Олег Сидельников

Пора летних каникул

Безвестным героям, едва ступившим в жизнь и погибшим во имя Жизни в грозном тысяча девятьсот сорок первом; людям, в тяжкую годину сделавшим все, что только в силах человеческих — и даже сверх того! — для Великой Победы над фашизмом.

Смертники

Они не жертвы, а избранники.

Не сожаления, а зависти они достойны…

(Надпись на граните. Братское кладбище. Марсово поле. Ленинград.)

Загнанный в излучину реки, батальон отбивался до сумерек.

Две роты здоровяков-гансов в глубоких стальных шлемах, засучив рукава, трудились в поте лица. И они наконец вышибли русских из деревушки. Для этого деревушку пришлось сжечь.

Гауптман, руководивший операцией, не сразу решился на это. Он рассчитывал на благоразумие противника. Высокий блондин с мечтательными глазами некоторое время любовался чисто выбеленными хатками, робко выглядывавшими из-за вишняка. На соломенной крыше хатки, стоявшей чуть поодаль, блондин приметил гнездо аиста.

Аиста в гнезде не было.

Гауптман вздохнул и поднес к глазам бинокль. Деревушка находилась в каких-нибудь трехстах метрах. Офицер рассмотрел ее в мельчайших, деталях: светло-синие наличники оконцев, глиняные кувшины, вздетые для просушки на колья плетней, деревянная бадейка возле колодезного сруба и даже лакированные шарики вишен.

Одетый, словно на парад, в плечистый мундир и щегольские, похожие на протезы, сапоги, гауптман махнул перчаткой, словно собираясь швырнуть ее за спину, и сразу же перед ним, как из-под земли, вырос громадный фельдфебель, вытянув до колен волосатые руки. Не отнимая от глаз бинокля, офицер распорядился:

— Давайте-ка, Крамер, сюда этого… лояльного земледельца.

Тяжело бухая сапогами, фельдфебель помчался к зарослям кукурузы. Вскоре он возвратился со старичком, аккуратным и чистеньким, как новенький гривенник. Одет он был несколько странно — черная суконная визитка, брюки, заправленные в яловые сапоги, из-под визитки — цветастая россыпь украинской рубахи. В одной руке старикан осторожно держал соломенный брыль, в другой — головку подсолнечника с наполовину выбранными семечками.

— Бауэр… гут, гут, карашо, — ласково сказал гауптман и, улыбнувшись, похлопал его по плечу. С суконного плеча поднялось пыльное облачко. — Майн либер старост… — гауптман вновь улыбнулся, на этот раз самому себе, сообразив, что лояльный земледелец ровным счетом ничего не понимает.

Старичок в визитке щурил хитрые глаза, благообразная физиономия его с висячими сивыми усами выражала умиление, восторг, наслаждение. Он чем-то походил на эрдельтерьера, которого чешут за ухом.

Пользуясь двумя десятками русских и украинских слов, усвоенных в походе, и выразительно жестикулируя, офицер стал выспрашивать, много ли русских солдат в деревне, сколько осталось мирных жителей. Он говорил, коверкая слова, с неестественной интонацией, громко, словно толковал с глухонемым — чуть поодаль, сотрясая большак, окутанный клубами пыли, с грохотом и лязгом рвались на восток нескончаемым потоком танки, бронетранспортеры, тупорылые грузовики: панцирные войска спешили, очень спешили, ведь в молниеносной войне нельзя терять ни минуты. График. Главное — трафик!

Старичок изредка поглядывал на гудящий большак и все больше и больше проникался преданностью к молодому немцу. Поглядывал на большак и гауптман. Как хорошо сейчас плюнуть бы на этот сброд, засевший в крохотной деревеньке — и без того ему некуда деваться, — и вместе с панцирными войсками фон Клейста рвануться к Днепру, гоня, как стадо, остатки красных дивизий, этих иванов — фанатиков и скифов, место которым в Сибири, в тундре. Через две-три недели войне конец, а тогда капитулируют и англичане. Мой бог, воевать такими сумасшедшими темпами! Этак можно лишиться рыцарского креста, ведь не дадут же его за ликвидацию горстки оборванцев!

— Колоссаль! — громко произнес гауптман и протянул руку в сторону большака.

— Яволь! — хриплым тенорком восторженно откликнулся старик, обнаруживая если не знание немецкого, то уж во всяком случае неистребимое желание его знать.

Офицер расхохотался, хлопнул старичка еще раз по плечу и вдруг выхватил у него подсолнух. «Лояльный земледелец» вздрогнул, потом улыбнулся, пригладил на голове реденькие, стриженные в кружок волосы цвета кабаньей щетины, поклонился низко, старательно:

— Данке шен, пан офицер. Дуже щиро дякую.

Ловко, словно молодуха на посиделках, гауптман принялся лузгать семечки. А так как при этом он вновь стал расспрашивать своего осведомителя, то шелуха изредка попадала на физиономию старика.

— Майн либер старост, — втолковывал офицер, — криг нэма. Война капут. Русски зольдатен… шнеллер… Сюда, — он ткнул пальцем в сторону деревушки, а затем себе под ноги. — Разумель?

Старикан кланялся, мял в руках брыль, забыв о том, что он совершенно новый, и, наконец, сконфуженно пробормотал:

— Не розумию, пан офицер.

Пан офицер стал терять терпение, он даже постучал костяшками пальцев по лбу собеседника. Черт побери! Неужели этот тип ничего не способен понять? Все так просто. Надо пойти в деревушку, объяснить этим дуракам, что к чему, и они сдадутся.

Гауптману страшно не хотелось затевать драку. Он был толковым офицером и, в отличие от многих своих сослуживцев, без надобности не транжирил солдат. Если разбрасываться ими направо и налево, останешься без опытных вояк. Не на кого будет положиться. И тогда самому придется плохо. К тому же с новобранцами столько возни! Нет, он решительно не хочет подставлять солдат под шальные пули. Гауптман окинул взглядом реку, тихо поблескивающую в тальнике, деревушку, вытянувшиеся в струнку тополя, нескошенный клин пшеницы, перекатывающийся волнами от малейшего дуновения ветра, чистое, светло-голубое небо…

Нет, он решительно не желает рисковать солдатами. Да и сам он не застрахован от глупой пули. Ну и что с того, что приказано ликвидировать шайку оборванцев? Они, наверное, давно бы сами сдались. Боятся… Ах, дьявол! Ну как же растолковать этому недоноску с моржовыми усами.

Старикан тоже страстно желал кое-что растолковать. Ему не терпелось объяснить, что он — старичок в суконной визитке, назначенный недавно старостой, — не всегда был артельным счетоводом. До революции он владел сотенкой десятин землицы, стадцем коров, табунчиком коней, жил себе припеваючи в райской местности на Киевщине. А потом угодил в Соловки, бо имел особое мнение о колгоспах и даже жахнул разок из обреза.

— Коммунистен? — вопросительно спросил офицер, ткнув пальцем в сторону деревеньки.

