

Мать снова заплакала:

– Нет, нет! Мои бедные мальчики, мои дорогие ягнятки. Христос, сжалься над нами!

У Елизаветы голова шла кругом. Думать, что ее братья убиты, было невыносимо, но не знать, что с ними случилось в точности и не иметь возможности похоронить их, как подобает, – это вызывало в ее душе сильнейшую муку. Она терзала себя, представляя, как они страдали, и надеясь вопреки всему, что они живы. Однако сердце подсказывало ей, что ее братья мертвы.

Доктор Льюис терпеливо ждал, пока королева немного успокоится.

– Мадам, леди Стэнли прислала меня, чтобы я помог вам пережить вашу утрату. Она просила передать вам, что милорд Бекингем намерен восстать против короля Ричарда и свергнуть его, мстя за ваших сыновей.

– Ад будет слишком хорош для этого монстра! – прошипела мать. – Молюсь, чтобы Господь послал милорду Бекингему славную победу! Но моим мальчикам это уже не поможет…

– Мадам, – твердо сказал доктор Льюис, – леди Стэнли велела сказать вам, что пришло время выдать вашу старшую дочь, принцессу Елизавету, за ее сына, графа Ричмонда. Вместе они объединят дома Йорков и Ланкастеров, и Ричмонд может потребовать себе корону Англии по праву супруги. Послушайте меня, мадам: это положит конец войнам двух роз, так как ваша дочь теперь законно претендует на власть в королевстве как истинная наследница дома Йорков.

И настоящая королева Англии! Осознание этого будто молотом ударило Елизавету. Узурпатор присвоил себе титул, основываясь на лжи. Если ее братья мертвы, корона по праву принадлежит ей, и Ричард не может не понимать это. Вот почему он помешал ее бегству из святилища. В груди Елизаветы запылал гнев. Узурпатор разрушил их жизни, украл полагавшееся ей по рождению и обрек своего законного суверена на нужду, забвение и бесчестье, объявив бастардом. Неописуемо!

Сквозь пелену печали Елизавета пыталась размышлять логически о том, что будет означать ее брак с Ричмондом. Она никогда не считала его достойным себя или способным принести ей какие-то великие выгоды. И все же… О, если бы только она могла рассуждать здраво. Казалось, что теперь он – ее наилучшая и единственная возможность. Ей хотелось бы знать о нем больше… Мог ли он стать для нее спасением сейчас, когда она так сильно в этом нуждалась?

Мать глядела с сомнением.

– Но Ричмонд – нищий изгнанник.

– Герцог Бекингем может снабдить его всем необходимым. Они поддерживают связь через леди Стэнли и епископа Мортона. Мадам, они уверены в успехе.

Елизавета приняла решение, надеясь, что оно правильное, имея в виду перспективу на будущее, и что она находится в нормальном состоянии, чтобы принять его. В одном принцесса не сомневалась, а потому встала, держась с большим достоинством, как будто уже обладала верховной властью, и сказала:

– Если Господу угодно, чтобы я стала королевой, так тому и быть. Я буду бороться за свое право. Но я не понимаю, как женщина может править. Мы не созданы природой, чтобы владычествовать над мужчинами.

– Супруг возьмет бразды правления в свои руки от вашего имени, – пояснил доктор. – Но нет никаких причин, почему вы не могли бы делить с ним власть. Посмотрите на испанских суверенов Фердинанда и Изабеллу. Они правят на равных. И Францией после смерти короля Людовика руководит женщина-регент. Ясно, что некоторые женщины обладают качествами, необходимыми для того, чтобы быть великими правительницами.

– Только, думаю, не в Англии. С тех пор как столетия назад за высокомерие и глупость была свергнута императрица Матильда, англичане не расположены к женщинам-монархам. Нет, доктор Льюис, если мне суждено стать королевой, то нужен супруг, и милорд Ричмонд для меня – лучший шанс избавиться от пятна незаконнорожденности и обрести корону, которая по праву моя.

Говоря это, Елизавета поняла, что ведет себя так, словно ее братья мертвы. Может, их и нет уже на этом свете, хотя ей отчаянно хотелось верить в обратное, но сейчас нужно проявить силу духа, если рассчитываешь на успех.

Сесилия со слезами на глазах в благоговейном ужасе смотрела на сестру. Доктор Льюис улыбнулся и сказал:

– Вы никогда не пожалеете об этом решении. Ричмонд прекрасный и весьма достойный молодой человек, он сведущ в этикете и придворных обычаях, добродетелен и обладает всеми лучшими качествами дворянина и рыцаря.

Елизавета словно бы слышала, как эти слова произносит леди Стэнли. Доктор Льюис был хорошо подготовлен к разговору.

– Вы забыли, – голос матери дрожал, – что Ричмонд не пара королеве Англии. Он даже не может называться герцогом, так как покойный король лишил его этого титула; он всего лишь безземельный изгнанник.

– Но, миледи, он – наша единственная надежда, – заявила Елизавета. – Он поможет мне получить трон. И отомстит за убийство братьев. Без него нам отсюда не выбраться!

– Принцесса права, – поддержал ее доктор Льюис. – И милорд Ричмонд готов все это сделать.

Мать кивнула. В ней не ощущалось страсти к борьбе, однако неяркий огонек надежды все-таки засветился в ее покрасневших глазах.

– Хорошо, доктор Льюис. Пожалуйста, передайте графине, что я согласна на это рискованное предприятие и постараюсь убедить друзей покойного короля в необходимости оказать поддержку Ричмонду. – Она остановила взгляд на докторе. – Разумеется, я понимаю, что мы все подвергаем себя опасности, но иначе никак. Мои сыновья должны быть отомщены, и потомки Эдуарда будут носить корону.

Воодушевленная перспективой деятельности, мать собралась с силами. Она не стала посвящать в их планы аббата, чувствуя, что он и без того достаточно скомпрометировал себя, предоставив им убежище в своем доме. Но писала письмо за письмом друзьям отца, которым могла доверять, побуждая их оставить Узурпатора и поддержать Ричмонда. Свои послания она отдавала доктору Льюису, регулярно приходившему якобы для того, чтобы проведать своих пациентов и поднять настроение королеве. Благодаря своему врачебному призванию он мог осуществлять роль посланца, не вызывая подозрений. А мать действительно испытывала приступы учащенного сердцебиения и проблемы с пищеварением, а кроме того, мучилась ночными кошмарами; все это стало результатом тревог и переживаний. Аббат Истни твердо заверил капитана Несфилда, что королеве необходимы заботы доктора Льюиса. Если тот и понял, что за этими визитами стоит нечто большее, то не подал виду.

Елизавета стыдилась, что они обманывают аббата, но доброму старику хватало проблем от их пребывания под его крышей и на его попечении, пусть остается в неведении, так для него безопаснее. Аббат Истни проявлял сочувствие и истинную доброту к королеве в ее великой печали. Однако Елизавета чувствовала, что с тех пор, как аббатство подверглось осаде, их благодетель потерял почву под ногами, сложившаяся ситуация нервировала его. Еще бы, ей самой было не по себе. И тем не менее покинуть святилище они не могли, иначе попадут в смертельную опасность. Узурпатор мог рассматривать само существование истинных наследниц дома Йорков как угрозу своей короне.

Елизавета помогала матери делать копии писем, которые та подписывала и указывала адресата. Эти занятия помогали женщинам отвлечься от поглотившей обеих трагедии, однако принцессу терзал страх, что их тайные действия раскроют. Ричард вполне мог посчитать измену достаточным основанием для вторжения в святилище. Но ведь это не настоящая измена, верно? Изменник на самом деле – он.

Доктор Льюис регулярно сообщал им, как развиваются события. Воодушевленный пылом леди Стэнли, он считал своей персональной миссией добиться исполнения планов. Однажды утром доктор принес потрясающую новость:

– Дело двигается вперед, ваша милость! Милорд Бекингем отправил Ричмонду письмо с призывом как можно скорее явиться в Англию, чтобы овладеть королевством и жениться на миледи принцессе. В День святого Луки, восемнадцатого октября, Бекингем поднимет людей в Уэльсе. Есть еще новости из Бретани. Герцог Франциск предложил Ричмонду руку своей дочери и наследницы, которая могла бы принести ему герцогство, но Ричмонд отказался, так как намерен жениться на вас, миледи принцесса, и получить королевство.

– Но он не предполагает, что мы будем править совместно? – проговорила Елизавета.

– Конечно предполагает! Он знает, что будет королем в вашем праве.

Ситуация менялась стремительно. Все молитвы Елизаветы были направлены к одной цели: чтобы Ричмонд – или Генрих, как она теперь про себя называла этого мужчину, который вскоре, если будет на то воля Господня, станет ее супругом, – одержал победу.

– Ричмонд планирует присоединиться к Бекингему в Уэльсе, – отчитывался доктор Льюис.

Мать отправила Бекингему изрядную сумму денег, чтобы тот мог собрать людей для своих целей, и многие сторонники Йорков присоединились к нему, так как они были возмущены отстранением от власти детей покойного короля и рады перспективе брачного союза Йорков и Ланкастеров.

Елизавета с матерью улыбнулись друг другу. Все написанные ими письма оказались не напрасными.

Доктор принес Елизавете книгу.

– Подарок от леди Стэнли, – сказал он ей. – Она считает, это поднимет вам настроение.

После его ухода Елизавета села у окна с кубком вина и стала жадно читать. Книга оказалась романом, в ней рассказывалось о том, как принц Бленшарден влюбился в принцессу Эглентайн. Пока он сражался с неверными, она истово молилась, собрала гарнизон в городе и спланировала их свадьбу, которой желала всем сердцем. С большим облегчением Елизавета прочла, что Бленшарден прошел невредимым через серию испытаний, преодолел много опасностей и совершил несколько побегов, после чего наконец взял Эглентайн в жены. Нельзя было не заметить параллелей между этой историей и ее собственной, и Елизавета испытала благодарность к леди Стэнли за то, что та старалась поднять ей дух и помочь скоротать томительные, напряженные часы жизни в святилище.

Мать по-прежнему терзали сомнения, правильно ли она поступает.

– Что, если вся эта история лишь прикрытие для Бекингема, а на самом деле его цель – захватить трон для себя? – в тревоге вопрошала она. – В нем течет королевская кровь, он – потомок Эдуарда Третьего.

– Да, но от младшего сына короля, – заметила Елизавета. – Это слабая претензия на корону. И если намерения Бекингема действительно таковы, зачем привлекать Генриха?

– Чтобы заманить его в Уэльс и убить? – предположила мать.

Елизавета покачала головой:

– Я в это не верю.

Когда доктор Льюис пришел в следующий раз, мать напрямик спросила его, может ли ее предположение оказаться правдой.

– Мадам, если бы я думал, что это так, – заявил тот, – я не стал бы поддерживать восстание и отговорил бы от этого леди Стэнли. – Он пощупал пульс матери.

– И тем не менее я не перестаю задаваться вопросом: какой прок во всем этом Бекингему, что́ он рассчитывает получить, поддерживая Ричмонда? Ему как будто не нужны награды. Он получил достаточно при Узурпаторе.

– Власть и влияние, мадам, вот чего хотят все мужчины, – мудро заметил доктор, щупая ее лоб. – Сперва Бекингем планировал восстановить на троне юного короля, так что я верю в искренность его намерений и в вашем случае.

Бледное лицо королевы исказила болезненная гримаса.

– Посмотрим, – только и сказала она, однако по-прежнему имела встревоженный вид, когда отец аббат присоединился к ним за обедом.

– Я получил интригующее письмо от епископа Рассела, – сказал Истни, как только братья-миряне подали еду и удалились. – Он сообщает, что сэр Джеймс Тирелл, главный королевский конюший, покинул двор в Йорке и верхом отправился на юг, в Тауэр, чтобы забрать из королевского гардероба вещи, необходимые для формального утверждения сына короля Ричарда в статусе принца Уэльского; объявление об этом было сделано в кафедральном соборе Йорка в начале месяца. Кажется странным, что епископ упоминает такую несущественную деталь.

У матери задрожали губы.

– Вы думаете, он намекает на то, что Тирелл как-то связан с убийством моих сыновей?

– Я так подумал.

Мать подалась вперед:

– Отец, как вы считаете, есть хоть малейший шанс, что они живы?

Аббат печально взглянул на нее:

– Увы, мадам, боюсь, что нет.

– Но ведь нет и никаких доказательств их смерти, – возразила Елизавета. – Если подумать трезво, все это одни только домыслы.

Она не могла полагаться на слова доктора Льюиса о том, что сказал Узурпатор Бекингему, ведь свидетельств исполнения королем угрозы избавиться от ее братьев не было. Елизавета беспрестанно думала об этом. Оставалось ли еще место для надежды?

Придя к ним в следующий раз, доктор Льюис сообщил, что к заговорщикам присоединилось еще больше недовольных йоркистов.

– Лорд Стэнли взял под начало частную армию, которую предоставит в распоряжение Ричмонда. – (Значит, отец Стэнли сдержал слово, не подвел их.) – Бекингем позволил епископу Мортону сбежать из Брекнока, и тот отправился в Или поднимать людей в своей епархии. Родственники вашей милости, Оты, планируют восстание в Кенте.

В Елизавете росла уверенность, что мятеж увенчается успехом и скоро ей быть королевой. Она много думала о Генрихе Тюдоре, этом незнакомом уэльсце. Каков он? Человек, бо́льшую часть жизни проведший как беглец или изгнанник? Явно он амбициозен и чертовски решителен. Но каков он из себя? Какой у него характер? Если бы она получила от него весточку, какой-то знак, что он видит в ней личность, а не просто женщину при короне…

Доктор Льюис принес еще несколько известий, и все они были вдохновляющими. Мать была вне себя от радости, когда услышала, что Дорсет перестал скрываться и планирует поднять людей в Эксетере. Дядя Лайонел собирался сделать то же самое в своей епархии Солсбери. Другие братья королевы, сэр Эдвард и сэр Ричард Вудвиллы, тоже готовились сыграть свою роль, и восстания должны были разгореться в Гилдфорде и Ньюбери, пока Бекингем поднимает Брекон и весь юг Уэльса. Шокированные слухами о принцах, многие придворные покойного короля подключились к заговору. Сеть была раскинута далеко и широко. И вскоре доктор Льюис заверил их, что Генрих приплывет из Бретани. Едва услышав это, Елизавета вся затрепетала. Их защитник и спаситель едет!

Дни шли за днями, и одна за другой приходили новости. Оты подняли Мейдстоун, но были разбиты герцогом Норфолком.

– Не тревожьтесь, – успокоил их доктор Льюис. – Через несколько дней Бекингем примется за дело, и все наши друзья последуют его примеру.

Потом начался дождь. Он лил и лил. Аббат сообщил им, что в некоторых частях королевства начались наводнения.

Елизавета молилась, чтобы жуткая погода не помешала планам Бекингема. Скоро настанет день, назначенный для восстания. Они все пребывали в нервном возбуждении. Уже столько людей было вовлечено в заговор, неужели Узурпатор до сих пор не подозревает о том, что происходит?

– Это, наверное, мой последний визит к вам, – сказал доктор Льюис, который заметно нервничал, что было для него необычно.

– Нет! – воскликнула мать.

– Что случилось? – резко спросила Елизавета.

– Буду краток, – ответил доктор. – Известно, что я служу леди Стэнли, и для меня будет плохо, если я навлеку на себя подозрения. Кажется, благодаря работе шпионов королю Ричарду стал известен весь план заговора. Еще до наступления дня, назначенного для восстания, он объявил Бекингема мятежником и предложил прощение всем, кто сдастся. В Уэльсе он выставил вооруженных людей, готовых захватить герцога. Бекингем покинул Брекон, как планировал, и отправился в Хартфорд, но бури и наводнения помешали ему. Армия покинула его, и ему пришлось бежать в Шропшир, где он надеялся найти убежище в доме одного из своих арендаторов, но тот выдал его за большое вознаграждение.

– Боже правый, нет! – пролепетала Елизавета.

– Узурпатор знает о нашей причастности? – спросила мать.

– Честно говоря, мадам, я так не думаю. Я вас не выдам, и, уверен, леди Стэнли тоже. А что до милорда Бекингема, он ничего не сможет сказать. Его увезли в Солсбери, куда Узурпатор явился с большой армией, и в День Всех Святых, несмотря на тот факт, что было воскресенье, милорду отсекли голову на рыночной площади.

Наступила мертвая тишина. Мать перекрестилась. Она выглядела несчастной, лишенной надежды, вся ее красота померкла.

– Да упокоит его Господь.

– А что с леди Стэнли? – обрела голос Елизавета.

– Король проявил милость, хотя она и совершила измену. – Голос доктора Льюиса дрожал. – Ее лишили титула и поместили под домашний арест под ответственность супруга, к которому отошли ее поместья. Когда события развернулись таким образом, лорд Стэнли объединился с королем.

– Стэнли всегда был как флюгер, – горько заметила мать, – следовал за преобладающим ветром.

Елизавета сглотнула слезы. Она так надеялась на лорда Стэнли.

– Миледи держат в каком-то тайном месте, отдельно от ее приближенных, – продолжил доктор Льюис. – Я не смею ходить к ней.

– Известно ли что-нибудь о моем сыне Дорсете, моих братьях и епископе Мортоне? – спросила мать.

– Узурпатор распространил свою милость и на них, предложил им прощение, но они покинули королевство, чтобы присоединиться к Ричмонду.

– Он еще в Бретани? – поинтересовалась Елизавета. Ее не покидала надежда, что Генриху как-нибудь удастся высадиться в Англии с армией и свергнуть Узурпатора.

– От него нет новостей, – ответил доктор. – А теперь я вынужден вас покинуть. Меня не должны видеть здесь, это опасно. – Быстро поклонившись, он ушел.

– Что ж, – ровным голосом произнесла мать, – конец нашим надеждам.

Елизавету затошнило от страха. Ведь, с точки зрения Узурпатора, они совершили измену. Ополчится ли он на них?

Глава 9

1483–1484 годы

Следующую неделю, или около того, они провели в трепетном ожидании, что капитан Несфилд и его люди в любой момент могут ворваться в двери. Елизавета чувствовала себя пойманной в ловушку. Что делают с женщинами, совершившими измену? Она понятия не имела и не хотела выяснять.

От аббата Истни они узнали, что Генрих совершил попытку вторжения, но из-за непогоды сбился с курса.

– Он добрался до Плимута, но был отброшен обратно к Бретани. Вероятно, он получил сведения о провале последнего восстания. – Аббат обвел их всех пронзительным взглядом.

Старик все знает, поняла Елизавета. Но не выдаст их, она была уверена. В конце концов, он же был с ними заодно.

Она искала утешения в молитвах и часослове, но даже там обнаруживала напоминания о своих разрушенных надеждах. Всего три недели назад под своей подписью «Елизавета Плантагенет» в начале рукописи она добавила имя «Генрих», так как была уверена, что вскоре станет его супругой. Взяв в руку перо, она зачеркнула его. Никто не должен знать, что она испытывала сентиментальные чувства по отношению к Ричмонду.

Рождество прошло мрачно. За столом отсутствовало столько любимых лиц. Отец, Нэд, Йорк, дядя Риверс, Дикон, Бекингем… Все убиты или исчезли. А Дорсет, другие дяди Вудвиллы, леди Стэнли – под стражей или в изгнании.

Аббат как мог старался развеселить их. Он велел подать к столу гуся и сливовый пудинг, привел из аббатства хористов, чтобы развлекать своих гостей в Иерусалимской палате. Они от души благодарили его, но проникнуться настроением праздника по-настоящему так и не смогли.

– Мы провели здесь уже восемь месяцев, и боюсь, никогда не покинем это место, – ворчливо сказала Елизавета Сесилии, пока они наблюдали, как младшие девочки играют в куклы.

– По крайней мере, Узурпатор не выволок нас отсюда, – отозвалась Сесилия. – Но при таких условиях я умру старой девой.

– Жизнь проходит мимо нас, – посетовала Елизавета. – Стоит вспомнить прошлый год в это время… какой роскошный двор был у отца.

– Не надо! Не могу даже думать об этом.

– Если бы он знал, что сталось со всеми нами после его смерти, то ужаснулся бы. И ни за что не доверился бы Ричарду.

– Вы думаете, Генрих попытается еще раз завладеть троном? – спросила Сесилия.

– Молюсь, чтобы попытался. Я не перестаю надеяться на это.

Однажды холодным январским днем, когда все они сидели у очага, аббат принес королеве письмо:

– Оно было вложено в адресованное мне, ваша милость. – Истни улыбнулся и оставил мать читать послание.

– Это от Дорсета! – воскликнула она, жадно пробегая письмо глазами. – Боже милостивый, наконец хоть какие-то хорошие новости. Послушайте! В Рождество Генрих пришел в Реннский собор и публично поклялся, что заберет себе корону Англии, женится на вас, Бесси, и объединит дома Ланкастеров и Йорков. – В глазах у нее стояли слезы.

Елизавета затрепетала, услышав слова матери. Снова появлялась надежда на будущее.

– Дорсет также пишет, что четыреста йоркистов сбежали из Англии и присоединились к Генриху в Бретани. Это потрясающая новость – вот мера поддержки, которую потерял Узурпатор из-за слухов о моих сыновьях. Люди не потерпят убийства невинных.

Вдруг Елизавету осенило.

– Ричард наверняка знает об этих слухах. Почему он не опроверг их?

– Вот именно! – мрачно изрекла мать.

– Когда умер Генрих Ланкастер, его тело было выставлено на всеобщее обозрение.

– Но как объяснит Узурпатор смерть двоих детей? – спросила Сесилия.

– Он мог бы сказать, что они умерли от естественных причин, – сказала Елизавета. – Только никто в это не поверит.

– Возможно, он не хочет, чтобы люди устроили место поклонения им, – предположила мать. – Представьте, если бы Генриха Ланкастера стали почитать как святого. Узурпатор не хочет, чтобы из моих сыновей сделали мучеников. Это вызовет слишком много вопросов. Нет, для него лучше, чтобы они были мертвы, похоронены и забыты.

– Но этого не будет! – заявила Сесилия. – Генрих придет и отомстит за них. А потом мы узнаем правду.

– Думаю, Узурпатор просто так не уступит Генриху, – сказала мать. – Своей клятвой тот достиг почти невозможного – объединил ланкастерцев и йоркистов вокруг одной цели. Дорсет пишет, что многие йоркисты принесли Генриху клятву верности в Реннском соборе, как будто он уже король.

– Это странно, – задумчиво произнесла Елизавета, – до сих пор никто не рассматривал его притязания всерьез.

– Все изменило его обещание жениться на вас, Бесси, – сказала мать. – Люди хотят окончания борьбы враждующих фракций. Они хотят мира, и ваш брак принесет его.

Они знали, что в январе того года заседал парламент. Аббат, как один из лордов духовного звания, ежедневно посещал заседания.

Наступали сумерки, близился к вечеру пронзительно-холодный день, они как раз зажигали свечи, когда Истни открыл дверь и поклонился. Было очевидно, что он принес неприятные новости.

– Что случилось? – в тревоге спросила мать.

Аббат мгновение колебался.

– Ваша милость, парламент принял акт, подтверждающий титул Ричарда, его права на престол и дающий обоснование его притязаниям. Ваш брак с покойным королем официально признан недействительным, а рожденные в нем дети объявлены бастардами. Мне очень жаль, что приходится говорить это вам.

Бастарды. Позорное слово эхом отдалось в голове Елизаветы. Она знала, что Ричард выдумал эту ложь, но объявление ее во всеуслышание всему королевству вызвало в ней ярость, жаркую и мстительную. Как смеет этот негодяй так поступать с ними? Как смеет он так обходиться с нею, когда прекрасно знает, что она – его законная королева?

Мать задрожала и опустилась в кресло:

– Как мне вынести такое унижение?

– Вы его переживете, ведь вам известна правда, – сказал ей аббат Истни. – Пока церковному суду не будут предъявлены доказательства заключения королем Эдуардом тайного брака, ваш союз с ним неприкосновенен. Парламент – это светский суд. У него нет полномочий выносить решения по поводу законности брачных союзов. Я могу заключить только одно: лорды решили поступить так из великого страха перед королем Ричардом, поразившего сердца даже самых стойких, а король Ричард, в свою очередь, очень боится Ричмонда. Объявив ваших дочерей незаконнорожденными, он хочет сбить с Ричмонда амбиции и защитить свои позиции.

– Но по закону, согласно этому акту, мы – бастарды, – отважилась заметить Елизавета. – Нас лишили титулов и права наследовать своим родителям. – Она покраснела от стыда.

– Боюсь, что так, миледи принцесса, – подтвердил аббат и повернулся к матери. – С сожалением должен сообщить вам, мадам, что парламент лишил вас доходов и собственности, принадлежавшей вам как королеве.

Мать ужаснулась:

– Значит, мы теперь нищие? Он что, намерен отобрать у нас все?

– Находясь под моим кровом, вы ни в чем не будете нуждаться, – заверил ее аббат. – И многие люди по-прежнему видят в леди Бесси истинную дочь покойного короля и законную наследницу престола. Король Ричард непопулярен в народе. Многие отвернулись от него. Парламент издает хорошие и полезные для людей законы, но я подозреваю, что главная цель этого – завоевать поддержку правления Ричарда. Крепитесь, миледи. У вас много друзей, которые не оставят так это оскорбление, хотя… – Аббат замялся.

– Что? – резко спросила мать.

– Парламент лишил Ричмонда прав и состояния как изменника, так что на помощь с этой стороны вы больше не можете рассчитывать. Если он вернется в Англию, его арестуют и казнят. Поэтому я должен предупредить вас, мадам: любой, кто заговорит о браке между Ричмондом и леди Бесси, может быть признан виновным в умысле на измену.

Надежды Елизаветы рассыпались в прах.

– Узурпатор перехитрил нас, – с горечью промолвила мать. – И мы ничего не можем с этим поделать.

Восемнадцатилетие Елизаветы они отмечали, имея на столе ягненка с монастырской фермы и бутыль доброго бургундского вина. К ним присоединились аббат и приор, все сделали храбрые лица и пытались веселиться по этому радостному поводу, хотя одежда детей была уже по нескольку раз перешита, а бархатное платье Елизаветы выглядело заношенным и потертым. Но это было ничто в сравнении с осаждавшими их со всех сторон проблемами. Елизавета старалась улыбаться, но не могла избавиться от печали в связи с утратой надежд и гнетущего ощущения, что время течет бессмысленно. Есть ли у нее будущее? Ослушается ли Генрих установлений парламента и придет ли, чтобы исполнить свою клятву? Она мрачно размышляла о том, что вероятность этого кажется весьма зыбкой, когда к ней обратился аббат.

– Сегодня я был в Вестминстере, – сказал он, – и видел там епископа Рассела. Он сказал мне, что милорд Ричмонд теперь величает себя королем Англии и обратился за разрешением на брак с вами к папе.

Елизавета воспрянула духом:

– Это самая лучшая новость, какую вы только могли принести мне. Значит, он и правда намерен взять власть в королевстве.

– Молюсь о наступлении этого дня! – горячо воскликнула королева.

– Король Ричард в ярости, что нетрудно себе представить, – продолжил аббат Истни. – Намедни он узнал, что главный судья Франции публично обвинил его в убийстве племянников. Слухи об этом распространяются по всему христианскому миру.

– Чтобы опровергнуть их и восстановить свою репутацию, ему нужно всего лишь предъявить моих сыновей живыми и невредимыми! – едко заметила мать.

– Чего, как я полагаю, он сделать не может, – печально молвил аббат. – Но боюсь, он попытается забрать к себе ваших дочерей. Ему известно, что растущее число враждебных ему людей видят в них истинных наследниц Йорков!

– Он их не получит! – воскликнула мать.

– Ему не заставить нас уйти отсюда, – сказала Елизавета, оставляя всякие попытки притворяться, что она ест. – И я никуда не пойду.

– Не беспокойтесь, в святилище вас никто не тронет, – заверил их Истни.

Мать покачала головой:

– Вы забываете, отец аббат, что они забрали отсюда моего сына. Сказали, мол, ребенку незачем просить убежища, и то же самое могут сказать о моих дочерях. Мы будем беззащитны против силы солдат.

– Им придется сперва иметь дело со мной! – с жаром произнес аббат. – Это священное место, и я не допущу, чтобы сюда грубо вторглись.

Слова аббата немного утешили их. Но если дойдет до открытого столкновения решительного капитана Несфилда с аббатом Истни, за кем останется поле битвы?

Вскоре стало казаться, что до этого не дойдет. Узурпатор прислал к королеве депутацию советников. Одетые в меховые накидки, они стояли перед нею с мрачными лицами и явно испытывали неловкость. Среди них были архиепископ Буршье и епископ Рассел. Они знали королеву и ее дочерей в прошлой жизни, и им было не по себе в ее присутствии.

– Леди Грей, – обратились они к ней, не поклонившись.

Она резко оборвала их:

– Кто такая леди Грей? Здесь нет никого с таким именем.

– Мадам, – произнес лорд-президент, – нам приказано не называть вас королевой, так как вы лишены этого титула. Однако король Ричард признает, что вы тут ни в чем не повинны, и желает исправить положение. Он прислал нас сказать вам, что, если вы покинете святилище и привезете своих дочерей ко двору, с вами будут обходиться почтительно, его милость найдет достойных супругов для юных леди и даст им приданое.

– Нет, – отрезала мать. – Можете сказать ему, что нам спокойнее здесь и мы не нуждаемся в его милостях.

– Мадам, он обещает вам комфортное будущее и большие доходы.

– Нет.

– Он будет обращаться с вами как с уважаемой и любимой сестрой, а с вашими дочерьми – как со своими племянницами. Вы станете очень почтенными дамами.

– Мы и так очень почтенные дамы, – отрезала мать. – Я – королева, а мои дочери – принцессы. Эта сказка про тайный брак – полная чушь.

Лорд-президент выпятил губы.

– Я пришел сюда не для того, чтобы обсуждать спорные вопросы, мадам, а протянуть вам руку дружбы от короля.

Мать сердито глянула на него:

– Если он желает проявить истинную дружбу ко мне, пусть пришлет сюда моих сыновей.

Лорды занервничали.

– Увы, мадам, я не уполномочен обсуждать вопросы высшей политики. Но король Ричард обеспокоен тем, что его племянницы остаются в святилище. Они не преступницы и не сделали ничего, что вынуждало бы их бороться за свои права.

Мать разъярилась, как львица:

– Вы забываете о тех враждебных действиях, которые Ричард совершил по отношению ко мне и моим родственникам. Он в избытке представил доказательства своей ненависти ко всем, кто близок мне по крови.

– А вы забываете, мадам, что ваша семья показала свою готовность уничтожить его, – сердито возразил лорд-президент.

– Он убил моих сыновей! – прошипела мать.

Елизавета едва не ахнула, но сдержалась.

– Он этого не делал!

Лорды переглянулись.

– Тогда где они?

– Это, мадам, государственная тайна.

– Вы не можете отрицать, что он приказал без суда убить моего сына Дикона.

Лорд-президент потерял терпение:

– Мадам, если вы продолжите порочить короля Ричарда, я не стану вас слушать. Вы ставите себя в весьма уязвимое положение. Аббатство окружено войсками.

– Вы мне угрожаете? – с вызовом спросила мать, тон ее был ледяным. – Ричард намерен силой выдворить нас отсюда?

– Он вовсе не собирается этого делать, а хочет лишь примириться с вами.

– Откуда мне знать, что, стоит нам покинуть святилище, нас не запрут в Тауэре и мы не исчезнем там, как исчезли мои сыновья?

– Король поклянется вам в этом.

Мать прищурила глаза:

– И чего стоит эта клятва?

Заговорил другой советник:

– Мадам, эта перебранка ни к чему нас не приведет. Я могу заверить вас, что его милость искренен. Поговаривали даже о его желании выдать леди Елизавету замуж за своего сына, принца Уэльского.

Елизавета оторопела. Эдуарду Мидлхэмскому было всего семь лет от роду. «Только через мой труп», – сказала она себе. Кроме того, ее обещали Генриху.

Мать выглядела задумчивой.

– Король Ричард публично даст вам гарантии безопасности, если вы покинете святилище, – заверил ее лорд-президент. – Мы настоятельно рекомендуем вам сделать это.

– Я подумаю, – к изумлению Елизаветы, наконец уступила королева. – Если вы вернетесь завтра, я дам вам ответ. – А когда советники ушли, сказала: – Я просто хотела избавиться от них! – и удалилась в спальню, к молитвенной скамье.

Елизавета сидела одна и размышляла о том затруднительном положении, в котором они оказались. За окном сияло голубой лазурью небо. На улице наступала весна с обещаниями новой жизни. Ей хотелось быть частью этой жизни, и, если мать позволит им с Сесилией покинуть святилище, это осуществится. Но как она сможет взглянуть в лицо человеку, который, вероятно, убил ее братьев и так жестоко обошелся с другими родственниками, да к тому же вести себя с ним учтиво?

И все же за последние долгие месяцы Елизавета обрела смелость и силу, чтобы выносить изоляцию и терпеть лишения, справляться с трагедиями и заботиться о своих близких. В тот момент она размышляла о матери и сестрах. Если она поедет ко двору, помирится с Ричардом и притворится, что не представляет для него угрозы, это пойдет на пользу ее родным. В святилище у них нет будущего. Покинув его, она сможет спасти какие-то остатки их разрушенных жизней. Чем дольше Елизавета думала об этом, тем сильнее проникалась убеждением, что поступить так – правильно.

Только одно удерживало ее – надежда, что Генрих может прийти за нею. Это стало бы наилучшим исходом для них всех. Но так как собранные им в Англии силы с провалом восстания рассеялись, могут пройти годы, прежде чем он снова совершит вторжение.

Имелись и другие соображения. Елизавета мысленно перебирала их, выдвигая аргументы за и против ухода из святилища. О, что же ей делать?

Как только младших детей уложили спать, мать села за стол ужинать. Елизавета с печалью подумала, что королева сильно постарела за прошедшие месяцы. Ее знаменитая красота померкла, осталась осунувшаяся женщина с резкими чертами лица и пустыми глазами.

– Я приняла решение, – сказала мать, когда они закончили молитву. – Будет безопаснее нам всем остаться здесь. Я не верю ни единому слову этого монстра.

Елизавета втянула в себя воздух:

– Не думаю, что у нас есть выбор.

Королева бросила на стол салфетку и с удивлением взглянула на дочь:

– Почему?

– Если вы не согласитесь, думаю, нас заберут отсюда силой. Репутации Узурпатора вредит, что вдова и сироты прячутся здесь из страха перед ним. Она и без того уже истрепана в клочья.

Мать хмуро налила себе вина. Казалось, она собирается с мыслями.

– Вы считаете, он пойдет на это? – спросила Сесилия. – Отец аббат обещал, что не допустит такого.

– Что сможет противопоставить аббат военной силе? – горестно откликнулась на ее слова мать. – И это верно: с точки зрения закона у вас нет необходимости в убежище. Я не могу ничем оправдать то, что держу вас здесь.

– Но мы не уйдем без вас, матушка, – запротестовала Сесилия.

– У вас, вероятно, не будет выбора.

– Но если все будет сделано публично, – сказала Елизавета, – и Узурпатор ясно даст понять всем, что его намерения честны и нам не будет угрожать никакая опасность, тогда, вероятно, можно быть спокойными.

– Я действительно не хочу ехать ко двору, – отозвалась мать. – Не хочу, чтобы вы были дружелюбны с ним после всего, что он сделал, и называли его королем. Не хочу, чтобы он женил на вас своего сына или кого бы то ни было другого по своему выбору. Ему просто нужно, чтобы вы не вышли за Генриха.

– Знаю. Ему важно одно: не дать никому захватить трон от моего имени. Но я не могу целиком полагаться на Генриха. Овладеть королевством – нелегкая задача, и я сомневаюсь, что у него сейчас есть на это средства, а может, и никогда не будет. Ричарду тридцать один год, он будет править очень долго. Мы не можем сидеть в святилище вечно, особенно если он дает нам гарантии. – Елизавета положила ладонь на руку королевы. – Матушка, вам хорошо известно, что наше продолжительное пребывание здесь тяготит аббата. Мы прожили на его попечении почти год и пользовались его добротой. Из-за нас аббатство в осаде. Если мы останемся здесь, несмотря на обещания Узурпатора, аббат окажется в очень сложном положении. И если вы не согласитесь отпустить нас, я не сомневаюсь, что Ричард заберет нас, как забрал нашего дорогого Йорка.

Лицо матери исказилось мукой.

– Девочки мои, я не могу отдать вас человеку, который убил ваших братьев.

– Миледи, я хочу поступить так, как будет лучше для всех нас. Здесь правит Узурпатор, и мы должны как-то договориться с ним. Вы можете удерживать нас тут и противиться ему, но я боюсь, это не принесет нам добра. Нет, поехать ко двору – это наш лучший и единственный шанс на нормальную жизнь. Я хочу это сделать.

Судя по ее виду, мать все еще сомневалась.

– Вы хорошая девушка, Бесси, и храбрая. Готовы принести большую жертву. Вероятно, вам будет грозить опасность. Вы понимаете это?

– Миледи, думаю, худшее, что он может сделать, – это выдать меня за своего сына. Тогда по воле Божьей я когда-нибудь стану королевой.

Мать посмотрела на нее:

– Вы сознаете, что если он так поступит, то тем самым признает вас законнорожденной? Ни один король не возьмет в жены бастарда.

– Вероятно, он видит в этом способ укрепить свои позиции на троне.

– И вы согласитесь на это?

Елизавета пожала плечами:

– А у меня есть выбор?

Мать приняла советников. Она выглядела мрачной и величественной, в черном платье и вдовьем вимпле.

– Милорды, – сказала она, – я позволяю принцессам покинуть святилище при условии, что мой деверь… – она не назвала его в соответствии с титулом, – публично гарантирует их безопасность.

Лорд-президент принял удовлетворенный вид и ответил:

– Его милость намерен сделать это.

– Он будет беречь моих дочерей и не причинит им никакого вреда? – требовательно спросила мать.

– Непременно. Даю вам слово.

В первый день марта советники вернулись и протянули матери документ:

– Сегодня утром, мадам, его милость встретился с Советом, лорд-мэром и лондонскими старейшинами и поклялся, дав слово короля, держа руку на Священном Писании, что, так как вы разрешили своим дочерям покинуть святилище, он обеспечит им защиту и покровительство. То же самое он подтвердил письменно.

Королева прочла бумагу, затем передала ее Елизавете. Та почувствовала, как мать ощетинилась – в документе Узурпатор называл ее «госпожа Елизавета Грей, прежде именовавшая себя королевой Англии» – и тем не менее не выразила протеста. Сейчас было не время злить его.

Елизавета внимательно прочла написанное. Ричард обещал, что, если она и ее сестры приедут к нему из святилища при аббатстве Вестминстер, чтобы находиться под его наставничеством и руководством, он обеспечит им безопасность. Им не будет причинено никакого вреда, они не подвергнутся насилию и не будут лишены девственности против своей воли. Их не поместят в Лондонский Тауэр и ни в какую другую тюрьму, но поселят с комфортом и в безопасности. Он проследит за тем, чтобы с ними поступали по чести и обращались учтиво, чтобы у них было все необходимое из одежды в соответствии со статусом и чтобы двор их соответствовал тому, что полагается женщинам его семьи. Более того, он выдаст замуж тех, что вошли в возраст, за урожденных джентльменов и снабдит каждую в качестве приданого землями, приносящими доход в двести марок ежегодно.

Это было ничтожно мало в сравнении с десятью тысячами марок, которые собирался дать Елизавете в приданое отец, и служило жестоким напоминанием о ее урезанном статусе, но что тут можно было поделать.

Елизавета продолжала читать, а все вокруг стояли в полном молчании и ждали. Ричард обещал, что велит их мужьям любить своих жен и хорошо обращаться с ними, дабы не навлечь на себя его гнев. И если кто-нибудь сообщит ему о неблаговидном поведении девушек, он клянется, что не будет придавать этому значения или наказывать обвиненных, не дав им шанса высказаться в свою защиту.

Подняв глаза на королеву, Елизавета кивнула.

– Хорошо, – сказала мать, – я согласна, чтобы мои дочери уехали.

Лорд-президент наконец-то улыбнулся:

– Это мудрое решение, мадам. Есть еще одна вещь. Парламент назначил вам пожизненную годовую ренту в семьсот марок, что публично подтвердил король. Деньги будут выданы капитану Несфилду на ваше содержание. Он продолжит службу здесь как ваш помощник.

Мать взъярилась:

– Скорее уж как мой тюремщик! И я сама способна распоряжаться своими деньгами, благодарю вас!

Лорд-президент обратил на нее тяжелый взгляд:

– Вы, вероятно, очень наивны, мадам, если думаете, что король предоставит в ваше распоряжение средства, которые могут быть использованы против него.

– А вы думаете, я сделаю что-нибудь, чем поставлю под угрозу его добрую волю по отношению к моим дочерям или их безопасность? – возразила мать.

– Король оценит вашу сговорчивость, мадам. Сегодня после полудня все будет готово для того, чтобы сопроводить ваших дочерей во дворец. Пусть они соберут свои вещи.

После ухода лордов мать разрыдалась и привлекла их всех к себе.

– Не могу видеть, как вы уходите, – плакала она. – Вы все так дороги мне. Бесси и Сис, заботьтесь о своих сестрах.

Елизавета встала на колени и обняла Анну, Екатерину и Бриджит:

– Вы едете ко двору, чтобы снова жить во дворце. Вам там понравится, верно?

Девочки с сомнением глядели на нее.

– Я хочу остаться с матушкой, – сказала Екатерина.

– Но вы же принцесса, ваше место при дворе. И вы скоро увидитесь с матушкой.

Правда ли это, Елизавета не знала. Королева может пробыть здесь неопределенно долгое время. Узурпатор не ссорился с принцессами, но их мать считал своим врагом и не давал ей никаких гарантий безопасности.

И еще кое-чего не хватало в этом документе. Он не давал гарантий безопасности принцам. Означало ли это, что они в самом деле мертвы?

Расставание оказалось нелегким. Мать обнимала дочерей одну за другой, подолгу не отпускала, будто предчувствуя, что никогда больше их не увидит, и покрывала лица девочек поцелуями.

– Да пребудет с вами Господь, мои дорогие дети! – воскликнула она наконец. – Берегите их, Бесси, берегите!

– Я буду беречь, миледи, обещаю!

Елизавета чувствовала себя полузадушенной, когда оторвалась от матери. Аббат вывел всех их из дверей Чейнигейтса в мир. За порогом девочек ждала депутация лордов, грумы поспешили взять их дорожные сундуки у братьев-мирян, которые снесли поклажу вниз по лестнице.

Небольшое расстояние, отделявшее аббатство от дворца, они прошли пешком. У дверей стояла стража, часовые вытянулись в струнку, когда они вступали внутрь. Приятно было оказаться вне стен святилища и не видеть вокруг себя надоевшее за год окружение, однако сердце Елизаветы разрывалось на части. Возмущение Узурпатором и тревога за мать сталкивались с удовольствием и облегчением, которые она испытывала, вырвавшись из заточения. Сладкой горечью были пронизаны ее ощущения от возврата в то место, где всего год назад их чтили как принцесс. Но сильнее всего она нервничала из-за того, что вскоре ей придется встретиться лицом к лицу с Узурпатором. Как сложатся их отношения? Ей придется притворяться и скрывать свои истинные чувства. Справится ли она? И как вынесет необходимость называть его королем? Тем не менее даже мать пусть и неохотно, но согласилась: она должна это делать ради них всех.

Хорошо, что Елизавета взяла с собой в святилище свою лучшую одежду. Она знала, что в черном бархатном платье с завышенной талией и струящимся шлейфом выглядит принцессой до кончиков ногтей. А вот ее сестры выросли, и платья были им коротки, хотя скоро их перешьют.

– Король примет вас в Белом холле, – сообщили им.

Значит, это будет публичный прием.

Елизавета втянула носом воздух, пытаясь собраться с духом и забыть о злодеяниях, которые совершил ее дядя. Она взяла руку Сесилии и сжала ее. Сестра, судя по всему, нервничала не меньше самой Елизаветы.

Когда они вошли в Белый холл, Елизавета оробела, так как он был полон придворных. Многих она знала со времен правления отца и стыдилась смотреть им в глаза, раз теперь на ней стояло позорное клеймо незаконнорожденности. Не помогло и то, что их представили как дочерей покойного короля и госпожи Елизаветы Грей.

Держа голову высоко, Елизавета вместе с сестрами прошла через весь зал к тому месту, где на троне рядом с тетушкой Анной восседал Узурпатор. Смотреть на него было невыносимо, поэтому она сфокусировала взгляд на Анне, которая улыбалась ей. Девушки присели в реверансах, Ричард встал и шагнул вниз с помоста:

– Бесси, Сесилия, мои дорогие племянницы, добро пожаловать обратно ко двору. Прошу вас, встаньте.

Елизавета подняла глаза: перед нею стоял ее дядя, которого она знала и любила. Он искательно смотрел на нее, щеки его слегка покраснели. В его глазах появилась настороженность. Она отвернулась, боясь, что он прочтет на ее лице осуждение.

– Мы рады видеть вас всех, – произнес Ричард и замялся. – Я знаю, последние месяцы были для вас трудным временем, но это новое начало. Милорды и леди, вы приветствуете моих племянниц?

Раздались громкие радостные возгласы, все зааплодировали. Елизавета повернулась и сделала реверанс, видя сияющего лорда Стэнли и исполненного сочувствия епископа Рассела. Ее глубоко тронули эти выражения симпатии. Может быть, возвращение ко двору окажется в конце концов не таким уж унизительным. Но если Ричард думает, что, получив столь дружественный прием, она забудет о тех ранах, которые он нанес ей и ее родным, он ошибается.

Елизавета решила отважиться и выведать у Ричарда, каково ему носить новый титул, и еще пусть скажет, где ее братья, – как она могла оставить это без внимания? – однако возможности для приватного разговора не представилось, так как тетя Анна поднялась и отвела девочек в апартаменты королевы, где обняла и расцеловала всех. Она была так же прекрасна и бледна, как обычно, лоб подбрит, а светлые волосы скрывал модный головной убор в форме бабочки. Тетушка заметно похудела: великолепное дамастовое платье болталось на ней.

– Вы какое-то время поживете со мной, – сказала она им. – Когда вашу почтенную матушку уговорят покинуть святилище, король выберет ей какое-нибудь подходящее место, и вы присоединитесь к ней там. А пока будете находиться при дворе под моим покровительством. Следуйте за мной, миледи.

Она отвела их в роскошно убранные покои, где стояли две большие кровати под балдахинами с вышитыми занавесками и покрывалами. Одна предназначалась для Елизаветы и Сесилии, другая – для Анны, Екатерины и Бриджит. На постелях лежали придворные платья, оставленные ими во дворце, а в углу они увидели открытый сундук с игрушками для младших девочек.

– А принц здесь? – спросила Анна. – Мы можем поиграть с ним?

– Увы, мы оставили его в Мидлхэме, – сказала королева. – Он нежный ребенок, и воздух Йоркшира гораздо полезнее для его здоровья.

– Это правда, что король собирается выдать меня за принца? – поинтересовалась Елизавета, думая, что этот хрупкий мальчик семи лет от роду незавидный жених.

– Я не знаю, – ответила тетя. – Где вы такое слышали?

– Аббат из Вестминстера говорил мне, а сам он слышал при дворе.

– Я уверена, что король тщательно обдумает ваш брак в свое время, – ответила ей королева. – А теперь не хотите ли воспользоваться хорошей погодой и отвести младших девочек поиграть в моем личном саду?

Жизнь при дворе скоро вошла в обычное русло, почти как прежде, теперь их обслуживали, и это стало большим облегчением, кроме того, они больше не жили в Мейденс-Холле, и королевой, которая присматривала за ними, была не мать. На самом деле тетя Анна предоставила наблюдение за племянницами своим придворным дамам и наставнице девушек, так как была слаба и много времени проводила отдыхая, а при дворе появлялась только по случаю разных важных церемоний.

Живя в святилище, Елизавета скучала по бабушке Йорк, но напрасно искала ее: скоро стало ясно, что той нет при дворе. И неудивительно, почтенная старая леди, вероятно, ужаснулась тому, что говорил о ней Ричард. Елизавете хотелось навестить бабушку в замке Байнардс, но ей сказали, что та находится в Беркхэмстеде. Она размышляла, чувствует ли Ричард вину за то, как обошелся с матерью.

Еду обычно подавали в личных покоях Анны, иногда к ним присоединялся Ричард. При этом все чувствовали себя неловко, разговор часто смолкал, и атмосфера сгущалась от невысказанных мыслей и чувств. Елизавета едва могла заставить себя завести разговор с дядей и ограничивалась ответами на его вопросы, как можно более краткими без того, чтобы они звучали грубо.

Возможности побеседовать с ним наедине не было, пока однажды он не застал ее сидящей в одиночестве на травяном сиденье в саду королевы.

Ричард поклонился:

– Простите, что потревожил вас, Бесси.

Она заставила себя встать и сделать реверанс, потом, не желая обращаться к нему как к королю, сказала:

– Ее милость в церкви.

– Я пришел повидаться не с королевой, – объяснил он, жестом предложил ей сесть и сам опустился рядом. – А с вами. Я знаю, вы сердитесь на меня, и хочу вас заверить, что не собираюсь причинять вам зла.

– Так же как моим братьям, дяде Риверсу и всем остальным – никакого зла!

Слова вырвались у нее прежде, чем она успела остановить себя. Нервно вглядываясь в лицо Ричарда, Елизавета заметила, как по нему промелькнуло болезненное выражение.

– Бесси, Бесси, – сказал Ричард, – не думайте обо мне худого. Я сделал все, что мог, в сложнейшей ситуации. Когда я привез вашего брата в Лондон, мы нашли оружие, которое ваши родственники припрятали, чтобы обратить его против меня. Ваш отец, да упокоит его Господь, назначил меня лорд-протектором. Он доверил мне управление всеми вами. Но ваша мать и ее родня решили захватить власть.

– Это оружие предназначалось для борьбы с шотландцами, – возразила Елизавета.

Ричард покачал головой:

– Вам так сказали? Нет, они намеревались помешать моему правлению даже в качестве регента. Вот почему я заключил в тюрьму лорда Риверса и сэра Ричарда Грея.

– Вы казнили их.

– Они замышляли убить меня!

Елизавета уставилась на него:

– Я в это не верю. Дядя Риверс был почтенный человек и настоящий рыцарь.

Темные глаза короля прищурились.

– Несмотря на это, он намеревался не допустить меня к власти любыми средствами, как и лорд Гастингс. У меня не было выбора, кроме как отдать приказ, чтобы их казнили, ради моей безопасности и стабильности в королевстве.

Елизавету это не убедило.

– Из-за вас я потеряла год своей юности, сидя взаперти в святилище.

Ричард заерзал и вдруг как будто разозлился:

– Это не моя вина. Ваша мать решила отправиться туда.

– Она боялась вас!

– А я боялся ее. Она тоже строила козни против меня. Отправила Дорсета из святилища, чтобы тот уничтожил меня.

– Она опасалась, что вы с самого начала нацелились на корону, и сильно беспокоилась из-за моих братьев, особенно после того, как вы забрали у нас Йорка. А потом вы объявили нас бастардами!

– Посмотрите на меня, Бесси, – сказал Ричард; она неохотно подняла глаза. – У меня не было притязаний на престол Нэда. Однако епископ Бата предъявил мне доказательства того, что ваш отец уже был женат, когда обвенчался с вашей матерью. Он сам проводил ту, первую церемонию.

– Епископ Стиллингтон? – презрительно повторила Елизавета. Ей много чего пришлось наслушаться об этом подлом создании, когда мать думала, что она занята другими делами. – Удивительно, что вы приняли за правду слова этого человека. Он подлец. Никогда не появляется в своей епархии и имеет внебрачных детей. К тому же, зная то, что ему якобы было известно, он принес клятву на верность моему брату Нэду как истинному наследнику нашего отца, когда Нэд был еще совсем мал. Это заслуживающий доверия свидетель?

Ричард нахмурился:

– Он представил доказательства и показания нескольких очевидцев.

– Могу я их увидеть? Это дело близко касается меня. Позвольте мне хотя бы это.

Король заколебался? Елизавета не была уверена.

– Я покажу их вам.

Она сделала глубокий вдох:

– А что с моими братьями? Где они?

– Они исчезли, – тяжко проговорил Ричард. – Я не знаю, где они.

На мгновение Елизавета потеряла дар речи.

– Исчезли? Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что прошлой осенью их тайно вывезли из Тауэра. Я уверен, это сделали по приказу Бекингема. Он был констеблем Англии и имел возможность получить к ним доступ. Даже сэр Роберт Брэкенбери, констебль Тауэра, не может объяснить, что случилось, а он бдительный страж. В один день они были там, а на следующий исчезли. – Ричард встал и принялся расхаживать взад-вперед по садовой дорожке. – Я знаю, люди говорят, что я убил принцев. До меня доходили слухи. Но как я могу опровергнуть обвинения? Я должен объявить, что принцы пропали? Мне никак не предъявить их в доказательство того, что они живы. Подумайте, как используют это мои враги! Многие начнут выступать с заявлениями, что мальчики были законными наследниками Йорков. А мне бы не хотелось, чтобы люди считали меня нерадивым опекуном.

– Это лучше, чем прослыть убийцей! – выпалила Елизавета, ужасаясь известию об исчезновении братьев и при этом исполняясь надеждой: вдруг они еще живы.

– На это мне возразить нечего, – сказал Ричард, сел и закрыл лицо руками. – И если я не найду подтверждения, люди будут думать обо мне самое худшее. Я никогда не смогу спокойно править, пока в народе жива эта клевета. Я не тиран, не убийца детей! – Он выпрямился и посмотрел на Елизавету. – Вы верите мне, Бесси?

Ей хотелось верить, хотелось, чтобы отношения между ними стали такими же, как прежде. Она так долго жила в атмосфере подозрительности, думая о нем плохо. И все же в тот момент, сидя рядом с ним, ей было трудно оставаться в убеждении, что ее дядя и впрямь чудовище, каким она привыкла его считать. Произошло трагическое недопонимание с обеих сторон, в чем она была убеждена с самого начала. И несомненно, мать, будь у нее шанс, сделала бы все, что в ее власти, лишь бы не допустить Ричарда к власти.

Если бы только он показал ей доказательства брака отца с Элеонорой Батлер, она могла бы принять его дальнейшие уверения. Даже теперь он все еще мог быть дядей Ричардом, которого она любила.

Король напряженно ждал ее ответа.

– Мне нужно подумать, – сказала Елизавета.

Его лицо потемнело.

– Я не лгу вам, Бесси. Но боюсь, ваш разум отравлен злостными измышлениями против меня.

– Как вы можете обвинять нас в том, что мы плохо думаем о вас? – воскликнула она. – Мы считали, что вы убили моих братьев. Моя мать из-за этого в глубоком горе. Вы лишили нас всего. После смерти отца моя жизнь стала совсем жалкой.

– Но это не моя вина, Бесси.

Он положил ладонь на ее руку. Елизавета отдернула ее.

– Не знаю, что и думать, – сказала она. – Мне нужно разобраться в своих мыслях. Вы искали моих братьев? Может быть, их прячут в одном из замков Бекингема?

Ричард вздохнул:

– Мои люди искали их. Но не нашли и следа. Либо принцев увезли за границу, либо с ними расправились. Мне тяжело говорить вам это, Бесси, но, я думаю, последнее наиболее вероятно. Целью Бекингема было не посадить на трон Генриха Тюдора, а занять его самому.

Елизавета цеплялась за надежду:

– Но может быть, они все-таки живы?

– Зачем ему оставлять их в живых? Они оставались бы угрозой для него.

– Как и для вас. – Елизавета наблюдала за реакцией дяди.

Тот устало покачал головой:

– Я же говорил вам, Бесси, что не убивал их.

Неужели это не звучит как правда? Святая Матерь, ей что же, всю жизнь мучиться сомнениями? Узнает ли она когда-нибудь, что случилось с ее братьями?

Ричард по-прежнему ждал от нее ответа, но она не могла сказать ему того, что он хотел услышать.

– Я оставлю вас, подумайте, – сказал он, вставая.

Если бы только мать была рядом и могла дать ей совет. Елизавета беспокоилась за королеву, которая осталась в святилище совсем одна со всеми своими печалями и тревогами. Ей хотелось написать матери и изложить версию событий со слов Ричарда, но доверять такие вещи бумаге было слишком опасно, да и мать в любом случае, скорее всего, не поверит. Но предположим, она скажет ей, что верит Ричарду, и, если мать согласится покинуть святилище, они снова смогут быть вместе, вдали от двора. Может, королева прислушается к ее словам?

Нужно отправить ей сообщение. Но как?

Елизавета знала, что аббат Истни часто бывает при дворе. Поговорить с ним? Это будет непросто. Ей не полагалось покидать апартаменты королевы и ходить по дворцу, как раньше. Когда она отправлялась в церковь или Белый холл, какая-нибудь из придворных дам всегда сопровождала ее.

Но способ нашелся. В процессе подготовки недавнего восстания Елизавета научилась всевозможным уловкам.

– Когда я жила в святилище, – сказала она тете Анне, – визиты аббата были для меня большим утешением. Ваш духовник очень добр, но это не то же самое. Нельзя ли, чтобы аббат Истни пришел ко мне?

Анна улыбнулась ей:

– Конечно, я пошлю за ним в Вестминстерское аббатство.

Аббат пришел в часовню королевы, где Елизавета ждала его.

– Как моя матушка?

– Она здорова, но скучает по всем вам, – ответил он.

Елизавета огляделась, проверяя, нет ли кого рядом.

– Я попросила вас прийти, потому что мой дядя сообщил мне вещи, которые очень важны для нее, и я не могу написать об этом в письме. – Она пересказала аббату слова Ричарда. Тот слушал ее мрачно.

– Если все это правда, тогда я согласен: маловероятно, что принцы до сих пор живы, – заметил он. – Вам уже показали доказательства тайного брака?

– Пока нет. Мы с дядей говорили два дня назад. С тех пор я его не видела. Скажите мне, отец, что вы обо всем этом думаете? Вы верите его словам?

– Я стараюсь держать ум открытым, – ответил ей аббат. – Это может оказаться правдой, версия событий вероятная. Будьте уверены, я передам королеве ваш рассказ. Возможно, ей нужно услышать именно это, чтобы решиться покинуть святилище. – Аббат улыбнулся Елизавете. – А теперь мне принять вашу исповедь?

Глава 10

1484–1485 годы

Елизавета с сестрами еще и месяца не провели при дворе, когда узнали, что мать покидает святилище. Она отправила аббата к Ричарду, чтобы тот сообщил ему о ее решении.

– Вы поселитесь в Хейтсбери, в Уилтшире, – сказала им тетя Анна.

Так далеко от двора! Елизавета слыхом не слыхивала о Хейтсбери.

– Это королевский дом? – спросила она.

– Король недавно подарил его капитану Несфилду в благодарность за помощь в подавлении восстания Бекингема. Капитан Несфилд предоставил свое жилище в распоряжение вашей матушки и будет служить вам там.

Капитан Несфилд! Значит, мать останется под наблюдением. Елизавета пала духом. Вероятно, в Хейтсбери у них будет еще меньше свободы, чем в святилище. И за ними станет постоянно следить этот ужасный человек. Чувствуя себя несчастной, она помогала горничным королевы паковать вещи сестер.

В тот вечер Ричард обедал с ними и пожелал всем счастливого пути. Он не принес обещанных доказательств, и Елизавета не подала никаких признаков того, что поверила в его историю. Поговорить наедине так и не удалось. Она сомневалась, что доказательства когда-нибудь будут ей предъявлены, особенно теперь, когда мать больше не нужно выманивать из святилища.

На следующее утро Елизавета и ее сестры выстроились на ступеньках Вестминстер-Холла, готовые к прибытию вдовствующей королевы, которую сопровождал капитан Несфилд. Вещи были погружены в повозки, две пары конных носилок ожидали их.

Мать обняла дочерей, плача от радости, что снова видит своих чад.

– Нужно торопиться, – сказал капитан и вскочил на коня. – У нас впереди долгий путь. – В его холодно-отстраненной манере держаться ничто не изменилось.

Поездка заняла четыре дня. Приятно было снова видеть сельские пейзажи, дремавшие под летним солнцем, слышать пение птиц и чувствовать дуновения ветерка, залетавшего в окна паланкина. На ночлег они останавливались в монастырских гостевых домах и на постоялых дворах. Капитан Несфилд устраивался отдельно, но кто-нибудь из членов эскорта всегда был неподалеку – ночью стоял у дверей их комнат, за едой сидел за соседним столом.

Наконец они добрались до Хейтсбери. Это был маленький милый городок на берегу реки Уайли, окруженный пологими холмами. Ист-Корт, дом капитана Несфилда, располагался в северной его части, посреди обширного охотничьего парка. Маленькая процессия прошла через ворота укрепленного гейтхауса и остановилась на просторном дворе. Перед ними стоял внушительного вида каменный дом, а по трем сторонам квадрата размещались службы, конюшни и, как предположила Елизавета, помещения для слуг.

Капитан Несфилд провел своих гостей в дом через холл с потолком на деревянных балках, затем вверх по винтовой лестнице в отведенные им покои, состоявшие из старомодно оформленной гостиной и двух спален. Их ждали готовые к услугам горничные в белых передниках и чепцах. Мебель была прочная, дубовая, кровати были занавешены красными шторами из шерстяной материи, а полы покрыты тростниковыми подстилками. На сундуке уже стояли принесенные для них тазы и кувшины с водой, а из окон открывался прекрасный вид на сад и парк. Елизавета нашла их новое жилище очаровательным, однако мать присела на кровать и огляделась вокруг с сомнением.

– Надеюсь, вам будет удобно, – сухо произнес капитан. – Если вам что-нибудь понадобится, мой управляющий доставит это.

– Мы здесь узницы? – спросила мать.

– Вы – мои гостьи, – с бесстрастным видом ответил Несфилд. – Можете гулять по саду и кататься верхом в парке, посещать деревню в базарный день и ярмарку, которую устраивают в сентябре. Однако король хочет, чтобы вас повсюду сопровождал эскорт, для вашей собственной безопасности.

Елизавета заметила, что королева с трудом удержалась от едкой ремарки. Разумеется, держать их под наблюдением было необходимо скорее для безопасности Ричарда. Очевидно, он по-прежнему не доверял матери.

– Прежде чем я оставлю вас устраиваться, мадам, – продолжил Несфилд, – есть одна вещь, которую я попрошу вас сделать. Король хочет, чтобы вы написали своему сыну Дорсету в Бретань и настоятельно порекомендовали ему оставить Генриха Тюдора.

Мать собралась было возразить, но лишь выпятила губы.

– Хорошо, – сказала она и обернулась к Елизавете. – Я обещала сделать это, прежде чем покинула святилище. Мой ларец с принадлежностями для письма вон в том сундуке.

Сесилия принесла его, и мать написала письмо. Наблюдая за нею, Елизавета понимала, что это станет ударом для Генриха, так как Дорсет был одним из его самых влиятельных сторонников. Однако она понимала, что у матери нет выбора.

Жизнь в Хейтсбери проходила спокойно. Капитан Несфилд мало беспокоил их, так как его комнаты находились в другом конце дома. Он держался особняком и не появлялся за столом во время трапез, которые подавали в гостиную. Они понимали, что все домашнее хозяйство под его руководством работает как часы, и так же планомерно сменялись стражники у всех дверей. Когда они выезжали на прогулку в парк – это доставляло им неизмеримое удовольствие после долгого сидения взаперти, – вооруженные охранники следовали за ними на приличном расстоянии.

Они провели в Хейтсбери совсем немного времени, когда капитан Несфилд сообщил им о смерти принца Уэльского, единственного законного сына Ричарда. С необычайно растроганным видом он поведал им о том, как Эдуард Мидлхэмский скончался в замке Мидлхэм после непродолжительной болезни.

– Он был надеждой рода. Советники говорят, когда пришла новость, отец и мать принца пришли в состояние, граничившее с помешательством, из-за внезапно обрушившегося на них горя.

Мать перекрестилась и пробормотала:

– Да упокоит его Господь. – Большего от нее нечего было и ждать.

«Бедный мальчик, – подумала Елизавета. – Ему было всего восемь лет».

– Мы будем молиться о его душе, – сказала она.

Несфилд кивнул и ушел. Мать дождалась, пока стихнут его шаги на лестнице.

– Теперь мы увидим, сколь напрасными окажутся амбиции человека, желающего добиться своих целей без помощи Господа. Какой ему прок от своего положения в мире и богатств, когда их некому оставить? Честно говоря, я вижу в этом мстительную руку Провидения. Око за око, так написано… Судьбой предначертано, чтобы он понес такую же утрату, как мы. У него не осталось прямых наследников, которые могли бы занять трон после него. – Она фыркнула. – Разумеется, у него есть бастарды. Наверняка он привез ко двору Джона Глостера, и я слышала, что он выдал свою дочь за графа Хантингдона. Но без наследников Ричард ничто!

Елизавета из милосердия пошла в церковь помолиться за душу принца. Она не переставала задаваться вопросом: усилит ли смерть мальчика ее позиции как законной наследницы дома Йорков? Однако надежды на это вскоре были перечеркнуты. Капитан Несфилд сообщил им, что Ричард назвал наследником своего племянника Джона де ла Поля, графа Линкольна, сына тети Саффолк.

Летом капитана отправили на север отгонять французские и шотландские корабли от Скарборо. Позже стало известно, что его захватили в плен и Ричарду пришлось платить за него выкуп.

Во время отсутствия капитана за ними наблюдал сержант, огромный, похожий на быка человек с таким же тяжелым характером. Но мать утратила боевой дух. Казалось, она довольна мирной домашней жизнью, хотя продолжала бесконечно рассуждать о том, что могло случиться с ее сыновьями. Единственный раз она вспылила, когда сержант Смит сказал ей, что слышал от своего приятеля, служащего при дворе, будто король собрался выдать Елизавету за внебрачного сына епископа Стиллингтона Уильяма.

– Какое оскорбление! – в гневе воскликнула мать, стоило им остаться одним. – Никогда я не допущу, чтобы вы так унизились и стали супругой этого низкородного подлеца. Предположить, что мы породнимся с этим лживым созданием – Стиллингтоном, который разрушил наш дом! Непостижимо!

– Я откажусь, – храбро заявила Елизавета, хотя на самом деле изрядно струсила. От мысли о браке с побочным сыном епископа ее до самых костей пробрал страх. Она никогда не согласится на такое унижение. Но вдруг Ричард станет принуждать ее? Честно сказать, она не знала, что будет делать.

К счастью, больше они ничего об этом не слышали, даже когда между Хейтсбери и королевским двором начали летать письма, так как Ричард занялся подбором женихов для сестер Елизаветы. Девятилетняя Анна, которой раньше предназначалось стать герцогиней Бургундской, теперь была заочно помолвлена с лордом Томасом Говардом, внуком герцога Норфолка.

– В сложившихся обстоятельствах это хороший союз, – согласилась мать. – В один прекрасный день вы станете герцогиней, дитя мое.

Анна оторвалась от игры в куклы и неуверенно взглянула на нее.

– Не беспокойтесь, пройдет еще много времени, прежде чем сыграют свадьбу. – Елизавета посмотрела на сестру с улыбкой и обратилась к королеве: – Раз так случилось, думаю, эти глупости о моем замужестве с сыном Стиллингтона – просто досужие сплетни.

– Без которых я могла бы обойтись, – едко сказала мать. – Сержант Смит, без сомнения, получил большое удовольствие, передавая их нам. – Она взглянула на письмо Ричарда. – О! Дочь тети Саффолк, Анна де ла Поль, будет выдана замуж за принца Якова Шотландского.

– Но королевой шотландцев должна была стать я! – заявила Сесилия.

Мать печально посмотрела на нее:

– Больше нет, дитя мое. Для вас найдется другой супруг, я уверена. Помолвка Анны дает нам надежду, что Узурпатор поступит с нами по справедливости.

– Странно, что Сесилии и мне, двум старшим сестрам, не нашли мужей раньше младших, – задумчиво промолвила Елизавета.

– Может быть, у нашего дяди есть другие планы, о которых мы не знаем, – предположила Сесилия.

– Еще бы! – воскликнула мать. – Он знает, что вы – истинная королева Англии, Бесси. Будем надеяться, он выдаст вас замуж в соответствии с этим.

– За кого? – Елизавета встала и открыла створку окна, вдыхая головокружительный запах цветов, которым пахнуло из сада. – Только Генрих – стоящий кандидат. Странно, что Ричард не сбыл меня с рук поскорее и не отправил куда-нибудь за границу, чтобы Генрих до меня не добрался.

– Могу побиться об заклад, он не будет долго тянуть с вашим браком, – сказала мать.

– О, если бы только Генрих приехал. – Елизавета вздохнула.

– Не тратьте понапрасну ваших надежд, – предостерегла ее мать.

В сентябре Елизавета и Сесилия отправились на ярмарку, их сопровождали двое вооруженных стражников и две горничные из Хейтсбери. Девушки бродили вдоль прилавков, тратили мелкие монеты на ленты, пуговицы и прочие мелочи, подошли к тому месту, где жарили на вертелах свинину, чтобы поесть горячего мяса, которое подавали на больших деревянных подносах с толстыми ломтями хлеба, потом смотрели, как акробаты выделывают всевозможные трюки. Никто их не узнавал, так как они были в простых платьях и платках, отчего легко могли сойти за дочерей какого-нибудь преуспевающего йомена.

После этого сестры стояли и пили сидр, а рядом с ними болтали о том о сем какие-то люди.

– В этом нет сомнений, – сказал один мужчина. – Король Ричард сжил со свету детей короля Эдуарда.

– Истинно говорю вам, – включилась в разговор толстая женщина. – Он забрал его сына.

Елизавета и Сесилия переглянулись.

– Я слыхал, что Ричмонд снова явится, – заявил другой мужчина. – Он поклялся жениться на дочери короля Эдуарда.

– Не, – сказал его приятель, – в прошлом году ему подрезали крылья. Король Ричард готов к встрече с ним. Ричмонд теперь сюда не сунется.

Елизавета затаила дыхание. Вдруг ей расхотелось слушать дальше.

– Пойдемте, Сесилия, посмотрим на глотателя огня, – сказала она.

В начале декабря в Ист-Корт прибыл королевский гонец, и капитан Несфилд позвал всех вниз, в холл, принимать его.

Мужчина был в багрово-синей ливрее Ричарда с эмблемой белого вепря. Он поклонился матери и протянул ей письмо:

– Мадам, его милость король просит вас прислать своих дочерей в Вестминстер на Йолетид, чтобы они сопровождали королеву.

Сердце Елизаветы воспарило. После скучных месяцев, проведенных в Хейтсбери, поехать ко двору – как это будет восхитительно! Она видела, что и сестры думают так же, даже четырехлетняя Бриджит. Они все с надеждой воззрились на мать, молясь, чтобы та не отвергла приглашение.

Королева колебалась, глазами быстро пробегая письмо, и хмурилась. Елизавета догадалась, что она размышляет, не опасно ли отдавать оставшихся у нее детей в руки короля.

– Прошу вас, миледи, разрешите нам поехать, – попросила Елизавета.

– Это высокая честь, – вступил в разговор капитан Несфилд, тоном подчеркивая, насколько почетным для недостойных бастардов он считает такое приглашение.

Мать собралась было возразить, но промолчала, сложила письмо и убрала его в карман. Елизавета задумалась: что же в нем было? Новые заверения в благонамеренности, предположила она.

– Мне нужно время подумать, – сказала мать. – Я дам ответ после того, как поищу наставления у Господа.

– О миледи… – хором выдохнули Елизавета, Сесилия и Анна.

– Имейте терпение, – строго одернула их мать. – Капитан Несфилд, будьте добры, позаботьтесь о том, чтобы посланца короля накормили. – С этими словами она встала и удалилась в часовню.

Сестры были на грани отчаяния. Они ничем не могли себя занять – так им хотелось услышать, что мать отпускает их ко двору. Казалось, прошло много часов, прежде чем королева вернулась.

– Я решила, – сказала она. – Вы все можете ехать.

– Спасибо вам! – хором отозвались девочки и едва не запрыгали от восторга.

Начались суматошные сборы. Среди общего воодушевления Елизавета не забывала о матери, которая останется одна в компании горничных и капитана Несфилда. Для нее Рождество будет унылым.

– Вы уверены, что с вами все будет хорошо? – спросила она.

– Да, – заверила ее мать. – Не беспокойтесь, капитан Несфилд получил разрешение, чтобы меня навестила ваша тетя Мэри, леди Риверс. Мы, две вдовушки, поутешаем друг друга.

Это известие обрадовало Елизавету. Значит, она может отправляться ко двору с чистой совестью.

Королева Анна выглядела нездоровой и гораздо старше своих двадцати восьми лет. Елизавета не могла поверить глазам, увидев, как та изменилась за прошедшие шесть месяцев. Тетя была худа и бледна, тень себя прежней, на ее осунувшемся лице читалась печать горя. Тем не менее она приняла племянниц с добротой и любезностью, особенно Елизавету, к которой проявила исключительную милость и обращалась с нею как с сестрой. Но печаль ее то и дело прорывалась наружу. Ни приятная компания, ни помпезная радость праздничных торжеств не могли исцелить рану в ее сердце, нанесенную потерей сына.

Вскоре Елизавета услышала, о чем шептались между собой придворные дамы королевы. Печально качая головой, они говорили, что Анне недолго осталось пребывать на этом свете. Елизавета любила свою тетю, и ей было грустно видеть, насколько та поглощена трагедией и при этом храбро старается вести себя как обычно.

Глубокое горе сказалось и на Ричарде. Он выглядел изможденным и угрюмым. Елизавета понимала, что, помимо борьбы с тяжестью утраты и тревоги за здоровье жены, ему все время приходится оглядываться через плечо и следить, не затевают ли враги поход против него. Тем не менее он встретил Елизавету радостно и тепло обнял. Она почти ощутила любовь к нему. Это был дядя, которого она знала. Только бы ей увериться, что он не обманывал ее.

Рождество отмечали с большой пышностью. Было много пиров, пения и танцев. Ричард словно хотел показать всему миру, какой он великий и могущественный правитель. Елизавета и ее сестры с энтузиазмом включились в общее веселье, хотя они видели уныло сидящую на троне Анну и рядом с нею погруженного в тяжкие раздумья Ричарда. Через какое-то время Елизавета, кружившаяся в танце, поймала на себе его пристальный взгляд.

Во время церемонии вручения подарков в день Нового, 1485 года Ричард вручил Елизавете две прекрасно иллюстрированные книги. Одна была переводом на французский «Утешения философией» Боэция, а вторая – «Роман о Тристраме из Лионесса» сэра Томаса Мэлори, автора знаменитой «Смерти Артура», одного из самых любимых ею литературных произведений.

– Эти две книги я ценю более других, Бесси, – сказал Ричард, – и хочу, чтобы они были у вас. Берегите их, как берег я.

Елизавета была тронута подарком и тепло поблагодарила дядю. Еще сильнее она обрадовалась, когда утром праздника Двенадцатой ночи в покоях королевы появился паж с тяжелой, завернутой в дамаст посылкой для нее. Водрузив свою ношу на кровать, паж удалился, и Елизавета прочла приложенную к подарку записку:

Я буду рад, если Вы наденете это на сегодняшний вечерний пир. Ричард R.[20]

Сесилия вошла в комнату и стала наблюдать за тем, как ее старшая сестра разворачивает дамаст и вынимает из свертка великолепное платье пурпурного бархата с горностаевой оторочкой по широкому воротнику и манжетам.

– О! – воскликнула Елизавета. – Как изысканно!

Сесилия, разинув рот, благоговейно глядела на подарок.

Не сразу осознала Елизавета его значение.

– Вы знаете, Сис, что пурпур могут носить только королевские особы? Означает ли это, что Ричард считает меня законнорожденной?

– Как он может? Если он признает вас таковой, то тем самым выдаст себя как Узурпатора.

– Ну и что? Если я появлюсь сегодня в этом платье, люди будут изумляться.

– И пускай! Просто наслаждайтесь их восхищением. Вы будете выглядеть ослепительно. Хотелось бы и мне иметь такое платье.

– Вы можете взять мое серебристое, – предложила Елизавета.

Сесилия оказалась права. Елизавета в новом платье смотрелась прекрасно. На завышенной талии его поддерживал широкий белый атласный пояс, а шлейф грациозно развевался следом. У Елизаветы не было украшений, чтобы надеть на шею, и она оставила ее голой; эта простота шла ей. Свои длинные волосы цвета меди она носила распущенными, как и подобает девушке.

Когда Елизавета вошла в Вестминстер-Холл в сопровождении сестер, которые попарно шли позади нее, все повернули к ним голову. Она прокладывала себе путь мимо моря лиц – некоторые глядели на нее восхищенно, иные завистливо, кто-то просто таращил глаза – и держала голову высоко, как королева, каковой ей и следовало быть. Только начав подниматься по ступенькам на помост, где стоял главный стол, она взглянула на королеву Анну и поняла, что на той точно такое же платье. Это настолько потрясло Елизавету, что на мгновение она застыла как вкопанная, а потом присела в реверансе, чтобы скрыть смущение. Когда она наконец осмелилась поднять глаза, то увидела, что Анна милостиво улыбается ей, хотя в глазах ее стоит знакомая печаль. Рядом с королевой сидел и одобрительно улыбался Ричард, показывая Елизавете знаком, чтобы она заняла место рядом с ним. Там она сидела бы на отцовском пиру.

Неудивительно, что люди таращились на них! Сердце у Елизаветы колотилось. Никому не полагается носить платье как у королевы. Так не делают. Во времена отца она и сестры надевали наряды такого же цвета, как у матери, но проще по фасону и не такие роскошные. Зачем Ричард прислал ей такое же платье, какое подарил своей жене? Он наверняка продумал свои действия. Что на него нашло?

– Вы выглядите прелестно, – шепнул он ей на ухо.

Елизавета опустила взгляд на тарелку и пробормотала:

– Мне очень стыдно. У королевы такое же платье.

– Королева рада, потому что все видят, как высоко она ценит вас, Бесси.

Слышать это было лестно, но Елизавета понимала, что лорды и священники продолжают пристально ее разглядывать и тихо переговариваются. Она чувствовала себя выставленной напоказ и оскорбленной. Как будто она сама выбрала бы такое платье!

Вся ее радость от вечера померкла. Присоединиться к танцам означало снова показаться на глаза и привлечь к себе еще больше нежелательного внимания, поэтому Елизавета осталась за столом, хотя Сесилия и тянула ее за руку, пытаясь поднять на ноги. А когда бобовый король попросил всех поцеловать своего соседа, она повернулась спиной к Ричарду и позволила клюнуть себя в щеку герцогу Норфолку. Как только позволили приличия, Елизавета сказала, что у нее болит голова, и попросила разрешения удалиться.

– Мне очень жаль, – сказал Ричард, – завтра я пришлю справиться о вашем самочувствии.

– Желаю вам доброй ночи, – тепло попрощалась с нею Анна.

Никакой головной боли, разумеется, не было, но Елизавета не могла бы чувствовать себя хуже. Никогда еще ей не приходилось становиться предметом такого жгучего любопытства и – она боялась – осуждения. Добравшись до спальни, страдалица мигом вылезла из платья и оставила скандальную обновку на полу. Больше она его не наденет.

На следующее утро у королевы случился сильный приступ кашля, который утомил ее, и она осталась в постели. Елизавета сидела рядом с нею, пока Анна не уснула. Племянница умирала от желания расспросить тетю, что та думает про одинаковые платья, но боялась растревожить ее и спровоцировать новый приступ кашля. На платке Анны виднелась кровь.

Предоставленная самой себе – Сесилия играла в кегли с младшими сестрами, – Елизавета нашла скамейку у окна в галерее и начала листать том с историей Тристрама из Лионесса. Она хорошо знала эту историю, но версия Мэлори отличалась от известной ей. Здесь Тристрам влюблялся в прекрасную Изольду, дядю которой он убил.

Тут Елизавета остановилась. Следовало ли ей провести параллель со своей собственной историей? Ведь Ричард убил ее дядю, лорда Риверса. Заключалось ли тут какое-то послание? Нет, это просто совпадение. Ричард ведь тоже ее дядя, ради бога!

Слова плясали перед глазами, пока Елизавета пыталась разгадать поступки Ричарда. Наконец она встала и вернулась в покои королевы. В антикамере никого не было, но из главной залы доносились голоса – мужские и женские, дверь осталась приоткрытой. Поколебавшись, Елизавета остановилась снаружи и стала прислушиваться к разговору, который то становился громче, то стихал, и вдруг услышала свое имя. Она узнала голос герцога Норфолка.

– Король склоняется к тому, чтобы заключить брак с леди Елизаветой, – сказал он.

Она обмерла от ужаса. Брак? Как? У Ричарда уже есть жена.

– Королеве недолго осталось пребывать на этом свете, – продолжил герцог, как будто отвечая на незаданный вопрос. – Или он добьется аннулирования брака, для чего у него имеется достаточно оснований, как он считает. Король пришел к убеждению, что другого способа установить свою власть и положить конец надеждам Ричмонда нет. Он знает, что его трон покоится на шатком основании и многие считают Елизавету истинной наследницей короля Эдуарда. Если он женится на ней, то сможет объединить их притязания на власть и тем удовлетворит своих критиков.

– Ушам своим не верю, – произнес женский голос. – Она ведь его племянница!

– Так говорят при дворе, – отозвался Норфолк.

У Елизаветы запылали щеки, в ней разгорелось возмущение. Невероятно! Она – объект скандальных кривотолков и узнает обо всем последней. Как смеют они сидеть там и сплетничать о таких вещах, когда больная королева лежит в соседней комнате? И разве не следовало Ричарду обратиться к ее матери, прежде чем делать свои намерения известными всем?

– Это позорно, если вы спросите мое мнение, – высказалась другая дама. – Появиться в таком платье перед королевой…

– И все же королева вовсе не выглядела расстроенной, – возразил герцог. – Она очень высокого мнения о леди Елизавете. Вероятно, она понимает, что смерть близка, и выбрала ее своей наследницей. Как знать? Мне известно лишь, что с ноября король ищет способы к заключению брака с Елизаветой.

Больше она не хотела ничего слышать. Это ужасно – знать, что люди считают ее замешанной в такой интриге. Даже будь Анна уже мертва, Елизавета ожидала бы, что Ричард выдержит приличествующее случаю время, прежде чем высказывать такую идею, и если бы он не был ее дядей…

Елизавета шла по галерее, ощущая в руках тяжесть книги – осязаемого доказательства его намерений, подарка женщине, на которой он вздумал жениться.

После торопливой прогулки по заиндевелому саду Елизавета неохотно вернулась в покои королевы, стараясь избегать вопросительных взглядов придворных дам, страшась увидеть в них обвинение или неодобрение. Наконец ей удалось благополучно добраться до своей спальни, где она сунула книгу в сундук и легла на кровать. Мысли беспорядочно носились у нее в голове.

Что скажет мать? Ужаснется ли тому, что ее дочь может стать супругой человека, которого она считала убийцей своих сыновей? Или обрадуется, узнав, что Елизавета станет королевой?

Эта мысль неизбежно повлекла за собой другую. А вдруг это Небо посылает ей такую возможность? Для чего она приехала ко двору? Помочь матери и сестрам. И ничего для них не сделала. Но в качестве королевы она обретет влияние, обеспечит своим сестрам самые лучшие брачные союзы, так как принцы будут счастливы взять в жены близких родственниц королевы Англии. Она сможет творить добро для многих через благотворительность и покровительство, использует свое влияние, чтобы в Англии воцарились мир и процветание, а главное – чтобы страна стала единой. Кроме того, у нее будет муж, которого она хорошо знает и который испытывает к ней теплые чувства; и у них родятся дети, чего ей очень хотелось. На самом деле Елизавета начинала думать, что Господь выбрал для нее такую судьбу, какими бы странными ни казались Его методы, и отказываться от уготованного Богом пути с ее стороны будет неправильно.

Через несколько часов Сесилия пришла справиться о ней; к этому моменту Елизавета уже прониклась убеждением, что брак с Ричардом – это наилучший способ облагодетельствовать всех, кто был ей дорог. Она станет объединительницей и миротворицей, займет подобающее ей, как наследнице дома Йорков, место. Все это Елизавета выложила Сесилии и спросила ее мнение.

– Он не убийца, – настаивала она. – У него были свои резоны сделать то, что он сделал. Он печалится об исчезновении наших братьев. Искал их, но безуспешно.

– А если они вдруг вернутся и оспорят его права на престол? – На милом личике Сесилии изобразилось сомнение.

– Не думаю, что это случится, – сказала Елизавета, – и Ричард тоже. Есть серьезные основания считать, что Бекингем расправился с ними. Но даже если они объявятся, я с радостью уступлю им место.

– А Ричард?

Елизавета молчала.

– И будет ли он когда-нибудь прочно сидеть на троне? – не сдавалась Сесилия. – Генрих еще может совершить вторжение.

– Боюсь, вероятность этого уменьшается с каждым днем, – промолвила Елизавета. – Приятные слова и обещания – это очень хорошо, но им необходимо подкрепление силой, а имевшиеся здесь союзники Генриха повержены.

– Я не была бы так уверена в этом. Миледи Норфолк говорила мне, что Генрих сбежал из Бретани, получив известие о планах бретонского канцлера вместе с Ричардом захватить его. Теперь он во Франции, и король Карл принял его очень доброжелательно. По словам герцогини, ее супруг думает, что Карл может собрать для него армию.

Елизавета подумала, что была бы замужем за Карлом, если бы планам ее отца суждено было сбыться. Теперь, хотя и запоздало, он мог оказаться ее спасителем и направить к ней Генриха. Неудивительно, что Ричард хочет жениться на ней!

И все же не лучше ли выйти замуж за короля, который уже владеет короной, чем ждать того, который только надеется ее получить?

Сесилия, очевидно, подумала о том же.

– Может быть, вы правы, сестрица, – сказала она, – и вам нужно выйти за Ричарда. По крайней мере, тогда у меня будет достойный супруг.

– Я должна принести себя в жертву ради этого? – Елизавета улыбнулась.

Сесилия обняла ее:

– Никто не хочет, чтобы вы жертвовали собой. Но вы любимы в народе, и, если станете женой Ричарда, эти ужасные слухи утихнут. Неудивительно, что он стремится к этому союзу, его репутация будет восстановлена, и покинувшие его люди вернутся к нему.

– А если у нас будут дети, никто не посмеет сказать, что они не имеют права наследовать трон.

– И вы станете королевой!

– Это самое меньшее, говоря о моем личном стремлении к славе. Но таково мое право по рождению. И все же основная проблема в том, что Ричард – мой дядя. Многие посчитают подобный союз кровосмесительным. Мне самой, сказать по правде, от этого не по себе.

– Папы постоянно дают разрешения на такие браки. – Сесилия пожала плечами. – Короли получают то, чего хотят. Нет препятствий, которые нельзя было бы преодолеть при помощи денег.

Елизавета вскинула брови. Какой циничной стала ее младшая сестра!

– Я хочу, чтобы мой брак был абсолютно законным!

– Он и будет, если вы получите разрешение.

– Надеюсь на это! – Елизавета помолчала. – Я поступаю плохо, говоря об этом, пока бедная Анна еще жива?

– Нет ничего плохого в том, чтобы планировать будущее. К тому же дело никуда не продвинется до ее смерти. И Ричарду нужен наследник. Он только укрепится на троне, имея сына.

– Ну, могу только молиться о том, чтобы все это не коснулось ушей Анны. Она опечалится, а ей и без того плохо.

– От меня она ничего не услышит. А что до ее придворных дам с их сплетнями…

– Я знаю. Будем молиться, чтобы у них хватило такта ничего не говорить ей.

После ухода Сесилии Елизавета немного посидела в раздумьях: какой большой шаг от простого приезда ко двору до замужества с человеком, которого она до недавнего времени считала коварным детоубийцей и в невинности которого пока еще не убедилась окончательно. Каково будет лечь с ним в постель? Ей уже почти девятнадцать, и разница в возрасте в четырнадцать лет не казалась такой уж большой. Она всегда питала особую привязанность к Ричарду. В нем имелось некое неопределимое словами очарование, какая-то загадочность, которая привлекала ее. Физически Елизавету к нему не тянуло, но она никогда не ощущала в себе плотского желания к какому-нибудь мужчине. Однако давняя любовь к дяде, долго подавляемая и затем сменившаяся ненавистью, все еще шевелилась где-то в глубине ее девичьей души. Елизавета осознала, что ей хочется забыть о своих подозрениях насчет Ричарда и отдаться чувствам.

Нет, вступление в брак с ним не станет для нее чем-то ужасным. У него кривая спина? Ну и что. Под одеждой этого не видно, важен человек, а не какое у него тело. Елизавета знала, что он будет добр с ней, и предвкушала, что пройдет какое-то время и она полюбит его, как полагается супруге.

Она уже почти решилась, что выйдет за Ричарда, но факт оставался фактом: он еще не просил ее об этом. Но вот однажды после полудня, когда ей захотелось побыть одной и она снова ушла в сад с книгой, король появился в подбитой мехом накидке и шапке.

– Я рад, что застал вас здесь, Бесси, – сказал Ричард, когда она встала и сделала реверанс, недоверчиво глядя на него. – Мне нужно кое-что обсудить с вами, и мы можем укрыться тут от пытливых глаз. Вы, вероятно, слышали разговоры… Увы, двор полнится сплетнями.

– Слышала, – ответила Елизавета, – и думала, когда же вы придете и объяснитесь со мной.

Ричард искоса посмотрел на нее:

– Это верно, Бесси. Анна умирает, и мне нужно жениться как можно скорее, чтобы обеспечить себя наследником. – Он взял ее руку в свою, затянутую в перчатку, и развернул Елизавету к себе, чтобы смотреть ей в лицо. Они были одного роста. Она увидела в его отягощенных заботами глазах ту внутреннюю доброту, которая всегда притягивала ее к нему, и еще что-то новое. – Бесси, когда Анна умрет, а ей осталось недолго, я хочу, чтобы вы стали моей королевой.

Это был прежний, знакомый Ричард, но теперь Елизавета заметила в нем мужчину, с мужскими потребностями. Инстинктивно она поняла, что его предложение продиктовано не одними лишь политическими соображениями, почувствовала его желание обладать ею как женщиной, она была для него не просто выгодной партией.

Они сели вместе на каменную скамью.

– Обещайте, что выйдете за меня, когда придет срок, – попросил Ричард; его лицо было очень близко, глаза стали темными и исполнились напряженного ожидания. Что-то шевельнулось в ней, но она слегка отстранилась и сказала:

– Мы же дядя и племянница. Как это возможно?

– Я обращусь за разрешением, – ответил ей Ричард. – Я уже советовался по этому поводу кое с кем, и мне сказали, что разрешение могут дать при особых обстоятельствах.

– Но я слышала, что говорят люди, – промолвила Елизавета, – они шокированы.

– Знаю, – ответил ей Ричард. – Послушали бы вы моих советников. Даже самые доверенные из них заявили мне, что сама идея порочна, неуместна, нереалистична и глупа. – Он криво усмехнулся. – Они говорят, что мои подданные этого не хотят. Я знаю, наш брак будет противоречивым, но есть причины, которые заставляют меня пойти на это, и, если нам удастся преодолеть изначальную враждебность, люди увидят, какие тут заключены преимущества. Прочная монархия, мои оппоненты умолкнут, и появится надежда иметь наследников. – Он взял Елизавету за вторую руку и привлек к себе. – А у меня будет самая обворожительная невеста во всем христианском мире.

Елизавета подумала, что Ричард сейчас ее поцелует, и отодвинулась. Она не предаст Анну, как бы ни хотелось ей стать королевой.

Ричард уловил ее сомнения:

– Не бойтесь, Бесси. Ошибаются те, кто говорит, что я стремлюсь к этому браку из-за одной только кровосмесительной страсти к своей племяннице. Пока жива Анна, я не опорочу ее честь. И мои намерения по отношению к вам тоже чисты.

В душе Елизаветы вновь всколыхнулись эмоции. Она сидела, опустив глаза на книгу, лежавшую у нее на коленях, и не знала, что отвечать.

– У вас мой Боэций, – сказал Ричард; это была одна из подаренных им книг.

– Я только начала читать ее.

Он взял у нее томик:

– Обычно я пишу на книгах свой девиз, но на этой, кажется, забыл.

– «Верность меня обязывает».

– Да. – Ричард поймал ее взгляд. – Слова весьма подходящие.

Елизавета забрала у него книгу, сердце ее стучало.

– Позвольте мне написать их вместо вас, они имеют отношение к нам обоим. – Она выровняла дыхание, сознавая, что в какой-то мере ответила согласием на его предложение.

– Сделайте это за меня, – пробормотал Ричард и поцеловал ее руку.

Однако исполнить его просьбу оказалось не так-то легко. Елизавета сидела в саду и размышляла, не поспешила ли она и нет ли у Ричарда более глубоких, тайных мотивов?

– Простите мне мою дерзость, – наконец произнесла она, – но это не просто уловка, чтобы обескуражить Ричмонда и расстроить его планы?

Ричард хохотнул:

– Бесси, если бы это было мое единственное намерение, я бы уже давно выдал вас замуж за кого-нибудь.

– Но я объявлена незаконнорожденной, – с горечью произнесла Елизавета. – Королям не положено жениться на таких.

– Я это понимаю, – медленно проговорил Ричард, отпуская ее руки. – Но есть люди, которые по-прежнему считают вас законной дочерью моего брата. По их мнению, вы добавите к моим притязаниям на трон все, чего мне не хватает.

– Значит, вы заставите парламент признать меня законной наследницей отца?

– И народ станет говорить, что я обладаю короной по праву своей супруги? Это сделает меня лжецом. Пойдут толки, что я получил власть под ложным предлогом.

Елизавета пристально взглянула на него:

– Вы до сих пор не показали мне доказательства, которые предъявил вам епископ Стиллингтон.

Ричард и бровью не повел:

– Я покажу. Епископ держит их у себя.

Елизавета встала, вся в смятении:

– Что-то я сомневаюсь. Каждый раз при взгляде на королеву мне становится стыдно, хотя я ничего плохого не сделала. Мне не нравится сама идея, что я буду ждать ее смерти, чтобы влезть в ее туфли.

– Бесси, мне нужно только одно – ваше согласие на наш брак, который состоится в свое время, – сказал Ричард, взял ее за руку и повел по садовой дорожке. – Кроме того, проблема не в том, чтобы дождаться смерти Анны. Мне сказали, что полученное мною разрешение на брак с нею недостаточно и наш союз легко может быть расторгнут. К тому же Анна знает о своей скорой смерти. Она хочет, чтобы я снова женился, понимая, что мне нужен наследник и нельзя терять время. Короли не всегда могут позволить себе такую роскошь, как соблюдение долгого траура.

Становилось холодно. Они оказались у двери на винтовую лестницу, которая вела в покои королевы.

– Есть еще кое-что, Бесси. Ваша мать знала о моих намерениях, прежде чем отправила вас ко двору.

– Что? – Елизавета уставилась на него. – Она мне ничего не сказала.

– Я просил ее не делать этого, на случай если возникнут непреодолимые препятствия к осуществлению моего плана. Ваша мать написала мне, что согласна.

Ну и дела! А она-то предполагала, что мать воспротивится самой идее такого брака! Значит, манящая перспектива получения дочерью короны в конце концов сломила ее упорство в ненависти.

– Полагаю, ваша матушка видит в этом браке средство восстановить ваш статус и считает, что ей самой он тоже пойдет на пользу, – сказал Ричард. – Она понимает необходимость соблюдать приличия и согласилась прислать вместе с вами сестер, чтобы ваше появление при дворе не вызвало кривотолков.