Староста уразумел, о каких именно коммунистах идет речь. Торопясь и проглатывая слова, он принялся перечислять всех оставшихся в деревушке. Прежде всего Горпына Пилипенко со своим байстрюком… Горпына — жена колгоспного головы, а сам голова утик до москалив в червонну армию… Оксана — агрономша, вона у комсомолии…

Офицеру надоело слушать непонятную воркотню. Он вежливо улыбнулся.

— Герр старост, — перебил его молодой человек и стал втолковывать, сопровождая речь выразительной жестикуляцией — Герр старост… ходить (тычок в сторону деревеньки)… Герр старост говорить советски зольдатен… Ферштейн? Русски зольдатен шагать сюда. Хенде хох… Ферштейн? — Для большей наглядности гауптман вскинул руки вверх, изображая человека, сдающегося в плен, затем проковылял по ладони указательным и средним пальцем правой руки.

— …Ферштейн?

Старик понял. Лицо его как-то съежилось, покрылось морщинами, и ясноглазый офицер с удивлением подумал о том, что субъекту в суконной визитке в сущности не пятьдесят — пятьдесят пять, как он думал раньше, а куда как за шестьдесят.

— Понимай, герр старост?

Старик, выронив из рук брыль, рухнул на колени. В глазах его застыл ужас.

— Не погубите, пан офицер… Не погубите!.. Гауптман ожидал нечто подобное. Еще бы! Ведь этот старик донес на красных. Они пришли ночью в деревеньку, узнав, что в ней нет германских солдат. Староста накормил их, напоил, уложил спать, а сам вышмыгнул из хаты, пробрался огородами до ближайшей тропки и, несмотря на почтенный возраст, пробежался до соседнего хутора, донес. Разумеется, сейчас он и трусит.

Нужно беречь солдат, прошедших огонь и воду. Вот, к примеру, фельдфебель Крамер. Какой вояка! Где его только черти не носили! Он орудовал в Нарвике, с горсткой храбрецов захватил знаменитый бельгийский форт Эбен-Эмаэль, гарнизон которого насчитывал свыше тысячи человек, сражался во Франции и Африке…

Вспомнив об африканском походе (под Бенгази Крамер спас ему жизнь), гауптман почувствовал, что испытывает неприязнь к трусливому старику. «Сам заварил кашу, ублюдок, — не без злорадства думал он. — Нечего было доносить. Нет чтобы пропустить шайку, — все равно ее прихлопнули бы там, на восточном берегу или чуть подальше. Отличиться захотелось! Ну что ж, тебе предоставляется прекрасная возможность отличиться».

— Ваше благородие, не погубите!.. Боны, скаженни, мене пидстрелять. Ваше сиятельство… Экселенца!..

Староста по-собачьи заглядывал в глаза, канючил, порывался поцеловать гауптману руку и вдруг умолк — он увидел, как ясные глаза молодого человека словно подернулись ледком.

— Вставать, — негромко произнес офицер. Старика бил озноб. Гауптман ободряюще похлопал его по спине, сделал широкий приглашающий жест:

— Битте, герр старост.

Старик даже не взглянул. Гауптман осуждающе покачал головой, вздохнул и не спеша вынул из кобуры пистолет с тонким стволом. Старик не шелохнулся, на его склеротическом носу проступили капельки пота.

— Абтретен!

И так как староста продолжал стоять, офицер подтолкнул его в плечо стволом. Сделав вынужденное «кругом», парламентер вновь замер. Тогда он почувствовал легкое прикосновение между лопатками и услышал негромкую команду:

— Ходить.

Высоко в небе кувыркались жаворонки. Солнечные лучи разгорались все ярче и ярче: они обещали жаркий день.

— Ходить! — раздалось уже погромче.

Старик осторожно шагнул раз, другой; проверяя, нет ли где замаскированной ямы, пошел быстрее, прижимая зачем-то руки к груди.

Солдаты, залегшие возле картофельного поля, радостно гоготали. Какой-то немец заиграл марш на губной гармошке.

На краю поля старик остановился и стал шарить у себя по карманам.

— Шнель!.. Шнель! — орали солдаты.

Старик словно проснулся: огляделся вокруг, потер ладонью лоб.

— Айна хвылына… айна минуточка, — бормотал он, садясь на землю. — Ваши благороди, айна хвылына…

— Ходить! — горланила солдатня. — Ходить!..

Тем временем старик неловкими руками торопливо стягивал с ноги сапог. Затем он размотал чистую портянку, сунул голую ногу в сапог, забыв заправить в него штанину, и, тяжело поднявшись, шагнул в пыльную ботву.

Гауптман развеселился, увидев своего парламентера, размахивающего портянкой.

Иное испытывал старик. Портянка была его единственной защитницей. Он шел, шел по колено в ботве, и с каждым шагом тело его наливалось злобой и потливым страхом. Сейчас он ненавидел всех: людей, которые, притаившись возле хат, держат его на мушке, и тех, кто сделал из него живую мишень. Его бросало то в жар, то в холод, язык стал шершавым, как необструганная доска. Не дойдя шагов пятьдесят до крайней хатки с аистовым гнездом на крыше, он остановился и отчаянно закричал:

— Не палите в мене! Я до вас прийшов… Кидай ружья. Добре буде. Хлопцы, не надо в мене палить! Хлопцы!..

Старик словно подавился: он увидел человека, который перемахнул через плетень и теперь быстро шагал к нему. Старик хотел бежать, но не мог, — ноги его приросли к земле; он понял: вот она — смерть, в выгоревшей добела гимнастерке, с четырьмя алыми треугольниками в петлицах; вот она, — затянутая командирским ремнем, цвета недоспелой вишни… прищуренные глаза… колючие, блестят, как острие штыка.

Старшина не отличался разговорчивостью. Да и дело, которое ему предстояло, не требовала речей. Приземистый, крепко сколоченный, с лицом попорченным оспой, он смотрел на предателя чуть прищурясь.

— В-ва-аше благородие… Товарищ… — пролепетал старик, бухаясь на колени. — Седины мои!.. Сынку…

Старшина встряхнул старика за шиворот.

— Подохни хоть стоя! — тихо сказал старшина и потянулся за наганом.

Предатель зашептал торопливо, суматошно:

— Не надо… не надо… не надо… не-е хочу… не надо…

И вдруг вздрогнул, руки его судорожно дернулись…

Гауптман досадливо повел плечом.

— Варвары… Крамер, снимите этого негодяя.

— Ховайся, комбат! — послышался тревожный голос. — Сейчас ганс даст прикурить.

В грохот, доносившийся с большака, врезалась длинная пулеметная скороговорка. Старшина бросился ничком в ботву. Немного погодя он, с присвистом дыша, сидел в хате и, проливая на себя, глотал из деревянного ковша студеную воду.

— Эх, комбат, комбат, — выговаривал старшине маленький, совсем еще мальчишка, боец с лупящимся розовым носиком. — Из-за такой стервы чуть себя не сгубил. Влепил бы ему из окошка девять граммчиков — и дело с концом.

— Ладно, придержи, балаболку. Лучше пробегись-ка по огневым, посмотри, как дела. Сейчас начнется тебе концерт.

— Есть, — боец с удовольствием козырнул. — Есть пробежаться по огневым, товарищ комбат.

Батальоном командовал старшина.

Еще совсем недавно батальоном командовал генерал-майор, затем просто майор, потом лейтенант и наконец — старшина.

Это был сводный батальон. Он состоял из остатков полков, погибших под Уманью. Шестьдесят четыре штыка! И еще два пулемета: «максим» с разбитым прицелом и ручной «Дегтярев», который вечно страдал от патронного голода.

Комбат отвернул рукав гимнастерки, посмотрел на большие, похожие на карманные, часы.

— Девять сорок пять, — раздумчиво произнес он. — Пора бы… Да не томите вы душу!.. Гады!..

— Девять сорок пять, — сказал гауптман. — Крамер, передайте минометчикам: открыть огонь. Атака в десять ноль-ноль.

Первая же мина угодила в хату Горпыны Пилипенко. Где-то там, на востоке, живой и здоровый Панас Пилипенко орал: «Ура! За Сталина!», — исходя злобой и яростью. Орал — и пятился, пятился к Днепру, не в силах устоять против железного кулака. Но он был жив и здоров, а жена его и годовалый Петро — исчезли. Парень из Тюрингии затолкнул толстенькую штучку в минометный ствол — и Горпына, хохотушка Горпына, и слюняво улыбающийся Петро перестали существовать.

Злобно посвистывая, мины терзали деревушку, тихой сапой орудовали зажигательные пули. Соломенные крыши вскинули к светлому небу дымные факелы. Огненная буря жрала деревушку, рыча и визжа от нетерпения. Сгорела заживо в хате старуха Афанасьевна, корчился в муках вековой дед Микола, в прах превратился его внучок с солнечным хохолком на макушке…

Но батальон — шестьдесят четыре штыка (шестьдесят четыре ли?) и два пулемета — держался. Он ждал, ждал, как избавления, атаки.

…Старшина лежал в неглубокой ямке, наспех им вырытой. В голову ему лез всякий вздор. Вот только минуту назад рядом с ним прилаживался поудобнее в окопчике угрюмый парень в очках, а сейчас он уже навсегда угомонился, лежит спокойно, наполовину высунувшись из окопчика. И старшина подумал: «Нету математика. Все. О каких таких цепях он мне давеча толковал? О каких-то цепях Маркова. Чудно! Математик — и вдруг цепи. Ерунда какая… Эх, парень, парень…»

Потом старшина почему-то проникся нежной жалостью к своим двум орденам Красного Знамени. Вот убьют его фашисты и заберут ордена, глумиться над ними станут, того не зная, как они, ордена эти, ему достались! Один — за жуткие бои на монгольской высоте Баин-Цаган, другой — за финский дот… Эх, люди, люди!

Небольшой осколок ужалил старшину в запястье, разбил часы. Комбат пальцами вытащил из руки зазубренный обжигающе горячий кусочек металла, осмотрел, сказал, словно обращался к живому существу:

— Ну и вредный же ты, паразит! Махонький, а вредный.

Подполз мальчишка с облупленным носом, заорал на ухо, глотая слезы:

— Вот Гады!.. Гады! Чего они не вылезают? Чего, а?! Вздыбился черный фонтан, истерично взвизгнули осколки. Паренек приподнялся на руках, удивленно посмотрел на комбата и ткнулся головой в землю. Минуту-другую он сучил ногами в рваных сапогах. Потом перестал.

Гауптман догрызал в подсолнухе остатки семечек. «Фанатики, дикари, — сердился он, глядя на пылающую деревеньку. — Нет чтобы сдаться!.. Глупо, очень глупо».

В десять ноль-ноль гауптман вновь взмахнул перчаткой. Немцы, под прикрытием огневого вала, поднялись в атаку. Двое молоденьких лейтенантов рванулись было впереди своих солдат, но тут же приостановились: устав германской армии строжайше требовал, чтобы господа офицеры руководили боем, а не лезли на рожон. Солдаты не жалели патронов. Сложив стальные приклады автоматов, они окатывали русских свинцом, как садовник поливает из шланга цветы, — старательно, но на глазок. Шли, горланя песни. Эти парни знали себе цену. Их тяжелые сапоги с заклепками на подошвах потоптали старушку Европу. Теперь настала очередь красной России испытать их тяжесть. Что может поделать против бывалых воинов горстка русских с их старинными длиннющими винтовками, которые бывший оперный музыкант ефрейтор Гюнтер остроумно окрестил «фаготами». Если уж русские не удержали укрепленный район Бар — Новоград-Волынский!..

И только огневой вал угас и гитлеровцы, отлежавшись в ботве, рванулись вперед, старшина повеселел — кончилась бойня, начиналась драка. Старшину беспокоил правый фланг — именно оттуда, из нескошенного пшеничного клина, следовало ждать решительного удара: лобовая атака — всего лишь демонстрация. Отчего они залегли? Неужто этих жлобов припугнули скупо татакающий «Дегтярев» и винтовочный перестук? Старшина не верил, мудрость бывалого солдата подсказала: жди беды на правом фланге.

Из ботвы поднялись вдруг сероватые фигуры в глубоких стальных шлемах, заковыляли вперед, выскочили на скошенный участок…

И тут хлобыстнул с правого фланга «максим», он вздыбил перед атакующими злые фонтанчики. Серые фигуры замешкались, повалились наземь. «Максим» сделал поправку и прошелся по лежащим.

— Эх, дуры!.. Все, раскрылся станкач… — Комбат имел в виду «максим». И, будто в подтверждение его слов, на незадачливых пулеметчиков обрушился воющий дождь мин.

— Эх, дуры, дуры, — скрипел зубами старшина. — И себя погубили, и батальону амба. Эх вы, пирожники-сладкоежки, умники образованные! Ведь предупреждал…

Огневой налет кончился. Старшина с тоской ждал флангового удара.

С воплями, стрекоча автоматами, хлынула из пшеничного золота орава страшных людей. Они плевали на одиночные выстрелы, на бессильный лай «Дегтярева», который вскоре замолк из-за патронного голода.

Комбат, матерясь, кинулся на правый фланг он не знал, зачем бежал туда, чем мог помочь; его не оставляла мысль о том, что еще не все потеряно, можно организовать контратаку… Рои пуль заигрывали с ним, коротко посвистывали, словно подманивали, что-то горячее бесшумно куснуло его в бедро. Комбат споткнулся, побежал, припадая на левую ногу… Вот жиденькая цепь бойцов, они уже сами, не ожидая приказа, изготавливаются в своих окопчиках к штыковой контратаке.

Гитлеровцев заволокли гулкие всполохи гранат. И в это мгновение вдруг ожил «максим». Гигантской швейной машиной он прострочил длиннющую очередь, задохнулся — и вновь огрызнулся несколько раз, коротко и зло.

«Ах, черти… черти полосатые!..» — с восторгом подумал старшина, сваливаясь меж огородных грядок.