– Но вы подарили мне такое же, как у королевы, платье! Это, безусловно, дало почву для разговоров. Я сама была поражена.

– Я не на то рассчитывал, Бесси. Однако неправильно оценил ситуацию. Мне хотелось показать людям, что я смотрю на вас как на королевскую особу, чтобы подготовить всех к тому моменту, когда будет объявлено о нашем браке. Простите, что это так отозвалось на вас. – Он помолчал. – Вы замерзли. Идите в дом. Я буду ждать встречи с вами на пиру по случаю Богоявления сегодня вечером.

– Прошу вас, не выделяйте меня своим вниманием, – попросила Елизавета.

– Разумеется. Но вы окажете мне любезность и сядете за главный стол как моя почетная гостья?

– Конечно, – нехотя согласилась она.

– И вы обдумаете мое предложение.

– А у меня есть выбор?

– Принуждать вас я не стану, – сказал Ричард. – Я делаю вам предложение не только как король, но и как мужчина, который вас любит. – Его серые глаза были серьезны, в них читалась мольба.

– Я подумаю об этом. – Ей было нужно время осмыслить перспективы и разобраться в своих сумбурных мыслях.

– Благословляю вас, – сказал Ричард и еще раз поцеловал ее руку.

Закрыв дверь своей спальни, Елизавета надписала книгу, как обещала. А потом, так как слишком выдала бы себя, сделав это в томике Боэция, она взяла Тристрама и вывела там свой девиз, который выбрала сама: «Без изменений. Елизавета». Прошлое осталось позади. Она примет решение и будет держаться его.

Елизавета надела платье из сизого, как голубиное крыло, бархата, ничего слишком яркого; она не хотела привлекать к себе внимания. При появлении Ричарда, шедшего об руку с Анной, все встали, король и королева блистали в своих коронах и королевских одеждах, так как это был торжественный праздничный день. Они заняли места под балдахином с гербами, и Елизавета обрадовалась, что ее посадили рядом с тетей.

Пир был в самом разгаре, когда к Ричарду подошел гонец, наклонился и тихо произнес что-то ему на ухо. Король кивнул и отпустил гонца, затем постучал по столу.

– Добрые вести! – объявил он придворным. – Мои дозорные на побережье получили информацию, что в начале лета претендент Ричмонд вторгнется на территорию королевства.

Раздались недружные аплодисменты и одобрительные возгласы. Несмотря на все произошедшее между нею и Ричардом, Елизавета не смогла сдержать поднявшегося в груди восторга. Но теперь она должна забыть Генриха. Ей в любом случае быть королевой Англии. И зачем отдавать предпочтение незнакомцу перед мужчиной, которого она знала и любила?

– Это великолепная новость, – говорил меж тем Ричард, а собравшиеся за столом подались вперед и жадно внимали. – Мы будем готовы встретить его. Я приветствую возможность сразиться с предателем и положить конец сомнениям и неурядицам прошедших месяцев.

Лорд Ловелл, сидевший справа от короля, наклонился к нему с неуверенным видом и пробормотал:

– Сир, в казне мало денег. Мы не можем позволить себе войну.

– Исправим положение займами, – ответил ему Ричард.

– Насильственными займами? – резко спросила королева. – Разве вы не осудили эту практику в парламенте?

Лицо Ричарда помрачнело.

– Нужда заставляет, когда дьявол наступает, мадам! Я должен делать то, к чему принуждает меня судьба. Необходимо сокрушить амбиции Генриха Тюдора однажды и навсегда.

Через два дня после Богоявления Анна вызвала Елизавету и Сесилию в свои личные покои.

– Садитесь, вы обе, – пригласила она; синие глаза на ее исхудалом лице казались темными прудами. – У меня есть для вас новости, Сесилия. Вы выходите замуж.

Сесилия широко раскрыла глаза.

Елизавета нервно следила за королевой. Не удивляло ли Анну то, что младшая сестра выходит замуж раньше старшей? Однако королева вела себя как ни в чем не бывало. Вероятно, она знала, кого Ричард выбрал себе в невесты, и дала ему свое благословение.

– Вы, должно быть, знаете, что Генрих Тюдор поклялся взять в жены вас, если не сможет стать супругом Бесси. – Ее глаза встретились с глазами Елизаветы. Она знала. Было совершенно очевидно, почему Генрих не мог жениться на Елизавете. Но взгляд Анны был спокоен; в нем не было ни капли враждебности, одна лишь печаль.

Согласие первой жены изрядно облегчало дело, однако Елизавета все равно испытывала чувство вины и сильно переживала за свою тетушку, которая вела себя невероятно храбро и проявляла огромную душевную щедрость.

– Сесилия, крайне важно выдать вас замуж как можно быстрее, чтобы расстроить амбициозные планы Генриха Тюдора, – продолжила Анна. – Супруг, которого выбрал для вас король, – это Ральф Скроуп, второй сын лорда Скроупа из Мэшема.

Сесилия не могла скрыть разочарования. Ее бледные щеки залились краской.

– Второй сын? – эхом отозвалась она.

Елизавета остро ощутила унижение сестры. Ральф Скроуп был из рода пэров нижнего ранга, в общем никто, и едва ли мог считаться достойной парой для Сесилии.

– Нет, я не выйду за него, – заявила та.

– Но вы должны, моя дорогая. – Анна смутилась. – Таково желание короля.

Сесилия разразилась слезами:

– Я достойна лучшего!

Елизавета взяла ее за руку:

– По крайней мере, познакомьтесь с ним, прежде чем принимать решение.

– Я могу организовать это, – вызвалась Анна, – но препирательства здесь неуместны. Дело решенное. Мне очень жаль.

Сесилия рыдала всю ночь. Когда на следующий день Ральф Скроуп явился по вызову королевы, лицо его невесты было опухшим от слез, и молодой человек явно ужаснулся. Сам он постарался выглядеть как можно лучше и смотрелся красавцем – темные волосы и голубые глаза.

– Вы нездоровы? – спросил он Сесилию, как только поднялся из поклона; голос его был мягким, с легкой картавостью на манер северян.

– Нет, сэр, просто я не хочу выходить замуж! – выпалила Сесилия.

Анна вскинула брови.

– Понимаю, – спокойно произнес Ральф. – Для меня это тоже стало сюрпризом. Но давайте поможем друг другу. Я знаю, что мне крупно повезло получить такую невесту и я этого недостоин. Но клянусь, что стану вам хорошим мужем и всегда буду нежно любить вас.

Елизавету тронули слова Ральфа, так как молодой человек явно говорил искренне. Она сразу прониклась к нему симпатией и подозревала, что Сесилия тоже немного оттаяла.

– Значит, решено, – быстро проговорила Анна.

– Да, – прошептала Сесилия. – Я постараюсь быть вам хорошей женой, сэр.

Они обвенчались через три дня в церкви Святого Стефана в присутствии короля и королевы. Сесилия выглядела превосходно в платье из белой златотканой парчи, которое позаимствовала у Анны. Елизавета и остальные сестры были подружками невесты. Печалило Елизавету то, что мать не пригласили на свадьбу, и в горле у нее стоял ком, так как скоро ей придется расстаться с Сесилией, с которой она очень сблизилась после смерти Марии. Анне, следующей по возрасту ее сестре, не было еще и десяти лет, она не могла заменить Сесилию. А та снова залилась слезами, поняв, что после свадьбы Ральф увезет ее на север, в замок Апсолл, фамильную резиденцию Скроупов в Йоркшире.

– Это так далеко, – всхлипывала она. – Я никогда больше вас не увижу.

– Вы сможете приезжать ко двору, – утешала сестру Елизавета, – и я, может быть, навещу вас. Мне хотелось бы увидеть Йоркшир. А пока будем писать друг другу.

Несмотря на все эти увещевания, ей самой пришлось скрепиться и побороть эмоции, когда настало время прощания.

– Да благословит вас Господь! – крикнула Елизавета вслед Сесилии, и конные носилки покатились прочь, оставив ее опустошенной и лишившейся сестринской поддержки.

Во время свадьбы королева Анна казалась очень утомленной. Теперь посреди дня она всегда отдыхала, лежа на постели. Однажды Елизавета застала ее в слезах.

– Ваша милость, что случилось? – мягко спросила она. – Послать за вашим доктором?

Анна повернула к ней заплаканное лицо, на котором отображалась душевная мука:

– Где Ричард? Он не приходил ко мне уже три дня, а в постели не был со мной много недель. Он сказал, врачи предупредили его, что моя болезнь может быть заразной. Но, Бесси, брак – это больше чем постельные упражнения. Мне не хватает близости и теплоты, которые были у нас, когда мы лежали вместе и я знала, что могу протянуть руку и коснуться его.

Елизавета растерялась. Что тут скажешь? Она ощущала, как пылают у нее щеки, как заливает ее чувство вины. Неужели она могла думать о браке, о том, что станет королевой, когда Анна так страдает? И почему Ричард избегает общества супруги, когда она больше всего в нем нуждается? Что он за человек?

– Попросить его прийти? – спросила Елизавета.

– Нет. Думаю, он рад, что у него есть предлог не навещать меня. Я больше ему не нужна. То, что между нами было, умерло. – Анна всхлипнула. – Что ж, скоро он избавится от меня.

Елизавета взяла ее руку. Она была холодна как лед.

– О мадам, не говорите так. Вероятно, он занят государственными делами. Я скажу ему, что вы спрашивали о нем…

– Нет! – вскричала Анна. – Я не хочу, чтобы он чувствовал себя обязанным прийти. Это ничего не будет значить. Бесси, не упоминайте обо мне при нем, я приказываю.

– Не буду, – пообещала Елизавета. Но она и сама не говорила с Ричардом после Богоявления.

Вскоре после этого Анна слегла в постель и больше уже не поднялась. Глядя на нее, накрытую одеялом, под которым едва вырисовывались очертания исхудалого тела, слушая кашель, который становился все более мучительным и кровавым, Елизавета с неумолимой ясностью понимала, что королева больше никогда не встанет на ноги.

Анна лежала в полном изнеможении, а дамы и девушки суетились вокруг. Они старались как могли облегчить ее страдания и обменивались тревожными взглядами. Елизавета иногда сидела рядом и читала ей, но доктора качали головой и предупреждали, что нужно ограничить время, которое она проводит с королевой, так как ее болезнь может быть заразной.

Ричард приходил несколько раз, стоял и мрачно смотрел на спящую Анну. Однажды она открыла глаза и узнала его, в ее взгляде на миг засветилась радость. Покосившись на короля, Елизавета заметила слезы у него на глазах. Но он не обнял жену и даже не взял за руку, хотя она слабо тянулась к нему.

– О Анна, – беспомощно произнес он. – О моя дражайшая. – И ушел, не сказав Елизавете ни слова, но она этого и не ждала в сложившихся обстоятельствах.

Весь февраль Анна цеплялась за жизнь. На ее страдания было тяжко смотреть. Она лежала в лихорадке, сотрясаемая приступами кашля, и хватала ртом воздух, издавая такие звуки, будто тонет. По справедливости, Господь должен был бы уже забрать ее, но Он давал ей протянуть еще немного. Елизавете невыносимо было смотреть, как ее нежная тетя мучительно умирает, и она горячо молилась, чтобы та поскорее избавилась от этого ада при жизни.

Ричард иногда приходил, но все так же держался поодаль. Никому не позволяли находиться рядом с Анной долго. Доктора слишком боялись последствий, к тому же Ричард был король – король без наследника. Он не смел рисковать своим здоровьем.

Каждый раз, посещая жену, Ричард проявлял к Елизавете минимальные формы любезности, без сомнения сознавая, что оба они являются объектами пристального внимания придворных дам королевы. Он не предпринимал попыток увидеться с нею или получить ответ на свое предложение. С каждым днем в Елизавете рос страх, что он передумает и откажется вступать в столь противоречивый брак, а вместо нее найдет себе другую невесту. И где тогда окажутся ее надежды на корону? Не было никакой уверенности в том, что Генрих придет, и еще меньше в том, что он одержит победу. Елизавете оставалось рассчитывать лишь на то, что после кончины Анны Ричард настоит на том, чтобы она обвенчалась с ним.

К концу февраля Елизавета уже сходила с ума от досады. Помимо сестер, ей почти не с кем было поговорить откровенно. Обратиться напрямую к Ричарду она не могла, гордость не позволяла ей этого. Но не воспользоваться ли помощью какого-нибудь посредника? Только кого выбрать? Советников Ричарда она знала плохо. Может быть, лорд Стэнли подойдет для этой роли? Но ведь, оставляя Генриха ради Ричарда, она в некотором роде предает леди Стэнли.

В конце концов Елизавета решила написать герцогу Норфолку. Она доверяла ему, так как ее отец любил этого человека и Норфолк верно служил как королю Эдуарду, так и королю Ричарду. Он издавна проявлял дружеские чувства к ней и наверняка знал о планах Ричарда взять ее в жены.

Нелегко далось Елизавете это письмо. Нужно было выбрать правильный тон, передать, что она горячо желает этого брака, и попросить Норфолка сделать все возможное, чтобы помочь ей. Она написала:

Я молю Вас, будьте моим посредником в деле о браке с королем, так как его милость – моя единственная радость и надежда в этом мире, я принадлежу ему сердцем и мыслями, телом и всем своим существом.

Елизавета долго размышляла над этой фразой, тщательно подбирала слова. Важно было показать Ричарду, что она готова посвятить себя ему целиком, без остатка. Она добавила, что бо́льшая часть февраля уже прошла и она боится, что королева никогда не умрет. Только позже, уже отправив письмо с гонцом, Елизавета поняла, что последние ее слова звучали довольно жестоко, хотя на самом деле она лишь хотела передать свою печаль по поводу нескончаемых страданий Анны и выказать желание, чтобы Господь поскорее забрал бедную королеву на небеса. Елизавета понадеялась, что Норфолк не подумает о ней плохо, а поймет, что она всего лишь пытается обеспечить свое будущее, и тактично посодействует ей в этом.

Вскоре после полудня 16 марта произошло великое солнечное затмение. Солнце скрылось на пять минут, и мир погрузился в полный мрак. Анна, Екатерина и Бриджит испугались и уткнули лица в юбки стоявшей у окна Елизаветы. Она подумала, не является ли затмение дурным предзнаменованием, и задрожала, а когда свет вернулся, испытала большое облегчение.

Однако свет для королевы Анны померк навеки. Бедняжка тихо ускользнула из этого мира, пока ее приближенные переживали происходящее в небесах.

Елизавета плакала, глядя на неподвижное, худое как скелет тело, лежавшее на постели. Запачканные пятнами крови подушки свидетельствовали о последнем приступе кровавого кашля, который сгубил королеву, и Елизавета могла лишь облегченно вздохнуть и возблагодарить Господа за то, что мучения Анны закончились. Она ненадолго опустилась на колени и помолилась о душе усопшей, после чего вернулась в свою спальню и залилась слезами. Ричарда она не видела, но позже узнала, что он приходил почтить скончавшуюся супругу. Елизавета не рассчитывала, что он станет искать ее в такое время, но надеялась, что после похорон король придет к ней. Наверняка ему уже известно о ее письме Норфолку. Отсутствие ответа вызывало досаду, однако Елизавета понимала: надеяться на него еще рано.

Вместе с другими дамами Елизавета, облаченная в глубокий траур, участвовала в бдениях у гроба королевы в церкви Святого Стефана. По совету докторов похороны организовали быстро, однако Ричард прислал к Елизавете своего человека и запретил ей участвовать в процессии, которая сопровождала Анну к могиле в Вестминстерском аббатстве. Очевидно, он не хотел, чтобы она появлялась на публике, учитывая широко распространившуюся молву.

На следующий день лорд-камергер упразднил двор королевы и отослал всех его служителей и дам по домам. Елизавете и ее сестрам было велено вернуться в Хейтсбери. При дворе не осталось места для женщин. Но скоро оно появится, не так ли?

Елизавета понимала, что не может остаться в Вестминстере, однако распоряжение ехать домой наполнило ее тревогой. Она не услышала ни слова от Ричарда. Простая вежливость требовала, чтобы он как-то объяснил свое молчание. Держался ли он вдали намеренно, желая отгородиться от ситуации, о которой теперь сам сожалел? Или просто скорбел по Анне? Но ведь он сам говорил, что у королей нет времени на траур.

За неделю все было готово к отъезду сестер в Уилтшир. Елизавета молилась, чтобы Ричард поговорил с нею до того. Ей отчаянно не хотелось покидать двор, не узнав, что ждет ее в будущем.

Изнывая от беспокойства, Елизавета схватила накидку и стала быстро спускаться по винтовой лестнице в сад, надеясь, что прогулка поможет ей справиться с тревогой.

По лестничному колодцу вверх эхом доносились голоса. Она не сразу догадалась, что это разговаривают стоявшие у дверей стражники, а потом замерла на месте, так как они обсуждали новую сплетню: король Ричард отравил королеву, чтобы жениться на леди Елизавете.

«Это неправда!» – хотелось закричать ей, но она не посмела выдать свое присутствие, боясь столкнуться с презрительной реакцией. Неужели об этом судачат все? Елизавета ужаснулась при мысли, что ее могут считать соучастницей убийства.

Она вернулась наверх и провела весь день, играя с сестрами, чтобы как-то избавиться от напряжения. В течение оставшихся дней при дворе Елизавета замечала, что люди оборачиваются и начинают перешептываться при ее появлении или одаривают враждебными взглядами. Это было ужасно, особенно притом, что всю жизнь она пользовалась уважением и все были о ней исключительно хорошего мнения.

Ричарда она так и не видела, а между тем наступил момент отъезда. Елизавета покидала двор с тяжелым сердцем, опасаясь, что она отвергнута. Тем не менее надежда не умерла в ней. Со смерти Анны минула всего неделя. Времени прошло еще мало. И правильнее всего было отправиться домой к матери. Нужно соблюдать формальности.

Мать встретила их радостно и тепло обняла. Сказала, что получила письмо от Сесилии, которая благополучно вступила в супружескую жизнь и с удовольствием сообщала о доброте и заботливости своего супруга, а также о дикой красоте окружающей замок Апсолл местности.

Как только они остались одни, мать повернулась к Елизавете:

– Ну? Вы ничего не хотите мне сказать?

– Ничего, – печально призналась Елизавета. Она рассказала матери о том, что произошло между нею и Ричардом, а также изложила содержание отправленного ею письма. – И с тех пор я ничего от него не слышала.

Мать выглядела огорченной.

– Слухи об этом браке донеслись даже сюда, – сказала она. – Только люди его не одобряют.

– Но есть столько хороших причин для него, – возразила Елизавета. – Я получу корону, которая по праву принадлежит мне, и мы все станем жить в почете и комфорте.

– Тогда будем надеяться, что задуманное исполнится. Не отчаивайтесь, Бесси. Нельзя ожидать от только-только овдовевшего мужчины, что он тут же станет ухаживать за другой женщиной. Потерпите. Все будет хорошо, вот увидите. Этот брак для Ричарда так же важен, как и для вас.

Елизавета удивилась, обнаружив, что мать наладила вполне дружеские отношения с капитаном Несфилдом. В Рождество, смягчившись от духа праздников, он пригласил свою подопечную и тетю Мэри отужинать за столом в главном холле, при этом сам был весьма весел и общителен. Он явно знал, что королева поддерживает намерение Ричарда жениться на Елизавете, и полагал, что теперь она не представляет угрозы. Он стал вести себя с нею гораздо более раскованно и проявлял несвойственную ему прежде обходительность. Разумеется, это было мудро – наладить хорошие отношения с матерью будущей королевы. И если от этого их жизнь в Хейтсбери улучшится, что тут плохого?

Однако на Пасху, когда капитан Несфилд явился в комнату матери, в его настроении было заметно охлаждение.

– У меня есть новости для вас, миледи, – объявил он, и Елизавета почему-то поняла, что они будут нехорошие.

Она отложила в сторону пяльцы.

– Миледи Елизавета, король публично отрицал перед мэром и представителями Лондонского Сити, что имел намерение жениться на вас. Его речь распространяют по главным городам и селениям королевства, дабы пресечь все слухи и клеветы.

Елизавета онемела, не в силах осознать тот факт, что уже второй раз в жизни она обманута – на этот раз человеком, который как будто любил ее и даже делал ей предложение. И – какое унижение! – она показала, что хочет вступить в этот брак!

– Я должен сообщить вам, – продолжил капитан, – что его милость намерен заключить двойной брачный союз с Португалией. Сам он рассчитывает жениться на инфанте Жуане, а вашу руку, миледи, предложил Мануэлю, герцогу Бежа, племяннику покойного короля Альфонсо.

– Как он смеет! – выпалила мать. – Обещает моей дочери корону, потом имеет наглость отвергнуть ее и предложить ей простого герцога, не имеющего надежд на португальский трон. Я знала, что не стоит ему доверять!

– Мадам, вы не должны говорить так о короле, – упрекнул ее Несфилд. – Смею заметить, есть много основательных причин для такого решения. Его брак с вашей дочерью был противоречив и непопулярен. Предупреждаю вас: не придавайте значения слухам, которые дойдут до вас. Люди говорят, что король отравил королеву, свою супругу, и это есть злостнейшая клевета.

Щеки Елизаветы пылали. Как мог Ричард так опозорить ее? Он же сказал, что любит. Где была его честь? Он поманил ее короной, по праву принадлежащей ей, а теперь жестоко лишил всяких шансов на обладание ею. И как же она обеспечит почет, процветание и безопасность своей семье? Гнев закипел в ней.

Она не оставит надежду. Будет бороться за свои права. Откажется ехать в Португалию. Ее место здесь, в Англии, в качестве законной королевы. И если лживые слухи отвратили сердца людей от Ричарда, так ему и надо!

Почему она была так глупа, что поверила ему? Этот человек безжалостно пробивал себе дорогу к трону, запятнал законность ее рождения и честь своей матери, совершил акт тирании, оправдывая это тем, что многие по-прежнему считали ложью. Про него говорили, будто он убил своих племянников, и она так и не убедилась до конца в его невиновности, что бы он ни говорил ей и как бы она ни пыталась успокоить себя.

К счастью, время было на ее стороне. Переговоры о браке могут тянуться месяцами, даже годами, а Генрих планировал совершить вторжение этим летом.

Настал момент еще раз возложить на него все свои надежды. Она не будет сидеть сложа руки и ждать его приезда. Но сделает все, что в ее силах, дабы ускорить его появление и отомстить Ричарду.

Глава 11

1485 год

Мать оказывала своей старшей дочери безоговорочную поддержку.

– Чем скорее этого негодяя свергнут с престола, тем лучше, – шипела она.

– Мне нужно связаться с Генрихом, – заявила Елизавета. – Но как?

Мать задумалась.

– Его мать по-прежнему под домашним арестом.

– Лорд Стэнли может помочь, – с надеждой промолвила Елизавета.

– Я бы не стала рассчитывать на это. – Королева скривилась.

– Он говорил, что всегда будет к моим услугам.

– Он клонится туда, куда дует ветер. И вы что же, думаете, Ричард позволит вам встретиться с ним?

– Стоит попытаться, миледи.

– Хорошо. Но я бы не доверяла ему.

Елизавета сразу написала лорду Стэнли в том духе, что жизнь в деревне скучна ей и она, мол, просит его получить королевское разрешение на ее приезд к нему в Лондон. Если он не отказался от своего приемного сына Генриха, то использует всю силу убеждения. А Ричард не захочет настраивать против себя столь важного и могущественного человека. Он не может терять поддержку таких людей, как Стэнли.

Елизавета трепетно ожидала ответа, раздумывая, не стоило ли ей отправить письмо в Латом, загородное имение Стэнли в Ланкашире. Ей не терпелось поехать, ведь он, конечно, захочет помочь ей и сумеет прочесть недосказанное между строк. Наверняка лорд Стэнли знает, что Ричард бросил ее, и понимает, какие чувства она испытывает. Но как далеко он готов зайти ради нее? Решится ли на измену?

Когда Елизавета уже начала терять надежду, пришло письмо. Лорд Стэнли почтет за честь принять ее, король дал разрешение и написал капитану Несфилду, приказав ему сделать необходимые приготовления.

– Ричард обязан сделать для меня хотя бы это, – едко заметила она.

Капитан снарядил носилки и выставил эскорт из вооруженных людей. С Елизаветой отправились две горничные матери, чтобы удовлетворять ее личные нужды.

– Удачи, моя храбрая Бесси, – сказала ей мать на прощание. – Однажды вы станете королевой, я это нутром чувствую.

Елизавета спешила в Лондон. Она продолжала болезненно переживать публичный отказ от нее Ричарда, чувствуя себя глубоко оскорбленной. Прибыв наконец на место, она увидела могучую, внушающую уверенность фигуру лорда Стэнли и не удержалась от слез.

– Что вы, Бесси? Отчего это? – ласково спросил он.

– О отец Стэнли, я так рада вас видеть, – всхлипнула Елизавета.

– Пойдемте к огню, вы мне все расскажете, – пригласил он.

Они сели у огромного камина в гостиной, и управляющий дал в руки Елизавете дымящийся кубок горячего эля с пряностями. Затем лорд Стэнли сделал знак слугам удалиться и молча сидел, пока его гостья приходила в себя.

– Помогите мне, отец Стэнли, молю вас! – воскликнула Елизавета.

– Речь о том, что король передумал жениться на вас? – поинтересовался тот.

– Да, об этом! Он заявил во всеуслышание, что никогда не имел такого намерения, но он его имел! Он сделал мне предложение и уговорил меня. Сказал, что готов развестись с королевой, чтобы обладать мною. И я написала это письмо… – От стыда Елизавета не могла продолжать. – Он обещал показать мне доказательства так называемого тайного брака моего отца, но не сделал этого. Сказал, что мои братья исчезли из Тауэра, но теперь я боюсь, что он лгал и их убийство – его рук дело. – Она заламывала руки. – Я прошу вас, отец Стэнли, помогите мне отобрать у него трон, чтобы больше не проливалась королевская кровь. Я хочу отомстить этому предателю! Хочу помочь Генриху завоевать корону. Так как, если он станет королем, я буду королевой. В глазах Господа я по праву должна наследовать своему отцу, и Англия заслуживает иметь на троне законного монарха. Хоть я никогда не видела Генриха, но люблю его за то, что он может дать мне и моему королевству.

Елизавета умолкла, вдруг сообразив, что говорила поспешно, опрометчиво и в словах ее заключалась измена. Лорд Стэнли, избежавший немилости Ричарда после мятежа Бекингема, мог не одобрить этого. Видя, что тот глядит на нее строго, Елизавета похолодела.

– Вы мне не поможете! – выкрикнула она и в панике вцепилась руками себе в волосы, а потом вдруг все вокруг почернело.

Когда Елизавета очнулась, она лежала на полу, голова ее покоилась на коленях у лорда Стэнли и он обтирал ее лоб влажным полотенцем. Рядом стоял слуга с тазом воды.

– Вы упали в обморок, Бесси, – мягко проговорил лорд Стэнли и кивком отослал слугу.

Елизавета с трудом села, голова у нее кружилась – и разразилась слезами:

– Мне никогда не стать королевой, если я не выйду замуж за Генриха. Я думала, вы поможете мне.

Она помолчала, видя, что отец Стэнли смотрит на нее сочувственно и с мудрым видом кивает.

– Конечно я помогу вам, – наконец вымолвил он. – Почему вы решили, что я откажусь? Мой меч к вашим услугам, и не только к вашим. Самое горячее желание моей дорогой супруги – чтобы ее сын стал королем. Увы, она сейчас находится в Латоме по настоянию Ричарда. Хотел бы я видеть ее здесь, она бы очень обрадовалась, услышав ваши слова, так как считала вас потерянной для Генриха. Он тоже сильно расстроился, узнав о намерении Ричарда взять вас в жены.

– Вы поддерживаете связь с ним? – спросила изумленная Елизавета. На такое она даже не надеялась.

– Да, у нас с женой есть своя сеть контактов. – Лорд Стэнли улыбнулся. – Могу сказать вам, что сейчас Генрих занят подготовкой кораблей к вторжению. Он был сильно огорчен, когда уверился, что потерял вас, и боялся, что друзья покинут его, ведь никакая другая невеста не может обеспечить ему корону Англии. Он даже раздумывал, не жениться ли ему на Мод Герберт, дочери графа Пемброка, в расчете таким образом привлечь на свою сторону уэльсцев.

Елизавета не могла скрыть разочарования:

– Но…

– Но когда Ричард заявил, что не собирался жениться на вас, моя супруга написала Генриху, побуждая его исполнить свою клятву и взять вас в жены, так как только это обеспечит ему успех в обретении короны. Теперь король Франции признал Генриха королем Англии. Он дал ему денег и снабдил кораблями для вторжения с благой целью – лишить убийцу и тирана трона, на который тот не имеет права. И знаете что, Бесси: многие англичане спешат во Францию, чтобы присоединиться к Генриху.

Елизавета затрепетала от волнения, услышав о таком бурном развитии событий:

– Я и не догадывалась, отец Стэнли, что вы так твердо стоите за интересы Генриха.

Он криво усмехнулся:

– Любой человек, женатый на леди Маргарет, тоже поддержал бы его, если не из личной верности, то из страха! Но, Бесси, я не выкажу своей причастности к делу, пока это не станет безопасно, и моей супруге нужно быть вдвойне осмотрительной. Она легко отделалась, после того как оказала поддержку Бекингему во время последнего мятежа. Вы должны знать, какое наказание грозит женщинам за измену.

– Им отрубают голову? – спросила Елизавета.

– Нет. Их сжигают на костре. Леди Маргарет не рискнет вторично полагаться на снисходительность Ричарда. Она старается держать свои контакты с сыном в строжайшей тайне.

Елизавета кивнула, ужаснувшись тому, как близка к гибели была леди Стэнли.

– И я должен предупредить вас… – продолжил Стэнли, встал и пошевелил поленья в очаге, – что вы тоже подвергнете себя опасности, если станете активно поддерживать Генриха. Никто не подумает о вас худого, если вы решите не ввязываться, так как ваши жизнь и благополучие очень ценны для всех, кто любит его.

Елизавета ответила без колебаний:

– Я не отступлюсь от того, что считаю справедливым. И тоже буду бороться за свою корону. Я хочу оправдать себя в глазах Генриха и исправить то, что он мог посчитать предательством. Надеюсь, он понимает, что в тот момент я считала единственной возможностью для себя замужество с Ричардом.

– В этом я не сомневаюсь, – сказал Стэнли, осушая кубок.

– Я так рада, что пришла к вам, – продолжила Елизавета. – Помню, как на смертном одре отец просил вас, чтобы вы направляли меня в жизни.

– И я это сделаю.

– Я думала о том, как сбросить Ричарда с трона. Сколько человек вы можете собрать?

Стэнли вскинул брови:

– Никогда не предполагал, что мне доведется увидеть прелестную деву, которая становится военачальником!

Елизавета засмеялась:

– Я читала книги по истории и слышала много рассказов о последних войнах Йорков с Ланкастерами. Мне известно, что победа добывается не только числом, но также стратегией и удачей. Однако иметь сильную армию, готовую к приходу Генриха, крайне важно.

– Именно в этом и заключается моя цель. Мой брат, сэр Уильям, может созвать пятьсот человек. Мой старший сын, лорд Стрэндж, способен собрать и обеспечить на три месяца тысячу бойцов, мои младшие сыновья тоже пришлют солдат. Мне доподлинно известно, что мой племянник, сэр Джон Сэвидж, может поднять пятнадцать сотен, а сын старика Шрусбери, Гилберт Талбот, выставит тысячу. Я могу набрать еще одну.

Елизавета быстро подсчитала:

– Это по крайней мере пять тысяч солдат!

– На полторы тысячи больше, чем у нас было, когда мы одержали победу при Тьюксбери, – улыбаясь, проговорил Стэнли.

– Значит, вы и ваши родственники сможете переправить Генриха через море!

Стэнли с очень серьезным видом медленно кивнул:

– Мне понятен ваш энтузиазм, но я еще раз должен предостеречь вас. Если Ричард узнает о наших замыслах, с нами обоими будет покончено, так как он посчитает это государственной изменой. Если что-нибудь пойдет не так, он отправит вас на костер, а я потеряю голову и земли. Вы понимаете это?

– Понимаю, – сказала Елизавета, внутренне содрогаясь, но не теряя решимости. В сердце своем она не верила, что Ричард зайдет так далеко. Слишком многие люди считали ее законной наследницей престола, вспыхнет народное возмущение. – Я буду королевой Англии! Мне все равно, повесят меня, сожгут или утопят за эту попытку, потому что иначе просто не стоит жить.

Елизавета удивилась, но в глазах лорда Стэнли блеснули слезы.

– Тогда, – сказал он, – давайте действовать, моя дорогая Бесси, но соблюдая осторожность. В этой комнате, кроме меня и вас, нет никого, но будьте начеку, так как вы никогда не можете знать наверняка, не подслушивает ли вас кто-нибудь, поэтому не заводите разговоров о наших планах, пока не удостоверитесь, что это безопасно. А теперь, прошу вас, идите в будуар, который я для вас приготовил. Отошлите своих горничных, я приду к вам вечером, в девять часов, и мы обсудим все подробнее. Попросите слуг принести вам вина с пряностями, перья, чернила и бумагу.

У Елизаветы все было готово к приходу лорда Стэнли. Бумагу, чернильницу и перья она аккуратно разложила на столе под окном с мелкой ромбовидной расстекловкой, откуда был виден утопавший в зелени сад. Рядом стоял кувшин с вином и два кубка из дорогого венецианского стекла, которые она нашла в своей спальне. Чутко прислушиваясь к каждому звуку и внутренне трепеща, Елизавета расхаживала по комнате, понимая, что пересекла опасную черту и совершает поступок необычайной важности, многие безвинные люди могут пострадать из-за нее.

Отступать было поздно. Она не могла допустить, чтобы сила одержала победу над справедливостью. Это ее долг перед своими родными, перед народом Англии. Ричард – узурпатор, человек без чести, тиран. Вполне вероятно, что он убил ее братьев и совершенно точно расправился с единоутробным братом. У нее всегда вызывала сомнения изложенная им версия событий, даже когда она испытывала к нему самые теплые чувства. Ее соблазняла лишь перспектива обретения короны, теперь Елизавета видела это ясно. Какой же дурой она была, что поверила ему! До сих пор ее болезненно уязвляло воспоминание об испытанном унижении.

Когда пришел лорд Стэнли, она быстро смахнула слезы с глаз и предложила ему сесть, потом налила вина.

– Выпейте за меня, отец Стэнли, – попросила Елизавета, поднимая свой кубок.

Он сделал это, с виду сам сильно растроганный.

– Теперь просите меня, Бесси, о чем хотите, я выполню ваше желание, если это в моих силах, – сказал он.

– Мне не нужны ни золото, ни деньги, только Генрих, – ответила она. – Я хочу написать ему письмо.

– Я готов исполнить это, но у меня нет писаря, которому я мог бы доверить составление такого послания от вашего имени.

– Отец, в этом нет необходимости, – заверила его Елизавета. – Я сама могу исполнить эту роль.

– Превосходно! – Стэнли с восхищением посмотрел на нее. – Тогда за дело. Не напишете ли вы сперва моему брату, сэру Уильяму, в замок Холт в Уэльсе?

– Обязательно.

– Попросите его встретиться со мной здесь и привести с собой семерых йоменов. Пусть по пути в Лондон и в самом городе он останавливается не в тех гостиницах, где ночует обычно, и садится спиной к другим постояльцам.

Когда это письмо было закончено, Елизавета написала другие – троим сыновьям Стэнли, сэру Джону Сэвиджу и Гилберту Талботу, все с теми же инструкциями. Они, как и сэр Уильям, должны были оказаться у Стэнли к третьему мая.

Лорд приложил к письмам свою печать и замер:

– Кому же доверить доставку этих посланий?

Елизавета немного подумала.

– Хамфри Бреретон ведь сейчас у вас? Он верно служил моему отцу и, я уверена, будет так же верен мне. Пускай он отвезет письма.

Стэнли глядел на нее с сомнением:

– Мой эсквайр? Он, кажется, хороший человек, но мне не доводилось испытывать его преданность.

– А почему, вы думаете, он пришел к вам, а не остался служить Узурпатору? Идите спать, отец, а я поработаю за нас обоих. Завтра на заре Хамфри Бреретон должен быть здесь.

И лорд Стэнли ушел. Елизавета не ложилась всю ночь, она загорелась лихорадочной жаждой действий и не могла уснуть, а вместо этого сидела за столом и писала письма всем тем, на кого, по ее мнению, могла рассчитывать, кто встанет на их с Генрихом сторону. Елизавета сознавала, что эти письма могут использовать против нее как улики, но ей не хотелось думать об этом. Возможность наконец взяться за дело придавала ей храбрости.

Рано поутру, еще до зари, она вышла из своей комнаты, умылась, надела новое платье и спросила слугу, где живет Хамфри Бреретон. Дверь в его комнату находилась на лестнице, которая вела к туррету[21], и Елизавета окликнула эсквайра по имени.

– Леди, кто вы? – раздался изнутри мужской голос.

– Дочь короля Эдуарда, – отозвалась Елизавета. – Вы должны как можно скорее пойти к лорду Стэнли, чтобы поговорить с ним.

– Конечно, миледи! – донесся до нее торопливый ответ.

Она подождала несколько мгновений, и появился Хамфри, в ночном халате и тапочках, точно такой, каким Елизавета помнила его, – веснушчатый юноша, который так хорошо служил ее отцу. При дворе она слышала, что он был сильно опечален смертью короля и кознями Ричарда, поэтому покинул службу у него и пришел к лорду Стэнли просить себе места. Да, ему можно доверять, Елизавета не сомневалась.

Хамфри поклонился с испуганно-благоговейным видом и пошел следом за нею в комнату, где лорд Стэнли спал и принимал посетителей. Елизавета понимала, что тот простит ей это нарушение его покоя.

Стэнли мигом проснулся и сел.

– Бреретон, вы служили королю Эдуарду, – сказал он, – и леди Бесси заверила меня, что вы верны законным наследникам Йорков.

Молодой человек припал на одно колено перед Елизаветой:

– Милорд, я верен истинной королеве и тем, кто любит ее.

Елизавета улыбнулась, глядя сверху вниз на его серьезное честное лицо, а Стэнли пристально вгляделся в своего эсквайра:

– На что вы готовы пойти ради нее?

Бреретон ни на миг не заколебался:

– Я отдам жизнь за леди Елизавету.

– Значит, вы поможете ей получить корону, на которую она имеет законное право?

– Почту за честь, милорд.

Он, несомненно, говорил искренне.

– В этом году Ричмонд совершит вторжение, – продолжил лорд Стэнли. – Мы с леди Бесси собираем людей ему в поддержку. Нам нужен вестник, достойный доверия.

– Я ваш человек, сэр, – заявил Бреретон.

– Знайте, Хамфри, – строго произнес Стэнли, – мое доверие, моя жизнь, мои земли – всё в ваших руках. Вы можете сделать все, как надо, но можете и все испортить. Если не будете соблюдать осторожность, погубите и леди Бесси, и меня.

– Вы можете не сомневаться во мне! – с жаром воскликнул Бреретон.

Стэнли, довольный им, кивнул:

– Молодец. Я поручаю вам доставить эти письма людям, имена которых на них поставлены. – Он передал эсквайру те, что были написаны Елизаветой прошлым вечером, а она добавила к ним составленные ею самой за ночь.

– Они адресованы нашим друзьям, – добавила Елизавета, – людям, которым я доверяю, так как они служили моему отцу.

Бреретон собрался уходить, но она остановила его:

– Погодите, Хамфри. Моя награда для вас невелика. – Елизавета вложила в его ладонь три золотые монеты. – Если я стану королевой, то отплачу вам сполна.

– Миледи, я не ищу другой награды, кроме нашего успеха, – ответил он.

– Возьмите с собой только самых верных людей, – наставительно сказала Елизавета. – Не задерживайтесь надолго в гостиницах за питьем вина, чтобы не расслабиться и не потерять бдительность. Здесь девять ноблей[22] на ваши расходы. Да поможет вам Бог!

Через две недели, полные напряженного ожидания, посланец вернулся, совершив поездку длиной в пятьсот миль и посетив Уэльс, Манчестер и Шеффилд. Елизавета подскочила, когда Бреретон и Стэнли появились на пороге ее будуара. Она так обрадовалась, увидев молодого эсквайра, что трижды поцеловала его в щеки, чем изрядно смутила, а его господин смотрел на это и улыбался.

– Добро пожаловать домой! – воскликнула Елизавета. – Как прошла поездка?

– Очень хорошо! – ответил Стэнли. – Только здесь ему сказали, что я при дворе, и он застал меня там с Ричардом – мы гуляли в саду. Это был скользкий момент.

– Милорд тепло принял меня, и я преклонил колени перед королем, – стал рассказывать Бреретон. – Сказал ему, что посетил места, где родился и вырос, чтобы он не заподозрил меня в двуличии, и добавил, что там его сильно поддерживают и люди выступят на его стороне, если явится самозванец. Это его явно обрадовало, так как он милостиво поблагодарил меня, а потом сказал лорду Стэнли, что тот ему очень дорог и в благодарность за содействие он получит половину Англии.

– Ему очень хочется иметь меня в числе своих сторонников, – сказал Стэнли.

Елизавета легко могла представить, как Ричард раздает такие нелепые обещания. Он не мог позволить себе утрату поддержки такого могущественного вельможи.

– Мне нужно идти переодеться к ужину, – сменил тему Стэнли. – Я оставлю здесь Хамфри, пусть он расскажет вам, как прошла поездка.

– Мне не терпится это услышать. – Елизавета улыбнулась.

– Все лорды уже в пути, – начал отчитываться Бреретон. – Братья Стэнли хвалили вашу милость за разумные советы и сказали, что полагаются на Всемогущего Господа, чтобы Он помог им перевезти вашего господина через море. Сэр Джон Сэвидж заметил, что такой ум в женщине – чудо. – (Елизавета при этих словах расплылась в улыбке.) – А лорд Гилберт Талбот тоже одобрил ваши намерения и велел мне сказать вам, что он надеется с Божьей помощью привезти вашего суженого из-за моря.

Лучших ответов нельзя было и желать, однако, от души радуясь им, Елизавета не забывала, что их планы таят в себе большую опасность и чреваты всевозможными препонами.

– Не бойтесь, миледи, – утешил ее Бреретон, видя смятение на ее лице. – Родственники и союзники лорда Стэнли готовы свергнуть короля Ричарда. К третьему мая они будут в Лондоне. Лорды поклялись, что вы станете королевой Англии, в противном случае они умрут за вас.

Принимать гостей в лондонском доме Стэнли было слишком опасно, поэтому встреча с ними была организована на одном из старых постоялых дворов за стенами Сити. Когда Стэнли, Бреретон и Елизавета прибыли туда, одетые под торговцев, лорд приколол над дверью рисунок с изображением орла.

– Это с моего герба – орел и дитя, – объяснил он, – людям, которые идут сюда, было наказано искать его.

Они вошли в дом, и Стэнли приказал подать бутыли вина. Елизавета то и дело украдкой осматривалась, однако никто ими не интересовался; только когда они вошли в таверну, несколько завсегдатаев окинули их быстрыми взглядами. Деньги были отданы, и хозяин постоялого двора проводил гостей в отдельную комнату – темную, отделанную дубовыми панелями.

– Вы возьмете обед на шиллинг, сэр? – спросил он.

– Нет, благодарю вас, – ответил Стэнли. – Если кто будет спрашивать Тома, отправляйте этих людей сюда.

– Хорошо, сэр, – ответил хозяин и оставил их.

Бреретон заговорил о своем намерении отправиться во Францию, чтобы сообщить об их планах Генриху. Елизавета показала Стэнли написанное ею письмо, которое нужно было доставить ее предполагаемому супругу. Сочинить его было нелегко, ведь обычно в таких случаях инициатором общения выступал мужчина, но она была законной королевой, то есть превосходила его по рангу, а потому могла сама сделать первый шаг.

Милорд, я знаю, что Вы поклялись забрать трон Англии и жениться на мне. Я с радостью даю Вам свое согласие и желаю с Божьей помощью добиться успеха в этом предприятии, к чему сама приложила все свои невеликие силы.

Ваша до конца дней Елизавета Плантагенет

– Хорошее письмо, Бесси, – похвалил ее Стэнли.

Однако оно было таким официальным, таким высокопарным. В жизни не повстречавшись с Генрихом, Елизавета не могла написать ему слова, которые вертелись у нее на языке. Ей хотелось заверить его в своей любви и верности, так как она не сомневалась, что любовь расцветет между ними, а как же иначе, когда их объединяла такая великая цель? Но ее останавливало ощущение, что все-таки о любви первым должен заговорить мужчина.

Наконец прибыл лорд Стрэндж – исполненный достоинства молодой человек лет двадцати пяти с военной выправкой. Он тепло приветствовал своего отца и сдержанно, но почтительно кивнул Елизавете. Она улыбнулась ему, так как часто встречала его при дворе. Вскоре появились и двое других сыновей Стэнли, а с ними Сэвидж и Талбот. Все они явно были рады видеть Елизавету и здоровались с нею весьма учтиво. Никто не кланялся, считая это слишком рискованным, но она чувствовала себя так, словно уже была для них королевой.

– Милорды, вы поможете мне? – спросила Елизавета. – Вызволите нашего принца, который находится в изгнании за морем?

Все энергично закивали.

– Я снаряжу двадцать тысяч человек, чтобы сделать вас королевой, – заявил Стэнли.

– Я собрал тысячу, они за час будут готовы выступить, – сообщил ей сэр Уильям. – Запомните, леди Бесси, кто больше всех старается для вас.

– Увы, – вступил в разговор сын Стэнли Эдвард, – как младший из братьев, я не имею ни людей, ни золота, чтобы дать их вам. Но я пойду под знаменем своего отца, чтобы жить или умереть ради вас.

– Как я могу забыть вашу великую доброту и отважные сердца? – с чувством ответила Елизавета.

Их желание получить награду, когда она станет королевой, было вполне справедливым, и они без нее не останутся, уж она об этом позаботится.

– Я пошлю вашему избраннику за море тысячу марок, – предложил сэр Джон Сэвидж.

– Посылать золото за границу небезопасно, – предостерег Гилберт Талбот.

Елизавета сняла с пальца кольцо с большим бриллиантом в золотой оправе:

– Я тоже пошлю своему суженому вот это. Оно стоит десять тысяч фунтов.

Бреретон в испуге посмотрел на нее:

– Миледи, я не осмелюсь везти золото через море – вдруг меня ограбят или я утону.

– Не беспокойтесь, Хамфри. – Елизавета улыбнулась. – Вы провезете его спокойно, если возьмете трех мулов с седлами, у которых оборки по бокам, чтобы прикрыть спрятанные под ними сумки с золотом. Наймите любое хорошее судно и, если вас спросят, на чьем корабле вы плывете, отвечайте, что оно принадлежит лорду Лайлу. Его любят и в Англии, и во Франции. Ричард тоже хорошо к нему относится.

«Но не моя мать», – подумала про себя Елизавета. Лайл был одним из тех, кто не откликнулся на ее мольбу о помощи, когда они томились в святилище.

Стэнли покачал головой:

– Нет, Бесси. У меня есть хороший корабль, и я пошлю его за море со своим орлом, который будет развеваться на стеньге. Если кто спросит, чей это корабль, команда может честно ответить, что мой. Никто не посмеет напасть на него. Я тоже высоко взлетел с Ричардом.

Остальные одобрительно закивали. Бреретон продолжал колебаться, но наконец взял у Елизаветы кольцо с письмом и положил их за пазуху джеркина.

Все встали. Кошели с деньгами сложили в небольшой ларец, который Бреретон забрал с собой.

– Да поможет вам Бог, Хамфри, – сказал Стэнли.

– Храни вас Господь, – добавила от себя Елизавета и протянула Бреретону руку для поцелуя.

Ожидая его возвращения, она сгорала от нетерпения. Стэнли как мог старался поддерживать в ней бодрость духа. Елизавета была благодарна своему покровителю за его спокойную уверенность в том, что их план увенчается успехом. Когда он уезжал ко двору, Елизавета скучала по нему, а однажды лорд сообщил ей, что Ричард активно готовится к войне, и ее храброе сердце дрогнуло.

– В его распоряжении все ресурсы, какие только есть в королевстве, – волновалась Елизавета.

– Да, но сердца людей не с ним. Многие поднимутся против него, когда придет время, помяните мое слово.

Дни и недели тянулись томительно медленно. Елизавета регулярно писала матери, но ничего не сообщала о происходящем, доверять такие сведения бумаге было слишком опасно, ее послания вполне мог читать капитан Несфилд. И все же Елизавете очень хотелось рассказать матери о том, как ревностно она продвигает к цели дело Генриха. Сесилии Елизавета тоже с удовольствием написала бы в надежде, что та убедит Ральфа Скроупа выступить за Генриха в урочный час, но она не смела компрометировать сестру. Нет, уж лучше ограничиться контактами с лордом Стэнли, поклявшимся заботиться о ней, и с теми, кого даже не подозревают в связях с нею.

В начале июня Бреретон вернулся. Елизавета вскочила с сиденья у окна, стоило лорду Стэнли ввести его в гостиную. Как же она была рада видеть их посланца и привезенные им письма от Генриха: одно для нее, другое для отчима. Впервые Елизавета вошла в общение со своим суженым, и ей не терпелось остаться в одиночестве, чтобы прочесть его послание.

– Значит, вы виделись с Ричмондом? – выдохнула Елизавета.

– Да, миледи, – ответил Бреретон. – Я застал его в аббатстве Бек, рядом с Руаном, где он собирает армию наемников, а потом отправился вместе с ним в Арфлёр, откуда он планирует переправиться в Англию.

– Вы отдали ему кольцо? Скажите, как он принял мое письмо?

– Миледи, представ перед ним в Беке, я опустился на колени и передал ему то и другое. Милорд так обрадовался вашему подарку, что трижды поцеловал кольцо. Но после этого, к моему удивлению, довольно долго молчал. В конце концов я встал и спросил его, почему он ничего не говорит. Сказал, что приехал от Стэнли, чтобы помочь ему стать королем Англии и взять в жены прекрасную леди Бесси. – Бреретон улыбнулся Елизавете. – Простите, миледи, но я добавил, что нет никого милее вас во всем христианском мире. И тем не менее милорд ничего не отвечал, тогда я сказал: раз он не хочет говорить со мной, я вернусь домой с тяжелым сердцем, и спросил, что мне передать его друзьям в Англии?

Сердце Елизаветы упало. Неужели ее письмо подействовало на него неправильно? Но потом она вспомнила: Бреретон выглядел очень довольным, когда вошел, значит, вероятно, в тот момент Генрих еще не прочитал ее послание.

– Что он сказал? – спросила она.

– Он повернулся к графу Оксфорду и лорду Лайлу, которые стояли рядом, и посоветовался с ними, – продолжил Бреретон. – Потом сказал мне, что не может сразу дать ответ. На следующий день он уехал со своими лордами в Париж просить короля Франции, чтобы тот дал ему корабли и оружие. А я остался ждать его в Беке. Через три недели он вернулся, вручил мне сто марок за мои услуги и обещал, что впоследствии я получу лучшее вознаграждение.

– Он говорил обо мне? – воскликнула Елизавета, не в силах больше сдерживаться.

– Говорил, – мягко ответил Бреретон. – Он просил передать вам свое почтение и сказать, что полагается на Господа и вы станете его королевой. Ради вас он пересечет море. – Хамфри обратился к лорду Стэнли, лицо которого просветлело. – Он просил и вам передать почтительный привет от него, милорд и сэр Уильям, а также вручил мне письма для вас и леди Бесси. Сказал, что надеется быть в Англии к Михайлову дню.

Всего через три месяца! Недолго осталось Елизавете томиться в ожидании.

– Отлично! – воскликнул лорд Стэнли, потирая руки. – Я должен поехать в Латом и сообщить леди Маргарет хорошие новости, а кроме того, передам весточку нашим друзьям, пусть поднимают своих бойцов.

Наконец-то дело двинулось вперед. Генрих действительно придет. Елизавета мысленно возблагодарила Господа.

Вернувшись в свою комнату, она сломала печать на письме.

Славной принцессе Елизавете, – писал Генрих, называя ее в соответствии с титулом. – Для меня стало большой радостью получить Ваше доброе письмо и знать, что Вы желаете этой победы и нашего брака так же горячо, как я. Господь споспешествует праведным, и, если Ему будет угодно, мы увидимся очень скоро. Писано рукой того, кто сделает Вас королевой.

Генрих R.

Он подписался так, будто уже сидел на троне.

Елизавета прижала листок к груди и прошептала:

– Скоро, любовь моя, уже совсем скоро.

– Ричард сделал заявление, – сообщил Стэнли несколько дней спустя, скидывая с себя дублет и в одной рубахе садясь рядом с Елизаветой на скамью. – Я слышал герольда на Чипсайде. Король явно боится скорого вторжения Генриха, так как призвал всех истинных англичан сплотиться вокруг себя, назвал Ричмонда самозванцем и потомком бастардов как со стороны матери, так и по отцовской линии.

– Но это только отчасти правда, – заметила Елизавета. – С отцовской стороны ничего сомнительного нет.

– По словам Ричарда, Оуэн Тюдор, дед Генриха, был рожден вне брака. Полная чушь! – фыркнул Стэнли.

– И Бофорты были объявлены законными наследниками, когда Джон Гонт женился на Екатерине Суинфорд, – добавила Елизавета. – Где здесь правда?

– Это доказывает только, что Ричард – лжец.

– Он пытается вбить людям в голову, что у Генриха нет прав на престол и его вступление в границы королевства для захвата власти не имеет оправданий, – заключил Стэнли. – Я еду в Латом, Бесси, со своим сыном Стрэнджем. Нужно сообщить моей супруге, чтобы она ожидала неизбежного теперь прихода Генриха и дальнейшего развития событий.

– Возьмите меня с собой, отец Стэнли! – взмолилась Елизавета. – Я тоже хочу увидеться с нею и рассказать о том, что сделала ради Генриха, я буду ждать его там вместе с вами.

Стэнли кивнул:

– Это правильно. Вам позволено остаться со мной на все лето, и никто не посмеет сказать, что вы не могли сопровождать меня в Латом. Но, учитывая, что Ричард, вероятно, рассчитывает на меня и моего сына в борьбе с Генрихом, мне нужно попросить у него разрешения на поездку. Я скажу ему, что мне нужно сговориться там со своими арендаторами. Найду его по пути на север, мне сказали при дворе, что на этой неделе король будет поднимать людей в Кенилворте. Но я не стану сообщать ему, что вы со мной. Если он узнает о вашем намерении посетить мою жену, то может почуять неладное.

Стэнли оставил Елизавету в гостевом доме женского монастыря Пинли, а сам поехал в замок Кенилворт, чтобы встретиться там с Ричардом. Елизавета надела простое платье и монашеский плат, назвалась Кэтрин Купер, вдовой, сказала, что двоюродный брат везет ее на север, где она будет жить с ним и его женой, и попросила разрешения немного отдохнуть в монастыре, пока кузен съездит в Кенилворт и купит провизии на долгую дорогу. Монахиня, отвечавшая за прием гостей, улыбнулась и провела Елизавету в скудно обставленную, но чистую комнату, а потом принесла ей обед – простую похлебку из баранины и овощей с хлебом, элем и одним твердым яблоком.

Позже за ней вернулся Стэнли, без лорда Стрэнджа, и они продолжили путь – ехали верхом впереди, а за ними катились носилки и скакал эскорт. Стэнли выглядел озабоченным.

– Ричард разрешил мне посетить Латом, – сказал он, как только они оказались за воротами приората, – но мне пришлось оставить у него своего сына – такое условие он поставил. Очевидно, Ричард не доверяет мне. Вероятно, он опасается, что леди Маргарет уговорит меня пойти за ее сыном.

– Послушайте, отец Стэнли, – отозвалась Елизавета, – если вы беспокоитесь за лорда Стрэнджа, я вернусь в Хейтсбери и буду ждать Генриха там.

– Нет, Бесси, – твердо ответил он. – Раз я втянул вас в эту историю, то теперь отвечаю за вас. Я обещал вашему отцу, что буду присматривать за вами.

От Елизаветы не укрылось, что Стэнли произнес это с неохотой. Вполне естественно, что безопасность сына стояла для него на первом месте. До сих пор лорд Стэнли твердо держался на ее стороне, теперь, понятное дело, возникли колебания.

Всю дорогу до Лестера Елизавета размышляла о новой ситуации. Стэнли, как обычно, был добр и предупредителен с нею, но явно тревожился. Как мог он с радостью ожидать прихода Генриха, если это могло обернуться смертью его сына?

Они остановились в «Белом вепре» – выстроенной из дерева большой новой гостинице на главной улице города. Назвав свое настоящее имя и представив Елизавету племянницей, Стэнли приказал дать ему отдельную комнату, куда им принесли сочный ростбиф с горчицей.

– Мы продвигаемся быстро, – сказал он.

– Сколько еще ехать? – спросила Елизавета.

– Чуть больше ста миль. Мы можем добраться до места за четыре дня. – Стэнли замолчал, без сомнения думая о том, что каждая миля отдаляет его от сына.

Жена хозяина гостиницы деловито вошла с плошками айвового желе и забрала круглые деревянные доски, с которых они ели. Только она покинула комнату, как явился капитан эскорта Стэнли:

– Милорд, королевский гонец доставил для вас письмо.

Послание было скреплено печатью короля.

Стэнли отпустил капитана и прочел сообщение, потом поднял глаза и нахмурился:

– Ричард вызывает меня в Ноттингем помогать ему в борьбе с Генрихом. Я должен привести с собой как можно больше людей.

– Как вы поступите? – спросила Елизавета. Теперь она не могла настаивать, чтобы он сражался за нее.

– Поеду в Латом и подниму людей, – ответил он. – Имея за спиной армию, когда Ричард встретится с Генрихом на поле боя, я получу преимущество, а король сам приказал мне собрать ее. Но я не могу взять вас с собой, Бесси, это слишком опасно. Ричард уже сомневается в моей верности и может послать своих людей, чтоб они следили за мной. Если он узнает, что вы были в Латоме, то неизбежно заподозрит измену.

– Вы бросаете меня?! – воскликнула Елизавета, хватая его за рукав.

– Нет, Бесси, я найду вам пристанище в Лестере, где вы укроетесь, пока я не вернусь за вами.

– Нет, не оставляйте меня! – Ей было страшно оставаться одной среди чужих людей в незнакомом месте, хотелось иметь рядом надежного защитника в лице Стэнли, ощущать близость этого сильного и верного человека.

– Бесси, неужели вы не понимаете? – Он заговорил нетерпеливо. – Если люди короля обнаружат вас там, вы можете попасть на костер. Как вы объясните свое присутствие в Латоме?

– Я легко могу сказать, что еду с вами ради безопасности, мол, вы везете меня туда, чтобы я не досталась Генриху.

– К его матери? – Стэнли решительно покачал головой. – Нет, вы должны остаться здесь. Это наверняка ненадолго. Генрих скоро придет.

Елизавета собралась с духом:

– Где я буду скрываться?

– Завтра я отвезу вас в приорат Лэнгли. Он расположен у дороги, к северу отсюда. Вы останетесь с монахинями. Там относительно безопасно, и я буду знать, где искать вас, когда придет время.

Закончив ужин в столовой зале, они прошли по коридору к винтовой лестнице, которая вела в отведенные им комнаты. Елизавета опустила глаза долу, но не могла удержаться и искоса поглядывала по сторонам. Заметив у камина знакомую фигуру, она обмерла. Хотя на человеке этом не было ни ливреи, ни бляхи, она безошибочно узнала в нем одного из охранников короля. Он смотрел на нее. Елизавета отвернулась, вся дрожа, и поспешила за Стэнли. На верху лестницы она остановила его и прошептала:

– Кажется, за нами следят. – И рассказала ему о человеке внизу.

– Тогда мы уедем сегодня же вечером, – мрачно произнес Стэнли. – Соберите свои вещи, а я дам знать эскорту.

Через десять минут они тайком вышли через боковую дверь. Елизавета забралась в носилки и задернула шторы. Они сразу выехали со двора гостиницы и направились на север.

Приорат оказался совсем бедным: кроме настоятельницы, в нем обитали всего восемь монахинь. Они явно не хотели принимать к себе постоялицу, но при виде лорда Стэнли испугались и затрепетали от благоговения, так что отказать его «племяннице» в пристанище не смогли. Приоресса заметно потеплела, когда ей вручили изрядную сумму на содержание гостьи.

Лорд Стэнли простился с Елизаветой, и ее отвели в гостевой дом – ветхое здание рядом с гейтхаусом. Комната, где ее поселили, была похожа на келью – узкая кровать, табурет и крючок для одежды на стене. Еду обещали подавать в небольшой трапезной внизу. Пища оказалась почти несъедобной – ежедневное меню состояло из жидкой похлебки или жесткой жирной свинины. Но если такова цена безопасности, так тому и быть.

Монахини оставили Елизавету одну. Если их и интересовало, почему лорд Стэнли поручил свою «племянницу» им, открытого любопытства они не проявляли. Днем время тянулось медленно, ночи полнились страхами. Что, если тот человек выследил ее и за ней придут? Как она объяснит свое пребывание здесь? Иногда ей в голову закрадывалась мысль: а не бросил ли ее Стэнли? Она не стала бы винить его, если бы он решил, что для него будет безопаснее отстраниться от нее. Однако ощущение беззащитности было так сильно, что Елизавета подумывала даже, не попытаться ли ей самостоятельно вернуться на юг, по крайней мере, убраться подальше от Лестера. Деньги у нее были, но местность вокруг совсем незнакомая. Как будто она оказалась среди неизведанной земли. И главное, что ее останавливало, – это отсутствие лошади. Придется ей сидеть здесь, пока не представится какой-нибудь случай уехать.

Елизавета провела в Лэнгли два дня, когда на пороге ее комнаты появилась монахиня и сказала, что в гостевой зале находится джентльмен, который интересуется, не оставил ли лорд Стэнли в приорате одну юную леди.

– Я сказала ему, что вы здесь, и он хочет увидеться с вами, госпожа, – пробормотала она.

У Елизаветы по спине пробежал холодок. Неужели это тот мужчина, которого она видела в «Белом вепре»? Он пришел арестовать ее? Она вздрогнула при мысли о том, что это может означать. Но ведь он не станет вытаскивать ее силой из монастыря?

Елизавета заставила себя спокойно спуститься в залу для гостей. Догадался ли Ричард, что она строит против него козни? Не ждет ли на улице вооруженный отряд стражи? К моменту, когда она открыла дверь, колени у нее подгибались.

Стоявшего в гостиной человека Елизавета узнала сразу, тем более что сегодня он был в королевской ливрее. Сердце у нее упало. Однако мужчина поклонился ей:

– Миледи Елизавета?

Какой смысл изворачиваться и лгать?

– Да, – дрожащим голосом ответила она.

– Вы должны пойти со мной. Король приказал доставить вас в замок Шериф-Хаттон, чтобы вы присоединились ко двору, который он организовал для милорда Уорика, леди Маргарет Кларенс и милорда Джона Глостера под началом графа Линкольна.

Елизавета ужаснулась, но одновременно испытала невероятное облегчение, так как ее ждала всего лишь отправка на север и жизнь в обществе младших кузенов и кузины. Если Ричард узнал о ее замыслах, то проявил немалую снисходительность, но ведь и к леди Стэнли он тоже отнесся мягко. Или он ничего не знает?

– Вы можете объяснить, почему меня туда отправляют? – спросила Елизавета.

– Его милость желает обеспечить вашу безопасность на случай вторжения, – прозвучал ответ.

В этом был смысл. Тем не менее Елизавете не хотелось уезжать так далеко, в йоркширскую глушь. Но протестовать бесполезно.

– Когда нужно ехать? – спросила она.

– Сейчас, миледи, – ответил посланец короля. – Собирайтесь. Вы поедете в закрытых носилках.

«Превосходно!» – горько усмехнулась про себя Елизавета.

Удивительно, отчего ее не попросили объяснить, что она делает в приорате Лэнгли. Может быть, этот вопрос еще ждал ее, а пока Ричарду хватает и того, что он знает. Но вероятно, это не конец истории. Елизавета решительно подавила свои страхи. Быть может, она беспокоится напрасно. Генрих скоро будет здесь, молю Тебя, Боже!

Собирая вещи в дорожный сундук, Елизавета уверила себя, что Ричард запирает ее в замке Шериф-Хаттон из опасения, как бы она не попыталась присоединиться к Генриху. Очевидно, он не хотел испытывать судьбу, зная, что многие видят в ней законную наследницу Йорков, а значит, есть опасность, что ее захватят враги. Разумеется, знай Ричард, как прочно она связана с ними, ее уже везли бы в Тауэр. Но и в противном случае ей не избежать нелегкого объяснения с королем, чтобы выбраться из этой скверной ситуации.

Пока вооруженный эскорт вез ее, запертую в тесных и тряских закрытых конных носилках, на север, Елизавета чувствовала себя совершенно беспомощной. Шериф-Хаттон был последним местом, где ей хотелось бы оказаться, ведь там держали в заключении дядю Риверса и Дикона, перед тем как казнили в Понтефракте. Она окажется вдали от матери и сестер, Лондона и всех знакомых мест. Но ей недолго сидеть там, утешала себя Елизавета. К тому времени, как она туда доберется, Генрих уже будет на пути в Англию, а потом, по милости Божьей, ее испытания закончатся.

Через шесть дней они подъехали к Шериф-Хаттону, тихой деревушке милях в десяти к северо-востоку от Йорка, где находился замок, который, до того как перешел в руки Ричарда, был главной твердыней Невилла. Выглянув из окна носилок сквозь щель между занавесками, Елизавета сразу увидела его впереди – вот он, стоит на крутом берегу реки среди охотничьего парка. Это действительно была мощная крепость с толстыми стенами, окруженная двумя рядами рвов. Елизавета насчитала девять башен, каждая, казалось, в высоту была больше ста футов. Когда они въезжали через гейтхаус на широкий двор, она ощутила нервный трепет.

Елизавета ожидала, что ее встретит кузен Линкольн, но перед входом в Сторожевую башню (название она узнала позже) стоял только констебль[23] – опрятно одетый человек с темными волосами и бородой; он любезно приветствовал гостью:

– Миледи Елизавета, добро пожаловать. – Констебль поклонился. – Меня зовут Уолтер Стейбл. Простите, что милорд Линкольн не смог быть здесь и принять вас, он сейчас находится в Ноттингеме с королем, и мы не ожидаем его возвращения, пока они сообща не победят самозванца.

– Здравствуйте, господин Стейбл, – сухо произнесла Елизавета, уязвленная допущением, будто Генрих потерпит поражение, однако она понимала, что нельзя показывать виду. – Я здесь узница?

– Нет, мадам. Вас будут содержать под опекой из предосторожности.

«Чего они боятся?» – подумала Елизавета. Того, что Генрих захватит ее, или планов, которые она выстраивала с лордом Стэнли?

– Войдемте внутрь, – предложил констебль. – Слуги принесут ваш сундук.

Он провел Елизавету через анфиладу узких комнат со сводчатыми потолками, потом они поднялись по широкой лестнице и оказались в великолепном холле, достойном королевской особы. Две предназначенные для нее комнаты, которые располагались выше этажом и куда вела спиральная лестница, производили не менее сильное впечатление арочными потолками и яркими фресками на стенах. От вида из окон на лес Галтерс захватывало дух.

Елизавета немного успокоилась: ведь Ричард не отправил бы ее сюда и не поселил в такой роскоши, если бы подозревал в измене?

Вошла горничная, местная девушка, говорившая с таким сильным йоркширским акцентом, что Елизавета не понимала половины ее фраз. Ей вспомнилось людское поверье, будто северяне хвостаты, в этом были убеждены даже некоторые ее знакомые, и еще она слышала отзывы южан о жителях севера, мол, те все дикари. Вероятно, такое мнение о них сложилось из-за жестокости войска королевы Маргариты, проявленной во время последних войн. Однако эта девушка выглядела покорной и готовой услужить. Бросив на нее косой взгляд, Елизавета убедилась в отсутствии хвоста.

Горничная разобрала вещи и принесла кувшин воды, чтобы ее новая госпожа могла освежиться перед ужином, а Елизавета стояла у окна и любовалась окрестным пейзажем. Она чувствовала себя запертой в башне Элейн, героиней легенд об Артуре, и молилась, чтобы Генрих, как новый Ланцелот, пришел и спас ее.

А между тем это было совсем не плохое место для ожидания его появления. Может, и хорошо, что кузен Линкольн не смог ее встретить. Он был королевским наместником в северных графствах, президентом Совета севера и предполагаемым наследником трона, а потому имел все основания хранить верность Ричарду, так как многого лишился бы в случае победы Генриха. В обществе Линкольна ей было бы трудно притворяться, а вот Уолтер Стейбл казался Елизавете человеком вполне благожелательным, и она сразу прониклась к нему симпатией.

Когда горничная проводила ее вниз, в столовую залу, Елизавета обрадовалась, увидев своих кузенов – девятилетнего Уорика и Маргарет, которой было около двенадцати лет. Они обнялись, и Уорик долго не отпускал Елизавету.

– Я так рад видеть вас, Бесси, – прошепелявил он. Это был очаровательный мальчик с лицом херувима и облаком светлых волос. Он напомнил ей братьев, и к горлу подступил ком.

В зале находились еще двое юношей, которые держались поодаль, пока кузены приветствовали друг друга. Джон Глостер, внебрачный сын Ричарда, очень на него похожий, представился сам и познакомил Елизавету с лордом Морли. Они оказались большими друзьями.

Все сели за роскошную трапезу, на блюдах лежали горы разной снеди, бутыли до краев полнились элем и вином. Маргарет, совсем не красавица, с тонкими чертами худого лица, приняла на себя роль хозяйки и отпустила слуг, чтобы разговор за столом тек свободно.

– Как приятно видеть вас, – сказала она Елизавете.

Та в ответ улыбнулась и пожала кузине руку:

– Давно мы не виделись. Скажите мне, вам хорошо живется здесь?

– Здесь очень тихо, – ответил ей Джон. – Но мы с Морли проходим военную подготовку и занимаемся спортом. Сержант – хороший человек. Он сражался при Тьюксбери.

– Миледи Елизавета, говорят, вы здесь потому, что король опасается, как бы Генрих Тюдор не заграбастал вас в свои лапы? – Морли усмехнулся.

– Что-то вроде того, – ответила она, не желая распространяться на эту тему.

Беседа шла оживленно. Шериф-Хаттон в конце концов мог оказаться вполне сносным пристанищем. Елизавете нравилось общество кузенов. Если бы только здесь были ее сестры, она так скучала по ним. А разрешат ли ей написать матери?

Елизавета заметила, что юный Уорик совсем мало говорит. Глаза у него были пустые, и это ее встревожило. Зато он много смеялся, и его манеры вести себя за столом оставляли желать много лучшего. Маргарет неотрывно следила за ним и нарезала ему мясо. Раз или два она мягко упрекнула брата. Разница между ними была всего в два года, но Уорик выглядел совсем еще ребенком и делал все гораздо медленнее, чем сестра Елизаветы Анна, его ровесница. И все же он был милый, очаровательный мальчик, к тому же добряк – все время предлагал Елизавете угоститься сластями и то и дело интересовался, как у нее дела, чем очень расположил к себе. Она ощутила прилив нежности и желания взять его под крыло.

Ленивые августовские дни протекали в мареве жары. Елизавете позволяли вместе с Джоном и Морли охотиться с соколами в лесу, что ее радовало, хотя за ними всегда следовали двое вооруженных стражников. Днем она сидела в саду с Маргарет и Уориком, девушки вышивали, пока их брат играл в кегли или с обручем. Елизавете разрешили написать матери, хотя Уолтер Стейбл ознакомился с письмом перед отправкой. Вечером после ужина они все играли в карты или кости. Жизнь была в целом приятная, однако Елизавета постоянно держалась настороже и чутко прислушивалась к новостям, вечно ожидая услышать галоп влетающего в ворота гейтхауса всадника. Что происходит в мире? Совершил ли Генрих вторжение? Произошла ли битва? И кто явится за нею? Она без конца молилась, чтобы это был Генрих, который принесет ей корону.

Глава 12

1485–1486 годы

На третьей неделе августа группа всадников в облаке пыли галопом въехала во двор. Елизавета и Маргарет, сидевшие в тени одной из башен, побросали пяльцы и встали, в тот же миг Уолтер Стейбл и сержант вышли из Сторожевой башни.

Вновь прибывшие натянули поводья, и двое главных спешились. На них не было никаких узнаваемых ливрей. Констебль поспешил к ним:

– Любезные господа, добро пожаловать. Чем я могу вам помочь?

– Сэр Роберт Уиллоуби и сэр Джон Хеллиуэлл к вашим услугам, – отрекомендовался один из мужчин. – Мы ищем принцессу Елизавету.

Принцессу? Сердце Елизаветы радостно подскочило. Имелась только одна причина, чтобы они осмелились назвать ее законным титулом.

– Я здесь, – спокойно отозвалась она, хотя внутри у нее все ликовало, и, держась как королева, она пересекла двор.

Увидев ее, гонцы опустились на колени:

– Ваша милость!

– Прошу вас, встаньте, добрые господа. – Елизавета улыбнулась и протянула руку для поцелуя.

– Мадам, мы прибыли из Лестера, – сказал Уиллоуби, а тем временем вокруг них собралась небольшая толпа служителей замка, все глядели на Елизавету с новым уважением. – Состоялась большая битва при Босворте. Король Ричард убит. Корону нашли на поле боя, лорд Стэнли доставил ее Ричмонду, тот возложил венец на голову и объявил себя королем Генрихом Седьмым.

Елизавета упала на колени. Настал момент, которого она ждала так долго. Господь проявил Свою волю. Правда восторжествовала. И ее мечты вот-вот превратятся в реальность. С сердцем, полным радости и благодарения, Елизавета молитвенно сложила руки и возвела глаза к небу.

– Значит, наконец Ты, Господи, обратил свой взор на кротких и не презрел их мольбы, – выдохнула она. – Теперь мы благодарим Тебя и восхваляем Твое славное имя.

Ричард мертв. Елизавета походя подумала и о нем, ведь когда-то он был дорог ей, и она будет молиться о его душе. Но Генрих – король Генрих Седьмой, как теперь полагалось называть его, – правил Англией. Это было настоящее чудо.

– Давайте войдем в дом, – сказала она, вставая. – Вы должны рассказать мне все.

Когда все уселись в холле и Уолтер торопливо вошел с вином, сэр Роберт принялся излагать недавние события:

– Неделю назад войско его милости с попутным ветром добралось до гавани Милфорд, рядом с Пемброком, и высадилось там. Когда милорд сошел на берег, мы увидели, что он пал на колени и воскликнул: «Суди меня, о Господь, и вступись за меня против недостойных!» Затем он поцеловал землю. Это был очень трогательный момент.

Рассказ продолжил сэр Джон:

– Призвав на помощь святого Георгия, он повел нас вперед под флагом с красным драконом, эмблемой уэльского принца Кадваладра. Везде, где бы мы ни проходили, провозглашалось, что он явился примирить враждующие дома Ланкастеров и Йорков.

– Его армия встретилась с войском Ричарда в Лестершире, недалеко от городка Маркет-Босворт, – перехватил инициативу сэр Роберт. – Битва продолжалась два часа и была жестокой. Его милость не принимал участия в сражении, но оставался под своим флагом в задних рядах, предоставив командование графу Оксфорду.

Взволнованная рассказом, Елизавета перебила Уиллоуби:

– А что с лордом Стэнли?

– Он и сэр Уильям были там со своими людьми. Мы слышали, что Ричард призвал его на помощь, но Стэнли отправил к нему гонца с сообщением, что болен. В день сражения они с сэром Уильямом расположились неподалеку и не сразу вступили в бой.

Без сомнения, они выжидали, на чьей стороне окажется перевес, прежде чем приниматься за дело.

Сэр Роберт наблюдал за Елизаветой.

– Я понимаю, о чем вы думаете, миледи: что они заботились только о себе. Но вам следует знать: утром в день сражения Ричард приказал Стэнли присоединиться к нему, если он хочет увидеть своего сына живым, и Стэнли ответил, что ему это не по душе и у него есть другие сыновья. Ричард пришел в ярость и приказал своим капитанам убить лорда Стрэнджа, но те отказались, и, так как близилась битва, ему оставалось только велеть им, чтобы они держали узника под бдительным надзором, пока он сам не разберется с ним после боя.

– Стэнли вел опасную игру, – заметила Елизавета, пожалев, что усомнилась в его преданности.

Сэр Джон осушил свой кубок.

– Битва была жаркой. Нам повезло, Роберту и мне, на нас ни одной царапины. Люди сражались как черти. Когда стало казаться, что Ричард проигрывает, мы опасались, как бы ему на помощь не пришел граф Нортумберленд, однако тот, хотя и находился поблизости со своими людьми, ничего не предпринял. А потом Ричард словно обезумел: вероятно поняв, что его покинули те, на кого он рассчитывал, он предпринял последний отчаянный бросок в сторону знамени с красным драконом, под которым стоял Ричмонд, убил знаменосца и уже готов был зарубить самого Ричмонда, но тут на него обрушился Стэнли со своими людьми, и это решило исход битвы. Небеса даровали победу Ричмонду.

– А что случилось с Ричардом? – спросила Елизавета.

– Позвольте мне сказать правду: к его чести, он вел себя как благородный воин и доблестно защищался до последнего вздоха, снова и снова выкрикивал, что его предали, и восклицал: «Измена! Измена! Измена!» – ответил ей сэр Роберт.

– Да, – поддержал его Хеллиуэлл. – Я тоже отдаю ему должное, хоть он и был тиран. Он пал, мужественно сражаясь, когда на него со всех сторон насели враги.

– Корона упала с его головы и закатилась под куст боярышника, – возобновил свой рассказ сэр Роберт. – Лорд Стэнли достал ее оттуда и возложил на голову Ричмонду, солдаты прокричали: «Боже, храни короля Генриха!» И, как вы можете представить себе, миледи, его милость исполнился безмерной радости. Все восхваляли его, будто он ангел, посланный Небом, чтобы избавить людей от возобладавшего над ними зла.

– Дети короля Эдуарда наконец отомщены, – тихо промолвил сэр Джон, и в тот момент Елизавета поняла, как сильно люди обозлены на Ричарда.

– И теперь нами будет править новая династия, – вторил ему сэр Роберт. – Чтобы отомстить за белую розу, расцвела красная роза. Миледи, мы ждем счастливого союза между прославленными домами Ланкастеров и Йорков.

Уолтер Стейбл и другие люди, столпившиеся в холле, подняли свои бокалы:

– За короля Генриха и королеву Елизавету!

Она встала и сделала реверанс, все радостно приветствовали ее. А сама Елизавета думала лишь о том, как гордилась бы мать, будь она сейчас здесь! Потом она вспомнила и обо всех тех, кто сложил голову на поле брани, чтобы привести ее к этому триумфу.

– Скажите мне, кто погиб при Босворте, – обратилась она к рыцарям.

– Герцог Норфолк, мадам, – ответил ей Хеллиуэлл, – сэр Роберт Брэкенбери, констебль Тауэра, сэр Ричард Ратклифф, ближайший советник Узурпатора, и еще тысяча человек, сражавшихся за Ричарда.

– Сколько погибших со стороны нового короля?

– По нашим подсчетам, около двухсот.

Елизавета перекрестилась:

– Прискорбно, что стольким людям пришлось отдать жизни, чтобы правда восторжествовала над силой. Я прикажу отслужить мессу об упокоении их душ. – Она сморгнула грозившие вот-вот пролиться слезы.

Сэр Роберт мягко обратился к ней:

– Мадам, пришло время смотреть в будущее. Его милость прислал нас, чтобы мы сопроводили вас и милорда Уорика в Лондон со всеми возможными удобствами и поспешностью. Там вы разместитесь вместе со своей матушкой королевой. А до тех пор вы находитесь под моей защитой, и вам будут служить и оказывать почести как будущей королеве Англии.

– Уорик поедет со мной? – спросила Елизавета.

Уиллоуби немного смутился:

– Нет, миледи. Сэр Джон повезет его отдельно. С вами будет леди Маргарет. Как только ваша милость подготовится к отъезду, мы сразу тронемся в путь, переночуем в Йорке, а потом двинемся по Большой северной дороге на юг.

Елизавета поспешила в свою комнату и приказала горничной паковать вещи, которые та еще совсем недавно вынимала из сундука. Оставив девушку заниматься делом, сама она прошла в часовню и опустилась на колени, пытаясь успокоить смятенный дух. Немного уняв бурлившее в груди возбуждение, Елизавета возблагодарила Господа за дарованную королю Генриху победу.

– Пусть ничто не помешает нашему браку, – добавила она в завершение молитвы.

Ей вдруг пришло в голову, что теперь, раз корона уже у Генриха, он может взять себе жену из чужих краев, девушку, красота, возраст и состояние которой придутся ему больше по вкусу. Чем дольше Елизавета размышляла об этом, стоя на коленях на твердом полу, тем сильнее беспокоилась. Она была законной королевой Англии, и весь мир ждал, что Генрих женится на ней, чтобы утвердить свои права на завоеванную власть. «Соберись! – приказала себе Елизавета. – Зачем выдумывать проблемы, когда есть все основания радоваться?» Просто за последние два года произошло столько неприятных событий, что она почти привыкла ожидать худшего. Надо прекратить это и смотреть в будущее, которое, судя по всему, сулило блеск и процветание.

Закончив молитву, Елизавета встала и решительно спустилась вниз, где ее ждал эскорт. Увидев, сколько людей пришли пожелать ей счастья и проститься с нею, она заулыбалась. «Все будет хорошо», – сказала себе Елизавета. Когда она встретится с Генрихом, в этом не останется никаких сомнений. Господь всегда помогает тем, кто верит в Него, поэтому она перестанет беспокоиться и будет во всем полагаться на Его волю.

В тот вечер в Йорке, за ужином, устроенным для гостей приором монастыря францисканцев, мужчины говорили о сражении при Босворте и о том, как Всемогущий Господь явил там свою руку.

– Тиранам никогда не удается долго процветать, – заявил приор. – Господь судит людей по их тайным делам.

Елизавета, сидевшая рядом с подавленной Маргарет, которая беспокоилась о брате, ободряюще сжала руку кузины. Все уладится, она была уверена, особенно когда Генрих поймет, что Уорик не такой, как другие дети.

Ее и саму преследовали мысли о том, какие еще секреты хранил Ричард. Лгал ли он ей о принцах? С болью в сердце она сознавала, что сейчас на престоле, отнятом Ричардом, должен был сидеть ее брат, Эдуард Пятый. Одно это уже являлось преступлением. Но теперь Господь свершил возмездие.

– Что сталось с телом Узурпатора? – спросила Елизавета.

Рыцари смущенно переглянулись.

– Его похоронили в церкви Серых Братьев в Лестере, – наконец ответил ей сэр Роберт.

– Вы мне чего-то недоговариваете, – с вызовом сказала Елизавета.

– Увы, ваша милость, его тело было подвергнуто поруганию, но детали не годятся для женских ушей.

– Поруганию? Что вы имеете в виду? Я настаиваю, чтобы вы мне сказали.

Сэр Роберт замялся.

– Солдаты раздели его и перекинули через седло, надев ему на шею петлю, как у висельника, и так отвезли тело, заляпанное грязью и тиной, в Лестер, где оно два дня было выставлено напоказ в коллегиальной церкви Ньюарка, прежде чем его захоронили.

Елизавета предполагала, что имелись и другие подробности, о которых Уиллоуби умолчал, но не стала допытываться. Поведение солдат было непростительным, но кто стал бы винить их? Ричард сам навлек на себя такую участь. Некоторые могли бы сказать, что он получил возмездие за свои преступления.

По пути в Лондон к Елизавете присоединились многие лорды и леди, так что на подъезде к городу ее небольшой поначалу эскорт превратился в радостную кавалькаду, которая длинной лентой тянулась в столицу. Сидя в носилках, Елизавета отвечала на приветствия горожан, которые узнавали принцессу и встречали радостными возгласами; ее очень трогала эта демонстрация любви. Это придавало ей уверенности, так как по мере приближения судьбоносного момента встречи с Генрихом сердце у нее трепетало все сильнее.

Очевидно, он и правда намеревался взять ее в жены, но теперь новая тревога подняла свою голову гидры. Ночью Елизавете вдруг подумалось, что, пока она не стала законной супругой Генриха, по сути, она является его соперницей и претенденткой на трон, даже будучи женщиной; и наверняка он знает, что она может передать свое право на обладание властью любому мужчине, за которого выйдет замуж. Однако единственное присланное ей Генрихом письмо не вызывало подозрений относительно его намерений, скорее наоборот. Союз между ними был популярен в народе, так что едва ли Генрих видит в ней врага или откажется от обещания, которое привлекло на его сторону столько йоркистов. Оказанный ей почетный прием давал ей повод поверить, что она скоро станет королевой.

И тем не менее нечто крайне важное беспокоило принцессу и разъедало ей душу с того момента, как она узнала о короновании Генриха на поле брани и услышала, что его называют королем. Казалось, он принял королевский титул от своего имени, когда на самом деле получит право на него лишь после женитьбы на ней, только это придаст его статусу легитимность. Елизавета находила странным, что в Лондоне не организовали официальную церемонию встречи, не устроили никаких празднований по поводу ее прибытия, как делалось обычно при появлении в городе невесты короля. Конечно, это могло подождать до момента, когда сам Генрих окажется в столице. Или, тревожилась она, он не хотел делать слишком очевидным тот факт, что обязан своим королевским достоинством ей. Намеренно ли он сделал так, чтобы она не въезжала в Сити с триумфом как законная правительница? Претендует ли он на то, чтобы стать королем в собственном праве? Неужели такое возможно?

Конные носилки Елизаветы остановились на Темз-стрит, около Колдхарбора – высокой и величественной лондонской резиденции, принадлежавшей леди Стэнли и выходившей фасадом на реку. Там, в главном холле, ее ждали сама хозяйка и – хвала Господу! – мать с сестрами. Все они присели в глубоких реверансах, но потом королева простерла вперед руки, и Елизавета прижалась к ней, понимая, как сильно соскучилась. Затем настал черед сестер. Леди Стэнли с улыбкой смотрела на воссоединение семьи. Только Сесилии недоставало, чтобы счастье Елизаветы было полным и безусловным.

– Леди Стэнли, – промолвила она, целуя хозяйку дома. – Вы, наверное, очень гордитесь.

– Я мечтала об этом дне! – ликуя, воскликнула пожилая леди. – И, несмотря ни на что, верила: Господь подаст руку помощи праведным. Генрих победил, и мы можем радоваться, так как теперь нами будет править мой собственный, самый дорогой для меня король! – Она блаженно улыбнулась. – В нем вся моя радость в этой жизни, как будет и в вашей, моя дорогая. Скоро вы его увидите, он спешит на юг, но, разумеется, все хотят встретиться с ним и поздравить. Я сама жажду посмотреть на него! Я решила – и он согласен с этим, – что отныне меня будут называть «леди Маргарет, мать короля».

– Это вполне уместно, – отозвалась Елизавета.

Пока они разговаривали, страстная любовь леди Стэнли к сыну становилась все более очевидной. Трудно было поверить, что она не видела его четырнадцать лет. Казалось, между ними сохранилась очень прочная связь, по крайней мере с ее стороны, словно они никогда не разлучались. Маргарет наверняка заметит в Генрихе большие перемены. В последний раз он покинул Англию юношей четырнадцати лет. Теперь ему двадцать восемь, он взрослый мужчина и может показаться ей чужаком. Елизавета горячо надеялась, что долгие годы, проведенные вдали друг от друга, не скажутся на отношениях матери и сына, это важно для них обоих, и они легко наведут мосты.

В разгар возбужденной беседы подали закуски, после чего леди Маргарет лично проводила Елизавету в покои, которые Генрих велел подготовить для своей невесты. Они располагались рядом с комнатами, отведенными ее матери и сестрам.

– Мне поручено заботиться о вас, Бесси, – сказала ей королева, когда они поднялись по лестнице. – Это соответствует положению девушки, которая скоро станет невестой. А леди Маргарет будет отвечать за содержание и наставничество ваших сестер и кузенов, Уорика и леди Маргарет Кларенс, а также юного герцога Бекингема, которого привезли в Лондон.

– Уорик здесь? – спросила Елизавета.

– Да, – ответила ей Маргарет, – только после долгой поездки ему нездоровится, так что сегодня вы его не увидите.

– Тогда я буду ждать встречи с ним позже. Молюсь, чтобы мой брат Дорсет вернулся вместе с королем. Мы все так скучали по нему. Из всех сыновей у матери остался только он.

Маргарет явно испытала неловкость:

– Увы, моя дорогая, его милости пришлось оставить вашего брата во Франции заложником за долги.

Вот это удар!

– Но он приедет домой?

– Разумеется. Как только деньги будут возвращены.

Елизавета открыла дверь в свои покои. Комнаты были так красиво обставлены, вполне по-королевски, что она испытала облегчение. Все закончится отлично. Колесо Фортуны наконец повернулось в благоприятном направлении.

Смыв с себя грязь после долгого путешествия и переодевшись, Елизавета долго разговаривала в гостиной с сестрами, удивлялась, как выросла Бриджит и как быстро учит буквы Екатерина. Анна, которой скоро исполнится десять, уже стала нежной красавицей с золотисто-каштановыми волосами и голубыми глазами. Затем к ним присоединилась Маргарет Кларенс, и они все много смеялись.

Вернувшись к себе в комнату, пока горничные занимались ее платьем для ужина, Елизавета загрустила: Генрих не передал ей ни словечка, ни какого-то приветственного знака. Но ведь леди Маргарет сказала ей, что он держит путь на юг из Босворта. Скоро ее суженый будет здесь, и тогда – даст Бог – все будет хорошо.

Уорик не появился ни назавтра, ни послезавтра. На третий день перед утренней мессой мать вошла в спальню Елизаветы:

– Уорика отвезли в Тауэр. Леди Маргарет сказала мне, что это сделано из предосторожности и она уверена, он там не задержится.

– Надеюсь, что нет! Уорик и мухи не обидит. – Елизавета подтянула пояс. – Он милый мальчик, разве что немного заторможенный.

– Не думаю, что король Генрих разделяет ваше мнение. Если бы не Закон о лишении прав и состояния Кларенса, Уорик был бы законным наследником дома Йорков. Ваши права более основательны, но вы женщина. Вероятно, Генрих опасается, что некоторые йоркисты теперь могут посчитать, что Уорик предпочтительнее вас, и затеют беспорядки.

– Значит, не совершив никакого проступка, из-за одного своего происхождения он заключен в темницу? – Елизавета ужаснулась.

– Как и ваши несчастные братья, – напомнила ей мать. – Невиновность не является оружием против людских козней. Когда ситуация успокоится и пройдет коронация, его наверняка выпустят. Будем на это надеяться. Но не стоит долго думать о печальных вещах. Мы должны быть благодарны за великое счастье, которое нам выпало. Ваш отец желал этого брака. Если бы не его смерть, вы были бы помолвлены с Генрихом. Впереди лучшие времена, Бесси.

– Да! – Елизавета взяла руки матери и сжала их, думая про себя, сколько еще ей ждать, пока Генрих приедет и сделает ее своей королевой.

Третьего сентября новый король триумфально въехал в Лондон. В Колдхарборе были слышны радостные крики толпы. Леди Маргарет, надев отороченную горностаем накидку, отправилась в собор Святого Павла встречать сына и благодарить Господа за его победу и обретение короны. Елизавете тоже хотелось бы присутствовать там.

Вернулась Маргарет, преисполненная впечатлений от состоявшихся церемоний и оказанного ее сыну пышного приема. Потом, устроившись у очага в главном покое, она пригласила Елизавету и ее мать сесть в кресла напротив нее и лучисто заулыбалась им.

– Бесси, когда его милость удалился в Епископский дворец для участия в первом заседании Тайного совета, я осталась там, чтобы понаблюдать за происходящим. И первым делом он заявил о своем намерении жениться на вас.

Елизавета воспрянула духом. С нее как будто сняли тяжкую ношу. Мать приосанилась, ее так и распирало от гордости.

– Дело обсуждалось долго, – продолжила Маргарет, – но есть два препятствия, которые необходимо устранить, прежде чем свадьба состоится. Парламент должен аннулировать акт, который подтверждал титул Узурпатора, а вас объявлял незаконнорожденной. Необходимо восстановить ваш королевский статус, ведь нельзя и подумать о том, чтобы король основал свою династию, женившись на девушке, запятнанной обвинением в незаконнорожденности. После этого нужно получить разрешение, так как вы состоите в четвертой степени родства.

Елизавета теребила юбку, немного расстроенная тем, что услышала.

– Не надо так переживать, дитя мое. Это простые формальности. Вам придется только немного потерпеть. Но главное, вас это обрадует, его милость пожелал встретиться с вами. Через два дня он будет в Тауэре и просил привезти вас туда.

Наконец-то! Настал момент, которого она ждала так долго, боясь, что он никогда не придет. Скоро она увидит своего нареченного во плоти.

Елизавета посмотрелась в зеркало. Это было не старомодное полированное серебро, а венецианское стекло. То, что она там увидела, порадовало ее. Длинные рыжие волосы накидкой рассыпались по плечам. Бледные щеки пришлось пощипать, чтобы они стали немного румянее. Глаза были ясные и красивые, губы красные, как вишня. Девическое платье из белого дамаста имело новомодный квадратный вырез и рукавчики из меха горностая, а на шею она надела роскошный золотой торквес[24] с драгоценными камнями.

Королева и леди Маргарет, увидев ее, заулыбались.

– Вы ослепите красотой любого жениха, – сказала Маргарет.

– Королю действительно повезло, – поддержала ее мать.

– Им обоим повезло, – поправила ее Маргарет.

Королевская барка доставила Елизавету по Темзе к Тауэру, где она сошла на берег у Корт-гейта и была проведена в сопровождении эскорта по лестнице королевы к башне Байуорд. Елизавета впервые была в Тауэре с того момента, как сюда отправили ее братьев, и ей было больно думать, что они или их тела могли находиться где-то внутри этих стен. В голове у нее пронеслось мимолетное воспоминание о бомбардировке крепости, которую ей довелось пережить много лет назад, и Елизавета вздрогнула. Но теперь все будет по-другому. Борьба между Ланкастерами и Йорками завершилась.

Граф Оксфорд, новый констебль Тауэра, встретил ее и сопроводил в королевский дворец, в залу с огромным камином под козырьком во французском стиле и яркими росписями на стенах, где были изображены ангелы в зеленых и пунцовых одеждах.

Только это Елизавета и успела заметить, потому что там, рядом с очагом, стоял высокий стройный мужчина в накидке из алой парчи и черной бархатной шапке с крупной, украшенной рубинами брошью. У него был светлый цвет лица, блестящие, как полированное золото, волосы длиной до подбородка, выступающая вперед челюсть, высокие скулы и брови вразлет, похожие на раскинутые птичьи крылья; серые глаза пристально смотрели на нее из-под тяжелых век. Не слишком красивый человек, но, безусловно, он привлекал внимание, от него исходило ощущение власти.

Улыбка, которой он одарил Елизавету, преобразила его лицо.

– Миледи, – произнес Генрих и протянул к ней руки раньше, чем она успела сделать реверанс. – Я так ждал этого момента.

– И я тоже, ваша милость, – ответила она, вкладывая в его руки свои.

Он наклонился и поцеловал их одну за другой.