Немцы метнулись назад. Лишь впереди, шагах в тридцати, смирно лежало десятка полтора парней, одетых в мундиры цвета плесени. Воцарившуюся вдруг тишину где-то там, в пшенице, остро прорезали надрывные страшные вопли — кричал человек. Так кричат люди, которым выпала долгая и мучительная агония.

Втискиваясь между грядок, комбат пополз к пулемету.

Пулемет, видавший виды «максим», — с разбитым прицелом и с изувеченным щитком, — словно принюхиваясь, все еще поводил толстым кожухом, смахивающим на самоварную трубу. Он хоронился в ровике, поросшем высокой травой, она пахла мятой и пылью. Возле пулемета притулились трое — худощавый брюнет с шальным глазом (левый глаз прикрывала грязная, заскорузлая от засохшей крови повязка, над нагрудным карманом бойца блестел орден Красного Знамени), угрюмый здоровяк с орденом «Знак Почета» на рваной гимнастерке и тощий парнишка, мосластый, с измазанным копотью лицом, из-под пилотки — сальные косицы тускло-желтых волос. — И это называется пулеметное гнездо! — прохрипел комбат, втискиваясь в ровик. — Говорил же…

— Это запасное… А другое гнездо — пальчики оближешь. Да нас из него культурненько попросили…

Только сейчас комбат почувствовал боль в бедре. Спустив штаны, он стал осматривать рану.

— До свадьбы заживет, — успокоил его одноглазый. — Ляжку слегка ободрало. Мужчине ляжка ни к чему. Дай-ка перевяжу, комбат…

— До свадьбы! — сказал, морщась, старшина. — Я не многоженец. У меня детишек двое.

Желтоволосый боец громко, по-детски, вздохнул.

— Ты чего? — посмотрел старшина. — Тоже ранен, а?

— Угу… Больно. Дергает.

— Ему безымянный с мизинчиком попортило. Еще на той неделе, — объяснил одноглазый. — А мне вот, понимаешь, как по зеркалу души вляпало… с тех пор — ни царапинки.

Желтоволосый, закутав левую кисть обрывком исподней рубахи, нянчил ее, как младенца. Комбат надсадно откашлялся.

— Нечего открываться раньше времени. Мы бы и сами отбились… Учили вас, учили… И чему только в школе вас учили! Десятилеточники, а все без толку. В головах у вас, ребятки, сплошной сумбур и резюме.

— Меня не учили, — уточнил одноглазый. — Это у них сумбур и резюме. Интеллигенция!

Комбат согласно кивнул, а сам подумал, что как это получается: вот этот мальчишка с перевязанным глазом все время поддевает, своего комбата за пристрастие к таинственным «ученым» словам, а он, комбат, старшина Милешин, никак не может приструнить стервеца. Хитрая бестия. Так подденет — не придерешься. Старшина опять ничего не придумал и лишь сказал в надежде, что одноглазый поймет затаенный смысл его слов:

— Ты, это верно, — неуч, неслух. А они без пяти минут студенты. И вообще. Нечего поперед батьки в пекло лезть… Умники! — И вдруг выпалил — А ежели разобраться… Молодцы вы, ребята! Ей-богу, молодцы. Не отбились бы без вас. Это ж ясно, как день!

Бойцы улыбнулись. Даже тот, что нянчил руку, улыбнулся — радостной, мальчишьей улыбкой.

Пулеметчикам, отразившим атаку, было по семнадцати лет.

И все-таки немцы выбили батальон из деревни.

Гауптман по-прежнему находился на наблюдательном пункте и не собирался его покидать. Во Франкфурте-на-Майне его ждала невеста, он раздобыл ей две норковые шубы. Если бы шел бой за знаменитую Красную площадь в Москве, он, не задумываясь, шел бы в первых рядах штурмующих, — имело бы смысл. Но сейчас!.. Это все равно, что согласиться играть в карты, сделав своей, ставкой жизнь, а в случае выигрыша — получить пуговицу от кальсон. Сколько знаменитых людей бесславно кончили земное существование! Магеллан и Джемс Кук погибли в жалких стычках с дикарями; полковник Лоуренс разбился на мотоцикле; всесильный Рем, шеф штурмовиков… Впрочем, хватит примеров. И так ясно: храбрость — это благоразумие.

Подбежал фельдфебель Крамер, доложил:

— Мой гауптман, тяжелые потери! Двадцать девять убитых, семь раненых. — И без передышки — Через семь минут обед. Прикажете дать команду?

Светлые мечтательные глаза молодого человека потемнели. Двадцать девять убитых! И каких солдат! Каждый из них стоил троих. Двадцать девять убитых и всего только семь раненых. Небывалый баланс! Убитых куда больше, чем раненых. Эти оборванцы, значит, даром не тратят патронов, бьют наверняка. Двадцать девять, мой бог!

Вспомнив о боге, гауптман снял гербастую фуражку с высокой тульей, перекрестился. Помолчав, сказал:

— Да, Крамер, распорядитесь насчет обеда. Получилось довольно глупо — вроде бы он благословил трапезу. Гауптман торопливо добавил:

— В семнадцать ноль-ноль — атака. Передайте минометчикам: пусть дадут им еще огня.

И опять вышло неловко. «Пусть дадут им еще огня», — ведь именно так говорил Наполеон во время Бородинского боя.

Августовское солнце ярилось на раскаленном добела небе. Солдаты, изнывающие от жары, расстегнули мундиры, кое-кто вообще разделся по пояс; белотелые, волосатые, украшенные шрамами, заработанными в сражениях за Европу и Африку, изрядно навеселе (в обед выдавали греческую «мастику»), они походили на страшных пришельцев из другого, неведомого, мира. Из-под глубоких шлемов отчужденно и опасно поблескивали глаза, подлакированные алкоголем. Гауптман посматривал на своих «мальчиков», как он не без юмора называл их в минуты хорошего настроения, затем взглянул на часы (до открытия огня оставалось двадцать минут) и шагнул к стоявшей рядом кургузой машине-вездеходу.

То, что он собирался сейчас сделать, разумеется, несколько его угнетало: Но солдаты оценят его поступок. И потом — никто ничего не узнает. А если узнает? Хм… можно свалить на танкистов — всем хорошо известно, что танкисты частенько сами ввязываются в драку, особенно юнцы, жадные до воинских почестей и славы.

…Увидев вездеход гауптмана, за которым катили два приземистых танка, солдаты привычными движениями надевали на шеи автоматные ремни, засовывали, за широкие голенища патронные обоймы; из карманов солдатских штанов торчали ладно обточенные деревяшки — длинные, напоминающие кухонные скалки, которыми хозяйки раскатывают лапшу. На концах их в металлических стаканчиках притаилась консервированная смерть.

На горевшую деревеньку вновь обрушилась огненная метель. Молоденький танкист, высунувшись из башни по пояс, как завороженный, смотрел на грохочущие столбы огня, земли и дыма. В широко открытых глазах его пылали восторг и нетерпение. Совсем недавно этот танкист только играл в войну, а сейчас ему предстояло сразиться с настоящим врагом. Юнец сорвал с головы танкистский шлем, и волосы его (он ими втайне очень гордился) зазолотились, словно волосы легендарного Зигфрида..

— Славный мальчик, — сказал гауптман стоявшему рядом второму танкисту. Этот был уже не молод, угрюм; в старом комбинезоне, лицо иссечено шрамами. Мрачноватая фигура.

— Славный мальчик, — повторил гауптман, кивнув в сторону юного «Зигфрида».

— Мальчишка. Ему бы в оловянных солдатиков играть. Дурачок, — танкист ответил после некоторого раздумья. Он был не в духе, так как подозревал, что оберст все еще продолжает мстить ему за ту давнюю историю в парижском «Молен-руже». Вот ведь дернула нелегкая заняться девчонкой, которая, оказывается, приглянулась этому, лысому борову! Злопамятный тип. Так и норовит сунуть туда, где пожарче. Вот и сейчас — послал как простого командира танка и еще приказал не позднее чем через три часа догнать, колонну. Осел беззадый! Жаль, что тебе под Белградом только одну ягодицу оторвало.

— Вы говорите «дурачок»? — послышался голос гауптмана. — Но согласитесь, господин майор, что дурачки наводят ужас на весь мир, эти дурачки — будущее нашего великого рейха…

— Хайль Гитлер! — невозмутимо отозвался танкист. Гауптман покраснел от досады — опять вышло черт знает как глупо. Ей-богу, сегодня какой-то невезучий день.

Танкист не был злым. Он сделал вид, будто не заметил замешательства молодого человека, перевел разговор:

— Вы так и не сказали мне, много ли там русских.

— О… горстка. Попросту не хочется в конце войны похоронить десяток моих мальчиков. Поэтому-то я и прибег к товарищеской помощи панцирников. Мы их сбросим в два счета в эту реку, в это… никак не выговоришь… в Ингулец.

Комбат перетягивал ногу ремешком от штанов. Перетягивал у самого паха. Вновь его куснул ежастый осколок. В ту же ногу и почти в то же самое место. Только на этот раз посильнее.

Юнец с перевязанным глазом утешал:

— До свадьбы заживет, комбат. До моей свадьбы… И вообще, ты — как Кутузов. Его, знаешь, два раза в один и тот же глаз смертельно ранило, а он не умер, да еще Наполеону под зад коленкой дал. Понял?

— Инкогнительная ты личность, — старшина сморщился от боли. — Откуда ты это знаешь? Выдумал небось. Две раны смертельные в один глаз — и Бонапарту под задницу. — Комбат с внутренним удовлетворением дал понять, что не такой уж он невежда в родной истории. — Выдумал небось про две смертельные раны.

— Не выдумал, комбат, — мосластый парнишка баюкал пораненную руку. — Такое не выдумаешь — засмеют, если неправда.

— Амба нам, финита ля комедия, — ни с того ни с сего мрачно сказал боец с трудовым орденом.

— Я те покаркаю! — старшина вскинул на него маленькие въедливые глаза. — Танков пуганулся?.. Танк… Это еще что за финита?! Тоже мне комедию придумал. Танк… чо его страшиться? Танк страшен малодушному. Читал лозунг?

— Многосемейному, — поправил с перевязанным глазом.

— Врешь! — азартно ответил старшина, все еще не понимая, что над ним подтрунивают. — Неправильно изучал лозунг.

— Пардон, многодетному.

Комбат бросил осуждающий взгляд на паренька, сказал мечтательно:

— Эх, люди, люди! Было бы все как полагается, сидел бы ты, парень, на губе… Нет! Губа не про тебя. Ты бы мне сортир чистил до невыразимого блеску.

— Сортир — это не страшно. Тяжело в учении — легко в бою. — Одноглазый вдруг побледнел и чуть ли не крикнул — Да я всю жизнь их чистить согласен, лишь бы этих фараонов!.. — Парнишка не договорил, скрипнул зубами.

— М-м-да, — старшина вздохнул. — Одного не пойму: кончили долбежку, а в атаку не прут.

Долговязый боец перестал баюкать раненую руку, произнес ломающимся тенорком:

— Не беспокойся, комбат, попрут.

— Это верно, — согласился старшина. — Это верно. Маловато нас, вот в чем загвоздка.

— Сорок три гаврика, — флегматичный здоровяк сказал это так, что осталось неясным — сокрушается он или радуется, мол, бойцов как-никак — сорок три. Сила!

Одноглазый и тут не удержался от озорства.

— Сорок три, да и те, как говорится, «беу»… бывайте в употреблении.

— Пошляк ты, Вилька, — вздохнул долговязый. — Дать бы тебе за «беу» по визитной карточке. Над кем смеешься? Над собой смеешься. Остряк-самоучка.

— Да я же это так… для поднятия духа. Ученые утверждают, что в смехе содержится полезный витамин «Ц».

Крепыш подмигнул зеленым, как у кота, глазом и, поглаживая на верхней губе светлый пушок, сказал с ехидцей:,

— Об этом уже поведали широким массам знаменитые клоуны Бим-Бом. На нижегородской ярмарке. В тысяча девятьсот третьем году.

— Ты — циркач, тебе виднее.

Одноглазый умолк, но бес противоречия не давал покоя. Чтобы растормошить товарищей, — а зачем, он и сам не знал, — паренек стал тихонько насвистывать популярный марш «Броня крепка, и танки наши быстры…».

— Свинья ты, Вилька, — вновь вздохнул долговязый блондин. — И без тебя тошно…

— Без меня? А мне без танков тошно. — Где, где танки, а?

— Бона! Только тебя и дожидаются, — светловолосый кивнул в сторону немцев… — Лошак ты, Вилька, — боец вновь принялся баюкать руку, но сейчас он не морщился, тихо улыбался.

— Чего ты? Пирожное, что ли, увидел?

— Слышь, Вилька, а спорим, что не знаешь ты значения слова «лошак». Спорим? -

— А ты — штымп, Юрка. Спорим — не знаешь, что такое штымп? Ага, съел!

Старшина не вмешивался в словесную перепалку. Бог с ними. Дети еще. И осталось жить-то им считанные часы… Эх, люди, люди!..

Старшина не вмешивался. Но зато вдруг разозлился боец с трудовым орденом. Он сам поразился, с чего это его взорвало. Пожалуй, Вилькины слова: «Ага, съел!»

— Хватит трепаться! Тоже мне клоунаду развели. Тут, понимаешь, с голодухи кишки подводит, а они друг дружку разыгрывают.

— Глебушка хочет хлебушка? — все еще куражился Вилька. — Глебушка мечтает о соляночке из осетринки, о свиной отбивной с косточкой и компотике из груши дюшес на третье?.. Потерпите до Берлина, гражданин орденоносец. Недалеко осталось.

Старшина насторожился — от этого неугомонного парня так и жди какой-нибудь каверзы. Между тем Вилька продолжал развивать мысль, обращаясь к комбату как бы за поддержкой.