– Мне говорили, что вы красивы, и это правда, – сказал Генрих. У него был французский акцент с оттенком уэльского. Он оказался действительно очаровательным мужчиной, но при этом Елизавета ощущала, что внутри у него сталь, и понимала, что он оценивает ее. Это было вполне естественно, ведь Генрих остро сознавал ее принадлежность к враждебному стану. – Выпьете вина? – спросил он.

– С большим удовольствием, сир, – согласилась Елизавета и не отрывала от него глаз, пока он наполнял для нее кубок.

– Садитесь, – предложил Генрих. – Я должен поблагодарить вас, миледи, за ваши усилия, предпринятые ради меня, они безмерно помогли моему успеху. Если бы не вы с лордом Стэнли и его друзьями, меня могло бы не быть сейчас здесь.

– Я решила сделать все возможное, чтобы поддержать ваше правое дело, – ответила она. – Узурпатор жестоко обошелся со мною и с моими близкими. Вы дали нам надежду на спасение и возвращение к нормальной жизни.

– Я предлагаю вам гораздо больше, Елизавета, – сказал Генрих. – Надеюсь, я могу называть вас так, ведь мы скоро поженимся?

– Конечно. – Она улыбнулась, начиная успокаиваться в его обществе.

– Тогда вы должны называть меня Генрихом. Никаких церемоний между нами, да? – Внезапно в его взгляде проскользнуло сочувствие. – У вас были трудные времена.

– У вас тоже… Генрих, – ответила Елизавета. – Провести столько лет в изгнании наверняка нелегко.

– Да, это нелегко. С пяти лет я был либо пленником, либо беглецом. И никогда не думал, что стану королем Англии.

– Ваша почтенная матушка без конца благодарит за это Господа, – молвила Елизавета.

– Я многим ей обязан. Она не теряла веры в меня.

– И неутомимо трудилась ради вас, даже рискуя своей жизнью.

– Она необыкновенная женщина. Надеюсь, вы с нею подружитесь.

– О, мы уже давно друзья, а в последнее время особенно сблизились.

Генрих вновь ослепительно улыбнулся ей:

– Думаю, мы с вами тоже хорошо сойдемся. Я считаю дни до нашей свадьбы. И ближайшие две недели проведу в Колдхарборе, чтобы у нас было время получше узнать друг друга. Моя мать объяснила вам, с чем связана отсрочка нашего брака?

– Да, она объяснила.

Елизавета обрадовалась, услышав, что он хочет провести с нею какое-то время, в его обществе она ощущала новый прилив сил. Им о стольком нужно поговорить, что она не знала, с чего начать. Но это может подождать. Главное – они понравились друг другу и имели общие цели. И он ей действительно нравился. У Елизаветы сложилось впечатление, что это чувство было взаимным.

Во время пребывания в Колдхарборе Генриху нужно было заниматься тысячей разных дел, и его мать постоянно кружила поблизости. Жених и невеста обедали и ужинали со своими матерями и сестрами Елизаветы, к которым Генрих постепенно привязывался, однако достаточно времени проводили и наедине. Рядом с домом не было сада, поэтому они сидели во дворе – стояла ранняя осень, и погода радовала, – а иногда играли в шахматы или карты в гостиной, но нередко просто разговаривали, обнаруживая, что у них много общего, особенно любовь к музыке и легендам о короле Артуре и Камелоте.

– Я его потомок, вы знаете, как и древних королей Британии, – сказал Елизавете Генрих. – Одним из моих предков был могучий уэльский принц Кадваладр, король Гвинеда. Именно поэтому у меня на знамени вышита его эмблема – красный дракон, и я использую этот знак на своем королевском гербе. – В глазах у него появилась мечтательность. – На смертном одре Кадваладр предсказал, что выходец из Уэльса восстановит древний королевский род Британии и власть его потомков распространится на весь остров. Я верю, что его пророчество сбылось на мне.

Елизавета обмерла. Послание было ясное: Генрих Тюдор видел себя истинным наследником тех древних правителей, а явившихся вслед за ними – саксов, норманнов, Плантагенетов – узурпаторами власти.

– Мой отец очень гордился своим происхождением от Кадваладра, – торопливо проговорила она, не желая допускать никаких намеков на то, что король Эдуард будто бы не имел прав на трон. – А со стороны своего предка Роджера Мортимера, который женился на Гвладис Ду, дочери принца Лливелина ап Йорверта, я происхожу от древних принцев Уэльса.

– Значит, вы самая подходящая жена для короля – уэльсца по рождению, – заявил Генрих, взял руку Елизаветы и запечатлел на ней поцелуй. В губы он ее еще ни разу не поцеловал. – Но я должен учитывать глубинные чувства англичан. Они не доверяют иностранцам, даже уэльсцам. Мне бы не хотелось, чтобы мои подданные считали меня чужаком, а потому я намерен продемонстрировать свою преданность их и моему покровителю святому Георгию.

Елизавета понимала: есть обстоятельства, которые разделяют их с Генрихом, и эти неурядицы нужно уладить. Ей хотелось напомнить ему, что без нее его претензии на трон слабы и их легко могут оспорить. У любого из членов династии Йорков обнаружится не меньше, а то и больше прав на власть. Пока они не поженятся, Генрих будет уязвим. Он явно понимал это, мать говорила ей, что он начал отсчет времени своего правления со дня, предшествовавшего битве при Босворте, фактически объявив изменниками Ричарда и всех тех, кто сражался за него. Мать была в шоке.

– Как же короли в будущем смогут иметь уверенность, что в день битвы подданные не покинут их из страха быть обвиненными в измене?! – воскликнула она. – Простите, Бесси, я не должна критиковать вашего будущего супруга, но это слишком.

Тем не менее Генрих издал указ о помиловании всех простолюдинов, которые сражались при Босворте. Сторонники Ричарда были либо рассеяны, либо посажены в тюрьмы. Норфолк пал на поле брани, а его сын граф Суррей находился в Тауэре, как и граф Нортумберленд. Генрих сказал Елизавете о своем намерении через какое-то время простить и освободить их. Некоторые былые противники нового короля благоразумно переметнулись на его сторону, остальные скрылись. Кузен Елизаветы Линкольн примирился с Генрихом и получил не только прощение, но и место в Совете. Она надеялась, этого будет достаточно, чтобы завоевать его преданность на долгий срок, особенно притом, что Линкольн был объявлен преемником Ричарда. Даже бабушка Йорк прислала поздравления Генриху, хотя мать сказала, что сделать это для нее было все равно что получить удар под дых, ведь из-за него погиб ее сын. Однако Елизавета знала, что эта женщина всегда поступает правильно и расчетливо.

Из всех членов дома Йорков только тетя Маргарита не прислала поздравлений. Со стороны Бургундии отчетливо повеяло холодом.

– Совершенно ясно, что Маргарита ненавидит Генриха, ведь он убил ее брата и сверг с трона Йорков, – рассуждала мать. – Она для него недосягаема, потому не боится проявлять враждебность к нему. Генриху следует остерегаться ее: она сильная женщина и мастерица строить козни.

Елизавета выбросила из головы мысли об угрозе со стороны тети Маргариты. У нее имелась более насущная проблема, о которой она не решалась заговорить с Генрихом, а тот наверняка знал о намерении Ричарда жениться на ней. Задумывался ли он, насколько велико было ее желание согласиться на этот брак? Знал ли о письме, которое она отправила Норфолку? Елизавета горячо надеялась, что нет, так как оно выдавало ее желание вступить в этот союз по личным причинам. В глазах Генриха такой поступок, совершенный после того, как он публично поклялся взять ее в жены, мог выглядеть предательством.

Настал день, когда Генрих вернулся домой в странном настроении. Он выглядел озабоченным, в его манерах появилась холодность, которая расстроила Елизавету. Они играли в карты, и его король побил ее королеву. Ирония ситуации не ускользнула от них обоих, и Генрих вопросительно взглянул на свою партнершу.

– Странно думать, что когда-то вы были моим врагом, – заметил он.

– Едва ли я им была, – возразила Елизавета. – Вас опасался мой отец. И эта вражда благополучно завершилась.

Генрих помолчал, прищурился:

– И тем не менее вы планировали выйти замуж за Узурпатора, который хотел уничтожить меня и принес столько горя вашей семье. Это был злонамеренный и жестокий план – самый подлый, о каком я только слышал. – Его гнев ощущался еще сильнее, оттого что он выражал свои чувства тихо и кротко.

Наступила тишина. Елизавета подыскивала верные слова для оправдания своих действий:

– Я думала, что у меня нет выбора. Мне казалось, это единственный способ получить корону, которая по праву принадлежала мне, и обеспечить будущее своих сестер и матери. Восстание Бекингема было подавлено. Я считала ваше дело проигранным и оставила надежды на ваш приезд.

Генрих искоса глянул на нее:

– А как вы примирили свою совесть с тем, что выйдете замуж за человека, который расправился с вашими братьями?

– Это был вопрос приоритетов! – резко ответила Елизавета. – Мне пришлось пожертвовать собой и усмирить голос совести ради высшего блага. Кроме того, Ричард заверил меня, что не убивал моих братьев. По его словам, они исчезли из Тауэра, а виноват в этом Бекингем. Мне очень хотелось, чтобы они были живы, и я поверила ему.

Генрих кивнул:

– Я понял вас. Но сдается мне, Ричард значил для вас больше, чем вы хотите мне показать. Что вы скажете на это? – Он вынул из дублета листок бумаги и положил его на стол.

Елизавета пришла в смятение, узнав свое письмо к Норфолку. Там были слова, которых, как она надеялась, Генрих никогда не прочтет. «…его милость – моя единственная радость и надежда в этом мире, я принадлежу ему сердцем и мыслями, телом и всем своим существом». Неудивительно, что Генрих взъярился.

– Я была в отчаянии, – пролепетала Елизавета. – Хотела избавиться от пятна незаконнорожденности и получить корону, которая должна быть моей. Хотела спасти себя и своих сестер от позорных браков. И написала эти слова, чтобы заверить Ричарда в своей преданности ему. Я предложила ему всю себя целиком. Между нами не было настоящей любви, только как между дядей и племянницей, в этом смысле мы всегда симпатизировали друг другу. Вы должны знать, Генрих: если бы я была уверена, что вы идете спасать меня, то никогда даже не подумала бы о браке с ним и письма этого вообще не написала бы. Я всегда хотела выйти замуж только за вас. Но считала, что вы для меня потеряны. Мне нужно было как-то жить! – Глаза Елизаветы наполнились слезами.

Лицо Генриха сразу смягчилось, и он взял ее за руку:

– Простите меня, cariad[25], я не должен был так резко говорить с вами. Но когда я прочел это письмо, изъятое в доме Норфолка при обыске, оно неприятно поразило меня. Не скрою, я испытал ревность. И не мог поверить, что вы питали какие-то чувства к этому монстру. Но теперь, когда вы все мне объяснили, я понимаю, какие мотивы побудили вас к таким действиям, и не могу вас винить.

Генрих склонился к Елизавете и, пока та купалась в безмерном облегчении, приподнял ее подбородок и нежно поцеловал в губы. Впервые мужчина поцеловал ее, и она растаяла. Подобная сладость ощущений ей даже во сне не могла привидеться, и она испытала такое чувство, словно получила благословение, кроме того, это подвело черту под всем прошлым. А потом Генрих поцеловал ее еще раз, они оказались в объятиях друг друга, и жизнь мигом стала неизмеримо лучше.

После этого между ними возникли более глубокое понимание и близость, а затем расцвела любовь. Вернувшийся из Ланкашира лорд Стэнли улыбался им, когда они сидели, склонив головы друг к другу, и строили свадебные планы.

– Как приятно видеть такую идиллию, – сказал он. – Я молился о благополучном исходе, но никогда не думал, что эта история увенчается настоящим блаженством.

Генрих просиял и посмотрел на своего приемного отца:

– А я никогда не думал, что обрету такую радость в браке, заключенном из политических соображений! – Он поцеловал руку Елизаветы, которая постепенно начинала понимать, что в его уэльском характере есть и романтическая сторона.

– А вы, Бесси? – спросил Стэнли.

– Я не могла бы мечтать ни о чем лучшем, отец Стэнли.

Елизавета заметила, что некоторые ее платья потеряли вид, а самые лучшие, из золотой парчи, были слишком роскошны для повседневной носки.

– Моей королеве нужны новые наряды! – заявил Генрих. – Я прикажу прислать вам из гардеробной кое-какие ткани.

В Колдхарбор доставили несколько больших свертков, и Елизавета затрепетала от восторга. Ее мать и леди Маргарет наблюдали, как она разворачивает ярд за ярдом отрезы алого бархата и желтовато-коричневого дамаста, достает горностаевые шкурки. Маргарет тут же послала за своим портным.

Мать подозревала, что Генрих намеренно тянет с заключением брака, но постепенно оттаивала. Она не могла упрекнуть его в отсутствии любезности по отношению к ней или нежности к ее дочери, при этом постоянно использовала Елизавету, чтобы та надавила на Генриха и он приказал бы обыскать Тауэр.

– Я должна знать, что сталось с моими дорогими мальчиками, – твердила мать.

Елизавета неохотно заговорила об этом со своим женихом. Другой возможности не представится – идиллические две недели жизни под одной крышей закончились, и завтра Генрих отправится во дворец Уокинг.

Накануне вечером Елизавета попросила разрешения поужинать с ним наедине. Видя, как она расстроена предстоящим отъездом жениха, Маргарет с готовностью согласилась на это и даже приказала поварам приготовить для них особые блюда.

После того как они насладились сочной цесаркой, сваренной в эле, кремом из рыбы и грушами в красном вине, Елизавета передала Генриху двуручную любовную чашу.

– Мой дорогой, помните, я говорила, что Ричард сказал мне, будто мои братья исчезли? Как по-вашему, они еще могут быть живы?

Генрих посмурнел:

– Это возможно. Но я с сожалением должен признать, что, скорее всего, они мертвы.

– Соглашусь с вами, – сказала Елизавета. – Я не верю, что они покинули Тауэр. Генрих, а нельзя ли сделать так, чтобы там все хорошенько обыскали?

– Это уже сделано, – ответил он. – Мои люди очень старались, но ничего не обнаружили. Либо принцев захоронили так незаметно, что не осталось никаких следов, либо увезли из крепости живыми или мертвыми.

– Значит, Ричард мог говорить мне правду?

– Полагаю, что да. – неохотно ответил Генрих. – Но Бекингем сообщил мне, что Ричард по секрету поделился с ним своими планами убить их, из чего можно заключить, что он так и сделал. Я считал так же, как и моя мать, и Бекингем, и даже ваша матушка, что они умерщвлены. Иначе не поклялся бы завоевать Англию, трон и жениться на вас.

У Елизаветы возникла предательская мысль: а если Ричард говорил правду и похищение ее братьев организовал Бекингем, тогда в равной степени возможно, что Генрих или его мать действовали в сговоре с герцогом. Генрих от этого выгадывал больше всех, за исключением разве что Ричарда. Но в то время он находился за морем, а Бекингем – в Уэльсе. Она не могла представить, как кому-то из них удалось бы проникнуть сквозь защитные укрепления Тауэра и убить ее братьев, тут не обойтись без сообщников внутри крепости. Но кто это мог быть?

Правда, теперь ей казалось странным, что Ричард так и не обвинил Бекингема публично в похищении принцев, даже после ареста. Сделать это было в интересах узурпатора, учитывая чернившие его слухи. Но может быть, ее братьев никто и не похищал?

Елизавета взглянула на Генриха, тот сидел напротив нее и допивал вино. Она пока не могла судить, на что он способен. Хватило бы у него жестокости, чтобы убрать с дороги двух мальчиков, ставших ему помехой? И не дал ли он клятву захватить Англию и жениться на ней, потому что точно знал о смерти принцев? А обыск Тауэра? Не был ли он предпринят для сокрытия всех следов, которые могли остаться, а вовсе не для поиска ее братьев? Странно, что Генрих сам ничего не сказал ей, ведь она именно тот человек, которому крайне важно знать правду. Заговорил бы он об этом сам, не спроси она его первой?

Зачем так думать? Генрих – ее будущий супруг, нужно научиться доверять ему. Но сомнения не покидали Елизавету и назойливо зудели в голове, как укушенное комаром место, которое хочется почесать. Поделиться своими предательскими мыслями ей было не с кем.

Утром Генрих ласково попрощался с Елизаветой, поцеловал ее и уехал в Уокинг. К тому моменту она убедила себя, что ее ночные опасения напрасны и самым вероятным виновником исчезновения принцев был Ричард.

Она послала за портным, чтобы обсудить фасон нового платья, потом коротала время за чтением, помогала сестрам с уроками, а вечера проводила за вышиванием с матерью и леди Маргарет.

На следующей неделе за совместным обедом Маргарет поделилась с ними новостями:

– Король, мой сын, планирует устроить объединенную коронацию, и герольды уже разрабатывают ее план.

– Значит, он рассчитывает, что парламент и папа будут действовать быстро, – заметила мать.

– Видимо, так, – ответила Маргарет и повернулась к Елизавете со словами: – Моя дорогая, вам пора подумать о нарядах для свадьбы и коронации.

Елизавета возликовала. Однако дни шли за днями, никаких новых известий не поступало, и она все сильнее падала духом. Потом Маргарет со смущенным видом сообщила ей, что Генрих все-таки решил отказаться от объединенной коронации, он не успеет созвать парламент до того, как сам будет коронован, а это нельзя откладывать дольше. Посему его коронуют одного.

– Вы же получите корону после свадьбы, – заключила она.

Какое жестокое разочарование! Какая несправедливость! Елизавете с немалым трудом удалось не выказать своих чувств, и она покорно согласилась, что так будет лучше.

А вот мать сразу исполнилась подозрений.

– Я все время говорила, – заклокотала она от ярости, как только они остались одни в спальне Елизаветы. – Он ясно дает понять, что не обязан короной вам. Объединенная церемония показала бы людям, что вы равноправные правители.

Елизавета едва не плакала:

– Я даже не смогу присутствовать на коронации. Как будто я не имею никакого значения.

– Дитя, именно потому, что вы жизненно важны для Генриха, он и пытается исключить вас. Так ему не придется говорить, что он обязан своей короной вам.

– Но это правда!

– Вот именно. Многие вспомнят данную им клятву. Многие знают, кто настоящий монарх в Англии.

– Почему я не родилась мальчиком, – вздохнула Елизавета. – Хотя в таком случае меня, скорее всего, уже не было бы в живых.

В конце октября леди Маргарет, одетая в пурпурное платье с горностаевой отделкой, отправилась на коронацию сына.

– Среди всего этого триумфа и славы я просто плакала, настолько меня переполняли чувства, – рассказывала она через два дня по возвращении от двора. – Это была самая трогательная и поднимающая дух церемония, которую меня благословил увидеть Господь.

Елизавета слушала детальное описание самой коронации, банкета и торжеств, которые последовали вслед за этим, и ее не покидала мысль: «Я должна была присутствовать там. Весь этот триумф причитался и мне тоже». Но ничего уже не изменить. Момент ее славы скоро наступит, если Господь захочет. И парламент соберется на этой неделе.

Лорд Стэнли получил в награду от своего благодарного суверена графство Дерби, а также должности констебля Англии и главного управляющего герцогством Ланкастер; он стал одним из самых важных людей в королевстве, ежедневно посещал заседания парламента и по вечерам за ужином потчевал домашних рассказами о происходящем там.

Сессия парламента открылась со всеми положенными церемониями.

– Его милость восхваляли как второго Иошуа[26], спасшего своих людей от тирании. Его верховная власть была подтверждена как принадлежащая ему не под одним, но под многими титулами; он правит англичанами законно не столько по кровному праву, сколько по завоеванному. Сам король заявил, что в его победе при Босворте воистину проявилась Божья воля; рассудив так, Господь даровал ему корону, и она принадлежит ему по праву божественному.

Елизавета втянула в себя воздух. Вот, значит, как он определяет свой титул. О ней ни слова! Она не смела встретиться взглядом с матерью.

– Акт, которым был возведен на трон Узурпатор, аннулирован, и законнорожденность вашей милости подтверждена, – продолжил Дерби (так теперь следовало называть лорда Стэнли), и у Елизаветы увлажнились глаза.

– Значит, мой брак с Эдуардом был законным и все мои дети тоже, – с чувством произнесла мать.

– Именно так, мадам. Король приказал отменить акт, чтобы не осталось и следа от лживых обвинений в незаконном рождении. Должен сказать вам, что судьи посчитали слишком скандальным зачитывать его в парламенте, дабы содержащаяся в нем постыдная ложь не была увековечена. Его милость заявил, что этот документ достоин полного забвения, и велел, чтобы палач сжег парламентский свиток, на котором он написан. Все его копии должны быть переданы лорд-канцлеру до Пасхи под страхом заключения в тюрьму или большого штрафа.

– Какое облегчение слышать это, – сказала мать.

– А Ричард был лишен прав и состояния как изменник.

– За убийство моих сыновей? – резко спросила мать.

– За захват не принадлежавшего ему по праву трона, – ответил Дерби. – Принцы особо не упомянуты в Акте о лишении прав и состояния Ричарда, но там есть обвинения в убийствах и пролитии крови детей.

– Это очень странно, – промолвила королева, и краска сошла с ее лица. – Учитывая, что мои дети вновь объявлены законными, можно было бы ожидать от парламента публичного объявления об их смерти для исключения всяких сомнений в том, что Елизавета – истинная наследница Йорков.

Последовала долгая пауза.

– Мадам, – сказала леди Маргарет, – нет доказательств того, что они убиты, и, пока не появятся подтверждения, лучше не привлекать внимания к исчезновению принцев. Вы же понимаете это?

– Тогда где они?! – вскричала мать.

– Король пытается это выяснить, – спокойно произнесла Маргарет. – По его приказу весь Тауэр обыскали. Принцев там нет. Мы полагаем, что Бекингем, а не Ричард похитил их и убил.

Мать выглядела крайне расстроенной:

– Король не прекратит розыски?

– Нет. Это близко касается всех.

– Значит, они могут быть еще живы?

– Я бы не стала разжигать в вас надежды, – мягко сказала Маргарет и положила ладонь на руку королевы.

Елизавета опустила глаза. Мать Генриха была еще одним человеком, помимо него самого, кому не хотелось бы, чтобы принцев нашли.

– Я вам говорила! – сказала мать позже. – Он не собирается носить корону по праву своей жены. Его вполне устраивает ее узурпация!

– Ш-ш-ш, матушка! Это измена!

– И кто здесь настоящий изменник?

Елизавета покачала головой:

– Прошу вас, не осложняйте ситуацию.

Однако никакие ее слова не могли унять гнев королевы, и, по правде говоря, Елизавета была согласна с нею. Но что тут поделаешь?

Однажды вечером на той же неделе Дерби подал Елизавете знак, чтобы та задержалась, когда все встали из-за стола и начали расходиться по своим комнатам.

– Пожалуй, я останусь и немного почитаю, – сказала она. – Я еще не устала.

– А я немного выпью на ночь, – промолвил лорд Дерби. – Вы не против, если я посижу с вами? – Он поцеловал Маргарет на сон грядущий и закрыл за нею дверь. – Мне хотелось обратить ваше внимание на параграф в акте, который аннулирует титул Ричарда, – приступил к делу Дерби, садясь у очага напротив Елизаветы. – Он устанавливает, что никакие обстоятельства не могут отменить действие акта, которым утверждается власть короля и передача ее его прямым наследникам.

– Что это значит? – недоуменно спросила Елизавета.

– Даже если ваши братья обнаружатся живыми, они не смогут оспаривать ваше право на корону.

Елизавету осенило: Генрих устранял все возможные препятствия, а следовательно, он действительно не знал доподлинно, мертвы принцы или нет.

– Спасибо, что сообщили мне это, – сказала Елизавета; у нее гора свалилась с плеч, ей не придется выходить замуж за убийцу своих братьев. – Хотя, если Нэд жив, для него будет очень печально лишиться по праву принадлежащей ему короны.

Дерби кивнул:

– Стране нужна стабильность, Бесси. Кроме того, вы должны понять: короля беспокоит отсутствие ясности в вопросе, что случилось с принцами и живы ли они. Эта неопределенность делает шатким и ваше положение. Его милость просил меня передать вам, что именно поэтому парламент утвердил его в качестве короля по праву завоевания.

Слова Дерби звучали весьма убедительно, и тем не менее Елизавета разозлилась из-за того, что Генрих заявил права завоевателя на трон, который, вообще-то, принадлежал ей. Она всегда была законной королевой. Будь она мужчиной, он не сделал бы этого.

Дерби задумчиво смотрел на нее.

– Заключив брак, вы укрепите и подтвердите титул короля, – сказал он, и Елизавета поняла, что он желает ее утешить. – Его милость знает, что многие считают: он должен так поступить, дабы узаконить свои притязания. Именно поэтому он постарался сделать все для устранения любых сомнений по поводу законности ваших прав на престол.

– Я не стану ни в чем противоречить человеку, который станет моим супругом, – ответила Елизавета.

– Ваши слова о многом говорят, – улыбнулся Дерби. – Я понимаю. Но вам нужно знать кое-что еще. Сразу после Босворта его милость приказал арестовать епископа Стиллингтона, и того заключили в тюрьму. Тем не менее на заседании парламента, принимая во внимание возраст и немощь епископа, король даровал ему прощение за все ужасные и гнусные преступления, нанесенные им его милости. Думаю, мы оба понимаем, что это за преступления.

– Ложь о том, что мой отец был женат на Элеоноре Батлер, – едко проговорила Елизавета, – и помощь Ричарду в захвате трона. Кстати, он так и не предъявил мне обещанных доказательств.

– Потому что их не существует, – сказал Дерби. – Если бы они имелись, к чему их скрывать?

– Ричард сказал, что епископ держит бумаги у себя.

– Удобная отговорка. – Лорд зевнул. – Я пойду спать, Бесси. Не тревожьтесь ни о чем. Все окончится хорошо.

Елизавета знала, что улаживание вопросов с законом и получение разрешений требует времени, но проходили недели, и у нее сложилось впечатление – верное ли, ошибочное? – что Генрих не спешит жениться на ней. Не помогла и его тайная встреча с матерью, леди Маргарет. Сестра Елизаветы Анна наткнулась на них, беседующих в библиотеке. Сделав быстрый реверанс, она вышла, но любопытство жгло ее, и, оставшись за дверью, принцесса услышала, как мать короля заявила: «Никто не должен говорить, что вы обязаны своей короной королеве».

– И тогда король ответил, что многие будут говорить так, – рассказывала Анна, – а еще он сказал, что не будет распорядителем при своей жене, и если станет полагаться на ваш титул, Бесси, то превратится в короля по милости супруги.

Дольше Анна не решилась задерживаться у двери, но переданное ею вызывало тревогу. Теперь Елизавета понимала, что ее собственные опасения и беспокойство матери обоснованны. К тому же ей было ясно, что затягивание с женитьбой выгодно Генриху, но в глазах многих выглядит предательством.

Она всего лишь женщина. В Англии, в отличие от Франции, не существовало законов, лишающих ее прав на управление страной, однако Елизавета знала, что это противоречит законам Бога и природы. Женщина не должна обладать властью над мужчинами, вести в бой армию или до тонкостей разбираться в государственных делах. Люди могут возмущаться попранием ее прав, но никто всерьез не подумает брать в руки оружие ради нее, даже если она этого захочет, а она не хотела, – пора покончить с династической враждой, вот для чего нужен ее брак с Генрихом.

Дерби с очевидным удовольствием сообщил матери, что парламент аннулировал изданный Узурпатором акт о лишении ее собственности.

Мать просияла улыбкой:

– Господь наконец услышал мои молитвы. И я глубоко благодарна нашему властелину королю. Скажите, когда мне будет возвращена моя собственность?

– Она принадлежала вам, мадам, пока был жив ваш супруг. Теперь вы получите вдовью долю, которую его милость определил для вас, а также все права и привилегии, которыми обычно пользуется вдовствующая королева. К тому же вам даровано положенное femme sole[27], то есть полный контроль над своими землями.

Елизавета видела, что мать ведет мысленный подсчет, насколько улучшится или ухудшится ее положение, но было очевидно, что она приобретет состояние, вполне достаточное для обеспечения привычной для нее жизни. К тому же в качестве вдовствующей королевы она будет считаться второй леди в стране после самой Елизаветы и стоять выше леди Маргарет, что ее, без сомнения, радовало, так как всем было очевидно, что Маргарет уже пользуется огромным влиянием и ведет себя как неофициальная вдовствующая королева. Она всегда появлялась на публике в венце графини, что Елизавета считала чрезмерным; даже король с королевой надевали короны только по случаю важных государственных событий. Однако Маргарет нравилась ей, и Елизавета смотрела сквозь пальцы на эти мелкие проявления гордыни и незначительные триумфы. Для любящей матери вполне естественно купаться в отраженных лучах славы обожаемого сына. Маргарет всегда проявляла к ней доброту, и Елизавета понимала: пока она относится к этой пожилой леди уважительно и остается верной сподвижницей Генриха, ей нечего опасаться козней с ее стороны.

Итак, парламент сказал свое слово и признал Елизавету законнорожденной. Причин откладывать брак не осталось, теперь нужно было только дождаться разрешения. В ноябре Генрих приехал в Колдхарбор и показал ей только что отчеканенную монету с изображением двойной розы, что символизировало единение Ланкастеров и Йорков. Елизавета пришла в восторг. Едва ли можно было представить лучшее доказательство его твердого намерения заключить брак с нею. Но когда Генрих сообщил, что только на днях обратился за разрешением, Елизавета едва не закричала. Сколько времени его посланцы будут ехать до Рима и обратно, не говоря уже о том, какие проволочки могут ждать их в Ватикане? Казалось, жених вовсе не испытывал нетерпения. За недели, прошедшие с момента их встречи, ее чувства к нему усилились, однако их умеряла досада. Тем не менее Елизавета нутром ощущала, что расцветшее между ними взаимное влечение превратится в настоящую страсть, если у них появится шанс.

Приближалось Рождество, но никаких признаков подготовки к свадьбе не было. Тревога Елизаветы росла. Однажды утром мать вошла в ее спальню с расстроенным видом:

– Бесси, вы должны это услышать! Лучше я вам скажу, чем кто-то другой. Милорд Дерби говорит, мол, до него дошли слухи, что король раздумывает, не жениться ли ему на герцогине Бретонской.

– Что?! – Елизавета подскочила, толкнув стол так, что чернила выплеснулись из чернильницы. – Нет! Этого не может быть! Он не поступит так со мною! Я нужна ему. – Она была на грани истерики.

– А еще он хочет отхватить великое герцогство Бретань, лакомый кусок для французского короля. Говорят, он страстно желает и герцогиню тоже. Милорд полагает, что для этих слухов нет оснований, но я давно сомневаюсь – знаю, что и вы тоже, и не только вы, – что король нацелен на брак с вами, хотя вся Англия жаждет этого.

Закрыв лицо руками, Елизавета разрыдалась. Все инстинкты побуждали ее пойти к Генриху и спросить его напрямую, но она боялась услышать ответ, и в любом случае принцессе не к лицу поднимать такие вопросы.

Она почувствовала, как ее обвили руки матери.

– Тише, Бесси. Это всего лишь слухи, и мы обе, вероятно, слишком бурно на них реагируем. Простите меня, не стоило так внезапно обрушиваться на вас с сомнительными новостями, но, учитывая тревоги и трагедии последних лет, я склонна предвидеть во всем катастрофу.

– Все хорошо, матушка, – отозвалась Елизавета, обнимая ее. – Это бесконечное ожидание просто невыносимо. – Она отстранилась и подошла к окну с видом на Темзу. – Я хочу выйти замуж за короля, и меня так расстраивают эти отсрочки. Но давайте не будем заострять внимание на сплетнях. Люди любят драмы. Надеюсь, единственное, что мешает моему браку, – это отсутствие разрешения папы.

Елизавете хотелось, чтобы Генрих пришел к ней. Его присутствие скрашивало ей жизнь, оживляло ее, мир расцветал новыми красками. Без него она хандрила, вышивала его имя шелковой нитью по канве или молилась святым, чтобы они направили его к ней. Он придет, Елизавета не сомневалась, и все будет хорошо. Но приходилось ждать.

Как-то в середине декабря во время обеда приехал лорд Дерби.

– Мои извинения, леди. Меня задержали в парламенте, мы ждали, пока будет назначен перерыв в заседаниях. Бесси, лорды и члены палаты общин сказали королю, что он обязан выполнить свое обещание и жениться на вас. На них не произвела впечатления его претензия на власть в стране по праву завоевателя. Они заявили, что только вы можете сделать полноценным его королевский титул. Король был вынужден согласиться. Пока он сидел на троне в зале парламента, было объявлено о его желании сделать вас своей супругой и консортом. Лорды и члены палаты общин выразили надежду, что потомки от этого брака станут благом для всего королевства.

Елизавета слушала Дерби с растущим восхищением. Ее страхи оказались напрасными. И тем не менее она огорчилась, услышав, что Генрих назвал ее консортом, когда она должна быть королевой, равной с ним в правах.

– Все лорды встали, – продолжил Дерби, а Маргарет смотрела на него с сияющим лицом. – Они побуждали короля заключить этот союз, а он ответил, что очень хочет сделать это и с удовольствием выполнит их просьбу. Таким образом, было решено по общему согласию, что два рода, которые прежде вели смертельную борьбу друг с другом, объединятся, и это положит конец гражданской войне. Свадьба назначена на восемнадцатое января. Бесси, после этого король сказал, что женится на вас не только ради мира и спокойствия в королевстве, но также из-за вашей красоты и многих достоинств, а также из большой любви к вам.

Елизавета покраснела. Обрадованная мать сжала ее руку.

– Я возьму на себя смелость передать его милости, – сказал Дерби, лучась улыбкой, – что вы желаете выйти за него из любви и привязанности.

– Да, – ответила Елизавета, – я верю, что мы с ним заодно.

– Это достойно тоста! – провозгласила Маргарет и подала знак слуге налить всем еще вина. – Скоро королевство будет торжествовать, так как люди понимают: ваш брак положит конец войне. За Елизавету, нашу будущую королеву!

Все подняли кубки.

С этого дня Елизавета стала пользоваться всеобщим почтением, словно уже стала королевой Англии. Ей вспоминались те далекие времена, когда с нею обращались как с будущей дофиной Франции. Но теперь ее ждало гораздо более славное будущее.

Все спешно принялись за подготовку к свадьбе, которая должна была состояться под парящими в вышине прекрасными сводами церкви Святого Стефана. При мысли об этом у Елизаветы защемило сердце, ведь именно там почти восемь лет назад состоялось венчание ее брата Йорка. Наблюдая, как подгоняют на сестрах платья, она подумала: вот было бы здорово, если бы ее братья находились здесь и могли видеть, как она выходит замуж.

Несколько раз в Колдхарбор приезжал Генрих. В первый раз он распорядился, чтобы их с Елизаветой оставили наедине, после чего обнял ее и поцеловал, как любовник.

– Осталось недолго, cariad, – сказал он. – Я велел устроить турниры, чтобы отпраздновать нашу свадьбу, и заказал новую кровать. – Елизавета залилась краской: скоро она познает Генриха во всех смыслах. По коже у нее побежали мурашки. Король улыбнулся ей и снова поцеловал. – Как только снимут рождественские гирлянды, дворец начнут украшать к нашей свадьбе. Надеюсь, у вас есть все необходимое?

– Мне нужны только вы, Генрих, – ответила Елизавета и переплела свои руки с его руками.

Рождество прошло очень весело, как одно длинное празднество. Стол у леди Маргарет ломился от яств, устраивали игры в жмурки, прятки и фанты, а также маскарады, вино лилось рекой, и от выходок шута Елизаветы Патча все хохотали до изнеможения, надрывая бока. Генрих и Елизавета вели гостей в танце первой парой, приятно было видеть, как веселятся ее мать и сестры, разделяя общее радостное настроение. Сама Елизавета была центром праздничных торжеств – невеста короля, надежда Англии, молодая и сияющая от счастья. Генрих без конца повторял, как сильно любит ее. Ей было за что благодарить Господа.

После Богоявления король приехал снова, Елизавета подала ему кларет в покоях своей матери.

– Будь на то воля Божья, разрешение нам дадут очень скоро, – сказал ей Генрих. – Я проинструктировал своего посла в Ватикане, чтобы тот восхвалял вашу красоту и добродетель в официальном обращении к его святейшеству, который обязательно одобрит наш брак. Однако, Бесси, папский легат, находящийся здесь, сказал мне, что, если мы обратимся с прошением к нему, он может дать разрешение от имени папы, и это избавит нас от необходимости ждать, пока утвержденное папой согласие доставят из Рима. Что вы скажете? Как мы поступим? Обратимся к легату?

– Да! – ответила Елизавета и вся затрепетала, уловив в словах короля нетерпение.

Она сходила за шкатулкой с принадлежностями для письма. Сев за стол и почти соприкасаясь головами – полированное золото к блестящей меди, – они составили петицию.

Через неделю Генрих прибыл в Колдхарбор и, размахивая бумагой, ворвался в холл, не ожидая, пока о нем объявят:

– У нас есть разрешение, Бесси! Через два дня мы можем обвенчаться, как и планировали.

Часть третья. Королева

Глава 13

1486 год

Церковь выглядела великолепно, увешанная полотнищами золотой парчи и дорогими гобеленами, ее высокие стрельчатые окна устремлялись ввысь.

Пурпурное платье из шелкового дамаста и алая атласная накидка поверх киртла из белой златотканой парчи тяжело давили на плечи Елизаветы, стоявшей перед алтарем рядом с Генрихом, одетым для защиты от январского холода в подбитую мехом горностая накидку. Волосы невесты оставили распущенными, на них нанизали бусины из драгоценных камней и прижали их к голове обручем с самоцветами; все это выглядело весьма изысканно. На шее у Елизаветы висело золотое ожерелье с сапфирами, изумрудами и розовыми карбункулами. Генрих, наряженный в платье из золотой парчи, не мог отвести от нее глаз.

Церемонию проводил кардинал Буршье, престарелый архиепископ Кентерберийский. Молясь о том, чтобы у короля и королевы было здоровое и счастливое потомство, он использовал образ прекрасного букета, в котором счастливо переплелись белая и красная розы. Наконец кольцо оказалось на пальце Елизаветы, и она фактически стала королевой Англии, что полагалось ей по праву. Ликуя, они с Генрихом рука об руку вышли из церкви.

Свадебный пир в Вестминстер-Холле был обилен. Королевской чете и гостям подавали жареных павлинов, лебедей, жаворонков и куропаток, за которыми последовали засахаренный миндаль и пироги с фруктами. Подарки дождем сыпались на всех. В честь радостного события устроили турниры и танцы.

Дерби встал и поднял кубок:

– Тост, милорды и леди, за союз белой розы Йорков и Алой розы Ланкастеров, который положил конец конфликту между двумя королевскими домами. Благодаря этому браку мир снизошел с небес на Англию, так как линии Ланкастеров и Йорков теперь связаны в единый узел, из которого может произойти истинный наследник и будет править успешно и мирно! Так давайте приветствовать две крови, что станут одной, раз уж красная роза взяла в жены белую! За союз двух роз!

– За две розы! – взревели в ответ все присутствующие, поднимая кубки.

Генрих встал:

– Благодарю вас, милорд Дерби, и вас, милорды и леди! Победа дала мне королевство и верных подданных, но мой брак с леди Елизаветой – сердце этой победы, так что теперь и колени, и сердца подданных воистину преклоняются передо мной. – Он взял руку Елизаветы и поцеловал ее под новый всплеск радостных криков.

Пир продолжался допоздна, у Елизаветы уже голова шла кругом от танцев и выпитого вина. Когда Генрих отвел ее обратно за главный стол на помосте, она с удовольствием опустилась в кресло.

– Думаю, нам пора в постель.

Он улыбнулся и кивнул лорд-камергеру, который призвал всех к тишине, гостям подали гипокрас с вафлями. Наконец приправленное пряностями вино было выпито, Генрих с Елизаветой встали, все поднялись вслед за ними и поклонились. Затем вдовствующая королева – такой статус был теперь у матери – и леди Маргарет увели Елизавету готовиться к укладыванию в постель.

В ночной сорочке из батиста с красивой вышивкой по квадратному вороту и присобранными рукавами, поверх которой был надет бархатный ночной халат, Елизавета была препровождена дамами в огромную спальню короля, знаменитую Расписную палату. Разомлев от вина, новобрачная не ощущала нервозности в связи с тем, что ожидало ее, но была полна чувства, что свершается ее судьба и это правильно. Мать со свекровью помогли Елизавете улечься в постель, стоявшую под старинной фреской с изображением коронации святого Эдуарда Исповедника. Другие стены украшали картины на темы библейских сражений. В очаге потрескивал яркий огонь, но в комнате было холодно. Елизавета заметила, что вырезанные на изголовье кровати фигуры Адама и Евы сильно напоминали ее и Генриха. Их окружали райские плоды, символизирующие плодородие и королевских наследников, которые, по милости Божьей, будут зачаты на этом ложе. Елизавета задрожала и натянула до подбородка одеяло, радуясь свежести белья и теплу мехового покрывала.

Приближались мужские голоса. Смех. К ней шел Генрих. Дверь открылась, и появился он, в алом ночном халате и в такого же цвета шапочке. Его глаза остановились на ней, и она увидела в них желание. Придворные собрались вокруг кровати. Генрих снял с себя халат, в ночной сорочке забрался на постель и положил свою руку на руку Елизаветы. Затем вошел архиепископ, окурил ладаном и благословил их ложе, молясь, чтобы Господь сделал его плодоносным.

– Благодарю вас, милорды и леди, – сказал король, когда молитва была закончена. – Теперь мы с супругой останемся одни.

Комната быстро опустела в суматохе поклонов и реверансов. Наконец дверь закрылась, Генрих повернулся к Елизавете и заключил ее в объятия.

– Вы дрожите, cariad, – пробормотал он. – Тут холодно. Этот камин совершенно не греет. Нужно было принести сюда жаровни. – Он встал, поворошил поленья в очаге и добавил в него дров, потом вернулся к Елизавете и задернул шторы. – Идите ко мне, – с улыбкой сказал Генрих, – давайте согреем друг друга. – Она еще никогда не слышала такой нежности в его голосе, и сердце ее растаяло. Елизавета покорно дала ему сгрести себя в объятия, Генрих начал целовать ее и задирать на ней ночную рубашку. – Наконец-то мы можем вступить в приятную баталию, – выдохнул он. – Это будет более знаменательная победа, чем Босворт! Идите, Бесси, давайте сделаем нам сына! – Он принялся за дело очень живо, и мир взорвался россыпью звезд.

Утром Елизавета проснулась и сразу вспомнила прошедшую ночь, она лежала и улыбалась. Она не ожидала, что Генрих окажется таким умелым любовником. Но все же едва ли можно было полагать, что он достиг возраста двадцати девяти лет, не набравшись никакого сексуального опыта. Вероятно, при этом Генрих проявлял осмотрительность, так как Елизавета не слышала ни одной скандальной сплетни о нем.

Но теперь он принадлежит ей. Сдача позиций оказалась сладкой и головокружительной для них обоих, и теперь Елизавета с удовольствием лежала рядом с супругом и наблюдала, как он спит; угловатое лицо на подушке выглядело умиротворенным. Постель они согрели, пусть даже воздух в комнате оставался холодным. Елизавета подумала: «Где же моя ночная рубашка?» В пылу страсти Генрих стянул ее. «А, вот она, висит на краю кровати».

Он зашевелился, когда Елизавета стала надевать сорочку, и обвил жену руками:

– Доброе утро, Бесси! – Он сонно и лукаво улыбнулся ей, отчего она зарделась. – По обычаю муж преподносит жене утренний подарок, и у меня для вас кое-что есть. Это не украшение и не деньги – у вас теперь будет много и того и другого, – а стихотворение, которое я поручил написать Джованни де Джильи, итальянцу, пребендарию собора Святого Павла, который известен как хороший поэт. Это эпиталама – гимн нашему браку. – Он протянул руку к столику у кровати и вручил Елизавете свиток пергамента, перевязанный лентой.

Она едва понимала смысл слов. Читать, что ее описывают как «самую замечательную деву Йорка, прекраснейших форм» и леди, «чей безупречный лик сияет очарованием и невероятной прелестью», зная, что стихотворение написано по заказу Генриха, было очень трогательно. Джильи даже описал, как она страстно желала выйти замуж за короля и как тот досадовал, что приходится ждать; поэт восхвалял их свадьбу как «прославленный в веках благой день, когда в счастливом браке с могучим королем соединилась прекрасная Елизавета». Дитя, предсказывал пиит, вскоре будет резвиться в королевском дворце, и вырастет достойный сын короля, в нем проявятся благородные качества его родителей, и он увековечит их имена в своих знаменитых потомках. У Елизаветы на глаза навернулись слезы.

Когда Генрих скрылся в гардеробной со своими джентльменами, к Елизавете пришли назначенные служить ей придворные дамы, все тридцать две; они помогали своей госпоже вставать в первое утро после брачной ночи: заплели и уложили ее волосы, которые отныне, как замужней женщине, ей полагалось покрывать, и закрепили на голове у нее новомодный двускатный головной убор с длинными бархатными лентами и черной вуалью, ниспадающей сзади. Однако мать объяснила ей, что как королева, то есть живое отражение образа Девы Марии в целомудрии, смирении, материнстве и милосердии, она будет наделена символической девственностью и во время важных церемоний может оставлять волосы распущенными.

Глядя на свое отражение в зеркале, Елизавета с трудом могла поверить, что она теперь – главная леди в стране и ее долг – вынашивать наследников, которые будут воплощать в себе союз Йорков и Ланкастеров и обеспечат продолжение новой династии Тюдоров. Это была большая ответственность, но Елизавета верила, что Господь сделает ее плодовитой.

– Вы должны выбрать себе новый девиз и эмблему, – сказал Генрих, когда вернулся в спальню полностью одетый, и с восхищением посмотрел на головной убор Елизаветы, который был ей очень к лицу.

Будучи принцессой, она использовала девиз «Sans removir», что означало: «Без изменений», но теперь чувства подталкивали ее оставить печальное прошлое позади.

– Думаю, я возьму такой девиз: «Кроткая и почтительная», – сказала Елизавета, – если вам нравится.

– Мне нравится. – Генрих улыбнулся. – Очень подходящий девиз.

– И так как вы взяли себе эмблемой красную и белую розы, я бы оставила себе белую розу Йорков, – добавила она.

– Разумеется. И пусть ваши слуги носят багрово-синие ливреи дома Йорков.

Елизавета обрадовалась, что некоторые привычные вещи сохранятся в этом новом мире, где она оказалась.

Позже в тот же день им с Генрихом сообщили, что жители Лондона, дабы выказать свою радость, в честь их свадьбы зажигали костры, танцевали, пели и пировали, прося Господа благословить короля с королевой и даровать им много детей. Люди радовались и торжествовали даже больше, чем при вступлении короля в Лондон или после коронации. Тут Генрих слегка нахмурился, но облако скоро сошло с его лица. Ничто не могло омрачить общую атмосферу воссоединения и примирения, возникшую после их свадьбы.

К браку, обнаружила Елизавета, нужно приспосабливаться. Генрих оказался любящим, но сложным человеком – он часто бывал угрюм и бесконечно подозрителен, что неудивительно, ведь жизнь его с самого детства проходила в тени войн и интриг. Он постоянно воображал тайные заговоры и явно не чувствовал себя в безопасности на троне.

Их разделяла недосказанность. Елизавета догадывалась, что Генрих с недоверием относится к ее родственникам, боясь, что они жаждут получить его корону. О ее братьях они почти не упоминали. Когда Елизавета спросила, сколько будут держать в Тауэре Уорика, Генрих ответил резко:

– Я еще не решил. О мальчике хорошо заботятся. Не беспокойтесь о нем.

Елизавета восприняла это как намек, что лучше ей держать язык за зубами.

Но были в Генрихе и другие стороны. Елизавета обнаружила, что он владеет четырьмя языками, начитан, знает счет деньгам и вообще человек культурный. Способный, умный, трудолюбивый и практичный, он был хорошим мужем и сыном, непрестанно пекся о семье. Она любила Генриха за это и за его сдержанный юмор, а также горячо одобряла решимость супруга принести стабильность в Англию.

– Я хочу обезопасить трон, укрепив его богатством, – сказал ей Генрих на первой неделе брака, когда они вдвоем сидели за обедом. – Я намерен создать сильное правительство, установить закон, порядок и мир и буду трудиться ради процветания моего дома. Я сделаю свое королевство силой, с которой будут считаться, его станут уважать во всем христианском мире.

Елизавету впечатлили его планы по развитию внешней торговли и коммерции, что обеспечит экономическое процветание английским купцам.

– Но главное, я должен выжить как король, – добавил Генрих, и Елизавета невольно подумала: «Уж не сомневается ли он в моей родне?» – Меня не покидает мысль, что если я смог победить Узурпатора, имея совсем небольшую армию, насколько легко будет свергнуть с трона меня самого. У всех главных лордов есть свои войска, и благодаря этому стали возможны недавние битвы между Ланкастерами и Йорками. Я собираюсь запретить эту практику и намерен продвигать на королевской службе людей, которые имеют способности, а не только могут похвастаться благородством крови. – Глаза Генриха сияли, он живо представлял себе новую Англию, которую создаст.

Елизавета с любовью наблюдала, как ее супруг кропотливо проверяет счета, ставя подпись под приобретением каждой вещи. Она поняла, что это человек, которому нравится вникать во все детали, которые прочие короли, и ее отец в их числе, обычно оставляли другим. Он постоянно делал для себя какие-то пометки и заносил в дневник свои мысли. Но Елизавета не смеялась, когда однажды, войдя в кабинет короля, застала там Генриха, который строго отчитывал ручную обезьянку, разорвавшую в клочья его записную книжку. История стала широко известна, и весь двор покатывался со смеху. Дотошность Генриха во всем не вызывала симпатий, как и его растущая репутация скупца, не вполне незаслуженная.

Но скрягой он не был. Знал, когда стоит щедро потратиться, чтобы показать себя великолепным монархом.

– Это необходимо, – объяснил он Елизавете во время примерки новой фиолетовой мантии на подкладке из златотканой парчи. – Король, который подчеркивает свое величие внешним видом, вызывает почтение и благоговение.

В те первые недели брака Елизавета обнаружила в своем супруге главное качество: Генрих отличался живым нравом и общительностью. Они оба любили музыку, часто играли в карты и шашки. Для развлечения он устраивал танцы и разные забавы: однажды вечером они с восторгом наблюдали за трюками акробатов, жонглеров и глотателей огня. В другой раз перед ними выступали исполнители мавританских танцев. Обычно их потешали Патч и другое придворные шуты. Но случались и более тихие вечера. Елизавета радовалась, что Генрих любил учение само по себе и был жаден до чтения, как и она.

Она находилась под большим впечатлением, узнав о его многочисленных проявлениях доброты: он дал денег безвинно арестованному мужчине; нуждавшейся беременной женщине; детям, которые услаждали его пением; бедной девушке-бесприданнице и маленькой девочке, которая танцевала для него. Редко случалось, чтобы какой-нибудь проситель уходил от короля с пустыми руками. Человек, сердце которого трогали людские беды, способный быть благодарным за малое, наверняка обладал истинной добротой и душевным теплом.

Теперь она не сомневалась, что Генрих любит ее. Разделяя ложе со своим супругом, Елизавета обнаруживала в нем натуру страстную и романтическую, таким Генрих не открывался больше никому, а с нею давал себе волю. Но случалось, он проявлял чувства и публично. Даже в официальных документах называл ее своей самой близкой подругой и делящей с ним ложе дражайшей супругой. Его привязанность проявлялась в заботе о ее благополучии и счастье, а также о надежности. Мать Генриха тоже была внимательна к ней, и Елизавета поняла, что она ее любит так же, как сын.

Тем не менее, помимо разговоров о своих планах и целях, другие политические вопросы Генрих с Елизаветой не обсуждал. Он ясно дал понять, что даже высокое происхождение не делает ее способной высказывать свои мнения по вопросам государственной важности. Елизавета быстро убедилась в том, что Генрих любит во всем поступать по-своему и держит большинство людей на расстоянии. Он не пойдет на поводу ни у кого. На самом деле она вздохнула с облегчением, поняв, что у нее больше нет необходимости участвовать в политических интригах. Ее вполне удовлетворяла новая жизнь и роль жены, компаньонки и, даст Бог, матери принцев. И если это избавит Генриха от неотступных подозрений по поводу того, кому она верна, то и славно.

Елизавета постоянно молилась о том, чтобы их брак стал крепким союзом двух людей, основанным на любви, сотрудничестве и преданности друг другу. Она решила посвятить всю себя поддержке интересов Генриха и доказать ему свою готовность всегда оставаться для него верной помощницей. Таков путь к счастливому и стабильному браку, Елизавета в этом не сомневалась.

После свадьбы не прошло еще и месяца, когда Маргарет предложила, чтобы они с Елизаветой основали часовню при церкви Святой Троицы в Гилдфорде. Генрих, довольный их счастливым сотрудничеством, с удовольствием дал разрешение. Елизавета, радуясь, обнаружила, что Маргарет охотно прислушивается к ее предложениям и сама полна творческих идей. Поначалу она опасалась, что свекровь окажется чересчур властной, но той была присуща внутренняя мягкость, которая привлекала к ней. Распространялось это качество Маргарет не на всех – она могла быть суровой, когда ее вынуждали, и большинство людей благоговели перед нею, так как она не терпела глупцов и энергично отстаивала свои права, но, кроме того, отличалась мудростью и здравомыслием; все восхищались святостью ее жизни. Люди превозносили щедрость матери короля, ее добродетель и ученость. Теперь Елизавета понимала, почему эту женщину любят близко знавшие ее.

Генрих не хотел слушать ни слова, сказанного против его матери. Однажды вечером, лежа в постели, он поделился с Елизаветой своей радостью по поводу того, что долгие годы, проведенные в разлуке с Маргарет, превратились в ничто, стоило им воссоединиться.

– Я очень многим ей обязан, – добавил король. – Я в долгу перед нею, как и перед всеми живыми существами, за великую любовь и привязанность, которые она всегда питала ко мне, хотя часто ей это дорого обходилось.

– Она не переставала надеяться, что однажды вы завоюете Англию, – сказала Елизавета, прижимаясь к нему. – Но пережитые тревоги и беспокойства дают о себе знать. Леди Маргарет то печалилась из-за вражды, то, когда все шло хорошо, боялась, что вражда возобновится. Я тоже должна быть благодарна ей. Именно она первая предложила наш брак.

Генрих повернулся и поцеловал жену:

– Тогда у меня еще больше причин для любви к ней!

Маргарет часто говорила, что надеется основать колледж в Кембридже.

– Я хочу использовать свои богатства для блага других людей и на развитие образования, – сказала она Елизавете во время прогулки в заиндевелом саду Вестминстера. – Как вы считаете, это достойные цели, моя дорогая?

Елизавета ответила, что да. Она с каждым днем сближалась с Маргарет, пытаясь не принимать близко к сердцу, что та жила в такой же роскоши, как она сама, и покровительствовала людям, как королева. При посещении служб в церкви с Генрихом и Елизаветой леди Маргарет восседала под своим особым балдахином с гербами. После вечерни ей подносили вино и специи так же, как королю, а Елизавете не давали ничего. Когда Елизавета шла с процессией по дворцу, Маргарет находилась всего чуть-чуть позади нее. Но ее желание купаться в отраженных лучах славы своего сына было вполне естественным.

Елизавета училась мириться с постоянным присутствием Маргарет рядом с нею или неподалеку. Где бы ни находился король, там будет и она, и Генрих недвусмысленно дал понять жене, что намерен брать с собою мать в путешествия и когда они отправятся объезжать королевство. Он приказал подготовить для нее комнаты во всех королевских резиденциях, часто эти апартаменты находились по соседству с его личными покоями. Служащие короля уже знали, что, делая какие-то приготовления для него и королевы, нужно иметь в виду и его мать. Елизавету это немного угнетало.

Но потом Маргарет обезоруживала ее каким-нибудь неожиданным проявлением доброты и душевности, тогда Елизавета понимала, что не в силах противиться ей и было бы просто глупо нарушать гармонию между ними. Она была благодарна Маргарет за поддержку, которую та с готовностью ей оказывала, и искренне радовалась, что они со свекровью заодно.

Было чудесно снова оказаться в центре внимания английского двора, где ее превозносили и почитали как королеву. Генрих был полон решимости содержать великолепный двор, такой же великолепный, как у ее отца, и она радовалась, когда, обратившись к ней за помощью, супруг жадно внимал ее рассказам о том, как тогда все было устроено по образцу модного бургундского двора.

– Невзирая на издержки, я намерен сделать свой двор столь же блистательным, чтобы слава о нем распространилась по всему христианскому миру, – с восторгом говорил он, когда они сидели перед ревущим в камине огнем в покоях Елизаветы и составляли список необходимых изменений. – Я хочу перестроить свои дворцы и снабдить их лучшей посудой, гобеленами и прочими украшениями. Мы превратим наш двор в удобнейшее место для пиров, турниров и показа живых картин.

– И еще нужны площадки для спортивных игр, – добавила Елизавета, – места для охоты, в том числе соколиной, и стрельбы из лука. – Она сама любила эти забавы.

– Я могу устроить дорожки для игры в шары и теннисные корты, чтобы моим придворным было чем заняться.

– Не забудьте о музыкальных развлечениях. Кроме того, важно поощрять людей к учению и благочестию.

– Да, я должен задать хороший моральный тон, – согласился Генрих. – Я очень благодарен вам за ваши идеи, моя Бесси.

Она улыбнулась ему, подавляя зевоту. В последние пару дней Елизавета чувствовала себя усталой и объясняла это тем, что любвеобильный супруг заставляет ее бодрствовать до первого, а то и до второго часа ночи. Сегодня она могла бы спать стоя, что было на нее не похоже. Но оно того стоило!

Однажды вечером Генрих устроил великолепный пир на несколько сот человек, желая продемонстрировать великолепие своего двора и опровергнуть обвинения в скаредности. Сам он вел жизнь весьма умеренную, но гостей усадил за роскошный стол, на который подавали смену за сменой самые вкусные и изысканные блюда. Елизавета едва взглянула на оленину и красное вино, как ее сразу затошнило, а вот на рыбу буквально накинулась. Странно!

Однако тошнота не отступала. Она сидела, улыбалась, слушала, как играют музыканты, а про себя молилась, лишь бы ее не вырвало. Вечер, которым она наслаждалась, вдруг показался ей бесконечным.

Леди Маргарет склонилась к ней:

– С вами все хорошо, моя дорогая?

– Мне немного нездоровится, – призналась Елизавета.

– Тогда вам нужно пойти отдохнуть, – сказала Маргарет и обратилась к Генриху: – Королеве нехорошо. Прошу ее извинить.

– Конечно, – отозвался король, сразу встревожившись. – Прислать к вам врача, cariad?

– Нет, лучше не поднимать шума. Я просто устала, вот и все.

Елизавета с радостью ускользнула из зала, дамы потянулись следом. Каким блаженством для нее стало прикосновение головы к подушке! Она взяла в руки свой прекрасный ярко иллюстрированный часослов, но уснула через несколько секунд и не шелохнулась, даже когда Генрих лег в постель рядом с нею.

Утро принесло с собой новую атаку тошноты.

– Вам нужно повидаться с доктором, cariad, – не отступался Генрих.

– Это ни к чему, – ответила ему Елизавета.

– Но я настаиваю.

Вызвали доктора Льюиса. Елизавета сделала его своим личным врачом в благодарность за поддержку, оказанную им в черные дни восстания Бекингема. Врач задал ей множество вопросов и проверил ее мочу.

– Что ж, ваша милость, – улыбаясь, сказал врач. – У меня для вас очень хорошая новость: есть все признаки того, что вы ждете ребенка.

Ребенка? Уже? Елизавету охватила всепоглощающая радость. Она не могла дождаться момента, когда можно будет сообщить обо всем Генриху.

– А где король? – спросила Елизавета.

– Он ждет за дверью, мадам. Я приведу его.

Лицо Генриха озарилось ликованием.

– Моя милая Бесси, это самая восхитительная новость! Наследник, который увенчает наш брак. Воистину Господь улыбается нам и одобряет мою победу при Босворте. – Он нежно поцеловал жену и сжал ее руку. – Вы должны отдыхать, любовь моя, и заботиться о бесценной ноше, которая у вас внутри.

– Но мне уже лучше.

Это была правда: тошнота прошла, и Елизавете не терпелось встать, чтобы поделиться с матерью и сестрами радостным известием. Однако Генрих взял с нее обещание, что она останется в постели еще на час.

Леди Маргарет пришла к ней и тепло обняла.

– У меня возникла такая мысль вчера вечером, когда вы сникли, – весело проговорила она. – О радость! Я молилась об этом. Теперь, моя дорогая, вы должны быть очень осторожны. Вся Англия надеется на вас.

– Тогда я постараюсь ее не разочаровать! – Елизавета рассмеялась.

Мать пришла в восторг, услышав новость, и принцессы заскакали вокруг от радости.

– Вы справились лучше, чем я, Бесси, – сказала королева. – Я была замужем восемнадцать месяцев, прежде чем вы появились на свет.

– Ах, но у вас родилось десять детей, – напомнила ей Елизавета.

– Да уж, и я молюсь, чтобы Господь благословил вас неменьшим числом. По моим расчетам, ребенок должен появиться в октябре.

– Доктор тоже так сказал.

Казалось, до этого еще очень далеко. Столько ждать… Елизавете хотелось уже качать на руках малыша. Пусть это будет сын, молилась она, зная, как сильно Генрих хочет иметь наследника.

Той ночью он пришел к ней в постель и обнял, что удивило Елизавету.

– Нам можно?..

– Боюсь, что нет, cariad, – пробормотал он, уткнувшись в ее волосы. – Врачи говорят, лучше этого не делать. Но ничто не может помешать нам лежать рядом и утешаться этим. – Генрих поцеловал ее. – У меня для вас подарок, чтобы выразить признательность.

Он отпустил жену и повернулся к ночному столику, после чего вложил ей в руки манускрипт. Он был украшен изысканными рисунками и их общим гербом. Елизавета перевернула титульную страницу и увидела, что это стихи Карла, герцога Орлеанского.

– Он был французским принцем, женившимся на королеве Англии, которая трагически погибла совсем молодой, – сказал Генрих, снова обнимая Елизавету. – Позже он попал в плен при Азенкуре и писал стихи, чтобы скоротать время заключения в Лондонском Тауэре. Думаю, они вам понравятся. Мне особенно хочется, чтобы вы прочли вот это. – Король нашел нужную страницу и показал Елизавете стихотворение.

– «Укрепи, любимая, твердыню моего сердца», – прочла она.

Генрих показал ей другое стихотворение, в котором любовник описывал свою даму как «приятнейшее зрелище для глаз смертного». После этого она не могла больше читать, потому что из глаз у нее полились слезы. Какое благословение – любить этого человека и носить его ребенка… Ее поглотило ощущение безмерного счастья.

Елизавета хорошо понимала, что содержать двух королев и мать – это тяжелое финансовое бремя для короля. Ей самой он выделил приданое после свадьбы, но оно не было таким существенным, как ему хотелось бы, сокрушенно сказал король Елизавете, сидя на подоконнике.

– Ваша матушка в свое время получила много больше. Я поддерживаю ее как могу, как и вашу бабушку Йорк, но на ваших сестер остается мало средств.

– Даже на приданое? – спросила Елизавета, поднимая глаза от вышивки.

– Боюсь, что да. Из средств, которые я выделил вам, нужно давать им карманные деньги и покрывать их содержание. Но я позабочусь о том, чтобы вам были назначены доходные привилегии, и разрешу пользоваться некоторой собственностью Уорика, пока он не вступит в возраст. Сборы от нее должны помочь.

Елизавета надеялась, что этого хватит. Королеве нужно поддерживать определенный уровень жизни, а она уже понимала, что ей трудно сводить концы с концами. Советники рекомендовали ей брать больше с арендаторов, но она не хотела провоцировать недовольство. Ее правление началось на волне любви и популярности, и она боялась потерять это.

Когда Елизавета рассказала матери о сокращении своих средств, та фыркнула:

– Вы принесли ему Англию, а он ограничивает вас в деньгах. Знаете, что я скажу вам, Бесси: он хочет, чтобы вы от него зависели.

– Я в этом не уверена, но меня ждет столько трат, что, боюсь, мне придется одалживать у него.

– Когда родится ваш сын, вы должны воспользоваться этим и потребовать лучшее содержание, – наставительно заметила мать. – Королева Англии не может жить в нищете!

«Едва ли это нищета», – подумала Елизавета, глядя на украшавшие ее покои роскошные гобелены и золотую посуду. В материальном смысле она ни в чем не испытывала недостатка, но, может быть, ей следует прислушаться к словам матери. Имея на руках наследника, она и правда сможет попросить Генриха о чем угодно, и он ей не откажет.

К его чести, он давал жене деньги, если она просила.

– Пусть это будет подарком для вас, – говорил Генрих.

Но скоро средства заканчивались, и, так как Елизавете не хотелось снова обращаться за помощью к королю, она занимала небольшие суммы у своих дам, у сестер (хотя те были бедны, как честный адвокат), даже у слуг и опасалась, что не будет в состоянии расплатиться с долгами, которые все росли и росли.

Елизавета старалась удерживаться от расточительности, завела при своем дворе экономию, никогда не тратила много на личные нужды. Самыми дорогими вещами из приобретенных ею, помимо нарядов, которые полагалось носить королеве, были два клавикорда и мишень для стрельбы из лука в форме попугая. Однако Елизавета любила помогать другим людям, и ее огорчало, что Генрих выделял ей совсем мало средств на благотворительность, которой от нее ждали, а потому ей приходилось идти на жертвы, чтобы раздавать деньги беднякам, делать подарки церквам и монастырям. С виду она как будто жила в роскоши, но на самом деле королева Англии жонглировала своими финансами, как любая фермерша.

Елизавета ожидала, что будет коронована сразу после свадьбы, и Генрих приказал закупать необходимое. Мех горностая для ее мантии уже доставили. Но затем король приостановил подготовку.

– Cariad, церемония долгая и трудная. Я не хочу, чтобы вы испытывали тяготы в вашем положении, – сказал он. – Давайте подождем рождения ребенка.

Отсрочка стала разочарованием для Елизаветы, однако она увидела в этом очередное свидетельство заботы Генриха и согласилась повременить.

О ее беременности объявили во время Великого поста. Двор охватило радостное возбуждение, ведь быстрое появление на свет наследника обеспечит стабильность и продолжение династии Тюдоров. Люди принялись поздравлять Елизавету и желать ей благополучного разрешения от бремени.

Однако известие обрадовало не всех. Брак Елизаветы должен был положить конец раздорам, но его оказалось недостаточно, чтобы подавить измену. Некоторые убежденные йоркисты так и не приняли Генриха в качестве короля и не скрывали этого.

– Я должен отправиться на север, в Линкольншир и Йоркшир, – сказал однажды вечером Генрих, присоединившись к Елизавете за ужином. – Пусть мои подданные в этих краях увидят меня, кроме того, необходимо пресечь деятельность изменников.

Елизавета не удивилась. Ричард пользовался популярностью у северян.

– Мне ехать с вами? – спросила она.

– Нет, cariad. В вашем состоянии вам лучше не совершать долгих путешествий. Пока я в отъезде, вы останетесь во дворце Плацентия в Гринвиче со своими дамами, матушкой и сестрами. Мне предстоит посещать места, где могут возникнуть беспорядки, а я не хочу подвергать вас даже малейшему риску.

Генрих уехал перед Пасхой. Он планировал отсутствовать три месяца, воспользовавшись возможностью посетить разные части своего королевства по пути на север и обратно.

Елизавета с детства любила дворец Плацентия. Это было весьма приятное место, хотя там на каждом шагу встречались напоминания о самозваной королеве Маргарите. На терракотовых плитках пола виднелась ее монограмма, на окнах и в крытой галерее, окружавшей заросший травой двор, красовались ее эмблемы. Елизавете казалось неестественным, что она полюбила место, которое привела в порядок и украсила женщина, пытавшаяся уничтожить ее род.

Сидеть в саду в беседке для дам было холодно, а ездить верхом Генрих ей запретил, однако она каждый день гуляла с матерью и сестрами по огромному парку, дыша свежим воздухом.

– Ходьба пойдет вам на пользу, – говорила мать, едва поспевая за дочерью. – Но идите помедленнее, Бесси, это же не скачки.

Анна, Екатерина и Бриджит бежали впереди, наслаждаясь обретенной в Плацентии свободой.

Генрих писал регулярно. У него все в порядке, он остался целым и невредимым после подавления йоркистских бунтов. Елизавета с болью в сердце сознавала, что те, кто верен ее дому, являются врагами Генриха, в душе у нее вновь обострился становившийся уже привычным внутренний конфликт, но больше всего ее беспокоила судьба мужа, и она горячо молилась, чтобы он благополучно вернулся к ней. На сердце у Елизаветы потеплело, когда она услышала, что Генриха хорошо приняли в Йорке, хотя отцы города раньше поддерживали Ричарда.

В Плацентии Елизавета занялась благотворительностью: взяла под свое крыло осиротевших детей и организовала для них приют в одном из поместий, доставшихся ей в приданое. Она выкупала из тюрем должников, раздавала деньги нуждающимся, платила за похороны пиратов, казненных через повешение в доке на Темзе близ Уаппинга, пожертвовала немалую сумму делопроизводителю королевского завода в Ричмонде, у которого сгорел дом.

Просители скоро узнали, что можно приходить к ней со своими бедами. Среди прочих явился обнищавший сын одного сумасшедшего, у которого не было денег даже на еду и приличную одежду. А потом перед Елизаветой предстала маленькая девочка, Анна Лавдей, которую привела мать.

– Она хочет быть монахиней, ваша милость, – сказала женщина, – но я не могу снабдить ее приданым.

Елизавета взглянула на девочку, которая будто излучала духовную красоту:

– У тебя есть истинное призвание?

– Я хочу служить Господу молитвой и трудом, – с чувством ответила Анна Лавдей.

Елизавета улыбнулась ее матери и сказала:

– Я заплачу за нее.

Женщина упала на колени:

– О миледи, не знаю, как и благодарить вас! Теперь я понимаю, почему вас называют Доброй королевой.

Елизавета была тронута. Глядя вслед удалявшейся счастливой паре, она расчувствовалась. Впереди их ждало расставание, мать явно через силу отрывала от себя дочь, чтобы та могла следовать избранному пути. Ее саму ждала похожая участь. Она никогда не забывала, что Бриджит была обещана Богу. Девочке исполнилось пять лет, и казалось, она довольна своей судьбой, но разве могла малышка ясно понимать, что лишится жизни при дворе, семьи, свободы, никогда не познает любви мужчины, радости материнства. Слава Всевышнему, Бриджит не вступит в монастырь еще несколько лет. Может, когда придет время, она посмотрит на свое будущее иначе, и мать согласится, что лучше оставить эту идею.

Когда в начале июня Генрих вернулся к Елизавете в Плацентию, у нее уже был высокий живот и она ослабляла шнуровку спереди на лифе платья. Лицо короля светилось радостью, пока он окидывал супругу взглядом с головы до ног.

– Бесси, вы прекрасны! – воскликнул Генрих и нежно обнял ее. – Вы замечательно выглядите.

– Да, милорд, – ответила она, прижимаясь к нему так крепко, будто хотела не отпускать никогда. Видеть его было так радостно.

После того как Лондон официально встретил вернувшегося короля, Елизавета и Генрих переехали в замок Виндзор.

– Мы останемся здесь до родов? – спросила она во время прогулки по саду, расположенному в верхнем оборонительном поясе.

– Нет, cariad, – ответил король, – я хочу, чтобы мой наследник родился в Винчестере. Там находится замок Камелот, где держал двор мой предок, король Артур, это подходящее место рождения для моего сына. Молюсь, чтобы он стал вторым Артуром, который принесет Англии золотую эру.

От его слов Елизавету пробрал трепет. Принц – Боже, пусть это будет принц! – родится для величия и героических свершений. В нем сольются королевские крови Йорков и Ланкастеров. Он станет живым символом мира между враждующими домами.

Мать не поехала с ними в Виндзор.

– Мне нужно иметь собственный дом, – сказала она Елизавете еще в Плацентии. – А при дворе для меня места нет.

– Но я хочу, чтобы вы были рядом! – воскликнула Елизавета. – И вы знаете, что вам здесь рады.

Мать обняла ее:

– Двум королевам не уместиться при одном дворе, Бесси. Если бы ваш брат успел повзрослеть, я уехала бы в одно из имений, доставшихся мне в приданое после замужества, как делают вдовствующие королевы. Я взяла в аренду на сорок лет Чейнигейтс. Помните? Дом аббата в Вестминстере.

Елизавета в изумлении уставилась на нее:

– Но почему его? С ним связаны такие неприятные ассоциации.

– Все это в прошлом. А теперь он кажется мне мирной гаванью. Вы отлично себя чувствуете в роли королевы, а там хватит места для ваших сестер. Так что я прекрасно устроюсь у аббата Истни. Он проявил сговорчивость, у него останется половина дома, а я займу другую. Ну что вы так расстроились? Я не собираюсь закрываться от мира, а всего лишь перебираюсь в Вестминстер, и мы будем навещать друг друга.

– Если вам так угодно…

– Да. Мне скоро пятьдесят, и меня влечет к тихой жизни.

– Тогда я рада за вас. – Елизавета печально обняла ее.

Однако не успела мать переехать в свое новое обиталище, как Генрих заключил союз с шотландцами и предложил ее в качестве невесты овдовевшему королю Якову Третьему.

Елизавета не смогла сдержаться:

– Но она только что арендовала Чейнигейтс! Ей там нравится. И он почти на двадцать лет моложе.

Генрих сумел извернуться:

– Для меня главное – заключить мир с шотландцами, все прочие соображения второстепенны.

– Но какая же она невеста? Он не дождется от нее детей.

– Довольно, Елизавета. Я принял решение. – Генрих еще никогда не был так резок с нею. Это служило предостережением, что ей не стоит вмешиваться в политику.

– Хорошо, – сухо ответила Елизавета и оставила его одного.

Потом ее осенило: у Генриха есть не один побудительный мотив, чтобы выдать свою тещу за короля шотландцев. Это не только принесет мир между двумя народами, которые издавна враждовали, но и снимет с него бремя содержания двух королев, так как мать перейдет на попечение Якова.

За ужином в тот вечер Генрих снова стал собой. И почти извинялся:

– Не беспокойтесь о своей матушке, Бесси. Ничего еще не решено. Анну и Екатерину предложили в жены сыновьям Якова, что усложняет дело. Может статься, король сам захочет взять в жены одну из них.

Елизавета успокоилась:

– Пожалуй, так будет лучше.

Она задумалась, как отреагирует Сесилия на новость, что одна из ее младших сестер может стать королевой шотландцев, ведь когда-то она сама претендовала на это место. Но во время своего краткого визита ко двору на свадьбу Сесилия говорила, что очень счастлива с Ральфом Скроупом в Апсолле.

– Как я сказал, окончательного решения пока нет, – отозвался Генрих.

В конце августа они отправились в Винчестер. Генрих хотел, чтобы Елизавета устроилась там за достаточное время до родов. По ее расчетам, ждать осталось всего шесть или семь недель.

Елизавете не терпелось поскорее попасть в замок.

– Планы изменились, – сказал ей Генрих за ужином в отдельной гостиной на постоялом дворе в деревушке Брэкнелл. – Посланные туда с инспекцией люди сообщили мне, что замок находится в нелучшем состоянии и совсем не подходит для рождения моего наследника.

– Тогда где же я проведу время уединения? – спросила Елизавета.

– В приорате Святого Свитуна. – (Это был небольшой монастырь при Винчестерском соборе.) – У приора Хантона роскошный дом, который он с радостью предоставит в ваше распоряжение.

– Но я сперва хотела бы посетить замок, – сказала Елизавета. – Мне нужно кое-что показать вам.

По приезде в Винчестер они сразу отправились в замок. Елизавета привела Генриха в главный холл и велела ему посмотреть наверх, где к стене на большой высоте была подвешена массивная круглая столешница.

– Это был стол короля Артура, – сказала Елизавета, пока они стояли и разглядывали столешницу. – Он довольно древний.

– О нем ходят толки даже в Бретани, – ответил Генрих. – Это чудо! Но он выглядит таким обшарпанным. Мы должны привести его в порядок.

– Попросите, чтобы фигура Артура была похожа на вашу! – Елизавета улыбнулась. – Это подчеркнет ваше происхождение.

– Отличная идея! – согласился Генрих и поцеловал ее, чем вызвал улыбки у свиты.

Дом приора был великолепен. В главном холле с прекрасной деревянной кровлей решили устроить присутственную залу для собраний двора Елизаветы, где в роли первых придворных дам выступят ее мать, сестры и леди Маргарет. Спальни были обставлены роскошно, и еще в их распоряжении оказалось маленькое сокровище – чудесная часовня.

Генрих остановился в замке, где для него наскоро переоборудовали несколько залов.

– Негоже, чтобы он жил с вами под одной кровлей, пока вы находитесь в уединении, ожидая родов, – сказала леди Маргарет, и мать согласилась с нею.

Однако король был у них частым гостем – то и дело приезжал ужинать после целого дня охоты в Нью-Форесте.

Елизавета прислушалась к советам и много отдыхала, сидя с закинутыми вверх ногами в холле или наслаждаясь солнышком в саду приора. Когда лето закончилось и зарядили проливные дожди, она в основном стала проводить время в уютном тепле дома.

Генрих беспокоился о соблюдении всех положенных церемоний как до, так и после рождения ребенка. По его распоряжению для Елизаветы привезли две отличные кровати с пуховыми подушками и отороченными мехом горностая алыми покрывалами. Он купил для нее рулоны бархата, дамаста и других тканей, а также горностаевые шкурки, чтобы сшить наряды, которые она будет надевать на церемонии после появления на свет малыша. Портной Елизаветы постоянно был занят.

Сама она часами сидела в счастливой безмятежности и шила одежду для младенца. К ее радости, из Апсолла приехала Сесилия, очень взволнованная предстоящим радостным событием, так как у нее самой до сих пор детей не было, о чем она немало сожалела. Дни летели легко и быстро. Елизавета ничего не боялась. Ее охватила приятная эйфория, и она ожидала своего часа с полной невозмутимостью. Зная, что многие матери и младенцы гибнут во время родов, она полагалась на искусство Элис Мэсси, опытной повитухи, которую выбрала сама. Елизавета, ее мать и леди Маргарет обстоятельно побеседовали с этой женщиной, которую очень рекомендовали некоторые придворные дамы. К тому же рядом будут мать и Маргарет, чтобы подбадривать и развлекать роженицу.

Матушка Мэсси проявила большую предусмотрительность и рекомендовала своей пациентке принимать расслабляющие ванны с травами. Елизавета ежедневно позволяла себе роскошь понежиться в ароматной воде, налитой в большую дубовую бадью, сидя на мягкой подстилке под полотняным балдахином.

– Все мои роженицы учатся дыхательным упражнениям, мадам, – сказала ей повитуха. – Это помогает справляться с болью во время схваток.

– Мне будет очень больно? – нервно спросила Елизавета.

– Будет легче, если вы станете делать дыхательные упражнения. Если понадобится, я дам вам семян мака или приготовлю травяной настой.

– Я слышала, что мощи некоторых святых защищают женщин при родах.

– Так и есть, – согласилась матушка Мэсси, – и еще вы можете написать молитву на длинном куске пергамента и обернуть вокруг себя как родильный пояс. Не беспокойтесь, мадам, я сделаю все возможное, чтобы облегчить ваши роды.

Ясным утром на третьей неделе сентября Елизавета встала из-за стола после завтрака и почувствовала слабую боль внизу живота, она сопровождалась спазмом и разбегалась по телу до поясницы.

– Ох! Что это было? – воскликнула Елизавета и сразу села.

Мать и Маргарет мигом насторожились.

– Не может быть, – быстро проговорила Елизавета. – По моим подсчетам, прошло только восемь месяцев. Еще слишком рано.

– Подождите, придет ли боль снова, – посоветовала мать.

Елизавета намазала маслом кусок хлеба и положила на него сверху джем из айвы.

Через десять минут боль пронзила ее снова.

– О нет, – пробормотала Елизавета, потирая поясницу и ожидая, пока неприятное чувство пройдет.

Мать выглядела встревоженной:

– Думаю, нужно послать за акушеркой.

– Это будет мудро, – согласилась Маргарет.

Когда пришла матушка Мэсси, Елизавета снова ощутила схватки. Через час стало ясно, что роды начались, и Елизавета задавалась вопросом, как сможет вынести боль, если она еще хоть немного усилится. Весь день роженица промучилась, чувствуя, что у нее ничего не получается, и приходя во все большее раздражение и беспокойство по поводу того, что ребенок родится раньше срока и может не выжить.

Королева хотела, чтобы она легла в постель, но матушка Мэсси покачала головой:

– Лучше, если ее милость будет двигаться. Ходьба ей поможет.

И Елизавета ходила по спальне, останавливаясь и опираясь на стол, чтобы перетерпеть боль, когда она становилась невыносимой, и желая видеть рядом с собой Генриха, но об этом не могло быть и речи.

– Мужчинам не место в комнатах рожениц, – твердо заявила матушка Мэсси. – Королю сообщили, что ребенок на подходе, и он попросил, чтобы его держали в курсе дела.

– Он шлет вам самые добрые пожелания и молится о счастливом исходе, – сказала леди Маргарет.

Вечером дамы Елизаветы принялись открывать двери и сундуки, развязывать узлы, чтобы снять оковы с чрева, а матушка Мэсси смотрела на это и качала головой, удивляясь их глупости. А боль продолжала безжалостно мучить Елизавету.

Вскоре после полуночи, когда роженица почувствовала, что больше ей не вынести, повитуха воскликнула:

– Головка появилась!

И он родился, ее сын, – крошечный, запачканный кровью незнакомец лежал на сгибе руки Елизаветы. Мать и Маргарет плакали от радости.

– Наследник, наследник для Англии! – ликовала свекровь.

– Благодарение Господу! – выдохнула мать и, отодвинув в сторону закрывавшую дверной проем штору, позвала вестника. – Будьте добры, сообщите нашему повелителю королю, что у него есть сын и наследник.

– Мы пойдем и скажем ему сами, – прервала ее Маргарет, торопливо выводя королеву из комнаты.

Матушка Мэсси взяла у Елизаветы ребенка, чтобы обмыть и запеленать его. Молодая мать, хоть и была измучена родами, понимала, что акушерка не так сильно радовалась, как ей следовало бы.

– Что-нибудь не так? – в тревоге спросила она, пока служанки приводили ее саму в порядок.

Повитуха уложила младенца в большую золоченую колыбель, сделанную специально для него.

– Ребенок маленький, потому как родился раньше срока, мадам, и я боюсь, что он слабый. Я хотела бы услышать крик из здоровых легких, но этот малыш молчит. – Она обратилась к придворным дамам: – Приведите сюда кормилицу, чтобы мы могли приложить его к груди.

Несмотря на слабость после родов, Елизавета приподнялась в постели:

– С ним все будет хорошо?

– При тщательном уходе и молитвах он выправится. – Матушка Мэсси улыбнулась, но Елизавета подозревала, что акушерка храбрится напоказ. – Я советую вашей милости не перевозить его слишком часто из дома в дом. Устройте его двор в одном месте, пока он не окрепнет.

Повитуха передала младенца Елизавете, и та взглянула на него – рыжие волосики, нежные черты, похож на своего отца. Это сходство натолкнуло ее на мысль, что этому крошечному малышу суждено взвалить на свои плечи тяжелую ношу ответственности – стать королем. Сердце у Елизаветы сжалось. Ее сыну предстоит стать провозвестником новой эры в Англии и оправдать ожидания подданных. Он пробудет с ней совсем недолго, а потом малыша заберут, чтобы вырастить из него великого короля, каким представлял своего наследника Генрих.

Потому ли, что Елизавета знала это, она испытала тревожное чувство отчужденности? Она ожидала, что ее охватит безумная радость, переполнит любовь к ребенку, но ужаснулась, обнаружив в себе лишь какое-то странное душевное оцепенение. Вероятно, она слишком утомлена родами, чтобы что-то почувствовать. С такими противоречивыми мыслями только что ставшая матерью Елизавета отдалась во власть сна.

Глава 14

1486–1487 годы

Когда Елизавета проснулась, солнце сияло сквозь оконные стекла, слышался звон колоколов собора. Рядом с нею сидел Генрих. Он улыбнулся, сжал ее руку и сказал:

– У нас прекрасный мальчик. Наследник, который объединит Ланкастеров и Йорков, Бесси. Я останусь в вечном долгу перед вами. Люди повсюду радуются!

– С ним все в порядке? – спросила Елизавета, чувствуя, что голова у нее тяжелая и в нижней части тела все болит.

– Да. Я поговорил с акушеркой, она сказала, что он очень маленький, и я велел своим врачам осмотреть его. Они говорят, мальчик здоров, чувствует себя хорошо и скоро окрепнет. Не беспокойтесь, Бесси.

– О, хвала Богу, – пробормотала она.

– Вам самой нужно набираться сил, сосредоточьтесь на этом, cariad. – Генрих погладил ее по руке. – Мне сказали, вы очень храбро переносили родовые муки.

– В конце я уже не знала, что с собой делать. Но все было не напрасно.

Генрих склонился над колыбелью и взял на руки сына, теперь уже сладко пахнущего и завернутого в бархатную мантию. Сверху торчала его крошечная головка в расшитом чепчике.

– Он прекрасен, – благоговейно произнес король. – Я назову его Артуром в честь знаменитого предка. Надеюсь, вам нравится.

Елизавета уже давно догадывалась, какое имя выберет Генрих.

– Ему подходит. И мне очень нравится.

– Англичане обрадуются этому имени, а иностранные принцы вздрогнут – оно звучит грозно для всех народов. Мы возвестим новую Артурианскую эру, Бесси. Англия станет великой.

Она улыбнулась ему:

– Господь действительно благосклонен к нам. – Елизавета ликовала, но любовь к ребенку еще не расцвела в ней, и об этом она не могла сказать Генриху.

– Артур отныне будет известен как герцог Корнуолльский[28]. Когда он станет немного старше, я сделаю его принцем Уэльским[29].

– Великий и могущественный принц Артур, герцог Корнуолльский. Грандиозный титул для такого крошечного мальчика. – Елизавета заерзала на постели. – О Генрих, что-то мне нехорошо. Не пошлете ли вы за матушкой Мэсси?

Генрих слегка встревожился и пощупал ее лоб.

– Вы горите, – сказал он. – Я приведу ее.

Король положил Артура в колыбель и торопливо ушел.

Это была лихорадка, и у Елизаветы несколько дней держался жар. Матушка Мэсси постоянно обтирала ее и давала пить много кордиала. Генрих часто заходил к жене, приносил фрукты и конфеты, чтобы вызвать у нее аппетит.

Воспользовавшись своей привилегией в качестве королевы, Елизавета отправила йоменов своих покоев разнести добрую весть о рождении наследника всем лордам королевства, а также по городам и весям. Она предвкушала, что будет делать это с восторгом и гордостью, но лихорадка лишила ее сил, и новорожденный сын по-прежнему не радовал молодую мать так, как должен был.

Генрих повелел, чтобы по всей стране звонили колокола и в церквах пропели «Te Deum» в благодарение Господу за бесценный дар – наследника династии Тюдоров.

– В Лондоне люди жгли костры, выражая тем свою радость, – сообщил он Елизавете. – Каждый истинный англичанин торжествует.

Елизавете по-прежнему нездоровилось, когда в воскресенье, холодное и сырое, Артура, которому было всего три дня от роду, приготовили к крещению в Винчестерском соборе. Специально для этого из собора в Кентербери привезли серебряную купель. По традиции они с Генрихом не присутствовали на церемонии. Король остался с супругой, сидел у кровати под балдахином, на которой Елизавета возлежала в роскошном наряде. Главная роль во время крещения отводилась восприемникам.

Генрих нервничал, потому что граф Оксфорд, один из крестных отцов, опаздывал, без сомнения задержавшись в пути из-за дурной погоды. По прошествии трех часов король распорядился, чтобы в главном покое королевы сформировали процессию. Принца, завернутого в отороченную горностаем мантию из алой златотканой парчи, несла на руках Сесилия, а его длинный шлейф поддерживал граф Линкольн. Глядя на него, Елизавета подумала: не испытывает ли тот недовольства, ведь сперва его вытеснил с первого места в ряду наследников Генрих, теперь – Артур, но, казалось, граф пребывал в прекрасном настроении, он оживленно переговаривался с Анной и Дорсетом, который, к радости матери, недавно вернулся в Англию, после того как Генрих уплатил долг французскому королю. Все еще ощущая озноб, Елизавета следила, как уносят Артура, перед ним шествовали две сотни эсквайров и йоменов с незажженными факелами, а позади следовала огромная толпа лордов и леди. Мать, которая выглядела до кончиков ногтей королевой, ушла вперед, чтобы встретить внука в соборе.

Елизавету тронуло, что Генрих отвел заметные роли ее родным. Так выражалась мера его благодарности к ней, кроме того, он, без сомнения, хотел, чтобы его подданные видели: родственники со стороны Йорков публично принимают Артура в качестве наследника английского престола и таким образом демонстрируют лояльность по отношению к новой династии. А со своей стороны, Генрих показывал, что готов относиться к ним с почтением, которого они заслуживали по рождению.

Отсутствовала на церемонии одна только леди Маргарет. Она сослалась на мигрень, но Елизавета подозревала, что ей не хотелось оставаться на вторых ролях и оказаться в тени другой бабушки принца, которая превосходила ее рангом. Но может быть, она ошибалась относительно Маргарет и той действительно нездоровилось.

Елизавете хотелось бы присутствовать в соборе, смотреть, как крестят ее сына. Но у нее просто не хватило бы сил, даже если бы ей разрешили. Вместо этого они с Генрихом сидели и по-дружески распивали на двоих кувшин вина, обмениваясь поздравлениями. Рядом с постелью стояла церемониальная колыбель с парчовым балдахином и королевскими гербами. Она была огромная и великолепная, на дне лежал мягкий матрас из алой парчи, а постельные принадлежности были сшиты из алого и синего бархата с горностаевым мехом.

– Я приказал установить две бочки вина у собора, чтобы каждый человек мог выпить за принца, – сказал Елизавете Генрих. – Пусть мои подданные разделят со мной эту радость.

– Это придется им по душе, и они ответят вам любовью. – Елизавета улыбнулась.

Вскоре снова зазвучали трубы, огромная процессия вернулась. Лорды несли многочисленные подарки. Менестрели заиграли, когда Сесилия передала Артура в руки Елизавете. Старинный обычай требовал, чтобы мать первой назвала ребенка его христианским именем.

– Добро пожаловать, Артур, мой дорогой, – сказала Елизавета и поцеловала сына. – Да благословит Господь каждый день вашей жизни.

Затем Генрих тоже дал сыну благословение, призвав на помощь всемогущего Господа, Деву Марию и святого Георгия. Артура положили в колыбель, где бедный малютка совсем потерялся, после чего его родителям стали показывать подарки, сделанные по поводу крещения принца, и они ими восхищались. Наконец настало время уносить мальчика в подготовленную для него детскую, а Елизавете отходить ко сну, в котором она так нуждалась.

Наступили дни торжеств, Англия предавалась веселью. Рождение Артура превозносили как начало новой золотой эры. Генрих с гордостью показывал Елизавете баллады, написанные в честь принца на пергаментах, украшенных изображениями алой и белой роз, и ее сердце наполнялось тем же чувством.

– Вы знали, cariad, что сам Мерлин[30] предсказал рождение нового Артура? – спросил Генрих, когда они вместе читали эти словесные приношения.

Хотя Елизавета еще немного страдала от приступов лихорадки, она быстро оправлялась после родов, уже вставала с постели и сидела в кресле, но пока не настолько окрепла, чтобы вернуться к нормальной жизни, к ней даже прислали доктора Льюиса, который прописал какие-то лекарства.

– Я предпочитаю, чтобы мои роженицы оставались в постели как можно дольше, – сказала Елизавете матушка Мэсси, однако она была так довольна тем, как идут дела у ее пациентки, что позволила ей вставать.

Вскоре после этого акушерка объявила Елизавету совершенно здоровой, и после Михайлова дня та появилась у дверей часовни аббата, ее воцерковили и провели очистительные обряды, одев в новое платье из алого бархата и рыжего дамаста. Елизавета еще испытывала некоторые последствия лихорадки, и колени у нее дрожали, когда она преклоняла их перед алтарем.

Она горячо возблагодарила Господа за ребенка, за благословение материнством и избавление от опасностей, грозящих женщине при родах. А еще Елизавета молилась о том, чтобы полюбить Артура, как он того заслуживал; она уже ощущала жаркое желание опекать его, так что любовь не преминет скоро последовать.

По окончании церемонии Елизавета сидела в своем главном покое на троне под балдахином с гербами и раздавала милостыню бедным. Теперь она была готова возобновить повседневную жизнь, и Генрих вернулся к ней в постель. Это было радостное воссоединение, и муж был нежен с нею, но она молилась, чтобы Господь дал ей передышку, прежде чем она снова забеременеет. Мысль о том, что придется опять пережить родовые муки, страшила ее.

Лихорадка продолжалась у Елизаветы до октября. Только тогда она снова ощутила в себе силы и, прежде чем двор покинул Виндзор, сделала крупное пожертвование собору в благодарность за вернувшееся к ней здоровье. Приор Хантон очень обрадовался:

– Мадам, мы используем ваш щедрый дар, чтобы украсить церковь Девы Марии, где был крещен принц Артур. Я давно уже хотел устроить там окна размером побольше, с красивыми витражами, и надеюсь также заказать роспись стен на темы из жизни Пресвятой Девы. Гордостью этого места станут ваши гербы в благодарность за ваше пожертвование, сделанное обильно дающей рукой.

– Это самое меньшее, что я могу сделать, отец приор, в ответ на вашу доброту ко мне и гостеприимство, – ответила Елизавета и встала на колени за благословением.

Они отправились на восток, в замок Фарнхэм, где будет устроена детская Артура. Там находился дворец епископов Винчестера, и епископ Куртене сказал Генриху, что это прекрасная резиденция для принца – воздух здесь чистый и здоровый, а местоположение удобное для посещения королевских дворцов рядом с Лондоном. Генриху идея понравилась, а Куртене он доверял, так как тот оставил Узурпатора и присоединился к нему в Бретани. Елизавета тоже с радостью препоручила ему своего сына, она знала этого человека в детстве, когда тот служил ее отцу. Теперь Куртене был хранителем личной печати и пользовался высочайшим доверием. Он станет заботливым и усердным опекуном.

Генрих установил правила, которые должны были соблюдаться в детской Артура, но именно Елизавета после обстоятельных бесед с кандидатами назначила главную воспитательницу, няню, ответственных за укачивание принца и прочих слуг. Главной наставницей она выбрала обходительную и умелую леди Дарси. Эта женщина отвечала за детскую Нэда, и можно было не сомневаться, что она обеспечит Артуру любовь и заботу, которой сама Елизавета пока еще не могла ему дать.

Они обходили просторные покои в Фарнхэме, где размещалась детская, и леди Дарси восхищалась дорогими шторами и подушками из алого дамаста, коврами, красивой, но удобной жаровней и тазами для стирки из луженой меди.

– Его милость все продумал, – одобрительно заметила она.

– Наш сыночек слаб, и ему нужен заботливый уход, – сказала ей Елизавета, – но об этом никто не знает. Мы полагаемся на вашу сдержанность, леди Дарси.