— А что, товарищ комбат, я ведь правильно говорю? Земля, как доказали культурные люди, — это шар, здоровенный такой шарище. А гансы — дураки, не знают этого. Прут себе, как очумелые…

— Ну и что? — Старшина уже смутно догадывался: шалый паренек куда-то клонит.

— А мы от них — стройными рядами нарезаем. Не отступаем, нет. Такого термина, говорит, и в боевом уставе пехоты не найдешь. Не признает его БУП — и баста. И нарезаем мы для того, чтобы обежать вокруг шарика, забраться гансам в тыл и жахнуть по Берлину с запада. Примерный маршрут — через Колыму, Аляску…

Вилька умолк — он увидел, как багровеет короткая шея комбата и глубоко упрятавшиеся глаза наливаются яростью.

— Ну-ну… — начал было Вилька примирительно. — Я ведь пошутил. Уж и пошутить нельзя…

— Я те пошутю, трепло, — тихо и страшно произнес старшина, поднося к носу струхнувшего Вильки кулак — Да я тебя… В штаб Духонина… На месте. Я тоже шутить умею.

Товарищи вступились за Вильку:

— Комбат, ну сболтнул человек… Мало что сорвется с языка.

— Лошак он, товарищ комбат. Что с лошака взять?. Гнев старшины поостыл.

— То-то же! Лошак. И лошаков можно очень даже свободно к стенке. Мы в Берлин откуда полагается притопаем. Понял?.. Без твоей кругосветной стратегии. Не мы — так другие. Красная Армия придет. А если еще какие разговорчики — доложу по начальству: так, мол, и так, человеку одному путешествовать очень захотелось. Турист, на Колыму просится.

Пулеметчики сидели смирно, слушая старшину, как прилежные ученики любимого учителя. Лишь в глазах у них проскальзывали добродушные смешинки.

— Вот что! — старшина рубанул ладонью воздух. — Давайте-ка подальше от этого станкача. Я уж тут сам управлюсь… Мчедлидзе позовите.

Приятели замерли, их пухлые детские рты открылись как по команде. И комбат понял, что оскорбил мальчиков. Тогда он торопливо стал объяснять, мол, он опытней, и вообще… у них, у молодых, вся жизнь впереди, и вообще, он приказывает…-

— Не то говоришь, комбат, — одноглазый Вилька укоризненно покачал головой. — Тебе батальон дальше вести. Нам — прикрывать. Сегодня наша очередь. Не обижай.

— Пропадете вы здесь, ребятки. Жалко мне вас тратить, — старшина все еще пытался настоять на своем, но в душе он понимал: они правы, ему надо вести людей — горстку израненных бойцов; а эти ребята… Их правда, — сегодня их черед.

Вот уже сколько дней батальон подчинялся простейшему правилу: «Чтобы не потерять всего, необходимо жертвовать частью этого всего». Так уже было, и так будет теперь. Эти парнишки сделают то, что до них сделали другие. И тогда батальон останется жить. Он, старшина Милешин, командир сводного батальона, ведет не горстку бойцов, — в его, руках жизнь двух полков. Эти полки — тщательно свернутые полотнища знамен в вещмешке сержанта Мчедлидзе. Пройдет время, вокруг знамен соберутся новые люди. И останутся полки. Вроде как бы ничего и не было под Уманью. И полки эти погонят гитлеровское зверье, прикончат в логове. На этот счет старшина не сомневался. Как пить дать — перешибут зверюге хребтину. Велика Россия, подавится ею гад!

— О чем задумался, а, комбат? — Вилька понимал, что старшина сдается, и это обстоятельство обрадовало паренька. — Не уступим мы своей очереди. Что мы — хуже других? Лично я, как воспитанный человек, обязан уступать очередь лишь интересным девушкам.

— Лошак ты, Вилька, — вновь протянул Юрка, но для разнообразия прибавил на этот раз — Пошлый лошак.

— Он, видать, из молодых, да ранний, лошак-то. Старшина считал, что Лошак — фамилия Вильки, и очень этому удивлялся. Странный какой-то парень. Глаз как у волка — ночью — светится, и днем в него смотреть тяжело: шалый глаз. И сам он весь словно на пружинах, а язык — то дурной, то злой, а иной раз — в самую точку. Храбрый парень. Только не поймешь — вроде похож на восточного человека… Тогда почему Лошак? Ну есть в батальоне боец Сковорода; смешно, но понятно, из местных он. А этот — Лошак.

Долго молчавший Глеб вдруг огорошил:

— Сижу я и думаю: очень тяжело милицейским следователям жениться. Вот, к примеру, я — следователь. Прихожу на место событий — лежит пистолет. Что я должен сделать? Осторожно завернуть пистолет в чистый носовой платок. Лезу в карман, а в кармане — грязная тряпка. Теперь понятно, что я хотел сказать?

Глеб отличался своеобразной логикой. Он утверждал, будто в школе учат детей для того, чтобы они меньше интересовались науками (Это как раньше было. Купец уговаривает нового приказчика: «Ешь, милай, икорочку, вкушай от пуза, сколь хошь». Приказчик объестся и потом всю жизнь на икру глядеть не может); мелких хулиганов Глеб одобрял — полезные люди: за паршивый разбитый нос или там фонарь под глазом целый год вкалывают на пользу общества. Экономически это выгодно.

— Ну так как, сообразили? — вновь спросил Глеб и сам же ответил — У следователя жена должна быть чистюля из чистюль. А где их взять? Да сразу и не разберешь. До свадьбы, говорят, все они хороши.

Вилька заерзал, спросил вкрадчиво:

— А водолазам, трудно водолазам жениться?.. А попам? Видел попа? Волосы, как у Магдалины, бородища до пупа и в юбке. Кем такого в загсе оформлять — мужем или женой?..

Комбат молча наблюдал за ребятами. Дети. Совсем еще дети. Им бы танцевать под патефон, в десятый раз смотреть картину про трех подружек, воюющих против белофиннов. А они…

Пареньки были в том счастливом возрасте, когда смерть воспринимается как нечто абстрактное, нереальное. И хоть они уже достаточно насмотрелись смертей, все же не могли проникнуться сознанием того, что таинственное ничто не знает пощады. Да, очень страшно и странно, если крепкий здоровый человек, который всего минуту назад ел и пил, стрелял или плакал злыми слезами, вдруг становится недвижным. Еще страшнее видеть, как из человека уходит жизнь на твоих глазах. Больно, жутко видеть. Больно за других. Но ведь то другие. А им, семнадцатилетним, просто нелепо думать о смерти, противоестественно.

…День угасал. По сиреневому небосклону величаво катился солнечный диск; он наливался закатным румянцем. Еще не смеркалось, но уже густел воздух, пропитанный щемящим запахом гари. Какая-то сумасшедшая пичужка робко, пугливо жаловалась из обгоревшего, иссеченного осколками вишнячка: «Ти-фью… ти-фью…»

Пулеметчики и старшина притихли. Их грызла одна и та же мысль: что задумали гансы, почему молчат? Даже постреливать перестали. Ох, не к добру это, не к добру.