– Разумеется, мадам.

– Мы беспокоимся, что он легко может подхватить какую-нибудь инфекцию. Милорд король хочет, чтобы мальчика кормили грудью до двух лет, и до тех пор он останется в Фарнхэме. Кроме того, его милость требует, чтобы еду и питье кормилицы ежедневно проверяли на наличие яда. Мы не можем рисковать нашим самым дорогим сокровищем.

– Разумеется, мадам. Я прослежу за тем, чтобы указания его милости выполнялись в точности.

Елизавета отправилась в Плацентию к Генриху, испытывая виноватое чувство облегчения. Она твердила себе, что никакой вины на ней нет, так как главная ее обязанность по отношению к Артуру исполнена – достойные доверия слуги, которые будут заботиться о нем, назначены. И никого лучше леди Дарси она не могла бы подобрать. Ни к чему ей, матери, оставаться с ним, к тому же это непрактично, ведь у королев есть масса обязанностей. Саму Елизавету и ее сестер растили воспитательницы – так устроен мир. Артура поселили в прекраснейшем месте. Она сделала для него все, что могла.

И тем не менее совесть продолжала твердить Елизавете, что она должна чувствовать боль от разлуки с малышом. Артур был очень важен для нее, и тем не менее она по-прежнему не могла ощутить в себе той всепоглощающей любви к сыну, которую другие матери, очевидно, испытывали к своим детям. Она постоянно молилась о том, чтобы когда-нибудь эта любовь пришла к ней, и говорила себе, что хорошая мать, в конце концов, это та, которая переживает за своих детей, заботится об их благополучии, наблюдает за их развитием и образованием, позже обеспечивает им выгодный брак. Похвальное начало положено, но она и впредь будет блюсти интересы Артура.

Лежа рядом с Генрихом ночью в день возвращения в Плацентию на смятых после любовных утех простынях, Елизавета думала, что сойдет с ума, если не избавится от этого чувства вины. Ей вдруг пришло в голову, что она, вероятно, заковывает свое сердце в броню на случай, если Артура отберут у нее. Ведь стоит тебе полюбить кого-то, и ты становишься открытым для утраты, а что может быть хуже потери ребенка?

– Мы должны организовать вашу коронацию, Бесси, – сказал Генрих на следующее утро, поднимаясь с постели и потягиваясь. – Я не хотел утомлять вас во время беременности, но теперь распоряжусь о начале подготовки.

– Это было бы замечательно, – отозвалась Елизавета, любуясь его стройным мускулистым телом и желая, чтобы он забрался обратно под одеяло и обнял ее.

Однако ум Генриха уже был занят коронацией и другими государственными делами, и она пока потеряла его.

Какой теперь смысл лежать в постели? Елизавета встала и позвала своих фрейлин, чтобы те одели ее, после чего отправилась в церковь на мессу. Там она с изумлением застала Сесилию, сидевшую в слезах на королевской скамье.

– Что случилось? – спросила Елизавета, торопливо подходя к сестре. – Сис?

Та повернула к ней заплаканное лицо.

– Это из-за короля! – всхлипнула она. – Он аннулирует мой брак с Ральфом. Я не вернусь обратно в Апсолл и никогда больше его не увижу.

Елизавета на миг потеряла дар речи.

– Что? Он и словом не обмолвился об этом.

Сесилия утерла глаза:

– Сегодня утром он вызвал меня в свой кабинет и сказал, что Ральф – неподходящий супруг для меня, так как его отец поддерживал короля Ричарда.

– Но лорд Скроуп был одним из тех, кто получил прощение после Босворта.

– Король по-прежнему сомневается в его лояльности. Но Ральф ему не враг, я клянусь. Бесси, не могли бы вы поговорить с его милостью, чтобы он позволил нам остаться вместе? Я люблю Ральфа. Мне невыносима мысль о разлуке с ним. – Сесилия снова разрыдалась, плечи ее вздрагивали.

– Конечно, – ответила Елизавета. – Я поговорю с ним. Ждите здесь.

Король, как ей сообщили, завтракал.

– Дайте мне пройти, – приказала Елизавета стражникам и прошествовала мимо них в покои Генриха.

Он с удивлением вскинул на нее глаза, когда она влетела в столовую залу, и сделал знак слугам удалиться.

– Cariad, чему я обязан удовольствием видеть вас? Вы, кажется, взволнованы.

– Именно так! – воскликнула Елизавета. – Только что я услышала ужасающую новость. Моя сестра сильно опечалена, так как ее брак будет аннулирован. Я впервые узнала об этом, застав Сесилию в своей часовне, она плакала навзрыд. Скажите мне, что это неправда.

– Елизавета, сядьте, – попросил ее Генрих тоном человека, который собрался объяснить что-то капризному ребенку. – Это правда. Я испытываю сомнения относительно лояльности Скроупов, и Ральф – неподходящий супруг для Сесилии. У меня есть на примете гораздо более выгодная партия для нее, и я хотел бы видеть ваших сестер удачно выданными замуж.

– И кто же эта выгодная партия? – Елизавета не собиралась сдаваться.

– Лорд Уэллес, мой дядя, сводный брат моей матери.

– Понимаю. – Она действительно поняла. Вероятно, тут не обошлось без Маргарет.

Елизавета знала лорда Уэллеса. Он пользовался большим уважением ее отца и был одним из тех видных йоркистов, которые оказывали сопротивление Узурпатору и присоединились к Генриху в Бретани, за что получил пэрство. В целом Уэллес был приятным человеком, но он вдвое старше Сесилии, хотя это не тот аргумент, который подействовал бы на короля.

Елизавета открыла было рот, чтобы возразить, но какой смысл? Ей все равно не победить в споре. Упорство Генриха непреодолимо, как Страшный суд. Если он что-то решил, его не переубедишь.

Боевой дух внезапно покинул Елизавету. Она поняла, что привлекало Генриха в новом брачном союзе, – должно быть, он видел в ее сестрах или в их будущих мужьях потенциальную угрозу своему трону. Ему пойдет на пользу замужество невесток с его верными сторонниками. Елизавета не могла оспаривать это. Но как же тяжело будет Сесилии покинуть любимого Ральфа.

Елизавета постаралась утешить сестру, хотя и догадывалась, что та не верит в искренность ее желания помочь.

– Я сделала, что могла, – сказала Елизавета, ясно сознавая, что никакие протесты не поколебали бы решимость Генриха.

Сесилия покачала головой:

– Была ли на свете более несчастная принцесса? Мы – пешки, Бесси, которые по своей прихоти двигает король. И он никого не станет слушать, даже вас.

Брак мигом аннулировали, и в конце ноября Елизавета уже стояла с Генрихом в церкви Святого Стефана, наблюдая за новым венчанием Сесилии. У невесты, наряженной в парчу, было трагическое выражение лица, жених суетился вокруг нее, всячески проявляя внимание и заботу, и вообще был очарователен, так что к концу свадебного пира удостоился горькой улыбки Сесилии. Елизавета позволила себе немного расслабиться. Все сложится. Уэллес станет хорошим мужем для ее сестры.

Той осенью и до самого Рождества Генрих с Елизаветой проводили много времени вместе, строили планы ее коронации и составляли списки: дам, которые будут сопровождать ее, необходимой дорогой одежды и гостей, которых они хотят пригласить. Однако во время праздников Генрих казался озабоченным.

– Ходят все более упорные слухи, что в скором времени граф Уорик вновь даст о себе знать, – сказал он, садясь рядом с Елизаветой, чтобы послушать выступление хористов из Королевской капеллы. – Некоторые из моих советников слышали такие разговоры в тавернах и церквах, но никто не знает, где их источник. Идет и другая молва – будто Уорик сбежал или был убит в Тауэре, однако сегодня он был там, совершенно живой и здоровый.

Елизавета обрадовалась, услышав это, так как беспокоилась о своем юном кузене. Однако слухи ее встревожили.

– Вы серьезно относитесь к этим разговорам? – спросила она.

– Думаю, нам нужно быть настороже, – ответил Генрих. – Я не могу рисковать своей безопасностью.

Хористы ждали. Генрих кивнул, и их голоса вознеслись к потолку.

Холодным январским днем Елизавета играла в триктрак с Анной, когда появился Генрих и отослал ее сестру прочь. По его лицу было видно, что он чем-то взволнован.

– Cariad, – сказал король, присаживаясь к ней за стол, – мне очень жаль, но вашу коронацию придется снова отложить. До меня только сейчас дошли новости, что в Ирландии появился самозванец, который претендует на мой трон и называет себя Уориком.

Елизавета была потрясена:

– Но Уорик в Тауэре!

– Именно, мы проверяли. Но этот Ламберт Симнел – вероятно, имя ненастоящее – заявляет, будто он сбежал из тюрьмы.

– А кто такой Ламберт Симнел?

– Простой мальчик – боюсь, лишь игрушка в руках какого-то авантюриста. Имя странное. Один из моих агентов сообщил мне, что его зовут Джон, значит первое имя вымышлено. Досадно, но мы почти ничего не знаем об этом заговоре, и меня беспокоит, что люди попадаются на уловки этого самозванца. Один из них, должен признаться, – это лорд Скроуп. – Генрих посмотрел на жену, будто хотел сказать: «Я же говорил вам», а она попыталась не заострять на этом внимания. – По общему мнению, мальчик умеет изящно выражаться, красив и обходителен, к тому же он, судя по всему, точно и убедительно рассказывает о своем прошлом. Некоторые всерьез принимают его за Уорика. И он хвалится, что намерен низвергнуть уэльского слюнтяя, который захватил корону. – Генрих презрительно фыркнул.

– Кто-то наверняка его подучивает, – сказала Елизавета, в гневе сжав кулаки: любой, кто выступал против Генриха, угрожал и Артуру.

– Я думаю точно так же, – согласился король. – Скорее всего, это какой-то известный йоркист, хорошо знакомый с жизнью двора и королевской семьи.

– Но известные йоркисты знают, что Уорик в Тауэре!

– Ах, они могут верить, что его похитили оттуда. – Генрих заколебался. – И даже, вероятно, с охотой, просто чтобы досадить мне. Этот парень может служить прикрытием для того, кто всерьез претендует на корону, но не смеет действовать открыто. И, Бесси, у меня есть причины опасаться, что это ваш кузен Линкольн.

Елизавета собралась было протестовать, но поняла, что Генрих, вполне вероятно, прав. Его победа при Босворте положила конец надеждам Линкольна на корону. Желавшие видеть на троне короля из дома Йорков с готовностью поддержат его притязания. Очень может быть, что Линкольн взращивал Симнела в качестве претендента с целью замаскировать свои собственные тайные намерения.

– При моем восшествии на престол он дал клятву верности, – сказал Генрих, – но я всегда с трудом верил ему. При Узурпаторе он исполнял должность лорда – наместника Ирландии. Вам не кажется символичным, что этот самозванец появился именно в Ирландии?

– Вероятно, вы правы. – Елизавете не хотелось признавать, что один из членов ее семьи – изменник. – Как вы поступите? Арестуете его?

– Нет. – Генрих мрачно улыбнулся. – Я слежу за ним, и мой Совет пытается разузнать побольше о Симнеле. Я усилил охрану в портах и готов действовать быстро, если понадобится. Не беспокойтесь, cariad. Мы управимся с этим самозванцем. – Генрих хотел уже встать, но замер. – Что вы знаете о сэре Джеймсе Тирелле?

Вопрос испугал Елизавету.

– Почему вы спрашиваете?

– Узурпатор сделал его комендантом Гина в провинции Кале. Он до сих пор там, и я размышляю, стоит ли подтверждать его назначение на эту должность.

– Мне известно только, что его посылали в Тауэр, чтобы взять там из гардероба вещи, необходимые для церемонии наделения титулом сына Узурпатора, и Тирелл был там в то время, когда исчезли мои братья.

Генрих нахмурился:

– Вы считаете, он к этому причастен?

– Я не знаю. Мне это казалось странным. Но вероятно, так сложились обстоятельства.

– Хм… По словам верных мне людей, вслед за этим он получил от Ричарда несколько высоких должностей. И тем не менее Тирелл не сражался при Босворте, таким образом избегнув обвинения в измене. Я расспрашивал о его достоинствах, и до сих пор он хорошо служил мне в Гине, так что я утверждаю его в должности.

Генрих поцеловал Елизавету и ушел. Она сидела и размышляла о том, почему Ричард доверил Тиреллу все эти высокие посты. Оценил его способности? Или то была награда за оказанные услуги?

Не стоило ей так думать. Нужно полагаться на здравое суждение Генриха, более объективное, чем ее собственное.

Некоторое время не было никаких новостей. Отправляясь в феврале в Фарнхэм навестить Артура, Елизавета испытывала дурные предчувствия, словно вот-вот грянет буря. Угроза со стороны Симнела, как она и опасалась, не исчезла.

За четыре месяца Артур набрал вес, хотя по-прежнему выглядел очень хрупким. Когда Елизавета протянула к нему руки, он отпрянул, прижался к пышной груди леди Дарси и посмотрел на мать с опаской.

– Не годится так приветствовать свою леди матушку, милорд принц, – упрекнула малыша его наставница. – Ну же, идите.

Она передала ребенка Елизавете, которая поцеловала пушистую головку мальчика и попыталась ощутить прилив материнской нежности. Неспособность отыскать в себе эти чувства вызвала у нее панику. Даже милая беззубая улыбка Артура не задела струн ее сердца. Она ощущала одну лишь жалость к этому крохе, который в материальном смысле не нуждался ни в чем, только мать не могла полюбить его. И все же Елизавета отдала бы свою жизнь ради сына, ведь он – ее плоть и кровь и ему грозит много опасностей. Может быть, так выражалась ее любовь?

В Вестминстер Елизавета вернулась расстроенной. Что за негодная она мать. Нужно почаще навещать Артура.

– Как чувствует себя наш сын? – спросил Генрих, придя в ее покои ужинать.

– Хорошо, – ответила она. – Он набрал вес, улыбается и следит за всем глазами.

– Прекрасно. Это внушает надежду. Скоро я сам съезжу посмотреть на него. – Генрих улыбнулся жене, но что-то в его взгляде насторожило ее.

– Какие-нибудь неприятности? – спросила Елизавета, откладывая нож.

И снова легкая тень промелькнула по лицу короля. Видимо, он сделал нечто неприятное для нее.

– Бесси, меня беспокоит ваша матушка.

– Что? – (Генрих всегда был обходителен с тещей, выбрал ее крестной матерью для Артура.) – Что вас беспокоит?

Король сглотнул.

– Я не могу забыть, как во время правления Узурпатора она поставила под угрозу мой успех.

– Она содействовала вашему успеху! – мигом встала на защиту матери Елизавета.

– Но она примирилась с Узурпатором и по собственной воле отдалась в его руки, а также доверила ему судьбу своих дочерей.

– У нее не было выбора!

– Разве? Останься она в святилище, он не мог бы строить планы женитьбы на вас. – (Так вот оно что, обида на Ричарда, пытавшегося отобрать у него невесту, все еще растравляла душу Генриха.) – Покинув убежище, она предала тех, кто по ее же страстному призыву оставил свои земли и сбежал ко мне в Бретань, понимая, что я поклянусь жениться на вас.

Щеки Елизаветы запылали от гнева.

– Генрих, послушайте меня, и давайте покончим с этим раз и навсегда, прошу вас! Мы не могли оставаться в святилище. Уход оттуда казался нам, как я уже объясняла, единственным возможным шагом. Если бы мать не отпустила нас, Ричард, вероятно, забрал бы всех оттуда силой, как моего брата Йорка. Наше пребывание в святилище доставляло неудобства аббату и ставило его в неловкое положение. Вестминстерское аббатство находилось в осаде. Это было ужасное время, и мы думали, что ваше дело проиграно.

Генриха, похоже, это не убедило.

– Но она должна была понимать, что я совершу новую попытку. Я поклялся жениться на вас и намерен был исполнить свое обещание. Она строила планы, как выдать вас замуж за Узурпатора, и, если бы этот брак состоялся, вы оказались бы потеряны для меня, а те верные люди, которые по ее призыву встали на мою сторону, не смогли бы вернуться в Англию, не подвергая свои жизни опасности.

Елизавета была потрясена тем, как глубоко заходит возмущение Генриха, какой жестокий удар нанесли ему действия матери и ее собственные. Она надеялась, что они обе уже прощены, и верила в то, что Генрих понял, какие мотивы двигали ими.

Очевидно, это понимание не распространялось на ее мать.

Но это нелепо. Елизавета накрыла руку мужа своей ладонью:

– Генрих, все в прошлом, вам это уже известно, зачем печалиться о давнишних делах теперь? Вы никогда не выказывали недовольства моей матерью. Напротив, вернули ей королевский статус и всегда относились к ней уважительно. Даже выбрали ее, а не свою мать крестной для нашего первого ребенка и раздумывали, не сделать ли свою тещу королевой шотландцев.

Генрих убрал свою руку:

– Я никогда ей не доверял и постоянно присматривал за ней. Теперь, когда нам угрожает самозванец Симнел, мой Совет рекомендовал мне оставить ее без средств, чтобы она больше не могла строить козни.

Елизавете не верилось, что Генрих может быть таким двуличным.

– Что вы сделали?

– Совет издал указ, которым лишил вашу мать всей собственности. Я забрал принадлежавшее ей в свои руки, и парламент назначит для нее содержание.

Елизавета обомлела:

– И чтобы сделать это, вы ждали, пока я уеду!

– Елизавета, успокойтесь. Это вопрос безопасности.

– Вы действительно думаете, что моя мать будет замышлять наше – и своего внука – свержение ради како-го-то выскочки, имеющего глупость утверждать, будто он Уорик? Она и ради настоящего Уорика не стала бы этого делать! Это безумие.

Лицо Генриха помрачнело.

– Вы забываетесь, мадам. Никто иной не мог бы так хорошо инструктировать участников этого спектакля, как она.

– Не могу поверить, что вы сказали это! – Елизавета ужаснулась, не в силах постичь, что ее супруг так долго лицемерил. – И каково же будет ее содержание?

– Четыреста марок.

– Это меньше, чем назначил ей Ричард.

– Это больше, чем она заслуживает. Ее участь послужит примером остальным, что нужно хранить верность.

– Генрих… – начала Елизавета, но вдруг ей все стало ясно. – Я знаю, почему вы это делаете. Вы ищете предлог, чтобы освободиться от необходимости обеспечивать ее.

Король в гневе стукнул кулаком по столу:

– Вы меня неправильно поняли, Елизавета! Ваша мать – деятельная и ловкая женщина, именно она организовала заговор против Узурпатора.

– Нет, это сделала ваша мать.

– Кто бы то ни был, ваша родительница находилась в гуще событий, и она вполне может затеять заговор и против меня тоже.

– Но зачем?

Генрих помолчал.

– Думаю, она предчувствует, что вы будете обладать большим влиянием как королева, вроде того, каким обладала она сама в свое время, и я полагаю, она крайне недовольна мною, считает, что вы находитесь в угнетенном положении и я мешаю вашему продвижению.

– Это неправда. Я довольна своей жизнью, и моя мать это знает. Она никогда не жаловалась на вас. Вы говорите неразумно, Генрих. Зачем ей строить заговор против вас, когда это приведет к низвержению ее собственной дочери и внука? Она неутомимо трудилась, чтобы наш брак состоялся. И даже если ей не по душе, что у меня так мало власти, она понимает, что ее станет еще меньше, если вас сместят с трона.

Глаза Генриха были как сталь.

– Но вдруг она верит, что ее сыновья живы?

– Тогда у нее еще меньше причин поддерживать того, кто называет себя Уориком!

Генрих упрямо поджал губы.

– Я все равно ей не доверяю и не могу допустить, чтобы на этот раз она воспользовалась хоть малейшей возможностью. Простите меня, если я проявляю чрезмерную осторожность. Завтра вечером ваша мать должна отправиться в аббатство Бермондси, а ее сын Дорсет будет находиться в Тауэре, пока не минует угроза со стороны самозванца.

– Аббатство Бермондси? Но как же быть с арендой Чейнигейтса?

– Ее можно расторгнуть.

– Генрих, прошу вас… – Елизавета была вне себя. – Моя мать не изменница. Она арендовала Чейнигейтс, потому что хотела вести тихую жизнь. Не смотрите на меня так.

Но его было не переубедить, и спорить дальше не имело смысла, она все равно проиграет.

– Могу я, по крайней мере, увидеться с нею? – спросила Елизавета.

– Конечно.

– А что будет с моими сестрами? Куда отправятся они?

– Они могут остаться при вашем дворе. Бриджит будет жить с матерью. Раз она обещана Господу, Бермондси – подходящее место для нее. Не забывайте, аббатство давно находится под покровительством королевской семьи. Моя бабушка, королева Екатерина, вдова Генриха Пятого, умерла там пятьдесят лет назад.

Елизавета знала ее историю: Генрих забыл упомянуть, что Екатерина де Валуа была отправлена в Бермондси с позором после того, как стало известно о ее тайном браке с Оуэном Тюдором, и умерла, вынашивая его ребенка.

Есть Елизавете расхотелось. Ужин стоял перед нею нетронутым, соус застыл.

– Если вы позволите, – сказала она, – я пойду повидаюсь с сестрами.

– Разумеется, – холодно произнес Генрих.

Однако эта холодность не шла ни в какое сравнение с той ледяной яростью, которую она ощущала по отношению к нему.

Анну и Екатерину Елизавета застала в слезах, они не могли поверить в то, как изменилась в одночасье их жизнь. Одной из них было одиннадцать лет, другой – семь, и обе уже скучали по матери и сестре.

– Я отведу вас к ним, – пообещала Елизавета, про себя кляня Генриха за то, как он поступил с дорогими ей людьми.

На следующий день они втроем отправились в Бермондси. Огромный монастырь стоял на берегу Темзы напротив Тауэра – не слишком приятный вид для матери, учитывая, что ее сыновья, вероятно, погибли в стенах крепости. Аббатство, может, и находилось под покровительством королей, но, пока служитель, отвечавший за прием гостей, вел Елизавету и ее сестер в жилые комнаты, она заметила, что дом содержится плохо и повсюду видны следы небрежения.

Осунувшееся лицо матери осветилось при виде гостей, но бедняжка сразу разрыдалась и упала в объятия Елизаветы.

– Скажите, что вы пришли забрать меня отсюда! – взмолилась она. – Это ужасное место.

Глаза Елизаветы защипало от слез.

– Увы, миледи, если бы я могла! Я старалась убедить короля, чтобы он оставил вас в покое, но он непреклонен. Его обуревает страх за свою безопасность, так как в Ирландии появился этот самозванец.

– Советники обвинили меня в том, что я его поддерживаю! – сквозь слезы проговорила мать. – Как будто я могла бы сделать хоть что-нибудь, что повредило бы вам или милому Артуру.

– Я знаю, – заверила мать Елизавета, подводя ее к креслу.

Сестры заливались слезами, а шестилетняя Бриджит цеплялась за юбки Елизаветы. Рядом молча стояла девушка-служанка. Елизавета узнала в ней Грейс, одну из внебрачных дочерей отца, к которой мать очень привязалась.

– Это так несправедливо, – всхлипывала королева. – Я хочу всего лишь вернуться домой, в Чейнигейтс. Прошу вас, поговорите с королем ради меня.

– Я поговорю, – обещала Елизавета, озираясь вокруг и поеживаясь; лет сто назад, когда здание только что построили, эти комнаты, вероятно, были хороши, но теперь тут стояла промозглая сырость, пахло речной водой.

– Этот дом построили графы Глостеры, – сказала мать, проследив за взглядом Елизаветы. – В тринадцатом столетии они были благодетелями аббатства. Теперь эти комнаты используют для размещения гостей, и монахи не берут за это плату, вот почему здесь не слишком уютно. Однако они обязаны держать покои наготове для нужд короля. Хотя едва ли какой-нибудь король захочет остановиться здесь. – Она взяла шаль и накинула ее на плечи.

Теперь Елизавете стало ясно, почему Генрих выбрал Бермондси. Мать могла находиться здесь, и ему это ничего не стоило. Ей стали отвратительны его скупость и упорное нежелание понять, как несправедливо он поступает.

– Я поговорю с ним еще раз, – повторила она. – Скажу, что вы не можете здесь оставаться.

– О, благодарю вас! – выдохнула мать, заламывая руки.

Они остались обедать. Еду с ненавязчивой любезностью им подали простую: хлеб, похлебка и жесткие куриные крылышки. Сестры провели полдня с матушкой, после чего неохотно и весьма эмоционально попрощались с нею.

– Я буду приезжать как можно чаще, – пообещала Елизавета, которой очень неприятно было оставлять мать в этом унылом месте.

Она вернулась в Вестминстер, решительно вознамерившись поговорить с Генрихом, однако ей сообщили, что его милость на заседании Совета. Он постарается увидеться с нею позже. Тем временем Елизавета ничем не могла занять себя и с завистью наблюдала за сестрами, которые увлеченно взялись играть в кости.

Когда Генрих наконец пришел, они легли в постель, так как уже наступил вечер. Он выглядел усталым, был в неважном настроении и смотрел на нее выжидательно.

– Вы хотели видеть меня, Елизавета.

Возмущение бурлило у нее в груди после их ссоры накануне вечером, и визит в Бермондси лишь усилил его.

– Да.

– Полагаю, речь пойдет о вашей матери. Ну, с этим придется подождать. Сейчас у меня есть более неотложные дела.

– Нет, это не может ждать! – возразила Елизавета и сжала руки в кулаки. – Она огорчена, заперта в этом ужасном сыром доме.

– Вы преувеличиваете, мадам. Ее разместили в королевских апартаментах по моему распоряжению.

– Королевских? В тринадцатом веке они, вероятно, такими были, но теперь там просто жутко. Попробовали бы вы сами там пожить!

Генрих сел и откинул голову на спинку кровати.

– Елизавета, я устал, и у меня уйма проблем. Мне сейчас не до того.

– Тогда скажите одно слово и позвольте моей матери вернуться в Чейнигейтс. Больше от вас ничего не требуется. Она для вас не опасна, поверьте мне. Генрих, пожалуйста! – Елизавета опустилась перед ним на колени и воздела руки в мольбе, глаза ее блестели от слез.

Король посмотрел на нее, и она увидела, что он колеблется.

– Если вы любите меня, милорд, и не хотите обречь меня на жизнь в тревоге за мать, тогда прошу вас, сделайте мне такое одолжение. Я ручаюсь за нее, хотя, уверяю вас, в этом нет необходимости.

– Бесси… – произнес Генрих более мягким голосом, а использование домашнего имени еще больше обнадежило Елизавету, хотя надежды эти тут же были перечеркнуты. – Бесси, я не могу допустить, чтобы она покинула Бермондси. Вы получите деньги, чтобы устроить ее там с бо́льшим комфортом, но она должна остаться в аббатстве. Сегодня дело получило новое развитие.

Елизавете не хотелось ничего об этом знать. Она в отчаянии думала только о том, как объяснит матери суровую непреклонность по отношению к ней Генриха.

– Бесси… – снова проговорил король и взял ее за руку. – Для меня главное – сохранить спокойствие в стране. Я привыкаю к мысли, что короли иногда вынуждены принимать неприятные решения. Пока существуют хоть малейшие подозрения относительно вашей матери – а я не единственный, кто сомневается в ее лояльности, поверьте мне, – она должна оставаться там, где находится. Это не моя прихоть, а насущная необходимость.

Елизавета, обиженная, встала и села в кресло.

– Я не могу согласиться с вами, и кому лучше знать, как не мне, но что значит мое мнение? – с горечью промолвила она.

Генрих вздохнул:

– За этим Симнелом стоят влиятельные люди. Теперь нам известно, что он – сын органного мастера из Оксфорда, ему двенадцать лет, как и Уорику. Мои соглядатаи доносят, что его учил этой роли некий священник, отец Саймондс, которому якобы привиделось, что он станет наставником короля. Вы можете подумать, что все это вполне безобидно, заговор, составленный дураками. Но похоже, Саймондс действовал в интересах сторонников Йорков.

– Но кого? – Елизавета неохотно признавала существование опасности.

– Вам не кажется примечательным, что этот заговор созрел в Оксфорде, недалеко от дома милорда Линкольна в Эвелме? И что сующийся не в свои дела епископ Стиллингтон, уйдя на покой после Босворта, жил в Оксфордском университете. Я не сомневаюсь в его причастности к заговору и приказал, чтобы его вызвали в Совет.

– Опять он! Это его стараниями меня объявили бастардом и Ричард сумел захватить трон.

– Ну, ему придется ответить за свои поступки еще раз. Я однажды простил его, но не собираюсь делать это снова. – Генрих выглядел огорченным. – Надеюсь, вы понимаете, Бесси, почему я не могу освободить вашу мать. Я не хочу, чтобы это легло, как меч, между нами.

Елизавета покачала головой:

– Дело в том, Генрих, что я этого не понимаю. Но у меня нет выбора, кроме как склониться перед вашей волей, как бы это ни печалило меня. Только представьте, что чувствовали бы вы, если бы вашу мать заточили в таком месте в наказание за то, чего она не делала.

Генрих резко встал:

– Пойду в свою постель. Мне жаль, что вы так расстроены.

Это вовсе не было извинением. Когда дверь за ним закрылась, Елизавета залилась потоком слез.

На следующий день она отправилась в Бермондси одна.

– Я пыталась, с Божьей помощью пыталась! – рыдая, говорила Елизавета матери. – Он как будто сделан из камня и такой подозрительный. Но как только с самозванцем разберутся, я снова надавлю на него и заставлю слушать, клянусь.

– Не переживайте, Бесси, – печально ответила мать. – Вы хорошая, добрая девочка, и я знаю, вы старались как могли. Не беспокойтесь обо мне. Я привыкну жить здесь.

– Он обещал дать мне денег, чтобы устроить вас здесь с комфортом, – сказала Елизавета. – Я привезу мебель, ковры и занавески, чтобы вам было приятнее, и еще игрушки для Бриджит.

При этих ее словах сестра вскинула глаза. Она была флегматична и делала все медленно, но вызывала симпатию.

– Мы обе вам очень благодарны, правда, Бриджит? – отозвалась мать. – А теперь, Бесси, расскажите мне побольше об этом самозванце.

Через неделю после того, как мать поселилась в Бермондси, Генрих приказал провести Уорика с торжественной процессией по Лондону на мессу в собор Святого Павла.

– Слухи о самозванце распространяются быстро, пусть люди увидят, что настоящий Уорик здесь, в Лондоне, жив и здоров, – сказал Генрих, стоя с Елизаветой на крыльце дворца Шин и поправляя на себе мантию, прежде чем сесть в барку и отправиться в Сити и Епископский дворец, где по окончании службы должен был состояться прием. – Я пригласил Линкольна. Лучше держать его под присмотром, да и Уорик его знает. Вечером вы увидитесь со своими кузенами, я привезу их сюда.

Елизавета напряженно смотрела ему вслед. Уорика она не видела уже почти два года и часто беспокоилась, как сказывается на нем заключение в Тауэре. А кузен Линкольн и у нее тоже вызывал подозрения.

Ближе к вечеру в Шин прибыла красочная процессия во главе с королем. Елизавета увидела ее из своего окна. Генрих лично привел Уорика и Линкольна в ее покои. Она встала и протянула руки своему младшему кузену, который повзрослел, но и похудел в сравнении с тем, каким она его помнила.

– Милорд Уорик, как приятно вас видеть, – сказала Елизавета.

Мальчик тупо взглянул на нее и, оглядывая комнату, убранную роскошными гобеленами, а также столпившихся вокруг лордов и дам, ответил:

– Благодарю вас, миледи.

– Эдвард? – окликнула его Елизавета. – Как вы живете?

Уорик промолчал.

– Вот Маргарет, – продолжила Елизавета, подзывая к себе его тринадцатилетнюю сестру.

Та, явно растроганная встречей, обняла брата. Он позволил ей это, но сам на объятие не ответил, а стоял столбом. Девочка была удивлена и явно расстроилась.

Елизавета поприветствовала Линкольна, заметив, что высокий мрачноватый молодой человек ведет себе гораздо сдержаннее, чем бывало раньше. Он тоже смотрел на Уорика с тревогой, – видимо, и его обеспокоило отсутствие у того выраженной реакции на встречу с родственниками. Пока Маргарет пыталась получить от мальчика какой-нибудь вразумительный ответ, Линкольн наклонился к Елизавете.

– Я раньше говорил с нашим кузеном – или, лучше сказать, пытался, – произнес он, понизив голос. – Он невинен, как годовалый ребенок, не может отличить гуся от петуха.

– Мне грустно это слышать, – отозвалась Елизавета.

– И то, что он сидит в Тауэре, не идет ему на пользу, – пробормотал Линкольн.

– У короля есть на то причины, – сухо ответила она.

Негоже Линкольну критиковать своего суверена. Уорик не в здравом уме, это верно, и сам по себе безобиден, но одним своим существованием он представляет угрозу для Генриха и всегда может стать центром притяжения для мятежников. Тем не менее Елизавете стало жаль мальчика, когда после, без сомнения, ошеломительного для него дня беднягу вернули к унылому прозябанию в Тауэре.

Затем Генрих вызвал на заседание Совета епископа Стиллингтона.

– Я хочу знать правду об этих проклятых заговорах и уверен, что без него тут не обошлось, – сказал король Елизавете.

Он пришел в ярость, когда Стиллингтон отказался явиться по вызову, сославшись на защиту университета, где безвылазно просидел весь март. В конце концов разъяренный Генрих был вынужден издать для него охранную грамоту.

– Только так он согласился на встречу со мной, – прорычал король. – И у меня нет выбора, так как мне нужно допросить его. Он хочет, чтобы встреча произошла без свидетелей. Ей-богу, этот негодяй еще ставит мне условия!

Генрих увиделся с епископом в Виндзоре. Елизавета на их встрече не присутствовала, но после король пришел в ее покои, имея вид далеко не счастливого человека.

– Он ничего не скажет, – вздохнул Генрих, устало опускаясь в кресло у очага. – Что ж, я буду держать его здесь под домашним арестом, пока он не заговорит. А если этого не произойдет, пусть остается тут. Одним пакостником меньше.

Елизавета налила супругу вина, размышляя, не является ли истинной причиной заточения Стиллингтона опасение, как бы епископ не сказал чего-нибудь неудобного про ту старую историю с первым браком короля Эдуарда. Может, это и глупо, однако последствия той «откровенности» епископа так сильно сказались на жизни Елизаветы, что она с тех пор жила в страхе, как бы враги Генриха снова не взяли на вооружение эту небылицу. Она радовалась, что Стиллингтона заставили умолкнуть.

На следующий день Генрих влетел в ее личный сад с побелевшим лицом:

– Линкольн удрал!

– Удрал?

– Исчез, скрылся в ночи. Если это не доказательство его вины в деле о самозванце, пусть свиньи полетят! Он хочет стать королем, Бесси. Я всегда это подозревал.

Картина складывалась вполне правдоподобная.

Все были потрясены предательством Линкольна, а еще больше новостью, что он объявился во Фландрии, где его милостиво приняла тетушка Маргарита, вдовствующая герцогиня Бургундская.

– Теперь мы можем распрощаться с надеждами на мирное разрешение конфликта, – рокотал Генрих, шагая взад-вперед по саду. – Маргарита объявила себя моим врагом. Она пойдет на все, чтобы лишить меня короны. – Он умолк, рассеянно сорвал с куста лист и смял его пальцами. – Ей дела нет до того, что наш брак объединил Ланкастеров и Йорков. Мои лазутчики предупреждают: она готова преследовать меня с неутолимой ненавистью. И судьба только что дала ей в руки мощное орудие в лице Линкольна.

– Боюсь, что так, – сказала Елизавета, плотнее укутываясь в накидку, защищавшую ее от апрельского холода и холода, опустившегося на сердце. – Меня она тоже должна ненавидеть, так как я стала для вас средством обрести корону.

Генрих резко взглянул на жену. Она ляпнула, не подумав, и слишком поздно сообразила, что ее супруг не любит, когда кто-то считает, будто он обязан своим троном ей.

– Я так не думаю, – сказал он. – Скорее, она недовольна тем, что вы заняли ее место старшей дочери Йорков, а потом превзошли рангом как королева Англии. Она глупая и бесстыжая женщина и к тому же опасная: если получит шанс, может стать серьезной угрозой для нас.

– Ей бы следовало радоваться, что ее племянница правит с честью и имеет прекрасного сына, в котором течет кровь ее рода.

И снова Генрих одарил супругу таким же суровым взглядом. Елизавета поняла: это оттого, что она заговорила о себе как о правительнице. Что ж, она правила, хотя и не управляла.

Когда король ушел на встречу с Советом, Елизавета осталась сидеть на скамье, не обращая внимания на холодный ветер, и чувствовала себя виноватой, потому как женщина из ее семьи открыто выступила против Генриха. Это может настроить его против дома Йорков и заставит сомневаться в каждом, кто связан кровными узами с Плантагенетами. Он ведь подозревал ее мать без всяких доказательств ее злого умысла. Может быть, Генрих питал сомнения и в ее верности. Эта мысль угнетала Елизавету.

В тот вечер, пытаясь продемонстрировать поддержку, она пригласила Генриха поужинать с нею наедине.

– Меня очень беспокоит эта ситуация, – сказала Елизавета, когда они принялись за весеннего ягненка с черносливом. – Какие меры вы примете против изменника Линкольна?

Генрих прищурился:

– Я пока не решил.

– Но вы должны действовать…

– Я же сказал, Елизавета, что пока не решил.

Ее осенило: он не скажет ей из недоверия. На мгновение она умолкла, чувствуя, что близка к слезам, а потом едко проговорила:

– Надеюсь, вы не считаете меня изменницей, которая выдаст ваши планы.

У Генриха хватило такта, чтобы продемонстрировать смущение.

– Ни секунды так не думал, – торопливо произнес он. – Простите, что дал вам повод заподозрить такое.

– Я больше не буду встревать в ваши дела, – обиженно произнесла Елизавета.

– Бесси, прошу, давайте не будем ссориться.

– Я всего лишь пыталась поддержать вас, – заявила она.

– Простите, у меня был трудный день. – Он потянулся через стол и взял ее руку. – Я бы предпочел отставить все это в сторону.

Елизавета улыбнулась, по-прежнему неуверенная, сомневается ли он в ней, и перевела разговор на другую тему. Потом она совершила ошибку, сказав, что завтра утром собирается навестить мать.

– Нет, – отрезал Генрих. – Только не сейчас.

– Она не имеет никакого отношения к заговору, – возразила Елизавета.

– Мы этого не знаем, Бесси.

Елизавета раздраженно бросила на стол салфетку:

– Генрих, прошу вас, выбросьте из головы мысль, что моя мать изменница.

– Позвольте напомнить вам, что, если бы ее планы сбылись, вы сейчас были бы королевой при Ричарде, а я – нищим изгнанником, – холодно произнес король.

– Это был не ее план, а его, и она согласилась, увидев, что я готова принести эту жертву; кроме того, мы оставили все надежды на вас. Она этого не желала, Генрих, но только так мы могли обеспечить себе будущее. Сколько еще раз мне придется повторять это?

И вновь Генрих выглядел пристыженным:

– Я не могу ничего с собой поделать, Бесси. Привык не доверять никому.

– Но мне вы можете доверять и моей матери тоже.

Он криво улыбнулся.

– Вы можете! – воскликнула Елизавета. – И я поеду к ней завтра.

Улыбка исчезла.

– Нет, Бесси.

– Неужели сейчас так опасно навестить стареющую женщину в монастыре? – взорвалась она.

– Хотелось бы мне дать ответ на это. И вы меня не ослушаетесь.

– О, я очень верная долгу жена! – ответила Елизавета. – Но мне это дорого обходится. – Она встала. – Вы позволите мне уйти?

Генрих тоже поднялся.

– Не думайте обо мне плохо, Бесси. Я должен заботиться о безопасности своего королевства и принимать во внимание мнение Совета. Потерпите. Как только мы покончим с самозванцем и все успокоится, вы встретитесь со своей матерью.

И ей пришлось удовлетвориться этим.

Генрих поехал на север разбираться с Симнелом. Вторжение могло начаться в любой момент. Когда они с Елизаветой спускались по лестнице во двор, где короля ждала свита, он взял ее за руку:

– Я буду скучать по вас, сariad.

Елизавета понимала, что Генрих хочет сказать больше, так как отношения между ними стали напряженными после ссоры три недели назад.

– Я буду молиться о вашем благополучном возвращении, – ответила она. Разлука страшила ее. Вдруг Генрих не вернется? В этом случае ей оставалось надеяться, что Линкольн отнесется по-доброму к ней и Артуру. И все же какой король потерпит соперника? Стоило только посмотреть, как Генрих относился к Уорику. Елизавета задрожала. – Да пошлет вам Господь великую победу, – с чувством промолвила она, а потом, понимая, что не позволит ему отправиться навстречу неизвестности, пока их размолвка не улажена, Елизавета привлекла мужа к себе, прямо там, на лестнице, и обняла так крепко, что ощутила согласное биение их сердец. – Берегите себя! – воскликнула она. – Возвращайтесь ко мне!

Стоявшие внизу лорды и леди снисходительно улыбались, глядя на них. Некоторые, судя по их виду, были так же взволнованы, как Елизавета.

– Вы можете на это рассчитывать, – промолвил Генрих и опустил на нее нежный взгляд. – Пойдемте. Мне пора в путь. – Он взял Елизавету за руку и вывел за дверь; на улице светило солнце. – Видите, как Господь улыбается нашему правому делу? – сказал король, отмечая прекрасную погоду.

Генрих оседлал коня, подождал, пока супруга подаст ему стремянной кубок, и сказал:

– На Пасху вы наконец получите целиком свое приданое. Я знаю, вам нелегко жить на те средства, которые я выделил вам после нашего брака, но теперь все сильно изменится.

– Благодарю вас, милорд, – ответила Елизавета, опускаясь в реверансе, а Генрих пришпорил коня. – Да поможет вам Господь и вернет вас домой невредимым.

– Благословляю вас, миледи, – откликнулся Генрих и уехал от нее сквозь огромные ворота.

Лорды двинулись следом за ним в боевом строю. Все они выглядели великолепно.

Все произошло так, как Елизавета подозревала. На Пасху, получив свое приданое, она прочла, что служащие казначейства должны выплатить ей все сборы с поместий и прочей собственности, изъятой у вдовствующей королевы Елизаветы. Значит, она получит выгоду от несчастья своей матери. Это казалось неправильным. Но что было делать?

Елизавета раздумывала, не нарушить ли ей запрет Генриха и не навестить ли мать в Бермондси. Нужно было объяснить, что она тут ни при чем. Однако бедняжка разрывалась на части и никак не могла решиться. Ослушаться супруга – это было бы опрометчиво, к тому же ей не хотелось утратить нежность, возникшую между ними при расставании. Несчастной матери придется обождать.

В мае, когда Елизавета гостила у леди Маргарет в аббатстве Чертси, к ней пришел камергер и сообщил, что король вызывает супругу и мать в замок Кенилворт.

– Его милость получил сведения о неминуемом вторжении и приказал мне сопроводить вас обеих к нему.

– Наконец-то Генрих сможет решить эту проблему раз и навсегда, – сказала Маргарет.

– Молюсь, чтобы все поскорее закончилось, – отозвалась Елизавета, сердце у нее стучало от страха. – Не могу вынести мысли, что он подвергает себя опасности.

Первой заботой для нее был сын. В сопровождении епископа Куртене, в доме которого жил Артур, она поспешила в замок Фарнхэм, чтобы забрать свое дитя, а Маргарет отдельно от нее отправилась на север.

– Если изменники совершат вторжение, мы укроемся в аббатстве Ромси, оно удобно расположено на побережье, – сообщил Елизавете епископ, как только они выехали из Чертси. – Оттуда мы можем перебраться за море, где будем в безопасности.

Елизавета молилась, чтобы в этом не возникло нужды, но она должна любой ценой сохранить Артура целым и невредимым. Ему было уже восемь месяцев, серьезный маленький человечек, он поднабрал веса и окреп. Но все равно она пришла в смятение, когда, сидя в увозивших ее на север носилках и держа на руках сына, вновь ощутила тревожное чувство отчужденности.

Вдали показался замок Кенилворт, мощная крепость на берегу большого озера. За этими крепкими стенами никакая беда им не грозит. Генрих тепло встретил Елизавету, но не мог проводить с нею много времени, так как был очень занят – устраивал свой штаб и разрабатывал стратегию боевых действий. В ту ночь он устало повалился на кровать рядом с женой и удовлетворился тем, что просто обнял ее.

– Похоже, у Симнела в Ирландии много сторонников, – тихо проговорил Генрих. – Только Уотерфорд заявил о своей верности короне. Этот негодяй граф Килдэр и другие мятежные лорды короновали парнишку в Дублинском соборе под именем Эдуарда Шестого. Ей-богу, в следующий раз они наденут корону на обезьяну!

– Это не может иметь никакой законной силы, – сонно пробормотала Елизавета, вспоминая, какой популярностью всегда пользовался дом Йорков в Ирландии. – И они просто дураки, если верят, что Симнел – это Уорик.

– Ну, вскоре, коли Господь захочет, мы преподадим им хороший урок. Если бы не угроза вторжения Линкольна, я бы сам поехал в Ирландию и разобрался с ними.

В начале июня армия во главе с Линкольном высадилась в Ланкашире.

– Мы выступаем на защиту королевства, – объявил Генрих, и все засуетились.

У Елизаветы перехватило дыхание, когда, держа Артура на руках, она стояла рядом с Маргарет у гейтхауса в Кенилворте и смотрела вслед своему супругу, который во главе многочисленного отряда маршем двигался в сторону Ковентри.

Затем началось долгое и томительное ожидание новостей. В течение следующих трех недель гонцы доставляли сообщения, что армии двигались к югу, затем свернули на восток, будто вели мрачную игру в догонялки. Потом, когда Елизавета и Маргарет уже думали, что сойдут с ума от беспокойства, еще один вестник, заляпанный грязью с ног до головы, был приведен к королеве и пал перед нею на колени.

– Ваша милость, король одержал большую победу при Стоуке, рядом с Ньюарком. Граф Линкольн убит, а самозванец Симнел взят в плен.

Елизавета повернулась к Маргарет и обняла ее:

– Он в безопасности! Генриху больше ничто не грозит! И Господь даровал ему еще одну великую победу!

Глаза Маргарет блестели от слез ликования.

– Он снова одолел врагов. Эта битва положила конец войнам Ланкастеров и Йорков. Династия утверждена.

В тот вечер по настоянию Елизаветы они ужинали у окна, в эркере великолепного главного холла, где поставили стол; теперь можно было отпраздновать победу по-королевски, подняв тосты за Генриха и его великолепный триумф.

Глава 15

1487–1490 годы

Елизавета устроилась с вышивкой на скамье в оконной нише высоко в главной башне. Это стало ее любимым местом, оттуда были видны гейтхаус и длинная дорога, ведущая к замку. Она сидела там каждый день и ловила малейшие признаки того, что кто-то едет. Сегодня ее едва сдерживаемое нетерпение было вознаграждено, так как она увидела вдалеке колонну всадников с развевающимися знаменами. И впереди – королевский штандарт!

Елизавета слетела вниз по винтовой лестнице, спотыкаясь второпях и крича всем, кто мог ее слышать, что король едет, на всех парусах промчалась по двору в королевские апартаменты, где размещались Маргарет и Артур, всполошила обоих и схватила в охапку сына. К моменту, когда Генрих под стук копыт въезжал под арку гейтхауса, она уже ждала его во дворе. Завидев супругу, король соскочил с седла, обнял ее и жарко поцеловал на глазах у своих спутников и придворных, которые сбежались отовсюду встречать его. Елизавета не могла оторвать глаз от мужа, она упивалась этим зрелищем, а он приветствовал своего сынишку, широко распахнувшего глазенки.

– Добро пожаловать, мой герой! – воскликнула Елизавета под взрыв приветственных криков, огласивших двор замка.

Затем настал черед Маргарет, она обняла Генриха, обливаясь слезами радости.

– Вы отлично управились! Молодец! – похвалила она сына.

Елизавета приказала подать ужин в главном холле. Когда соратники короля рассаживались за столы как почетные гости, звучали фанфары.

– Благодарение Господу, я опять одолел своих врагов, – торжественно произнес Генрих, – и наш прекрасный сын в добром здравии. Теперь мой трон надежен как никогда.

– И Линкольн заплатил за измену, – вставила Маргарет, изящно разрезая мясо на своей тарелке.

– Мы все счастливо избавились от этого вероломного темного графа, – отозвался Генрих. – Мне жаль лишь одного: что он лишил палача работы, а меня – шанса сделать из предателя поучительный пример.

– Его бесчестье уже наверняка стало печально известным, – заметил граф Оксфорд. Он был главнокомандующим Генриха в битве при Стоук-филде.

– А что с Симнелом? – поинтересовалась Елизавета. – Как вы с ним поступите?

– Ему всего двенадцать лет, – ответил Генрих и осушил кубок. – Я не воюю с детьми. К тому же он стал орудием в чужих руках. Я отправлю его работать на своей кухне. Это лишит паренька всяких глупых мыслей о собственной важности.

– Достойная награда для него. Он может еще проявить себя на службе у вас, – заметила Елизавета.

– Он достаточно юн, его характер можно сформировать, – сказал Генрих. – Если он хорошо себя покажет, я буду смотреть на него милостиво. – Король отложил нож. – А теперь, cariad, не подумать ли нам о более приятных вещах. Я выпущу из-под ареста вашего брата Дорсета. Теперь я знаю, что он не представляет для меня угрозы. И мы должны заняться подготовкой к вашей коронации. А в следующем месяце, думаю, мы можем отправиться в тур по восточной Англии. Сэр Эдмунд Бедингфилд уже давно настаивает, чтобы я погостил у него в Оксбург-Холле. Недалеко оттуда расположено святилище Богоматери Уолсингемской; если захотите, вы можете совершить паломничество туда.

Елизавете пришло на ум, что Генрих ждет от нее этого. Пресвятая Дева Уолсингемская помогала тем, кто хотел иметь детей, а Елизавета после рождения Артура пока еще не забеременела. Она поедет в святилище, это пойдет ей на пользу во многих смыслах.

– Я могу теперь повидаться со своей матушкой? – спросила она, накладывая себе клубнику.

– Можете. – Генрих улыбнулся. – Если она захочет, то может тоже посещать вас при дворе. Я позабочусь о том, чтобы у нее хватало денег на личные нужды, и прикажу прислать мебель из Королевской гардеробной, чтобы она могла устроиться с большей роскошью.

– Она должна оставаться в Бермондси?

– Думаю, так будет лучше. Я не могу иметь двух королев в своей стране и полагаю, она уже привыкла к этому месту.

Спорить было бесполезно. Генрих ясно обрисовал свою позицию. Он на самом деле не подозревал свою тещу в измене. Дело было исключительно в деньгах.

По возвращении двора на юг Елизавета поспешила в Бермондси. Генрих исполнил обещание, так как она застала вдовствующую королеву в гораздо лучших условиях. Каменные стены были завешены гобеленами, на креслах лежали мягкие подушки, полы были застланы коврами, а на столе стояли серебряные подсвечники.

Мать очень обрадовалась Елизавете, они без умолку говорили про Стоук, Артура и поездку в Норфолк. Затем, после обеда, сильно отличавшегося в лучшую сторону от того, который Елизавета едала в этом доме прежде, мать показала ей тетради Бриджит, а сама девочка тем временем беззаботно играла с куклами.

– Она отправится в приорат Дартфорд, где стандарты обучения очень высоки, – с озабоченным видом сообщила мать. – Я занималась с нею сама. Как вы считаете, девочка делает успехи?

Елизавета просмотрела тетради и расстроилась. Бриджит уже почти семь лет, но почерк у нее был неопрятный и косой. Заторможенностью она слегка напоминала Уорика. Возможно ли, что Бриджит страдает таким же недугом? Она всегда была флегматичной, ее речь и умение держаться оставляли желать лучшего.

– По-моему, да, – тактично ответила матери Елизавета. – Но я давно уже не видела, чтобы она занималась.

– Учеба дается ей с трудом, – недовольно проговорила мать. – Мне кажется, она совсем не продвигается. Брак для нее невозможен, так как мы с вашим отцом дали обет посвятить ее Господу, поэтому я и хочу, чтобы она отправилась в Дартфорд. Это один из богатейших монастырей в стране, он пользуется отличной репутацией как место молитвенных подвигов и учености. Но возьмут ли ее туда?

– Миледи… – сказала Елизавета, беря мать за руку. – Дартфорд под покровительством короля. Бриджит с радостью возьмут туда лишь потому, что она из королевской семьи.

– Если бы я была свободна, то поехала бы к приорессе и объяснила ей, что меня тревожит.

– Король сказал, что вы можете бывать при дворе когда захотите. Я уверена, он позволит вам съездить в Дартфорд, особенно ради такой цели.

– Вы попросите его? Понимаете, Бриджит может вступить в монастырь как пансионерка, прежде чем становиться послушницей, и будет учиться там в школе. Для нее это станет большим преимуществом – в Дартфорде девочкам дают самое лучшее образование.

– Я поговорю с ним. Но – мне необходимо задать этот вопрос – подходит ли Бриджит для религиозной жизни? Будет ли она счастлива в Дартфорде? Я боюсь, что для нее это может оказаться слишком трудным испытанием.

– Мы можем отправить ее туда на пробу. Я уверена, мне сообщат, если выяснится, что она не годится для монастырской жизни. Но я должна попросить вас еще об одном, и более серьезном, одолжении, Бесси. Вы можете составить ей приданое?

– Конечно, – сразу согласилась Елизавета, думая, что по крайней мере часть денег, отобранных у матери, будет использована к ее же пользе. Однако ей по-прежнему было стыдно, что она выгадала на несчастье своей родительницы.

Елизавета понимала: люди недовольны тем, что ее коронация раз за разом откладывается. При дворе дамы шептались об этом, и даже мать в Бермондси слышала толки на эту тему среди других постояльцев.

– Могу поспорить, причина в том, что Генрих намерен подавить дом Йорков, – язвительно изрекла мать, когда Елизавета в следующий раз приехала навестить ее. – И тем не менее люди любят вас. Если он не поостережется, то потеряет симпатии своих подданных, которые уже злятся, что он не обращается с вами как с истинной королевой Англии.

Генрих, казалось, тоже чувствовал настроение народа, потому как теперь планировал церемонию, которая превзойдет пышностью даже его коронацию.

– Помяните мое слово, ему это поперек горла, он действует исключительно по необходимости и соображениям политическим, – шипела мать, но Елизавете ее упреки казались несправедливыми.

– Он великолепно обставит это событие, – возразила она. – Будут устроены турниры и пиры. Список гостей бесконечен. Все это звучит восхитительно. Генрих планирует использовать мою коронацию, чтобы заявить всему миру о законности династии Тюдоров, но, кроме того, полагаю, она станет выражением его любви ко мне. Недавно он написал папе, что чувствует, будто вошел в безопасную гавань, пережив много невзгод. Мне он пояснил, что эта гавань – я.

Вымолвив эти слова, Елизавета почувствовала себя виноватой. В жизни ее матери не было ни тихого пристанища, ни мужа, который заботливо опекал бы ее, и, вероятно, никогда уже не будет, ведь ей исполнилось пятьдесят. И в коронации она не примет участия. Елизавета тут ни в чем не виновата, но совесть мучила ее, потому как, пока сама она наслаждается жизнью в роскоши и почете, мать безвылазно сидит в этих стенах, ее свобода ограниченна, триумф остался в прошлом. С болью в сердце Елизавета сознавала это.

Однако Генрих разрешил теще посетить Дартфорд и поговорить с настоятельницей. Беседа прошла к взаимному удовлетворению, и было решено, что после Рождества Бриджит поселится в приорате пансионеркой. Елизавета вновь ощутила жалость к сестре. Как грустно в семь лет быть запертой в монастыре. Разумеется, если девочка окажется не приспособленной к религиозной жизни, приоресса так и скажет. Но что, если она будет больше заботиться о престиже своего монастыря, чем о счастье маленькой девочки? Отпустит ли она Бриджит, зная, что родители посвятили ее Господу?

Одетые по-королевски, Елизавета и леди Маргарет сидели у окна лазарета Святой Марии, что рядом с Епископскими воротами, восточным въездом в Лондон. Вокруг них собрались лорды и леди, все ждали триумфального вступления в столицу короля – победителя в битве при Стоук-филде. Улицы заполонили восторженные толпы. Забыв о недовольстве правителем, люди ревом выражали одобрение, видя величаво восседавшего на коне Генриха в блестящих доспехах; сопровождаемый лорд-мэром и большой процессией горожан, он ехал в собор Святого Павла, где во славу его виктории пропоют «Te Deum».

А потом настал черед Елизаветы.

Холодным ноябрьским пятничным днем, облаченная в бархатную мантию, подбитую мехом горностая, она вместе с Маргарет покинула Гринвич, чтобы торжественно въехать в Лондон с многочисленным эскортом из лордов и леди. На причале Елизавета села в богато украшенную барку, которая доставит ее в Тауэр. Горожане подготовили впечатляющие живые картины на воде, вдоль берега реки скопился народ, пришедший поглазеть на свою королеву и полюбоваться чудесным зрелищем. Когда барка вышла на реку, толпа взревела, приветствуя Елизавету, и у нее навернулись слезы на глаза.

– Они в самом деле любят вас, моя дорогая. – Маргарет улыбнулась, а Елизавета махала рукой из окна золоченной палубной надстройки.

Гребцы набрали скорость, и вслед за баркой королевы потянулась целая флотилия разных судов и суденышек, которые вышли на воду, чтобы сопровождать свою правительницу в Тауэр. Среди них был мэр на своем катере в компании с шерифами и олдерменами, а также бесчисленное количество лодок, наполненных представителями лондонских гильдий. Каждый корабль был украшен флагами, шелковыми вымпелами, гербами и эмблемами.

С баркой Елизаветы поравнялась лодка бакалавров из Линкольнс-Инн, которая напугала ее, потому что в ней стояла огромная фигура красного дракона Кадваладра, который благодаря какому-то хитроумному устройству пускал из пасти огненные струи в Темзу. Управляли этим чудищем самые красивые молодые законники, каких она когда-либо видела, они исполняли приятную музыку и восхваляли Елизавету, держась рядом с ее баркой и не отставая. Зевакам на берегу бакалавры тоже полюбились – их приветствовали свистом и криками.

Дальше последовали другие суда, на которых тоже устроили живые картины для развлечения королевы, воздух наполнился звуками труб, горнов и прочих инструментов, на которых играли менестрели. Елизавета была зачарована зрелищем, ей хотелось, чтобы эта поездка никогда не кончалась. Однако вскоре они приблизились к Тауэру, и там, на пристани, ее ждал Генрих. Весь двор благосклонно взирал на то, как он любовно обнял и поцеловал супругу.

– Вы выглядите великолепно, – сказал король и повел Елизавету через подъемный мост к королевским апартаментам в башне Ланторн.

Вечером король возвел там в рыцари ордена Бани четырнадцать человек, и Елизавета вместе с ним участвовала в приеме, устроенном в их честь.

На следующий день за обедом Елизавета от волнения не могла проглотить ни кусочка, потому что сразу после него ей предстояло торжественно въехать в Лондон. Оставив трапезу, она торопливо прошла в свои покои, где ее ждали сестры. Сесилии уже исполнилось восемнадцать, и ее красота расцвела пышным цветом. Она вся сияла, потому что вопреки ожиданиям обрела счастье с лордом Уэллесом. Анна и Екатерина присматривали за Бриджит, которую мать увещевала, чтобы та вела себя хорошо. Какие же они все милые – дочери Йорков, наконец собравшиеся вместе.

Сестры надели на Елизавету киртл из белого златотканого дамаста в знак чистоты и такую же накидку, подбитую горностаем и украшенную шелковыми кисточками. Расчесали ей волосы до блеска, накрыли их головным убором из переплетенных золотых шнуров по последней французской моде. Сверху возложили изысканной работы золотой венец с драгоценными камнями. Это был подарок Генриха в честь коронации Елизаветы.

Когда она показалась из Тауэра – Сесилия шла следом и несла шлейф, – то увидела огромную процессию, которая собралась снаружи и ожидала ее, а также море радостных лиц, приветствующих свою королеву. Елизавета забралась в открытые конные носилки, с которых свисали полотнища белого златотканого дамаста; мягкие подушки на сиденье были обтянуты такой же тканью. Вот бы мать видела ее сейчас! Четверо новых рыцарей ордена Бани несли над головой Елизаветы полог на золоченых шестах. Восемь белых лошадей тянули носилки вверх по Тауэрскому холму, впереди шествовал Джаспер Тюдор, а следом за ним – главный конюший королевы, который вел под уздцы ее коня, и несколько колесниц, в которых ехали главные леди королевства. Позади степенно вышагивали лорды. Завидев среди них могучую фигуру лорда Стэнли, Елизавета обрадовалась, ведь он оказал ей такую поддержку, когда она больше всего в этом нуждалась. Процессия, собранная, дабы произвести впечатление на народ, повысить репутацию династии Генриха и снискать всеобщее одобрение его королевы, смотрелась великолепно.

В Сити Елизавету ошеломило зрелище несметных людских толп, которые стеклись со всего города приветствовать ее во время проезда по столице. Улицы украсили гобеленами и парчовыми занавесами. Дети, одетые ангелами, святыми и девами, нежными голосами пели песни в ее честь. Сердце Елизаветы преисполнилось чувств, когда носилки наконец под стук копыт въехали в пределы Вестминстера. Но самый главный триумф ждал ее впереди.

В день святой Екатерины Елизавета, обряженная в багровый бархат и мех горностая, с подаренным Генрихом венцом на голове, отправилась на коронацию. Сесилия вновь несла ее шлейф, когда Елизавета под балдахином из багряного шелка, который несли бароны Пяти портов, вступила в Вестминстер-Холл. Сопровождали ее леди Маргарет, тетя Саффолк и Маргарет Кларенс. Между дворцом и аббатством расстелили полосатую дорожку, и Елизавета шла по ней во главе процессии, а позади нее люди кидались вперед, чтобы оторвать кусок ткани, которой касалась ее нога. Зрители вели себя весьма буйно, Елизавета то и дело оглядывалась через плечо и вскоре, к своему ужасу, поняла, что народ разошелся не на шутку и никто его не контролирует. На улицах лежали тела затоптанных толпой, ее дамы в страхе разбежались. Нет! Кто-то должен вмешаться! Этот день не омрачится кровопролитием, он слишком важен для нее.

Стража запоздало взялась наводить порядок. Толпу оттеснили, раненых унесли; пара человек выглядели мертвыми. На дорожке виднелись пятна крови. Елизавете стоило огромных усилий собраться и подождать, пока дамы вновь построятся позади нее для входа в аббатство. Про себя она молилась, чтобы никто не пострадал слишком серьезно. Завтра нужно будет справиться об этом.

В спокойном безмолвии церкви Елизавета медленно шла вдоль нефа, с обеих сторон ее поддерживали епископы Или и Винчестера. Дядя, герцог Саффолк, державший золоченый скипетр, вышагивал впереди с графом Арунделом, у которого в руках был жезл с голубем, и Джаспером Тюдором, несшим корону. Аббатство было забито до отказа английской знатью и князьями Церкви, все выгибали шею, чтобы увидеть Елизавету – живой символ единения Йорков и Ланкастеров.

Генрих не показывался.

– Пусть этот день принадлежит вам одной, – сказал он ей.

Однако Елизавета знала, что король наблюдает за церемонией из-за ажурной перегородки, прикрытой гобеленом, которую установили между алтарем и кафедрой.

Елизавету встречал Джон Мортон. После смерти кардинала Буршье его в награду за преданность Генриху сделали архиепископом Кентерберийским. Она простерлась перед ним ниц, а он молился над нею, призывая быть добродетельной. Затем Елизавета встала на колени, чтобы принять миропомазание: елей нанесли ей на лоб и на грудь; это был бесценный, возвышающий дух момент. Коронационный перстень, символизирующий ее верность долгу, благословили и надели ей на палец, после чего королеве вручили скипетр и жезл. Затем архиепископ с большой торжественностью поднял корону и почтительно возложил ее на голову Елизавете.

Чувство ликования не покидало ее, пока она, не снимая короны, сидела во главе стола на коронационном банкете в Вестминстер-Холле. Генрих и его мать наблюдали за происходящим из-за другой ажурной решетки, перекрывавшей амбразуру окна слева от главного стола. Архиепископ Мортон, будучи почетным гостем, разместился справа от Елизаветы. Когда все собрались, зазвучали трубы, менестрели начали играть, и в зал вошла процессия рыцарей, они несли к столу блюда со всевозможными яствами, королева выбирала что хочет, после чего угощение предлагали остальным гостям.

Королевские повара превзошли себя. Елизавета не была голодна – да и кто вспомнил бы о еде в такой волнующий день! – но в восторженном изумлении разглядывала две дюжины яств, которые составляли первую смену блюд. Она положила себе понемногу студня из свиной головы, оленины со специями и сухофруктами, пряного лебедя и заливного из окуней, однако к этой еде лишь слегка притронулась. А вот королевский крем и фруктовые конфеты, которые подали следом, пришлись ей больше по вкусу. Затем вновь зазвучали фанфары, и – вот чудо! – стали подавать новые угощения. На этот раз блюд на выбор было двадцать семь, из них Елизавета решила попробовать только кусочек жареного павлина и лангуста. Сидевший рядом с нею архиепископ налегал на оленину в тесте. У Елизаветы в животе осталось место только для запеченной айвы и ложки желе, которому придали форму замка. Она знала, что завтра снова проголодается и пожалеет, что у нее не было сил попробовать большинство этих восхитительных блюд.

После пира Елизавета раздавала дары, и герольдмейстеры официально благодарили ее от лица счастливых получателей. Но вот снова затрубили фанфары, королеве были поданы фрукты и вафли, вперед вышел лорд-мэр и предложил ей традиционный золотой кубок гипокраса. Когда Елизавета уходила, гости посылали ей вслед благословения.

– Сегодня вы заставили ликовать сердца многих истинных англичан, – сказал Генрих, заключая жену в объятия в Расписной палате, где поджидал ее.

Разгоряченная вином и своим триумфом, Елизавета охотно отдалась его поцелуям, а руки Генриха тем временем ловко расправлялись со шнурками, и вот уже багровое платье соскользнуло с ее плеч и кипой опустилось на пол.

На следующее утро король и королева отправились с леди Маргарет и принцессами слушать мессу в церкви Святого Стефана, их сопровождали восемьдесят леди и придворных дам. Затем Елизавета сидела на троне в зале парламента и принимала гостей. Справа от нее, выпрямив спину, восседала леди Маргарет, а слева разместились Сесилия и их тетка Кэтрин Вудвилл, вдовствующая герцогиня Бекингем, которая вышла за Джаспера Тюдора, теперь герцога Бедфорда. После торжественного обеда, состоявшегося вслед за церемонией приема гостей, Елизавета возглавила танцы вместе со своими дамами.

Теперь она стала настоящей королевой.

В марте 1488 года, хотя Артуру было всего только восемнадцать месяцев от роду, Генрих принялся подыскивать ему невесту. Его наследнику нужна только самая лучшая партия, однако, действуя на королевском брачном рынке, он проявлял большую осмотрительность из опасения, поделился он с Елизаветой, что другие европейские правящие дома видят в нем узурпатора. Опасения оказались напрасными, и Генрих пришел в неописуемый восторг, когда ему открылась возможность брачного союза с могущественной Испанией. Он быстрым шагом вошел в покои Елизаветы, чтобы сообщить ей добрую весть.

– Испанские суверены готовы начать переговоры, – сказал он супруге, тепло обнимая ее. – Я даже не рассчитывал на такое. Они самые знаменитые и почитаемые монархи в христианском мире.

– Какая прекрасная новость! – воскликнула Елизавета и поцеловала мужа. Она давно восхищалась королем Фердинандом Арагонским и королевой Изабеллой Кастильской, которые не только объединили Испанию, вступив в брак, но и выигрывали тянувшуюся столетиями войну за освобождение королевства от оккупировавших его мавров. Как могла она не аплодировать королеве, которая по-настоящему правила своей страной и даже водила в бой армии?

– Альянс с Испанией наверняка укрепит позиции Англии и дома, и за рубежом, – сказал Генрих. – Это будет надежное подтверждение моих прав на корону.

– У них ведь несколько дочерей.

– Пять. Инфанта Каталина – младшая. Ей два года. Ее сестры уже сосватаны в великолепные браки, так что этот союз принесет нам ценные политические связи.

Заботиться о том, чтобы ее дети удачно женились или выходили замуж, входило в обязанности Елизаветы как королевы и матери, и она присутствовала, когда Генрих принимал недавно прибывшего в Англию нового испанского посла доктора Родриго де Пуэблу – коренастого, смуглого суетливого человечка, который первым делом пожелал увидеть принца.

Леди Дарси принесла Артура из детской и поставила его на пол, чтобы мальчик, пошатываясь, отвесил поклон родителям. Милый ребенок с рыжими волосами и очень светлой кожей выглядел очаровательно в костюмчике из золотой парчи. Малыш протопал к отцу и выставил вверх ручки. Генрих наклонился и поднял его, к очевидному удовольствию мальчика, который так и остался сидеть на коленях короля, воркуя сам с собой.

– Прекрасный принц, ваше величество, – заулыбался Пуэбла. – Он высок для своего возраста.

Генрих грациозно кивнул.

– Осмелюсь спросить, – продолжил посол, – не позволит ли ваше величество посмотреть на него… э-э-э… раздетого.

Просьба не безосновательная. Суверены должны увериться, что жених их дочери не обладает каким-нибудь уродством.

Генрих улыбнулся, поставил Артура на пол и погладил его по головке.

– Разумеется. Леди Дарси, прошу вас, разденьте его высочество.

Наставница подвела своего воспитанника к камину и принялась снимать с него одежду. Когда мальчик остался голеньким, она покрутила его, как будто играя. Елизавета про себя возблагодарила Господа, что Артур набрал вес и выглядел здоровым.

Доктор де Пуэбла кивнул:

– У вашего величества есть основания гордиться. Принц – ребенок замечательной красоты и изящества. Я вижу в нем множество превосходных качеств. Внешностью он, конечно, напоминает свою прекрасную мать. – Посол отвесил поклон Елизавете. – Я передам все это своим суверенам.

Генрих еще раз милостиво улыбнулся ему, затем подал знак леди Дарси одеть Артура и унести его в детскую.

– Тогда давайте приступим к делу, – продолжил король.

Елизавета восприняла это как намек, что ей нужно удалиться. Однако после обеда Генрих пришел в ее покои хмурый:

– Доктор де Пуэбла явно питает сомнения насчет брака. Он имел наглость заявить, что, принимая во внимание происходящее каждый день с королями Англии, можно только удивляться намерению Фердинанда и Изабеллы отправить сюда свою дочь. И это после того, как я последние три года стремился установить мир в стране. Но, подозреваю, это личное мнение посла, а не его суверенов.

Елизавета тоже почувствовала себя обиженной. Войны Ланкастеров с Йорками остались в прошлом, и в Артуре притязания обеих сторон объединились. Прошло несколько недель напряженного ожидания, а потом они с Генрихом вздохнули с облегчением – в апреле доктор де Пуэбла получил указания от Фердинанда и Изабеллы заключить соглашение о браке между инфантой и принцем Артуром.

Пышное красное платье с отделкой из горностая едва налезло на Елизавету. Она смотрела на себя в зеркало, а горничные с трудом шнуровали его. Только бы ей не растолстеть, как отец, но ему было за тридцать, когда он начал набирать вес, к тому же Эдуард любил хорошо поесть. Нужно следить за диетой.

Придворная дама надела через плечо королеве синюю ленту ордена Подвязки. Это был День святого Георгия в 1489 году. Елизавету ждал пир для кавалеров и дам ордена Подвязки. Она, леди Маргарет и Генрих должны присутствовать на ежегодных церемониях в церкви Святого Георгия – великолепной и еще не завершенной, основанной отцом Елизаветы в Виндзоре. У нее всегда щемило сердце, когда она молилась там, потому что в этой церкви находилась отцовская могила. Прошло уже шесть лет после его смерти, а Елизавета до сих пор тосковала по нему.

Однако на этот раз имелись особые поводы для торжества. В прошлом месяце был подписан договор в Медина-дель-Кампо, которым завершились переговоры о помолвке Артура. Генрих едва ли не потирал руки от радости, так как инфанта должна была принести Англии приданое в двести тысяч крон. Это стало триумфом его международной политики. Признание Испанией поставило Тюдоров на один уровень с величайшими европейскими монархиями.

Пройдет много лет, прежде чем этот брак будет заключен. Артуру еще не исполнилось и трех лет, а Каталина всего на девять месяцев старше его. Елизавета по собственному горькому опыту знала, что помолвки разрывают, и могла только молиться, чтобы этот великий брачный союз стал реальностью.

После торжеств ордена Подвязки Генрих поехал на север, в Йорк. Граф Нортумберленд был убит во время бунта, возникшего в ответ на повышение налогов, король собирался возглавить судебное разбирательство и преподать урок мятежникам.

Возвращение Генриха домой, в Виндзор, оказалось радостным, так как Елизавета могла обрадовать его известием, что снова ждет ребенка.

– Это лучшая новость, какую вы только могли мне сообщить, Бесси, – сказал он, горячо целуя ее. – Теперь вам нужно беречь себя и вашу драгоценную ношу.

Долгие месяцы беременности король суетился вокруг супруги, осыпал ее подарками: рулонами черного бархата, желтовато-коричневого сукна и мягкой льняной ткани, коврами, пуховыми перинами и постельным бельем из голландского полотна. Он установил новые правила уединения перед родами для королевы, следуя подробным советам своей матери, и часто говорил о сыне, который скоро присоединится к Артуру в детской. Ни один муж не мог быть более заботливым.

Елизавете нравилось, что ее балуют, ласкают и потакают ей. Леди Маргарет неотступно была рядом и следила, чтобы невестка ни в чем не нуждалась. Матушку Мэсси пригласили снова, и она побуждала королеву делать дыхательные упражнения. Лето Елизавета провела приятно – много гуляла, загорала в саду, каталась на лодке по Темзе, сплетничала со своими дамами и посещала мать в Бермондси. Она даже съездила в Беркхэмстед и навестила бабушку Йорк. Та сильно постарела, но с удовольствием слушала рассказы внучки об Артуре и жизни при дворе, а при расставании от всего сердца благословила ее.

Накануне Дня Всех Святых Елизавета удалилась в свои покои в Вестминстере. Прежде чем устраниться от публичной жизни, она прошла с процессией на мессу в церковь Святого Стефана, где свет факелов рассеивал осенний сумрак. Когда пропели «Agnus Dei»[31], Елизавету отвели в главную залу, где она стояла под балдахином с гербами и пила поднесенное ей вино с сахаром и пряностями. Затем прозвучал голос камергера:

– Милорды и леди, от имени королевы прошу вас и всех собравшихся здесь молиться, чтобы Бог послал ей счастливый час.

Это был сигнал для Елизаветы удалиться в опочивальню, потолок и стены которой затянули новой синей тканью с орнаментом из золотых лилий и завесили прекрасными гобеленами. Бо́льшую часть комнаты занимала роскошная кровать под балдахином, рядом с которой находилась постель меньшего размера, осененная бархатным пологом с вышитыми на нем ярко-красными розами и накрытая покрывалом с оторочкой из меха горностая. Кроме того, в спальне королевы имелись алтарь, на котором поставили несколько религиозных реликвий, и огромный буфет, полный съестных припасов.

Елизавета повернулась к Маргарет:

– Я вижу, вы приложили к этому руку, дорогая матушка, и не знаю, как отблагодарить вас. Гобелены великолепны.

– Мы решили, что лучше повесить с цветочным орнаментом и пейзажами, чем с людьми, – объяснила Маргарет. – Вдруг младенец испугается темных, глядящих на него фигур.

Елизавета подошла к входу в спальню и поблагодарила ожидавших снаружи лордов, после чего камергер задернул штору, прикрывавшую дверной проем, и затворил дверь. Отныне ни один мужчина, за исключением короля и духовника королевы, не войдет сюда. На время уединения перед родами обязанности служителей двора возьмут на себя дамы.

После обеда Елизавета радостно встретилась с матерью, та приехала навестить ее и останется с нею до рождения ребенка. Еще больше обрадовалась она, когда Генрих, нарушая им же самим введенные правила, попросил их обеих принять нового французского посла, который приходился родственником вдовствующей королеве. Разумеется, леди Маргарет присутствовала на встрече, как всегда дружелюбная, как всегда внимательная. Очевидно, Генрих больше не видел угрозы в матери Елизаветы. И тем не менее – а Елизавета снова просила его об этом – он не позволил ей покинуть Бермондси.

Последний месяц беременности тянулся медленно, развлечений было мало. Спальня производила на Елизавету гнетущее впечатление – все было затянуто тканями, кроме одного окна. Ей хотелось присутствовать на церемонии посвящения Артура в рыцари ордена Бани, для чего мальчика привезли в Вестминстер, однако, хотя протокол позволял это, она не могла никуда пойти, так как у нее в это время начались схватки. К счастью, роды на сей раз прошли быстрее. В девять часов вечера матушка Мэсси положила ей на руки новорожденную дочь – сердитую, пинающуюся малютку с облачком пушистых рыжих волос на голове. Елизавета ощутила в себе прилив любви.

Генрих сразу пришел к ней:

– Прекрасная дева! Cariad, какой бесценный подарок! – Он наклонился поцеловать жену и взял у нее из рук дочку. – Маргарет, – сказал король, сияя улыбкой и обращаясь к матери. – Ее нужно назвать в вашу честь, моя дорогая матушка. – (Малышка сердито глянула на него и замахала крошечными кулачками.) – Она определенно здорова.

– Вы не расстроены, что это не сын?

– Нисколько. – Генрих улыбнулся. – Мы еще молоды, Бесси, у нас много времени. Сейчас я рад этой крепышке. Принцессы – ключ к великим союзам. Мы найдем вам прекрасного принца, да, мое сердце!

Малышка ясно выразила свое недовольство громким криком.

После того как Артура привели повидаться с сестренкой и он погладил ее по головке, сказав благоговейно: «Ляля!» – Елизавету оставили отдыхать. Спала она крепко, утомленная родами, но счастливая и довольная, а мать сидела рядом с нею за шитьем.

На следующий день новорожденную принцессу торжественно отнесли в церковь Святого Стефана, чтобы совершить обряд крещения. Как и в предыдущий раз, Генрих с Елизаветой ждали, пока ее принесут к ним обратно для благословения и положат в дубовую колыбель под парчовым пологом, застланную мехом горностая.

Позже в тот же день в зале парламента Артура сделали принцем Уэльским, а вечером Генрих привел его к Елизавете и рассказал ей, как хорошо вел себя их сын, когда сидел на троне под балдахином с гербами и во главе стола на пиру, устроенном в честь этого события.

– Вы когда-нибудь станете прекрасным королем, – сказал он мальчику.

– Но это произойдет еще не скоро, я надеюсь, – молвила Елизавета, протягивая руку к мужу, пока Артур полз к ней по постели.

Она еще не вставала после родов, когда ей пришло личное послание от короля Фердинанда, который сообщал, что он захватил город Бака в королевстве Гранада и сильно преуспел в борьбе против мавров. «Так как наша победа должна интересовать весь христианский мир, – писал он, – мы посчитали своей обязанностью уведомить о ней королеву Англии». Елизавете это понравилось. Фердинанд легко мог написать одному только Генриху или им обоим вместе, но он признал ее статус законной королевы Англии.

Елизавета раздумывала, как ей ответить на это послание, когда появилась леди Маргарет.

– Не хочу беспокоить вас, Бесси, но несколько ваших дам подхватили корь.

Елизавета инстинктивно склонилась над колыбелью:

– Они были здесь?

– Хвала Богу, нет. Но я считаю, вам нужно оставаться в уединении, пока опасность не минует.

– А что с Артуром? – Елизавета вдруг страшно испугалась. Если он тоже заболеет, вдруг у него не хватит сил бороться с болезнью.

– Генрих сегодня же отправит его в Ричмонд. Он считает, там безопаснее. Привести к вам Артура, чтобы попрощаться?

– Нет. Я не хочу подвергать его ни малейшему риску.

Тут Елизавету осенило: только мать, любящая свое дитя, отказалась бы от встречи перед разлукой ради безопасности ребенка. Хоть Елизавета и была напугана, сердце ее исполнилось облегчения. Она все-таки любит Артура! Она нормальная мать!

Вспышка кори не утихала. Несколько придворных дам умерли. Елизавета быстро оправилась после рождения Маргарет, уже вставала с постели и сидела в кресле, тем не менее она оставалась в своих покоях и держала дочку при себе. Воцерковили ее только в праздник святого Иоанна, на третий день рождественских торжеств; церемония прошла тихо, без гостей. Через два дня Генрих велел перевести двор в Гринвич во избежание заражения. Маскарадов не устраивали, и развлечений было мало, однако король распорядился о назначении Князя беспорядка, который затевал всевозможные спортивные забавы и очень всех веселил.

К Сретению вспышка кори сошла на нет, и двор вернулся в Вестминстер. Генрих и Елизавета с процессией отправились в Вестминстер-Холл, а оттуда на мессу. После этого они смотрели представление в Белом холле. Той ночью Генрих в Райской постели обнял Елизавету и овладел ею после долгих месяцев воздержания. Став снова единым телом с ним, Елизавета испытала жизнеутверждающее ощущение. Потом они сонно лежали рядом, голова Елизаветы покоилась на плече Генриха. Он сказал ей, что увеличил содержание ее матери. Она про себя возликовала, уверенная, что скоро король разрешит теще вернуться в Чейнигейтс.

Глава 16

1491–1492 годы

Дождливым днем в конце июня 1491 года во дворце Гринвич появился на свет второй сын Елизаветы. Когда его положили ей на руки, она сразу ощутила любовь к нему. Рыжеволосый и крепкий мальчик был истинным Плантагенетом, копией ее отца, и легко мог сойти за младенца двух месяцев от роду.

Генрих, глядя на этого маленького богатыря, необыкновенно возгордился:

– Рождение этого малыша вдвое укрепляет мою династию. Мы назовем его в честь короля Генриха Шестого, которого вскоре, я уверен, причислят к лику святых, если золота, потраченного мною в Риме, хватит, чтобы подвигнуть на это папу! Генрих и мое имя тоже, так что оно вполне подходит.

Елизавета мимолетно вспомнила бедного полупомешанного Генриха Ланкастера, который дрожал от страха в Тауэре, – человек с нежной душой, он, к несчастью для себя, оказался в эпицентре гражданской войны. По милости Божьей, его юному тезке будет уготована более счастливая жизнь.

Завернутый в парчовую мантию с горностаем, новый принц в присутствии двухсот мужчин с факелами был крещен в близлежащей церкви монахов-обсервантов, в той же серебряной купели, что и Артур.

Мальчик рос и развивался прекрасно. Елизавета не спускала с него глаз. Именно это чувство она хотела испытывать и никогда не ощущала по отношению к Артуру, оно превосходило даже ее любовь к Маргарет. Генрих, или Гарри, как они его называли, был так похож на отца Елизаветы, что завоевывал все сердца. Елизавета не могла отделаться от желания, чтобы ее первенцем стал он, а не Артур. Гарри от рождения был гораздо крепче брата, и в нем чувствовалось нечто особенное, словно Господь с избытком наделил его разными дарованиями и талантами. Посмотрите только на эти пухлые маленькие ручки, которые тянутся во все стороны и хватают все подряд! По сравнению с Гарри бедный Артур выглядел хилым. В возрасте около пяти лет этот серьезный маленький мальчик упорно учился и старался изо всех сил удовлетворять отцовским ожиданиям. Гарри же, Елизавета это знала, ни к чему не придется прилагать усилий.

Увы, материнской идиллии не суждено было длиться долго. Как только Елизавету воцерковили, Генрих организовал двор для их детей во дворце Элтем, к востоку от Лондона. Элтем располагался в прекрасном месте на вершине холма, откуда открывался великолепный вид на Сити. Елизавета хорошо знала этот дворец, он был одной из любимейших резиденций ее отца, который выстроил там главный холл с уносящимся ввысь потолком.

Когда Генрих сказал за обедом, что Гарри отправится в Элтем вместе с Артуром и Маргарет, Елизавета ударилась в слезы.

Король сжал ее руку:

– Элтем недалеко от Лондона. Вы сможете посещать детей, когда захотите. Леди Дарси будет отвечать за них, а мистресс Оксенбридж, у которой прекрасные рекомендации, станет няней Гарри.

– Знаю. Я сама ее назначила. Но мне невыносимо, что я пропущу младенчество Гарри. Больно думать, что он сильнее привяжется к своей няне, чем ко мне.

Генрих улыбнулся ей:

– Я уверен, этого не случится, особенно если вы будете часто навещать его.

– О, еще бы! Если вы позволите, я буду регулярно оставаться там.

– Конечно. А когда в Элтеме потребуется тщательная уборка, мы отправим детей в Шин или Гринвич. Оба дворца находятся достаточно далеко от нездорового лондонского воздуха. Но ваше место здесь, со мной, Бесси. У вас есть обязанности как у королевы. О детях хорошо позаботятся, и со временем вы займетесь вопросами их образования и организацией браков. Вот что делают хорошие матери.

Елизавета оценила старания Генриха ободрить ее, однако при расставании с детьми в Элтеме у нее надрывалось сердце, особенно когда младенец Гарри одарил Анну Оксенбридж, взявшую его, спеленутого, на руки, беззубой улыбкой.

Леди Дарси улыбнулась:

– Я знаю, оставлять их в первый раз нелегко, мадам. Но юный принц Генрих, кажется, вполне способен свыкнуться с переменами в жизни. Мы не дадим ему забыть о вас.

– Спасибо, – сказала Елизавета и сморгнула слезы. – Я приеду на следующей неделе.

В сопровождении своих дам она прошла к выходу из дворца. На великолепной крыше главного холла, которую поддерживали толстые деревянные балки, все еще блистали золоченые эмблемы ее отца – белая роза и лучистое солнце. Стоило Елизавете на мгновение закрыть глаза, как она легко могла представить, что время откатилось назад к тому моменту, когда этот зал был наполнен представителями двора Йорков и она была в центре внимания вместе со своим высоким величавым родителем, который в воспоминаниях представлялся ей средоточием всей жизни. Как бы он гордился своими внуками, особенно Гарри.

Когда колесница со стуком проезжала по подъемному мосту, Елизавета думала о том, что ее дети будут счастливы в Элтеме. А на следующей неделе она привезет рулоны бархата, атласа и дамаста, чтобы им сшили одежду. Важно блюсти их королевский статус с самого раннего детства.

Елизавета регулярно наведывалась в Элтем и постепенно привыкала к разлуке с детьми. Но жизнь никогда не текла для нее гладко. Всегда возникали поводы для беспокойства.

О новых слухах ей рассказала Анна, которой уже исполнилось шестнадцать.

– Я слышала, как дамы сплетничали, – сказала она, готовя Елизавету ко сну. – Опять пошли разговоры о том, что наши братья живы.

Елизавета затаила дыхание:

– Об этом толковали и прежде.

– Знаю. Но кто распускает эти слухи, Бесси? Это досужие сплетни или кому-то действительно хочется, чтобы так было? И есть ли в этих пересудах хоть капля правды? – Анна вспыхнула.

Популярность Генриха падала, так как он получил репутацию скряги. Но это был сильно упрощенный взгляд на вещи. Король старался накопить богатства, которые станут опорой его династии, ужесточал законы, чтобы знать не могла возвышаться и затевать войны, как было при Ланкастерах и Йорках. Некоторые принятые им меры вызывали недовольство, и неудивительно, что кое-кто желал возвращения юного и многообещающего Эдуарда Пятого.

– Хотелось бы мне знать, где источник этих слухов, – промолвила Елизавета, снимая кольца. – И еще я была бы не прочь разобраться наконец, что случилось с Нэдом и Йорком.

Анна поймала ее взгляд:

– По-вашему, они еще могут быть живы?

– Я долго думала об этом. Но отсутствие каких бы то ни было вестей от них, мне кажется, позволяет предположить, что они мертвы.

Анна кивнула:

– Я тоже так считаю.

На следующее утро Генрих неожиданно пришел в личные покои Елизаветы. Она в этот момент сидела со своими дамами и вышивала алтарный покров. Лицо короля было мрачным.

– Дамы, оставьте нас, – приказал он, и женщины под шорох шелковых юбок ретировались в большую залу.

Елизавета встала и прежде всего подумала о детях. Случилось что-то ужасное?

– У вас потрясенный вид, Генрих. В чем дело?

Король опустился на скамью у очага:

– В Ирландии объявился очередной самозванец.

Недавний разговор с Анной мигом всплыл в голове у Елизаветы. Связаны ли события в Ирландии с новой волной слухов?

– Неделю назад один бретонский торговый корабль пришвартовался в Корке. На борту находился некий юноша, прекрасный собою и великолепно одетый, он держался с таким достоинством, что люди сразу решили: это человек королевских или благородных кровей. Сперва пошли разговоры, будто он – сбежавший из Тауэра Уорик. А потом его объявили вашим братом Йорком. Юнец почти такого же возраста, как был бы нынче тот, и очень похож на вашего отца. Мои лазутчики сообщают, что этот юноша много знает о дворе короля Эдуарда. – Генрих откинулся на спинку скамьи и вздохнул. – Честно говоря, Бесси, я не знаю, что и думать.

Елизавета, трепеща, присела рядом с ним. Мог ли этот молодой человек действительно быть ее братом? Говорил ли Ричард правду об исчезновении принцев? О, если это Йорк…

Генрих взял ее руку:

– Я знаю, на что вы надеетесь. Но, Бесси, если этот юноша действительно ваш брат, многие люди скажут, что у него больше прав на трон, чем у меня, несмотря на акт, подтверждающий мой титул.

– Тогда нас отстранят от власти… и наших детей. О Генрих… Вы должны понять, как у меня разрывается сердце от противоречивых чувств. Моих братьев лишили будущего, все эти годы моя бедная мать, мои сестры и я сама мучились вопросом, что с ними сталось, всегда представляя себе самое худшее. Узнать, что Йорк жив, – это стало бы для нас самой лучшей новостью, а для вас и для меня – наихудшей. – Елизавета всхлипнула.

Генрих обнял ее.

– Я понимаю ваши чувства, – пробормотал он, уткнувшись в ее капор. – Но и вы должны понять, что теперь король – я. Меня назвал королем парламент. Если этот парень – Йорк… Все зависит от того, каковы его намерения и кто ему помогает. Кроме того, Бесси, я боюсь, что он заявит притязания на трон. Главное сейчас – узнать, действительно ли он тот, за кого себя выдает. Проявите терпение и дождитесь, пока мы не разберемся в точности, с кем имеем дело.

– Хорошо, – сказала Елизавета, понимая, что это будет нелегко.

Анна и Екатерина, услышав новость, пришли в возбуждение.

– Не говорите никому, – предупредила сестер Елизавета. – Мы пока ничего не знаем наверняка. Этот юноша может оказаться самозванцем.

– Или нашим братом!

– Мы будем считать так, когда все прояснится, – возразила Елизавета, мысленно задаваясь вопросом: как же Генрих справится с этой проблемой?

Особого оптимизма Елизавета не испытывала, учитывая, как он обошелся с Уориком, который по-прежнему томился в Тауэре и, казалось, останется там навеки. Йорк, если это и правда он, одним своим существованием представлял угрозу для ее супруга и для нее самой тоже.

В течение нескольких недель Генрих собирал сведения и рассказывал о новостях Елизавете, когда, завернувшись в накидки, они гуляли по осеннему саду и палая листва шуршала у них под ногами.

– Четыре года назад этого мальчика взяли на службу к крестнику короля Эдуарда, сэру Эдварду Брэмптону, который после битвы при Босворте сбежал в Нидерланды. Брэмптон мог передать юноше все необходимые сведения о том, как была устроена жизнь при дворе вашего отца.

– Да, но знаем ли мы, кто он?

– Пока нет. Предположительно, он может быть незаконнорожденным сыном короля Эдуарда, что объясняло бы внешнее сходство. Однако, хоть этот парень и утверждает, будто до десяти лет рос при английском дворе, он слишком плохо знает английский.

Елизавета разрывалась между чувством облегчения и печалью.

– Это говорит само за себя. Никто не забудет родного языка, на котором говорил десять лет. Наверняка он самозванец.

– Порождение ума вашей тетушки Маргариты, не иначе, – мрачно изрек Генрих.

– Вы думаете, за этим стоит она?

– Очень может быть. После Стоук-филда Маргарита, без сомнения, ждала возможности сместить меня с трона. Могу поспорить, что Брэмптон подсунул ей этого паренька и она воспользовалась ситуацией, хоть и знает, что мальчишка вовсе не ее племянник.

Елизавета плотнее закуталась в накидку и вспомнила:

– Тетя Маргарита никогда не видела Йорка и могла поверить россказням этого юнца.

Генрих явно сомневался.

– Думаю, она искала какого-нибудь красивого юношу, чтобы тот изобразил из себя Плантагенета. Она вполне способна научить паренька всему, что нужно знать, дабы убедить людей, будто он – Йорк, и организовать приезд самозванца в Ирландию, где он станет будоражить йоркистов, тоже ей по силам.

– Да, она на такое способна. Но, Генрих, это все сплошные домыслы. Вы ведь не знаете точно, виделась ли моя тетка с этим парнем.

– Верно, – неохотно согласился король. Они стали подниматься по винтовой лестнице в покои королевы. – Но заговор мог оформиться и до его приезда в Ирландию. Тем не менее я убежден, что начало этим козням положено в Бургундии. Эта женщина пойдет на все, лишь бы свергнуть нас и поставить на мое место любого члена дома Йорков, хоть сколько-нибудь годного.

Елизавета не могла не согласиться с доводами Генриха, пусть даже ей претила мысль о том, что кто-то из ее родных может проявлять открытую враждебность к королю. Хватало того, что Линкольн восстал против него, но он дорого заплатил за это. Тетушку Маргариту Генрих тронуть не мог.

Они оказались у двери в покои Елизаветы, и Генрих поднес к губам ее руку для поцелуя:

– Мне нужно заняться проверкой счетов, Бесси, но я дам вам знать, если узнаю о самозванце еще что-нибудь.

У Елизаветы немного отлегло от сердца. Ирландский самозванец не мог быть ее братом, и это печально, зато Генрих теперь доверял ей, и это Елизавету радовало.

Король с королевой могли считать объявившегося в Ирландии юнца мошенником, но они не могли остановить распространявшуюся в народе новую волну слухов. Весть о том, что Йорк жив, гремела по всей Англии, вызывая много эмоций и кривотолков.

Генрих в раздражении показал Елизавете отчеты своих соглядатаев.

– Теперь уже нет никаких сомнений в том, что все это дело состряпано герцогиней Маргаритой, которая вызвала из небытия призрака, чтобы досадить мне! – кипел он. – И это более удачное подставное лицо, чем Симнел. Парень, выдающий себя за Плантагенета, давит на жалость и вызывает доверие. Люди словно находятся под действием каких-то чар.

Король бросил бумаги на стол и подсел к Елизавете, расположившейся у камина.

– Он заявляет, что был спасен людьми, которые пришли убить его брата. Можно подумать, те оставили бы его в живых!

– Но мы же не знаем точно, что Нэд мертв, – напомнила Генриху Елизавета. – Вы полагаете, самозванец попытается организовать вторжение в Англию?

– В настоящее время он, похоже, изо всех сил старается завоевать сердца ирландцев, без сомнения намереваясь впоследствии собрать армию. Но мои лазутчики сообщают, что успехи его невелики. Я пока придерживаюсь линии наблюдения. Возможно, это надувательство ни к чему не приведет.

– О, я так на это надеюсь, – сказала Елизавета.

Некоторое время о самозванце ничего не было слышно. Миновало Рождество, и вскоре повеяло весной. Казалось, ирландцы передумали поддерживать мнимого Йорка.

А потом, в марте 1492 года, когда Елизавета, снова беременная, сидела и наблюдала, как Генрих принимает иностранных послов, в зал вошел его дядя Бедфорд и передал ему записку. Король нахмурился, но продолжил прием. Как только аудиенция завершилась, он быстро увел Елизавету в свой кабинет:

– Самозванец находится во Франции. Король Карл отправил за ним корабль и встретил его с королевскими почестями как короля Ричарда Четвертого.

Рука Елизаветы взлетела ко рту.

– У нас есть веский повод для беспокойства, – пробормотал Генрих. – Франция раздосадована моим союзом с Испанией, ее врагом, и Карл рад возможности навредить мне. Он готов даже собрать армию в поддержку самозванца. Можете вы поверить, что ему отведены королевские апартаменты, к которым приставлен почетный караул? Этот глупый юнец, наверное, на седьмом небе от счастья. – Король встал и налил себе кубок вина, расплескав немного от волнения. – Меня тревожит, что он уже склонил на свою сторону некоторых из моих подданных – дураков, которые недовольны моим правлением и введенными налогами, или людей амбициозных, которые любят перемены и новшества, но по большей части они простаки, которые питаются слухами. Ей-богу, я правлю нацией идиотов! Я принес им мир, и вот чем они мне отплатили.

Елизавета опустилась на колени у его ног:

– Если бы вы нашли доказательства того, кто этот парень на самом деле, то могли бы публично отвергнуть его притязания, и все бы кончилось.

Генрих запыхтел:

– Мои агенты за границей ищут доказательства, но пока ничего не нашли. Тем не менее я не сдамся. Пусть ищут, пока мы не докопаемся до самой сути!

Через два дня Елизавета отправилась в Бермондси. Она застала мать в постели, хотя был уже полдень, и это ее встревожило. Нетронутый остывший обед стоял на столе. От этого зрелища Елизавету затошнило.

– Вам нездоровится, – сказала она, склоняясь над постелью, чтобы поцеловать мать, и заметила, как та бледна, как она исхудала с момента их последней встречи месяц назад. – Давайте я помогу вам лечь поудобнее.

Пока Елизавета взбивала подушки, в комнату вошла Грейс и торопливо присела в реверансе.

– Ваше величество, миледи ничего не ест, – сказала девушка.

– Попытайтесь, ради меня.

Елизавета принялась уговаривать мать, предлагая ей ложку взбитых сливок, которые та всегда любила. Но мать оттолкнула ее руку.

– У нее был доктор? – спросила Елизавета у Грейс.

– Нет, мадам. Миледи говорит, что это лихорадка и она пройдет.

Елизавета пощупала лоб матери. Холодный.

– Жара нет. Я пошлю за своим врачом. Она знает доктора Льюиса и наверняка допустит его к себе.

– Я не глухая, – раздался с постели язвительный голос матери. – Пусть приходит, если вам угодно. Но он ничем мне не поможет.

Елизавета обмерла.

– Что вы имеете в виду? – запинаясь, пролепетала она.

Мать взяла ее за руку:

– У меня язва в груди. Уже довольно давно. Теперь она стала болеть, и силы мои иссякают.

– О нет! Почему вы мне ничего не сказали? – Елизавета со слезами на глазах обняла мать. – Дорогая матушка, вы для меня всё. Я помогла бы вам. И сейчас помогу. Я слышала про лекарство, которое делают из шелка, слоновой кости, изумрудов, сапфиров, золота, серебра и кости из сердца оленя, говорят, оно очень хорошо действует в таких случаях. Я достану его для вас, чего бы это ни стоило.

– Не слушайте шарлатанов, – сказала мать и похлопала Елизавету по плечу. – Они просто хотят заработать денег. Нет, дитя мое, я не стану встречаться с докторами, у которых есть только одно средство для моего исцеления – отнять у меня грудь, а это процесс медленный и мучительный. Я умру прежде, чем это будет сделано. Мне не выдержать такого испытания. Лучше уж я покину эту юдоль печали и соединюсь с вашим отцом. Жаль только одного: что я покину вас и всех остальных моих любимых детей.

Не то хотела бы услышать Елизавета. Она все еще не оправилась от шока и дрожала. У нее хватало проблем, а теперь появилась еще одна, самая худшая.

– Но как же я останусь без вас? Невозможно, чтобы доктора ничего не могли сделать.

– Нет, Бесси, они мне ничем не помогут. Давайте оставим эту неприятную тему и будем наслаждаться тем, что мы сейчас вместе. Как мои внуки?

Елизавета осушила слезы и попыталась собраться с мыслями. Рассказывая об успехах Артура в учебе, о непоседливой Маргарет и о Гарри, который очень рано начал говорить, она не могла избавиться от ужасной мысли, что ее мать умирает. Но нужно быть сильной ради нее. Именно этого хотела мать.

– Я снова жду ребенка, – сообщила Елизавета.

– Это замечательная новость! Когда он родится?

– Наверное, в июле.

Мать задумалась.

– Тогда я буду молиться, чтобы дожить до этого дня и приветствовать малыша.

– И я тоже, – горячо промолвила Елизавета, и слезы вновь подступили к ее глазам.

– Вам нужно беречься, – сказала мать, и былая живость на миг вернулась к ней. – Поставьте свои нужды превыше потребностей других. Я знаю вас, Бесси. Вы не щадите себя, заботясь о людях и творя благие дела. Обещайте мне, что по возможности будете больше отдыхать.

– Обещаю, – отозвалась Елизавета.

Старая королева кивнула:

– Есть новости о самозванце?

Елизавета держала мать в курсе событий. Хотя та и надеялась, что это может оказаться ее сын, но соглашалась с Генрихом и Елизаветой в том, что это маловероятно. Однако к чему тревожить больную рассказом о бегстве мнимого Йорка во Францию. И Елизавета не упомянула об этом.

– Грейс передает мне все, о чем сплетничают братья-миряне, – сказала мать. – По их словам, некоторые поддерживают самозванца, так как думают, что король поступил с вами несправедливо, отказав вам в праве властвовать.

– Похоже, вы с ними согласны, – мягко промолвила Елизавета.

– Я этого не говорила. Но вы можете видеть, почему кое-кто встает на сторону самозванца.

– Если я довольна своей участью, другим следует относиться к этому так же, – ответила Елизавета. – Вы когда-нибудь слышали от меня жалобы? Кто-то сплетничает об этом?

Мать криво усмехнулась:

– Говорят, вы порабощены.

– Это чушь!

Мать заерзала на постели и поморщилась:

– Дайте мне немного лекарства. – Она указала на стоявший на столике пузырек. – Это сироп из маковых зерен. Лекарь приготовил его для меня. Средство ослабляет боль, но вызывает сонливость.

– Вы хотите, чтобы я ушла? – спросила Елизавета, не желая оставлять мать, так как понимала, что каждая их встреча может стать последней.

– Нет, побудьте со мной еще немного. Мне приятно, когда вы рядом. Никого другого я не хочу видеть. – Мать выпила сироп. – Так лучше. О чем бишь я говорила?

Голос ее ослаб, и вскоре она погрузилась в глубокий сон. Елизавета сидела рядом и смотрела на мать, впитывая в себя каждую черточку ее измученного тревогами и заботами бледного лица.

Уход в уединение перед родами Елизавета откладывала до самого последнего момента ради возможности посещать Бермондси как можно чаще, опасаясь, что мать умрет, пока она сидит взаперти и не может быть с нею рядом. Однако Дорсет и сестры обещали, что будут наготове, и упрашивали королеву не переживать.

Когда тянуть дольше стало невозможно, Елизавета поспешила к одру умирающей матери. Она не могла заставить себя сказать ей «прощайте», но встала на колени, чтобы получить материнское благословение, и нежно поцеловала, перед тем как уйти со словами:

– Да хранит вас Господь, миледи. Вы знаете, как дороги мне. Пусть Бог позаботится о вас ради меня.

– И пусть Он будет с вами, когда придет ваш час, – ответила мать, пожимая ей руку.

Вестник появился однажды ясным июльским утром, когда Елизавета завтракала.

Анна принесла ей записку. От Грейс. Верная служанка переживала, что ее госпожа плохо выглядит, и просила, чтобы кто-нибудь пришел.

По счастью, Сесилия как раз приехала ко двору провести с Елизаветой время уединения перед родами. Послав за Дорсетом, она, Анна и Екатерина вместе с братом сели в барку и отправились в Бермондси.

Когда сестры вернулись после полудня, Елизавете не понадобилось, чтобы ей сообщали новость, – она сама все поняла по их заплаканным лицам. Долго сидели они вместе и лили слезы, обнимали друг друга, утешали. Утрату трудно было осознать сразу, в тот момент Елизавета думала лишь об одном: теперь мать упокоилась с миром и больше не страдает.

– Прибыв в Бермондси, мы застали ее одну, – рассказывала Сесилия. – Грейс ушла готовить лекарство, хотя раньше матушка отказывалась его принимать. Сама она спала. Я заметила, как она шевельнула плечом, а потом… затихла. Мы послали за лекарем, так как не знали точно, умерла она или нет, тот подтвердил нашу догадку и прислал священника помолиться о ее душе. К счастью, накануне вечером она исповедалась и причастилась.

– Где она сейчас? – спросила Елизавета.

– В церкви, лежит на одре перед алтарем. Монахи бодрствуют у ее тела, Грейс тоже. Бедняжка вне себя от горя. – Сесилия достала из кармана какую-то бумагу. – Вот завещание матери. Грейс говорит, незадолго до смерти матушка попросила, чтобы ее тело отвезли на барке в Виндзор и похоронили быстро, без мирской пышности, в склепе нашего отца, как он хотел.

Елизавета взяла завещание и прочла его. Матери нечего было оставить своим детям, как ей хотелось бы, но она молила Всемогущего Господа благословить особо Елизавету и всех ее детей. Тут молодая королева всплакнула и пожалела, что при жизни недостаточно берегла и ценила свою мать. В последние годы мать стала не такой отстраненной и высокомерной, как в те времена, когда была королевой-консортом. Любить ее не составляло большого труда.

Услышав новость, Генрих поспешил утешить Елизавету. Он объявил при дворе траур и распорядился о проведении похорон. По желанию матери они прошли тихо. Ее тело обрело покой через два дня после смерти в одиннадцать часов вечера в церкви Святого Георгия. Колокола не звонили, и торжественных погребальных гимнов никто не пел. Позже на той же неделе сестры Елизаветы посетили заупокойную мессу, из приората Дартфорд по такому случаю привезли Бриджит. Елизавете сообщили, что ее младшая сестра тосковала по матери и, разумеется, по ним всем, а жизнь в монастыре находила трудной. Елизавета задумалась, сможет ли она с уходом матери в мир иной забрать Бриджит из Дартфорда, и написала приорессе, прося ее дать честный отчет о том, как идут дела у ее сестры. Ответ пришел быстро: дела идут хорошо, большинству девочек требуется время, чтобы свыкнуться. Приоресса просила королеву не забывать, что Бриджит обещана Богу. Намек был ясен.

Елизавета сдалась. Она сделала, что могла, и теперь должна оставить Бриджит на попечение Господа. Вместо того чтобы забирать младшую сестру из монастырских стен, она уступила желанию своей единокровной сестры Грейс вступить в монастырь и отправила письмо аббатисе Баркинга – поинтересовалась, примет ли та новую послушницу, и обещала за ней приданое. Баркинг – богатый монастырь, любимый знатью; лучшей награды для Грейс за заботу о матери не придумаешь.

Матушка Мэсси, которую снова пригласили повитухой к королеве, много суетилась вокруг Елизаветы.

– Потеря матери – это тяжелый удар, мадам, особенно накануне родов. – (Лежа на постели в траурном синем платье, Елизавета часто невольно заливалась слезами. Если матушка Мэсси заставала свою подопечную расстроенной, то отдавала распоряжение принести той что-нибудь вкусное или сладкое, а кроме того, следила, чтобы какая-нибудь из сестер постоянно находилась с нею.) – Вашей милости нужны развлечения, – заявляла повитуха, – а у вас их совсем мало, когда вы сидите тут взаперти. Хорошая компания скрасит вам жизнь.

– Король приходит, когда может, но мне хотелось бы видеть детей, – ответила ей Елизавета.

– Не беспокойтесь, мадам. Я уверена, о малышах хорошо заботятся и вы скоро их увидите.

– Пройдет много недель, – вздохнула Елизавета.

В июле у нее родилась исключительно красивая дочь. Генрих в изумлении смотрел на малютку и с готовностью согласился, что ее следует назвать Елизаветой в честь покойной бабушки и матери. Мать и дочь провели вместе несколько чудесных недель, пока маленькую Бет, как они ее называли, не увезли в детскую Элтема. Как только Елизавету воцерковили после родов, она поспешила туда и радостно собрала вокруг себя своих малышей, целовала и обнимала их. О, какое же это благословение – иметь таких счастливых, здоровых и милых детей!

Находясь вдали от мира, Елизавета не представляла, как сильно ухудшились отношения Англии с Францией, Генрих предпочитал не тревожить ее дурными новостями. Однако в октябре ситуация стала критической, надвигалась война. Король во главе армии отправился во Францию, оставив Артура номинальным регентом вместо себя на время отсутствия, а Елизавету – в Элтеме с младшими детьми.

Она остро ощущала, что Генриха нет рядом. Когда Елизавета узнала, что он осадил Булонь, она обезумела от беспокойства и на коленях молила Господа, чтобы Он сохранил ее супруга. Она бомбардировала Генриха любовными письмами, упрашивая поскорее вернуться к ней. И он вернулся. Ради нее и к ее изумлению, он снял осаду и заключил мир с королем Карлом – такова была мера его любви к ней. В ноябре Генрих снова очутился в объятиях Елизаветы. Она наслаждалась тем, насколько близки они стали почти за семь лет брака, и тем, что Генрих переживал разлуку так же остро, как она.

Однажды они катались верхом по парку в Элтеме. Король пребывал в оптимистичном настроении.

– Договор положил конец поддержке Карлом самозванца, и он больше не называет его Ричардом Четвертым! Я надеялся, что Карл доставит паренька ко мне, но он лишь запретил ему находиться во Франции. Подозреваю, что тот отправился в Бургундию. Это мы увидим. – Они охотились с соколами, Генрих вытянул руку в грубой перчатке, чтобы сокол уселся на нее. Завязывая путы на ногах птицы, он улыбнулся Елизавете. – Интересно, какие еще сюрпризы приготовит нам ваша тетушка Маргарита?

Вскоре они узнали. Как-то раз после полудня Генрих помогал Елизавете разобраться с ее домашними счетами, и тут распорядитель принес ему запечатанное письмо. Король внимательно прочел его, время от времени похмыкивая, затем нахмурился:

– Как я и думал. Ваша тетя Маргарита верна себе. Сперва она изобразила, что сомневается в обоснованности притязаний мнимого Йорка, но потом заявила, мол, она побеседовала с ним и убедилась: это действительно ее племянник, восставший из мертвых, после чего прилюдно поздравила его с тем, что он остался в живых. Юнца взял под опеку ее сводный внук, эрцгерцог Филипп, отъявленный дурак; он обращается с самозванцем как с королем. Мой агент пишет, что мошеннику выделен просторный дом в Антверпене, где тот имеет наглость содержать двор и сидит под балдахином с королевскими гербами Англии. Когда он выходит на улицу, его сопровождает стража из тридцати лучников в костюмах с его эмблемой – белой розой. Скоро он поедет в Вену, где этот лис, император Максимилиан, без сомнения, встретит его как законного короля Англии. Тьфу! – Генрих бросил письмо на стол.

Елизавета взяла его и прочла.

– Он продолжает утверждать, будто его спасли пришедшие убить Нэда. Говорит, мол, они глубоко раскаивались и сжалились над ним, затем доставили его к джентльмену, который отдал приказ об убийстве, тот пожалел мальчика и сохранил ему жизнь на условии, что тот даст клятву на Священном Писании в течение нескольких лет не раскрывать, кто он такой.

– Глупая сказка, – фыркнул Генрих. – Убийцы знали, что их задача – расправиться с наследниками Йорков, которые представляли угрозу для Узурпатора. Они убили одного и оставили в живых другого? После смерти старшего брата Йорк становился законным королем Англии. – Генрих забрал письмо у Елизаветы. – То есть этот парень не станет в подробностях рассказывать об убийстве вашего брата и своем собственном бегстве из Тауэра. Он говорит, лучше помалкивать о таких вещах, так как они могут затрагивать тех, кто еще жив, и порочить память умерших. Это удобный способ предотвратить любые вопросы по поводу нестыковок в его истории.

– Но моя тетушка явно проглотила эту сказку. Ваш агент говорит, она с удовольствием слушает, как парень ее повторяет.

– И теперь, я полагаю, фламандцы верят, что самозванец ускользнул из лап Ричарда благодаря божественному вмешательству, чтобы его благополучно доставили к тетке. Меня беспокоит, Бесси, что многие в Англии убеждены: самозванец – это Йорк, и считают его избавление от смерти чудом, причем не только невежественное простонародье, но и важные персоны.

Даже теперь Елизавета невольно искала крупицы правды в этой истории. Возможно ли, что мнимый Йорк в самом деле ее брат? Но о таких фантазиях ни в коем случае нельзя говорить с Генрихом. Она должна служить ему поддержкой и опорой, а не предаваться несбыточным мечтам. Ее братья мертвы, иного не дано.

– Хотелось бы мне взглянуть на этого юнца, – сказала она. – Кто лучше меня определит, самозванец он или нет.

– Когда я доберусь до него, вы его увидите, – мрачно изрек Генрих.

Вопреки невысказанным дурным предчувствиям Елизаветы Артур постепенно превращался в многообещающего мальчика, наделенного очарованием и добрым нравом, отчего все знавшие принца любили его. Ему было уже шесть лет, он быстро прибавлял в росте, хотя ему никогда не стать таким здоровяком, как Генрих.

– Артур уже достаточно подрос, не годится, чтобы его воспитывали женщины, – заявил Генрих во время зимнего визита в Элтем.

Они стояли у окна и смотрели, как их дети играют в заснеженном саду. Артур разглядывал малиновку, севшую на ветку, и пытался подманить ее, предлагая птице крошки с руки. Тем временем Маргарет и Гарри катались в снегу, мутузя друг друга. Няньки спешили унять детей, но Елизавета не удержалась от улыбки, а Генрих громко рассмеялся:

– Вот это характеры! Настоящие Тюдоры эта парочка. – Король повернулся к Елизавете. – Ваш отец ввел правило отправлять наследника престола в замок Ладлоу, чтобы тот овладел искусством управления своим герцогством Уэльс. Это прекрасная наука для будущего короля, и я решил после Рождества послать туда Артура. Он может возглавить Совет Марча и Уэльса – пока, разумеется, чисто номинально.

– Приятно видеть продолжение традиции, – сказала Елизавета, понимая, что отныне будет видеть Артура лишь изредка и настал момент разлуки, который она предчувствовала сразу после рождения первенца.

Эта перспектива страшила ее. Дело было не столько в том, что она начнет скучать по нему, ее беспокоило, насколько сильным будет это чувство.

– Главой совета я назначу своего дядю Бедфорда, – продолжил Генрих, подходя к очагу и грея над огнем руки. – В число советников принца я включу Дорсета и сэра Уильяма Стэнли. Кто будет президентом, я пока не решил.

– Во времена моего отца этот пост занимал епископ Олкок, он был хорош на своем месте.

– Он здравомыслящий человек. Хорошо, Бесси, мы назначим его. А камергером двора Артура, по-моему, должен стать сэр Ричард Поль.

Елизавета испытывала смешанные чувства в связи с отъездом Артура в Ладлоу. Она понимала, что это желательно, но как он будет чувствовать себя там, в сельской местности?

– Нужно назначить к нему врача. Доктор Джон Арджентине хорошо служил моим братьям, и я бы порекомендовала его.

– Да, я его помню. – Генрих посмурнел. – Он приезжал ко мне в Бретань тем летом, после коронации Узурпатора. Сказал, что сбежал из Англии, потому как там для него стало слишком опасно. Вы знаете, что он посещал ваших братьев в Тауэре?

– Да. – Елизавета поежилась. – Мои бедные братья… Как ужасны были, наверное, их последние дни, мальчики провели их отрезанными от всех, кого любили, в большом страхе. Доктор Арджентине, вероятно, одним из последних видел принцев живыми. Думаю, он заслуживает знака королевской милости за свою преданность.

– Мы примем его. Доктор Реде тоже поедет с Артуром. Под его руководством мальчик делает заметные успехи.

Ужасная мысль пришла в голову Елизаветы.

– Вы ведь не отправите и других детей в Ладлоу? – Одно предположение, что они будут так далеко, лишало ее присутствия духа.

– Нет, Бесси. Я следую примеру вашего отца. Наследника трона подобает готовить к тому, что он станет королем. А вот Гарри, Маргарет и Бет останутся с леди Дарси в Элтеме, где вы сможете часто навещать детей и следить за их обучением.

Елизавета успокоилась. Хотя знакомое чувство вины вновь волной окатило ее: мысль о разлуке с Артуром расстраивала ее гораздо меньше, чем с Гарри, окажись тот на месте старшего брата.

Глава 17

1493–1495 годы

В феврале Артур уехал в Ладлоу; судя по всем донесениям, принц благополучно устроился там и успешно осваивался со своей новой ролью. Генрих был доволен, внимательно читал письма Бедфорда и удовлетворенно кивал. Елизавета обрадовалась, узнав, что здоровье Артура в порядке и не дает поводов для беспокойства. Мальчик имел склонность, особенно зимой, подхватывать всякую хворь, какая только ни появлялась вокруг.

Весной Елизавета отправилась в Дартфорд на церемонию принятия Бриджит монашеских обетов. Ее сестре исполнилось двенадцать, она уже годилась для вступления в орден, тем не менее Елизавете по-прежнему было грустно думать, что девочка в таком юном возрасте посвятит себя Господу, однако Бриджит сообщила ей в письме, что таково ее желание. Но все же, когда она, одетая в белую тунику, наплечник, черную накидку и платок, какие носили члены доминиканского ордена, дала обет блюсти строгий режим молитвы и размышления, Елизавета тайком уронила слезу.

– Я буду часто писать вам, – пообещала она сестре по окончании обряда, когда ей дали пару минут на прощание в приемной для гостей. – И продолжу платить матушке приорессе за ваше содержание.

– Спасибо, дорогая Бесси, – ответила Бриджит, которая еще не успокоилась после пережитого волнения.

– Да хранит вас Господь, – сказала Елизавета, беря сестру за руку и наклоняясь поцеловать ее.

Однако Бриджит отстранилась. Монахиням не дозволено вступать в физический контакт с людьми. Елизавете вдруг показалось, что между ними разверзлась пропасть.

Тут в дверь постучали.

– Пора на вечерню, сестра Бриджит.

Девочка сделала реверанс:

– Прощайте, Бесси. Да пребудет с вами Господь.

Однажды ярким июльским днем Елизавета сидела в барке и готовилась пуститься в увеселительную прогулку по Темзе со своими сестрами, как вдруг на борт взбежал Генрих. Анна и Екатерина встали, чтобы выйти из каюты, но он остановил их:

– Нет, леди, у меня есть новости, которые вам нужно услышать. – Он сел рядом с Елизаветой на скамью с мягким сиденьем и дал знак капитану отчаливать. – Я получил сведения от моих разведчиков из Бургундии, – сказал король, сверкая глазами. – Теперь мне точно известно, что мнимый Йорк – самозванец. Его зовут Перкин Уорбек, и он сын лодочника из Турне. В нем нет ни капли королевской крови!

Елизавета понимала, что должна испытать облегчение, ликовать так же, как Генрих, но она цеплялась за слабую надежду – а вдруг этот молодой человек окажется настоящим Йорком? – и ей было трудно отказаться от навязчивой фантазии. Она уже представляла себе их радостное воссоединение и Йорка, говорящего: не важно, что Генрих стал королем, так как у него, Йорка, нет желания предъявлять претензии на корону и он не сделает ничего во вред ей или ее детям. Однако теперь стало ясно, что настоящий Йорк уже не явится из небытия, чуда не произойдет. То же разочарование Елизавета прочла на лицах сестер.

– Я выразил официальный протест Филиппу и Максимилиану в связи с тем, что они дали приют опасному мятежнику, – говорил тем временем Генрих. – По крайней мере, теперь нам понятно, с чем мы имеем дело. Никто не станет принимать всерьез этого шарлатана.

Однако его оптимизм скоро угас. Выдуманная Уорбеком история стала известна очень широко, многие поверили в нее или хотели верить. Как-то вечером Генрих пришел в спальню Елизаветы в сильном раздражении и упал в кресло.

– Донесения о заговорах продолжают поступать, планы мятежников пока еще очень смутные, чтобы предпринимать какие-то ответные действия, но тем не менее это вызывает тревогу. Мне доложили, что преступники покидают святилища и присоединяются к Уорбеку в Бургундии. Мой Совет подозревает, что многие люди из знати тайно подключились к заговору. Мне неприятно говорить это вам, Бесси, но один из ваших йоменов – некий Эдвардс – перебежал к Уорбеку.

Елизавета была потрясена:

– Я понятия не имела об этом! И даже не знала, что он куда-то делся.

Какой ужас, если при ее дворе обнаружится предатель!

Генрих встал:

– Простите, cariad, но сегодня я не расположен к любовным утехам. Я слишком зол из-за этих донесений.

Он поцеловал жену, взял свечу и вышел. За дверью всполошилась стража.

Елизавета легла, голова утонула в мягком валике. Тревожно, что люди до сих пор верили заявлениям Уорбека или желали использовать их для своих целей, но теперь этому будет положен конец, не так ли?

Затем ей в голову пришла ужасающая мысль: а сам Генрих верит донесениям разведки об истинном происхождении Уорбека? Или они ему просто на руку? Говорило ли его сегодняшнее поведение о том, что он до сих пор питает крупицу сомнения? И все же, внушал Елизавете разум, если Генрих намерен сфабриковать ложные доказательства того, что мнимый Йорк – мошенник, разве он не сделал бы этого давным-давно, чем уберег бы себя от долгих месяцев тревог и волнений? Нет, она беспокоится напрасно.

Слухи о заговорах вводили в заблуждение. В стране месяцами было тихо, и Елизавета давно уже забыла о своих страхах, посчитав их безосновательными. Про Уорбека больше ничего не было слышно, и она питала робкую надежду, что он впредь не причинит им хлопот.

Однако Генрих постоянно держался настороже, не сбрасывая со счетов исходящую из Бургундии угрозу.

– Да, Уорбек сидит тихо, слишком тихо, – сказал он однажды нежным осенним утром, когда они с Елизаветой состязались в стрельбе из лука по мишеням в Шине. – Но одному Богу известно, что он затевает втайне. И не забывайте, Бесси, ваша тетка по-прежнему держит его при себе, и я сомневаюсь, чтобы она упустила возможность стереть меня в порошок.

– Но кажется, большинство людей теперь уже согласны, что Уорбек – мошенник. – Елизавета пустила стрелу.

Генрих кивнул.

– Надеюсь на это. Хороший выстрел, – похвалил он. – Посмотрим, сумею ли я перебить вас. – Король натянул тетиву, стрела со свистом пролетела по воздуху и ткнулась в мишень чуть сбоку от пущенной Елизаветой. – Кажется, вы побеждаете!

Позже они возвращались во дворец, слуги держались позади них на приличном расстоянии, Генрих взял Елизавету за руку:

– Я намерен покончить с Уорбеком раз и навсегда. Он называет себя Йорком, так? Что ж, я положу этому конец – сделаю Гарри герцогом Йоркским. Как ему и положено, ведь он – второй сын короля.

Елизавета заулыбалась:

– Ничто не могло бы порадовать меня больше!

Генрих усмехнулся:

– Мы устроим по этому поводу большой праздник, утрем нос нашим врагам, образно выражаясь!

– Это было бы чудесно!

Однако Елизавета задумалась. Таким образом Генрих объявит всему миру, что ее брат, предыдущий герцог Йоркский, мертв. Не имело значения, так ли это на самом деле, главное, чтобы люди поверили. И тем не менее в глубине души Елизавета невольно радовалась, что титул перейдет к Гарри.

Ближе к концу октября 1494 года Елизавета, Генрих и леди Маргарет отправились на барке из Шина в Вестминстер. Днем Гарри перед посвящением в герцоги проедет с эскортом по Лондону. На прошлой неделе ради такого случая отец подарил ему нового рысака. Елизавета считала, что конь слишком велик для трехлетнего мальчика, но, видя, как уверенно тот держится в седле и кричит: «Глядите на меня!» – совершенно успокоилась. Ей хотелось бы находиться в Сити и смотреть, как Гарри едет по улицам в сопровождении лорд-мэра, олдерменов и членов городских гильдий. Принц был в полном восторге от предстоящего участия в процессии и дальнейших церемониях. Он упивался тем, что стал центром внимания.

Когда кавалькада наконец прибыла ко дворцу, Гарри по-прежнему гордо сидел на своем жеребце. Розовощекий мальчик с блестящими глазами, он выглядел таким милым и благородным, в длинной мантии и шапке с пером. Генрих снял сына с седла и поцеловал.

– Я был хорошим все время! – пролепетал Гарри, а родители взяли его за руки и повели внутрь Вестминстер-Холла, где их встречали собравшиеся там придворные.

Спустя три дня Гарри поручили прислуживать королю за обедом. Он стоял абсолютно неподвижно с перекинутым через руку полотенцем, как один из новых йоменов отцовской стражи. Елизавету поразило спокойствие сына, он держался так, словно был рожден для величия. И вновь она обругала себя за сожаление, что не он ее первенец. Но Гарри гораздо больше подходит для роли короля, чем Артур.

По окончании обеда Генрих осенил сына крестом, Елизавета тоже дала ему благословение. Завтра вместе еще с двадцатью двумя кандидатами он будет возведен в рыцари ордена Бани.

– Вы сейчас отправитесь совершать церемониальное омовение, а затем будете бодрствовать всю ночь в церкви Святого Стефана, – сказал король. – Как вы думаете, Гарри, вам удастся не заснуть?

Едва ли трехлетний ребенок мог осознанно ответить на такой вопрос. Но принц решительно кивнул:

– Да, отец. Я хотел бы не спать каждую ночь! – (Елизавета вспомнила слова леди Дарси, что им всегда трудно уложить Гарри спать.) – Скорее бы мне уже надеть мои новые доспехи! – (Их специально изготовили для посвящения принца.)

Ночь прошла спокойно, а утром Гарри возвели в рыцари ордена Бани. Церемония присвоения дворянского достоинства состоялась на следующий день, когда его в присутствии всего двора, обеих палат парламента, лорд-мэра и олдерменов Лондона официально сделали герцогом Йоркским. После этого Генрих и Елизавета, в коронах и горностаевых мантиях, вместе с Гарри, гордо красовавшимся в своих доспехах, под приветственные крики толпы зрителей прошествовали в Вестминстерское аббатство на мессу.

Торжества продолжались две недели. Три дня были посвящены турнирам, во время которых Гарри прыгал от восторга на королевской трибуне. Елизавете потребовалось немало терпения, чтобы удержать сына на златотканом сиденье. Пятилетняя Маргарет тоже находилась там, очень взволнованная своей ролью – вручать призы.

Глядя на две рыжие головки брата и сестры, дружно махавших зрителям, Генрих тихо сказал Елизавете:

– Я правильно поступил, сделав Гарри герцогом. Раньше я подумывал о церковной карьере для него с перспективой стать архиепископом Кентерберийским. Славный путь продвижения для младшего сына, и это можно было бы сделать за счет самой Церкви, но…

– Нет! – перебила его Елизавета. – Церковником Гарри не бывать. У него не тот темперамент.

– Полностью с вами согласен. Думаю, его будущее в миру. Нужно подыскать ему в невесты какую-нибудь знатную наследницу.

Пока Генрих рассуждал о будущем сына, внимание Елизаветы привлек громкий крик зрителей. Одного рыцаря сбили с коня, и победитель, сняв шлем, ехал к королевской трибуне за своей наградой. Генрих буркнул:

– Это сэр Джеймс Тирелл, cariad. Он хорошо служил мне последние девять лет.

Елизавета заставила себя улыбнуться толстому рыцарю, поклонившемуся с седла, и подумала: удалось ли ей сохранить благожелательный вид и не выдать своих истинных чувств к человеку, убившему ее братьев?

Рождество они прекрасно провели в Гринвиче. Генрих уделял много внимания приехавшему из Ладлоу Артуру. Принцу исполнилось восемь, и он уже умел держаться как будущий король. Отец безмерно гордился им, и люди его любили. Елизавета тоже прониклась этим чувством, но все же недостаточно, она любила его не так, как Гарри, который сразу заартачился, поняв, что все похвалы и знаки внимания, которые он считал по праву своими, теперь адресованы Артуру. Как же утомительно было заверять его в том, что и он тоже важен.

После Двенадцатой ночи Артур уехал, и двор переместился в Тауэр. В прошлом месяце Генриха известили об обнаружении изменника, сэра Роберта Клиффорда, который уехал из Англии в Бургундию два года назад и посвятил себя поддержке Перкина Уорбека. К удивлению многих, Генрих даровал Клиффорду прощение и предложил вернуться в Англию. И вот теперь бывшего изменника вызвали в Тауэр.

– Я намерен лично допросить его, – сказал Генрих Елизавете за ужином в королевских покоях. – Ему известно, кто еще поддерживает Уорбека. Открою вам секрет: Клиффорд работал на меня, изображая из себя предателя.

– Неужели! Я удивлена, – наконец сумела вымолвить Елизавета, – и тому, что вы не сказали мне правды о нем, тоже.

Генрих посмотрел на нее мрачно:

– Простите, но такие вещи иногда приходится держать в тайне. Я бы доверил вам свою жизнь, но не стану взваливать на вас такую ношу, как необходимость хранить в секрете важную информацию.

У Елизаветы отлегло от сердца.

– Благодарю вас. Но я предпочла бы знать. Если ему удалось выведать что-то о моих братьях…

– Тогда я сказал бы вам. Увы, кажется вполне определенным, что Йорк мертв. Будь он жив, его наверняка уже давно предъявили бы, учитывая всю эту возню вокруг самозванца.

Елизавете это казалось сомнительным. Чего мог Йорк ожидать от Генриха?

– Мы точно знаем, кто такой Уорбек? – спросила она, пристально глядя на мужа.

– Конечно, – твердо ответил он.

После допроса Клиффорда Генрих с посеревшим лицом сразу пришел к Елизавете.

– Что случилось? – спросила она, беря его за руки.

– Измена! – прорычал король. – Сэр Уильям Стэнли… Вы можете в это поверить? Он предал меня и переметнулся к этому мошеннику. Брат моего дорогого крестного отца! Он, который пришел мне на выручку при Босворте и помог получить корону. Ведь он мой камергер, ради всего святого! Есть и другие – люди, которые пользовались моим доверием. Они сменили окраску. – Король тяжело опустился в кресло и закрыл лицо руками. – Стэнли сказал Клиффорду, что не будет сражаться против Уорбека, если тот действительно сын короля Эдуарда.

Елизавету затрясло.

– Но с чего ему бросать вас?

Генрих поднял лицо и посмотрел на нее:

– Клиффорд был откровенен со мной. Стэнли не нравится мое правление, новые налоги и то, как я обращаюсь с вами.

– Со мной? Но вы всегда относились ко мне хорошо. Лучшего я и желать не могу.

– Стэнли считает, что мы должны править совместно, как Фердинанд и Изабелла.

Генрих отвел взгляд. Этой темы они всегда избегали в своих разговорах. Елизавета ничего не сказала, а просто сидела и смотрела в огонь.

– Сперва я не мог поверить словам Клиффорда, – продолжил Генрих, нарушая молчание. – Я доверял Стэнли. Он обогатился у меня на службе. Мы с ним виделись каждый день. Наверное, я глупец, если ни разу не усомнился в его преданности. Боже, Бесси, что же делать? Я не хочу обижать Дерби, так как ясно, что он непричастен к заговору, но к Стэнли я должен проявить подобающую случаю суровость и показать пример другим, чтобы не смели связывать свою судьбу с Уорбеком. Тут нет места милосердию.

Какое потрясение: сэр Уильям, который вместе с нею трудился ради того, чтобы возвести на трон Генриха, предал его! Как почувствует себя дорогой отец Дерби, когда узнает, что его брат – изменник? И леди Маргарет, невестка Уильяма? Это и ее коснется очень близко.

Елизавета встала и обняла мужа:

– Да, вы должны поступить сурово с этими иудами. Я не стану просить о сохранении его жизни. Ради вашей собственной безопасности пусть все узнают, что случается с теми, кто строит козни против вас.

Сэра Уильяма Стэнли и его сообщников арестовали и приговорили к смерти за умысел на смерть короля и смену власти в королевстве. Дерби покинул двор и уехал в Латом. Он уже был стариком, падение брата стало тяжелым ударом для него. Однако перед отъездом он заверил Генриха в своей преданности и сказал ему, что у того никогда больше не будет поводов сомневаться в ком-нибудь из Стэнли.

В продолжение двенадцати дней казней, последовавших за судебным разбирательством, Елизавета много времени проводила в молитвах. На двенадцатый день на Тауэрском холме был обезглавлен Стэнли.

– Дело Уорбека в Англии теперь подобно камню без раствора в кладке, и самозванец должен знать это, – сказал ей Генрих в тот мрачный февральский день. – Тем не менее мои лазутчики доносят, что он обещал Максимилиану и Филиппу, если те продолжат снабжать его деньгами, половину моего королевства и всю мою собственность, даже игрушки наших детей! – Генрих презрительно фыркнул. – Он собирает наемников для нападения на Англию и рассчитывает на симпатии простонародья к дому Йорков. Пусть попробует! Мы с ним быстро покончим.

Король был крайне раздосадован, предательство Стэнли и угроза вторжения со стороны Уорбека потрясли его. Он подозревал всех и каждого.

– Я позабочусь о том, чтобы ваши сестры вышли замуж за верных мне людей, – заявил Генрих однажды за ужином, отодвинув от себя нетронутую тарелку с едой. – Любой дурак может добиться замужества с ними и захватить трон. Помните, что Уорбек до сих пор не женат!

Елизавета затаила дыхание.

– Я понимаю, Генрих, но, пожалуйста, молю вас, найдите моим сестрам супругов, достойных любви. Подумайте о том, как счастливы мы с вами.

– Анну ждет прекрасное будущее. Она давно помолвлена с лордом Томасом Говардом, наследником графа Суррея, и пришло им время пожениться. Сэр Томас верный подданный и хорошая партия для нее.

С упавшим сердцем Елизавета представила себе лорда Томаса с его длинным худым лицом и воинственным темпераментом – и прекрасную, нежную, чувствительную Анну, которой всего девятнадцать. По крайней мере, жених был лишь на пару лет старше. Суррей, сидевший в тюрьме после Босворта за то, что сражался на стороне Ричарда, безусловно, был не прочь снискать расположение короля через своего сына. Он провел в Тауэре три года, так как Генрих считал началом своего правления день накануне Босворта. Когда король спросил Суррея, почему тот поддерживал Ричарда, он услышал в ответ: «Если бы парламент надел корону на столб, я бы стал сражаться за него, как буду сражаться за вас». Суррей по-прежнему демонстрировал прямоту и честность. Генрих простил его, дал ему свободу и восстановил его герцогство. С тех пор Суррей еще не раз подтвердил свою преданность. Его желание получить в наследство отцовское герцогство Норфолк, переданное в казну после гибели самого герцога в битве при Босворте, было вполне естественным. И кто стал бы винить его за то, что он продвигает этот брак, в результате которого Говарды породнятся с королевской семьей, в результате чего две семьи свяжут не только узы верноподданничества? Если бы только сын Суррея был таким же располагающим к себе, как его отец!

Однако Анна безропотно согласилась на этот брак, и Елизавета помогла организовать его, вместе с Сурреем обсуждая последние условия. Этот союз был далек от того, который когда-то предполагался для Анны, но оставался почетным: сестра королевы выходила за представителя одного из самых благородных семейств Англии. Тем не менее Елизавета пролила нежданную слезу, когда Анна вошла в церковь в Гринвиче об руку с Генрихом и тот вложил ее руку в ладонь Томаса Говарда.

Суррей долго торговался. Генрих отказался увеличить приданое, назначенное Анне королем Эдуардом, поэтому Елизавете пришлось выделить новобрачным ежегодное содержание, к которому король согласился добавить небольшую сумму, а также средства на ведение хозяйства, продукты и напитки.

– Я вынуждена содержать даже семь их лошадей и платить за одежду Анны, – жаловалась Елизавета Екатерине, предвидя, что то же самое ей придется делать и для второй сестры, а потому умолкла, чтобы та не прочла ее мысли и не подумала, будто она скупится.

Генрих пока так и не сказал, кого наметил в супруги Екатерине, но в ее скором замужестве сомнений не было. Как сводить концы с концами, Елизавета не представляла.

Она скучала по Анне, которая покинула двор и отправилась жить в поместье Сурреев в Ламбете. Сестра сразу забеременела и чувствовала себя скверно, ей рекомендовали отдыхать дома, и она не смогла присутствовать на свадьбе Екатерины с лордом Уильямом Куртене, отец которого поддерживал Генриха во время восстания Бекингема, сражался за него при Босворте и был награжден за это графством Девон. Прекрасный сэр Уильям являл собой достойную партию для принцессы – жених храбрый, мужественный и добродетельный. В подготовке этого брака Елизавета тоже приняла участие, стараясь не думать о тратах, и сошлась с графом Девоном на условиях, схожих с теми, что были обговорены для Анны. Потом Екатерина тоже исчезла из жизни Елизаветы, так как лорд Уильям увез ее в Девон, где его отец имел три замка. Вскоре после этого Екатерина написала ей, что и она ждет ребенка.

После отъезда сестер Елизавета почувствовала себя очень одинокой, так как прежде они всегда были вместе. Сесилия редко приезжала ко двору, а Бриджит совсем перестала существовать для нее. К тому же королева начинала паниковать из-за своих растущих долгов. Сидя одна у себя в покоях, она старалась привести в порядок счета, но у нее от этого начинала болеть голова. Ей уже пришлось в очередной раз заложить свою посуду и занимать деньги у камергера и дам, пряжки у нее на туфлях теперь были не золотые, а из жести, и денег на новые платья не предвиделось, пока ей не выплатят содержание на следующий квартал.

В конце концов Елизавета излила свое горе Генриху и пожалела, что не сделала этого раньше, так как он проявил большую доброту: дал ей заём, чтобы она расплатилась с долгами, и добавил к нему город и замок Фотерингей, главные владения ее предков Йорков. Сейчас замок пустовал, и с трудом верилось, что двадцать лет назад, когда там были перезахоронены ее предки, он поражал великолепием. Многие из тех, кто присутствовал на похоронах в тот день, уже тоже ушли из жизни. Бабушка Йорк еще жива, но затворилась в замке Беркхэмстед, вела там полумонашеское существование и была уже очень слаба. Елизавета стыдилась, что в последние годы редко навещала старую леди, но бабушка всегда была для нее фигурой неприступной, и несколько раз при встречах с герцогиней внучка испытывала гнетущее чувство, что та не одобряет Генриха. От этого их разговоры не приобретали легкости.

Тревога из-за возможного вторжения Уорбека не покидала Елизавету и в моменты общения с Генрихом. Пытаясь обрести более позитивное отношение к жизни, она искала утешения в молитвах и обществе детей, часто писала Артуру и слегка морщилась, читая его формальные ответы, а в Элтем ездила так часто, как только могла. Маргарет приближалась к шестилетнему возрасту и превращалась в норовистую юную леди, которая когда-нибудь обязательно заставит плясать под свою дудку какого-нибудь несчастного принца. Гарри уже почти исполнилось четыре года, и он подавал надежды, что станет прекрасным рыцарем, уверенно держался в седле и зачарованно слушал истории про короля Артура и святого Георгия, которые рассказывала ему Елизавета. Трехлетняя Бет отличалась миловидностью и грацией, больше всего на свете любила танцевать и играть в куклы, проявляя полное безразличие к тому факту, что отец вел переговоры о ее браке с будущим королем Франции. Елизавета провела с детьми много счастливых часов, учила старших читать и писать, а Бет сидела у нее на коленях и впитывала в себя всю эту детскую науку.

В апреле по традиции отмечали День святого Георгия. Генрих объявил Елизавету главной леди-компаньонкой ордена Подвязки и возвел Гарри в рыцари ордена Подвязки. Тот вел себя очень хорошо во время посвящения и выглядел совсем взрослым в новом алом бархатном костюме, шапочке и миниатюрной орденской накидке.

В конце мая Елизавета узнала о кончине бабушки Йорк. Финал ее долгой жизни был мирным. Королева распорядилась, чтобы тело герцогини облачили в черную рясу ордена бенедиктинок, которую она носила уже много лет, и погребли рядом с мужем, герцогом йоркским, в церкви Фотерингея. Когда объявили последнюю волю покойной, Елизавета едва не прослезилась, узнав, что бабушка завещала ей свою псалтырь и кусочек мощей святого Кристофера, кроме того, внучка унаследовала ренту герцогини, отчего преисполнилась чувством облегчения: наконец-то ее финансовые проблемы утратят остроту. Помимо этого, Елизавете достался замок Байнардс, резиденция бабушки на берегу Темзы, что вместе с Фотерингеем – очень кстати, подумалось ей, – делало ее владелицей двух важнейших имений дома Йорков.

– Это был трудный год для вас, cariad, – тихо проговорил Генрих однажды летней ночью, когда Елизавета лежала в его объятиях, а мягкий ветерок из окна играл на ее коже. – Но скоро мы отправимся в тур по стране и увидимся с Артуром. Это вас взбодрит.

– Думаю, вам тоже необходимо развеяться, – ответила она, теснее прижимаясь к нему. – Но вам действительно нужно ехать сейчас, когда со дня на день ожидается вторжение Уорбека?

– Нужно, – ответил Генрих. – Если самозванец объявится, мы готовы к встрече, на своих военачальников я могу положиться. Однако казнь Стэнли стоила мне утраты популярности на северо-западе, где у этого рода много сторонников. Думаю, в Ланкашире они пользуются бóльшим уважением, чем я!

– Но Дерби наверняка верен вам?

– Да, однако преданность людей его брата непрочна. Необходимо, чтобы меня увидели в тех краях и в вашем обществе, чтобы вернуть любовь моих подданных. Вы сумеете очаровать их.

– Вы будете мною гордиться, – пообещала Елизавета, после чего Генрих начал целовать ее, и все мысли о политике унеслись в окно.

Чиппинг, Нортон, Ившем, Тьюксбери, Вустер… Куда бы они ни заезжали в том июле, повсюду люди сбегались приветствовать короля и королеву. Это согревало им сердца, давало надежду, что народное мнение поставит заслон притязаниям Уорбека. Каждый день Елизавета и Генрих ожидали услышать новости о приближении вражеского флота, но ничего не происходило. Каждую ночь Елизавета молилась, чтобы так было и дальше.

Наконец они прибыли в Тикенхилл, резиденцию Артура рядом с Бьюдли в Вустершире. Это был красивый усадебный дом к западу от города, он возвышался на холме среди одичалого парка. Отец Елизаветы расширил его для Нэда, а Генрих превратил в великолепный дворец для Артура, который стоял на крыльце и встречал их. В свои девять лет мальчик приобрел новое чувство достоинства и приветствовал родителей с официальной вежливостью. Его наставники постарались на славу, он был принцем Уэльским до кончиков ногтей и выглядел совсем здоровым, чего прежде никогда не бывало; без сомнения, это произошло благодаря здешнему свежему воздуху. Вот только Елизавета почувствовала себя чужой ему, и дело было не только в долгой разлуке. Ощущение не исчезло и в следующие дни, когда Артур уехал вперед, чтобы принять их в Ладлоу, и для них устроили развлечения. Глядя на сына, увлеченно следящего за событиями спектакля, показанного им в амфитеатре, высеченном в старой каменоломне, или сидящего рядом с отцом на пиру, Елизавета пыталась вновь отыскать в себе чувства, которые должна испытывать к нему, как делала, когда Артур был маленьким. Если бы она могла вызвать в себе ту безграничную любовь, которую питала к Гарри и другим своим детям. Как же это неправильно с ее стороны – иметь любимчиков, но она ничего не могла с собой поделать.

Елизавета надеялась, что Генрих или Артур не догадываются о ее материнском фиаско. Она тщательно старалась скрывать свои истинные чувства, на людях выражала привязанность к старшему сыну, восхищалась его успехами в учебе, умением держаться, как подобает принцу, растущими познаниями в искусстве управления государством, но все время сознавала, что должна чувствовать больше, больше, больше! Отъезд в Шрусбери стал для нее большим облегчением.

Оттуда они направились к северу, в Честер, а потом, в конце июля, – в Хаварден, в Уэльсе, где их ждали Дерби и леди Маргарет. Дерби сердечно принял гостей, хотя Елизавета опасалась, что он может быть зол или настроен враждебно из-за казни его брата. Однако про сэра Уильяма Стэнли они не упоминали, как будто вовсе ничего не случилось. И когда граф проводил их в Латом-хаус, огромный дом в Ланкашире, куда Елизавета так и не попала бурным летом 1485 года, она была тронута его сообщением, что для облегчения их поездки он построил отличный каменный мост в Уоррингтоне. На всем протяжении пути вдоль дороги собрались толпы народа, одни люди встречали короля и королеву радостно, другие – нет, но Елизавета обращалась ко всем с улыбкой, кивала, грациозно махала рукой и радовалась, слыша в ответ аплодисменты.

– Дары всем! – крикнул Генрих, и его помощники принялись бросать в толпу россыпью золотые монеты; некоторые зеваки стали выкрикивать благословения королю. К концу поездки он уже вовсю улыбался.

Увидев Латом, Елизавета ахнула и заметила, что Генрих прищурился. Дворец был великолепный, достойный короля, и Елизавета легко могла представить, о чем думает ее супруг: не слишком ли роскошный дом выстроил для себя один из его подданных. Пока они подъезжали к замку через олений парк, Елизавета насчитала восемнадцать башен, делящих пополам мощные стены.

Леди Маргарет встречала их во дворе, сгорая от нетерпения услышать новости о внуках. Она лично отвела Елизавету и Генриха в отведенные им покои, где они с удовольствием отдохнули и освежились после долгой дороги.

– Приятно было получить такой теплый прием от местных жителей, – сказал Генрих, скидывая сапоги и растягиваясь на постели. – Вы очаровали их, Бесси!

– Думаю, раздача даров помогла, – улыбнулась Елизавета.

– Идите сюда, – сказал он и протянул к ней руки.

В Латоме короля и королеву потчевали великолепными яствами, развлекали музыкой и танцами. На второй день Дерби провел их по всему дому и поднялся вместе с ними на крытую свинцом крышу, чтобы показать прекрасный вид на сельскую округу. Елизавета пережила неприятный момент, когда Генрих подошел к самому краю крыши и стоял там, любуясь панорамой. Она не могла поверить своим ушам, когда шут Дерби подошел к своему господину и прошептал ему на ухо:

– Том, помни Уилла.

Елизавета застыла, так как он имел в виду, разумеется, сэра Уильяма Стэнли, и на какие-то ужасные несколько секунд она обмерла от мысли: вдруг Дерби сейчас столкнет Генриха с крыши, сделать это было проще простого. Сердце у нее бешено заколотилось. Но Генрих тоже услышал слова шута и резко повернулся со словами:

– Пойдемте вниз.

Дерби, сделав суровое лицо, глянул на шута и пошел вперед.

– Этого наглеца нужно повесить! – воскликнула Елизавета, как только они с Генрихом остались наедине.

– Он шут, а потому волен говорить, что ему вздумается, – отозвался Генрих.

– Но он подстрекал вашего отчима к измене. Я правда испугалась, что они сейчас расправятся с вами.

– Шутка была в дурном вкусе, но Дерби верен мне, и он женат на моей матери, это достаточная гарантия безопасности для меня. Нет, Бесси, чем меньше слов, тем легче залечить рану. Но я поговорю с Дерби, чтобы он прогнал от себя этого негодяя.

На третий день пребывания в Латоме Генрих и Елизавета ужинали с хозяевами, когда прибыл гонец с посланием для короля. Прочитав письмо, Генрих поднял глаза и сдвинул брови:

– Уорбек попытался совершить вторжение. У него четырнадцать кораблей, полные наемников; они встали на якорь у Дила. Он послал солдат на берег провести разведку, но люди в Кенте были настороже и призвали войско, которое я оставил там на всякий случай. Вторгшихся на нашу территорию изрубили в куски, и флот Уорбека ушел на запад, в Ирландию, где попытался атаковать Уотерфорд, но мой наместник, сэр Эдвард Пойнингс, с легкостью отогнал врага. Мои советники считают, что Уорбек теперь двигается в сторону Шотландии.

– Счастливо отделались! – буркнул Дерби, а Елизавета вздохнула с облегчением.

– Это мы еще увидим, – сказал Генрих. – Все зависит от того, примет ли его король Яков. Ну, я не собираюсь терять сон из-за этого и не вижу причин прерывать тур по стране. Может быть, шотландцы дадут отпор Уорбеку или Яков захочет устроить свару посерьезнее! В любом случае мы скоро все узнаем.

– Значит, вы сможете поехать с нами в Ноусли? – спросила мать Генриха.

– Да, миледи, – ответил он.

Охотничий дом в Ноусли находился к востоку от деревушки Ливерпуль. Генрих с Елизаветой провели там день, наслаждаясь охотой. Затем пришло время прощаться с Дерби и леди Маргарет, потом они отправились в город Манчестер, где проводились ярмарки, и дальше на юг. Когда король с королевой проехали Маклсфилд, Стаффорд и Личфилд, Елизавета начала ощущать растущую усталость и тошноту, а оказавшись в Вудстоке, уже не сомневалась, что снова ждет ребенка. Генрих обрадовался, но и встревожился, так как его супруга была сильно утомлена.

– Мы отдохнем здесь немного, – сказал он, – у меня нет неотложных дел.

Елизавета обрадовалась передышке. Когда тошнота отступила, она стала по утрам гулять по парку или заходила в зверинец посмотреть на животных, а после обеда лежала на постели с книгой. Дамы развлекали ее сплетнями и музыкой, а Генрих присоединялся к ней при каждой трапезе. Как приятно было пожить частной жизнью, не появляясь на публике, тем более что Елизавете часто хотелось только спать, и ничего больше.

Сентябрь начался приятно – прекрасный месяц золотой листвы с теплой погодой и легким ветерком. Но потом задули сильные ветры, листья полетели с деревьев. Выходя на воздух, Елизавета понимала, что ей нужна накидка. Во время одной из своих одиноких прогулок по саду она услышала за спиной топот бегущих ног, быстро обернулась и увидела Генриха, лицо его выражало смятение.

– Бесси… – выдохнул он, остановившись и положив руки ей на плечи. – Бесси, cariad, у меня есть новости. Сядьте. – Он подвел ее к каменной скамье, обнял и как будто не мог продолжать.

– В чем дело?! – испуганно воскликнула Елизавета.

– Наша Бет… – Генрих сглотнул. – Господь забрал ее к себе.

Елизавета закрыла рот ладонью:

– Нет! Нет! Только не наша малютка Бет!

Она уронила голову на грудь Генриху и разрыдалась. Потерять ребенка – это ужасно, такое случалось с другими людьми, но с нею и Генрихом – никогда, ведь Господь улыбался их союзу, разве нет? Предаваясь скорби в объятиях супруга, слезы которого мешались с ее слезами, Елизавета видела только одно – протянувшиеся вперед долгие годы без Бет, пустые, полные горя…

– Почему? – наконец спросила она. – Бет была здорова. Никаких дурных признаков… наверное, все произошло внезапно.

Генрих утер глаза:

– У нее была лихорадка. Вы знаете, как легко дети погибают от нее. Доктора ничего не могли сделать.

– Это ужасно. Жизнь ее так внезапно оборвалась. Ей было всего три года. О, я не могу в это поверить. Моя малышка, моя маленькая девочка…

– Мы должны переносить испытания терпеливо, Бесси, и не подвергать сомнению Господню волю… – Генрих запнулся, а потом снова заплакал, и они прижались друг к другу, изливая в слезах свое горе.

Десять дней спустя Елизавета стояла на коленях в церкви Вудстока и думала о том, что происходит в Лондоне. Она представляла себе маленький гроб на покрытой черной тканью повозке, лошади тянут ее мимо молчаливой толпы людей в Вестминстерское аббатство, приор встречает катафалк. Архиепископ Мортон, теперь уже кардинал, позаботился обо всех приготовлениях, Генрих не поскупился на расходы. Сотне бедняков раздали по такому случаю черные рубахи, чтобы они шли за повозкой вслед за плакальщиками. Церемония будет роскошная, но пройдет без нее и Генриха, что очень расстраивало Елизавету. Она по-прежнему чувствовала себя слабой для путешествия, и королевские врачи, встревоженные тем, как подействует горе на ее и без того шаткое состояние, настояли на необходимости провести еще какое-то время в покое.

Стоявший рядом на коленях Генрих положил ладонь на ее руку. Через какое-то время они взглянули друг на друга и встали.

– Теперь, наверное, все уже закончилось, – прошептала Елизавета, глядя на золоченую статую Богоматери, и вспомнила, что и той пришлось потерять свое дитя.

Генрих привлек жену к себе:

– Ей теперь уже ничто не грозит, она лежит рядом со святилищем святого Эдуарда, и Господь заботится о ней. Мы построим для нее прекрасную гробницу. Что-нибудь из мрамора, может быть, и с высеченной наверху фигурой?

– Да, – выдохнула Елизавета. – И эпитафией, где будет сказано, как трагически оборвалась ее жизнь и как внезапно малышка была вырвана из наших рук.

– Чтобы наследовать жизнь вечную на небесах, – добавил Генрих.

– Я не перестаю думать о других детях. Как они это пережили. Я хотела бы быть с ними и дарить им утешение.

– Они в надежных руках, – заверил ее король. – Сэр Ричард Поль, леди Дарси и мистресс Оксенбридж – на них можно положиться. Увы, нашим детям пришлось столкнуться с реальностью смерти в таком юном возрасте.

– Сердце мое надрывается от жалости к ним, – отозвалась Елизавета и оперлась на руку Генриха.

Они медленно вышли из церкви в ожидавшую их впереди бесцветную жизнь без Бет.

Прошло два дня, Елизавета была готова покинуть Вудсток. Ей не терпелось попасть в Виндзор, чтобы больше не страдать от тягот путешествия, но до того они с Генрихом остановились в Эвелме в Оксфордшире и погостили у ее кузена, брата Линкольна, Эдмунда де ла Поля, графа Саффолка, который очень сочувствовал королю и королеве в их утрате. Затем они посетили монастырь Бишам, где Елизавета поклонилась могилам своих предков Невиллов и постояла у гробницы с фигурой своего покойного крестного отца Уорика Делателя королей, думая о том, как низко могут пасть некогда могущественные люди, ведь непомерные амбиции в конце концов ничего ему не принесли. Ей хотелось бы в тот момент стоять перед другой могилой, где было похоронено ее сердце.

Наконец, по прошествии долгого времени, перед ними встали стены и башни Виндзора. Настроение у Елизаветы слегка улучшилось. Тур по стране затянулся, его сопровождало горестное событие, и теперь ей нужно несколько дней отдохнуть, прежде чем отправиться в барке в Элтем, чтобы увидеть Маргарет и Гарри. Как же она скучала по ним, как хотела оказаться рядом с детьми! За четыре месяца разлуки они наверняка подросли. Тут Елизавета снова вспомнила о девочке, которой не суждено стать старше ни на год, и опять заплакала.

В ноябре, постаравшись справиться со своим горем, Генрих и Елизавета присутствовали на традиционном празднике, устроенном вновь назначенными присяжными сержантами в роскошном дворце Или в Холборне. По обычаю Елизавета и ее дамы обедали в одной зале, а Генрих со своей свитой – в другой. Оба были заинтригованы посещением Или, так как сто лет назад дворец служил лондонской резиденцией их общего предка Джона Гонта, герцога Ланкастера, и его прекрасной, но печально знаменитой третьей жены Екатерины Суинфорд, матери детей Гонта, Бофортов. Однако Елизавете было трудно проявлять особый интерес хоть к чему-нибудь.

Она понимала, что нужно взять себя в руки. Это ее долг перед Генрихом, перед их детьми, еще не рожденным младенцем и перед самой собой. Король надеялся на сына, но – да простит ее Бог! – она молилась еще об одной дочери. Бет ей никто не заменит, но если у нее появится еще один ребенок, которого она полюбит, кто бы он ни был, это смягчит боль утраты.

Физически Елизавета чувствовала себя лучше. Тошнота и усталость прошли. Если бы не тяжесть на сердце, все было бы хорошо. В поисках успокоения души и желая помолиться о благополучном разрешении от бремени, она еще раз съездила в святилище Богоматери Уолсингемской, которая славилась тем, что дарует покой и утешение страждущим. Одетая в накидку с капюшоном, Елизавета сняла обувь у часовни Босоногих и оставшуюся милю прошла босиком вместе с другими паломниками. Она благоговейно вступила в святилище, наполненное запахом благовоний и свечного воска, и упала на колени перед позолоченной, украшенной драгоценными камнями статуей Божьей Матери. Рядом были выставлены знаменитые святые реликвии, в том числе фиал с молоком Мадонны. В этом святом месте Елизавета молилась о душе своей дочери и о том, чтобы ей самой была дарована милость принять утрату и с радостным сердцем покориться воле Божьей. В конце она добавила мольбу об удачных родах и обретении здорового ребенка.

Поднявшись с колен, Елизавета сделала приношения, вышла на зимнее солнце и тут почувствовала, будто чья-то маленькая ручка легла в ее руку. Посмотрев вниз, Елизавета никого не увидела, но это не наваждение, она была уверена. Богоматерь Уолсингемская услышала ее, поняла горечь утраты и послала ей в утешение ребенка. Елизавета получила благословение от Пресвятой Девы.

Вернувшись ко двору, она застала Генриха в гневе.

– Уорбек объявился в Шотландии, и король Яков принял его с королевскими почестями! – прорычал он. – Одел в наряд, подобающий королю, выделил щедрое содержание, а еще взял подлеца с собой в триумфальный тур по стране.

– О нет. – Это не предвещало ничего хорошего. Ужасная новость.

– А я еще надеялся договориться о мире с Шотландией и предложить Якову Маргарет в качестве невесты!

Глаза Елизаветы расширились. Вот это новость!

– Но ей всего шесть лет!

– Бросьте, Бесси, вам лучше других известно, что принцесс часто обручают в детстве. Мы еще не скоро отправим ее в Шотландию, если вообще отправим, учитывая, как поступает Яков.

– Мне бы хотелось, чтобы вы обсудили это со мной. Я ее мать.

– Вы были в отъезде, когда мне пришла в голову эта идея, и теперь я ее с вами обсуждаю, – раздраженно ответил на упрек Генрих. – Но едва ли это случится. Яков, похоже, намерен провоцировать меня.

Услышав последние слова короля, Елизавета вздохнула свободнее.

– Он действительно верит, что Уорбек – мой брат, или просто притворяется, чтобы создать вам проблемы? – спросила она, решив не продолжать разговор о помолвке.

– Боюсь, что Яков верит. Он дал Уорбеку в жены свою родственницу, леди Кэтрин Гордон. Едва ли король поступил бы так, если бы считал Уорбека мошенником. Но еще хуже то, что, узнав об этом, Фердинанд и Изабелла приостановили подписание договора о браке их дочери с Артуром. Доктор де Пуэбла говорит, они и не подпишут его, пока самозванец на свободе. Ей-богу, что за неразбериха! – Генрих принялся расхаживать взад-вперед. – Но я делаю все возможное для устранения угроз. Работаю над составлением мирного договора с Максимилианом и буду настаивать, чтобы мы оба обязались не поддерживать мятежников в государствах друг друга.

– И Максимилиан согласится?

– Да. Это в наших общих интересах. Договор захлопнет дверь во Фландрию перед носом Уорбека, так как Максимилиан уже предупредил вашу тетку Маргариту, что она потеряет полученные в приданое земли, если не будет соблюдать условия соглашения. И теперь, когда я примирился с французами, Уорбек изолирован в Шотландии.

– Вы все сделали великолепно! – похвалила Елизавета мужа и обняла его.

Он поцеловал ее:

– Слава Всевышнему, вы вернулись и выглядите намного лучше.

– Да. Паломничество повлияло на меня благотворно.

О том, что произошло с нею по выходе из святилища, она расскажет ему позже.

Генрих привлек Елизавету к себе:

– Простите, я был резок с вами. Слишком много проблем навалилось.

Она погладила его по щеке:

– Я знаю. И все понимаю. Но дела наши поправятся, я в этом уверена. И думаю, Яков еще пожалеет о том, что сдружился с Уорбеком.

– Будем молиться, чтобы Англия не преклонила колени перед самозванцем, пока Яков не одумается, – мрачно ответил Генрих.

Глава 18

1496–1497 годы

Родилась девочка, как и надеялась Елизавета. Генрих пришел в восторг так же, как она, и с радостью согласился, чтобы малышку назвали в честь давно умершей сестры Елизаветы Марии. Девочка была очень милая – синеглазая, с золотистыми волосиками, красивыми чертами лица и напоминавшими розовый бутон губами.

– Какое райское создание, – задыхаясь, промолвила Елизавета, глядя на дочку, мирно спавшую у нее на руках, и благодаря Господа за то, что она здорова, в отличие от первенца Анны Томаса, который, судя по всему, недолго проживет в этом мире.

– Она так похожа на вас. – Генрих улыбнулся и сжал руку жены.

Какой мукой было для Елизаветы отдать Марию Элис Скерн, очень опытной няне, которая увезла девочку в детскую Элтема. Елизавета не могла дождаться, когда ее наконец воцерковят, чтобы навестить детей, однако роды отняли у нее много сил, и ей был нужен отдых. Матушка Мэсси настояла на том, чтобы она не вставала с постели по крайней мере тридцать дней из сорока, отведенных на восстановление.

Когда Елизавета наконец попала в Элтем, то не удивилась тому, что Маргарет проявляет признаки ревности к новой сестре – Маргарет, которая никогда не имела ничего против Бет. Мария была почти так же красива, как Бет, и, естественно, стала центром внимания.

– Нос моей маленькой леди слегка свернут на сторону, – тихо проговорила леди Дарси, когда они с Елизаветой сидели и наблюдали, как дети возятся с игрушечным замком Гарри, – но это у нее пройдет, мадам.

А вот Гарри, напротив, очень полюбил новую сестренку. То и дело он подбегал к ее колыбели, чтобы посюсюкать с нею, проверить, все ли в порядке, и радовался безмерно, получая от взрослых одобрительные улыбки за свои старания. Какая отрада была видеть, что он так любит Марию. Елизавета вновь вспомнила дочку, которую больше никогда не прижмет к себе, помянула в мыслях и Артура, находившегося далеко от своего брата и сестер и лишенного счастливого товарищества, царившего между ними в детской. Давно уже она не видела своего старшего сына.

Очередного летнего объезда страны Елизавета побаивалась, ведь, как и в прошлом году, он потребует от нее немалого напряжения сил. Однако она приняла бравый вид и умилялась, видя, как люди сбегаются поглазеть на нее, некоторые приносили ей в подарок корзины с вишнями, грушами, яблоками, цветами и даже курами. Одно и то же повторялось всюду, где бы она ни появилась, и Елизавета удивлялась: чем заслужила такое доброе отношение к себе? Неужели ее благие дела, заступничество за попавших под суд и помощь другим людям стали так широко известны? Или подданным Генриха настолько полюбились ее набожность и плодовитость? А может, дело в том, что она – дочь своего отца и принадлежит к старому королевскому дому? Какие бы мотивы ни двигали людьми, Елизавете было неловко видеть эти проявления столь сильной любви к ней.

Очень медленно они продвигались на запад через Чертси, Гилдфорд, Фарнхэм, Порчестер и Саутгемптон. Остановились в аббатстве Больё и пересекли Солент, посетив остров Уайт, затем поехали дальше в Крайстчёрч, Пул и замок Корф. В августе по просьбе Елизаветы остановились в Хейтсбери и погостили у хозяйки поместья, леди Хангерфорд. Бывший тюремщик Елизаветы капитан Несфилд умер восемь лет назад, но дом был полон воспоминаний о матери, сестрах и тревожном времени, которое они провели здесь. Над всем этим тенью висела память о ее планах выйти замуж за Ричарда, о чем не стоило упоминать при Генрихе. Да, жизнь ее развернулась совсем в другом направлении, однако, оглядываясь назад, Елизавета все равно не видела для себя иного пути в то время. Она не могла удержаться от сравнения тех мрачных дней со своей теперешней устроенной жизнью.

В Виндзор они вернулись в сентябре, как раз вовремя, чтобы увидеть, как Гарри исполняет свою первую публичную обязанность – выступает свидетелем того, как король дарует хартию аббатству Гластонбери. Елизавета с гордостью наблюдала, как ее сын выводит на документе свое имя аккуратным почерком, которому научила его она. Ему исполнилось пять, ее прекрасному, милому жизнерадостному сыночку, мальчику умному и с завидными талантами. Он столько взял от своего дяди Йорка.

Леди Дарси уходила на покой, и на освободившееся место Елизавета пригласила Элизабет Дентон; эта женщина с момента замужества Елизаветы служила хранительницей гардероба, а теперь станет главной наставницей Гарри и воспитательницей его сестер вместе с леди Гилдфорд, тоже много лет проведшей на службе у королевы.

По предложению леди Маргарет Генрих назначил учителем Гарри ее протеже, поэта Джона Скелтона, человека очень образованного. Вечно хмурый, с неподвижным лицом, Скелтон обладал изрядным умом и был остер на язык, он потешал всех своими сатирами. Генрих обрадовался, когда известный голландский ученый-гуманист Дезидериус Эразмус посетил Элтем и сказал Гарри, что Скелтон – несравненный светоч знаний, украшение литературы и лучшего учителя принцу не найти. Однако Гарри явно в этом сомневался. Учитель был строг, уделял много внимания соблюдению королевского достоинства, а турнирами и войнами не интересовался.

Но Елизавета видела, как ее сын расцветает под руководством этого наставника. Она трепетала от восторга, замечая, что Скелтон выявил и поощряет талант принца к музыке. Мальчик играл на лютне как ангел – по крайней мере, так казалось Елизавете – и уже начал сочинять собственные песни.

– Хоть он и юн, но уже начал понимать общие основы теологии, – сказал ей Скелтон, когда они сидели в учебной комнате в Элтеме, а Гарри, склонив над книгой рыжую головку, постигал азы латыни. Увидев, что королева удивленно изогнула брови, учитель улыбнулся. – Вообще-то, у него есть свое мнение, и он убедительно его отстаивает. Принц очень умен, мадам, превосходно овладевает языками и любит учение само по себе; он – прекрасная новая маленькая роза, достойная своего рода.

Елизавета склонила голову, принимая комплимент, и продолжила листать тетради Гарри. Они были аккуратными, почти совсем без клякс и помарок.

– Кажется, он опережает свой возраст, – заметила она.

– Определенно. Но разумеется, этого и следовало ожидать.

– Я бы скорее думала, что это следствие ваших с ним занятий, – сказала Елизавета.

– Ах, мадам, наставник лишь настолько хорош, сколь податлив материал, с которым ему приходится работать. Иметь такого способного ученика – большая радость.

В комнате Маргарет ситуация складывалась совсем иная. На пороге семилетнего возраста девочка умела читать и писать, хотя и не слишком уверенно. Она предпочитала музыку и танцы, и ее воспитательницы жаловались, что принцесса все время ерзает во время уроков, так как ей хочется поскорее заняться чем-нибудь другим.

– Что ж, давайте на сегодня отложим книги, – сказала Елизавета и взяла лютню, которую Генрих купил Маргарет. – Я хочу послушать, как вы играете, – обратилась она к дочери; к счастью, та имела некоторый талант к музицированию и уже неплохо играла на клавикордах.

В общем, день прошел очень приятно. Елизавета успела провести какое-то время и с младшей дочерью, порадовалась тому, как хорошо та развита для шести месяцев и как она мила. Малышка совсем не оробела, а при виде матери заскакала на руках у няньки и захихикала, когда Елизавета взяла дочку и поцеловала ее маленькую головку. Это напомнило ей другую головку, которая когда-то лежала у нее на плече и невидимым призраком до сих пор витала в этих покоях. Бет каждый день появлялась в мыслях Елизаветы.

Сидя в барке по пути обратно в Шин, Елизавета благодарила Господа за то, что он дал ей таких прекрасных детей. Она горячо желала, чтобы им не пришлось расти в мире, омраченном угрозами и интригами, и молилась, чтобы в детство Маргарет, Гарри и Марии не вторгались тревоги и заботы, осаждавшие их отца.

Надежды оказались напрасными. По возвращении Елизавета застала Генриха в большом возбуждении, он метался по комнате, как лев в клетке.

– Яков вторгся в Англию вместе с Уорбеком. Мои разведчики сообщают, что Уорбек обещал ему в награду Бервик.

– Как он смеет! Бервик принадлежит не ему, а Англии.

Елизавете не хотелось напоминать Генриху, что Бервик, за который в течение столетий англичане много раз бились с шотландцами, был захвачен Ричардом во время правления ее отца.

Король перестал метаться по комнате и с решительным видом повернулся к Елизавете:

– Я отправлю на север армию, чтобы разделаться с этими негодяями и взять в плен Уорбека. Надеюсь, скоро я увижусь с самозванцем лицом к лицу!

Однако, когда на юг просочились донесения с места событий, стало ясно, что армия Якова больше интересовалась грабежом и возобновлением старых приграничных распрей, чем возведением Уорбека на английский трон.

– И как только он увидел нашу армию, – весело рассказывал Генрих, поглощая за обедом ростбиф, – сразу кинулся обратно в Шотландию!

– Значит, сражения не было?

– Нет. И по общему мнению, жестокость шотландцев вызвала отвращение у Уорбека, кроме того, он обозлился, что они не стали помогать ему. Между ним и Яковом произошел разлад, и я полагаю, что теперь смогу заставить короля выдать нашего друга Уорбека. В противном случае я могу рассчитывать на парламент в финансировании войны против Шотландии.

Парламент проявил сговорчивость, и Англия встала на грань войны. Однако раздоры продолжались и продолжались.

Весной 1497 года Елизавета почувствовала себя плохо, она испытывала усталость, одышку и иногда головокружения. Однажды ей пришлось остаться в постели.

– Вы бледны, дорогая, – с обеспокоенным видом сказала леди Маргарет, придя навестить ее.

– У меня болит голова и сердце колотится, – ответила Елизавета.

– Думаю, это тревоги из-за Уорбека дают о себе знать.

– Боюсь, что так. Скорей бы все улеглось. Я так надеялась, что мы проведем время вместе в Гринвиче и дети будут с нами, а теперь я слишком слаба для этого.

– Не беспокойтесь. Хвала Богу, наши милые детки здоровы и наслаждаются весенним солнцем в саду. И я надеюсь, что, милостью Божьей, вы скоро поправитесь.

Но это произошло лишь к июню, дети уже вернулись в Элтем, а она и Генрих – в Шин. Однажды днем Елизавета и ее дамы обсуждали, как переделать старую одежду, когда объявили о приходе Генриха.

– Оставьте нас! – распорядился он, и женщины мигом удалились.

Елизавета в тревоге поднялась из реверанса.

– Опять Уорбек? – срывающимся голосом спросила она.

– Нет, Бесси. Люди Корнуолла восстали и идут на Лондон.

– Но почему? – Елизавета дрожала от потрясения. – Чего они хотят?

– Они возмущены новыми налогами. Мне пришлось увеличить сборы ради защиты королевства. Мятежникам нужна моя голова. Негодяи! Бесси, нельзя терять времени. Я приказал собрать вооруженный эскорт, чтобы вас отвезли в Элтем забрать детей. Вы доставите их в дом моей матери Колдхарбор. Он расположен в пределах городских стен, так что там вы будете в безопасности.

– А что будет с вами, мой дорогой? – воскликнула Елизавета, прижимаясь к нему.

– Я выступаю с армией на запад и покончу с бунтарями.

Она замолчала, пытаясь побороть страх.

– Да пребудет с вами Господь. И пусть Он вернет вас ко мне целым и невредимым.

Новая гроза обрушилась так внезапно, что у Елизаветы голова пошла кругом и она едва не расплакалась.

Прощание с Генрихом было ужасным, но Елизавета понимала, что ради него должна держаться храбро, так как это расставание могло стать последним его воспоминанием о ней. Король нежно поцеловал Елизавету, находясь мыслями уже в пути, и она напомнила себе, что он и раньше участвовал в сражениях, благополучно возвращаясь к ней. Разве может сравниться плохо организованная толпа всякого сброда, вооруженная серпами и вилами, с королевской армией? Елизавета заставила себя улыбнуться, когда Генрих отпустил ее, и поспешила к своим дамам, приказала паковать вещи и послала за баркой.

Детям Елизавета сказала только, что они пока поживут в Лондоне, в доме бабушки. Им этого было достаточно. Они с восторгом носились по дворцу, собирая свои любимые игрушки, няньки набивали одеждой дорожный сундук, а мастер Скелтон паковал книги, бормоча, что занятия нельзя прерывать. Если бы он только знал…

В Колдхарборе они провели шесть тревожных дней. Совет Елизаветы оповещал ее о развитии событий, и вскоре стало очень трудно держать в тайне от Маргарет и Гарри, насколько серьезна ситуация, так как с запада приходили все более тревожные донесения. Армия мятежников пополнилась недовольными из графств, к середине июня Елизавета узнала, что численность их войска дошла до восемнадцати тысяч человек и они приближались к Фарнхэму в графстве Суррей. Угроза была слишком близка, чтобы сохранять спокойствие, и Елизавета с леди Маргарет приняли решение ради безопасности переехать с детьми в Тауэр.

– Зачем нам туда? – проворчала младшая Маргарет. – Он такой мрачный, я бы лучше осталась здесь.

– А мне нравится Тауэр, – подал голос Гарри. – У меня там есть доспехи, а еще ружья и пушка!

Малышка Мария заплакала, и Елизавета взяла ее к себе на колени. Она понимала, что нельзя и дальше скрывать от детей ситуацию.

– Мы должны ехать, – объяснила она. – Люди из Корнуолла идут на Лондон, потому что хотят протестовать против несправедливых, как они считают, налогов. В Тауэре мы будем в безопасности, на случай если возникнут проблемы.

– Я хочу сражаться с этими ужасными людьми! – крикнул Гарри, сверкая глазами.

– Надеюсь, никому не придется сражаться с ними, – ответила Елизавета. – Король, ваш отец, отправился им навстречу, чтобы вести переговоры. Надеюсь, они к нему прислушаются.

– О… – Гарри выглядел разочарованным. – Лучше бы там была битва.

– Битвы – это ужасно, – урезонила его мать. – Люди гибнут, всеми овладевает ненависть, творится жестокость.

– И много рыцарства! – возразил ей сын.

Спорить с ним не имело смысла. Голова принца была наполнена историями про короля Артура и святого Георгия, реальность войны ничего для него не значила.

Пока они готовились к отъезду, Елизавета благодарила Господа, что Артур находится далеко от пути мятежников, в Ладлоу. Однако когда позже в тот же день она оказалась в Тауэре, то не могла не вспомнить атаку на город Бастарда Фоконберга и свой детский ужас, испытанный при бомбардировке крепости. Королева взмолилась о том, чтобы ее детям не довелось пережить такого страха.

Тем не менее стоило им разместиться и сесть за ужин, как пришел камергер и зашептал на ухо Елизавете:

– Ваша милость, я только что получил известие: мятежники в четырех милях отсюда, в Блэкхите, они выстроились в боевом порядке, готовятся силой ворваться в Сити и атаковать Тауэр. Кажется, они полагают, что король здесь.

Происходило именно то, чего она боялась, события развивались так же, как двадцать семь лет назад. Елизавету затрясло.

– Прошу меня извинить, – сказала она детям и леди Маргарет. – Я скоро вернусь. – Елизавета встала и отвела камергера в антикамеру. – Много ли военных припасов в Тауэре? – нетерпеливо спросила королева.

– Констебль заверил меня, что у нас их много, мадам. Это главный арсенал королевства.

– Вы знаете, где король?

– Пока нет, мадам. Мы ожидаем новостей.

– Сообщите мне, как только узнаете что-нибудь, – попросила Елизавета и вернулась к столу.

Есть она не могла. Ей хотелось сгрести в кучу детей и спрятаться с ними где-нибудь в безопасном месте. Оставалось надеяться, что мятежники скоро узнают об отсутствии короля в Тауэре и повернут в каком-нибудь другом направлении. Однако теперь ей стало ясно, что они имеют дело не с толпой бестолкового сброда: это была армия, имевшая цель и готовая к битве.

Елизавета принудила себя завести с детьми игру в кегли, а сама все время напрягала слух – не послышатся ли под окном какие-нибудь тревожные звуки, как в те далекие времена. Но в Сити все было спокойно. Знать бы ей, где Генрих. Известно ли ему, что они в опасности? Идет ли он к ним на помощь?

Камергер вернулся только поздним вечером, с констеблем.

– Король в Ламбете, ваша милость, с войском лорда Добене. Он перекрыл все подступы к Сити.

Заговорил констебль:

– Мы имеем основания полагать, что мятежники истощены после долгого похода из Корнуолла, и еще мы получили донесения о намерении короля окружить и разбить их. Но люди в Сити пребывают в большом страхе и вооружаются. Тем не менее я считаю, что весь Лондон надежно защищен, магистраты[32] ведут постоянное наблюдение, на случай если мятежники попытаются войти в город.

– Мы в опасности? – Елизавета думала только о детях.

– Непосредственной угрозы нет, мадам. И к нападению мы готовы. Вы можете быть спокойны здесь.

Однако Елизавета знала историю: оборонительные сооружения Тауэра уже взламывали – во время крестьянского бунта в 1381 году. Она не могла усидеть на месте, пока мятежники не будут разбиты, не отходила от окна вместе с леди Маргарет, осматривала округу и следила за малейшими признаками появления беспорядков. В два часа ночи королева все еще не покинула своего наблюдательного поста, ее свекровь давно ушла спать, только тогда мистресс Дентон убедила ее немного отдохнуть.

– Мадам! – воскликнул камергер на следующее утро, войдя без предупреждения в молельню, расположенную в углу опочивальни королевы, где в тот момент Елизавета говорила с Господом. – Король разбил мятежников! Больше нечего бояться!

Королева вскочила на ноги, едва осмеливаясь поверить в успех Генриха.

– Расскажите мне, что случилось!

– Его милость окружил вражеское войско и затем сам повел армию к Блэкхиту, где при помощи стойких сердцем лондонцев после жаркой схватки обратил корнуолльцев в бегство. Две тысячи человек из их числа убиты. А теперь, я полагаю, король на пути в Сити, где его встретит лорд-мэр и он возблагодарит Господа в соборе Святого Павла.

Елизавета всплеснула руками, удивляясь и радуясь, как превосходно Генрих справился с этой критической ситуацией. Он был настоящим королем и мужем, которым можно гордиться. Все завершилось гораздо быстрее, чем она ожидала, и Генриху больше ничто не угрожает. Позвав детей, Елизавета сообщила им новости и вместе с ними встала на колени, чтобы вознести хвалу Богу. Гарри едва сдерживался.

– Жаль, что меня там не было! – заявил он.

– Тише, мальчик мой. Вы должны молиться, – укорила его мать, хотя не могла сердиться на сына. Ей самой хотелось пуститься в пляс.

После полудня Генрих прибыл в Тауэр, обнял жену и расцеловал на глазах у ликующих лордов и военачальников.

– Хвала Господу, вы вернулись ко мне целым и невредимым! – воскликнула Елизавета, и слезы покатились по ее щекам.

– Я бы умер, лишь бы защитить вас, – пробормотал Генрих и наклонился поцеловать детей.

– Вы расскажете мне о битве, отец? – спросил Гарри.

– Конечно расскажу. – Генрих улыбнулся и взъерошил волосы сына.

В июле они перебрались в сельскую тишь Шина.

– Пришло время раз и навсегда покончить с угрозой со стороны самозванца, – сказал Генрих Елизавете во время охоты с соколами в парке. – Я предложу Якову выгодные условия мира и потребую выдачи Уорбека. Завтра же отправлю к нему послов.

Однако прошло совсем немного времени, и они узнали, что Яков отослал Уорбека на юг, очевидно для вторжения в Англию с юго-запада.

– Его корабль называется «Кукушка»[33], – сухо проговорил Генрих, – лучшего названия для судна не придумаешь! Что ж, мы будем готовы к встрече.

Они ждали… ждали… ждали… Потом получили известия, что Уорбек объявился в Ирландии, надеясь собрать больше людей под свое знамя, но не нашел поддержки и вынужден был уйти морем в Корнуолл.

– За ним погнались четыре ирландских корабля! – Генрих усмехнулся, но глаза его не излучали веселья. – Жаль, что они его не поймали. – Он понимал, как и Елизавета, что Уорбек может совершить новую попытку вторжения в Англию.

Король Яков согласился подписать перемирие на семь лет, но разведчики Генриха в Эдинбурге предупредили его, что тот планирует очередное нападение на приграничные области. И снова Елизавете пришлось бороться с тревогой. Генриху ни к чему было говорить ей, что Англия находится в большой опасности.

Августовское солнце палило вовсю, когда Генрих и Елизавета вместе с Гарри прибыли в Вудсток, чтобы стать свидетелями официальной помолвки Артура с инфантой. Принц встречал их, и Елизавета удивилась произошедшим в нем переменам: он был заметно выше ростом, чем обычно бывают мальчики в одиннадцать лет, в нем уже замечались признаки начала возмужания. Артур приветствовал их с безупречной вежливостью, но Елизавете показалось, что он совсем чужой ей; неудивительно, ведь они так давно не виделись.

Она была поражена – и чувствовала, что Генрих тоже, – тем, как Артур держался во время церемонии помолвки и как споро давал ответы на латыни. Придворные смотрели на него с восхищением. Странно было думать, что этот мальчик чуть больше чем через два года женится: с Фердинандом и Изабеллой они условились, что инфанта прибудет в Англию, когда ей исполнится четырнадцать лет, в декабре 1499 года. Елизавете очень хотелось встретиться с девушкой, которая станет невестой ее сына.

После помолвки состоялся праздничный пир, сопровождавшийся шумным весельем, в котором Артур принимал участие чинно, в отличие от Гарри, который с жаром пустился танцевать и привлек к себе много внимания. Рядом с Артуром он выглядел образцом крепкого здоровья, и контраст между братьями был до боли очевиден. Бедный Артур оставался, на взгляд Елизаветы, слишком худым, но многие мальчики в его возрасте таковы, сказала она себе, и он окрепнет, когда станет мужчиной.

Много недель об Уорбеке не было никаких вестей, однако Генрих не желал рисковать и держал армию наготове.

– Он наверняка явится, – сказал он Елизавете, уезжая из Вестминстера, – и, может быть, на этот раз мы разделаемся с ним навсегда.

На второй неделе сентября Генрих написал ей, что Уорбек высадился рядом с мысом Лендс-Энд в Корнуолле и занял гору Святого Михаила. Он оставил там в монастыре свою жену, а сам пошел на Бодмин, набрав по пути в свое войско три тысячи крестьян, и там объявил себя королем Ричардом Четвертым.

Елизавета выронила письмо, руки у нее тряслись. Люди Корнуолла наверняка до сих пор болезненно переживают недавнее поражение, неудивительно, что они встали под знамя Уорбека. Даже теперь титул Ричард Четвертый помимо воли взволновал ее, в глубине души она по-прежнему сомневалась: а вдруг у этого мошенника (хотя ему сейчас около двадцати четырех лет) есть право по рождению называть себя королем! Вот если бы она могла увидеть его и поговорить с ним, то знала бы наверняка. Вероятно, ей осталось ждать недолго, если Генриху удастся разгромить его войско и захватить самого предводителя.

В лихорадочном возбуждении Елизавета ждала новостей, и они приходили – одна тревожнее другой. Еще три тысячи сторонников присоединились к Уорбеку и осадили Эксетер.

Но у них мало оружия, нет доспехов и артиллерии, – писал ей Генрих. – Они не продержатся долго.

Отрадно было услышать через несколько тревожных дней, что лорд Уильям Куртене, муж Екатерины, присоединился к жителям Эксетера со своим войском, отогнал армию осаждавших и изрубил ее в куски. Однако Уорбек еще не был побежден, с оставшимися при нем сторонниками он пошел на Тонтон. Генрих по-прежнему видел в самозванце угрозу, и по распоряжению супруга Елизавета и леди Маргарет с детьми покинули Лондон и отправились в поездку по восточным графствам, зная, что корабли короля стоят неподалеку, чтобы в случае необходимости переправить их за море.

Елизавета колебалась: не разумнее ли оставаться под защитой укреплений Тауэра? Но в восточной Англии они будут дальше от надвигающегося конфликта, к тому же неплохо напомнить людям, что настоящий герцог Йоркский – это Гарри. А тому только того и надо было – оказаться в центре внимания. Ему даже не приходилось напоминать, чтобы он улыбался и кланялся толпам зрителей, у него это выходило естественно, и он без труда очаровывал всех и каждого. Дошло до того, что бабушке пришлось упрекнуть его в зазнайстве. Но даже она не могла не восхищаться умением внука находить общий язык с незнакомыми людьми. Елизавета хотела, чтобы Артур хотя бы отчасти обладал этим даром.

Новости радовали. Марш Уорбека на Тонтон закончился для самозванца катастрофой. Оставшиеся с ним корнуолльцы все больше падали духом, и многие покинули своего предводителя.

Мы находились всего в двадцати милях от него, когда он оставил своих последних сторонников и сбежал на юг, в сторону Саутгемптона, предположительно в расчете найти корабль, который отвезет его за море, – писал Генрих из Тонтона. – Однако я приказал строго охранять побережье, так что ему не повезло и там, теперь он нашел убежище в аббатстве Больё. Я приказал солдатам окружить монастырь и обещал Уорбеку прощение, если тот сдастся, полагаясь на мою милость. Когда получу от него ответ, я дам Вам знать.

Елизавета и Маргарет возликовали. Наконец-то после шести лет неопределенности Генрих реально мог захватить Уорбека, и теперь Елизавета, вероятно, перестанет мучиться сомнениями насчет того, кто он такой.

– Уорбек должен согласиться на предложение Генриха, – сказала Маргарет, когда они ехали к Уолсингему.

– У него действительно нет выбора, – отозвалась Елизавета, – если только он не хочет провести в святилище остаток дней. В Больё это возможно, так как у аббатства широкие права на предоставление убежища. Помните, там некоторое время скрывалась графиня Уорик.

– Еще бы! – подтвердила Маргарет.

– Мне хотелось бы встретиться с самозванцем, – сказала Елизавета.

– Это неизбежно, – ответила свекровь, искоса глядя на нее. – Я тоже хотела бы высказать ему все, что о нем думаю после стольких неприятностей, которые он причинил нам.

Только они успели вернуться из святилища Богоматери Уолсингемской, как прискакал королевский гонец с сообщением, что Уорбек сдался.

Вестник протянул Елизавете письмо от Генриха, который писал:

Его привели ко мне здесь, в Тонтоне, и он имел наглость предстать передо мной в золотой парче! Но когда я приступил к нему с лордами, которые знали вашего брата Йорка, ему пришлось сказать, что он не узнает ни одного из них, они тоже его не признали. В конце концов он встал передо мной на колени, покаялся, что он не Йорк, и молил меня о прощении. Я заставил его написать свое признание, прикажу напечатать его и вывесить в церквах по всему королевству. Сейчас я везу его в Эксетер, где намерен отпраздновать победу. Мстительным я не буду. Я намерен повесить только нескольких самых отчаянных личностей, а к остальным проявлю милосердие. Моя любимая супруга, пусть Ваш разум успокоится: Уорбек попросил разрешения написать своей матери в Турне.

Елизавета была уже на пути назад, в Лондон, когда ее догнало очередное послание короля. Он сообщал, что к нему доставили из монастыря на горе Святого Михаила жену Уорбека, леди Кэтрин Гордон.

Мне сказали, что она в трауре, так как недавно умер ее ребенок, поэтому я послал ей черную одежду, приличествующую ее рангу, и теперь она здесь. Это молодая женщина большой красоты и добродетели. Похоже, Уорбек сильно любил ее, но, разумеется, не может быть и речи о том, чтобы они снова стали жить вместе, так как я не хочу, чтобы она родила еще одного самозванца. Я отправлю эту леди в Лондон, если Вы согласитесь принять ее при своем дворе, так как она хорошего рода и связана узами родства с королевской семьей.

– Разумеется, я приму ее, – сказала Елизавета, показывая письмо Маргарет, и высунулась из окна носилок предостеречь Гарри, чтобы тот не уезжал далеко. – Мне жаль эту женщину. Не ее вина, что она оказалась замужем за дураком.

Теперь Елизавета была почти уверена, что Уорбек – мошенник. Генрих был готов позволить жене этого негодяя оказаться рядом со своей королевой, этот факт доказывал, что сам король не сомневался в том, кто такой Уорбек, но, судя по всему, имел намерение держать Кэтрин под наблюдением.

Ясным октябрьским днем лорд-мэр встречал Елизавету и ее свиту в Лондоне у Епископских ворот. Вместе с ехавшими верхом олдерменами он проводил ее к Королевской гардеробной, находившейся рядом с замком Байнардс. Вдоль улиц выстроились представители городских гильдий в лучших одеждах. Гарри ехал на коне рядом с матерью и, подняв руку, приветствовал людей, отвечая на их радостные возгласы. Елизавета была тронута людским признанием.

На следующий день она отправилась в Шин. Три дня спустя к ней привели Кэтрин Гордон в сопровождении герольда из Виндзора и нескольких придворных дам. Когда эта молодая женщина поднялась из реверанса, Елизавета увидела, что она поразительно красива: у нее были безупречные черты лица, зеленые глаза и черные волосы.

Елизавета протянула ей руку для поцелуя:

– Добро пожаловать ко двору, леди Кэтрин.

– Это большая честь для меня, ваша милость, – ответила она с милым шотландским акцентом.

– Я знаю, что милорд король назначил вам пенсион.

Елизавета считала, что в сложившихся обстоятельствах Генрих проявил невероятную щедрость, но напомнила себе, что стоявшая перед нею молодая женщина ни в чем не повинна и благодаря своему благородному происхождению заслуживает высокого положения. Кэтрин Гордон в любом случае подходила на роль придворной дамы, тем более что сестры Елизаветы больше не жили при дворе. В течение следующих нескольких недель королева обнаружила, что ей приятно общество Кэтрин, отрадно было видеть, сколько сердец завоевала при дворе эта молодая женщина.

Уорбека Генрих под стражей отправил в Лондон, где того провели по улицам, заполненным людьми, сбежавшимися поглазеть на самозванца, после чего заключили в Тауэр.

– Теперь мы наконец можем быть уверены, что трон моего сына будет стоять прочно, так как не осталось никого, кто стремился бы занять его, – заявила в тот вечер леди Маргарет. – Какое облегчение, что этот негодяй наконец посажен под замок. – Она поднялась с кресла и стала греть руки у очага.

– Генрих скоро вернется, – сказала Елизавета. Она считала дни, оставшиеся до встречи. – Тогда мы уедем в Виндзор.