— Притихли сволочи, — комбат плюнул, полез было в карман за табаком, вспомнил, что табаку нет, еще раз плюнул, насупился.

— Жрать хочется, — подал голос Глеб.

— Кончай душу мотать! — взмолился Вилька.

— Во мне массы много, она пищи требует…

— Брось, — вмешался Юрка. — Ты лучше с индийских йогов пример бери. Месяцами ничего не едят. Вот это, я понимаю, закал очка.

— У них вечно голод. Поневоле йогом станешь.

— А у тебя что — рябчики жареные приготовлены? Пирожные?

— Ну вы, пирожники, — оборвал старшина, — будет. Слушайте меня. Дело, значит, такое. Продержимся до темного часу — наше счастье. А если… Ну, в общем, как придавят к самой реке, тогда ваш черед. Ясно? До последнего надо… ничего не попишешь, ребята. И патроны вам оставим, и гранат…

— Не жизнь, а малина! — егозливый парень с перевязанным глазом щелкнул пальцами.

Старшина обиделся:

— Не перебивать! Слушай боевой приказ. Понятно, боец… как фамилия?

— Лошак он…

— То-то, Лошак. Поговори у меня. И вообще надо навести порядок. Даже списка личного состава батальона нету.

— Какой там список, комбат, — покачал головой Глеб. — Его, этот список, вместе с писарем… разорвало.

— Ну, вот опять непорядок, — старшина смекнул, что вышло не очень-то аккуратно, будто писарь был виноват в том, что его разорвало. — А приказ надо слушать, не рассуждать. Значит… Собственно, все ясно. Батальон форсирует рубеж, укрывается в лесу и имеет направление движения на Днепропетровск. Карты у нас нету, поэтому на глазок придется. Ваша группа по выполнении задания догоняет батальон… Замок из «максима» не забудьте вынуть. Все ясно? Главное, в аккурат на левый фланг перескочить. Как станут нас отсюда вышибать, вы — балочкой, балочкой и фланкирующим огоньком… отсекайте. В спину вам не зайдут, не бойтесь, там болотце свирепое… Не подведите, братцы…

Братцы понимающе смотрели на комбата. Нет, они не подведут.

— Чего уж там… сделаем, — ответил за всех Вилька. Старшина почувствовал щекотание в носу. Ему очень хотелось обнять, расцеловать этих мальчишек, по-русски; но он только проговорил глухо:

— Ну вот… Я пошел. Бывайте. Ни пуха вам, ни пера…

Тяжело выбравшись из пулеметного окопчика, он пополз, хоронясь то меж грядок, то в кустарнике, на свой НП — к груде закопченного кирпича; это все, что осталось от чистенькой украинской хаты, — разбитая печь и рухнувшая труба. Возле нее глухо стонал немолодой уже боец, из ополченцев. Он сидел, прислонившись спиной к остаткам печи, — глаза странно спокойные, двухнедельная щетина, на животе трофейный автомат, — изредка приговаривая по-бабьи, уважительно, с надрывом:

— Ho-оженька ты моя, но-оженька…

Рядом с ним стоял сапог с аккуратно срезанным до половины голенищем.

Старшина узнал бойца. Он пристал к батальону на речке Синюхе. Занесло его сюда, как он утверждал, из-под Киева. И ему никто не верил. Шутка ли! Но он все твердил, что говорит истинную правду. Севернее Богуслава их часть попала между двух танковых колонн, и фашисты гнали их на юг.

Воевал этот боец как полагается, с душой. Однако сегодня сплоховал. Когда комбат вызывал добровольцев, этот оказался в числе воздержавшихся. Даже глаза отвел. Может, дети у него, жена хорошая?.. Боец — не трус. Нет уже в батальоне трусов. Просто не все люди одинаковы. Один готов тысячу раз рискнуть жизнью в надежде, что есть все же шанс выжить. А ежели даже и наверняка… Вот парнишки, так те наверняка… Хотя и они небось надеются. Молодо-зелено… Должно быть, у каждого есть свое понятие о том, что наверняка, а что — нет.

— Хороший дядька, — сказал Вилька, как только старшина отполз.,

— Человек. Ему бы подсыпать грамотешки — в генералы производи, — согласился Юрка.

Глеб после раздумья:

— Чудаки. Дело не в петлицах. Здорово нас генерал разлохматил, а? Уря-а — и нет батальона! А этот… Умный мужик. Прижимистый.

С большака свернула большая крытая машина. Она покатилась по дорожке, волоча за собой хвост пыли. Остановилась возле танков. Через минуту-другую послышался громовой хрип, треск, и вдруг на всю округу разнеслось:

Легко на сердце от песни веселой,

Она скучать не дает никогда…

— Все ясно, — оживился Юрка. — Агитация унд пропаганда.

Шальной Вилькин глаз заметался в орбите: — Ну прямо как в ресторане. Вот только меню почему-то не подают.

— Дураки, — с чувством произнес Глеб. И так и осталось неясным — кто дураки: его товарищи, острящие ни к месту, или те, кто завел пластинку.

Песня смолкла. Вновь хрип и треск, затем — громовой голос, лишенный живых интонаций:

— Красные солдаты! Красные солдаты! Ваше сопротивление бессмысленно. Бросайте оружие. Ваша армия не существует. Через две недели падет Москва. Подумайте о своих семьях. Непобедимая германская армия раздавит вас. Даем пять минут на размышления. Помните: наш штурм — ваша смерть.

Из репродуктора разлилась шустрая песенка, которая, по замыслам фашистских пропагандистов, особенно ярко рисовала все прелести капитуляции. Динамик надрывался голосом Лещенко:

У самовара я и моя Маша,

А на дворе совсем уже темно…

Кончилась пластинка — новая песня, такая милая, родная песня:

Расцветали яблони и груши,

Поплыли туманы над рекой,

Выходила на берег Катюша…

У Глеба вдруг сморщилось лицо, брызнули крупные слезы.

— Катя!.. Катя… Я вам покажу Катю… — он рванулся к пулемету.

— Стой!.. Балда! — Вилька и Юрка навалились на Глеба, отдирая его пальцы от рукояток «максима». — Комбат кокнет, раскроешь… Стой, сумасшедший.

Глеб упал ничком на дно окопчика, рваная гимнастерка трепетала.

— Катя… Катя… У, гады… вашу мать!.. Катя…

Наконец он утих. Тяжело дыша, Вилька и Юрка в открытую размазывали по щекам слезы. Вместе с грязью.

Со дна окопчика приподнялся Глеб. В глазах его, зеленых, больных, мерцала ненависть. Он сказал тихо:

— Поклялись отомстить за Катю?

— Сделаем, — Вилька вздохнул.

— Ну чего, чего они не прут, паразиты!..

И они поперли..

Танкист со шрамами на лице так тогда и не забрался в башню. Атака сорвалась. Крохотный кусочек металла, износившийся в походе, отказался служить войне. Чтобы, заменить его, требовалось время.

— Придется атаковать с одним, танком, — сказал гауптман.