Король присоединился к ним в конце ноября. К тому времени письменное признание Уорбека было распространено по всему королевству, и самозванец лично зачитал его перед комиссией лордов, которые посетили его в Тауэре.

Генрих дал Елизавете копию. Самозванец заявил, что он – сын Джона Уорбека, мытаря из Турне, и его против воли втянули в этот обман.

– Он иностранец, Бесси, то есть не мой подданный, – сказал Генрих, сидевший напротив жены у очага и глядевший на нее, пока она читала признание. – Это значит, что его нельзя обвинить в государственной измене.

– Так что вы предлагаете сделать с ним? – спросила Елизавета, откладывая в сторону бумагу.

– Держать под надзором! Я выпущу его из Тауэра и приведу ко двору.

Елизавета разинула рот, потом воскликнула:

– Поразительная снисходительность! Этот человек шесть лет представлял серьезную угрозу для вашего королевства.

Генрих пожал плечами:

– Все это я прекрасно понимаю, Бесси. Но парень просто оказался орудием в руках других людей и покаялся в своем обмане, так что он больше для меня не опасен. Я уверен, что он не попытается сбежать. За ним будут тенью ходить двое стражников, и ему не позволено будет покидать пределы дворца. Помните Ламберта Симнела? Он хорошо проявил себя на моей кухне, и теперь я одобрил его повышение до сокольничего.

Елизавета кивнула, но все равно терпимость Генриха казалась ей невероятной. Он, похоже, собирался обходиться с Уорбеком как с принцем, которым тот называл себя. Другие короли вздернули бы его на виселице! Она не могла решить, глупость это или высшая мудрость управления государством. И еще она снова задумалась, не может ли быть, что в глубине души Генрих до сих пор опасается: а вдруг Уорбек действительно ее брат?

– Есть и более радостная новость. Я хотел сообщить вам, что работаю над договором о вечном мире с Шотландией, – произнес Генрих, нарушая тишину. – По его условиям Маргарет выйдет замуж за Якова, как я и рассчитывал.

Елизавета слушала в смятении. Она мечтала, что в один прекрасный день Маргарет станет супругой какого-нибудь могущественного принца, но пока не была готова расставаться с нею. Ее прекрасная своенравная дочь еще так юна, и мысль, что она отправится в это дикое северное королевство с вечно буйствующей знатью и двуличным королем, была невыносима.

– Это великолепная партия для нее, – мягко сказал Генрих, – и она, если Господь захочет, положит конец столетиям войн между нашими королевствами.

– Если Господь захочет, – эхом отозвалась Елизавета, думая про себя, что для этого понадобится нечто большее, чем брак. – Но ей всего восемь, а ему сколько? Двадцать пять? Разница в возрасте слишком велика. И девочка слаба здоровьем.

– Маргарет пока не поедет в Шотландию, Бесси. И возраст не главное в этом союзе. Многие браки складываются удачно, несмотря на разницу в годах супругов.

– Да, я знаю, но я слышала о Якове такие вещи, которые беспокоят меня. У него плохая репутация в отношениях с женщинами. Он уже имеет много внебрачных детей.

– Как и ваш отец, уж позвольте мне напомнить об этом. – Генрих улыбнулся. – Тем не менее он был великим королем. У Якова много прекрасных качеств и талантов, и я уверен, когда придет время, с Маргарет он будет обращаться хорошо.

В дверь постучали, и вошла Кэтрин Гордон с шелком для вышивания, который два дня назад заказала Елизавета. Увидев короля, она быстро присела в грациозном реверансе. И когда Генрих улыбнулся ей, у Елизаветы создалось очень неприятное впечатление. Она увидела, что ее супруг не может отвести глаз от Кэтрин, которая вся зарделась под его пристальным взглядом. В Елизавете вспыхнуло подозрение. Она боялась, что теперь понимает, почему он так по-доброму обошелся с этой женщиной и подарил ей прекрасную одежду, соответствующую ее рангу. Елизавета видела счета, в которых Генрих лично перечислил каждую деталь одежды, которую заказал для Кэтрин, вплоть до чулок, и в тот момент не подумала ничего дурного. Сегодня Кэтрин была в одном из новых платьев, очень изящном, из черного бархата с отделкой мехом норки, оно подчеркивало ее изысканную красоту.

Елизавета пыталась убедить себя, что, одев Кэтрин так роскошно, Генрих хотел умаслить ее родственника, короля Якова, с которым собирался заключить мирный договор, скрепленный рукой Маргарет. Однако тихий предательский голосок в голове нашептывал ей, что Генриху, без сомнения, было приятно делать красивые подарки миловидной Кэтрин или он даже мечтал о теле, которое так великолепно одел.

Кэтрин вновь сделала реверанс и вышла, а Елизавета следила за лицом супруга. Его глаза провожали молодую женщину, пока та шла по комнате, – казалось, король зачарован ею.

– Генрих… – произнесла Елизавета, и он вздрогнул. – О чем вы задумались? Вы совсем далеко отсюда.

Он пожал плечами:

– Я подумал, что будет трудно удержать Уорбека от попыток увидеться с женой, так как она очень хороша.

Разве стал бы он так откровенничать с нею, если втайне вожделел Кэтрин? Она напрасно дала разгуляться своему воображению?

– Кэтрин очень скромна, – продолжил Генрих, – но это необыкновенно привлекательная женщина и, хотя она родила Уорбеку сына, выглядит совсем свежей и нетронутой.

Елизавета ничего не сказала. Замечание Генриха казалось не вполне уместным, но, может быть, он просто объяснял с точки зрения мужчины, почему Уорбек любил Кэтрин. Или предавался собственным фантазиям. Но опять же едва ли он стал бы открывать их своей жене.

– Я оказал супруге самозванца почести, так как на ней нет вины, – говорил меж тем Генрих. – Уорбек ее недостоин. Когда в Эксетере я заставил его повторить свое признание для нее, она заплакала и набросилась на него с упреками за то, что он солгал ей и королю Якову. Ее происхождение, красота и достоинство требуют мужчины гораздо более высокого положения. Я заверил ее, что в будущем перед нею откроется много возможностей, а я буду относиться к ней как к сестре.

– Она стала пешкой в этой игре, – сказала Елизавета. – Мне нравится Кэтрин, она заслуживает лучшего.

Елизавета взялась за вышивку, ум ее был взбудоражен, она не знала, что и думать. Вот если бы ей был двадцать один год, а не тридцать один и она не располнела бы… До рождения детей она была такой стройной, но пять беременностей изменили ее когда-то изящную фигуру, и она не могла не вспоминать, что отец ее раздался вширь после тридцати. Нужно будет последить за своей диетой.

Неужели глаза обманули ее? Они с Генрихом были женаты уже двенадцать лет и до сих пор оставались близки, любили друг друга. Он регулярно приходил к ней в постель. У нее не было причин подозревать, что он хоть раз изменил ей. К тому же верилось с трудом, что Генрих воспользовался бы слабостью скорбящей матери, которая оказалась в столь трудной ситуации. Может быть, это тот случай, когда рыцарственный король проявляет сочувствие и дружбу к даме.

Однако, лежа рядом с Генрихом той ночью и слушая его тихое посапывание, Елизавета не переставала думать о том, что могло происходить между ним и Кэтрин на востоке страны, и гадала, заметил ли кто-нибудь еще, как король смотрит на жену Уорбека. Кого она могла спросить, не выдав своих подозрений? Никого. Ей нужно просто перестать думать об этом и признать, что она беспокоилась понапрасну.

Елизавета восседала на троне рядом с Генрихом, сердце у нее бешено колотилось. Сегодня Уорбек предстанет перед ними, прежде чем поселится в золотой клетке при дворе. Момент, когда она наконец увидит его, приближался. Через несколько минут ее сомнения, брат он ей или нет, разрешатся.

И вот Уорбек вошел, по бокам двое стражников, которым приказано постоянно следовать за ним; высокий, красивый, с выдающимся вперед подбородком, он был поразительно похож на ее отца. Когда Уорбек встал перед ними на колени, Елизавета взглянула на его прекрасное лицо и едва не лишилась чувств.

Он был не Йорк, какие бы перемены ни произошли с ее братом с течением времени и по мере взросления; она знала это доподлинно. Елизавета многое поставила бы на кон за то, что Уорбек – один из бастардов ее отца, вероятно зачатый в годы его изгнаннической жизни в Нидерландах. Когда он выражал благодарность королю за снисхождение к нему, Елизавета услышала его голос – низкий, мужественный, с сильным иностранным акцентом.

Сердце Елизаветы забилось ровнее, и она сумела милостиво склонить голову, когда Уорбек поклонился ей, после чего был уведен. Однако вдруг в ее сердце взыграла злость – на короля Карла, на Максимилиана, на эрцгерцога Филиппа, на тетку Маргариту и короля Якова, которые использовали этого молодого человека и сотворили гнусный подлог, из-за которого сама она терзалась шесть долгих лет, а Генрих находился под угрозой, – шесть лет мучительных надежд и переживаний. Елизавета винила их и за ощущение жестокого разочарования, которое охватило ее, ведь она питала слабую надежду, что Уорбек может оказаться Йорком. Теперь ей уже никогда не узнать, что случилось с ее братьями. Но нужно смотреть в будущее. В конце концов, с поимкой Уорбека помолвка Артура становилась реальностью. Фердинанд и Изабелла теперь не смогут ссылаться на существующую угрозу трону Генриха.

Приложив сверхчеловеческие усилия, Елизавета восстановила душевное равновесие и вернулась к нормальной жизни. Уорбек иногда приходил в ее покои повидаться с Кэтрин Гордон, однажды при их встрече присутствовал Генрих, он обращался с ними обоими очень любезно. Было видно, что молодой человек без ума от своей жены.

Однажды Уорбек сел рядом с Елизаветой, и они вместе смотрели, как дамы отрабатывают танцевальные па. Но он не сводил глаз лишь с одной.

– Увы, мадам, – сказал Уорбек, – сжальтесь над несчастным человеком. Моя жена прекрасна, как звезды. Кто ее ни увидит, каждый невольно восхищается ею и любит ее. Но мне это запрещено.

Он выглядел таким подавленным, Елизавета не нашла в себе сил напомнить ему, что он сам в этом виноват.

– Если вы будете вести себя хорошо, господин Уорбек, – сказала она, – и докажете, что больше не представляете угрозы для короля, может быть, со временем он смягчится.

Про себя она сомневалась в этом, но надежда поможет Уорбеку не сбиться с пути. Ей было жаль Кэтрин, жену и не жену, не имевшую надежды вновь обрести детей, и все это не по своей вине. Она явно любила своего мужа, хотя и была обижена на него за обман.

Все было готово к Рождеству, которое они устраивали в Шине. Подарки приобретены, йольское бревно и вечнозеленые ветки принесут в канун праздника, кухни работали вовсю. Артур ехал из Ладлоу, а остальные дети уже прибыли из Элтема. Елизавета поборола свои страхи относительно фантазий Генриха о Кэтрин Гордон, так как он больше не давал ей поводов сомневаться в нем, и с радостью ждала наступления праздников.

За два дня до Рождества около девяти вечера они с Генрихом развлекали гостей, собравшихся в покоях королевы, когда услышали крики:

– Пожар! Пожар!

Все вскочили, король отворил дверь в антикамеру, Елизавета выглянула поверх его плеча и почувствовала запах дыма. Они торопливо вывели придворных в галерею, соединявшуюся с винтовой лестницей, где, дай бог, было безопаснее, однако там стоял еще более густой дым, а внизу слышался треск.

– Сюда, сир! – крикнул стражник с другого конца галереи. – Скорее!

– Это не опасно? – спросила остолбеневшая Елизавета. – Где дети? И леди Маргарет?

– Стражники пошли за ними, – ответил ей мужчина, окликнувший короля. – Прошу вас, поторопитесь!

Генрих схватил жену за руку и побежал сквозь дым. Пол под ногами казался горячим. Елизавета подобрала юбки и перекинула через руку шлейф. Она боялась, как бы не загорелись доски пола.

Когда они достигли лестницы, Елизавета уже вся дрожала, и – о ужас! – как только последний человек оказался у спуска, пол галерей рухнул, и пламя взвилось вверх.

– Спускайтесь! – прокричал Генрих, и все поспешили вслед за стражником вниз.

В одном месте стена уже тлела, и они отшатнулись, боясь задеть за нее. Но наконец спуск завершился, они вышли во двор, и там, к великому облегчению Елизаветы, стояли дети и леди Маргарет; девочки жались к ней, а Гарри пребывал в возбуждении от поднявшейся суматохи. Слуги бегали с ведрами и тазами воды, йомены стражи сформировали цепь и передавали их друг другу вдоль горящего здания, но их отчаянные усилия не давали результата, пожар распространялся, и Генриху с Елизаветой ничего не оставалось, кроме как собрать своих родных и увести их в парк. Оттуда они видели силуэт пылающего дворца на фоне неба. Дети в благоговейном ужасе таращили глаза. Елизавета, сцепив руки, думала только об одном: каким чудом они спаслись от опасности.

Пламя бушевало три часа, то один, то другой из дворцовых служащих приходил к королю с докладами о происходящем. Лорд-камергер считал, что пожар начался в покоях короля.

– Можно потушить огонь?

– Он набрал слишком большую силу, ваша милость. Люди пытались спасти шторы, постели, посуду и драгоценности, но жар был очень сильный.

Генрих помрачнел:

– Они сделали все, что могли, и я ценю это. Смотрите, часовня горит! – Некоторое время Генрих глядел на пламя, потом повернулся к Елизавете и своей матери. – Уже поздно. Нужно всех вас уложить спать. Хорошо, что мое старое имение Байфлит сразу за садом. Милорд камергер, подготовьте его для нас. Сделайте только самое необходимое, я понимаю, что люди нужны здесь. Застелите только постели для сна, дети устали.

– Я – нет, отец, – заявил Гарри.

– А я – да! – твердо ответил ему Генрих. – Вам уже давно пора спать.

Часом позже камергер вернулся, чтобы проводить их в дом, и Елизавета со спящей Марией на руках увела всех остальных, а Генрих, несмотря на усталость, настоял на том, что останется, пока пожар не потушат. Однако огонь охватил уже весь дворец, и казалось, что гореть ему еще долго.

Проснувшись наутро в сырой постели, которая нуждалась в хорошем проветривании, Елизавета обнаружила рядом с собой Генриха, он лежал на кровати в той же одежде, что и накануне вечером, лицо его было испачкано сажей. Король спал глубоким сном, – видимо, вчера он слишком утомился, чтобы раздеться.

Тем же утром после завтрака, состоявшего из свежеиспеченного хлеба и сыра, которые доставили с близлежащей фермы, Генрих взял Елизавету с собой на осмотр причиненных пожаром разрушений. Они не могли подойти очень близко, так как руины дворца еще дымились, но с облегчением увидели, что главная башня осталась почти нетронутой. Однако огонь уничтожил многое, и Генрих мрачно окидывал взглядом сгоревший дворец.

Вокруг собрались главные служители двора.

– Кто-нибудь знает, с чего все началось? – спросил король.

Заговорил лорд-стюард:

– Случайно, сир, я уверен, а не по злому умыслу. Некоторые считают, что от искры загорелась балка.

Главный казначей покачал головой:

– Другие думают, что дворец поджег Перкин Уорбек.

– Возможно. – Казначей явно сомневался. – Но, сир, ущерб может составить тысячи фунтов.

– Нет смысла лить слезы. – Генрих пожал плечами. – Я отстрою дворец заново, еще красивее и больше, чем прежде. Прошу вас, предложите награду каждому, кто найдет среди руин что-нибудь из сокровищ короны. А тем временем пусть милорд камергер приготовит должным образом главный усадебный дом. Мы отметим Рождество там.

Глава 19

1498–1499 годы

Уорбек сбежал! Новость распространилась по Вестминстеру так же быстро, как огонь, который уничтожил Шин полгода назад.

– Он улизнул от стражи и вылез через окно в гардеробной, – брызжа слюной, говорил Генрих; Елизавета давно не видела его таким разъяренным. – Вот как он отплатил мне за мою снисходительность! Что ж, в следующий раз я не буду таким милосердным. Он, вероятно, держит путь к побережью, поэтому я отправил за ним своих людей и распорядился перекрыть дороги.

– Может быть, он укрылся в каком-нибудь святилище, как раньше в Больё? – предположила Елизавета.

Тут в комнату влетела обезумевшая от горя Кэтрин Гордон и застыла на месте, увидев короля. Генрих перестал ходить и посмотрел на нее тем взглядом, который Елизавета уже видела раньше.

– Вам не о чем беспокоиться, леди Кэтрин, – тепло проговорил он. – Я знаю, вы тут ни при чем. Наказание ждет только вашего мужа, когда мои люди его поймают, а это непременно случится. И нет. – Он поднял руку. – Лучше не просите за него.

Однако Кэтрин все равно упала на колени:

– Я молю лишь о том, чтобы ваша милость сохранили ему жизнь! – Она воздела руки в мольбе.

– Увы, мадам, вы просите слишком многого, – ответил ей Генрих с болезненным выражением на лице.

Елизавета помогла Кэтрин встать, потрясенная тем, что ей приятно, что Генрих дал ей отпор. Она сама подумывала вступиться за Уорбека, хотя и знала, что это не приведет к добру.

Тут как раз появились Дерби и еще двое советников.

– Ваша милость, приор монастыря картезианцев в Шине здесь. Уорбек попросил там убежища, и они держат его у себя.

– Хорошо, – ответил Генрих. – Пусть идет сюда. И сообщите об этом доктору де Пуэбле. Если Фердинанд и Изабелла уже оповещены о побеге Уорбека, скажите ему, пусть сообщит им, что беглец пойман и получит по заслугам.

Приор описал произошедшее, затем тоже опустился на колени и призвал короля сохранить Уорбеку жизнь.

– Отец настоятель, – ответил Генрих, – я не кровожадный человек, но больше не готов проявлять к нему снисхождение.

Спорить было бесполезно. Когда Уорбека схватили, его заковали в колодки и заставили читать свое признание перед глумившейся над ним толпой сперва на Чипсайде, затем в Вестминстере, после чего под строгой охраной препроводили в Тауэр.

– Судя по донесениям, даже теперь этот негодяй продолжает утверждать, что он – Йорк, – едко произнес Генрих за обедом, обращаясь к Елизавете, которой кусок не лез в горло. – Констеблю он заявил, что, когда его освободят из Тауэра, он дождется моей смерти, а потом отдастся в ваши руки, потому что вы его сестра и следующая в очереди на наследование короны. Будь он моим подданным, я казнил бы его за измену. Но это не так, а потому я посадил его в камеру, где он не увидит ни солнца, ни луны и больше нас не обеспокоит. Ему нужно преподать урок.

– Значит, вы не подвергнете его суду и не казните? – Елизавета думала о Кэтрин, хотя сама не испытывала особой симпатии к Уорбеку, который вел себя как недоумок и продолжал упорствовать в своей лжи.

– Нет, – ответил ей Генрих.

Такого Елизавета не ожидала. Она была уверена, что самозванцу настанет конец. Ни один иностранный правитель, даже тетка Маргарита, не мог бы упрекнуть Генриха, если бы он отправил этого преступника на смерть. Так почему он не делает этого?

Она посмотрела на мужа через стол. Годы жизни в тревожной неопределенности сделали свое дело. Он выглядел старым, а ведь ему всего сорок один год. Волосы поредели и начали седеть, бледное лицо от постоянных забот иссечено морщинами. Непрерывные тревоги последних лет и на ней сказались не лучшим образом. Она тоже постарела. Зеркало показывало ей толстую матрону с поджатыми губами и двойным подбородком.

«Довольно унывать!» – упрекнула себя Елизавета. Уорбек в тюрьме, и будущее казалось ясным: путь к свадьбе Артура с инфантой расчищен, и подготовка пройдет гладко. Днем состоялась аудиенция доктора де Пуэблы с Генрихом. Елизавета присутствовала на ней и обрадовалась, увидев, что испанский посол сияет улыбкой.

– Ваше величество, мои суверены будут весьма обрадованы известием, что корона теперь неоспоримо ваша и правление прочно во всех отношениях. Я посоветую им отправить посланников в Англию для обсуждения приготовлений к свадьбе инфанты с принцем Уэльским.

Прекрасная новость!

Посланники прибыли в июле. Они были почти так же величественны, как их суверены, и отличались столь изысканной вежливостью, что Генрих, Елизавета и леди Маргарет отлично с ними поладили. Личная аудиенция продолжалась четыре часа, она сопровождалась множеством экстравагантных комплиментов и обменом бесчисленными любезностями.

Гости привезли письма для Елизаветы от Фердинанда, Изабеллы и инфанты.

Генрих прочел их благоговейно, явно желая продемонстрировать послам, как много значит для него этот союз.

– Мадам, я хотел бы всегда иметь одно из этих посланий при себе.

Елизавета уловила намек:

– Увы, милорд, я не хочу лишаться их, разве что отправлю одно принцу Артуру.

На гостей это, казалось, произвело сильное впечатление.

С того дня Елизавета вела регулярную переписку с королевой Изабеллой и инфантой, подчеркивая свое острое желание, чтобы брачные приготовления завершились успешно, и заверяя их, что Каталину встретят в Англии с распростертыми объятиями. Она следила через плечо своего секретаря за тем, как тот писал под ее диктовку на латыни, и иногда заставляла его переписывать по три-четыре раза, желая выразить свои чувства как можно точнее.

Когда испанские послы посетили двор в знойном июле, Елизавета чувствовала себя плохо. У нее два раза не было месячных, и она не сомневалась, что снова беременна, так как страдала от обычной подрывающей силы тошноты. В то утро Генрих вызвал доктора Льюиса, однако прописанные добрым эскулапом средства не помогали. Через два часа явились послы, а Елизавете хотелось только одного – лечь и уснуть, ей силой пришлось заставить себя пройти с королем в процессии на мессу и обратно. Она старалась быть любезной, когда послы перед уходом целовали ей руку, и очень обрадовалась, что леди Маргарет, зная, как дурно ее невестке, взяла на себя дальнейшую церемонию.

По окончании приема Маргарет отправила королеву отдыхать и села рядом с нею.

– Я собиралась написать инфанте, – сказала Елизавета. – Есть кое-какие вещи, которые ей необходимо знать.

– Не утруждайте себя этим, – ответила Маргарет. – Я могу увидеться с доктором де Пуэблой. Что ему передать?

– Вы очень добры. – Елизавета сжала руку свекрови. – Меня беспокоит, легко ли будет говорить с инфантой, когда она прибудет в Англию, думаю, ей нужно посоветовать всегда говорить по-французски с женой ее брата, эрцгерцогиней Маргаритой Австрийской, чтобы выучить язык, потому как я не понимаю латынь и тем более испанский.

– Это очень мудрый совет, моя дорогая. Я передам его доктору де Пуэбле.

– Я также хочу, чтобы инфанта приучилась пить вино. Она, вероятно, не знает, что вода здесь непригодна для питья.

– Я скажу ему. А теперь, Елизавета, вам нужно поспать. Вы же хотите чувствовать себя хорошо, когда мы отправимся в тур по стране.

Маргарет должна была сопровождать их, но сперва Генрих и Елизавета совершили еще одно паломничество в Уолсингем, чтобы помолиться о благополучном обретении сына. Затем король с королевой присоединились к матери Генриха в ее доме в Коллиуэстоне. Находясь там, они заметили, что доктор де Пуэбла каждый день является ко двору обедать со всеми своими слугами.

– У него что, нет денег на еду? – удивился Генрих.

На следующий день ему сообщили, что доктор де Пуэбла вновь приехал в Коллиуэстон.

– Зачем он все время приезжает сюда? – спросил Генрих у лорд-стюарда.

– Поесть! – последовал ответ.

Генрих поймал взгляд Елизаветы, и они оба вдруг расхохотались. Именно в такие моменты между ними возникало удивительное чувство общности и взаимопонимания, и тогда Елизавета забывала все свои опасения насчет Кэтрин Гордон.

Из Коллиуэстона они отправились в летний тур по стране. Елизавета по-прежнему чувствовала себя совершенно измученной, однако постаралась надеть улыбку на лицо и скрыть тот факт, что отупляющая тошнота и постоянная усталость заставляли ее желать лишь одного – лечь в постель. Генрих решил, что из-за ее состояния в этом году тур будет более кратким, однако, хотя дорога требовала напряжения, настроение Елизавете поднимали простые люди, которые сбегались поглядеть на нее и совали ей в руки розы, свертки с маслом и другими домашними продуктами. Женщины, видя неплотно зашнурованное платье, поздравляли ее и желали благополучных родов. Если эти пожелания сотворят чудо, у нее будет прекрасный здоровый сын.

Вернувшись в Вестминстер, они застали там епископа Камбре, только что прибывшего из Бургундии и жаждавшего получить аудиенцию.

– Будьте начеку, – предостерег Елизавету Генрих. – Это ставленник вашей тетки Маргариты.

– Я это прекрасно знаю! – ответила она; ходили слухи, что епископ и ее тетушка – настоящие родители Уорбека.

Несмотря на тошноту, Елизавета присутствовала на встрече Генриха с епископом – толстомясым, роскошно одетым прелатом, который, судя по виду, любил предаваться утехам плоти.

– Ваше величество, – пророкотал он после того, как были произнесены обычные любезности, – ее милость герцогиня желает убедиться, что ее племянник, герцог Йоркский, пребывает в добром здравии.

Елизавета чуть не ахнула. Генрих на миг смутился, после чего его лицо побагровело.

– Герцог Йоркский, милорд епископ, чувствует себя прекрасно и живет со своими сестрами во дворце Элтем, – холодно произнес он. – Если же вы имеете в виду Перкина Уорбека, который не является кровным родственником герцогини, но она тем не менее по какой-то непостижимой причине принимает в нем участие, то я прикажу доставить его сюда, чтобы вы провели инспекцию.

Епископ от злости залился краской:

– Ваше величество, ее милость видела молодого человека и провела с ним много времени, и она уверена в том, что он – ее племянник. Со всем к вам уважением, но вы никогда не встречались с этим ребенком.

– Но его хорошо помню я, милорд епископ, – вмешалась Елизавета. – Вы полагаете, я не узнала бы родного брата? Могу заявить вам с полной уверенностью: Уорбек – не Йорк и не может иметь никаких прав на английский престол.

Прелат бросил на нее циничный взгляд, который говорил: по его мнению, она повторяет то, что ей велел говорить король. В Елизавете вспыхнула ярость.

– Королева говорит правду, – отрезал Генрих. – Есть множество доказательств того, кто такой на самом деле этот самозванец, так что абсурдное утверждение, будто он – Йорк, выглядит дурацкой насмешкой. Правда давно установлена в этом королевстве. Но я велю привести сюда Уорбека, чтобы удовлетворить вашу госпожу.

Епископ открыл было рот, чтобы возразить, но Генрих заставил его умолкнуть, одарив таким взглядом, от которого онемела бы и целая армия.

– Возвращайтесь сегодня в три часа пополудни, – сказал он. – Узник будет ждать вас.

Незадолго до назначенного часа двор собрался, и Генрих с Елизаветой воссели под балдахинами с государственными гербами. По кивку короля стража ввела Уорбека.

Елизавета оторопела, увидев его в цепях, и едва узнала. Он был грязен, со спутанными волосами, в одежде вонючей настолько, что от ее запаха мутило. Она с содроганием попыталась представить, как живет узник в убогой, лишенной окон камере, если всего несколько недель заключения привели его в такое жалкое состояние. Если так будет продолжаться и дальше, долго он не протянет, в этом Елизавета не сомневалась. Она увидела, что доктор де Пуэбла пристально смотрит на Уорбека; судя по всему, посол ужаснулся и разделял ее чувства. Елизавета глянула на Генриха, но того страдания Уорбека, видимо, не тронули.

Узник стоял перед ними с потухшим взором, будто утратил всякую надежду. Как он, должно быть, сокрушался о своей безумной попытке бегства, если еще был способен мыслить разумно. Елизавета молча возблагодарила Господа, что Кэтрин сегодня не сопровождает ее.

Объявили о появлении епископа, тот вошел в зал, а увидев Уорбека, втянул в себя воздух и заметно побледнел.

– Воистину этот негодяй не принц крови, – звенящим голосом произнес Генрих. – Теперь вы удовлетворены, епископ?

– Я сообщу об этом герцогине, – сказал прелат, поджал губы и, откланявшись, удалился.

Генрих кивнул на Уорбека и приказал страже:

– Уведите его.

Глядя, как беднягу выпроваживают из зала, Елизавета хотела было попросить, чтобы с ним обращались получше. Но она понимала: не следует делать этого на глазах у всего двора. В частной обстановке Генрих может проявить бо́льшую уступчивость.

Доктор де Пуэбла вышел вперед:

– Ваше величество, могу я просить об аудиенции?

– Разумеется, господин посол, – ответил Генрих. – Пройдемте в мой кабинет.

Он встал, сделал знак Елизавете следовать за ним и пошел к двери, находившейся позади помоста, и дальше по галерее в свои покои. В комнате, которую он использовал как кабинет, на столе были аккуратно разложены его счетные книги и другие бумаги.

– Да, доктор де Пуэбла, чем я могу быть вам полезен?

– Ваше величество, речь пойдет о самозванце. Мои суверены озабочены тем, что он до сих пор имеет возможность действовать против вас и расшатывать ваш трон. Король Фердинанд непрестанно давит на меня, чтобы я побуждал вас избавиться от этого проходимца. Он не может понять, почему вы этого не сделали.

Елизавете не понравилось такое начало разговора.

– По трем причинам, господин посол, – ответил Генрих. – Во-первых, я никогда не забывал, что Уорбек стал орудием в руках тех, кто использовал его, чтобы сбросить меня с трона. Во-вторых, он не мой подданный. В-третьих, его жена – родственница короля шотландцев.

– Некоторые принцы не проявляют такой щепетильности, – заметил доктор де Пуэбла. – Мой повелитель, к примеру, не возражал бы против того, что я так говорю. Этот союз много значит для короля Фердинанда и королевы Изабеллы, но им нужна уверенность, что их дочь едет в мирное королевство со стабильной монархией.

Елизавета вновь ощутила неприятную тревогу внутри, и ответ Генриха был резким:

– Вы видели своими глазами, что Уорбек теперь не может ничем угрожать мне. Мой трон стоит прочно, наследование его утверждено. Чего еще желать вашим суверенам?

– Головы Уорбека, – ответил доктор де Пуэбла. – В противном случае они могут передумать и не выдадут свою дочь за принца, будущее которого может подвергнуться опасности.

– Боже правый, приятель, это Англия, а не Италия! – взорвался Генрих. – Страна в покое, наши враги побеждены. Прошу вас, передайте это их величествам!

– Я так и сделаю, сир, – сказал де Пуэбла, очевидно решив, что сейчас лучше отступить, чем продолжать прения. – Я молюсь лишь о том, чтобы не объявились другие мнимые претенденты на престол, раз вы так милостиво обходитесь с самозванцами.

Посол ушел раньше, чем Генрих успел возразить ему. Когда дверь за тем закрылась, он дал волю своему гневу:

– Я не дурак, Бесси! Я держу Уорбека под строгим надзором, и если он начнет выкидывать еще какие-нибудь штучки, то проживет ровно столько, чтобы успеть пожалеть о своих поступках.

– Я знаю, знаю, – утешительно проговорила Елизавета. – Но едва ли он будет представлять для вас угрозу долго. Вы видели, в каком он состоянии? Нельзя ли содержать его в лучших условиях ради нашего Господа?

Генрих уставился на нее:

– Вы просите о милосердии к нему? К этому негодяю, который причинил вам столько горя, не говоря уже об угрозе моему трону и годах беспокойства? Бесси, мне трудно отказать вам хоть в чем-нибудь, но на этот раз я не могу.

– Мне невольно жаль его, – печально призналась Елизавета. – Наш христианский долг – облегчать участь тех, кто сидит в тюрьме. – Она посмотрела в глаза Генриху, но прочла в них только подозрение и, вздрогнув, спросила: – Что?

– Вы просите меня о милости к нему, так как верите, что Уорбек действительно ваш брат? Скажите мне правду, Елизавета.

Она была ошарашена:

– Зачем вы об этом спрашиваете? Он не мой брат. Мне это известно точно. Я думала, вы сами все еще сомневаетесь.

– Я? – Генриха передернуло. – Нет. Но печально, что мы до сих пор подозреваем друг в друге подобные сомнения, Бесси. И все же мне никак не избавиться от глубоко укоренившегося страха, что Уорбек припрятал в рукаве и другие карты или что другой самозванец выползет откуда-нибудь и восстанет против меня. Или даже, смею признаться, сам Йорк в один прекрасный день явится, и все то проклятое здание, которое я выстроил как король, рухнет.

– Я понимаю, Генрих, о, как я вас понимаю! – Он раскрыл объятия, и Елизавета прижалась к нему. – Разве вы не знаете, что я разрываюсь между желанием, чтобы брат вернулся ко мне, и страхом, что это произойдет, из-за последствий такого события для вас, для нас обоих и наших детей?

– Я знаю, cariad, – пробормотал Генрих. – Но мы не должны допускать, чтобы это влияло на нас. Думаю, ваш несчастный брат мертв, убит Ричардом. Мне лишь хотелось бы знать это наверняка.

Король Яков проявил горячее желание жениться на Маргарет, и Генрих поручил епископу Винчестера завершить переговоры о мире. Письма летали между Лондоном и Эдинбургом, Генрих ликовал, предвкушая, что его внук будет сидеть на шотландском троне.

– Яков хочет поскорее вступить в брак, – сказал он Елизавете и своей матери однажды в сентябре, когда они вместе ужинали.

– Нет! – хором воскликнули обе женщины.

– Маргарет еще дитя! – возразила Елизавета и чуть не заплакала.

– Девочке опасно так рано выходить замуж, – предостерегла сына мать. – Если нас обяжут сразу отправить принцессу в Шотландию, боюсь, зная репутацию Якова, он не станет ждать, но может причинить ей боль и поставить под угрозу ее здоровье. Я говорю это, опираясь на горький опыт, сын мой, так как сама выносила вас в тринадцать лет, и, хотя каждый день благодарю Господа за то, что Он послал мне такого сына, роды навредили мне так, что я больше не могла иметь детей. А этого нельзя допустить, когда наследование шотландского трона зависит от рождения сыновей.

Генрих поднял руки, шутливо изображая, что сдается:

– Не бойтесь! Я уже проинструктировал своих послов: они скажут Якову, что Маргарет еще нет девяти лет, она очень нежна и может выйти замуж позже, чем это делают другие юные леди. Я настаиваю, чтобы он согласился не требовать свою невесту раньше тысяча пятьсот третьего года, когда ей исполнится четырнадцать.

– Это хорошо, сын мой, – сказала леди Маргарет, улыбаясь Елизавете. – Девочка еще несколько лет проведет с семьей.

Елизавета почувствовала, как ее глаза наполняются слезами. Мысль о разлуке с дочерью была ей невыносима. В 1503 году она расстанется с Маргарет, и, несомненно, вскоре вслед за нею настанет черед Марии. Как справлялись с этим матери-королевы в течение столетий?

Елизавета стояла в своих покоях в Вестминстере и невидящим взором смотрела в огонь очага. Она не могла поверить своим ушам. Арестовали очередного самозванца.

– К счастью, этого поймали быстро, – добавил Генрих, после того как оглушил ее новостью.

– И за кого он себя выдавал? – воскликнула Елизавета.

– Этот дурень говорит, что он – граф Уорик! Но его зовут Ральф Уилфорд. Он студент Кембриджа и должен был бы иметь достаточное образование, чтобы разбираться в таких вопросах! Это заставило меня задуматься: чему их вообще учат в этих университетах? Похоже, его подбил на самозванство какой-то монах. Я сейчас допрошу его.

– Могу я присутствовать?

Елизавета плохо себя чувствовала, она была уже на восьмом месяце, эта беременность отняла у нее больше сил, чем все предыдущие, и доктора беспокоились, но ей хотелось своими глазами увидеть Ральфа Уилфорда. Он не называл себя одним из ее братьев, однако в ней горела тусклая искорка надежды: вдруг за появлением этого нового самозванца скрывается что-то еще.

Однако Генрих был непреклонен:

– Вам нужно отдыхать, cariad. Я все вам расскажу позже. Беспокоиться не о чем, этот идиот не второй Уорбек.

Он вернулся меньше чем через час:

– Он – фантазер! Признался, что видел сны, побуждавшие его к тому, чтобы объявить себя Уориком и таким образом сделаться королем. Говорю вам, Бесси, мое терпение кончилось. Его повесят.

– Это выглядит очень жестоким на фоне того, как вы обошлись с Уорбеком.

– Бесси, Уилфорд – мой подданный. Покусившись на трон, он совершил измену, и наказание за нее – смерть. На меньшее я пойти не могу. Фердинанд и Изабелла узнают об этой истории, и я не хочу, чтобы из-за нее они отказались посылать свою дочь в Англию.

– Понимаю. – Елизавета на минуту задумалась. – Не будет ли разумным в таком случае провести по Лондону настоящего Уорика?

– Я не хочу поднимать шум, как было с Симнелом. Но преподам всем урок на примере Уилфорда, и мы сможем оставить все это позади. Надеюсь, что испанские суверены согласятся со мной.

– Молюсь об этом. Но, Генрих, скажите мне: нет ли других причин, почему вы не хотите предъявлять Уорика публике? Он здоров?

Долгие годы они редко упоминали ее кузена, но Елизавета всегда с болью сознавала, что тот по-прежнему томится в Тауэре. Ему уже должно было исполниться двадцать четыре года. Она гадала, как он справился с такой продолжительной изоляцией, наказанный ни за что, кроме того, что в нем текла королевская кровь, чего он никак не мог изменить. Жестокая судьба, но, учитывая, что двое человек пытались выдать себя за него и он всегда будет центром притяжения для мятежников, Генрих не имел другого выбора, кроме как держать его взаперти, и с этим ничего не поделать.

– Он здоров и не лишен комфорта, – ответил ей король, – но, как вам известно, Уорик простодушен, и я сомневаюсь, что он ждет от жизни чего-то большего, чем имеет.

– Вы видели его?

– Нет, но я получаю регулярные отчеты от его стражников. Не беспокойтесь, Бесси. О нем хорошо заботятся, и он находится в самом безопасном месте.

Скоро у Елизаветы должен был родиться ребенок. Она не могла дождаться окончания этой тяжелой беременности, потому что совсем измучилась. Короткие январские дни королева проводила в своих личных покоях в Гринвиче, сидела у очага и шила приданое для младенца или отдыхала, лежа на постели. Генрих приходил к ней так часто, как только мог, бесконечно суетился и постоянно спрашивал матушку Мэсси и врачей, все ли идет как положено.

– Со мной все в порядке, – заверила его Елизавета. – Нет причин беспокоиться.

– Вы никогда еще не чувствовали себя так плохо, – ответил Генрих.

– Но по словам матушки Мэсси, в этом нет ничего необычного, каждая беременность чем-то отличается от других.

Генрих сдался, но все равно выглядел обеспокоенным.

Елизавета уже собиралась затвориться в своих покоях, как вдруг ко двору неожиданно приехала Сесилия. Когда о ней объявили, Елизавета обрадовалась – будет с кем посплетничать во время уединения перед родами, так как другие ее сестры не могли разделить с нею это время. Маленький сын Анны Томас часто болел и нуждался в матери, Екатерина находилась далеко, в Девоне, а Бриджит жила в монастыре в Дартфорде. Однако, увидев Сесилию – бледную, в траурном платье, – Елизавета ужаснулась.

– Я не хочу быть обузой вам в такой момент, но мне пришлось приехать, – сказала Сесилия с выражением страдания на лице. – От меня ушли все. Мой Джон умер сегодня утром. Он кашлял, и у него вдруг начались проблемы с дыханием. Доктора ничего не могли сделать. А потом мои маленькие девочки заболели, Господь забрал и их тоже. – Ее лицо исказила безмолвная мука.

Елизавета с трудом поднялась с кресла и обняла Сесилию, вспомнив, как она чувствовала себя, когда умерла Бет.

– О моя дорогая сестра, я так вам сочувствую. Как это ужасно для вас!

– Мои любимые детки, мои ангелочки, – всхлипнула Сесилия. – Как я буду жить без них? И без Джона… Я полюбила его. Никогда не думала, что смогу любить кого-нибудь, после того как у меня забрали Ральфа, но Джон был хороший человек. Меня утешает лишь то, что теперь они все вместе на небесах. А я совсем одна в этом мире.

– Вы не одна, Сис. Ведь есть я, и Генрих о вас позаботится. Оставайтесь с нами и позвольте мне дать вам утешение.

Сесилия кивнула, они долго сидели вместе, разговаривали и плакали, потом Сесилия сказала, что это помогло ей вспомнить прошлое и перенестись в то время, когда обе они еще не были замужем и жизнь при дворе их отца шла гладко.

Через три дня повидаться с Сесилией пришел поверенный лорда Уэллеса, он сообщил, что в своем завещании ее супруг не упомянул всех прочих своих наследников и распорядился, чтобы вся его собственность перешла к ней, а тело похоронили там, где она, с одобрения короля, королевы и матери короля, посчитает удобным. Сесилия спросила Генриха, каково его мнение по этому вопросу, и тот распорядился, чтобы лорда Уэллеса похоронили с большими почестями в Вестминстерском аббатстве, сама Сесилия тоже этого хотела. После похорон Елизавета пригласила Сесилию к своему двору в качестве главной придворной дамы.

Леди Маргарет проявила к Сесилии большую доброту и пригласила ее пожить в Коллиуэстоне, куда сама намеревалась удалиться после того, как родится ребенок Елизаветы. Маргарет было уже пятьдесят шесть, она начала все сильнее обращаться к религии и планировала проводить меньше времени при дворе. Теперь она посещала мессы шесть раз в день, питалась скудно и строго соблюдала все дни постов. Елизавета знала, что Маргарет носит власяницу вместо сорочки в наказание за грехи.

Но это еще не все. Оставаясь супругой Дерби, Маргарет с благословения мужа решила принять обет целомудрия. Елизавета подозревала, что интимной близости между ними давно уже не существовало, если она когда-нибудь вообще была, учитывая, что рождение сына нанесло ущерб физическому здоровью Маргарет, но какой именно, Елизавета никогда не отваживалась спросить. Она присутствовала в церкви, когда ее свекровь, одетая в строгое платье, которое отныне будет носить, стоя на коленях перед епископом Лондона, приносила обеты.

Ребенок оказался мальчиком, к величайшей радости и облегчению Генриха.

– Я так беспокоился о вас, cariad! – воскликнул он, склоняясь над постелью и обнимая Елизавету. – Последние месяцы дались вам очень тяжело.

– Ну, оно того стоило. – Королева улыбнулась и поцеловала мужа. Роды прошли легко. – И у нас теперь есть еще один мальчик.

Генрих нагнулся над колыбелью, где мирно спал крошечный младенец, только что в первый раз наевшийся из груди кормилицы.

– Не назвать ли нам его Эдмундом в честь моего отца? – спросил Генрих, вопросительно глядя на сына.

Елизавета улыбнулась:

– Это ему подходит. Мне нравится.

– Он станет герцогом Сомерсета и получит титул, который с гордостью носили мои предки Бофорты, – заявил Генрих.

– Такое крошечное создание и такое величие! – отозвалась Елизавета.

Маленького Эдмунда крестили в церкви обсервантов в серебряной купели, которую по приказу короля снова доставили из Кентерберийского собора. Церемония прошла торжественно и пышно, словно родился наследник престола. Леди Маргарет была крестной матерью и от радости, что вновь стала бабушкой, щедро наградила повитуху и нянек.

После этого она уехала с Сесилией в Коллиуэстон, где намеревалась собрать вокруг себя религиозное сообщество, объединенное преданностью Господу и посвященное молитвам и добрым делам.

Елизавете взгрустнулось, когда они уехали. Она привыкла полагаться на свою свекровь, спокойную, рассудительную, которая всегда была рядом, и сильно привязалась к ней за прошедшие годы. Ее больше не возмущали ни влияние Маргарет на Генриха, ни его потакание ее притязаниям на особое положение при дворе. Сердце Маргарет находилось в нужном месте, и ни один мужчина никогда не имел более преданной матери.

Елизавета знала: есть люди, которые недолюбливают Маргарет и даже боятся ее. Генрих говорил, что она проявляла большую строгость при сборе арендной платы и других причитавшихся ей выплат и могла быть грозной, если ее разозлят, но имелись в ней и трогательная мягкость, и доброта. Посмотреть хотя бы, как она общалась с внуками, – это чистая радость. Елизавета надеялась, что новое жизненное призвание Маргарет не удержит ее вдали от двора надолго. И еще она рассчитывала на возвращение Сесилии, хотя и понимала желание сестры сменить обстановку и получить духовную поддержку, чтобы обрести мир после сокрушительных утрат.

Гарри, Маргарет и Мария присутствовали на крещении младшего брата. Гарри требовал ответа: когда Эдмунд подрастет достаточно, чтобы играть с ним в солдатиков, а девочки суетились вокруг малыша, как будто это была кукла. Артура не пригласили. Генрих не хотел прерывать его занятия в Ладлоу.

– В феврале это долгая и опасная поездка, я предпочел бы подождать, когда погода улучшится, прежде чем вызывать его ко двору.

Елизавета переживала, что Артур не может быть с ними, но ее впечатлили новые планы Генриха относительно образования старшего сына, возникшие в связи с уходом на покой доктора Реде.

– Артуру уже двенадцать, он подрос достаточно, чтобы впитать в себя новое гуманистическое учение. Принц успел познакомиться с классиками Древней Греции и Рима, я хочу развивать этот интерес и дальше, что крайне важно для будущего короля в наше время. Я решил назначить главным наставником Артура Бернара Андре.

Эта новость пришлась по душе Елизавете. Слепой монах Андре уже три года помогал доктору Реде, и Артур любил его. Под руководством Андре принц прочел и выучил наизусть произведения лучших латинских и греческих авторов.

– К нему присоединится мой врач, доктор Томас Линакр. Он жил в Италии и там познакомился с новым учением. Мой библиотекарь Жиль Дьюз может обучать мальчика французскому языку, грамматике и музыке.

– Надеюсь, у него останется время на спорт и отдых. Вы же знаете, что бывает, по пословице, когда дети много трудятся и никогда не играют?[34]

– Разумеется. Артур должен стать всесторонне развитым человеком, превосходно образованным и способным к мужским занятиям.

– Вы думаете, он готов к этому? – Елизавета невольно подумала о хрупком теле своего старшего сына и недостатке в нем жизненных сил.

– Конечно! – решительно отверг ее сомнения Генрих. – Судя по всем отзывам, он так же крепок, как любой парнишка в его возрасте.

Елизавета задумалась, правда ли это, или Генриху просто хочется верить, что все так и есть. Но ведь наставники Артура не станут лгать о таких важных вещах, верно?

Ей не пришлось ждать долго, чтобы своими глазами увидеть, как идут дела у Артура. В мае они с Генрихом отправились в Тикенхилл посмотреть, как он женится на инфанте через посредника, роль невесты исполнял дородный доктор де Пуэбла. Церемония в церкви великолепием соответствовала случаю, однако Елизавета встревожилась, увидев, что Артур такой же худой, как и прежде, и выглядит утомленным. Она заметила, что он покашливает и щеки у него залиты нездоровым румянцем.

Тем вечером, когда они легли в постель, она поделилась с Генрихом своими страхами:

– Как вам кажется, с Артуром все в порядке?

– Врачи говорят мне, что да. Я могу обсудить это с доктором Линакром, если вы тревожитесь. – Он взял ее руки.

– Да, это успокоило бы меня.

– Я сделаю это завтра. Но мальчик произвел на меня хорошее впечатление. Он превращается в прекрасного юношу.

– Да.

Но Артур был слишком усерден, замкнут, задумчив и умен не по годам. Ей хотелось бы видеть в сыне более свойственные юности черты, такие как, например, беззаботность. Каким он станет королем?

На следующее утро доктор Линакр встретился с королем и королевой.

– Я бы не стал беспокоиться из-за кашля, – сказал он. – Это пройдет. И принц выглядит усталым, потому что в последнее время очень напряженно занимался. Он весьма усерден в изучении всего того, что подобает знать правителю. Я поговорю с братом Андре, чтобы расписание принца немного облегчили.

– Благодарю вас, – сказала Елизавета, – но меня беспокоит чрезмерная худоба Артура.

– Многие юноши его лет худощавы. Это ничего не значит. Спортивные упражнения помогут ему нарастить мускулы.

– Тогда мне не о чем переживать, – ответила королева.

– Хорошо. – Генрих улыбнулся.

– Вашим милостям приятно будет узнать, что принц регулярно обменивается письмами с инфантой. Мы с братом Андре следим за тем, чтобы он выражал свои чувства должным образом. Но Артур и сам умеет обращаться со словами. Я уверен, его невеста радуется, читая, что он жаждет увидеть ее и обнять и уже горячо любит.

Именно этого от него и ожидали. Разве тринадцатилетний мальчик написал бы такие слова без подсказки? И что на самом деле думал Артур о своем приближающемся браке? А до него осталось недолго. Инфанта приедет в Англию в декабре, когда ей стукнет четырнадцать. Елизавета сомневалась, что сын откроется ей, он был научен послушанию и долгу. Она радовалась, что брак не будет заключен окончательно еще по крайней мере два года, так как Артур определенно не был готов исполнять супружеские обязанности.

С тяжелым сердцем Елизавета оставила сына, продолжая переживать из-за его здоровья. Артур стоял столбом, когда она его обнимала, и Елизавета в тысячный раз пожалела, что она никогда не была близка с ним так, как с его братом и сестрами. Как будто она всего лишь королева, а не его мать и любовь и почтение к ней – это сыновний долг, не смягченный искренним чувством.

Тур по стране в том году привел их в Гэмпшир. Сразу по возвращении Елизавета поспешила в Элтем, где Гарри с гордостью сообщил ей, что он и его сестры принимали у себя знаменитого Эразмуса.

– Он дружит с Томасом Мором, и Томас привез его, зная, что я разделяю его любовь к новому учению. Мы все собрались в холле, я принял их, и Эразмус хвалил мои достоинство и обходительность! – Гарри умолк, только чтобы набрать в грудь воздуха. – Томас подарил мне стихи на латыни, которые написал специально для меня, и я попросил Эразмуса, чтобы тот тоже сочинил что-нибудь… и, матушка, он сочинил! Он прислал мне поэму на десяти страницах, в которой назвал меня, Артура и Эдмунда красными розами за нашу силу, а Маргарет и Марию белыми розами за их девичью невинность!

Елизавета заразилась восторгом Гарри, она ликовала оттого, что ее восьмилетний сын имеет такую страсть к учению и уже хорошо владеет латынью. Она провела счастливый день, наблюдая, как он возится с сестрами, слушая его неудержимый озорной смех. Вот это был бы король, если бы только Господь распорядился иначе. Но может быть, Генрих или позднее Артур признают способности Гарри и дадут ему какой-нибудь высокий пост, где он найдет применение своим талантам.

Вернувшись ко двору, Елизавета застала Генриха в кабинете, он был мрачен и задумчив после утомительной беседы с доктором де Пуэблой. Она ужаснулась, увидев, что супруг за две недели ее отсутствия как будто постарел на двадцать лет.

– Что случилось? – спросила Елизавета, обвивая руками Генриха.

Он ответил на ее объятие, но сердце у него тревожно стучало.

– Вы помните, что Фердинанд и Изабелла выражали тревогу при появлении очередного ложного претендента на трон. Мы быстро разобрались с этим Уилдфордом, тем не менее Пуэбла непрестанно твердит мне, что уверенность его суверенов в безопасности английского престола поколеблена. – Генрих уныло хмыкнул. – Он напомнил мне, что Фердинанд и Изабелла на протяжении многих лет видели, как корона подвергалась ударам со стороны разных самозванцев и остается нестабильной из-за существования наследников Йорков, которые могут бросить вызов моему титулу. Теперь, когда Уорбек дискредитирован, они, очевидно, видят главную угрозу миру и спокойствию в Англии в Уорике, ведь кое-кто может решить, будто у него есть серьезные притязания на трон, и суверены опасаются, что он всегда будет притягивать к себе мятежников.

– О чем вы говорите?! – вскричала Елизавета.

– Ни о чем. – Генрих явно был раздосадован. – На это намекает доктор де Пуэбла, без сомнения по приказу Фердинанда.

– Какому приказу? – спросила Елизавета, уже зная ответ.

– Поставить брак Артура с инфантой в зависимость от устранения Уорика. Пуэбла без конца повторяет, что его суверены не расположены отдавать свою дочь за принца, корона которого в будущем может быть оспорена. И это после всего, что я сделал для утверждения своей династии и избавления страны от самозванцев. Почему Фердинанд так упорно ставит под сомнение устойчивость моего трона?

Елизавета ужаснулась при мысли, что брак Артура не состоится. Какой позор! Международный скандал, который, как ничто другое, продемонстрирует: английская монархия стоит на шатком основании. Это может иметь серьезные последствия для отношений с другими странами и для торговли, а Генрих станет посмешищем в глазах всего христианского мира. Встретившись глазами с мужем, Елизавета поняла, что он думает о том же.

– Значит, Фердинанд ясно дал понять, что, пока Уорик жив, инфанта не приедет в Англию?

– Да. Ясно как день, – тяжело вымолвил Генрих.

– Как вы поступите?

Он замялся.

– Мне нужно подумать. Я размышлял: может быть, в словах Фердинанда есть смысл. На прошлой неделе я слышал о священнике, который точно предсказал смерти вашего отца и Узурпатора. Я вызвал его для консультации, и он предупредил меня, что моя жизнь будет в опасности весь этот год, так как в стране есть две партии – верные мне люди и те, кто желает восстановления дома Йорков. Он сказал, что заговоры против короны продолжатся.

– О Генрих, не верьте прорицателям! – (Он был слишком суеверен себе во вред.)

– А если он прав? Вдруг это как-то связано с Уориком? Может быть, он строит козни против меня или, скорее, его сторонники? Настанет ли конец этим подковерным интригам?

– Но где доказательства, что кто-то строит козни?

Генрих совсем сник. Плечи его опустились, и он едва не плакал.

– Честно говоря, Бесси, я не знаю, что делать. Лучше бы Господь, вернее, Фердинанд не возлагал на меня это бремя. Я не жестокий человек и не убиваю невинных, как Ричард. Я действую по закону. Разве я могу затеять дело против Уорика, который так глуп, что и мухи не обидит?

Елизавете было нечего сказать ему в утешение. Наконец Генрих, сославшись на необходимость поработать, отпустил ее, подав ей руку и предупредив, чтобы она никому ни слова не говорила о том, что узнала.

Целых две недели Генрих больше не заикался об Уорике, после чего вызвал Елизавету в свой кабинет, где она застала его в обществе астролога.

– Доктор Паррон составляет мой гороскоп, – сказал король. – Я подумал, вам будет интересно услышать, что он скажет.

Елизавета постаралась не выказывать раздражения. Лучше бы Генрих не полагался так сильно на предсказания. Но это было в его уэльской крови. Разные суеверия вошли в его голову с раннего детства. А теперь короля осаждали проблемы, лицо его было иссечено морщинами от пережитых тревог.

Паррон развернул свои таблицы и показал Генриху положение созвездий. Елизавета мало что в этом смыслила. Но вот астролог поднял взгляд, весьма мрачный:

– Сир, целесообразно, чтобы один человек умер ради многих, и весь народ не исчезнет, так как никакой мятеж не происходит без гибели большой части людей и многих великих семейств.

Елизавета обомлела. Паррон отразил страхи ее мужа с невероятной точностью. Она видела, что Генрих так же потрясен, как она сама, и боялась последствий.

Когда астролог ушел, она села и стала ждать, что скажет король.

– Вам не кажется, что это был знак? – спросил он ее, так и не оправившись от потрясения.

– Нет. Я думаю, как и многое другое в астрологии, это предсказание тоже можно трактовать по-разному. Вдруг оно лишь подтверждает правильность того, что вы сделали с Уилфордом?

– Я просил Паррона сделать предсказание о будущем, – тихо ответил Генрих.

– Надеюсь, вы не станете предпринимать никаких действий на основании его слов? – Елизавета начинала опасаться, что он возьмется за дело.

– Мне нужно решить, что лучше для Англии и моей собственной безопасности. Я не смею ставить под угрозу союз с Испанией.

– Но Уорик в жизни не сделал ничего, чем можно было бы оправдать ваше решение покончить с ним!

– Я это знаю, Бесси. – Лицо Генриха посерело. – Но я никогда не решусь просто избавиться от него. Это не в моих правилах, я на собственном опыте убедился, как никто другой, что случается, когда наследник трона исчезает бесследно. Но пока Уорик жив, могут появиться и другие желающие назваться его именем и свергнуть меня с трона. Фердинанд и Изабелла это понимают.

– Но Уорик непричастен к заговорам! Он простак, невинная душа, в нем нет коварства, чтобы злоумышлять против вас.

Генрих немного помолчал.

– Оставьте это, Бесси. Я должен сам все обдумать.

– Вы не причините ему вреда? Он – мой кузен, и мне его очень жаль, жизнь у него и без того пропащая.

– Я не сделаю ему ничего плохого. Вы можете быть уверены, что я поступлю с ним так, как он того заслуживает.

Больше они это не обсуждали. Шли дни, недели, месяцы. Елизавета начала надеяться, что Генрих умиротворит Фердинанда и Изабеллу дипломатическими методами. Но хватит ли их, чтобы оградить от опасности бесценный союз с Испанией?

В середине ноября Елизавета навестила детей в Элтеме. Эдмунд уже ползал и стал для сестер любимым домашним питомцем. Гарри, который высокомерно заявил, что он уже слишком большой, чтобы возиться с малышами, хотел показать матери, как он научился управлять конем, и они вместе провели несколько счастливых часов на конюшне и в парке.

В Вестминстер Елизавета вернулась окрыленная, но там был Генрих, погрязший в унынии, он ждал ее в кабинете. Елизавету вызвали туда, как только она сошла с барки, у нее даже не хватило времени снять накидку и перчатки.

– Что случилось, ради бога?! – воскликнула она, сделав самый короткий из всех возможных реверансов.

Генрих быстро встал и поцеловал ее в щеку:

– Боюсь, у меня плохие вести, Бесси.

– Артур? – Ее мысли сразу перенеслись в Ладлоу.

– Нет. Уорик.

На миг у Елизаветы мелькнула мысль, что сейчас он сообщит о его смерти, и она скрепилась. Но нет.

– Уорик и Уорбек только что признались в заговоре против меня и всего моего рода, то есть наших детей и вас тоже, Бесси… И хотя Уорбек, похоже, полагал, что Уорик помогает ему получить корону, Уорик сам намеревался завладеть ею.

Елизавета ужаснулась, ушам своим не верила:

– Уорику ума не хватит на такое!

– Сдается мне, он хитрее, чем мы думали, – заметил Генрих и встретился взглядом с супругой. – Их обоих допросили мои судьи, которые определили, что те замышляли измену, а значит, заслуживают смерти. Я спросил, как, по их мнению, мне следует поступить. Устроить судебный процесс или добиться Акта о лишении прав и состояния?

Елизавете следовало бы содрогнуться при мысли о том, что могло статься с ее мужем и детьми, если бы этот заговор удался, но она не верила, что им грозила хоть какая-то реальная опасность. Все раскрылось как-то уж слишком удачно для Генриха, и она по-прежнему сомневалась, что Уорик мог измыслить такое. А вот Уорбек мог! Елизавета не знала, что и думать.

– Возможно ли, что Уорика вовлекли в этот заговор хитростью, помимо его воли? – спросила она.

Генрих покачал головой:

– Судьи считают, он понимал, что делает.

Елизавета села, так и не сняв накидку. Она не могла избавиться от мысли, что это дает Генриху отличный предлог избавиться разом и от Уорбека, и от Уорика, обезопасить свою корону и сохранить союз с Испанией.

В голове у нее роились вопросы.

– Но как они общались друг с другом, если Уорбека содержали в такой строгости?

– Очевидно, имелись и другие заговорщики, два изменника – тюремщики Эствуд и Клеймоунд. План был – поджечь и захватить Тауэр, таким образом обеспечив Уорбеку возможность бегства во Фландрию, где он поднял бы армию, чтобы победить меня на поле боя и сделаться королем. Это было бы смеху подобно, если бы не замышлялось безжалостными негодяями!

Елизавета не могла представить, чтобы Уорик ввязался в такую историю. Но если его соблазнили обещанием возможности сбежать и стать королем, он стал бы игрушкой в руках заговорщиков. Кто мог бы обвинить его за желание отомстить Генриху, который без всяких на то оснований держал его в заточении четырнадцать лет? Если, конечно, бедняга способен на такие мысли.

– Я сомневаюсь, что Уорик понимал значение своего предполагаемого замысла и мог здраво оценить последствия, – сказала Елизавета. – Не могу представить его во главе армии мятежников.

– Я тоже. Он явно был бы чисто номинальной фигурой, игрушкой в руках других изменников. Похоже, в заговоре участвовали еще восемь человек: тюремщики, заключенные и жители Лондона. Уорбек, разумеется, готов на все, лишь бы сбежать из заключения.

– Но как все это вышло на свет?

– Клеймоунд струсил и сбежал в святилище, а потом покаялся. Он сделал это из опасения, что Уорик откроет все милорду Оксфорду, констеблю Тауэра.

Это звучало убедительно, но на сердце Елизаветы легла тяжесть – она понимала, что Уорику теперь нет спасения. У Генриха имелось слишком много оснований желать его исчезновения, чтобы он стал препятствовать закону вершить свое дело. Об Уорбеке она тоже подумала и о Кэтрин, которая продолжала цепляться за свою любовь к нему. Какая ужасная новость ее ждала.

– Удивительно, как сбываются пророчества, – пробормотала Елизавета.

– Вот почему лучше не оставлять их без внимания, – с легким укором проговорил Генрих.

В том месяце Уорбека судили в Вестминстере и приговорили к повешению, волочению и четвертованию – такое наказание полагалось изменникам. Через два дня в Гилдхолле восемь человек, включая Эствуда, были признаны виновными в заговоре с целью освободить Уорика и Уорбека. Елизавета удивилась, что среди них не было Клеймоунда, но предположила, что он либо остался в святилище, либо получил прощение, так как выдал остальных. Однако у нее не осталось времени долго размышлять об этом, ей пришлось утешать Кэтрин, которая, услышав вердикт, разразилась целой бурей слез и никак не могла успокоиться.

Суд над Уориком состоялся на следующий день.

– Он признал свою вину, – сказал Генрих Елизавете за ужином тем вечером.

– Мой кузен слишком простодушен, чтобы не сделать того, что ему велели, – ответила она, силясь не заплакать. – Не говорите мне, какое наказание ему назначили.

– Так требует закон, – мягко проговорил Генрих. – Но я заменю мучительную казнь на усекновение головы, принимая во внимание его статус и родство с вами. Все произойдет быстро.

Быстро, но жестоко. Ужасная смерть, особенно когда виновный не понимает в полной мере, что плохого он сделал. Елизавета отвернулась, чтобы Генрих не видел катившихся по ее щекам слез. Бедный Уорик, бедный простодушный парень, он ни разу в жизни не причинил никому вреда намеренно, единственное его преступление состояло в том, что в его жилах текла королевская кровь. Она подумала о сестре Уорика Маргарет, которая жила в счастливом браке с сэром Ричардом Полем, главным джентльменом личных покоев принца Артура; смерть брата станет для нее потрясением. Елизавета пожалела, что не находится в Ладлоу, она могла бы утешить бедняжку.

Тем временем ей приходилось тратить много сил на то, чтобы успокоить Кэтрин. Молодая женщина потеряла рассудок от горя и решила идти в Тайберн[35], чтобы в последний раз увидеть мужа.

– Не ходите! – уговаривала ее Елизавета. – Вы будете помнить то, что увидите, до смертного часа.

– Но я должна! – возразила Кэтрин, и никто не мог ее удержать.

Утром в день казни она отсутствовала на своем обычном месте в церкви, и накидка пропала с крючка в ее комнате. Елизавета перекрестилась и вознесла мольбу о том, чтобы Кэтрин упала в обморок и не увидела, как потрошат ее мужа. Ужасно было представлять такую казнь, а уж видеть ее своими глазами…

Однако по возвращении Кэтрин была спокойна.

– Король изменил наказание, – сказала она столпившимся вокруг нее дамам. – Мужа притащили к виселице на волокуше. Один человек сказал мне: это потому, что он больше недостоин ступать ногами по земле. Но его просто повесили, и, к счастью, все произошло быстро. Некоторые зрители говорили мне, что это может занять четверть часа. Слава Господу, столько времени не потребовалось. Перед тем как ему накинули петлю на шею, он поклялся в том, что он не сын короля Эдуарда, и попросил у Бога и короля прощения за свой обман. Но, о Господи…

Кэтрин разрыдалась, и Елизавета обняла ее, а другие дамы запричитали, пытаясь утешить несчастную женщину, хотя какое тут могло быть утешение. Наконец Елизавета послала за доктором Льюисом, и тот дал Кэтрин снотворного, которое вскоре подействовало.

Сидя рядом с Кэтрин, нашедшей убежище от горя во сне, Елизавета размышляла, почему Генрих изменил наказание? Сделал он это из гуманности или потому, что Уорбек иностранец и по браку родственник короля Якова? Или же он проявил милосердие, так как Уорбек невольно помог ему отправить в мир иной Уорика? А еще ее неотступно преследовала мысль: уж не питает ли Генрих до сих пор сомнений насчет истинного происхождения Уорбека? Но все-таки сам Уорбек перед смертью отрицал свое родство с королем. Ожидая с минуты на минуту суда Божьего, едва ли он стал бы лгать, и ей тоже пора перестать мучить себя.

Вечером Генрих сообщил Елизавете, что казнь Уорика состоится через шесть дней на Тауэрском холме. Она хотела быть там, чтобы оказать кузену хотя бы малую поддержку в его последние минуты, но об этом не могло быть и речи, к тому же Елизавета понимала, что сделает для него гораздо больше, если останется в церкви и будет молиться за его нежную душу. Однако она сильно терзалась в день его смерти и простояла на коленях много часов, упрашивая Господа проявить милость к невинному, которому выпало так мало земного счастья.

Елизавета пыталась не винить Генриха, который оказался в очень сложном положении и, казалось, старался как мог умилостивить ее, после того как пролил кровь Уорика. Он даже заплатил за похороны казненного в приорате Бишам рядом с могилой его деда Делателя королей. Однако Елизавета продолжала подозревать, что этот заговор таил в себе больше, чем рассказал ей Генрих. О нем стало известно так вовремя, так кстати. Но что ни говори, а заговорщики совершили измену. Только напоминать об этом Кэтрин не имело смысла, она была безутешна.

Напряжение плохо сказалось на Генрихе. После казни он заболел, находясь в Уонстеде, в Эссексе, да так сильно, что Елизавета опасалась, как бы ее супруг не умер. Однако Господь не посчитал уместным лишить ее мужа, а Англию – короля, и Генрих вскоре поправился. Елизавета была с ним, когда дон Педро де Айала, испанский посол, приехавший в Англию помогать в организации брака, явился поздравить короля с выздоровлением.

– Я прибыл бы раньше, ваше величество, но вы плохо себя чувствовали. Мои суверены обрадуются, когда узнают, что вам лучше. Им было весьма приятно услышать, что это королевство теперь более стабильно, чем за все последние пять сотен лет, после того как недавняя измена была должным образом пресечена во имя Господа, и я заверил их, что здесь больше не осталось ни капли сомнительной королевской крови, только истинная кровь ваших величеств и принца Артура.

Генрих склонил голову, выражая признательность, а Елизавета вновь забеспокоилась. Уж не стоял ли за последним заговором сам Фердинанд? Не он ли убедил Генриха в необходимости избавить королевство от изменников? Или Генрих сам проявил инициативу? И все же она не понимала, как он мог бы достигнуть желаемого результата, если бы Уорик и Уорбек каким-то образом не были вовлечены в изменнический сговор. Ей хотелось спросить об этом Генриха, но она не смела – и не желала знать ответ.

Глава 20

1500–1501 годы

Наступил 1500 год, заря нового столетия. Генрих прочно сидел на троне, и принцы христианского мира спешили заручиться его дружбой. Он принес покой королевству, раздираемому гражданской войной, его казна была полна, и он триумфально заключил союзы с Испанией и Шотландией. Но его не любили, введенные им налоги были весьма обременительны. Подданные хотели мира и военных побед, но не желали платить за них. Люди говорили о золотом веке, который наступит в правление короля Артура.

Зима выдалась мягкой – даже слишком, так как она не уничтожила чуму, бушевавшую в Лондоне месяцами. Из-за этого приезд инфанты отложили до следующего сентября, когда Артуру исполнится четырнадцать и он достаточно повзрослеет – даст Бог – для брака. Генрих тратил огромные суммы на подготовку к приезду невесты и к свадьбе.

Весной, чтобы избежать заражения, Генрих отвез Елизавету в Кале, последний сохранившийся форпост английской континентальной империи. Там им предстояло встретиться с эрцгерцогом Филиппом. Генрих по-прежнему опасался появления какого-нибудь нового самозванца, поэтому они уехали без шума и фанфар, сообщив о готовящейся поездке всего за два дня до ее начала. Младших детей они оставили во дворце епископа Или в Хатфилде, в Хартфордшире, подальше от охваченной эпидемией столицы.

Елизавета никогда раньше не пересекала море, и плавание из Дувра привело ее в восторг. Ла-Манш был спокоен, и они высадились на берег с наступлением ночи. На следующий день с большой свитой поехали верхом в расположенную за стенами Кале церковь. Кэтрин Гордон возглавляла группу из пятидесяти прекрасно одетых дам королевы. Там они встретились с Филиппом. Елизавета поняла, почему ему дали прозвище Красивый, хотя при этом он производил впечатление человека распутного. Ей хотелось поговорить с ним, так как он был женат на старшей сестре инфанты Хуане и она рассчитывала побольше узнать от него о Каталине.

Возможность для беседы представилась, только когда они оказались лицом к лицу на банкете, который последовал за пиром, устроенным в украшенной гобеленами церкви. Держа в руках серебряную чашу с клубникой, вишней и сливками, Елизавета улыбнулась своему гостю и поздравила его с недавним рождением сына Карла.

– Благодарю вас, ваше величество, – ответил Филипп. – Жаль, что я не смог привезти на встречу с вами эрцгерцогиню. Она слегка нездорова после родов.

– Понимаю. Я сама родила шестерых детей.

– Ваше величество можно поздравить.

Филипп был любезен, но бесстрастен, и Елизавета не прониклась симпатией к нему.

– Мы с нетерпением ждем приезда инфанты в Англию, – продолжила она. – Ее брак с нашим сыном создаст прочную связь между нашими семьями.

– Именно.

– Скажите, вы знакомы с Каталиной?

– Нет, но моя супруга отзывается о ней с большой любовью. Судя по всему, она хорошо образованна, умна и мила.

Каталина ему неинтересна, это Елизавета поняла. Какой смысл выуживать из него информацию, тем более что заиграли музыканты и вот-вот должны были начаться танцы. Елизавета поставила чашу и спустилась с помоста на пол об руку с Генрихом.

В течение следующих нескольких дней в честь Филиппа устраивали живые картины, пиры и турниры, много говорили о политике, Елизавета по настоянию Генриха принимала участие в этих беседах.

– Мы здесь для того, чтобы обсудить брак Марии, – сказал он, когда они сели за стол, установленный в одном из трансептов церкви.

Елизавета смутилась, но быстро пришла в себя.

– Ей всего четыре года, – весело проговорила она.

– Я это знаю, – ответил Генрих, – но мы с Филиппом хотим скрепить нашу дружбу браком между нею и эрцгерцогом Карлом. Это прекрасная партия для нее, миледи, так как Карл – наследник земель Габсбургов, а также Испании.

– Мы понимаем, что брак не состоится еще несколько лет, – вступил в разговор Филипп, – и мне пока не хотелось бы лишать ваше величество общества принцессы. Я буду вполне доволен, если Мария останется на вашем попечении, так как знаю, что нигде она не получит лучшего образования, чем то, которое может дать ей ее мать.

Елизавета попыталась изобразить, что рада и ценит его отношение:

– Благодарю вас. Это действительно превосходный брак для Марии.

В душе у нее царило смятение. Она думала о своей красивой рыжеволосой дочери, такой резвой, грациозной и подающей большие надежды. Как она расстанется с нею?

В Кале они провели сорок дней, в основном за развлечениями. К концу этого срока чума начала отступать, и Генрих посчитал безопасным возвращение в Англию. Сойдя с корабля в Дувре, король с королевой отправились в Гринвич, где их встречали у гейтхауса леди Маргарет и Сесилия, обе одетые в черное и с мрачными лицами.

– О нет, – произнес Генрих, увидев их. – Кто-то умер.

Елизавета в ужасе чуть не выпрыгнула из своих носилок. Только не дети, прошу тебя, Господи!

Сесилия разрыдалась и воскликнула:

– Бедный Эдмунд умер! Меньше часа назад из Хатфилда прискакал гонец. О, мне так жаль!

Елизавета остолбенела, лицо Генриха исказила гримаса горя. Их младший сын, совсем еще малыш, ушел от них навсегда. Она не могла в это поверить и прошептала:

– Ему было всего пятнадцать месяцев.

– Почему? – хрипло спросил Генрих. – Как он умер?

– От летней лихорадки, – сказала леди Маргарет, прижимая короля к груди. – Не печальтесь слишком сильно, сын мой. Эдмунд теперь с Господом, и мы должны радоваться за него.

Вокруг них столпилась вся свита. Елизавета подняла голову и сказала:

– Пойдемте в дом. – Ей не терпелось укрыться в своих покоях.

Генрих взял ее за руку и отвел туда, оба они онемели от шока. В спальне Елизавета легла на кровать, и Генрих держал ее руку, пока она изливала в слезах свое горе.

Облаченные в темно-синие траурные одежды, Елизавета и Генрих, собравшись с силами, присутствовали на торжественных похоронах. Стоя на ступенях Вестминстер-Холла, они ждали прибытия траурного кортежа, после того как он прошел по улицам Лондона. Елизавета увидела приближающиеся факелы и собралась с духом: сейчас появится гроб ее сына. Увидев вырезанную из дерева фигуру будто живого Эдмунда, лежавшую поверх крошечного гроба, накрытого белым дамастом и перевязанного крест-накрест красным бархатом, Елизавета пошатнулась. Трудно было поверить, что внутри лежит тело ее нежного мальчика, похищенное смертью, и она больше никогда его не обнимет.

Опираясь на руку Генриха, Елизавета пошла за покрытыми черной тканью погребальными носилками, которые несли в Вестминстерское аббатство; позади двигалась процессия из пэров Англии, одетых в черные накидки с капюшонами. Все склонили голову, когда над гробом началась панихида, после которой Генрих и Елизавета оставили лордов на ночное бдение; сами они будут молиться о душе сына отдельно, в церкви Святого Стефана. На следующий день Эдмунда похоронили в часовне Исповедника, рядом с сестрой, которую он не знал, и Елизавета столкнулась с необходимостью возвратиться к существованию в мире, который внезапно опустел.

Вскоре после этого, чтобы как-то ободрить супругу, Генрих вызвал ко двору Артура. Принц вырос, но Елизавета с тревогой отметила, что он еще больше исхудал, а терять вес ему было просто непозволительно.

– Весной я плохо себя чувствовал, – поделился с матерью Артур, когда они прогуливались по окружавшей сад галерее. – Я покрывался испариной и кашлял, но доктор Линакр сказал, что это лихорадка. Вы не должны беспокоиться, матушка.

– Но теперь вам лучше? – в тревоге спросила Елизавета.

– Да, – ответил принц.

Это не убедило ни ее, ни присоединившегося к ним Генриха.

– Вы раскраснелись, сын мой, – сказал он и пощупал лоб Артура; мальчик не успел отстраниться. – Вы горите.

– Это ничего, – сказал принц. – Доктор Линакр говорит, что беспокоиться не о чем.

Генрих нахмурился, обнял одной рукой сына и отвел его в сторонку. Елизавета села на скамью и ждала, но ей был слышен их разговор.

– Артур, – обратился к сыну Генрих, – инфанта будет здесь через несколько недель, и скоро настанет момент, когда вам нужно будет исполнить свой супружеский долг. Вы понимаете, о чем я говорю?

Голос Артура звучал тихо:

– Да, сир.

– Ввиду вашей продолжительной лихорадки, думаю, лучше вам заключить брак, но после этого по крайней мере пару лет жить отдельно от инфанты.

– Да, сир, – повторил Артур.

Последовала пауза.

– Я ожидал услышать возражения, – заметил Генрих.

– У меня их нет, сир.

– Мы не должны перенапрягать ваши силы. Молодым людям опасно слишком усердствовать на брачном ложе. Брат инфанты, наследник испанского престола, умер от этого.

– Я слышал, сир. И уверен, что инфанта лучше других поймет это.

– Вы отличный парень, Артур, – сказал Генрих и, когда они вернулись к Елизавете, снова обнял сына за плечи.

Кашель у Артура не прекращался, и Елизавета все время беспокоилась о принце. Когда его отправили обратно в Ладлоу, она не находила себе места, но старалась не подавать виду при Генрихе. Он знал о тревогах жены, никакие его слова не утешали ее, поэтому король написал доктору Линакру, который ответил, что Артур здоров и ждет приезда невесты. Однако прошел четырнадцатый день рождения Артура, а инфанта так и не появилась. Казалось, конца не будет проблемам, которые нужно уладить. Елизавета начала сомневаться, приедет ли вообще Каталина в Англию. О своих тайных страхах, что Фердинанд и Изабелла передумали, она помалкивала.

Чтобы поднять ей настроение, Генрих пригласил ко двору Екатерину и лорда Уильяма Куртене. Той осенью супруги обосновались в своем лондонском доме вместе с детьми – Генри, Эдвардом и Маргарет – и очень много времени проводили в Вестминстере. Сесилия тоже навещала Елизавету, и Анна, когда останавливалась в особняке Говардов в Ламбете. Она только что потеряла еще одного ребенка, отчего выглядела печальной и нездоровой. Однако Елизавете нравилось общество сестер, расстраивало ее только то, что Бриджит не может присоединиться к ним.

Елизавета никогда не теряла вес, который увеличивался с каждой новой беременностью. В апреле 1501 года, когда они с Генрихом праздновали Пасху с детьми в Элтеме, она начала подозревать, что, возможно, имеется и другая причина ее полноты. Уже целую неделю горничные говорили, что не могут зашнуровать на ней платье так плотно, как раньше, и однажды вечером, увидев свое отражение в оконном стекле, Елизавета испугалась, заметив, что грудь ее выглядит тяжелой. Возможно ли, что она снова ждет ребенка? Елизавета искренне надеялась, что нет, так как последняя беременность вымотала ее до крайности. Однако месячные приходили регулярно, а потому она решила, что ей нужно худеть. От двойного подбородка надо избавиться! Но это было трудно, учитывая, как сытно и вкусно ее постоянно кормили. Елизавета послала за своим поваром и приказала ему подавать ей меньшие порции еды.

Время от времени она получала вести об инфанте, которая наконец покинула Гранаду, это был первый этап ее пути в Англию. В июле королеву обрадовало известие, что Каталина делает успехи во французском. Артур хорошо изъяснялся на этом языке, а значит, легкость в общении молодым обеспечена, что будет полезно, когда настанет время ближе узнавать друг друга. Да и сама она сможет без проблем разговаривать с невесткой, а потому Елизавета с еще большим нетерпением стала ждать встречи.

В начале октября Генрих, громко топая сапогами, вошел в ее комнату во дворце Тауэра и сообщил радостную новость: инфанта сошла на берег в Плимуте, где ее ждал роскошный прием. Теперь она едет в Лондон!

Елизавета приказала своему главному конюшему прислать пять колесниц и двадцать верховых лошадей для принцесс и ее дам. Она уже проинструктировала камергера о правилах этикета, которые следует соблюдать по прибытии Каталины, или Кэтрин, как ее станут называть в Англии. Они с леди Маргарет часами составляли списки дам, которые будут прислуживать им и инфанте во время свадебных торжеств.

Донесения о том, с каким неистовым восторгом встречают инфанту люди, стекавшиеся отовсюду посмотреть, как она едет на восток, согревали сердце Елизаветы. Казалось, ее не могли бы приветствовать с большей радостью, будь она самим спасителем мира!

Елизавета и Генрих оба были очень заняты, бесчисленные мелкие дела требовали их внимания. В Тауэре шли кипучие приготовления к свадьбе. Каждый день на площадке перед Белой башней устраивали тренировочные турниры – бойцы проверяли свои навыки, чтобы не оплошать, когда после свадебных торжеств начнутся настоящие состязания. В Королевском холле проводили пиры для уже начавших стекаться ко двору гостей. Но ум Генриха находился в другом месте.

– Бесси… – сказал он, поймав жену за руку в момент, когда главный повар предлагал ей на пробу очередное блюдо. – Я решил поехать навстречу инфанте. Мне не терпится увидеть ее и удостовериться, что она – подходящая невеста для Артура, в чем я себя уверил. Я отправил гонцов к Артуру, который, должно быть, недалеко от Ладлоу, и велел ему встречать меня у дороги.

Елизавета задумалась:

– Я хотела бы поехать с вами, мне тоже не терпится увидеть ее.

Генрих погладил жену по руке:

– Вы нужны здесь. И мне кажется, этот джентльмен ждет, когда вы выскажете свое мнение о его куропатке. – Он улыбнулся нависшему над Елизаветой повару. – Увидимся в Гринвиче. Для поездки все готово. – Генрих поцеловал ее руку и ушел.

Через несколько дней он вернулся с Артуром. Елизавета ужаснулась, увидев нездоровый румянец на щеках сына и его невероятную худобу. Кашель так и не прошел. Однако Генрих казался беззаботным. Он сел у огня, как был – в накидке и сапогах, – и велел Артуру придвинуть табурет.

– Ну, Бесси, донесения не лгали! Инфанта совсем такая, как мы надеялись. Да, Артур?

– Да, сир.

Елизавета попыталась отыскать в сыне какие-нибудь признаки воодушевления.

– Мы догнали инфанту в Догмерсфилде, однако люди из ее свиты имели наглость заявить, что я не могу увидеть их госпожу. Свирепая дуэнья охраняет инфанту, как дракон, и глупый посол решительно заявил, мол, испанский протокол требует, чтобы инфанта оставалась в уединении до самой свадьбы. Можете себе представить, как я на это отреагировал! Вообще, я сразу исполнился подозрений: вдруг у девицы какое-нибудь уродство или она отвратительна с виду. Поэтому я заявил, что они могут сказать испанским лордам: я увижу инфанту, даже если она уже в постели. – При воспоминании об этом Генрих усмехнулся.

– И они согласились? – спросила Елизавета, не сводя глаз с Артура, но тот жадно слушал отца.

– Согласились. У них не было выбора, ведь король здесь – я. Они привели ее, накрытую вуалью, но я не удовлетворился этим, приподнял покров и увидел перед собой очень милую девушку с чудесными волосами и красивыми чертами лица. Подбородок у нее немного выдается вперед, но внимание привлекает ее мягкость и умение держаться с достоинством. Мне понравился ее характер и поведение, вы тоже ее полюбите, Бесси. Артур очень рад, что мы нашли ему такую невесту, не правда ли, сын мой?

– Да, это правда, – подал голос Артур и немного оживился. – Матушка, ни разу в жизни я не испытывал такого удовольствия, как в момент, когда увидел милое лицо моей невесты. Клянусь, я всегда буду ей верным и любящим мужем.

Именно это хотелось услышать Елизавете. Может быть, Артур не так тяжело болен, как она боялась, и брак с этой девушкой благотворно подействует на него.

– Лучшего исхода нельзя и желать, – сказала она, глубоко тронутая. – Да осыплет вас Господь своими благословениями.

Часть четвертая. Матриарх

Глава 21

1501 год

Женился, может, и Артур, но именно десятилетний Гарри, великолепно смотревшийся в седле, удостоился чести поехать в Кингстон-на-Темзе встречать инфанту и сопровождать ее во дворец архиепископа Кентерберийского в Ламбете, где она будет находиться до свадьбы. Елизавета видела письмо, оставленное Генрихом в покоях будущей невестки, в котором он выражал их огромное удовольствие и радость по поводу ее приезда и заверял, что они будут относиться к ней как к дочери.

После отъезда Гарри, который раздувался от гордости в связи с порученной ему выдающейся ролью, Генрих и Елизавета на барке поехали в Лондон и остановились в замке Байнардс, где Елизавета готовилась принять Кэтрин. Недалеко от них находилась и леди Маргарет – следила за ремонтными работами в своем особняке Колдхарбор на Темзе, так как после свадьбы молодожены поселятся там.

Лондон звонил во все колокола, когда королевская семья заняла свои места у верхних окон дома галантерейщика в Корнхилле, откуда им будет хорошо видна инфанта, когда она с триумфальной процессией проедет по улицам столицы. Елизавета открыла створку окна с ромбовидными стеклами и высунулась наружу. Было холодно, но дети возбужденно толкались, чтобы пролезть поближе, и вытягивали шею, желая увидеть, что там творится. Артур стоял рядом с королем и мрачно принимал приветственные крики собравшейся внизу толпы. Все окна украсили флагами, с улиц доносились песни менестрелей, в разных местах на протяжении маршрута для встречи инфанты были устроены живые картины, это Елизавета знала.

И вот появилась инфанта – миловидная юная девушка на лошади в роскошной попоне, она ехала между доктором де Пуэблой и папским легатом, грациозно кланяясь направо и налево. Она была в испанском платье с широкой жесткой юбкой, в чепце и маленькой красной шапочке, вроде кардинальской, подвязанной золотым шнурком. Ее длинные рыжие волосы ниспадали на спину. Она вскинула глаза, встретилась взглядом с Елизаветой и очень мило улыбнулась ей, а потом почтительно склонила голову. И скрылась с глаз в толпе, оставив впечатление очень сдержанной и достойной молодой леди, которая знает, как себя вести, и станет ценным добавлением к королевской фамилии.

На следующий день, накануне свадьбы, инфанта прибыла в замок Байнардс на встречу с королевой. Елизавета отправила одну из своих дам, чтобы та привела ее в главный покой, а когда девушка появилась, протянула к ней руки.

– Не могу передать словами, как я рада приезду вашего высочества, – сказала она по-французски, поднимая Кэтрин из реверанса и целуя ее в обе щеки.

Про себя Елизавета сразу решила, что эту девушку будет легко полюбить как дочь и она станет хорошей женой Артуру.

– Я ждала встречи с вашей милостью, – ответила Кэтрин по-английски с сильным кастильским акцентом.

– Мне тоже не терпелось увидеть ваше высочество. Пойдемте сядем и познакомимся получше.

Елизавета указала на кресло у очага, беспокоясь, что для Кэтрин английские зимы окажутся тяжелыми, ведь та выросла в теплом климате Испании. Инфанта вежливо ждала, пока королева сядет, и только после этого заняла свое место. Ее дуэнья, донья Эльвира, осталась стоять рядом. Приподняв бровь, Елизавета дала ей знак, чтобы она присоединилась к другим дамам в дальнем конце зала, что и было исполнено испанкой с изрядной долей изящества.

– Надеюсь, вы хорошо устроились?

– Да, ваша милость, благодарю вас, – ответила Кэтрин.

Елизавета улыбнулась ей:

– Отныне вы должны относиться ко мне как к своей матери, дитя мое. Если вам что-нибудь понадобится, приходите ко мне, и я постараюсь помочь. У меня есть влияние на короля. Скоро вы познакомитесь с его матерью, леди Маргарет. Она тоже с нетерпением ждала вашего приезда. Ее главное желание – видеть всех наших детей счастливо устроенными и обеспеченными. – Елизавета улыбнулась. – Ваше высочество уже познакомились с моим сыном Гарри. Он проказник! Артура отослали от двора, когда он был еще очень мал, в замок Ладлоу на границе с Уэльсом, чтобы там его научили управлять своими владениями в Уэльсе, а Гарри вырос под моим присмотром со своими сестрами. Вам понравятся Маргарет и Мария. Маргарет не намного моложе вашего высочества, ей предстоит стать королевой шотландцев.

– А принцессе Марии? – спросила Кэтрин.

– Ей всего пять лет, – ответила Елизавета. – Нам нужно посмотреть, что приготовит ей Господь. У меня было еще двое детей, но, увы, Бог пожелал забрать их к себе. Эдмунд умер в прошлом году. Ему было пятнадцать месяцев. – Голос королевы дрогнул.

– Моя мать тоже потеряла двоих детей, младенцев, – робко промолвила Кэтрин. – Когда умер мой брат Хуан, она глубоко скорбела.

– Это, наверное, самый тяжелый крест для матери, – сказала Елизавета. – Мы сами были убиты горем, когда услышали эту трагическую новость. – Она сжала руку девушки. – Но сегодня давайте говорить о более приятных вещах, так как завтра вы выходите замуж и вас ждут большие торжества! Леди Гилдфорд говорит, вы любите танцевать. Она была со свитой короля в Догмерсфилде и видела, какая вы искусная танцовщица.

– Я люблю танцевать! – Кэтрин улыбнулась.

– Вы знаете какие-нибудь английские танцы? – Елизавета поднялась на ноги.

– Нет, ваша милость.

– Тогда я научу вас!

Хлопнув в ладоши, Елизавета велела дамам оставить вышивку и позвать музыкантов.

Следующий час прошел в приятных развлечениях: Кэтрин и ее девушки исполняли торжественные и спокойные танцы Испании, донья Эльвира орлиным взором следила за малейшими признаками непристойности или ветрености, а Елизавета и ее дамы показывали испанкам более живые английские танцы. Все много смеялись, когда фрейлины инфанты пытались повторить их, и дуэнья окаменела от ужаса, но не посмела ничего сказать, разумеется, так как критиковать королеву Англии было бы невежливо. Вскоре Кэтрин уже изящно скользила по выложенному плиткой полу в басдансе и подпрыгивала в веселом сальтарелло.

Вечер промелькнул быстро, и Елизавета обнаружила, что ей все больше нравится новое общество. Когда пришло время прощаться, она взяла инфанту за руку и сказала:

– Я знаю, вы станете хорошей женой Артуру. Будьте терпеливы и добры с ним. Он в последнее время неважно себя чувствовал, но считает, что я придаю этому слишком много значения. Мы все молимся, чтобы он поскорее поправился.

– Я уверена, так и будет, – ответила Кэтрин. – В Догмерсфилде он сказал, что уже чувствует себя лучше. И я позабочусь о его здоровье.

Елизавета поцеловала ее:

– Да благословит вас Господь за ваше доброе сердце.

Как только инфанта ушла, Елизавета отправилась в дом лорда Бергавенни у собора Святого Павла, где они с Генрихом заночуют. Пока ее везли в носилках по освещенным факелами улицам, она испытывала удовольствие оттого, что положила такое хорошее начало подготовке своей преемницы на месте королевы, которое та однажды займет. Радовало Елизавету и то, как Кэтрин оценила наставничество будущей свекрови, которая со временем познакомит невестку с реалиями и загадками жизни английского двора.

– Вы выглядите прекрасно, – сказал Генрих, как только Елизавета появилась перед ним в белом атласном платье с вышивкой и темно-красным бархатным шлейфом, которое (как она воображала) скрадывало ее пышные формы.

Она поцеловала мужа, думая, что тот и сам выглядит роскошно в алой бархатной накидке, с нагрудником, украшенным бриллиантами, драгоценными камнями и жемчугом, и поясом из рубинов на талии.

В то утро они поднялись рано, чтобы отправиться в Тауэр, где собралась огромная процессия, и подождали, пока инфанта присоединится к ним. Наконец она появилась, одетая по-королевски, – в свадебном платье с плиссированной юбкой из плотного золотисто-белого атласа. Ее прекрасные темно-рыжие волосы свободно ниспадали из-под отделанного самоцветами венца, прикрытые пышной шелковой вуалью с блестящей каймой из золотых нитей, жемчуга и драгоценных камней. Инфанта сделала глубокий реверанс, после чего Генрих и Елизавета обняли ее.

– Ваше высочество, вы очень красивая невеста! – воскликнула королева.

Король смотрел на Кэтрин оценивающим взглядом.

– Лучшего мы не могли и желать, – наконец изрек он. – То, что нужно!

Кэтрин вспыхнула.

Они с Елизаветой забрались в открытую колесницу, которая доставит их в собор Святого Павла, а король поехал верхом впереди и выглядел очень величественно на своем белом коне. По пути к собору все улицы были заполнены веселыми шумными толпами, и сердце Елизаветы затрепетало от радости при виде этого всенародного ликования. Кэтрин казалась немного удивленной, как будто не могла поверить, что все эти овации адресованы ей, но робко улыбалась и время от времени отваживалась помахать рукой; людям она явно понравилась.

Елизавета показала ей на фонтанчики, из которых текло бесплатное вино:

– Сегодня будет много веселья, а завтра – много больных голов. – Она улыбнулась.

Наконец процессия остановилась у Епископского дворца. Генрих и Елизавета проводили Кэтрин внутрь, где их встречала сиявшая улыбкой леди Маргарет. Кэтрин не позволила старой женщине опускаться перед нею на колени, и глаза Маргарет заблестели от слез.

– Милая принцесса, это благословение, что вы есть у нас, – сказала она и поцеловала инфанту.

Король энергично закивал, соглашаясь с матерью.

Общее мнение гласило, что в этот день все внимание должно быть сосредоточено на новобрачных. Генрих и Елизавета будут присутствовать на церемонии незримо, а невесту к алтарю поведет Гарри, он и передаст ее брату.

– Пойдемте, миледи матушка, – сказал король. – Мы должны занять свои места. – Он провел Елизавету и Маргарет через дверь, которая вела непосредственно в собор, оставив Кэтрин ждать появления Гарри. В нефе для родителей жениха установили помост с богатыми креслами, который отгородили от остального пространства церкви, где собиралась публика, деревянными ажурными решетками и завесили гобеленами. Оттуда король с королевой будут наблюдать за церемонией.

Огромный собор был забит до отказа лордами, леди, сановниками и гостями. Напротив королевской трибуны находилась другая – для лорд-мэра и олдерменов Лондона. Между ними вдоль нефа соорудили платформу, посредине которой возвышался помост, с обеих сторон на него вели ступени, и все это покрыли алым шерстяным сукном. Свидетелями престижнейшего брака наследника престола должны стать все. Это было крайне важно. Появился Артур, весь в белом атласе, совершенно один, он ждал внизу, у помоста. Елизавета гадала: о чем он думает? Если Артур нервничал, то виду не подавал. Королева молилась, чтобы вся эта пышность и великолепие не навредили ее сыну.

– Об этом я мечтал последние тринадцать лет, – промолвил Генрих. – С тех пор, как подписал договор в Медина-дель-Кампо. Должен признать, временами я сомневался, что мы доживем до этого дня.

– Ваша осторожная дипломатия завершилась триумфом! – ответила ему Елизавета; король взял ее руку, им подали вино, и они стали ждать начала церемонии венчания.

Радостный звук труб, шалмеев[36] и тромбонов возвестил приближение невесты. Медленно и горделиво она шла по платформе, вложив пальцы в руку Гарри, ее шлейф несла Сесилия. Следом выступала сотня леди и придворных дам, все роскошно одетые. Гарри раздувался от гордости и выглядел принцем до кончиков ногтей, в костюме из серебристой ткани, расшитой золотыми розами.

У помоста Артур поклонился невесте, а она сделала реверанс; Гарри с видимой неохотой отступил в сторону. Затем юная пара поднялась по ступеням на помост, где их ждал архиепископ Кентерберийский с группой епископов и аббатов. Елизавета восхищенно следила за тем, как совершается обряд венчания, чувствуя за спиной присутствие леди Маргарет, которая даже расплакалась от избытка чувств. Потом архиепископ повел новобрачных к главному алтарю на мессу. И вот Артур и Кэтрин – теперь уже без вуали на лице – идут обратно по нефу и встают на колени, чтобы получить благословение короля и королевы, которые открыли окошки в ажурной решетке и улыбнулись им. Елизавета поймала взгляд Артура и обрадовалась, увидев, что сын улыбнулся в ответ. Затем молодые направились к огромным дверям собора и скрылись из виду. Как только они вышли наружу, послышался восторженный рев толпы, и кто-то крикнул:

– Король Генрих! Принц Артур!

Снова затрубили трубы, шалмеи и тромбоны.

Галантный Гарри повел короля, королеву и их свиту обратно в Епископский дворец. Там они обняли Артура и Кэтрин, после чего проводили их в главный холл, где был устроен пир и блюда подавали на золотой посуде, инкрустированной дорогими каменьями. Великолепное зрелище являли собой гости в роскошных нарядах и массивных золотых цепях. Все нарядились, как только могли.

Короткий ноябрьский день завершался, в зале зажгли больше факелов и свечей. Слуги вносили всё новые угощения, и вино лилось так же свободно, как тек разговор за столом.

По просьбе короля заиграли музыканты. Кэтрин сошла с помоста на пол и позвала к себе своих дам. Поддерживая шлейфы, они исполнили для гостей паванилью под аккомпанемент шалмеев и медленный ритмичный барабанный бой. Танец завершился, послышались крики «Браво!», а затем Кэтрин мягко заскользила по полу, исполняя басданс, который разучила только вчера. Елизавета зааплодировала, а когда невестка вернулась на помост, расцеловала и обняла ее. Девушка явно получала удовольствие от происходящего, однако через некоторое время Генрих поймал взгляд Елизаветы и кивнул в сторону Артура. Их сын явно сник.

– Думаю, пора укладывать их в постель, – пробормотал король на ухо королеве.

Артур выглядел усталым и измученным, когда Генрих велел ему следовать за собой. Они покинули холл в сопровождении толпы лордов и джентльменов под раскаты дружного смеха. Елизавета встала и взяла Кэтрин за руку, а донья Эльвира и другие дамы стайкой потянулись за ними. Наверху, в просторной спальне новобрачных, стояла огромная кровать под балдахином с пухлыми подушками и гладким постельным бельем, застланная поверх него одеялом с горностаевой опушкой и посыпанная сухими лепестками и травами. Изголовье украшал королевский герб Англии, недавно нарисованный и позолоченный.

Помогая донье Эльвире раздевать невесту, Елизавета заметила, что девушка дрожит, и ободряюще улыбнулась ей.

– Тут нечего бояться, – сказала она.

Донья Эльвира нахмурилась:

– Инфанта знает свой долг, ваше высочество.

Елизавета вскинула бровь.

– Надеюсь, здесь найдется место не одному только долгу, – заметила она. – Доченька, что это за странная одежда на вас!

– Это фартингейл[37], – объяснила Кэтрин. – В Испании их носят под платьями.

– Теперь вы замужем и будете носить английские платья, – сказала ей Елизавета.

– Я с радостью сделаю это, – ответила Кэтрин, но Елизавета увидела гневную вспышку в глазах доньи Эльвиры, которая сердито дергала ленты, державшие всю конструкцию на месте.

– Подайте мне ночную рубашку! – рявкнула она одной из придворных дам и стянула с Кэтрин сорочку, оставив свою подопечную стоять обнаженной и красной от стыда, пока на нее не надели через голову богато расшитую ночную рубашку.

Елизавета откинула одеяло и помогла Кэтрин забраться в постель.

– Лягте на подушку, – мягко сказала она.

Девушка послушалась и натянула на себя одеяло, а донья Эльвира вылезла вперед и быстро разложила волосы инфанты по плечам веером. Было ясно, что дуэнья возмущена присутствием здесь королевы и считает только себя подходящей персоной для того, чтобы готовить принцессу Уэльскую к брачной ночи.

Шум снаружи возвестил о прибытии жениха, Елизавета слышала, как Артур похваляется, что он горит любовным пылом, и его слова были встречены взрывом грубого мужского хохота:

– Вперед, парень, вперед!

– За Англию и святого Георгия!

В дверном проеме появился улыбающийся Генрих. Рядом с ним был Артур, одетый в просторную ночную рубашку, расшитую красными и белыми розами. Мужчины набились в спальню вслед за ними, пожирая глазами лежавшую в постели невесту. Щеки ее вспыхнули, когда Артур приподнял покрывало и забрался в постель рядом с нею. Молодые неподвижно лежали в двух футах друг от друга, а тем временем гости поднимали кубки и отпускали непристойные шуточки. Генрих вел себя развязнее других, он явно хватил лишнего на пиру. Елизавета заметила смущение Кэтрин и поймала взгляд короля. Генрих кивнул.

– Дорогу его милости Кентерберийскому! – возгласил он.

Мужчины нехотя расступились, чтобы пропустить архиепископа, а когда тот воздел благословляющую длань и помолился о том, чтобы Господь сделал союз принца и принцессы плодоносным, возникло даже некое подобие тишины.

– Аминь! – произнес король. – А теперь, милорды и леди, мы должны оставить этих молодых людей наедине. Спокойной и приятной ночи вам обоим!

Взяв Елизавету за руку, он вывел ее из опочивальни, остальные последовали за ними, обмениваясь шутками и смеясь.

Ту ночь король с королевой провели в замке Байнардс. Утомленная волнующим днем, Елизавета уснула, как только ее голова коснулась подушки, ее последней мыслью было: что-то сейчас происходит в Епископском дворце? Удалось ли Артуру справиться со своей мужской ролью?

Утром Елизавета первым делом подумала о том же. Ей не терпелось узнать, как все прошло, но мать не могла задавать такие вопросы. А вот Генрих не сконфузился.

– Я поговорю с парнем. Обеспечить себя наследником – это жизненно важно, – сказал он после того, как они вместе разговелись по окончании мессы. – А вы спросите у принцессы, как все прошло.

– Но не сегодня, – напомнила ему Елизавета. – Она в уединении.

– Разумеется. Ну, когда у вас появится возможность. Будем надеяться, скоро они сообщат нам приятные новости.

Четырнадцать дней торжеств были спланированы уже давно, и не только по случаю бракосочетания, но и дабы почтить послов, отправленных королем Яковом для организации брака Маргарет. Через два дня после свадьбы Генрих и Елизавета с принцем и принцессой под звуки музыки и приветственные крики лондонцев торжественно отправились на барке по Темзе в Вестминстер. Елизавета исподтишка наблюдала за молодоженами, ища подтверждения, что у них все хорошо. Ей показалось или принцесса немного огорчена?

Устроившись в своих покоях, Елизавета сразу позвала к себе Кэтрин и тепло ее поцеловала. Они сели у огня и стали вспоминать свадьбу.

– Вы так хорошо держались, – сказала Елизавета. – Мы все гордились вами обоими.

– Я благодарна вашим величествам за все, – ответила Кэтрин. – Большего я и желать не могла. Мои родители обрадуются, узнав, какой прием я получила и как великолепно прошла свадьба.

– И может быть, моя дорогая, вы дадите им и нам надежду, что ваш союз вскоре принесет желанные плоды, – мягко произнесла Елизавета и сразу поняла, что задела больную струну, так как лицо Кэтрин внезапно помрачнело.

– Ваше величество, я тоже на это надеюсь. – Принцесса замялась.

– Есть какая-то проблема?

Кэтрин залилась краской:

– Между мною и принцем Артуром до сих пор ничего не произошло.

Елизавета не слишком удивилась:

– Дело в Артуре?

– Ваше величество, он нездоров! – выпалила Кэтрин. – Он пытался, но…

– Это может потребовать времени, – утешила ее Елизавета, борясь с собственными страхами. – Его врач уверяет, что ничего серьезного с принцем не происходит.

– Мадам, я помню моего брата Хуана. Он умер от чахотки четыре года назад. И тоже был очень худым и сильно кашлял, как Артур.

– Не думаю, что нам стоит ставить под сомнение слова доктора Линакра, – сказала Елизавета, резкостью тона прикрывая тревогу, которую ощутила.

В ту ночь в постели она передала Генриху слова Кэтрин и почувствовала, как муж, лежавший рядом с нею, напрягся.

– Я еще раз поговорю с Линакром, – ответил он. – Будем надеяться, что другая проблема со временем разрешится. Может быть, мы ждем от них слишком многого и нам следует настоять, чтобы они отложили завершение брака на год или около того.

– Это было бы мудро. Мы не хотим, чтобы Артур перенапрягал силы. Генрих, вы ведь поговорите с доктором Линакром не откладывая?

– Да, cariad. Не беспокойтесь.

Но когда Генрих заключил ее в объятия, она едва не заплакала, потому что знала: у них есть повод для беспокойства и ее супруг просто утешает себя, закрывая глаза на реальное положение дел; ему это необходимо.

Следующие дни прошли в круговерти турниров, всевозможных зрелищ и пиров. Генрих тратил деньги без счета.

Когда они с Елизаветой распивали на двоих кувшин вина перед началом вечерних развлечений, Генрих сказал ей, что поговорил с Артуром и велел ему отложить вступление в полноценную супружескую жизнь.

– Принц имел такой вид, будто у него гора свалилась с плеч, и мне стало жаль его. Он послушный мальчик, знает, что я возлагаю на него большие надежды, и стремится выполнить свой долг, но я сказал, что пока нужно позаботиться о его здоровье. С доктором Линакром я тоже проконсультировался. Он считает, что в прошлом году Артур подхватил лихорадку в Ладлоу и до сих пор не избавился от ее последствий. Но по его словам, со временем все пройдет.

– Вы поинтересовались, не может ли это быть чахотка? – Елизавета задержала дыхание, страшась ответа.

– Нет, в этом не было необходимости. Линакр знает, о чем говорит. – Генрих осушил свой кубок. – Пойдемте, моя дорогая, нам пора.

Елизавета взяла его за руку, но на сердце ее легла тяжесть: она опасалась, что Генрих не спросил про чахотку, так как сам опасался возможного ответа врача. Но когда ставки так высоки, Линакр не стал бы лгать, верно? Он не побоялся бы сказать правду Генриху.

Елизавета попыталась унять растревоженные мысли и направить ум на живые картины, устроенные в Белом холле. Три поставленные на колеса платформы поворачивали мужчины в костюмах золотых и серебряных львов: на одной был сооружен замок, изображавший Кастилию; на второй – корабль с переодетыми в матросов людьми и девочкой, представлявшей Кэтрин; а на третьей построили символическую Гору любви. На вершине замка появилась женщина в испанском платье – Кэтрин, а на башнях – дети из Королевской капеллы, целый хор. Два джентльмена, которых называли Надежда и Желание, сошли с корабля и стали ухаживать за инфантой в замке, но она отвергла их. В этот момент восемь рыцарей вырвались из Горы любви и штурмом взяли крепость, принудив инфанту и ее дам к сдаче, после чего женщинам пришлось выйти из замка и танцевать с победителями.

Когда смолкли аплодисменты, начались танцы, и Артур вывел на пол свою тетю Сесилию, они исполнили два басданса, после чего под чинные хлопки зрителей вернулись на помост. Затем Кэтрин и одна из ее дам, обе в испанских платьях, станцевали для всей компании и сели рядом с Елизаветой. Гарри сидел и ерзал, ему не терпелось тоже спуститься с помоста, и, как только Кэтрин заняла свое место, он схватил за руку сестру Маргарет и закружил ее по холлу, к вящему удовольствию всех собравшихся. Когда они раскланивались перед Елизаветой, гремели овации. Королева рассмеялась, потому что эта парочка снова заскакала по полу. Генрих расхохотался, Кэтрин тоже улыбалась, Артур же сидел с каменным лицом. Никогда еще контраст между братьями не был так очевиден.

– Почему бы вам с Кэтрин не присоединиться к ним? – предложила Елизавета.

– Я немного устал, миледи, – ответил Артур, и тон его намекал, что его усталость не имеет ничего общего с истощением сил, а прямо связана с вызывающим поведением брата. Но придворным оно нравилось. Они громко выражали одобрение, когда Гарри сбросил накидку на пол и продолжил танцевать в одном дублете.

– Что за мальчик! – улыбаясь, проговорил Генрих. – Хорошо, что я передумал делать его архиепископом Кентерберийским!

Празднества продолжались и продолжались. Елизавета начала уставать от них. В следующее воскресенье в Белом холле устроили роскошный обед, на котором Генрих усадил Кэтрин и ее дуэнью по правую руку от себя, Елизавета принимала леди Маргарет, своих сестер и других дам за столом, установленным в соседней спальне короля, а Артур сидел за отдельным столом со своей сестрой Маргарет и Гарри. После обеда Кэтрин вручала призы победителям турниров. Затем король и королева отвели гостей в Вестминстер-Холл, где все посмотрели короткий спектакль и живую картину, в которой лорды и леди исполняли танец в честь бракосочетания. Перед полуночью восемьдесят графов, баронов и рыцарей, выстроившись в процессию, принесли Генриху и Елизавете гипокрас и конфеты, а затем все разошлись по своим постелям.

Через неделю королевская семья и двор покинули Лондон на шестидесяти барках, которые доставили их в новый королевский дворец в Шине. Дворец восстал, как феникс, буквально из пепла и теперь назывался Ричмонд в честь графства и титула, который носил король до восшествия на престол. Елизавета и ее дамы кутались в меха, пока лодки скользили по реке под звуки труб, рожков, шалмеев, тамбуринов и флейт. Музыка разносилась над водой с судна, шедшего в череде других, выстроившихся в длинный караван. Все лодки были украшены и гордо несли на себе гербы и штандарты лорд-мэра и ливрейных компаний Сити. В Мортлейке вся компания сошла на берег, после чего на лошадях и в колесницах отправилась в Ричмонд.

На место прибыли поздно вечером. Все залюбовались дворцом, хотя при свете факелов можно было разглядеть только возвышавшийся над зданием отремонтированный донжон внушительных размеров да узорные украшения фасада, выходившего на реку. Ввысь возносилось множество турретов, куполов в форме перечниц и остроконечных башенок – пинаклей, – слышалось тихое поскрипывание флюгеров. Ричмонд воистину был раем на земле.

Генрих отвел Елизавету к огромному гейтхаусу, где был выбит королевский герб Тюдоров, который держали дракон Кадваладра и борзая Ричмонда. Они прошли под высокой входной аркой и оказались в Главном дворе, окруженном галереями с большими окнами, ромбовидные стекла которых поблескивали в свете факелов. Затем они вступили во внутренний двор, вымощенный мрамором, с прекрасным питьевым фонтаном посередине, украшенным скульптурами львов и драконов, охранявших побеги роз, из которых текла чистая, прозрачная вода.

Оказавшись на пороге огромного главного холла, Елизавета затаила дыхание при виде высокой деревянной кровли, декорированной подвесками и резными узлами, шпалерами со сценами разрушения Трои и массивными золочеными статуями английских королей в доспехах, среди которых выделялась фигура Генриха.

Казалось, не было такого места, где бы не красовались золотые эмблемы в виде тюдоровских роз и решеток. Королевские покои в донжоне имели красивые эркерные окна с видом на реку и были увешаны гобеленами. Утром Елизавета выглянула из окна своей спальни и ощутила прилив гордости, увидев внизу аллеи для игры в шары, мишени для стрельбы из лука и теннисные корты. Генрих велел устроить их по ее предложению в стиле дворцов Бургундии, которые когда-то так любил ее отец. Он сделал Ричмонд показательным дворцом, архитектурным воплощением могущества своей династии, сокровищницей, наполненной символами власти, богатства и величия.

– Это сейчас самый большой дворец в Европе, – тихо промолвил Генрих, подходя к Елизавете сзади и целуя ее в шею. – Я намерен проводить здесь много времени!

Она развернулась и сцепила руки у него на шее, а он привлек ее к себе.

– Мы опоздаем на мессу, – предупредила его Елизавета.

– Архиепископ может подождать. – Генрих усмехнулся.

После мессы король повел свою семью и самых дорогих гостей на прогулку по дворцовому саду. В длинной галерее, которую он выстроил для приемов в холодные или дождливые дни, лорды и леди играли в шахматы, триктрак, карты и кости. После обеда для удовольствия Кэтрин и детей испанский акробат исполнял удивительные трюки на переплетении веревок, натянутых в саду.

Вечером Генрих, Елизавета и Кэтрин заняли места в холле на помосте, устланном коврами и заваленном золотыми подушками, и смотрели живую картину, изображавшую морских коней и сирен. В кульминационный момент скала на сцене разверзлась, изнутри на волю вырвалось множество белых голубей и кроликов, которые разлетелись и разбежались по холлу, что сильно развеселило придворных. Малышка Мария была вне себя от восторга и пыталась изловить крольчонка.

Однако Кэтрин не присоединилась к общему веселью. Весь вечер она была тиха. Это вполне естественно, ведь завтра испанские лорды и леди, которые сопровождали ее в Англию, отправятся домой. Здесь с нею останутся только ее дуэнья и фрейлины. Когда в конце вечера Генрих объявил о завершении свадебных торжеств и раздал подарки испанцам в благодарность за то, что они доставили невесту в Англию, Кэтрин имела такой вид, будто вот-вот расплачется. Елизавета оценила, как ее невестка собралась и исполнила отведенную ей роль, но опасалась, что утром, когда настанет время прощания, сила духа может покинуть принцессу.

– Не беспокойтесь, – сказал ей Генрих, когда Елизавета поделилась с ним своими сомнениями. – Я понимаю, наша невестка расстроена, но у меня есть кое-что про запас, чтобы поднять ей настроение.

В конце концов обученность Кэтрин строгому испанскому этикету сыграла ей добрую службу. Она изящно и с улыбкой попрощалась с испанскими сеньорами и дамами, а Елизавета передала им письма для Фердинанда и Изабеллы, в которых заверяла родителей инфанты, что с их дочерью все в порядке. Однако после отъезда испанцев бедная девушка выглядела печальной и задумчивой.

Генрих отвел их с Елизаветой в свою новую библиотеку и приказал Кэтрин послать за своими дамами. Он достал и разложил на столах несколько прекрасно иллюстрированных рукописей и подборку печатных книг мастера Кекстона, чтобы развлечь принцессу. Она восторгалась книгами, когда появился королевский ювелир с подносом, на котором лежали его изделия.

– Выберите себе что-нибудь, дитя мое. Вы можете взять столько вещей, сколько захотите, – предложил Генрих, и глаза Кэтрин расширились.

– Ваше величество! Как вы добры! Благодарю вас!

Затем последовали весьма приятные полчаса, когда принцесса примеряла украшения, а ее дамы любовались ими. Наконец выбор был сделан, и Кэтрин снова поблагодарила Генриха, а тот подарил остальные вещицы ее фрейлинам.

– Это поможет ей развеяться, – сказал король, когда женщины ушли.

– Вы очень хорошо придумали. – Елизавета улыбнулась: она любила Генриха за такие проявления доброты.

Глава 22

1501–1502 годы

В конце ноября двор переехал в Виндзорский замок. Только они устроились, как Генрих заговорил о том, чтобы снова отправить Артура в Ладлоу.

– Хорошо, чтобы он добрался до места, пока погода еще относительно мягкая, – сказал он, расставляя на доске шахматы в покоях Елизаветы.

– Но я надеялась, Артур останется с нами на Рождество, – расстроившись, ответила она.

– Ему нужно возобновить занятия, cariad.

Елизавета вздохнула. Как было бы приятно, если бы Артур был с ними в дни праздников и она могла бы последить за его здоровьем, так как до сих пор не была до конца уверена, что с ее сыном все в порядке. Однако можно даже не пытаться уговаривать Генриха, чтобы он изменил свое решение.

– Кэтрин поедет с ним?

– Я размышлял об этом. Сперва я думал, что она может остаться с вами, по крайней мере на зиму. Артур знает, что им нужно немного подождать, прежде чем они начнут жить вместе как муж и жена.

Елизавета с радостью оставила бы при себе Кэтрин. Девушка ей очень нравилась, и она наслаждалась ее обществом. Между ними возникло теплое чувство. Напротив, у Кэтрин с Артуром, казалось, было мало общего. После свадьбы та первая вспышка радости, которую принц проявил при встрече с невестой, похоже, угасла и превратилась в отстраненную формальную любезность. Вероятно, Артур стеснялся своей неудачи в постели.

– Я думаю, Кэтрин будет трудно зимовать на границе с Уэльсом, она приехала к нам из более теплого климата Испании.

– Некоторые из моих советников тоже указали именно на это. Но я поговорил с Артуром и Кэтрин, они оба согласны, чтобы она сопровождала его в Ладлоу. Духовник принцессы тоже не возражает, по его словам, король Фердинанд и королева Изабелла ясно выразили свое желание, чтобы принц и принцесса не разлучались, но ее дуэнья, разумеется, подняла шум и сказала, что принцессе нужно остаться. Я решил, пусть они оба едут в Ладлоу.

Елизавета изумленно уставилась на мужа:

– Но вы же сказали, что им лучше не жить вместе.

– Я вынужден склониться перед волей суверенов.

Елизавета надеялась, что Генриху не придется пожалеть о своем решении.

– По крайней мере, я прошу вас, скажите Артуру, что они не должны жить как муж и жена.

– Я объясню ему это очень тщательно. Тем не менее Фердинанд и Изабелла настаивают, чтобы брак был заключен окончательно, дабы скрепить наш союз. В свете случившегося с инфантом Хуаном можно было бы предположить, что они предпочтут отсрочить начало супружеской жизни. Мне хотелось бы сказать им, что я соглашаюсь на отъезд Кэтрин в Ладлоу, хотя это представляет опасность для нашего сына, так как не считаю, что он готов к супружеству. Но я проявлю такт и скажу, что покоряюсь их желанию. Ничто не должно поставить под угрозу добрые отношения Англии с Испанией.

– А не здоровье нашего сына?! – воскликнула Елизавета.

– Я поговорю с Артуром. Это дело нужно уладить, не предавая огласке.

У Елизаветы ком стоял в горле, когда 21 декабря она прощалась с Артуром и Кэтрин.

– Да пребудет с вами Господь! – крикнула она им вслед, глядя, как носилки выезжают из нижнего оборонительного пояса Виндзорского замка, и стараясь в последний раз увидеть бледное лицо сына и его руку, поднятую в прощальном жесте.

В последовавшие за расставанием недели многое отвлекало Елизавету от тревог: сперва Рождество, затем празднование помолвки Маргарет с королем Яковом и подписание договора о вечном мире между Англией и Шотландией. Обручение прошло с большой пышностью в главном покое королевы, который по такому случаю был украшен эмблемами в виде переплетенных роз Тюдоров и шотландского чертополоха.

Маргарет выглядела великолепно, в блестящем белом платье со шлейфом, и вела себя очень прилично, не выказывая никаких признаков непослушания, за которые ее так часто корили в детстве. С этого дня ее будут величать королевой шотландцев и оказывать ей подобающие статусу почести при дворе ее отца, поставив в один ранг с матерью. Елизавета уже готовилась к неизбежному расставанию, хотя Маргарет отправится в Шотландию не раньше сентября 1503 года. Они проведут вместе еще много месяцев.

Зазвучали фанфары, и король удалился в свои покои, чтобы отобедать с шотландскими и английскими послами, а Елизавета взяла Маргарет за руку и отвела к столу, поставленному в холле под балдахином с гербами, где две королевы сели рядом и им с большими церемониями подали обед, после которого состоялись турниры, а вечером – роскошный банкет. Во всех лондонских церквах пропели «Te Deum», на улицах ночью будут жечь праздничные костры и для угощения народа выкатят бочки дарового вина.

На следующий день маленькая королева шотландцев появилась при полном параде в покоях Елизаветы и одарила призами победителей турниров. Показали живую картину, которая сопровождалась исполнением народных танцев, потом был устроен еще один турнир и превосходный заключительный банкет.

После обручения Елизавета занялась подготовкой приданого Маргарет, вызвала торговцев и портных, организовала примерки. Девочке особенно понравилось платье из алого бархата с меховыми манжетами и бело-оранжевыми рукавами из шелка.

– Я надену его для встречи с королем, – заявила она. – Надеюсь, оно еще будет годиться.

– Портные сошьют его на вырост, – успокоила ее Елизавета.

Кроме одежды, нужно было подготовить и другие вещи. В дворцовой кладовой сложили груды оловянных тазов, кувшинов для умывания, жаровню, пару мехов для раздувания огня и множество других предметов домашнего обихода. По рекомендации леди Маргарет Елизавета поручила Мейнарту Вевику, придворному художнику, нарисовать портреты – ее самой, Генриха и Маргарет, чтобы дочь забрала их с собой в Шотландию. Среди всей этой суматохи сборов Елизавета иногда забывала, что сама она никуда не едет.

После Масленицы Генрих получил письмо от сэра Ричарда Поля, камергера Артура, и принес его Елизавете. Руки короля дрожали.

– Артур нездоров, – сказал он, обняв жену одной рукой и подводя ее к очагу. – Поль не объясняет, в чем проблема, по его словам, сам он и другие люди опасаются, что наш сын все-таки переусердствовал в брачной постели и теперь страдает сильным утомлением.

– Но он не должен был спать с Кэтрин! – воскликнула Елизавета. – Лучше бы они остались при дворе. Вы не можете вызвать их обратно, Генрих?

– Давайте не будем реагировать слишком бурно, cariad. Может быть, ему скоро станет лучше. У него хватает сил председательствовать в Совете и развлекать местную знать, значит не все так плохо. Я напишу Линакру и спрошу его мнение.

Елизавета пала духом. Пройдет много дней, прежде чем они получат ответ.

– Можно мне поехать в Ладлоу? – спросила она.

– В такую погоду? – Брови Генриха взлетели вверх. Он прав: дороги покрылись льдом, завывали ветры. – Бесси, постараемся не беспокоиться слишком сильно. Если Артур действительно болен, Поль так и сказал бы. Никто не станет рисковать, когда речь идет о наследнике престола.

«Вы рискуете! – хотелось крикнуть Елизавете. – Вам вообще не следовало отправлять его туда!» Но она придержала язык. Ей нужна была эмоциональная поддержка Генриха, чтобы не потерять почву под ногами и сохранить здравомыслие в такой трудный момент. Нельзя бросаться резкими словами.

За несколько дней до того, как они надеялись получить ответ Линакра, Генрих пришел в покои Елизаветы, топая сапогами, разогнал ее дам и увел жену в кабинет, служивший ей молельней.

– Можно подумать, недостаточно проблем, которые доставил нам де ла Поль! – начал он, не успела Елизавета вздохнуть. – Я был щедр! После смерти Линкольна и Акта о лишении прав и состояния я сделал его брата Эдмунда графом Саффолком, вы помните? А в прошлом году, когда Саффолк в ярости убил какого-то подлеца, я простил его. Некоторые негодяи считали его законным йоркистским претендентом на трон, но я всегда доверял ему. А теперь, похоже, Саффолк возомнил себя обиженным, так как я недостаточно дал ему и не сделал герцогом, как его отца. Он покинул Англию, обосновался при дворе Максимилиана и называет себя Белой розой. Мало того, сэр Джеймс Тирелл, комендант Гина, подстрекал его к бегству. Я приказал Тиреллу сидеть дома, но до Саффолка мне не добраться.

– Вы были добры к нему сверх меры, а он так поступает с вами.

Но Елизавета думала не о Саффолке. Она вспоминала слова аббата Истни, который много лет назад говорил ей, что сэр Джеймс Тирелл по приказу короля Ричарда побывал в Тауэре в момент исчезновения ее братьев. Она давно задавалась вопросом: имеет ли он к этому какое-то отношение? И вот Тирелл снова проявил себя, поддержав изменника.

Генрих расхаживал по комнате, как делал всегда, когда бывал взволнован.

– Бог знает что подумают Фердинанд и Изабелла об этой новой угрозе моему трону. После казни Уорбека и Уорика я переживал, как бы не объявился какой-нибудь новый самозванец. Мои лазутчики за границей считают, что Саффолк опасен. Я приказал публично обвинить его в измене у Павлова креста, и епископ Лондона объявит его отлученным от церкви.

Елизавета села, едва переводя дух. Саффолк был ее кузеном, выполнял важную роль во время коронации и разных церемоний при дворе. Она симпатизировала его матери, тете Саффолк. Отступничество этого человека обрушилось на нее как гром среди ясного неба.

Хорошо, что сестры здесь. В тот вечер Елизавета собрала их у очага, и они стали рассуждать о том, что толкнуло Саффолка на такой поступок.

– Могу предполагать только самое худшее, – в тревоге промолвила Елизавета.

– Ужасно, что еще один наш кровный родственник оказался предателем, – сказала Анна, которая выглядела бледной при свете огня. Она снова была беременна и плохо себя чувствовала.

– Это отразится на нас, – вступила в разговор Екатерина. – Король может решить, что нам нельзя доверять.

– Он знает, что мы преданы ему, – отмела эту мысль Елизавета. – Он боится нашей родни. Линкольн претендовал на трон, очевидно, у Саффолка те же амбиции. Может быть, недовольство тлело в его уме все эти годы.

– Он – горячая голова, и его младший брат Ричард тоже, – добавила Сесилия. – Но я не думаю, что у него хватит мозгов спланировать заговор.

– Зато у Максимилиана хватит, – вставила Елизавета. – Предполагается, что он – наш союзник, но этот человек способен доставить нам массу неприятностей, как уже делал, когда приютил у себя Уорбека. Он хитрый лис.

Две недели спустя Елизавета все еще печалилась из-за предательства Саффолка. Однажды вечером, лежа в постели и пытаясь читать один из романов Кекстона, она заметила, что слова бессмысленно пляшут у нее перед глазами. Когда Саффолк начнет действовать, если он и правда предпримет что-нибудь? Неужели их вечно будут осаждать самозванцы? Она так устала от этого, нестерпимо устала.

Дверь открылась, и вошел Генрих, одетый в ночную рубашку и шапочку, со свечой в руке:

– Я рад, что вы еще не спите, Бесси.

– Мой дорогой супруг, как приятно вас видеть. – Так и было, но Елизавета была слишком взволнована и напряжена для занятий любовью.

Однако Генрих не лег к ней в постель. Он сел у огня и некоторое время молчал.

– Бесси, боюсь, у меня опять дурные вести. Я проследил, с кем общался Саффолк, и установил наблюдение за этими людьми. Сегодня вечером я узнал, что лорд Уильям Куртене обедал с ним накануне его бегства из Англии. С тех пор он поддерживает с Саффолком переписку и в одном из писем предлагает тому вторгнуться в Англию через Девон, где расположены поместья его семьи.

– Боже правый! – Потрясенная, Елизавета выбралась из постели и присоединилась к Генриху у очага. – Не могу в это поверить.

– Я тоже. Куртене был капитаном в моей армии и бился с Уорбеком. Я полагался на преданность этого человека. В противном случае я ни за что не согласился бы на его брак с Екатериной.

– Какой это будет удар для нее.

Генрих прищурился:

– Но удивится ли она?

Елизавета разинула рот от изумления:

– Неужели вы и правда верите, что она причастна к этому? Она не склонна к предательству!

Король вздохнул:

– Простите меня. Нет никаких свидетельств, что она помогла своему супругу, но, кажется, я уже никому не могу доверять.

– А есть настоящие доказательства того, что лорд Уильям совершил измену?

– Да. Перехваченных писем достаточно для того, чтобы отправить его на плаху.

– О Преблагая Дева! – Елизавета прикрыла рот рукой. – Но вы ведь не… Вы не можете! Подумайте о Екатерине… и их маленьких детях.

Генрих взял ее за руку:

– Я не собираюсь изводить под корень весь его род. Вам следовало бы лучше знать меня, Бесси. Я не хочу, чтобы мой свояк появился перед народом на эшафоте. Но я отправлю его туда, где он не сможет больше доставлять мне хлопот. По моему приказу он арестован и препровожден в Тауэр.

– Сегодня вечером?

– Да.

– О нет! Бедная Екатерина. Я должна пойти к ней. – Елизавета уже надевала платье поверх ночной рубашки. – Вы поможете мне зашнуроваться?

– Бесси, уже поздно. Вы не можете мотаться по Лондону в такой час, – возразил Генрих.

– Я – королева! Никто не посмеет задавать мне вопросы. – Она провела расческой по волосам и завернулась в накидку, потом надела ботинки. – Генрих, я должна увидеться с Екатериной. Ей нужно утешение. Не запрещайте мне, прошу вас.

– Я не стану, но вы должны взять эскорт. И, Бесси, мне правда очень жаль, что ваша сестра оказалась в таком бедственном положении, но помните: вина за это лежит на ее муже.

Елизавета быстро забралась в носилки, и лошади повезли ее по безмолвным улицам Сити в Ньюгейт. Двое йоменов стражи ехали рядом с нею верхом с факелами в руках. Ставни во всех домах были закрыты, караульный, который уже собирался объявить, что наступила полночь и все спокойно, сильно удивился, разглядев во тьме, кто едет мимо.

На самом деле все вовсе не было спокойно и, вероятно, никогда уже не будет. Арест Куртене мог иметь далекоидущие последствия. И сколько еще человек вовлечены в очередную измену? Елизавету переполняли чувства. Тревога за Артура, постоянная усталость, которую она ощущала в последнее время, а теперь еще предательство Куртене. Это было слишком для нее. Но она не должна думать о себе.

В доме лорда Уильяма на Уорик-лейн горели огни. Елизавета почти выскочила из носилок, один из стражников стукнул в дверь. Открыл взъерошенный управляющий. Вероятно, он думал, что проблемы еще не закончились.

– Ее милость королева, – объявил стражник.

– Я хочу увидеться с леди Уильям, – сказала Елизавета.

– Очень хорошо, мадам. Она обрадуется вашему приезду.

Управляющий отвел ее в холл, где за длинным столом сидела Екатерина, растрепанная и заплаканная.

– Бесси! Слава Господу, вы пришли. Я схожу с ума от страха.

– О моя дорогая! – Елизавета поспешила обнять сестру. – Ну, вам не о чем беспокоиться. Генрих не собирается отправлять Уильяма на смерть. Он будет держать его в Тауэре, пока идет расследование измены Саффолка.

Екатерина закрыла глаза. Губы у нее тряслись.

– Я думала, что никогда больше его не увижу. Они пришли без предупреждения, схватили Уильяма и увели без ночной сорочки, нижнего белья и даже теплой накидки.

– Это можно исправить, – сказала Елизавета, не желая вступать в пререкания с сестрой, когда та так расстроена.

– Вы уверены, что король не отправит его на плаху? Обычно так поступают с изменниками.

– Нет, он заверил меня, что не сделает этого. Я вам обещаю.

– Но его не лишат прав и состояния? Тогда я останусь в бедности и наши дети лишатся наследства.

– Екатерина, вы забегаете вперед. Уильяма пока еще ни в чем не признали виновным. Он под подозрением в организации заговора вместе с Саффолком, и это дело будут расследовать дальше. Вы можете рассчитывать на меня, я за него вступлюсь, и за вас тоже, и за малышей. А завтра вы должны приехать ко двору и остаться со мной, чтобы я могла вас поддерживать. И если вы когда-нибудь окажетесь в нужде, я буду рядом, как всегда.

Елизавета сделала все, что могла. Она уже выплачивала Екатерине пенсион, а теперь увеличила его с помощью подарков. Для своих племянников и племянницы она устроила отдельный двор, сама платила жалованье персоналу, выделяла средства на продукты и новые платья для мальчиков.

Она понимала, почему Генрих посадил в тюрьму лорда Уильяма, но не могла удержаться от возмущения, которое, Елизавета сама это понимала, было совершенно иррациональным. Обрушить на нее все это, когда она так переживала за Артура, казалось жестокостью. Но что еще мог сделать Генрих?

Сэр Джеймс Тирелл тоже теперь находился в Тауэре по обвинению в изменнической переписке с Саффолком. Какой глупец! Генрих не только утвердил его в должности коменданта Гина, но и даровал ему земли в Пале-де-Кале; сэр Джеймс жил там в полном комфорте целых шестнадцать лет. Почему он проявил такое безрассудство и решился на измену?

Генрих рассказал ей, как Тирелл отказался выполнить приказ и явиться в Англию. Наконец королю удалось заманить его домой под гарантии неприкосновенности, и Тирелл был арестован, как только сошел с корабля.

– Он отказывается говорить, – раздраженно произнес король. – Что ж, мы дадим ему время подумать, а потом окажем на него небольшое давление.

«Может быть, Тиреллу известно больше, чем мы предполагаем, – подумала Елизавета, – и не все это связано с Саффолком?»

Новости из Ладлоу приходили тревожные. Здоровье Артура давало поводы для беспокойства.

Письмо от доктора Линакра доставили в тот момент, когда Елизавета сама неважно себя чувствовала. В последнее время она испытывала уже ставшую привычной усталость, одышку и иногда приступы головокружения. Посмотрев на свое отражение в зеркале, она расстроилась, так как выглядела очень бледной. Руки у нее всегда были холодные. Размышляя об этом, Елизавета понимала, что с момента рождения Эдмунда не чувствовала себя здоровой. Она старалась не придавать особого значения своему недомоганию на фоне проблем, обуревавших Генриха, и не советовалась с врачами, убеждая себя, что симптомы слишком неясные, чтобы поднимать шум. Но, по правде говоря, она просто боялась услышать вердикт врачей.

А теперь, похоже, Артуру становилось хуже, если читать между строк. Боже милостивый, ей нужно как-то справиться с этим!

– Я должна поехать к нему, – сказала Елизавета, после того как Генрих показал ей письмо Линакра.

– Вы плохо себя чувствуете, Бесси. – Король выглядел встревоженным. – Путь туда долгий, а вы начинаете задыхаться от простой прогулки по саду. Отдохните пока, а там посмотрим. Артур в надежных руках. Линакр пишет, что в тех краях распространяется какая-то зараза и Артур, вероятно, подхватил ее. Я не могу рисковать, чтобы и вы тоже заболели.

– Это ведь не чума? – Елизавета втянула в себя воздух.

– Нет. Просто какая-то лихорадка гуляет в округе.

– Значит, болезнь Артура может быть несерьезной? – Елизавета ухватилась за эту надежду.

– Я молюсь об этом. Если бы существовала опасность, Линакр наверняка сказал бы нам.

Елизавета неотступно молила Бога спасти ее сына. Стоя на коленях в церкви, она повторяла все известные ей молитвы, взывая к Господу, чтобы Он услышал ее. Она заплатила двум священникам, пусть от ее имени совершат паломничество и сделают приношения в дюжине святых мест, в каждом прося заступничества Девы, покровительницы матерей, которая поймет ее отчаянный страх за здоровье сына. Артур поправится, твердила она себе.

А потом – слава Всевышнему! – пришла самая восхитительная новость. Артуру стало лучше. Он окреп достаточно, чтобы в Великий четверг омыть ноги пятнадцати беднякам – по одному за каждый год своей жизни. Елизавета тоже принимала участие в традиционных церемониях, проходивших при дворе: раздала деньги и отрезы ткани тридцати семи бедным женщинам, по одной за каждый год, что ей довелось провести на земле. Она мучительно переживала за своего мальчика. В Страстную пятницу она поехала в Гринвич, а в Пасхальное воскресенье – в Ричмонд и там после мессы сделала приношение на главном алтаре, ум ее при этом блуждал. Но она исполнилась благодарности. Артур поправлялся. Мир приходил в нормальное состояние.

Нуждаясь в отдыхе после эмоциональной перегрузки и мучаясь от постоянной усталости, которая отравляла ей жизнь, Елизавета отправилась на несколько дней в поместье Хэмптон-Корт на Темзе погостить у верного друга и камергера Генриха лорда Добене. Дом у него был солидный, расположенный посреди обширной усадьбы, где когда-то начали обрабатывать землю и развели две тысячи овец рыцари-госпитальеры, у которых Добене взял участок в аренду. Теперь усадебный дом превратился в модный особняк, вполне подходящий для приема королевских особ.

Елизавета наслаждалась щедрым гостеприимством Добене. Он был хороший человек, благоразумный, прямой и честный, его все любили. Но главное, ради чего королева приехала туда, – это мир и покой Хэмптон-Корта, хранившего в себе эхо монастырского прошлого. Для Елизаветы это место служило духовным убежищем. Кое-где тут сохранились монашеские кельи, и она попросила, чтобы ее разместили в одной из них, а не в приготовленной для нее роскошной спальне. Там и в церкви проводила она долгие часы в благоговейных раздумьях и молитвах о здоровье Артура.

Очевидно, молва о пребывании королевы в Хэмптон-Корте распространилась по округе, так как местные жители стали приходить, чтобы посмотреть на нее, рассказать о своих горестях или подарить ей что-нибудь. Одна бедная женщина дала Елизавете немного миндального масла, за что та была ей искренне благодарна, так как шел Великий пост[38] и животный жир употреблять было нельзя. Другие приносили цыплят, груши, яблоки, пудинги или пироги. Елизавета следила, чтобы никто не уходил от нее без приличного вознаграждения, которое часто было больше того, что она могла себе позволить. Но щедрость окупалась сторицей, так как люди осыпали ее благословениями.

Второго апреля, чувствуя себя намного лучше, Елизавета покинула Хэмптон-Корт и отправилась на барке в Гринвич.

Генрих тепло встретил ее.

– Надеюсь, вам стало лучше после отдыха, – сказал он, целуя жену.

– Определенно. – Она успокоилась и стала бодрее. Хэмптон-Корт оказал на нее благотворное действие. – Есть новости из Ладлоу?

– Нет, и я полагаю, что там все хорошо. Надеюсь, мы скоро услышим подтверждение этого.

Разумеется. Хватит переживать, нужно успокоиться. Разве она ничему не научилась за время своего отдохновения?

– А что нового слышно про Саффолка? – спросила Елизавета.

– Только то, что он теперь называет себя герцогом, – скривившись, сообщил ей Генрих.

– Это возмутительно! А Тирелл заговорил?

– Нет! Но скоро заговорит. На него окажут давление. А теперь, Бесси, забудьте об этом и пойдемте обедать. – Он протянул ей руку, и она взяла ее, радуясь, что они снова вместе. Жизнь хороша. Вдруг Елизавета исполнилась чувства благодарности.

Два дня спустя ее разбудила среди ночи одна из фрейлин:

– Мадам, король послал за вами.

– Что? – Елизавета с трудом очнулась от сна. – Сколько времени?

– Четыре часа, мадам.

Королева полностью пробудилась. Должно быть, дело очень срочное, раз Генрих вызывает ее в такой час. «Боже правый, только бы не Артур!»

Накинув ночной халат и сунув ноги в тапочки, Елизавета взяла свечу и спустилась по потайной лестнице в спальню Генриха. Там она застала его с исповедником. Когда король встал и повернулся к ней, лицо его казалось бледным и осунувшимся в свете свечи.

– О Бесси… – сказал он, протягивая к ней руки, и она увидела, что ее супруг плачет. – О Господи, помоги нам. Скажите ей, брат.

Елизавета уже знала, что услышит. Она ожидала этого, сколько бы ни старалась убедить себя в обратном.

Глаза священника излучали доброту.

– Мадам, если мы получаем благо из рук Господа, почему нам не принимать и зло? Крепитесь, дочь моя. Ваш дражайший сын принц Артур отправился к Господу.

– Он умер! – в отчаянии взвыл Генрих, сгреб в охапку Елизавету и прижал ее к себе, пока она силилась осмыслить ужасную новость.

– Он ушел от нас! Наш мальчик, наш мальчик умер! – восклицала несчастная мать снова и снова, уткнувшись в грудь Генриха; они прилепились друг к другу, попав в водоворот горя и неверия.

Елизавета прозревала впереди только оставшиеся ей земные годы в мире без Артура. Она больше никогда его не увидит, такое просто невозможно представить! Как ей теперь жить?

Генрих рыдал.

– Мы должны переносить нашу скорбь вместе, – срывающимся голосом произнес он.

– Да, мое сердце, – запинаясь, ответила Елизавета.

Только Генрих мог понять всю тяжесть утраты. Неужели их ребенок действительно умер в расцвете юности?

Ей нужно быть сильной ради них обоих. Собрать все внутренние силы и поставить интересы короля превыше своих.

– Мой дорогой, – сказала Елизавета, пытаясь подавить слезы, – мы должны принять Господню волю и радоваться, что Артур попал на небеса.

– Аминь, – тихо произнес священник и оставил их, неслышно притворив за собой дверь.

Елизавета высвободилась из объятий Генриха. За десять минут он постарел на десять лет. Сердце ее обливалось кровью при взгляде на него. Ему предстояло пережить не только эту чудовищную утрату, но и крушение надежд на то, что в Англии начнется новая Артурианская эра. Теперь лишь одна юная жизнь стояла между ним и потерей всего, что он так старательно выстраивал. Генриху было уже сорок пять, он мог не дожить до того, чтобы подготовить Гарри к коронации, или не увидеть, как он повзрослеет. И тут Елизавета вспомнила, как она часто думала – да простит ее Бог! – что Гарри лучше подходит на роль короля, чем Артур. Но разве она хотела, чтобы корона досталась ему такой ценой?! Никогда!

– Мой дорогой, молю вас, подумайте о себе и о своем здоровье, – промолвила Елизавета. – Не поддавайтесь отчаянию. Помните о благополучии королевства, которое нуждается в вас, и обо мне.

Она понимала, что просит его сделать то, чего сама никогда не смогла бы. Но им необходимо двигаться дальше. Даже в момент, когда душевная рана была еще так свежа, Елизавета понимала важность этого.

– У нас остался всего один сын, – стенал Генрих. – Одна драгоценная жизнь между мною и катастрофой. Гарри еще нет одиннадцати лет. Мы должны беречь его. Нельзя потерять и этого сына тоже!

– Он здоров и крепок.

– Но Господь забрал у нас уже троих детей. И есть люди, замышляющие захватить мой трон. Если со мной случится беда, что будет с Гарри? Помните предостережение Писания: «Горе тебе, земля, когда царь твой отрок». Мы оба знаем, что может произойти с королем-ребенком.

– Не забывайте, – сказала Елизавета, – что у вашей матушки после вас больше не было детей и тем не менее Господь в милости своей всегда хранил ее единственное чадо. И привел туда, где вы находитесь сейчас.

– Но Он забрал моего сына, моего наследника… – Голос Генриха сорвался.

Утешение пришло неожиданным образом. Елизавета думала, что дни, когда она могла выносить ребенка, остались в прошлом, и считала, что новая беременность подвергнет ее большому риску. Последняя проходила так тяжело, и Генрих с тех пор берег жену, боясь поставить ее жизнь под угрозу. Но теперь… Еще один ребенок принесет утешение им обоим. Он не заменит Артура, но с ним возродится любовь, и наследование престола будет обеспечено более надежно.

Елизавета набрала в грудь воздуха:

– Генрих, утешьтесь. Господь оставил вам прекрасного принца и двух принцесс. Он по-прежнему на своем месте, и мы оба еще достаточно молоды, чтобы иметь детей.

Генрих сквозь слезы смотрел на нее:

– Вы рискнете собой ради меня?

– Я сомневаюсь, что это будет так уж рискованно. Каждая беременность протекает по-своему. Может, на этот раз все будет не так плохо. И мы найдем утешение в близости.

– О cariad! – Он снова обнял ее, как тонущий человек хватается за обломок судна.

– Еще один ребенок станет утешением для нас обоих, – сказала Елизавета, чувствуя, что Генриху по-прежнему нужна поддержка. – И, мой дорогой, это поможет вам отвлечься от ужасной утраты. Вы известны в христианском мире как рассудительный и мудрый правитель и теперь должны подтвердить свою репутацию тем, как справитесь с этим несчастьем.

– Спасибо, Бесси, за утешение, – ответил ей Генрих. – Теперь я пойду и помолюсь за душу Артура.

– А я чуть-чуть полежу, потом пойду в церковь, – сказала Елизавета. – У меня немного кружится голова. От потрясения.

На самом деле ей с трудом удавалось переставлять ноги, но она все-таки сумела вернуться в свою спальню. Уснуть не получится, это Елизавета понимала, а потому села у огня и попыталась успокоить растревоженный ум. Если бы она могла вообще ни о чем не думать.

И вдруг внезапно все ее существо наполнилось такой любовью к сыну, что она не могла дышать. Любовь была глубокой, чистой и настоящей, она пересиливала смерть. Елизавета любила Артура. И теперь не сомневалась в этом, хотя было уже слишком поздно. Внезапно она упала на колени и завыла, колотя себя в грудь. Прибежали ее дамы.

– Пошлите за его милостью, – распорядилась Кэтрин, пока остальные пытались успокоить королеву.

Но она была безутешна. Мир больше не будет таким, как прежде, когда в нем был Артур. Он ушел от нее полностью и бесповоротно, превратился в воспоминание. Жестокость осознания этого так больно резанула по сердцу, что Елизавете показалось, ей этого не перенести.

Но Генрих поспешил к ней, опустился на колени рядом с нею и заключил ее в объятия.

– О любовь моя, cariad, – пробормотал он. – Позвольте мне утешить вас. Вы дали мне такой мудрый совет. Я благодарил Господа за то, что у нас пятнадцать лет был сын, и прошу вас сделать то же самое. Он ниспослал нам великое благословение.

Тут они оба заплакали. Они переживут эту утрату вместе, как вместе создали Артура, и будут стойко держаться, объединенные скорбью по сыну.

Следующие дни прошли как в тумане. Хорошо, что Генрих установил правила для королевского траура, сама Елизавета была не в состоянии думать о таких тривиальных вещах, как этикет. Леди Маргарет, тоже потрясенная смертью любимого внука, приказала дамам одеть королеву в черное бархатное платье и сюрко[39] с длинным шлейфом и капюшоном. Для нее также изготовили накидку из черного дамаста, а принцессам купили платья из такой же ткани. Елизавета будет соблюдать траур в течение шести месяцев. Все это ничего для нее не значило. Ей было все равно, во что одеваться.

Сесилия прилетела к ней, кто еще мог понять горе сестры так, как она, и они вместе проливали слезы, вспоминая своих умерших детей.

– Они всегда будут с нами, в наших сердцах, – сказала Сесилия. – Примите свое горе. Я не могу отпустить свое. Не хочу. Это будет все равно что заново пережить смерть моих девочек.

– Я хочу, чтобы Артур вернулся ко мне, – сквозь слезы проговорила Елизавета. – Хотя бы на пять минут, чтобы я могла сказать, как сильно любила его. При жизни я не успела этого сделать.

– Не переживайте, он знает, – заверила ее Сесилия и сжала руку сестры.

Елизавета находила утешение в повседневных делах, придерживаясь своего обычного распорядка. Это давало ей опору. Исполняя ежедневные обязанности, она чувствовала себя ближе к Артуру больше, чем когда-либо прежде, и удивлялась: может, он рядом с нею духовно, и это давало ей утешение.

Все проявляли доброту к королеве. Послания с выражениями сочувствия потоком шли отовсюду. Люди отдавали должное принцу, в котором воплощались надежды и чаяния подданных его отца. Говорили, что его добродетели равнялись достоинствам всех прославленных правителей, если не превосходили их. Трагедия смерти Артура затронула все королевство. Его красноречиво восхваляли как радость всех бриттов, славу и надежду страны и самого знаменитого наследника короля. А теперь, говорилось в одном стихотворении, Англия обречена проливать слезы, так как ее надежда умерла. Все это давало мало утешения. Если бы только, сетовала Елизавета вместе с поэтами, судьба даровала Артуру более долгую жизнь в этом мире.

Согревали сердце рассказы о том, как в последний час принц с горячей преданностью вручил свою душу Господу. Как бы ей хотелось быть там, держать его в своих объятиях и окружить любовью, когда он отправлялся в свой последний путь. Почему она не поехала к нему, когда могла? Почему позволила сыну умереть среди чужих людей? Елизавету преследовало чувство вины, и она не могла простить себя.

Из писем, присланных теми, кто был с принцем, она узнала, что Артур сошел в могилу быстро и Кэтрин тоже заболела. Однако испанский врач принцессы сообщил, что она подхватила лихорадку, которая распространилась вокруг Ладлоу, но Артур страдал от какого-то более серьезного недуга.

Вашим величествам следует знать, – писал он, не выбирая слов, – что принцесса остается девственницей, так как у принца не хватало силы, необходимой, чтобы познать женщину. Он был как холодный камень, его терзала чахотка в последней ее стадии, и члены его были слабы. Я никогда не видел такого истощенного человека.

Да, Артур был худым. Елизавету это давно беспокоило, и Генриха тоже. Но если он находился в последней стадии чахотки и это было очевидно врачу Кэтрин, другие доктора тоже не могли не знать этого; почему никто ничего не сказал ей и Генриху? В таком случае они хотя бы могли увидеться с Артуром в последний раз и быть рядом, когда он умирал.

Но какой смысл желать, чтобы все случилось по-другому. Это причиняло новые страдания, а Елизавете хватало горя. Она не винила Генриха за то, что он отправил Артура в Ладлоу. Ведь король не знал, чем болен его сын.

Ей передали завещание Артура, составленное на смертном одре, очень короткое и деловое. Елизавета удивилась, что он оставил все свои личные вещи сестре Маргарет и ничего – жене. Как печально. Она сомневалась, что этим двум молодым людям удалось хоть сколько-то привязаться друг к другу.

Тусклым утром через неделю после смерти Артура Елизавета проснулась от стука, раздававшегося с потолка у нее над головой, будто кто-то хотел привлечь ее внимание. Спустя несколько дней стук повторился, и на этот раз Генрих тоже его услышал. Елизавета выскочила из постели, чтобы разобраться, откуда идет звук. Определенно, кто-то ритмично стучал по полу наверху. Но она знала, что там расположена кладовая, ключ от которой есть только у нее. В этой каморке никого не могло быть. Генрих послал одного из ее слуг проверить на всякий случай, но комната оказалась пустой – никого и ничего, что могло бы объяснить этот стук.

Потом часы Елизаветы стали вести себя странно. Их завели утром, но вскоре королева заметила, что стрелки остановились. Озадаченный управляющий осмотрел механизм:

– Главная пружина спущена, мадам.

– Но я все время была здесь. Часы никто не трогал.

– Тогда, боюсь, я не могу этого объяснить, – сказал управляющий и снова завел часы.

Стук больше не повторялся, но однажды вечером Елизавета услышала шаги наверху – кто-то ходил по кладовой. Утром, встав на молитвенную скамью, она почувствовала чье-то нежное прикосновение к своей руке. Самое странное, что несколько раз, когда Елизавета перед сном лежала в постели и читала, кто-то как будто дул холодным воздухом ей на лицо и руки. Что могло быть причиной этих ощущений, если рядом не было окон, из которых могло бы тянуть сквозняком? А потом Генрих, прогуливаясь как-то раз по саду, услышал голос Артура, который спросил, здоров ли он?

Елизавета никак не могла найти объяснения этим происшествиям. Однажды на пустом листе бумаги, лежавшем в ее ларце с письменными принадлежностями, появилась дата рождения Артура. Она понимала: ей хочется верить, что сын пытается войти с нею в контакт, и невольно возвращалась мыслями к тому моменту после смерти Бет, когда ощутила детскую ручку в своей руке. Как еще истолковать эти странные переживания?

Пришла весна – как насмешка. Елизавета несла свое невыносимое горе, будто тяжкую ношу, и не могла спать, хотя и жаждала забвения, чтобы ни о чем не думать. Она снова чувствовала себя опустошенной, вымотанной и бессильной. Одышка вернулась. Елизавета посоветовалась с доктором Льюисом, тот объяснил ее симптомы переживанием глубокого горя и прописал ей лекарство, которое почти не помогало.

Генриху рекомендовали не привозить тело Артура в Лондон для погребения в Вестминстерском аббатстве. Чахотка заразна. Поэтому принца решили похоронить в Вустерском соборе. Из-за эпидемии в западных областях Англии скорбящим родителям посоветовали остаться дома, к великому разочарованию Елизаветы. Короля и королеву на похоронах представлял граф Суррей.

Их оповещали о ходе событий письмами. Тело Артура было выставлено в главном холле замка Ладлоу, после чего его с траурной пышностью перенесли в прекрасную церковь Святого Лаврентия, расположенную неподалеку, где гроб с телом покойного три дня находился перед алтарем. В День святого Георгия при ужасной погоде его доставили в Вустер в сопровождении огромной процессии плакальщиков и скорбящих. Кэтрин на похоронах не присутствовала. Обычай не позволял этого вдовам, к тому же она все равно была больна. По желанию Генриха Артура предали земле рядом с главным алтарем собора под плач и стенания провожающих.

В день погребения Генрих и Елизавета вместе молились о душе Артура в часовне королевы, стоя на коленях и держась за руки. Настал момент, когда они не могли продолжать, захлебнувшись слезами.

– Мы построим для него обетную церковь, где станут постоянно возносить молитвы о его душе, – сквозь слезы проговорил Генрих. – Она будет прекраснее всех королевских гробниц, мы украсим ее резными розами Тюдоров, решетками Бофортов, гранатом Кэтрин, соколом и путами Йорков, чтобы весь мир знал, кто он.

Елизавета ясно представила себе эту картину:

– Мы будем ходить туда и навещать его, нашего прекрасного мальчика. – Больше она ничего не могла сказать, задохнувшись от рыданий.

Глава 23

1502 год

Жизнь должна была продолжаться. Детям требовалось утешение после смерти брата, да и юная девушка, лежавшая больной в Ладлоу, не уходила из мыслей Елизаветы. Бедная Кэтрин. Жена и не жена, только шесть месяцев она провела замужем и теперь вдова в шестнадцать лет. Бедняжка заболела вдали от дома, в чужой стране, и, наверное, чувствовала себя очень скверно. Елизавета регулярно писала ей, справлялась о здоровье, уверяла, что она любима и о ней позаботятся. Они еще даже не начали обсуждать будущее Кэтрин, что с нею будет, если она выживет.

Генрих имел долгую беседу с Гарри, втолковывал ему, что теперь он – наследник трона, будущий король Англии и должен еще усерднее учиться. Елизавета подозревала, что Гарри давно уже завидовал Артуру и смерть брата вызвала у него противоречивые чувства. Они мало знали друг друга и не были близки, так как росли в разлуке: Артур – в Ладлоу, а Гарри по большей части в Элтеме. И кто стал бы винить младшего из братьев за желание стать королем и мечты о славном будущем? Он рожден для того, чтобы носить корону.

Отношение Генриха к Гарри было сложным. Он глубоко любил принца и гордился им, но временами казалось, что младший сын ему не нравится, король часто бывал с ним резок и выказывал мало привязанности к нему. Тем не менее Генрих стал оберегать его, зная, что отныне все надежды на будущее династии сосредоточены на одном этом мальчике. Елизавета гадала, связано ли недовольство ее супруга младшим сыном с тем, что тот остался в живых, когда Артур, на которого король так рассчитывал, мертв.

Гарри быстро начал роптать. После очередного отцовского наставления о том, каких добродетелей ожидают от монарха, он пришел к Елизавете, сердито выпятив маленькую нижнюю губу.

– Отец так несправедлив ко мне, – жалобно проговорил принц, опустившись на пол у ног матери и грустно глядя на нее.

– Почему? – спросила Елизавета, взъерошив его подстриженные в кружок волосы.

– В прошлом году он обещал, что после женитьбы Артура организует для меня мой собственный двор в замке Коднор. Я ждал и ждал, когда он это сделает, а теперь он говорит, что я буду жить при дворе с Маргарет и Марией. Это нечестно! Почему я должен страдать из-за смерти Артура?

Елизавета вздохнула:

– Сын мой, я разделяю ваши чувства. Но вам нужно понять, как вы теперь дороги своему отцу.

– Я этого не заметил, – буркнул Гарри. – Он все время читает мне мораль.

– Но это так, уверяю вас. Что касается вашего собственного двора, король желает, чтобы вы были рядом с ним и он мог не переживать за ваше здоровье и безопасность. Эти вещи очень важны для него. И я тоже хочу видеть вас здесь. Теперь вы – мой единственный сын, и вы для меня – всё.

Вместо ответа Гарри вскочил на ноги, обвил руками шею Елизаветы и воскликнул:

– Я люблю вас, матушка! Вы лучшая королева во всем мире. Но я так надеялся поехать в Коднор.

– Очень хорошо, что вы туда не поехали, – возразила Елизавета. – Дербишир так далеко отсюда.

Королевские обязанности мало учитывали траур. Елизавета была вынуждена участвовать в церемониях ордена Подвязки, принимать послов, готовиться к свадьбе Маргарет, а в конце апреля пришло любопытное письмо из монастыря минориток в Олдгейте, что неподалеку от Тауэра. Написала его аббатиса Элис Фицльюис, кузина тети Риверс, которую Елизавета помнила: они встречались при дворе много лет назад, до того как эта женщина обратилась к религии. Настоятельница покорнейше просила, чтобы королева, не чужая ей, навестила ее. К письму прилагался подарок – небольшая бутылочка розовой воды.

В тот же день по странному совпадению Генрих сообщил Елизавете, что они проведут несколько дней в Тауэре.

– Возьмите с собой только небольшую свиту. Я намерен допросить Тирелла до того, как на следующей неделе он предстанет перед судом. Вы, вероятно, захотите присутствовать.

– Да, мне бы этого хотелось. Я бы задала ему несколько вопросов. Это весьма кстати, так как моя родственница, аббатиса монастыря минориток, хочет увидеться со мной.

Елизавету удивила эта просьба. Она хорошо помнила тот давний день в Вестминстере, когда мать сильно переживала из-за разорванного королем Людовиком брачного контракта с Елизаветой, а тетя Риверс со своей кузиной утешали ее. Лет десять назад Элис стала монахиней, и Елизавета слышала, что недавно ее избрали аббатисой. Но они никогда не были близки – на самом деле почти не знали друг друга, – а потому Елизавету удивило желание этой женщины видеть ее.

Позже в тот же день они с Генрихом сели в королевскую барку и вскоре уже обустраивались в королевских покоях Тауэра. Елизавета ясно сознавала, что совсем недалеко от нее находится в заключении Тирелл, и размышляла, сможет ли она добиться от него ответа на вопрос, что случилось здесь с ее братьями много лет назад? Если, конечно, ему что-нибудь известно. Все это время ей хотелось узнать правду, но теперь, когда она оказалась почти у цели, ее обуял страх перед тем, что может открыться.

На следующее утро Елизавету и Генриха в сопровождении эскорта отвели в дом коменданта на Тауэр-Грин, куда из камеры, расположенной в соседней Колокольной башне, доставили Тирелла. Он был небрит, сильно исхудал и выглядел совсем стариком, его грязная одежда источала тошнотворный запах. Заключенный встал перед королем и королевой по другую сторону стола рядом с констеблем.

– Сэр Джеймс, – произнес Генрих, – мое терпение истощилось. Вы провели здесь несколько недель и до сих пор не решились просветить моих советников насчет того, почему помогали изменнику Саффолку и подстрекали его бежать ко двору Максимилиана.

Тирелл глядел на него исподлобья. Елизавета поняла, что это крепкий орешек.

– Ваша милость, я не знал, что он решил скрыться, поэтому мне нечего сказать, – ответил Тирелл.

В его манерах сквозило безразличие к своей судьбе, приводящее в бешенство короля. Неужели он не понимал, в каком опасном положении оказался?

– Перестаньте, сэр Джеймс, – возразил Генрих, – нам известно, что вы общались с ним перед тем, как он покинул Англию. Разве вы не помните, что написали вот это? – Король толкнул по столу письмо.

Тирелл мельком взглянул на него:

– Я не помню, так бывает.

– Это ваш почерк. – Генрих достал два донесения Тирелла, присланные из Гина.

– Может, я и написал его. Но оно было неправильно истолковано.

– Я не уверен, что слова «ваши законные притязания на трон» могут быть поняты двояко, – прошипел Генрих, глядя на Тирелла стальным взглядом.

– Я имел в виду наследование трона. Если с наследниками вашей милости что-нибудь случится – не дай Боже! – тогда Саффолк мог бы иметь претензии.

Генрих стукнул кулаком по столу:

– Не юлите! Из этого письма ясно, что вы знали о намерении Саффолка податься к Максимилиану и его планах. Вы предательски поощряли его.

– Нет.

– Хорошо, сэр Джеймс, я оставлю вас еще немного подумать о том, какие у вас есть варианты, но недолго, помните. Уведите его.

– Постойте! – вмешалась Елизавета. – У меня есть к нему вопрос.

Тирелл уставился на нее:

– Ваша милость?

– Я слышала, – сказала Елизавета, глядя ему в глаза, – что вы были в Королевской гардеробной Тауэра в сентябре тысяча четыреста восемьдесят третьего года. Вам известно что-нибудь о судьбе моих братьев, короля Эдуарда Пятого и герцога Йоркского? Вы видели их?

Тирелл слегка покраснел:

– Я ничего о них не знаю, мадам.

Он лгал, Елизавета была в этом уверена, так как глаза у него забегали.

– Может быть, об этом вы тоже подумаете, – холодно произнес Генрих и кивнул страже.

Когда Тирелла увели, Елизавета повернулась к королю:

– Думаю, он знает больше, чем говорит.

– Я в этом не сомневаюсь. Он хитер. Ну, мы дадим ему немного времени потомиться. Вы подкинули ему вопрос, который может вызвать у него гораздо больше беспокойства. Цареубийство – это самый страшный род измены.

– Да, тут вы правы. Если было цареубийство, то речь идет не просто о совершенном преступлении – к нему прибавляется его сокрытие и, как результат, состояние неопределенности, которое сказалось на многих, не говоря уже о политической нестабильности, возникшей из-за сомнений: вдруг мои братья в один прекрасный день объявятся, что дало повод воспользоваться этой ситуацией разным самозванцам. Моя несчастная мать умерла, так и не узнав, что случилось с ее сыновьями. Когда я думаю о них, как они сидели в Тауэре, всеми покинутые, напуганные и ждали смертного часа, меня обуревают слезы, даже сейчас.

Генрих схватил руку Елизаветы. В последнее время между ними возникла новая нежность.

– Не забывайте: если Тирелл причастен к этому, он действовал по чьему-то приказу. И мы не знаем наверняка, замешан ли он в этой истории, пусть даже он и побывал в Тауэре в то время. Думаю, Тирелл что-то знает, но доказательств нет. Посмотрим, что он скажет через пару дней, когда я снова допрошу его.

Днем, сгорая от желания узнать, зачем ее позвали в монастырь, Елизавета поехала в носилках к минориткам, и ее провели к аббатисе. Элис Фицльюис ждала ее. Она располнела с тех пор, как Елизавета в последний раз виделась с нею, но сохранила привлекательность, и лицо ее было исполнено мудрости.

– Ваша милость, какая честь для меня, – промолвила Элис, когда Елизавета опустилась на колени, чтобы поцеловать ее перстень. – Вы здоровы? Ваша тетя сообщает мне новости о вас в своих письмах. Мы все были весьма опечалены известием о смерти принца Артура.

– Кажется, я живу в двух мирах, почтенная матушка, – ответила ей Елизавета. – Одна часть меня продолжает обычное существование, способна выполнять положенные действия и даже временами смеяться; другая пребывает в печали. Я падаю в пропасть по крайней мере раз в день.

– Это нормально, дитя мое, – сказала аббатиса, подвела Елизавету к красивому дубовому креслу у очага, а сама уселась на стул. – Вы должны утешаться мыслью, что Господь дающий забрал Артура к Себе и ваш сын наверняка оказался на небесах, так как я слышала, что он был весьма добродетельным и набожным принцем.

– Да, да, он был, – выдохнула Елизавета. – Я постоянно переживаю, вспоминая его жизнь и думая о том, что сделала и чего не сделала, а должна была бы. Всегда рассчитываешь, что дети переживут тебя и на все хватит времени. Но не мне ли, потерявшей троих детей, следовало бы иметь на этот счет другое мнение.

– Вы сделали для Артура все, что могли, я в этом не сомневаюсь.

– Я могла бы больше любить его! – выпалила Елизавета. – А на деле, пока он был жив, всегда терзалась сомнениями на этот счет и испытывала чувство вины. А теперь Артура нет, и меня переполняет любовь к нему. Он болел, а я не сумела защитить его. Всегда появлялись причины, почему я не могла поехать к нему или почему мы с королем не обращали внимания на тревожные признаки. Думаю, Генрих не хотел ничего замечать, мы с ним оба отказывались видеть то, что должны были. Но я всегда стремилась оберегать Артура, и это желание до сих пор не угасло, только теперь я не могу его уберечь ни от чего.

Аббатиса терпеливо слушала ее излияния, но тут подняла руку:

– Отныне его оберегает Господь, и все земные напасти, которые он переживал, остались в прошлом. На небесах царит совершенное счастье. Иисус сказал: «В доме Отца Моего обителей много». Там ждут всех. Вам не стоит больше беспокоиться об Артуре. О нем заботится Господь.

Елизавета склонила голову, из глаз ее полились слезы. А вместе с ними пришло ощущение покоя. Может быть, те странные происшествия были попыткой Артура сказать ей, что с ним все в порядке.

– Спасибо вам, почтенная матушка, – поблагодарила Елизавета. – Мне стало гораздо лучше. – Она глубоко вздохнула, чтобы успокоиться. – Но вы пригласили меня не только для утешения. Что я могу сделать для вас?

– Я, конечно, обращаюсь к вам за деньгами, – сказала аббатиса, улыбаясь с извиняющимся видом. – Две из моих престарелых и немощных монахинь должны отправиться в богадельню, но у них нет средств даже на пропитание, а двое наших слуг пребывают в нужде.

– Я сделаю пожертвование, – отозвалась Елизавета.

– Благодарю вас, я знала, что могу рассчитывать на известную всем щедрость вашей милости. – Аббатиса помолчала. – Моя кузина, леди Риверс, хочет, чтобы я напомнила вам о ней. Она была счастлива во втором браке с сэром Джорджем Невиллом.

– Я слышала об этом, – сказала Елизавета, с печалью думая о своем удалом дяде Энтони, которого жестоко сгубил узурпатор Ричард.

Аббатиса встала и, подойдя к окну, посмотрела на Тауэр:

– Другой мой кузен, сэр Джеймс Тирелл, сейчас находится там по обвинению в измене.

Елизавета промолчала, ожидая, когда аббатиса откроет ей, ради чего на самом деле вызвала ее.

– Есть несколько дам, которые живут здесь в затворничестве и хотели бы увидеться с вами, – продолжила Элис. – Они поделились со мной кое-какими сведениями про сэра Джеймса, которые встревожили меня, и я думаю, вам нужно это услышать, так как дело очень близко касается вашей милости.

Елизавета затаила дыхание.

– Речь идет о моих братьях? – прошептала она.

– Боюсь, что да. Попросить этих дам прийти сюда? Или ваша милость предпочитает посетить их там, где они живут? Они решили не покидать мир, но укрыться здесь. Думаю, эти женщины по разным причинам чувствуют себя спокойнее внутри наших стен. Они не хотят ввязываться в мирские распри, но я убедила их, что теперь, раз сэр Джеймс находится под стражей, они должны огласить известные им сведения.

– Я встречусь с ними. Пусть придут сюда.

Аббатиса позвонила в колокольчик, и вошла молодая монахиня.

– Скажите дамам, что живут в затворничестве, наша королева хочет их видеть.

Монахиня торопливо удалилась.

Наконец вошли четыре строго одетые женщины, аббатиса выдвинула для них скамью. Дамы нервно сделали реверансы Елизавете. Она сразу узнала одну из них – ту, что была во вдовьем вимпле:

– Миледи Норфолк! Я слышала, что вы живете в монастыре, но не знала, в каком именно. Как у вас дела?

– Я чувствую себя неплохо, ваша милость.

Вдовствующая герцогиня выглядела напряженной. Она заметно постарела с момента свадьбы ее дочери Анны с юным Йорком, которая состоялась двадцать четыре года назад. Еще бы, ведь эта женщина потеряла двоих мужей и единственного ребенка, а еще раньше – сестру Элеонору, на которой, если верить Ричарду, был тайно женат отец Елизаветы. Известна ли герцогине правда об этом? Осмелится ли королева спросить? Нет. Последствия могут быть далекоидущими, об этом страшно даже подумать. Елизавета напомнила себе, что ее законнорожденность теперь подтверждена законом.

Аббатиса представила остальных женщин: Элизабет Брэкенбери, Мэри и Томасина Тирелл. Услышав эти имена, Елизавета вздрогнула:

– Брэкенбери? Не он ли был констеблем Тауэра при Узурпаторе?

– Это мой отец, – с сильным йоркширским акцентом ответила Элизабет Брэкенбери, женщина лет тридцати, с грубоватыми чертами лица, неопрятно одетая; из-под чепца у нее выбивались пряди темных волос. – Я нашла прибежище здесь после того, как его убили при Босворте.

– А вы обе в родстве с сэром Джеймсом Тиреллом? – спросила Елизавета двух других дам, чувствуя, как в ней нарастает напряжение; у нее возникло инстинктивное ощущение, что этим женщинам известна правда о ее братьях.

– Я его сестра, – ответила Мэри, голос ее слегка дрожал. Худая, с крупным, похожим на клюв носом, она напоминала попавшуюся в силок птицу – такая мысль пронеслась в голове у Елизаветы.

– А я – кузина, – добавила Томасина.

Женщины обладали явным фамильным сходством, но ни одна не была похожа на смуглого Тирелла.

– Наша подруга Джойс Ли, которая живет с нами, тоже должна быть здесь, но к ней пришел законник Томас Мор, ее молодой друг, – сухо проговорила герцогиня. – Правда, ей нечего открыть вашей милости. Все скажут эти три леди. Узнав об аресте сэра Джеймса Тирелла, они доверились мне, и я сразу решительно заявила, что наш долг – подготовить вас к тому, что может выясниться при допросе.

Мэри Тирелл, казалось, внутренне боролась с собой.

– Или может не выясниться, зная, каков он, – пробормотала она, а потом затараторила: – На самом деле, мадам, восемнадцать лет назад Джеймс признался мне и Томасине, что ему приказали организовать убийство ваших братьев, принцев.

Елизавета задрожала.

– Вам это точно известно? – заикаясь, проговорила она совсем чужим голосом.

– Зачем ему лгать? Он сказал нам, что распоряжение отдал король Ричард. Все было сделано в строжайшей тайне. Джеймс потребовал ключи у сэра Роберта Брэкенбери, отпустил его и охрану на ночь. Он привел с собой лихих людей и приказал им задушить бедных невинных мальчиков, пока те спали, а потом закопать их тела внутри Тауэра.

Елизавета закрыла глаза, силясь унять боль. Она все время боялась именно этого. Невыносимо было думать о том, как жестоко оборвались жизни двух ее младших братьев.

– После этого король Ричард наградил его, – добавила Томасина. – Мои родные удивлялись, откуда взялось это богатство и почему?

– Тогда мы спросили его, и он рассказал нам, что сделал, вот и стало понятно, как он обогатился, – добавила Мэри. – Разумеется, в то время его никто не мог тронуть, но после Босворта… Ну, мы оказались не на той стороне, и Джеймс не мог рассчитывать на защиту короля. Он взял с нас клятву хранить его тайну. Сказал, что нам всем будет грозить опасность, если правда всплывет наружу: его покарают за измену, а нас – за укрывательство. Вот почему мы с Томасиной спрятались здесь. Мы просто хотели исчезнуть. Но с тех пор я постоянно мучилась оттого, что должна молчать об известной мне страшной правде.

– Простите нас, мадам, нам нужно было рассказать обо всем раньше, особенно когда Перкин Уорбек объявил себя Ричардом, герцогом Йоркским, – прошептала Томасина, со страхом глядя на королеву.

Елизавета ужаснулась. Она едва могла поверить тому, что слышит. Эти женщины знали… знали все восемнадцать лет! И ни одна из них не открыла рта… Это невероятно! Неужели у них не хватало воображения, чтобы представить, какую боль пришлось пережить ее семье, или ума, чтобы понять, как критически важно было Генриху узнать, что случилось с ее братьями? А Ричард… Он лгал ей, настойчиво и убедительно, а на самом деле на его руках была кровь детей. Несколько мгновений Елизавета сидела молча, у нее кружилась голова, ее тошнило.

– Ваш откровенный рассказ избавил бы нас от множества проблем, а меня – от невыносимой сердечной боли, – наконец проговорила она сдавленным голосом и повернулась к герцогине. – Вы тоже знали? – вопрос прозвучал осуждением.

– Они открылись мне два дня назад, – ответила она. – Лучше бы они сделали это раньше. Я все время мучилась сомнениями, что же случилось с моим зятем Йорком?

– Мадам, простите меня, мне очень жаль, – сказала Мэри. – Я понимаю, что скрывать такие сведения было неправильно.

– На мне тоже лежит вина. Я уже давно догадывалась о том, что произошло, – вступила в разговор Элизабет Брэкенбери. – Когда поползли слухи об убийстве принцев, я спросила отца, знает ли он, что с ними сталось? Отец сказал, что сэр Джеймс пришел и потребовал отдать ему ключи, а потом отпустил его и стражу на ночь, показав предписание короля Ричарда. Сэр Джеймс обещал, что с принцами не случится ничего дурного. Но мой отец всегда сомневался в этом. Понимаете, на следующий день он вернулся, а принцев нет. И никаких следов того, куда они могли подеваться. Отец не знал, живы они или убиты, хотя подозрения у него были.

– И тем не менее он сражался на стороне Ричарда при Босворте, – сказала Елизавета. – И отдал жизнь за него. Разве он поступил бы так, если бы подозревал его в убийстве невинных детей?

– Он был связан с Ричардом и боялся того, что может с ним случиться, если нынешний король Генрих захватит королевство и женится на вашей милости. Если бы стало известно, что он отдал ключи Тиреллу и содействовал, вольно или невольно, убийству ваших братьев, ему могло бы не поздоровиться. Он боялся обвинения в умысле на измену, потому и сражался за Ричарда, чтобы тот сохранил трон.

– Но вы знали правду? – не отступалась Елизавета.

– После приезда сюда я напрямик спросила Мэри, имеет ли сэр Джеймс отношение к исчезновению принцев. Она сказала «нет», но я подозревала, что она лжет.

– Я боялась! – вскрикнула Мэри. – Вы могли выдать Джеймса… и меня вместе с ним.

– Нет, я только хотела знать правду! Я тоже предпочла скрыться в монастыре, так как после Босворта моего отца посмертно лишили прав и состояния. Потом его земли вернули мне, но я все равно не решалась уйти отсюда. Фамилия Брэкенбери всегда будет связана в сознании людей с Ричардом.

– Я сказала правду, – прошептала Томасина. – Мне нужно было облегчить душу.

– Лучше бы вы сообщили об этом властям! – взорвалась герцогиня.

Три женщины склонили повинные головы.

– Мы были слишком напуганы, – призналась Мэри. – Хотели, чтобы о нас просто забыли. Только узнав, что Джеймс в Тауэре, я почувствовала: пора открыться аббатисе, мне нужен был ее совет, как поступить.

– И вы никому больше об этом не рассказывали? – спросила Елизавета.

– Только Джойс Ли.

– Мы можем рассчитывать на ее сдержанность?

– О да, мадам. Она вскоре примет постриг.

– Ваша милость, – вступила в разговор аббатиса, – вы услышали признания этих женщин. Как вы поступите?

Все со страхом уставились на Елизавету. Она колебалась, держась спокойно и строго, внутри у нее бушевало чувство, что ее предали, она не знала, что сказать. С нею обошлись очень плохо, а также с Генрихом и с Англией. Но Христос призывал людей прощать согрешивших против них не семь раз, а семьдесят раз по семь.

– Я не держу зла на вас, – через силу проговорила Елизавета. – Вы хранили верность семье и поступали, как того требовал ваш долг перед родными. Мне известно, каково это – жить в страхе, и я позабочусь о том, чтобы вас не наказали за вашу сегодняшнюю откровенность. Но король должен узнать обо всем. Он захочет допросить сэра Джеймса о том, что вы мне сказали. И я тоже это сделаю.

Мэри была на грани слез:

– Я не из тех, кто нарушает свое слово, мадам, но надеюсь, мой брат поймет, почему мне пришлось сообщить вам то, что я знала.

– Это не такой уж серьезный проступок в сравнении с тем, что сделал он, – ответила Елизавета. – И он поставил вас в безвыходное положение.

Аббатиса встала и подала Елизавете запечатанное письмо:

– Мадам… Я написала сэру Джеймсу, побуждая его ради блага собственной души очистить совесть и все рассказать. Прошу вас, проследите, чтобы письмо попало к нему.

– Хорошо, – ответила Елизавета и поднялась.

– Да благословит вас Господь, – сказала Элис Фицльюис.

Елизавета отпустила фрейлин и села у окна с видом на Темзу, пытаясь собраться с мыслями. Это было уже слишком, вдобавок к смерти Артура. Много лет она горячо желала узнать правду, но правда эта произвела на нее гораздо более сильное и болезненное впечатление, чем она предполагала. Представляя себе, что пережили ее братья, Елизавета заливалась слезами. Успели ли они проснуться, боролись ли в ужасе за свою жизнь? В любом случае они умерли, не имея возможности причаститься. Страшно думать об этом. Единственным утешением для Елизаветы было то, что Нэд регулярно исповедовался в своих грехах, каждый день опасаясь внезапной смерти.

А Ричард… Это было самое ужасное предательство. Он кормил ее мать пустыми заверениями, демонстрировал дружеское расположение к самой Елизавете, ухаживал за ней, а сам был виновен в убийстве ее братьев. Он лгал и лгал. А она ему поверила. Как же она была глупа!

Не ей судить его. Это сделал Бог. Он даровал Генриху победу при Босворте. И все же Елизавета пылала гневом против Ричарда и Тирелла, который был его сообщником и совершил жестокое, подлое преступление.

– Почему, черт подери, они молчали до сих пор? – взорвался Генрих, бросив на стол перо.

В кабинете больше никого не было, и Елизавета только что закончила рассказ о посещении монастыря минориток.

– Я тоже желала бы, чтобы это случилось раньше, – ответила она на гневную вспышку мужа, – но Мэри не хотела предавать брата. Прошу вас, не наказывайте ее.

Лицо Генриха побагровело.

– Если бы я знал с самого начала то, что знаю теперь, это избавило бы меня от долгих лет тревог по поводу самозванцев и мой трон был бы в безопасности. Посмотрите на меня! Я состарился раньше срока из-за всех этих тревог, которые мне пришлось пережить. И вы ждете милосердия!

– Генрих, прошу вас! Окажись вы на ее месте, разве вы предали бы доверие своего брата? Рискнули бы тем, что из-за вас он может попасть на плаху?

Король сдался, но гнев его не остыл.

– Имелись и более важные проблемы.

– Да. Но настоящий виновник – Тирелл, а не его сестра.

– Ей-богу, теперь он заговорит. Я его заставлю.

– Пусть сперва прочтет письмо аббатисы.

Генрих вздохнул:

– Хорошо. Но завтра утром первым делом он предстанет перед нами.

Тирелл стоял с посеревшим лицом. Всю его браваду и напускное безразличие как рукой сняло. Он не смел встретиться взглядом с Елизаветой.

– Ну, сэр Джеймс, что вы имеете сказать нам? – рявкнул Генрих.

Узник как будто силился подобрать слова.

– Правда ли то, что сообщила мне ваша сестра? – холодно спросила Елизавета.

Тирелл замялся.

– Да, ваша милость.

– И обоих моих братьев задушили? Ни один не выжил?

– Да.

– И это было сделано по приказу узурпатора Ричарда? – вмешался Генрих.

– Да, сир.

– Тем не менее вы понимали, что это преступление. Полагаю, вы надеялись получить свою выгоду? Или вы намерены утверждать, что выполнили приказ из страха?

Тирелл опять замялся.

– Ну? – Лицо Генриха было мрачнее тучи.

– Я искал продвижения по службе. Когда король Ричард сказал, что у него есть очень важное поручение, которое нужно выполнить втайне, я ухватился за эту возможность. А узнав, о чем идет речь, хотел отказаться, но не посмел. Понимаете, сир, я знал, что обладаю сведениями, которые, в случае если о них станет известно, могут стоить королю трона, как и оказалось впоследствии, когда слухи о расправе над принцами лишили его необходимой поддержки. Если бы я не стал выполнять приказ Ричарда, то поставил бы себя самого в опасное положение, я боялся, что он не оставит меня в живых, чтобы я не мог рассказать правду.

Генрих не дал слабины:

– И вы убили двух невинных мальчиков.

– Я не сам это сделал, сир. Все исполнили мой конюший Джон Дайтон и Майлз Форрест. Меня даже не было в комнате.

– И вы полагаете, это освобождает вас от ответственности? Вы отдали им приказ!

– Сир, я сказал вам правду.

– Они мучились? Понимали, что происходит? – вскричала Елизавета, не в силах больше сдерживаться.

– Они спали, мадам. Я не слышал никаких звуков борьбы. Все закончилось очень быстро.

– Где похоронили тела? – спросил Генрих. – Я обыскал весь Тауэр и не нашел ничего.

– Увы, сир, я не знаю. Я ушел до того, как их закопали. Но Дайтон сможет вам сказать.

– Я вызову его на допрос, – сказал Генрих. – А теперь, сэр Джеймс, вы, вероятно, объясните мне, почему помогали изменнику Саффолку?

Тирелл наверняка понимал, что смерти ему не миновать, и открыл все: как он проникся симпатией к де ла Полю; как Саффолк обещал ему награду гораздо большую, чем то, что он получил от Генриха, и как он уверил себя, что, помогая Саффолку попасть к имперскому двору, не совершает измены.

Генрих слушал его с мрачным видом.

– На следующей неделе вас будут судить в Гилдхолле, – произнес он наконец. – Знайте, что вы можете отвечать на обвинения, но о деле с принцами не упоминайте.

Елизавета в изумлении воззрилась на короля.

– Уведите заключенного, – приказал Генрих.

– Почему он не должен упоминать про моих братьев?! – воскликнула Елизавета, как только они оказались одни в его кабинете.

– Потому что я хочу, чтобы эта история получила подтверждение, прежде чем о судьбе ваших братьев станет известно всем. Ни к чему, чтобы старая полемика по поводу вашей законнорожденности возникла снова.

– Но вы будете спокойнее чувствовать себя на троне, если люди узнают, что принцы мертвы.

– Люди узнают, об этом я позабочусь. Но я не хочу, чтобы при дворе начались пересуды.

Елизавета поняла, что его тревожит. Ее законнорожденность была критически важна для устойчивости династии Тюдоров и наследования власти. Этот вопрос всегда оставался для Генриха весьма чувствительным. Он даже запретил книги, в которых упоминался изданный Ричардом акт, объявлявший всех детей Эдуарда IV бастардами, и Елизавета была от души благодарна ему за это. Упоминание о ее братьях могло вновь поднять эту тему. Генрих прав: лучше соблюдать осмотрительность.

С Дайтоном король встречался сам. Зачем ей испытывать новые потрясения и еще раз слушать, как умерли ее братья. Вечером Генрих пришел. Елизавета опасалась, что он не станет рассказывать ей обо всем в подробностях.

– Что за негодяй! – выпалил король, принимая от нее кубок с вином, прежде чем лечь в постель. – Подлец из подлецов, и к тому же хитер. Мне пришлось вытягивать из него каждое слово. Он сказал, что закопал ваших братьев под лестницей, под какой-то кучей хлама, но не думает, что тела и теперь там, так как Тирелл говорил ему, будто Ричард намеревался позже перенести их куда-нибудь. Я спросил его, может ли он указать точное место, а он ответил, что не помнит. Сомнительно, конечно, но больше мне ничего выудить из него не удалось. Бесси, сегодня днем я приказал своим людям осмотреть каждую лестницу в Тауэре, и ни под одной не обнаружили никаких признаков, что там когда-то копали.

У Елизаветы от разочарования поникли плечи. Она надеялась, что сможет похоронить своих братьев достойно, как им полагалось по рангу. И вот ей отказано даже в этом утешении. И все же она наконец смирилась со своей утратой. Теперь, по прошествии стольких лет мучительной неопределенности, она знала правду, это давало ей некое утешение и чувство облегчения. Екатерина и Бриджит едва ли помнили своих братьев, а вот Сесилия переживала боль утраты вместе с нею, и Анна тоже, хоть и в меньшей степени. Сесилию эта новость поразит сильнее всех.

В Гринвич Елизавета вернулась к Вознесению, понимая, что всегда будет нести в сердце боль утраты. Прошло несколько недель, и она узнала, что на суде в Гилдхолле Тирелла обвинили в измене и приговорили к смерти. Вскоре после этого ему отрубили голову на Тауэрском холме. Изменник понес заслуженную кару за совершенные преступления, особенно за те, о которых на суде не упоминали. Справедливость наконец восторжествовала.

На следующей неделе Генрих объявил, что Тирелл признался в убийстве короля Эдуарда Пятого и герцога Йоркского. Известие это не произвело особого шума – вчерашние новости, ушедшие в историю, память у людей короткая. Вероятно, многие и без того уже были убеждены, что принцев убили, какая теперь разница, если давнишние подозрения подтвердились.

И Елизавета уверилась окончательно и бесповоротно, что новых самозванцев не появится.

Среди прочих забот Елизавета не забывала и о своей невестке. Кэтрин лежала больная в Ладлоу уже больше месяца. Принцесса медленно поправлялась, но Фердинанд и Изабелла выражали тревогу и требовали, чтобы их дочь немедленно увезли из этого нездорового места. Доктор Линакр заверил Елизавету, что ее невестка скоро достаточно оправится для путешествия, тогда королева послала в Ладлоу эскорт и обтянутые черной тканью носилки, которые должны были доставить выздоравливающую Кэтрин в Ричмонд.

Увидев принцессу, Елизавета ужаснулась. Перед Рождеством девушка цвела юной красотой и здоровьем, рыжеволосая, розовощекая, ясноглазая. Теперь она исхудала, волосы тусклые, глаза безжизненные. Елизавета вспомнила завещание Артура и вопиющее упущение, которое он сделал. Действительно ли Кэтрин так скорбела из-за смерти Артура, или ее жалкий вид – результат болезни? Определить это не представлялось возможным, и расспрашивать невестку Елизавета не хотела. Лучше считать, что она безутешна в своей утрате.

– Добро пожаловать, мое дорогое дитя. – Елизавета подняла Кэтрин из реверанса, чувствуя, как выпирают кости ее позвоночника из-под бархатного платья. – Сердце мое было с вами в эти последние недели.

– Как и мое – с вашим величеством, – ответила Кэтрин.

– Я вам очень сочувствую – овдоветь такой молодой. Хочу заверить вас, что, пока вы в Англии, материнская и отцовская забота вам обеспечена.

– Благодарю вас, ваше величество. – На глазах принцессы блеснули слезы.

– Король собирается определить вам место, где вы поселитесь, пока ваше будущее не определено, – сказала Елизавета и жестом пригласила Кэтрин садиться. – Есть два места на выбор: дворец епископа Даремского на Стрэнде, неподалеку от Лондона, или дворец архиепископа Кентерберийского в Кройдоне, что в нескольких милях к югу.

Кэтрин попыталась улыбнуться:

– Его величество очень добр. Какой из дворцов порекомендует ваше величество?

– Я бы поехала в Кройдон, он расположен в сельской местности, и при этом оттуда удобно добираться до Сити и Вестминстера. Это прекрасный дворец, вполне подходящий для принцессы, и воздух там здоровый.

– Тогда я поеду туда. Но, мадам, что же теперь будет со мною?

– Честно говоря, Кэтрин, мы с королем еще это не обсуждали. Мы скорбели о смерти Артура и больше беспокоились о вашем здоровье, чем о будущем. Но я поговорю с его милостью сегодня же вечером.

– Благодарю вас, мадам.

– Вы хотели бы вернуться домой, в Испанию? – мягко спросила Елизавета.

Девушка сглотнула.

– Я хочу поступить так, как будет угодно моим родителям. – Это был правильный ответ знающей свой долг дочери. Кэтрин хорошо воспитали.

– Разумеется. Мы вернемся к этому завтра. И я прикажу, чтобы для вас подготовили дворец Кройдон.

За ужином в тот вечер Елизавета обратилась к Генриху:

– Какие у вас планы насчет Кэтрин?

Король вздохнул:

– Многое зависит от желаний Фердинанда и Изабеллы. Они прислали соболезнования и написали, что известие о смерти Артура причинило им глубокое горе, но следует покорно принимать волю Божью.

– Как бы тяжело это ни давалось, – печально промолвила Елизавета.

Генрих взял ее за руку:

– Мой приоритет – сохранение союза с Испанией. Этого можно достичь, выдав Кэтрин замуж за Гарри.

– Но ему еще нет и одиннадцати лет, а ей шестнадцать. Они будут плохо подходить друг другу.

– Cariad, дело в союзе Англии с Испанией. Через несколько лет разница в возрасте перестанет иметь значение. Вы видели, как Гарри смотрит на нее? Как смотрел во время свадьбы? Он всегда страстно желал того, что имел Артур. Теперь он получит корону Артура и, могу поспорить, от его невесты тоже не откажется.

Елизавета вспомнила все те ситуации, когда она видела Гарри и Кэтрин вместе. Да, ее младший сын не скрывал своего восхищения ею. Из этого что-то могло выйти.

– Но дозволит ли такой брак Церковь? – спросила она. – Они родственники по браку. Такой союз могут счесть кровосмесительным.

– Мне нужно посоветоваться на этот счет с епископами. Но я жду, чтобы испанские суверены высказали свое желание, чего они хотят для Кэтрин. Надеюсь, они увидят, какие выгоды сулит ее брак с Гарри. Бог свидетель, я не хочу возвращать половину приданого, которое она привезла с собой, и желаю получить остальное. Но больше всего мне нужен союз.

Назавтра Елизавета увиделась с Кэтрин и сообщила ей: Генрих ждет, что скажут ее родители. Днем принцесса уехала в Кройдон. Глядя вслед удаляющимся носилкам, Елизавета пошатнулась, чувствуя себя измотанной, у нее слегка кружилась голова. Доктор Льюис был в отъезде, поэтому послали за лондонским врачом, который прописал ей отдых и здоровое питание.

Елизавета не хотела валяться в постели, в таком случае у нее появлялось время на тяжкие раздумья об Артуре. Она хотела быть на ногах, заниматься делами, но стоило ей ослушаться предписаний врача, как на нее навалилось такое изнеможение, что пришлось послать за хирургом, который пустил ей кровь, велел лечь в кровать, и она пролежала там три дня, стараясь сосредоточиться на книгах или разговорах с дамами, которые сидели с нею, чтобы тревожные думы об Артуре не вторгались в ее голову.

Кэтрин тоже постоянно появлялась в мыслях Елизаветы, и она отправила пажа справиться о здоровье невестки. Тот принес ответ: принцесса сказала, что стала больше есть и немного поправилась. Елизавета задумалась, не беременна ли она? Но ведь испанский врач утверждал, что Артур был слишком слаб, чтобы вступить в настоящие супружеские отношения. Но откуда ему знать наверняка, что происходило или чего не происходило в постели молодоженов? Разве не восхитительно было бы, если бы Кэтрин носила ребенка Артура?

Это имело бы огромное значение. Если ребенок окажется мальчиком, он отодвинет Гарри с первого места в ряду наследников. Елизавета могла представить, как тот расстроится: Гарри невероятно гордился своим новым статусом наследника короля. Но доживет ли Генрих до момента, когда его внук станет взрослым? Ему уже сорок пять, а к тому времени будет за шестьдесят. Гарри может в конце концов оказаться правителем Англии в качестве регента.

Пока эти мысли кружились в голове Елизаветы, появился Генрих, отпустил ее дам и сел рядом с постелью жены:

– Как вы себя чувствуете сегодня, cariad?

– Кажется, немного лучше. Надеюсь на это. Я не могу все время лежать здесь.

– Не переутомляйтесь, – предостерег ее Генрих. – Вы должны заботиться о себе. Особенно если… – Он с надеждой взглянул на нее.

О Небо! Король думал, что она страдает от неприятных симптомов ранней стадии беременности. Верная своему слову, Елизавета принимала Генриха в своей постели с распростертыми объятиями, нуждаясь в утешении, которое дарила ей близость с ним, а также предлагая себя в качестве сосуда, где взрастет еще один наследник, который укрепит трон. Но пока еще не было никаких признаков, что она зачала ребенка.

– Это еще одна причина, почему я хочу скорее поправиться. – Елизавета улыбнулась и сжала руку мужа.

– Мы не должны торопить события, – ответил Генрих. – Я способен сдерживать свое нетерпение!

Глаза их встретились. Между ними зародились новая нежность и взаимопонимание. Смерть Артура сблизила их, объединила в общем горе, они стали мягче и добрее относиться друг к другу.

– У меня есть хорошие новости, – сменил тему Генрих. – Только что ко мне приходил доктор де Пуэбла. Фердинанд и Изабелла поручили ему сохранять наш альянс. Они требуют немедленно вернуть Кэтрин и ее приданое, но сказали Пуэбле, чтобы тот обеспечил помолвку принцессы с Гарри. А главное, они желают знать, не ждет ли она ребенка. Если ждет, союз их дочери с нашим вторым сыном будет противоречить каноническому праву как кровосмесительный. Это очень деликатный вопрос, но мы должны выяснить правду. Доктор де Пуэбла задает вопросы.

– Вы будете держать меня в курсе событий?

– Конечно.

Через неделю Елизавета с радостью пригласила Генриха разделить с нею ложе, так как чувствовала себя полной сил после отдыха.

– Из Кройдона поступают противоречивые сведения, – сказал король, когда они, обнявшись, лежали в постели, утомленные после любовных трудов; легкий ветерок из открытого окна игриво обдувал их тела.

– Противоречивые?

– Да. Духовник принцессы сказал доктору де Пуэбле, что брак был заключен окончательно, но ее дуэнья решительно утверждает, что нет и Кэтрин осталась девственницей. Однако мои законники говорят, что дело не в скреплении брака супружеской близостью. Главное – беременна она или нет, а теперь совершенно ясно, что нет.

Трагично, что Артур не оставил никого после себя в этом мире, но Елизавета не питала особых надежд на это.

– Значит, нет никаких препятствий для ее помолвки с Гарри?

– Нет, – ответил Генрих. – Но я думаю, нам лучше выдержать приличествующее время, прежде чем двигаться дальше. Отсрочка не повредит, ведь испанские суверены так же хотят сохранить альянс, как и я. – Он поцеловал Елизавету, приютившуюся у него на плече, в макушку. – Теперь мы знаем, что Артур не оставил наследника, значит Гарри можно сделать принцем Уэльским.

Это, по крайней мере, порадовало сердце Елизаветы, хотя, как случалось часто в те дни, она не смогла удержаться от воспоминания о юноше, который и теперь должен был бы носить этот титул, о своем сыне, которому полагалось стать королем.

К моменту, когда они с Генрихом в июне отмечали праздник Тела Христова, у Елизаветы один раз не было месячных, и она подозревала, что беременна. Это вызвало у нее смешанные чувства. Отчасти она радовалась, особенно за Генриха и Англию – и за себя, конечно, раз уж на то пошло, хотя новый ребенок не сможет заменить Артура или других детей, которых она потеряла. Отчасти страшилась, что эта беременность поставит под угрозу ее жизнь. Елизавете было тридцать шесть лет, она давно уже вошла в средний возраст и долгое время чувствовала себя нездоровой.

Пытаясь не обращать внимания на постоянные приступы тошноты, Елизавета заказала новую одежду для Уильяма Куртене, который по-прежнему томился в Тауэре. У нее не осталось слов утешения, которые она могла бы сказать Екатерине, отчаянно желавшей, чтобы ее супруга отпустили на свободу. Елизавета несколько раз упрашивала Генриха сделать это, но тот вновь и вновь обещал ей не отправлять Куртене на эшафот, однако решительно заявлял, что тот останется в Тауэре.

– Но его не судили, и ему не вынесли приговор! – воскликнула Елизавета.

– Этого не произойдет, пока Саффолк не окажется у меня в руках, – ответил Генрих. – До тех пор он будет сидеть под замком и не сможет ничего натворить. Скажите своей сестре, что в любом случае ни один волосок не упадет с головы ее супруга.

Но Екатерину это мало утешало.

На следующий день двор переехал в Вестминстер. Елизавете слишком тяжело было видеть шестилетнюю Марию в глубоком трауре, поэтому она купила рукава из оранжевого шелка, чтобы оживить черное платье дочери. Мария пришла в восторг – малышка любила покрасоваться, но это ее не портило – и с удовольствием щеголяла в своем обновленном наряде. Тогда пришлось купить пару таких же и для Маргарет… Гарри очень хотел скинуть с себя траурные одежды. Он ненавидел любые напоминания о смерти и явно не желал говорить об Артуре.

Елизавета сделала приношение в святилище Эдуарда Исповедника в Вестминстерском аббатстве и помолилась, стоя на коленях рядом с могилами Бет и Эдмунда. Бедные малыши, они освещали этот мир своим светом так недолго. Елизавета помянула в молитве и Артура, упокоившегося так далеко отсюда, в Вустере. Удастся ли ей побывать на его могиле?

Однако жизнь постепенно начинала приходить в норму, горе не стояло на пороге. Когда они переехали в Ричмонд, Генрих распорядился устроить маскарад, и Елизавета заплатила меднику за блестки, звезды и наконечники для шнурков из серебра и золота, чтобы украсить костюмы участников забавы. Кроме того, она снабдила накидками из подкладочного шелка сарсенета в цветах Тюдоров – белом и зеленом – королевских менестрелей и трубачей. Сесилия помогала с приготовлениями, и Елизавета подумала, что ее сестра выглядит в последнее время гораздо более счастливой, хотя и была слишком погружена в свои заботы, чтобы задаться вопросом, с чего бы это? Представление слегка отвлекло ее от печальных дум, но пережитое горе всегда оставалось с ней. Елизавета могла аплодировать танцорам, но внутри умирала. Почувствует ли она когда-нибудь себя снова живой?

В середине июня Елизавета находилась в Виндзоре и раздавала деньги своим грумам и пажам за то, что они жгли традиционные костры накануне Дня святого Иоанна. Она пыталась найти утешение в детях, которые оставались у нее, хотя один вид их милых лиц напоминал ей о пережитых утратах. Она растила Артура так же, как остальных, и ради чего? В начале июля, решительно подавив такие мысли, Елизавета взяла детей на банкет, устроенный в парке. Пока Гарри, Маргарет и Мария носились по траве, она говорила себе, что Артур прожил свою жизнь не напрасно.

Но затем к ней подошел Генрих и разогнал своих отпрысков и дам Елизаветы. При виде разгневанного лица короля Елизавета с трудом поднялась на ноги, забыв сделать реверанс:

– Милорд! Что случилось?

– Ваша сестра Сесилия! Она тайно вышла замуж за какого-то ничтожного проходимца, не спросив моего разрешения, которого я бы не дал, если бы она оказала мне такую любезность.

От шока Елизавета не могла пошелохнуться:

– Нет! Что на нее нашло, чтобы делать такие вещи? И кто ее муж?

– Никто, его не знаю ни я, ни вы! Некий Кайм, одни говорят, он родом из Линкольншира, другие – что с острова Уайт. Ей-богу, как принцесса крови, она должна знать, что не имеет права вступать в брак без моего дозволения, тем более умалять родство с королем, бросаясь в объятия простого эсквайра! Она за это поплатится.

– Нет! – воскликнула Елизавета, и слезы полились у нее из глаз, когда она осознала, в какой ужасной ситуации оказалась Сесилия. – Что бы она ни сделала, Сесилия – моя сестра и я люблю ее. Прошу вас, не будьте с ней слишком суровы!

– Бесси, ее брак в моих руках. Я мог бы устроить ее помолвку с каким-нибудь влиятельным принцем и заключить выгодный союз для себя, для Англии! Или выдал бы ее за знатного лорда, чтобы обеспечить его лояльность и вознаградить. Неужели мне нужно объяснять это вам? Сестра или не сестра, она совершила тяжкий проступок. Я запрещаю ей находиться при дворе и конфискую земли, которые ей оставил лорд Уэллес. Будьте благодарны, что я не упрятал ее в Тауэр!

Он ушел, сердито топая сапогами, туда, где был привязан его конь. Елизавета никогда еще не видела своего супруга в таком бешенстве. Ей хотелось, чтобы он поскорее успокоился и смягчил свой гнев против Сесилии, которая останется нищей без своего дохода, и тогда именно ей, Елизавете, придется содержать ее.

Утерев глаза, Елизавета позвала детей, и те с опаской подошли к ней.

– Ваш отец рассердился из-за одного важного государственного дела, – сказала она им. – Не беспокойтесь. Ему нужно было выговориться. Пойдемте вернемся в замок.

Сразу по возвращении Елизавета поспешила в покои леди Маргарет. Та сдружилась с Сесилией после того, как сестра Елизаветы овдовела. Маргарет наверняка придет на помощь.

Войдя в комнату, Елизавета увидела там Сесилию, которая заливалась потоками слез, а Маргарет держала ее за руку и уговаривала не предаваться отчаянию.

– О моя дорогая! – воскликнула Елизавета и подбежала к сестре с объятиями.

– Вы знаете, – произнесла Маргарет.

– Генрих сказал мне. Он намерен запретить Сесилии бывать при дворе и конфисковать ее земли.

– Может быть, он сказал это в сердцах, – молвила старая леди, – и вскоре отменит свои распоряжения или, по крайней мере, определит более мягкое наказание. Он не мстителен.

– Да, но он очень зол, – сказала Елизавета.

– Бесси, я люблю Томаса! – крикнула Сесилия. – Я послушно выходила замуж дважды из политических соображений и потеряла обоих супругов. Не понимаю, почему я не могу теперь сама сделать выбор и следовать велениям своего сердца.

– Бог знает, Генрих смотрит на это иначе, – рассеянно проговорила Елизавета. – Лучше бы вы сперва посоветовались со мной. Я бы перевернула небо и землю, лишь бы помочь вам. Но поставить Генриха перед свершившимся фактом – это было крайне опрометчиво. Вы только усложнили дело для самой себя. Скажите мне, что такого в этом Томасе?

– Он любит меня. С ним я чувствую себя прекрасной и особенной. И он добр. Я уверена, он вам понравится! – Сесилия вдруг вся засветилась.

– Смею сказать, наверное, так и было бы, но мое мнение о нем не имеет значения, сейчас проблема не в этом. Сис, пожалуйста, не волнуйтесь. Я подумаю, как смягчить Генриха.

Она попыталась – за ужином тем же вечером. Использовала все виды оружия, какие только имелись в ее арсенале: мольбы, уговоры, слезы, просьбы сжалиться над сестрой ради ребенка, который лежал у нее под сердцем… Ничто не помогало. Наконец терпение Елизаветы истощилось, она бросила ложку на стол и закричала:

– Неужели у нас сейчас мало проблем, чтобы вы так строго обходились с Сесилией? Я живу в печали, Генрих. Мы оплакиваем нашего сына. Мне нужно как-то примириться с мыслью, что мои братья были жестоко убиты. Не добавляйте нам горестей. Мне нужно, чтобы сестра была со мной. Для меня важно любое утешение и поддержка, которые я могу получить.

Генрих отвел взгляд:

– Бесси, я прежде всего должен быть королем, а уж потом отцом и мужем. Сесилия сама навлекла на себя беду, я тут ни при чем. Если я не преподам ей урок в пример другим, найдутся те, кто решит, что со мной можно не считаться, и это пройдет безнаказанно, а я этого не допущу!

Мольбы Елизаветы не были услышаны. Ее саму потрясло поспешное и безрассудное замужество Сесилии, но гневалась она теперь исключительно и только на Генриха, который проявлял такое непреоборимое упрямство. Елизавету сильно задело нежелание короля снизойти к ее мольбам и уважить ее чувства.

– Я устала, – сказала она. – С вашего позволения, пойду к себе.

– Спокойной ночи, – сказал Генрих, осушая кубок.

Елизавета ушла, кипя от возмущения. Что с ним случилось? Неужели у него нет сердца?

Глава 24

1502–1503 годы

Дамы готовили Елизавету ко сну, а ее ум бурлил от недовольства, и оно было связано не только с Сесилией. Обжигала болью мысль, сколько горя причиняет Екатерине нерешенная судьба Уильяма Куртене, и это тоже вина Генриха. Политика у него, казалось, шла впереди жалости и человеческого сочувствия, если уж на то пошло! Как он отправил Артура в Ладлоу посреди зимы, настаивал, что мальчик к этому готов! Нельзя было так рисковать, никогда, ни за что. Они оба тревожились о здоровье Артура, но нет, Генрих проигнорировал чутье ее материнского сердца и решил полагаться на мнение доктора Линакра. Елизавета чувствовала, что ей трудно простить Генриху катастрофические события, которые он принес в ее жизнь, не говоря уже о несчастьях, обрушившихся из-за него на сестер.

Она больше не могла сидеть спокойно и ждать, пока ей расчешут волосы. Прогнав жестом руки своих дам, Елизавета сама забралась в постель, продолжая злиться. Ей казалось, что они с Генрихом стали близки как никогда, пережив тяжелую утрату, но она ошибалась. Похоже, он очерствел. Почему он так зол?

Ответ мог крыться в другом тревожившем ее деле. Елизавета по-прежнему с болью в сердце примечала, каким восторженным взглядом Генрих смотрит на Кэтрин Гордон, с каким почтением относится к ней. Она полагала, что ее брак основан на верности и взаимной поддержке, но то, как Генрих вел себя в последнее время, заставило Елизавету усомниться в этом. Каждый раз, глядя на себя в зеркало, она видела растолстевшую матрону с печальным лицом, давно утратившую свежесть юности, измотанную семью беременностями. Разве может хоть один мужчина не предпочесть ей милую, цветущую молодостью Кэтрин, яркую и с такими мягкими манерами? Елизавета продолжала твердить себе: нет никаких свидетельств того, что интерес Генриха к этой молодой особе хоть когда-нибудь выходил за рамки рыцарственного увлечения. Но она все равно ощущала угрозу для себя.

Елизавета решила на некоторое время уехать, желая показать Генриху, как глубоко он ее обидел. Они редко путешествовали отдельно друг от друга, разве что паломничества Елизавета совершала одна, и вообще не любили разлучаться. Она помнила, как Генрих спешил вернуться домой после военных действий во Франции, потому что сильно по ней соскучился. Теперь она хотела снова заставить его скучать по себе, пусть поймет, какой урон он наносит их браку. А сама она, находясь в отъезде, постарается привести в порядок свои чувства. Елизавета любила Генриха, в этом сомнений не было. Но ненависть, как естественная оборотная сторона любви, обладала разрушительной силой. У Елизаветы хватало рассудительности, чтобы понимать это. Так что лучше ей провести какое-то время вдали от Генриха.

Уехать сразу она не могла. Утром, прежде чем сказать Генриху о своем решении, Елизавета зашла в покои леди Маргарет и нашла там Сесилию, которая отчаянно желала поскорее узнать, что сказал король.

– Мне очень жаль, – начала Елизавета. – Простите меня, я старалась как могла, но он ничего не слушал.

У Сесилии был такой вид, словно ее ударили.

– Вы сделали все, что было в ваших силах, – сказала Маргарет. – И большего от вас ожидать нельзя. Мы с Сесилией договорились: я отдам ей и Кайму в пользование Коллиуэстон и попытаюсь убедить короля, чтобы он вернул ей доходы.

– Пусть вам повезет больше, чем мне. – Елизавета вздохнула, подозревая, что увещевания свекрови могут оказаться более весомыми, чем ее мольбы. – Но, Сис, это очень хорошее предложение. Коллиуэстон – прекрасный дом. Мало какие молодожены могут похвастаться более удачным жилищем для начала супружеской жизни.

Сесилия обняла сестру:

– Миледи Маргарет так добра. И мне будет легче перенести немилость короля, если я смогу жить с Томасом. Надеюсь, вы когда-нибудь примете его, Бесси.

– Я тоже. Вы поступили глупо, но по любви, и кто может винить вас за это? По крайней мере, я оставляю вас в надежных руках.

– Вы покидаете нас?

– Я собираюсь совершить тур по стране и возьму с собой Екатерину. После всего случившегося мне нужно уехать, чтобы сменить обстановку.

– Разумно ли это сейчас? – усомнилась Маргарет. – На вашем месте я бы не поехала далеко, Бесси.

– Ну что вы, я чувствую себя вполне сносно, – солгала Елизавета, – и еще не решила, куда именно отправлюсь. Но я буду очень осторожна, уверяю вас.

– Это как-то странно. – Маргарет искоса взглянула на нее. Догадалась ли она, что тут дело неладно? – А как отнесся к этому Генрих?

– Мы с ним пока не обсуждали мой отъезд. Я как раз иду к нему.

– Подозреваю, что ему это все не очень понравится. Но вы должны сами во всем с ним разобраться.

– Я буду скучать по вам, – сказала Сесилия.

– Мы обе будем, – эхом отозвалась Маргарет.

Направляясь по галерее в покои Генриха, Елизавета чувствовала тяжесть на сердце. Гнев по-прежнему кипел в ней, и все же она терпеть не могла ссор. Но это он поставил ее в такое ужасное положение.

Слуга провел Елизавету в кабинет короля, где Генрих сидел за столом и разбирал кучу счетов. Он настороженно поднял взгляд:

– Бесси, добрый день. Что привело вас сюда?

Она села.

– Я хочу отправиться в летний тур по стране, если вы позволите.

Генрих положил перо и печально взглянул на нее:

– Одна?

Елизавета выдержала его взгляд:

– Да.

– Но мы обычно делаем это вместе.

– Это был очень трудный год. Я изнемогаю под грузом горя и забот, и мне нужно уехать.

– От меня?

– От всего.

– Это имеет отношение к Сесилии?

– К Сесилии и ко всему остальному, что случилось. Я больше так не могу, Генрих. Путешествие поможет мне развеяться.

– И куда вы отправитесь?

– В Уэльс, небольшими переездами.

– В Уэльс? Бесси, вы с ума сошли? Вы видели себя в зеркале в последнее время? У вас нездоровый вид. Вы ждете ребенка, и ваша жизнь была очень тяжелой. Тем не менее вы намерены совершить путешествие длиной в сотни миль. Честно говоря, я считаю, что вы поступаете безрассудно.

– Вовсе нет. Мне нужно уехать. Не отговаривайте меня.

– Вы проведете вдали от меня бо́льшую часть лета.

– Ну, мы отдохнем друг от друга.

Генрих раздраженно вздохнул:

– И все это потому, что я справедливо наказал Сесилию за ее тяжелый проступок!

«Будь осторожна! – предупредил Елизавету внутренний голос. – Не осложняй ситуацию, и без того непростую. Обвинения, которые ты ему сейчас бросишь, может статься, уже никогда не удастся забрать обратно».

– Дело не только в этом. Мне нужно время, чтобы пережить горе. Прошу вас, позвольте мне уехать.

Генрих посмотрел на нее – тяжело, мрачно:

– Хорошо. Но я считаю это неразумным.

– Спасибо, – сухо проговорила Елизавета; король поднял на нее обиженный взгляд. – Есть кое-что еще. – Идея пришла к ней, когда она лежала ночью без сна, и Елизавета все утро обдумывала ее. – Когда я вернусь, то хочу, чтобы у меня было место для уединения, куда я могла бы удаляться, если мне станет слишком тяжело. Это будет создавать мне хорошее настроение, приятную перспективу, что-то такое, чего я буду ждать по возвращении.

Генрих сглотнул. Казалось, между ними разверзлась пропасть и виновата в этом она… Нет, это он!

– И где, по-вашему, должно находиться это место? – Голос короля звучал хрипло.

– Есть свободный участок у берега реки в Гринвиче. Я думала, это будет небольшой дом из красного кирпича с зубчатыми стенами, может быть, башней, но обязательно с садом и несколькими фруктовыми деревьями.

Последовала пауза. Генрих молча смотрел на жену.

– Ей-богу, вы уже все продумали, не так ли?

– Эта мысль пришла мне в голову сегодня ночью.

– И вы хотите иметь этот дом, чтобы жить отдельно от меня?

– Я этого не говорила. Просто хочу иметь место, которое я могла бы называть своим.

– Не нужно было вам этого говорить.

Елизавета сделала огромное усилие над собой.

– Послушайте, Генрих, сейчас не лучшее время обсуждать будущее. Мне необходимо подумать. После тура по стране у меня, вероятно, изменится настроение. Но прямо сейчас мне очень одиноко, и все из-за вас.

Глаза короля вспыхнули.

– Что еще я сделал… или не сделал? Вы должны сказать мне.

– Судьба Куртене никак не решается. Вы не представляете, как страдает от этого Екатерина и я тоже, видя, в каком она отчаянии. И… – Елизавета замолчала. Некоторые вещи никогда нельзя произносить вслух.

– Вы об Артуре, не так ли? Вы осуждаете меня за то, что я не заметил раньше проблем с его здоровьем и все время принимал неверные решения.

– Вы знали задолго до прошлого декабря, что Артур болен. Боялись последствий его вступления в брак, вы сами говорили мне. Но мои опасения отбрасывали. Вместо того чтобы прислушаться к тому, что говорит материнское сердце, вы полагались на доктора Линакра, и посмотрите, что из этого вышло!

– А вы не думаете, что я сожалею об этом каждый день моей жизни? Я распинаю себя за это и за то, что не поехал к нему, когда он нуждался в нас.

В глазах Генриха стояли слезы. Но Елизавета заледенела в своем гневе и возмущении. Она ничего не могла ему дать, как и он ничего не сделал, чтобы помочь ей. Генрих встал и обошел вокруг стола. Елизавета шагнула назад, и он остановился.

– Я верил в то, во что хотел верить. Я не мог принять возможность другого исхода и цеплялся за слова Линакра. Не вините меня за это. Я жил надеждой.

– И я тоже. Генрих, я знаю, что вы тоже скорбите. Но это должно было сделать вас восприимчивым к моей боли. А вы только усилили ее.

Король положил руки ей на плечи, но Елизавета скинула их.

– Бесси, из всех людей именно вы не можете не понимать, что для короля польза государства должна быть превыше всего. Не просите меня проявить больше снисхождения к вашим сестрам, чем я уже проявил.

Елизавета бросила на него быстрый взгляд:

– Я думала, что значу для вас больше. Нам определенно нужно пожить отдельно. Пойду готовиться к отъезду и попрошу Екатерину сопровождать меня.

– Бесси… – начал Генрих.

– А во время путешествия, – продолжила Елизавета, – я постараюсь набросать план моего дома в Гринвиче.

С этими словами она оставила Генриха, сердце ее разрывалось на части.

Июльское солнце палило вовсю, когда Елизавета и Екатерина с небольшой свитой покинули Виндзор и направились в Вудсток. Обе они немного всплакнули при расставании с детьми, но рассчитывали вернуться к ним с новыми силами. В Датчете они сели на паром, который перевез их через Темзу, а потом поехали на север, в аббатство Нотли, где остановились на ночлег в роскошном доме настоятеля. У Елизаветы было тяжело на сердце, тем не менее физически она чувствовала себя хорошо, разве что легкая тошнота донимала ее по утрам. Она рассчитывала, что перемена обстановки поднимет ей настроение. Но надежды на это были перечеркнуты, когда на следующий день их догнал гонец с письмом из Хаверинга, где на попечении леди Коттон находились дети Екатерины.

– Эдуард умер! – вскричала Екатерина и выронила письмо. – Боже правый, как я вынесу это?

Обняв сестру, Елизавета дала ей выплакаться и сама тоже лила слезы. Кому и знать, как не ей, что переживала Екатерина. Неужели еще не достаточно трагедий? Маленькому Эдуарду было всего пять лет.

Елизавета подняла письмо и прочла его. Леди Коттон сообщала, что летняя лихорадка унесла мальчика невероятно быстро.

– Я должна поехать в Хаверинг, – всхлипывая, проговорила Екатерина. – Мне нужно увидеть моего малыша еще раз, прежде чем его похоронят. Вы меня не сопровождайте, болезнь может быть заразной, а вам нужно думать о ребенке.

Елизавета посчитала это разумным:

– Вы уверены, что с вами все будет в порядке?

– У меня есть мои дамы, они меня утешат. Не переживайте.

Елизавета вернулась к письму:

– Леди Коттон спрашивает: где вам будет угодно, чтобы Эдуарда похоронили? Моя дорогая, я сегодня же напишу аббату Вестминстера и поручу ему найти место в аббатстве. О цене не беспокойтесь, расходы я возьму на себя. Вот, это деньги на подарки няне и колыбельной няньке Эдуарда. – Она достала кошелек.

В тот же день Екатерина уехала, аббат дал ей носилки, и дальше в Вудсток Елизавета отправилась одна. Там королеве стало нездоровиться. Плохое самочувствие – результат потрясения от известия о смерти племянника, которое добавилось ко всему прочему, так сказала себе Елизавета, однако состояние ее было настолько плохим, что пришлось лечь в постель и вспомнить весну, когда она испытывала такие же симптомы. Теперь ей хотелось, чтобы Генрих был рядом, но идти на попятный и заглаживать возникший между ними разлад было еще слишком рано; чувства ее по отношению к супругу оставались весьма противоречивыми. Ох, но она так измучилась, голова болела, а сердце билось тяжело и неровно. Когда Елизавета вставала, чтобы воспользоваться уборной, у нее начиналось головокружение и она не могла дышать. Что происходит?

Королева подумала, не послать ли за врачом. В Оксфорде наверняка найдется несколько опытных докторов, и управляющий непременно их знает. Глупо было не взять с собой доктора Льюиса. Но такие недомогания уже бывали у нее, и она поправлялась. Елизавета решила подождать в надежде, что отдых ей поможет. Она лежала в постели и молилась о скорейшем выздоровлении, о благополучном разрешении от бремени и ради тех же целей посылала приношения в разные местные святилища и церкви.

К августу Елизавета достаточно оправилась, чтобы продолжить путь, и решила не прекращать поездку. Вернуться назад сейчас было бы неразумно. Она уже не испытывала такой острой враждебности к Генриху, но ей еще нужно побыть одной.

Через неделю Елизавета оказалась в Уэльсе. Погода стояла отличная, дороги сухие. Она уехала далеко от Генриха и от двора. В Монмуте подарила местному монастырю два красиво расшитых облачения священников. Затем поехала в замок Раглан, где ее кузен, лорд Герберт, оказал ей радушный прием. Он был побочным сыном последнего герцога Сомерсета, который сложил голову в ходе недавней войны, и последним мужским потомком Бофортов.

За обедом в главном холле он заговорил о прежнем владельце замка, своем тесте Уильяме Герберте, графе Хантингдоне.

– Он женился на одной из кузин вашей милости, Екатерине Плантагенет.

Внебрачной дочери Узурпатора. Елизавета слышала об этой женщине, но никогда с нею не встречалась.

– Оба они уже мертвы. Замок достался мне от моей доброй супруги, дочери Хантингдона от первой жены. – Он похлопал по руке леди Герберт.

– Я помню, как присутствовала на вашей свадьбе… Когда это было? Десять лет назад? – Елизавета улыбнулась, чувствуя, как на нее снова наваливается утомление, и желая поскорее лечь в удобную постель, которая ждала ее наверху.

– Да, мадам. Это была такая честь для нас – присутствие на нашей свадьбе вашей милости и короля.

Они говорили, пока Елизавета не удалилась на покой, извинившись и чувствуя головокружение от усталости.

Замок Ладлоу находился всего в пятидесяти милях от Раглана, но Елизавета не могла поехать туда, где умер Артур, к тому же его все равно там не было. Он ушел далеко, связь с ним утрачена, и уже какое-то время никаких странных явлений не происходило.

Вместо этого Елизавета отправилась на юг, в Чепстоу. Сев на паром, чтобы переправиться через Северн, она прибыла в замок Беркли, где погостила у милого старого лорда Беркли и его жены. Они пировали, угощаясь олениной, за которой Елизавета посылала в Лондон, вином, заказанным ею в Бристоле, апельсинами и засахаренными фруктами – ценными дарами, которые доставил некий благожелатель. После этого менестрели королевы развлекали всю компанию музыкой.

Из Беркли она неспешно поехала к королевскому дворцу в Лэнгли, понимая, что переоценила свои силы. В Лэнгли она оказалась в сентябре и тогда уже чувствовала себя совсем неважно, так что даже позвала своего аптекаря, чтобы тот доставил ей лекарство. В ожидании его прихода Елизавета попробовала разобрать счета, которые ей принесли на проверку, как она педантично делала на протяжении всей своей замужней жизни, однако ей пришлось отложить это занятие, она едва могла удержать в руке перо. Лекарство оказалось благотворным, и через несколько дней Елизавета уже смогла встать с постели, чтобы с удовольствием поесть оленины и выпить рейнского вина; и то и другое было прислано лорд-мэром Лондона. Во время этой беременности ей все время хотелось оленины, она никак не могла насытиться ею.

Усталость не проходила. Все давалось Елизавете с трудом. Она оставила аптекаря при себе, на случай если опять потребуется лекарство. Беременность измучила ее. Елизавете хотелось, чтобы поскорее наступили роды и эти страдания закончились, в то же время она боялась их: откуда ей взять силы, чтобы выдержать родовые муки, если здоровье не поправится? Но ждать оставалось еще несколько месяцев. Скоро ей наверняка станет лучше, как бывало при прошлых беременностях, хотя не с Эдмундом, что особенно беспокоило Елизавету.

Она поддерживала переписку с Сесилией, Анной и Екатериной как могла, старалась утешать двух младших сестер, потому что Анна недавно потеряла еще одного ребенка, умершего в младенчестве. А вот Сесилия, казалось, была счастлива со своим Томасом, – похоже, королевская немилость теперь не так сказывалась на ней, за что она, без сомнения, должна благодарить леди Маргарет. Елизавета довольно часто писала Бриджит, но ответы получала нерегулярно. Казалось, ее младшая сестра оставила мирские привязанности в прошлом. Ей был уже двадцать один год, и она, видимо, благополучно влилась в религиозную жизнь, что очень радовало Елизавету. Теперь она интересовалась самочувствием Бриджит и просила сестру молиться о своем собственном скорейшем выздоровлении. Каждая малость поможет ей, в этом Елизавета не сомневалась.

Однажды днем королева отдыхала и вдруг услышала стук копыт, топот бегущих ног и какой-то шум во дворе под своим окном. Приподнявшись на постели, Елизавета выглянула наружу, но приехавший человек уже вошел в дом, и она увидела только грумов, уводивших коня. Господи, хоть бы это был не кто-нибудь из местной знати, приехавший нарушить ее покой.

Но нет. К величайшему изумлению Елизаветы, когда дверь в комнату отворилась, на пороге стоял Генрих.

– Бесси, я был в Вудстоке и узнал, что вы в Лэнгли. Я не мог не приехать.

Тремя большими шагами он преодолел пространство, отделявшее его от кровати Елизаветы, глядя на нее, как обычно, с любовью. Только теперь она поняла, как соскучилась по нему, каким пустым было ее существование без него.

– Генрих!

Елизавета быстро встала и сделала бы реверанс, но он поймал ее в объятия и прижал к себе, а она стояла и думала: как хорошо быть снова рядом с ним.

Гнев ее совершенно прошел. Отправив Артура в Ладлоу, Генрих поступил так, как считал правильным. Он наказал Куртене и Сесилию не для того, чтобы обидеть свою супругу, нет, он хотел показать поучительный пример, чтоб другим неповадно было. И, чувствуя, как бьется сердце Генриха у ее груди, разве могла она подумать, что его привлекала Кэтрин Гордон? Какая чушь! Теперь ей это яснее ясного.

Она погрязла в себялюбии, думала только о себе. Слишком сильно предавалась своему горю и возмущению, чтобы мыслить здраво. Может быть, она все-таки не зря уехала: благодаря этому ей теперь понятно, что ее реакции были неразумными. Иногда нужно проще смотреть на вещи.

– Простите меня, – всхлипнув, сказала Елизавета, прижимаясь щекой к груди Генриха. – Я не должна была покидать вас. Вы тоже скорбите.

Он отстранился и приподнял ее подбородок, чтобы они смотрели в глаза друг другу.

– Нет, Бесси. Я был зол. И вел себя как полный дурак. Я знаю, что обидел вас.

– Я больше не обижена, – сказала она. – Для меня величайшая радость видеть вас. Какое счастье, что вы приехали!

– И я тоже рад. – Он улыбнулся и нежно поцеловал ее. – Но мне сказали, вы были нездоровы.

– Мне гораздо лучше, оттого что я вижу вас. Я просто чувствовала себя усталой. Наверняка это пройдет, когда ребенок подрастет.

– Тогда вы должны вернуться к отдыху, cariad, а я посижу с вами, и вы расскажете мне о своих приключениях.

Между Елизаветой и Генрихом возникла необычайная нежность. Они не могли предаваться любви из-за ее состояния, но она каждую ночь проводила в объятиях мужа, упиваясь близостью с ним, и он оставался с нею до конца тура по стране. Казалось, никакого разлада между ними вовсе не было.

Они посетили собор Ловелл-Холл, где Елизавету поджидали воспоминания о ее йоркистском прошлом. Это была резиденция лорда Ловелла, одного из главных советников Ричарда, который исчез после того, как сражался не на той стороне при Стоук-филде, и больше его никто не видел. Поместье теперь принадлежало Гарри, хотя он ни разу сюда не приезжал, и за усадьбой следили королевские слуги. Прогуливаясь рука об руку с Генрихом вдоль берега реки Уиндраш, Елизавета невольно думала о том, где теперь Ловелл.

– Как вы думаете, он умер? – спросила она.

– Возможно, он за границей, – ответил Генрих. – Но я все равно не отказался бы заполучить его в свои руки. Кстати, я составил несколько планов для вашего дома в Гринвиче. – Он искоса взглянул на Елизавету. – Если вы все еще хотите его иметь.

– Смею сказать, я бы пользовалась им время от времени, но он будет предназначен для всех нас, особенно для Гарри.

Генрих наклонился и поцеловал ее:

– Я рад, что вы не бросите меня.

– Никогда не собиралась. Я была в плохом состоянии, Генрих. Думаю, я бежала от своего горя столько же, сколько от себя и от всех наших проблем. – Она сжала его руку. – Но теперь мне лучше. Я всегда буду скорбеть об Артуре и других наших детях – горечь утраты никогда меня не покинет, но сейчас у меня более позитивный настрой. И новый ребенок будет очень кстати. – Она похлопала себя по животу.

В конце октября они прибыли в Ричмонд. Вскоре после этого Елизавета наняла вышивальщиц, чтобы те изготовили шторы для кровати, на которой она проведет время уединения перед родами, так как Генрих хотел, чтобы этот ребенок появился на свет во дворце, который больше всех других символизировал династию Тюдоров. Шторы получились великолепные, их украсили орнаментом из красных и белых роз, а также каймой из красного атласа. Кроме того, Елизавета заказала для родов новую низкую кровать на колесиках, покрывало и портьеры из алого и синего бархата и еще прекрасный балдахин из алой тафты.

Недели пролетали быстро, Елизавета начала чувствовать себя лучше, и это творило чудеса с ее настроением. Она подбирала служителей для двора новорожденного. Переписывалась с Сесилией, которая наслаждалась супружеской жизнью в Коллиуэстоне, поддерживала Екатерину и ее детей.

Раз в неделю она навещала Гарри, Маргарет и Марию в Элтеме и провела с ними много счастливых часов за подготовкой к Рождеству. Елизавета видела, что они растут очень быстро. В одиннадцать лет ее прекрасный мальчик Гарри уже отлично сознавал свой высокий статус наследника престола и становился немного напыщенным. Но все же он был такой живой, такой умный и так похож на ее отца – красивый, щедрый, общительный, пусть и своенравный, но столь искренне привязанный к ней сын. Свет изливался на Елизавету из его глаз. Не дай бог, чтобы какое-нибудь горе постигло бесценного, самого любимого ее ребенка.

Маргарет только что исполнилось тринадцать, она уже превратилась в настоящую юную леди; по-прежнему своевольная, девушка стала более уравновешенной, расцвела красотой и очарованием. Елизавету ужасала мысль, что в следующем году ее старшая дочь уедет в Шотландию. Маргарет и сама, казалось, испытывала по этому поводу противоречивые чувства. Отчасти она с восторгом смотрела в будущее, где станет королевой, однако маленькая девочка в ней хотела остаться с не чаявшими в ней души родителями. Шестилетняя Мария была такой же прелестной и очаровательной, как всегда. Однажды она станет прекрасной супругой какому-нибудь счастливому принцу. Но будет ли это эрцгерцог Карл? Дела в этом смысле не продвинулись особенно далеко, и Елизавета пока удовлетворялась этим.

В декабре она провела несколько дней в Тауэре, надеясь, что ощутит себя рядом с братьями. Вероятно, они покоились где-то неподалеку. Знать бы только, где именно. Обремененная большим животом, она расхаживала по всему дворцу, разыскивая следы того, что кладка вокруг лестниц когда-то была нарушена. Ей никак не хотелось смириться с тем, что это напрасный труд.

Вернувшись в свои покои, Елизавета застала там монаха из Вестминстера, который принес ей одну из самых дорогих реликвий аббатства.

– Милорд аббат прислал вашей милости пояс Богородицы, – сказал посетитель. – Он обеспечит вам особую защиту во время уединения.

Елизавета благоговейно взяла в руки эту прекрасную хрупкую вещь, боясь, что она рассыплется у нее в руках. Какое это будет утешение – надеть на себя пояс во время родов! Елизавета понимала, что ей оказали огромную честь, так как аббатство неохотно расставалось со своими реликвиями даже на время и отдавало их в руки только самым привилегированным людям в стране. Королева передала через монаха щедрое пожертвование и убрала пояс в свой ларец с драгоценностями, завернув его в шелк.

Рождество они провели в Ричмонде. Елизавета боялась этого первого Йолетида без Артура, но другие дети и юная невестка были рядом, от этого становилось легче. Генрих даже позволил Гарри вместе с ними пойти на торжественную рождественскую мессу. Дети из Королевской капеллы пели гимны, и принц восхищенно слушал, как менестрели его отца прекрасно им аккомпанировали. Торжества продолжались в течение следующих двенадцати дней, столы ломились от яств, вино лилось, как будто из бездонных сосудов, устраивались пиры, маскарады, представления и танцы; всеми забавами руководил Князь беспорядка. Все это отвлекало Елизавету от печали, и тем не менее среди общего веселья перед ее глазами то и дело проплывали три маленьких духа умерших детей, которые тоже могли бы быть здесь и участвовать в развлечениях. Как бы они радовались!

Елизавету глубоко тронуло, что Генрих разрешил Екатерине отпраздновать Рождество с Куртене в Тауэре. После этого сестра рассказала ей, что супруг ее не пал духом, но очень скучает от монотонного существования в четырех стенах своей темницы, хотя это довольно уютная комната, так как узникам высокого ранга дозволялось получать в посылках разные предметы роскоши, и Елизавета снабдила своего зятя гобеленами, коврами, подушками и набором для игры в шахматы. Кроме того, она платила таверне по соседству с Тауэром, чтобы узнику каждый день доставляли еду по его выбору, и надеялась, что Генрих вскоре смилостивится и освободит Куртене, так как улик против него было крайне мало.

В Новый год астролог Генриха доктор Паррон для развлечения придворных делал предсказания.

Елизавета протянула ему ладонь, он внимательно рассмотрел линии на ней, после чего поднял лицо и улыбнулся:

– Этот год ваша милость проживет в богатстве и удовольствиях.

Генрих сидел рядом и слушал, держа в руках календарь в красивом переплете, который подарил ему Паррон. Король улыбнулся:

– Здесь говорится, миледи, что вы проживете до восьмидесяти или девяноста лет и родите мне много сыновей!

– Приятная новость! – со смехом отозвалась Елизавета. – И они будут крепкие, если пинки этого малыша что-нибудь значат!

У нее потеплело на сердце от предсказания Паррона; в прошлом он не ошибался. Все будет хорошо.

После Двенадцатой ночи Елизавета снова ощутила необходимость в отдыхе. Когда она сказала об этом Генриху, тот встревожился и спросил:

– Вы не больны?

– Врачи говорят, что все хорошо, – ответила ему Елизавета.

– Хм… Надеюсь, они правы. – Он не доверял докторам с тех пор, как Линакр ввел его в заблуждение, последствия которого оказались столь ужасными.

– Я в этом уверена. Но мне хотелось бы спокойно помолиться в одиночестве и отдохнуть, чтобы меня не отягощали требования жизни при дворе.

– Хорошо, – сказал Генрих, обнимая ее. – Но я буду скучать по вам.

– Я ненадолго, – заверила его Елизавета.

Лорд Добене обрадовался, снова увидев ее в Хэмптон-Корте, и без возражений предоставил ей ту же комнату, в которой она останавливалась во время последнего визита. Елизавета провела там десять дней, предсказание доктора Паррона подняло ей настроение. Однако по возвращении в Ричмонд у нее случился неприятный приступ головокружения, и Генрих послал за ее хирургом.

– Нам просто нужно уравновесить гуморы в теле, мадам, – сказал тот, стараясь ее успокоить, и открыл банку с пиявками.

После кровопускания Елизавета опять ощутила ужасный упадок сил. Что ж, до рождения ребенка, даст Бог, осталось уже недолго, а потом она будет чувствовать себя лучше. По ее подсчетам, ребенок должен был появиться в марте.

Несмотря на крайнее утомление, Елизавета позаботилась о том, чтобы заплатить за лекарства для юного Генри Куртене, тяжело заболевшего, и отправила подарки, чтобы приободрить свою тетю Саффолк, которая, вероятно, совсем измучилась тревогой за своего сына, по-прежнему не дававшегося в руки агентов короля за границей.

После обеда Генрих часто приходил к Елизавете и сидел с нею, пока она отдыхала, лежа на постели. Он был полон планов.

– Помните, я собирался перестроить старую часовню Генриха Третьего в Виндзоре в гробницу для Генриха Шестого?

Король планировал это уже давно. И пытался, до сих пор безуспешно, убедить папу, чтобы тот сделал бедного, немощного Генриха Ланкастера святым. В новой церкви, поставленной рядом с так и незаконченной церковью Святого Георгия, которую начал возводить еще отец Елизаветы, должны были поместиться святилище и королевские гробницы дома Тюдоров. Когда-нибудь и сама она найдет там последнее упокоение.

– Знаете, – продолжил Генрих, – после долгих раздумий я изменил свое мнение и решил вместо этого выстроить новую церковь Девы Марии в Вестминстерском аббатстве. Монахи много лет донимали меня просьбами сделать это; они хотят получить прах Генриха Шестого. Еще бы им не хотеть. Святые – доходный актив. Всех английских монархов короновали в Вестминстерском аббатстве. Там находится святилище причисленного к лику святых короля Эдуарда Исповедника, вокруг которого похоронены многие короли и королевы. Моя бабушка, королева Екатерина, вдова Генриха Пятого, лежит там. Мой план, Бесси, – построить великолепную гробницу для нас в центре новой церкви Пресвятой Девы, перед алтарем. Святилище короля Генриха поместится в восточной части. Наши потомки будут вечно покоиться там во славе. – Глаза Генриха сияли. – Я прикажу расписать всю церковь и украсить ее нашими гербами и эмблемами: английскими леопардами, тюдоровскими розами, красным драконом Кадваладра, лилиями, увенчанными короной, вашими йоркистскими соколом и конскими путами, борзыми Ричмонда и ожерельем из S-образных узлов Ланкастеров, бофортовскими решетками и кустами боярышника, дабы увековечить память об обретении мною короны на поле у Босворта. Я достану священные реликвии для алтаря, который будет стоять в изножье нашей гробницы. Церковь будет великолепна, когда завершится строительство.

Елизавета поддалась воодушевлению мужа, но думать о гробницах и похоронах, когда так скоро роды, ей было страшновато. Однако она понимала, что Генрих, как обычно, озабочен тем, чтобы сохранить в веках память о своей династии и собственном величии, и радовалась, что ей отведено равнозначное место. В конце концов, своей короной он обязан ей.

Глава 25

1503 год

Поездка пошла на пользу Елизавете. Вскоре она уже в большей мере чувствовала себя собой и страдала только от неуклюжести и прочих недомоганий, связанных с последней стадией беременности. До рождения ребенка оставалось еще несколько недель. Генрих решил, что Сретение они проведут вместе в Тауэре, и разрешил Екатерине сопровождать их. В конце января они все вместе приехали туда на барке. По прибытии на место Генрих позволил Екатерине ежедневно видеться с мужем.

Елизавета с удовольствием разместилась в покоях королевы, главный зал которых заново украсили ее любимыми гобеленами с золотыми лилиями. Здесь вскоре после приезда она приняла одну бедную женщину, которая принесла ей в подарок каплунов и вся дрожала от благоговения, вручая их. Елизавета от души поблагодарила дарительницу и отправила ее восвояси, щедро наградив. Каплунов подали им с Генрихом за ужином вместе с дорогими апельсинами и гранатами, за которыми она посылала своего шута Патча, сообщившего ей, что их можно найти на рынке в Боро.

В день праздника Сретения Елизавета ощутила первое напряжение в чреве. Они с Генрихом только что вернулись из часовни Святого Иоанна Евангелиста в Белой башне, куда, надев церемониальные наряды, ходили с процессией на мессу, дабы отметить День очищения Девы Марии. Оказавшись в своих покоях, Елизавета с радостью отдалась в руки дам, которые сняли с нее тяжелую, подбитую мехом горностая накидку и корону, в сладостном ожидании оленины, приготовленной для нее к обеду. Вдруг она ощутила знакомую боль в утробе. Нет, невероятно, еще слишком рано! Боже милостивый, ребенок не может родиться здесь, в Тауэре, где нет никаких необходимых вещей! Ей нужно попасть в Ричмонд, где все готово. Но боль пришла снова и еще раз, скоро стало ясно, что времени ехать в Ричмонд нет.

Роды проходили тяжело, и казалось, им не будет конца. К счастью, матушка Мэсси уже две недели как обосновалась при дворе королевы и взялась за дело среди суматохи спешных приготовлений. Но вскоре Елизавете уже не было дела ни до чего. Если бы не огромный живот, она согнулась бы пополам от боли.

В тот же вечер ей в кровать принесли дочь. Крошечный херувимчик тихо всплакнул и погрузился в мирный сон.

Генрих пришел сразу, но матушка Мэсси заставила его подождать, пока Елизавету вымоют и приведут в порядок.

– О моя cariad, вы благополучно перенесли роды, – выдохнул он, склоняясь над кроватью и целуя жену. – Слава Господу!

Елизавета, как ни хотелось ей спать, была очень рада видеть его и благодарна, что сама еще здесь.

– Я была в хороших руках.

Она улыбнулась матушке Мэсси, которая только что закончила пеленать ребенка. Генрих протянул руки, и повитуха отдала ему младенца.

– Хорошенькая девочка, – заметил король, целуя маленький лобик дочери. – Да благословит тебя Господь, моя малышка, в каждый день твоей жизни.

– Я надеялась порадовать вас сыном, – слабым голосом проговорила Елизавета. Она испытывала разочарование, чувство вины и страх, вдруг ей снова придется пройти через все это.

– Это не важно. Я уже люблю нашу дочь. Она так же прекрасна, как ее мать. Я сделаю приношение Пресвятой Деве в благодарность за ее рождение. Уверен, что она оберегала вас.

– А на мне даже не было ее пояса. Он в Ричмонде.

Елизавета улыбнулась, подумав о том, какой любящий у нее супруг. Как она могла сомневаться в его чувствах к ней?

Они назвали дочь Екатериной в честь испанской принцессы, которую полюбили, и сестры Елизаветы, которая должна была стать одной из крестных. Однако малышка плохо сосала молоко и не набирала веса. Расстроенная матушка Мэсси посоветовала им не тянуть с крестинами. Церемония состоялась в Королевской часовне церкви Святого Петра в Винкуле, после чего девочку принесли к Генриху и Елизавете, чтобы родители благословили ее и в первый раз назвали христианским именем. Генрих поцеловал дочь и осторожно опустил ее в церемониальную колыбель, которую привезли на барке из Ричмонда, положив в нее мягкий шерстяной матрасик и подушки, которые король спешно купил у одного лондонского торговца.

– Мне кажется, малышка Екатерина сегодня выглядит более румяной, – с надеждой сказала Елизавета, откидываясь на подушки с мыслью: только бы ее дочь выжила.

– Вы правы. – Генрих улыбнулся. – И еще мне сказали, что она стала сосать больше молока.

– Это добрый знак, – отозвалась Елизавета, исполнившись облегчения.

Как только наберется сил, она поблагодарит Господа за Его милость, сделает приношения и сама будет следить за тем, как растет ее дочь. Если желание матери сбудется, малышка вырастет здоровой и крепкой.

Елизавета постепенно оправлялась после родов, и матушка Мэсси была довольна тем, как идут дела. Однако спустя неделю у королевы возникли боли внизу живота.

Матушка Мэсси ощупала место, где находилась матка.

– Ой! – вскрикнула Елизавета.

– Здесь больно, мадам?

– Да.

– А есть у вашей милости выделения?

– Да, я их заметила. Это не слишком приятно.

– Могу представить. – Акушерка пощупала лоб своей пациентки и нахмурилась. – У вас легкий жар, мадам.

– Вообще-то, мне немного холодно и я чувствую озноб. Как вы думаете, в чем дело?

– Пока еще рано судить об этом, но мне хотелось бы, чтобы мой брат пришел сюда и осмотрел вас. Он – врач и очень хорошо разбирается в проблемах рожениц, но уехал к родным в Плимут.

– Вы пошлете за ним? – спросила Елизавета. – Пока эта болезнь, что бы то ни было, не зашла слишком далеко.

Вызвали короля. Быстро посовещавшись с матушкой Мэсси за дверями, он, сильно встревоженный, поспешил к постели Елизаветы.

– Cariad, не беспокойтесь. Повитуха говорит, что такие явления случаются, это довольно обычное дело. Но чтобы подстраховаться, я вызвал ее брата. Если ехать на быстрых лошадях, он будет здесь через четыре дня.

– Четыре дня? – Елизавета подскочила в постели. – К тому времени я могу умереть!

– Кто говорит о смерти? – резко оборвал ее Генрих. – По словам матушки Мэсси, особой срочности нет. Если бы была, она послала бы за вашим доктором Хэллисвортом, раз доктор Льюис нездоров. Но она не видит в этом необходимости. И вы не выглядите очень больной, Бесси. Постарайтесь не переживать. Как только появятся поводы для беспокойства, я пошлю за Хэллисвортом.

Елизавета легла, успокоенная. Матушка Мэсси имела огромный опыт. Если она считает, что тревожиться не о чем, значит так и есть. Взяв часослов, Елизавета попыталась сосредоточиться на молитвах. Вскоре она уснула. А когда пробудилась, почувствовала себя отдохнувшей, и озноб как будто прошел. Она села, съела немного жирного бульона и белой рыбы, а матушка Мэсси сказала, что довольна тем, как поправляется ее пациентка.

– Сомневаюсь, что услуги моего брата понадобятся, – с улыбкой сказала она.

Елизавете становилось лучше, и она воспрянула духом. Она обязательно выздоровеет. Скоро ее воцерковят, и тогда снова можно будет увидеть детей. Следующий день королева провела, сидя в постели, держала на руках малышку, вышивала одежду для нее и играла в шахматы с Генрихом. Аппетит у нее улучшился. Ее по-прежнему слегка знобило, но матушка Мэсси сказала, что это пройдет.

Наступил вечер. Екатерина сидела у постели сестры и читала вслух роман о Тристане и Изольде, одну из самых любимых Елизаветой историй. После ужина пришел Генрих, а Екатерина поспешила к мужу. Позже Генрих лег на постель и обнял Елизавету. Она лежала и наслаждалась его близостью, вспоминая, что завтра у нее день рождения. Ей исполнится тридцать семь. Особых торжеств не предполагалось, конечно, но какие-то подарки она получит.

Наконец она заснула.

А проснулась от мучительной боли. Было еще темно. Генрих лежал рядом, полностью одетый, и ритмично храпел. Елизавета схватилась руками за живот:

– Генрих! Проснитесь! Помогите мне!

Он мигом пробудился.

– Генрих, у меня течет кровь! – Елизавета чувствовала, как теплая жидкость льется из нее потоком. – Приведите матушку Мэсси! Скорее! – Королева была вне себя от страха.

Генрих вскочил и вылетел за дверь. Казалось, не прошло и секунды, как он уже вернулся, таща повитуху за руку. Та была в ночном халате и платке, ноги босые.

Акушерка откинула одеяло. Елизавета вскрикнула от ужаса, увидев быстро расширяющееся пятно крови, ощутила тошноту и вся похолодела, ей было трудно сфокусироваться.

Наверное, она умирает!

– О Боже, помоги мне! – взвыла Елизавета.

– Нельзя терять времени! – крикнула матушка Мэсси. – Нужно послать за доктором.

Генрих выбежал из комнаты, повитуха кликнула горничных и засунула между ногами Елизаветы свернутую в рулон пеленку.

– Все будет хорошо, мадам. Доктор скоро придет.

Елизавета понимала, что Генрих вернулся и говорит с матушкой Мэсси.

– Я послал самого быстрого гонца с пустыми лошадьми за доктором Хэллисвортом и факельщиков, чтобы они как можно скорее добрались. Он у себя дома в Грейвзенде, поэтому я приказал, чтобы послали барку забрать его. Как она?

– Плохо, сир. – В голосе повитухи слышалась паника. – Она теряет много крови, и у нее шок.

– Нет! Господи, только не моя Бесси! – Голос Генриха доносился как будто издалека. – Cariad, поговорите со мной! Cariad!

Елизавета ощутила, как ее обхватили крепкие руки. Но она не могла ответить, мир ускользал от нее. Она чувствовала, что Генрих рядом. Только это имело значение. На самом деле с нею были все – все, кого она любила: отец, мать, Нэд, Йорк, ее умершие дети, и Артур, дорогой Артур, шел к ней, как золотой рыцарь из легенды, здоровый и прекрасный, каким был при жизни. Она почувствовала, как ее поднял поток их любви и унес вглубь длинного-длинного туннеля, в конце которого горел манящий свет и блистали небеса, такие восхитительные, о каких она никогда и не мечтала.

От автора

Этот роман основан на предпринятом мною биографическом исследовании: «Екатерина Йоркская: первая королева из династии Тюдоров» (2013). В некоторых местах для ясности и гладкости повествования я позволяла себе слегка искажать ход событий. К примеру, Элис Уэллес была назначена няней принца Эдуарда не раньше июня 1471 года, а я поместила ее на эту должность уже в мае!

Исторически Елизавета Йоркская очень важная персона. Она была дочерью, сестрой, племянницей, женой, матерью и бабушкой монархов, а также предком всех английских королей с 1509 года, шотландских – с 1513-го и британских – с 1603-го. Ей по рождению полагалось стать первой правящей королевой Англии, но в пятнадцатом столетии правление женщины в Англии невозможно было себе представить, так как считалось, что власть женщины над мужчинами противоречит законам Бога и природы.

Елизавете довелось жить в сложный исторический период, связанный с большими потрясениями, когда начался переход от Средневековья к современности. Ее жизнь оказалась тесно связанной с несколькими наиболее противоречивыми фигурами английской истории, среди которых Ричард III, Генрих VII, Генрих VIII, а также печально известные, или, вероятно, недопонятые, Вудвиллы, родственники ее матери.

Несмотря на обилие источников, которые можно использовать для написания книг о Елизавете, история не всегда располагает документами, по которым можно было бы проследить ее мысли, эмоции, мотивы, судить о надеждах и страхах. Существуют свидетельства, показывающие, что она страстно желала стать королевой и вела с этой целью активную деятельность «за сценой». Как только Елизавета получила корону, ее голос умолкает, поэтому мы можем только гадать, как влияли на нее разные события.

Есть два источника, свидетельствующие об интригах, которые вела Елизавета, оба противоречивые. Первый – письмо, которое она отправила Джону Говарду, герцогу Норфолку; этот документ в семнадцатом веке видел сэр Джордж Бак, но теперь он утрачен. Труд Бака был уничтожен пожаром в 1731 году, но содержание письма в 1979 году реконструировал А. Н. Кинсайд с наиболее близкой к оригиналу копии манускрипта Бака. В нем Елизавета просила Норфолка выступить в роли посредника в переговорах о ее браке с Ричардом III, который, как она писала, «был ее единственной радостью и творцом в [этом] мире и она принадлежит ему сердцем и мыслями, [телом] и всем».

Подтверждения подлинности письма разбираются в моей биографии Елизаветы. Похоже, она рассматривала брак с королем как наилучшее средство обеспечить безопасное будущее себе и своим родным. Ее заявление имеет не столько романтический характер, сколько является выражением преданности. Стремление Елизаветы к этому союзу подтверждается тем, как обрисована ее фигура в «Песни о леди Бесси», близкой к тогдашней современности ритмизованной хронике, где описывается участие нашей героини в важнейших событиях 1485 года. Хронику написал Хамфри Бреретон, доверенный человек лорда Стэнли, крестного отца Генриха VII. Некоторые ее части явно вымышлены, вероятно, потому, что Бреретон не всегда был настолько близок к эпицентру событий, как хотел показать. Нет никакой возможности удостовериться, что его поэма основана на фактах, по той причине, что ни один другой источник не упоминает о роли Елизаветы в описываемых событиях, тем не менее считается, что в хронике содержится «большая доля правды». Поразительно то, что Елизавета, описанная в «Песни о леди Бесси», так же активна, как и Елизавета, отправившая письмо Норфолку с просьбой помочь ей в заключении брака с Ричардом III.

Центральным моментом в судьбе Елизаветы является история принцев в Тауэре. Они были ее братьями, и мы можем только представлять себе, какое ужасающее впечатление произвело на нее их исчезновение в 1483 году, а также слухи о том, что они убиты. Позже, когда объявился самозванец, назвавший себя младшим из принцев, это тоже наверняка серьезно сказалось на ней.

Судьба Эдуарда V и Ричарда, герцога Йоркского, остается предметом оживленных дискуссий. Различные свидетельства подробно разбираются в моей книге «Принцы в Тауэре» (опубликованной в 1992 году и переизданной как «Ричард III и принцы в Тауэре» в 2014-м), я по-новому осветила эту тему в своей биографии Елизаветы Йоркской.

Автор исторического труда имеет возможность утверждать, что имеющиеся в его распоряжении документы подкрепляют ту или иную теорию, а также излагать факты и рассматривать аргументы за и против. В романе писателю приходится решать, какой вариант выбрать. В этой книге я предложила ту версию объяснения произошедшего с принцами, которую считаю наиболее вероятной. Тот факт, что Генрих и Елизавета оба посещали Тауэр в момент, когда сэр Джеймс Тирелл сделал свое признание, указывает на его истинность, в чем многие сомневались. И вероятно, сэр Томас Мор узнал о судьбе принцев в монастыре минориток, что описано в «Истории короля Ричарда III».

Я отсылаю читателя к моей биографии Елизаветы Йоркской, где он сможет получить подробные сведения: об отношениях Елизаветы с Генрихом VII; о том, что причиной ее проблем со здоровьем и смерти, вероятно, стала железодефицитная анемия; что агент-провокатор (Клеймоунд) завлек Уорика и Уорбека в изменнический заговор; что принц Артур не сумел довести до окончательного завершения свой брак с Екатериной Арагонской; а также о вероятном воздействии на Елизавету долгой разлуки с юным и слабым здоровьем сыном Артуром. К несчастью, я сама оказалась в положении, которое позволило мне прочувствовать ее горе по смерти Артура, так как мой сын умер в 2020 году. Сомнения Елизаветы и ее любовь к Артуру ни в коей мере не отражают мои чувства к сыну, которого я обожала, но мне показалось, что такое горе может быть еще более тяжелым для матери, которая чувствовала, что любила сына не так сильно, как должна была.

Некоторые замечания по поводу имен. «Песнь о леди Бесси» вдохновила меня использовать в романе сокращенное имя, которым близкие называют Елизавету. Свою сестру Сесилию она зовет Сис, так как этот уменьшительный вариант имени известен по прозвищу Гордая Сис, под которым фигурировала их бабушка, Сесилия Невилл, герцогиня Йоркская. Брата Елизаветы я назвала Нэдом во избежание путаницы с отцом, Эдуардом IV; второго брата, Ричарда, – Йорком для различения его и Ричарда III; а сына Елизаветы именовала Гарри, чтобы его имя не смешивалось с именем отца, Генриха VII. После восшествия на престол Генриха VII Ричарда III иногда называли Узурпатором, так как многие люди относились к нему именно так.

Я хочу передать самую теплую благодарность своей замечательной команде из «Headline» и «Ballantine» за то, что мне было поручено написание этой книги, а также за их неоценимый профессионализм, издательскую и творческую поддержку. Работать с такими прекрасными издателями – настоящее удовольствие. Особая благодарность, как обычно, моему великолепному агенту Джулиану Александеру за то, что свел нас вместе. И наконец, но в неменьшей мере, я хочу поблагодарить своего мужа Ранкина, который всегда остается со мной и которого я люблю и ценю.

Действующие лица

В порядке появления или первого упоминания. Курсивом выделены имена вымышленных персонажей.

Елизавета Йоркская, старшая дочь Эдуарда IV, короля Англии, и Елизаветы Вудвилл.

Елизавета Вудвилл, королева, жена Эдуарда IV, мать Елизаветы Йоркской.

Марджери Буршье, леди Бернерс, воспитательница Елизаветы.

Мистресс Джейкс, кормилица Сесилии Йоркской.

Сесилия Йоркская, третья дочь Эдуарда IV, короля Англии, и Елизаветы Вудвилл, сестра Елизаветы.

Жакетта Вудвилл, графиня Риверс, бабушка Елизаветы со стороны матери.

Мария Йоркская, вторая дочь Эдуарда IV, короля Англии, и Елизаветы Вудвилл, сестра Елизаветы.

Лодочник у Лондонского Тауэра.

Сесилия Невилл, герцогиня Йоркская, бабушка Елизаветы со стороны отца.

Анна Буршье, дочь леди Бернерс.

Эдуард IV, король Англии, первый правитель из дома Йорков, отец Елизаветы.

Монах из святилища в Вестминстере.

Ричард Невилл, граф Уорик, Делатель королей, родственник и крестный отец Елизаветы.

Джордж, герцог Кларенс, младший брат Эдуарда IV и дядя Елизаветы.

Томас Миллинг, аббат Вестминстера.

Джон Буршье, лорд Бернерс, муж леди Бернерс.

Итальянский посол.

Джон Истни, приор (позже аббат) Вестминстера.

Двое братьев-мирян из Вестминстерского аббатства.

Сэр Джон Грей, первый муж Елизаветы Вудвилл.

Томас Грей (позже маркиз Дорсет), первый сын сэра Джона Грея и Елизаветы Вудвилл.

Сэр Ричард Грей, или Дикон, второй сын сэра Джона Грея и Елизаветы Вудвилл.

Генрих VI, король Англии (Генрих Ланкастер), последний правитель из дома Ланкастеров.

Ричард Вудвилл, граф Риверс, дядя Елизаветы со стороны матери.

Маргарита Йоркская, герцогиня Бургундская, сестра Эдуарда IV, тетка Елизаветы.

Карл Смелый, герцог Бургундский, муж Маргариты Йоркской.

Ричард, герцог Глостер (позже король Ричард III), младший брат Эдуарда IV, дядя Елизаветы.

Изабель Невилл, старшая дочь Ричарда Невилла, графа Уорика.

Анна Невилл, младшая дочь Ричарда Невилла, графа Уорика.

Сэр Джон Вудвилл, дядя Елизаветы по материнской линии.

Джордж Невилл, племянник Ричарда Невилла, графа Уорика, с которым была помолвлена Елизавета.

Маргарита Анжуйская, королева, жена Генриха VI.

Эдуард Ланкастер, принц Уэльский, сын Генриха VI.

Мастер Гулд, мясник.

Леди Скроуп, фрейлина Елизаветы Вудвилл.

Матушка Кобб, акушерка Елизаветы Вудвилл.

Доктор Сирего, врач Елизаветы Вудвилл.

Эдуард Йоркский (Эдуард Вестминстерский, впоследствии принц Уэльский и король Эдуард V), первый сын Эдуарда IV и Елизаветы Вудвилл, брат Елизаветы Йоркской.

Энтони Вудвилл, граф Риверс, брат Елизаветы Вудвилл, дядя Елизаветы.

Лорд-камергер.

Томас Буршье, кардинал, архиепископ Кентерберийский.

Элис Уэллес, кормилица принца Эдуарда.

Джаспер Тюдор (позже герцог Бедфорд), дядя Генриха Тюдора, графа Ричмонда (позже Генриха VII).

Томас Невилл, Бастард Фоконберг, кузен Ричарда Невилла, графа Уорика.

Комендант Лондонского Тауэра.

Елизавета Йоркская, герцогиня Саффолк, сестра Эдуарда IV, тетя Елизаветы.

Томас, лорд Стэнли (впоследствии граф Дерби), второй муж Маргариты Бофорт, матери Генриха Тюдора (Генриха VII).

Уильям, лорд Гастингс, один из самых близких и преданных Эдуарду IV советников.

Ричард Плантагенет, герцог Йоркский, отец Эдуарда IV, дед Елизаветы.

Томас Воган, камергер Эдуарда, принца Уэльского (Эдуарда V).

Лайонел Вудвилл (впоследствии епископ Солсбери), брат Елизаветы Вудвилл, дядя Елизаветы.

Анна Бошан, графиня Уорик, вдова Ричарда Невилла, графа Уорика.

Артур, легендарный король Британии.

Святой Георгий, небесный покровитель Англии.

Галахад, пони Елизаветы.

Маргарита Йоркская, четвертая дочь Эдуарда IV и Елизаветы Вудвилл, сестра Елизаветы.

Стюард Джорджа, герцога Кларенса.

Луи де Брюгге, лорд Груутузе.

Анна Йоркская, герцогиня Эксетер, сестра Эдуарда IV, тетя Елизаветы.

Генри Стаффорд, герцог Бекингем, дальний родственник Елизаветы.

Кэтрин Вудвилл, герцогиня Бекингем, его жена (позже герцогиня Бедфорд), сестра Елизаветы Вудвилл, тетя Елизаветы.

Святой Эдуард Исповедник, король Англии.

Ричард, герцог Йоркский (Ричард Шрусбери), второй сын Эдуарда IV и Елизаветы Вудвилл, брат Елизаветы.

Эдмунд Лэнгли, герцог Йоркский, пятый сын короля Эдуарда III, основатель дома Йорков.

Жена шерифа Шрусбери.

Принц Яков (позже Яков IV), сын и наследник Якова III, короля Шотландии.

Элизабет Шор, любовница Эдуарда IV.

Эдуард III, король Англии.

Генрих V, король Англии.

Людовик XI, Вселенский паук, король Франции.

Скоггин, шут Эдуарда IV.

Карл, дофин Франции (позже Карл VIII), сын и наследник Людовика XI, короля Франции, жених Елизаветы.

Анна Йоркская, пятая дочь Эдуарда IV и Елизаветы Вудвилл, сестра Елизаветы.

Агнес Батлер, няня Анны Йоркской.

Уильям Кекстон, английский первопечатник.

Эдмунд, граф Ратленд, младший брат Эдуарда IV, дядя Елизаветы.

Эдуард Мидлхэмский (впоследствии принц Уэльский), сын Ричарда, герцога Глостера (позже Ричарда III).

Маргарет Бофорт, графиня Ричмонд, леди Стэнли (впоследствии графиня Дерби), мать Генриха Тюдора, графа Ричмонда (позже Генриха VII).

Генрих Тюдор, граф Ричмонд (позже Генрих VII).

Эдмунд Тюдор, граф Ричмонд, первый муж Маргарет Бофорт, отец Генриха Тюдора, графа Ричмонда (позже Генриха VII).

Франциск II, герцог Бретани.

Джон Гонт, герцог Ланкастер, четвертый сын Эдуарда III, основатель дома Ланкастеров.

Екатерина Суинфорд, герцогиня Ланкастер, любовница Джона Гонта, позже его третья жена и мать Бофортов, их четверых детей.

Изабелла, инфанта Испании, старшая дочь Фердинанда V, короля Арагона, и Изабеллы I, королевы Кастилии.

Фердинанд V, король Арагона, совместно с Изабеллой I, королевой Кастилии, правил объединенной Испанией.

Георг, герцог Бедфорд, третий сын Эдуарда IV и Елизаветы Вудвилл, брат Елизаветы.

Леди Дакр, няня Джорджа, герцога Бедфорда.

Мария, герцогиня Бургундская, наследница Карла Смелого, герцога Бургундии.

Анкаретта Твинхо, служанка Изабель Невилл, герцогини Кларенс.

Маргарита Плантагенет (впоследствии леди Поль и графиня Солсбери), дочь Джорджа, герцога Кларенса, кузина Елизаветы.

Эдвард Плантагенет, граф Уорик, сын Джорджа, герцога Кларенса, кузен Елизаветы.

Максимилиан, эрцгерцог Австрии (впоследствии император Священной Римской империи), муж Марии, герцогини Бургундской.

Фридрих III, император Священной Римской империи.

Анна Моубрей, дочь и наследница герцога Норфолка, жена Ричарда, герцога Йоркского.

Элизабет Талбот, вдовствующая герцогиня Норфолк, мать Анны Моубрей.

Джон де ла Поль, граф Линкольн, кузен Елизаветы.

Хамфри Бреретон, оруженосец Эдуарда IV, а затем Томаса, лорда Стэнли (впоследствии графа Дерби).

Сэр Томас Файнс, рыцарь, бившийся на турнире за Елизавету.

Блейборн, лучник.

Екатерина Йоркская, шестая дочь Эдуарда IV и Елизаветы Вудвилл, сестра Елизаветы.

Бриджит Йоркская, седьмая дочь Эдуарда IV и Елизаветы Вудвилл, сестра Елизаветы.

Святая Бригитта Шведская, основательница ордена бригиттинок.

Филипп Бургундский, эрцгерцог Австрии, сын Максимилиана, эрцгерцога Австрии, и Марии, герцогини Бургундской.

Анна Бретонская, дочь и наследница Франциска II, герцога Бретани.

Принц Иоганн (позже король Иоганн) Датский.

Яков III, король Шотландии.

Хуан, инфант Испании, сын Фердинанда V, короля Арагона, и Изабеллы I, королевы Кастилии.

Томас Батлер, граф Ормонд.

Александр Стюарт, герцог Олбани, брат Якова III, короля Шотландии.

Маргарита Австрийская, дочь Максимилиана, эрцгерцога Австрии, и Марии, герцогини Бургундской, невеста Карла, дофина Франции (позже Карла VIII), впоследствии жена инфанта Испании Хуана.

Элис Фицльюис, двоюродная сестра леди Риверс, позже аббатиса монастыря минориток в Олдгейте.

Сэр Эдвард Вудвилл, брат Елизаветы Вудвилл, дядя Елизаветы.

Томас Ротерхэм, архиепископ Йоркский.

Джон Мортон, епископ Или (позже кардинал-архиепископ Кентерберийский).

Джон Рассел, епископ Линкольна.

Доктор Джон Арджентине, врач Эдуарда V.

Приор Вестминстерского аббатства.

Доктор Ральф Шаа, проповедник.

Роберт Стиллингтон, епископ Бата и Уэльса.

Элеонора Талбот, леди Батлер, дочь Джона Талбота, графа Шрусбери.

Ральф Батлер, наследник лорда Садли, муж Элеоноры Талбот.

Капитан Джон Несфилд, осуществлял надзор за Елизаветой Вудвилл.

Доктор Льюис Карлеон, врач Маргарет Бофорт.

Анна де Божё, регент Франции, дочь Людовика XI.

Императрица Матильда, дочь Генриха I, претендентка на престол Англии в XII веке.

Сэр Джеймс Тирелл, конюший Ричарда III, позже комендант Гина.

Оты, кентские родственники Елизаветы Вудвилл.

Сэр Ричард Вудвилл, брат Елизаветы Вудвилл.

Джон Говард, 1-й герцог Норфолк.

Канцлер Франции.

Лорд-президент Тайного совета.

Сэр Роберт Брэкенбери, констебль лондонского Тауэра.

Джон Глостер, внебрачный сын Ричарда III, двоюродный брат Елизаветы.

Кэтрин Плантагенет, внебрачная дочь Ричарда III, двоюродная сестра Елизаветы.

Уильям Герберт, граф Хантингдон, ее муж.

Сержант Смит, помощник капитана Несфилда.

Уильям Стиллингтон, внебрачный сын Роберта Стиллингтона, епископа Бата и Уэльса.

Лорд Томас Говард (позже 3-й герцог Норфолк), внук Джона Говарда, 1-го герцога Норфолка, сын Томаса Говарда, 2-го герцога Норфолка.

Анна де ла Поль, двоюродная сестра Елизаветы.

Мэри Фицльюис, леди Риверс, жена Энтони Вудвилла, графа Риверса, тетя Елизаветы.

Боэций, римский философ.

Сэр Томас Мэлори, писатель.

Князь беспорядка.

Канцлер Бретани.

Фрэнсис, лорд Ловелл.

Ральф Скроуп, первый муж Сесилии Йоркской.

Томас, лорд Скроуп Мэшемский, его отец.

Жуана, инфанта Португалии, дочь Альфонсо V, короля Португалии.

Мануэль, герцог Бежа, племянник Альфонсо V, короля Португалии.

Мод Герберт, дочь Уильяма Герберта, графа Пемброка.

Сэр Уильям Стэнли, брат Томаса, лорда Стэнли (впоследствии графа Дерби).

Джордж Стэнли, лорд Стрэндж, сын и наследник Томаса, лорда Стэнли (позже граф Дерби).

Сэр Джон Сэвидж, племянник Томаса, лорда Стэнли (впоследствии графа Дерби).

Лорд Гилберт Талбот, сын Джона Талбота, графа Шрусбери.

Двое младших сыновей Томаса, лорда Стэнли (впоследствии графа Дерби).

Эдвард Грей, лорд Лайл.

Джон де Вер, граф Оксфорд.

Оуэн Тюдор, отец Эдмунда Тюдора, графа Ричмонда, дедушка Генриха Тюдора, графа Ричмонда (позже Генриха VII).

Капитан эскорта лорда Стэнли.

Приоресса Лэнгли.

Уолтер Стейбл, констебль замка Шериф-Хаттон.

Генри Ловелл, лорд Морли.

Сэр Роберт Уиллоуби, королевский посланник.

Сэр Джон Хеллиуэлл, королевский посланник.

Кадваладр, король Гвинеда, о происхождении от которого заявлял Генрих VII.

Генри Перси, граф Нортумберленд.

Сэр Ричард Ратклифф, советник Ричарда III.

Приор монастыря францисканцев в Йорке.

Роджер Мортимер, предок Елизаветы Йоркской.

Гвладис Ду, его жена, дочь валлийского принца Лливелина ап Йорверта.

Томас Говард, граф Суррей, сын Джона Говарда, 1-го герцога Норфолка (позднее 2-й герцог Норфолк).

Патч, шут Елизаветы.

Папский легат.

Джованни де Джильи, пребендарий собора Святого Павла.

Карл, герцог Орлеанский, французский принц и поэт.

Изабелла Валуа, королева, жена Ричарда II, а затем жена Карла, герцога Орлеанского.

Анна Лавдей, монахиня.

Мать Анны Лавдей.

Томас Хантон, настоятель монастыря Святого Свитуна в Винчестере.

Элис, матушка Мэсси, акушерка Елизаветы.

Артур Тюдор, герцог Корнуолла и принц Уэльский, первый сын Генриха VII и Елизаветы Йоркской.

Питер Куртене, епископ Винчестера.

Леди Дарси, леди-управительница детской принца Артура.

Джон, лорд Уэллес, дядя Генриха VII, второй муж Сесилии Йоркской.

Ламберт Симнел, претендент на престол, выдававший себя за Эдварда, графа Уорика.

Екатерина Валуа, королева, жена Генриха V, затем жена Оуэна Тюдора, бабушка Генриха VII.

Грейс, внебрачная дочь Эдуарда IV.

Графы Глостеры, покровители аббатства Бермондси.

Отец Ричард Саймондс, наставник Ламберта Симнела.

Джеральд Фицджеральд, граф Килдэр.

Сэр Эдмунд Бедингфилд.

Приоресса монастыря в Дартфорде.

Джон де ла Поль, герцог Саффолк, муж Елизаветы Йоркской и отец Джона де ла Поля, графа Линкольна, и Эдмунда де ла Поля, герцога Саффолка; дядя Елизаветы.

Томас Фицалан, граф Арундел.

Каталина (позже названная Екатериной) Арагонская, инфанта Испании, дочь Фердинанда V, короля Арагона, и Изабеллы I, королевы Кастилии.

Доктор Родриго де Пуэбла, посол Испании.

Маргарет Тюдор (впоследствии королева Шотландии), первая дочь Генриха VII и Елизаветы Йоркской.

Генрих (Гарри) Тюдор (позже Генрих VIII), второй сын Генриха VII и Елизаветы Йоркской.

Анна Оксенбридж, няня принца Гарри.

Перкин Уорбек, претендент на трон, выдававший себя за Ричарда, герцога Йоркского.

Сэр Эдвард Брэмптон, крестник Эдуарда IV.

Аббатиса Баркинга.

Елизавета Тюдор, вторая дочь Генриха VII и Елизаветы Йоркской.

Джон Олкок, епископ Или, лорд-канцлер.

Сэр Ричард Поль, камергер принца Артура.

Доктор Реде, наставник принца Артура.

Мастер Эдвардс, йомен Елизаветы Йоркской.

Сэр Роберт Клиффорд, двойной агент.

Лорд Уильям Куртене (позже граф Девон), муж Екатерины Йоркской.

Эдвард Куртене, граф Девон, его отец.

шут Томаса Стэнли, графа Дерби.

Сэр Эдвард Пойнингс, лорд-депутат Ирландии.

Джордж Фассет, приор Вестминстера.

Эдмунд де ла Поль, граф Саффолк, двоюродный брат Елизаветы.

Леди Кэтрин Гордон, родственница Якова IV, короля Шотландии, жена Перкина Уорбека.

Мария Тюдор (позже королева Франции и герцогиня Саффолк), третья дочь Генриха VII и Елизаветы Йоркской.

Элис Скерн, няня принцессы Марии.

Томас Говард, сын лорда Томаса Говарда и Анны Йоркской.

Элизабет, леди Хангерфорд.

Элизабет Дентон, наставница и гувернантка младших детей Генриха VII и Елизаветы Йоркской.

Леди Гилдфорд, гувернантка младших детей Генриха VII и Елизаветы Йоркской.

Джон Скелтон, поэт, наставник принца Гарри.

Дезидериус Эразмус, ученый-гуманист.

Камергер Елизаветы Йоркской.

Констебль Лондонского Тауэра.

Жиль, лорд Добене.

Безымянный ребенок Перкина Уорбека и леди Кэтрин Гордон.

Герольд из Виндзора, герольдмейстер.

Джон Уорбек, таможенный инспектор Турне, отец Перкина Уорбека.

Лорд-камергер.

Лорд-стюард.

Главный казначей.

Настоятель картезианского монастыря в Шине.

Двое испанских посланников.

Жан де Берж, епископ Камбре.

Томас Лэнгтон, епископ Винчестера.

Ральф Уилфорд, претендент на престол, выдававший себя за Эдуарда, графа Уорика.

Две малолетние дочери Джона, лорда Уэллеса, и Сесилии Йоркской.

Адвокат лорда Уэллеса.

Томас Сэвидж, епископ Лондона.

Эдмунд Тюдор, герцог Сомерсет, третий сын Генриха VII и Елизаветы Йоркской.

Бернар Андре, наставник принца Артура.

Доктор Томас Линакр, наставник и врач принца Артура.

Жиль Дьюз, библиотекарь Генриха VII, наставник принца Артура.

Томас Мор, законовед, ученый и гуманист.

Доктор Уильям Паррон, астролог Генриха VII.

Эствуд и Клеймоунд, тюремщики.

Дон Педро де Айала, испанский посланник.

Хуана Кастильская, эрцгерцогиня Австрии (впоследствии королева Кастилии), дочь Фердинанда V, короля Арагона, и Изабеллы I, королевы Кастилии, жена Филиппа Бургундского, эрцгерцога Австрии.

Карл Австрийский (позже Карл I, король Испании, и Карл V, император Священной Римской империи), сын Филиппа Бургундского, эрцгерцога Австрии, и Хуаны Кастильской.

Генри, Эдвард и Маргарет Куртене, дети лорда Уильяма Куртене и Екатерины Йоркской.

Донья Эльвира Мануэль, дуэнья Екатерины Арагонской.

Джордж Невилл, лорд Бергавенни.

Генри Дин, архиепископ Кентерберийский.

Дети из Королевской капеллы.

Испанский акробат.

Мейнарт Вевик, художник Генриха VII.

Ричард де ла Поль, двоюродный брат Елизаветы.

Монах, капеллан Генриха VII.

Испанский врач Екатерины Арагонской.

Сэр Джордж Невилл, второй муж Мэри Фицльюис, леди Риверс.

Элизабет Брэкенбери, дочь сэра Роберта Брэкенбери.

Мэри Тирелл, сестра сэра Джеймса Тирелла.

Томасина Тирелл, двоюродная сестра сэра Джеймса Тирелла (ее имя не зафиксировано).

Джойс Ли, насельница монастыря минориток в Олдгейте.

Джон Дайтон, убийца принцев, конюх сэра Джеймса Тирелла.

Майлз Форрест, убийца принцев.

Уильям Сенхаус, епископ Дарема.

Лондонский врач.

Томас Кайм, третий муж Сесилии Йоркской.

Леди Коттон, опекун детей Екатерины Йоркской.

Аббат из Нотли.

Чарльз Сомерсет, лорд Герберт (впоследствии граф Вустер), кузен Елизаветы.

Эдмунд Бофорт, герцог Сомерсет, его отец.

Элизабет, леди Герберт, жена Чарльза Сомерсета, лорда Герберта.

Лорд и леди Беркли.

Джон Айлип, аббат Вестминстера.

Екатерина Тюдор, четвертая дочь Генриха VII и Елизаветы Йоркской.

Врач, брат матушки Мэсси.

Доктор Хэллисворт, врач Елизаветы Йоркской.

Различные папы, священнослужители, советники, государственные служащие, лорды, дамы, фрейлины, придворные, рыцари ордена Подвязки, рыцари ордена Бани, рыцари-госпитальеры, бароны Пяти портов, герольды, послы, посланники, лорд-мэры Лондона, мэры, олдермены, шерифы, члены гильдий, законники, священники, капелланы, монахи, монахини, братья-миряне, паломники, горожане, сторожа, шпионы, солдаты, охранники, стюарды, привратники, конюхи, посыльные, врачи, аптекари, няньки, слуги, лодочники, заговорщики и мятежники.

Хронология событий

1455 год Обострение Войны Алой и Белой розы между соперничающими королевскими домами Ланкастеров и Йорков.

1457 год Рождение Генриха Тюдора, графа Ричмонда, будущего короля Генриха VII.

1461 год Свержение Генриха VI (из дома Ланкастеров) и восшествие на престол Эдуарда IV (из дома Йорков).

1464 год Женитьба Эдуарда IV на Елизавете Вудвилл.

1466 год Рождение Елизаветы Йоркской (11 февраля).

1467 год Рождение Марии Йоркской.

1469 год Рождение Сесилии Йоркской.

1470 год Недолгая помолвка Елизаветы Йоркской с Джорджем Невиллом.

Свержение Эдуарда IV; восстановление на троне Генриха VI.

Елизавета Вудвилл с дочерьми скрывается в святилище.

Рождение принца Эдуарда, позже принца Уэльского.

1471 год Битва при Барнете; убийство Уорика Делателя королей.

Битва при Тьюксбери; победа Эдуарда IV.

Бастард Фоконберг подвергает бомбардировке Лондон.

Эдуард IV снова становится королем.

Убийство Генриха VI.

Елизавета Вудвилл с детьми покидает святилище.

1472 год Рождение и смерть Маргариты Йоркской.

Брак Ричарда, герцога Глостера, и Анны Невилл.

1473 год Рождение Ричарда, герцога Йоркского.

1474 год Для Эдуарда, принца Уэльского, устроен его собственный двор в замке Ладлоу.

1475 год Договор в Пикиньи; Елизавета Йоркская помолвлена с Карлом, дофином Франции.

Рождение Анны Йоркской.

1476 год Дед Елизаветы Ричард, герцог Йоркский, и ее дядя Эдмунд, граф Ратленд, перезахоронены в Фотерингее.

1477 год Рождение Джорджа, герцога Бедфорда.

1478 год Женитьба Ричарда, герцога Йоркского, на Анне Моубрей.

Суд над Джорджем, герцогом Кларенсом, и его казнь.

1479 год Смерть Джорджа, герцога Бедфорда.

Рождение Екатерины Йоркской.

1480 год Рождение Бриджит Йоркской.

1481 год Смерть Анны Моубрей.

1482 год Смерть Марии Йоркской.

Разрыв помолвки Елизаветы Йоркской с дофином Франции.

1483 год Смерть Эдуарда IV (апрель); восшествие на престол Эдуарда V.

Елизавета Вудвилл скрывается в святилище со своими дочерьми и Ричардом, герцогом Йоркским.

Ричард, герцог Глостер, назначен лорд-протектором.

Казнь Уильяма, лорда Гастингса.

Ричарда, герцога Йоркского, забирают из святилища и отправляют к брату, Эдуарду V, в Лондонский Тауэр.

Казнь дяди Елизаветы Йоркской Энтони Вудвилла, графа Риверса, и ее единоутробного брата, сэра Ричарда Грея.

Дети Эдуарда IV объявлены бастардами; корона предложена парламентом Ричарду, герцогу Глостеру, который вступает на престол под именем Ричард III (июнь).

Исчезновение из Тауэра содержавшихся там Эдуарда V и Ричарда, герцога Йоркского.

Герцог Бекингем, покинувший Ричарда III, возглавляет восстание против него.

Генрих Тюдор, граф Ричмонд, в изгнании объявляет себя наследником дома Ланкастеров и дает клятву жениться на Елизавете Йоркской и захватить английский трон.

1484 год Получив гарантии безопасности от Ричарда III, Елизавета Вудвилл покидает святилище и отправляет своих дочерей ко двору.

Елизавета отправлена в Хейтсбери, Уилтшир.

Смерть Эдварда Мидлхэмского, принца Уэльского, наследника Ричарда III.

Ричард III планирует жениться на Елизавете Йоркской после смерти своей супруги, королевы Анны Невилл, или после развода с нею.

1485 год Сесилия Йоркская выдана замуж за Ральфа Скроупа.

Смерть Анны Невилл.

Елизавета Йоркская оказывает поддержку Ричмонду, но ее отправляют в замок Шериф-Хаттон.

Битва при Босворте; Ричард III убит. Ричмонд коронован как Генрих VII, первый правитель из дома Тюдоров.

Сын Кларенса, Эдвард, граф Уорик, помещен в Тауэр.

Парламент объявляет Елизавету Йоркскую и ее братьев и сестер законнорожденными.

1486 год Заключение брака Генриха VII и Елизаветы Йоркской.

Рождение Артура Тюдора, принца Уэльского, первого сына Елизаветы.

Брак Сесилии Йоркской с Ральфом Скроупом аннулирован, она выходит замуж за Джона, лорда Уэллеса.

1487 год Самозванец Ламберт Симнел объявляет себя Эдуардом, графом Уориком, ему оказывает поддержку кузен Елизаветы, Джон де ла Поль, граф Линкольн.

Елизавету Вудвилл отправляют жить в аббатство Бермондси.

Битва при Стоук-филде; Линкольн убит.

Бриджит Йоркская отдана в приорат Дартфорд.

Елизавета Йоркская коронована.

1489 год Подписан договор в Медина-дель-Кампо, которым заключена помолвка Артура, принца Уэльского, с испанской инфантой Каталиной (Екатериной) Арагонской.

Рождение Маргариты Тюдор, первой дочери Елизаветы.

1491 год Рождение Генриха Тюдора, позднее герцога Йоркского (Генриха VIII), второго сына Елизаветы.

Самозванец Перкин Уорбек заявляет, что он Ричард, герцог Йоркский.

1492 год Смерть Елизаветы Вудвилл.

Рождение Елизаветы Тюдор, второй дочери Елизаветы.

1493 год Для Артура, принца Уэльского, устроен его собственный двор в замке Ладлоу.

Бриджит Йоркская принимает монашеский обет в приорате Дартфорд.

1495 год Казнь сэра Уильяма Стэнли.

Брак Анны Йоркской и лорда Томаса Говарда.

Брак Екатерины Йоркской и лорда Уильяма Куртене.

Смерть Сесилии Невилл, герцогини Йоркской, бабушки Елизаветы.

Смерть Елизаветы Тюдор.

1496 год Рождение Марии Тюдор, третьей дочери Елизаветы.

1497 год Яков IV Шотландский и Перкин Уорбек вторгаются в Англию.

Подавление Корнуолльского мятежа.

Генрих VII берет в плен Перкина Уорбека.

Пожаром уничтожен дворец Шин.

1498 год Уорбек после побега от двора заключен в Тауэр.

1499 год Казнь самозванца Ральфа Уилфорда.

Смерть Джона, лорда Уэллеса.

Рождение Эдмунда Тюдора, герцога Сомерсета, третьего сына Елизаветы.

Заочный брак Артура, принца Уэльского, с Каталиной (Екатериной) Арагонской.

Казни Перкина Уорбека и Эдварда, графа Уорика.

1500 год Генрих VII и Елизавета Йоркская посещают Кале.

Смерть Эдмунда Тюдора, герцога Сомерсета.

1501 год Брак Артура Тюдора, принца Уэльского, и Каталины (Екатерины) Арагонской.

Подписание Договора о вечном мире между Англией и Шотландией; Маргарита Тюдор помолвлена с Яковом IV.

1502 год Эдмунд де ла Поль, граф Саффолк, сбегает из Англии, чтобы получить за рубежом поддержку своих притязаний на трон.

Лорд Уильям Куртене заключен в Тауэр.

Смерть Артура Тюдора, принца Уэльского.

Сэр Джеймс Тирелл признается в убийстве принцев в Тауэре.

Казнь сэра Джеймса Тирелла.

Тайный брак Сесилии Йоркской и Томаса Кайма.

Елизавета отправляется в Уэльс.

1503 год Рождение Екатерины Тюдор, четвертой дочери Елизаветы.

Смерть Елизаветы Йоркской.

Примечания

1

Эпиталама – торжественное стихотворение, поэма или песнь в честь новобрачных. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Мистресс – вежливое обращение к женщине или указание на особу женского пола при упоминании о ней.

3

Геннин – конусообразный женский головной убор.

4

Йолетид, или Йоль, – языческий праздник зимнего солнцестояния у народов Северной Европы; после принятия христианства слился с Рождеством.

5

То есть произнесла английскую пословицу «У маленьких кувшинов большие уши», означающую: «Дети любят слушать то, что им не полагается».

6

Имеется в виду Маргарита Анжуйская, жена Генриха VI.

7

Лейтенант Тауэра – заместитель констебля (коменданта), главного управляющего Тауэром, который отвечал в основном за содержание узников.

8

Чипсайд – улица в Лондонском Сити, в Средние века по ней пролегал маршрут королевской процессии от Лондонского Тауэра до Вестминстерского дворца.

9

Хупеланд – долгополая или длиной до середины бедра верхняя одежда с расклешенными рукавами; от нее происходят современные судейская и академическая мантии.

10

Вимпл – западноевропейский женский головной убор, состоящий из двух платков и закрывающий волосы, шею и грудь; часто вимпл носили вдовы и монахини.

11

Коллегиальная церковь, или Коллегиа́та – у католиков: церковная община, населяемая и управляемая секулярными канониками, которые, в отличие от монахов, владеют частной собственностью, получают ренту от доходов своей церкви, не дают торжественных обетов (кроме целибата для каноников, посвященных в субдиаконы) и могут в любой момент покинуть общину.

12

Гейтхаус – дом со встроенными в него или пристроенными к нему воротами, как правило являющийся частью крепостной стены.

13

Кордиал – ароматный подслащенный напиток на основе фруктового сока или с добавлением травяных экстрактов либо спиртовая настойка на травах, прототип ликеров.

14

Эсквайр – в Средние века в Англии: молодой человек благородного происхождения, который, послужив пажом, готовится стать рыцарем и несет службу при своем господине, уже имеющем рыцарский статус.

15

Джеркин – короткая, приталенная, облегающая торс кожаная куртка без рукавов, которую носили поверх дублета.

16

Антикамера – небольшая приемная перед входом в парадный зал.

17

Обсерванты – монахи-францисканцы самого строгого толка.

18

Крест святого Павла, или Павлов крест – первый проповеднический крест и кафедра под открытым небом на территории собора Святого Павла в Лондонском Сити.

19

«Тебя, Бога, хвалим» (лат.).

20

По традиции британские монархи ставят в подписи букву R, что по-латыни означает rex – «король» или regina – «королева».

21

Туррет – пристройка в виде башенки на верху стены здания.

22

Нобль – старинная английская золотая монета.

23

Констебль – в Средние века в Англии: человек, управлявший замком в отсутствие хозяина.

24

Торквес – кельтская разновидность шейной гривны: ожерелье из бронзы или золота, которое надевали на шею.

25

Дорогая, милая (валлийск.).

26

Иошуа – в русской традиции Иисус Навин, помощник Моисея, который, умирая, назначил его своим преемником; предводительствовал израильтянами при отвоевании ими Ханаана после бегства в Египет и сорокалетнего скитания по пустыне.

27

Одинокая женщина (фр.).

28

Герцог Корнуолльский – титул, который носит в Англии наследник престола, старший сын монарха.

29

Принц Уэльский – наследник английского престола.

30

Мерлин – наставник и советник короля Артура в цикле легенд кельтской традиции.

31

«Агнец Божий» (лат.).

32

Магистрат – здесь: чиновник гражданской власти.

33

Название корабля по-английски «The Cuckoo», кроме прямого значения – «кукушка», имеет и другие: «глупец», «разиня», «сумасшедший».

34

Елизавета имеет в виду пословицу: «All work and no play makes Jack a dull boy» – «Работа без игры превращает Джека в зануду».

35

Тайберн – деревня в графстве Мидлсекс, ныне часть лондонского городского округа Вестминстер. С 1196 по 1783 год официальное место казни осужденных из Лондона.

36

Шалмей – средневековый духовой музыкальный инструмент, предшественник гобоя.

37

Фартингейл – нижняя юбка со вшитыми в нее обручами из китового уса, проволоки или дерева.

38

Так у автора, Великий пост почему-то идет вслед за Пасхальным воскресеньем.

39

Сюрко – верхняя одежда длиной до пола, без рукавов, с увеличенными проймами и капюшоном.

Content

Элисон Уэйр
Елизавета Йоркская. Последняя Белая роза

Часть первая. Принцесса

Часть вторая. Незаконнорожденная

Часть третья. Королева

Часть четвертая. Матриарх

От автора

Действующие лица

Хронология событий

Примечания