— Это исключено, — возразил майор, закуривая сигарету. — Я головой отвечаю за своего подопечного, «за славного мальчика», как — изволили выразиться. Потерпите, гауптман, часом раньше, часом позже…

— Не до ночи же мне с ними возиться.

— Послушайте, гауптман, оставьте их в покое, дайте спокойно унести ноги. Ну что за честь убивать полуубитых? Их прикончат другие.

Молодой человек покачал головой.

— А приказ? Можно было бы, конечно, откоординировать действия с левобережным гарнизоном, но… Вы, разумеется, понимаете, господин майор. Слишком много чести для горстки оборванцев. Впрочем, я человек, гуманный. Пока чинят вашу коробку, я сделаю еще одну попытку… Крамер! Подскочите на рокадную дорогу. Там катит много всякого добра. Если встретите щенков из питомника… ну, вы понимаете, существуют вояки с громкоговорителями… Возьмите мою машину.

Майор-танкист присел в сторонке и принялся тянуть из фляги коньяк. Немного погодя предложил:

— Гауптман, давай-ка на брудершафт, а?

— После боя, господин майор. После боя.

…Кончилась «Катюша». Подождали еще пять минут.

Смеркалось.

— Упустите вы их гауптман, — издевался танкист, — ей-богу, упустите.

Гауптман бросил со злостью:

— Можете поспать в своем танке. Мы займемся ими с вашим подопечным.

Золотоволосый мальчик, так и не вылезавший из башни, стоял, высунувшись по пояс. Он не слышал разговора; старших офицеров. Он рвался в бой.

Пьяный танкист молча отправился к своей машине. Вернулся, сказал:

— Гауптман, дайте на пять минут огня, прижмите их к земле. Танк мой уже в порядке.

Глеб сидел на дне окопчика, и губы его шевелились: «Катя… Катя…» Юрка принялся нянчить руку. Вилька угрюмо молчал.

Пропела первая мина, другая…

— Все, поперли! — вскричал Вилька и вроде бы даже обрадовался. Глеб, не замечая взрывов, вцепился в пулемет.

Немцы ворвались на пепелище. Впереди них ползли, громыхая, неумолимые, стальные чудовища. Они поводили, короткими хоботами и, не спеша, плевались смертью, резали пулеметными косами.

Майор-танкист знал свое дело. Он вовсе не собирался задерживаться в развалинах деревеньки. Надо прорваться к реке, отрезать путь бегства. За ним, переваливаясь, на ухабах, рычал второй танк, бежала железноголовая пехота.

Головной танк дополз до околицы. В полусотне метров сквозь космы плакучих ив маслено поблескивал Ингулец. Парнишки-пулеметчики торопливо катили по овражку дребезжащий «максим». Они опаздывали. На левофланговую позицию не поспеть. Все!

…Пулеметчики не видели, как из ямки вырос долговязый нескладный боец и на глазах у обалдевших гансов, высоко, по-журавлиному вскидывая ноги, быстро побежал к головному танку. На вытянутых руках боец бережно держал расписной глечик.

Никто ничего не понял. С заднего танка панически рыкнул пулемет. Пули пробежались возле ног странного бойца. Долговязый рванулся, догнал головной танк и швырнул глечик на корму.

Это был глупый поступок — швырять в стальную махину глиняным горшком. Так по крайней мере подумал юный танкист. Автоматчики мигом срезали красного солдата. Охваченный азартом, ударил из пушки и танкист. И уж это было совсем неумно — снаряд чуть не угодил в командирскую машину. Юнец-танкист перевел было дух — и обомлел: на корме майорского танка суетились багровые язычки.

Золотоволосый ужаснулся.

В следующую секунду танк его вздрогнул, потрясенный взрывом, пронзительно вскрикнул и умолк механик-водитель. В суматохе экипаж не заметил другого самоубийцу, приземистого, широкоскулого. Он выметнулся из-за коптящих руин со связкой гранат в руке, тут же согнулся пополам, прошитый автоматной очередью, пробежал по инерции несколько шагов и рухнул под танк.

Да, русские имели свои понятия о правилах ведения войны.

Автоматчики попятились, залегли.

Головной танк горел гигантской свечой, затем в его утробе что-то ухнуло, должно быть, взорвался боекомплект.

Дикий поступок смертников потряс юного танкиста. Теперь он понял, что такое настоящая война; понял слишком поздно. Скорей, скорей из стального гроба! Куда девался наводчик? К черту его! Скорее — вон.

И золотоволосый воин совершил свою последнюю глупость, за которую заплатил дорогой ценой, — он откинул крышку башенного люка, рванулся наружу.

Ему следовало бы ускользнуть низом, скрытно. Именно так и поступил наводчик, многоопытный вояка. Так поступили танкисты головной машины. Они обгорели, но остались живы. А юный сверхчеловек, по пояс высунувшись из башни, отвешивал сейчас нелепый земной поклон, как бы благодаря русских за науку.

И не узнал он, что командирский танк сжег обыкновенный парнишка родом из деревеньки, притулившейся на берегу далекой Медведицы.

А в глечике был заурядный керосин. Боец перелил его из большой стеклянной лампы с дробинками на прозрачном желтоватом дне. Дробинки — это чтобы лампа не взорвалась, паче чаяния. Когда стальная махина поравнялась с убежищем бойца, он перепутался: керосин не желал воспламеняться, спички тухли в нем — парнишка слишком торопился. Обжигая пальцы, боец сунул в глечик зажженную бумажную скрутку, и она взметнула едва заметное пламя.

Парнишка так и не увидел того, что совершил. О чем он подумал умирая? О матери, колхозной сторожихе? Или о полученных в прошлогодье ни за что двух нарядах вне очереди?

Мало ли о чем думает человек в смертной своей муке!

Может, вспомнил он любимую материнскую присказку: «Голь на выдумку хитра…» А всего скорей страдал неведением: «Сгорит ли? Не зря ли?..»

Второй боец — скуластый, маленький, — что его толкнуло на смерть? В роте тосковал до слез, со строевой подготовки частенько доставлялся на гауптвахту. И вообще считали его никудышным красноармейцем, так сказать, кандидатом в обозники.

Ротный командир, даже сам старшина Могила — мужчина несентиментальный, известный спец по новобранцам, — только руками разводил.

— Ну откуда ты взялся на мою голову? — вздыхал Могила, глядя, как боец по команде «К но-ги!» берет на изготовку трехлинейку. — Откуда, а? — в голосе старшины проскальзывали надрывные нотки.

Боец щурил темно-карие глаза, тоже вздыхал: он как бы сочувствовал старшине.

— Узбекистан знаешь? Страна Фархона знаешь? Там. Яхши там. Хорошо. Горы бор, хлопок бор. Приезжай, гостем будешь, уртак.

И без того серьезная физиономия старшины обрела каменное выражение. Шут его знает, что это за слово — уртак? Не матюкнул ли, шельмец?

— Бор — это хорошо, — дипломатично ответил Могила. — Сосновый бор. Посмотрел бы наши леса да перелесочки. Я хоть и украинец, но родился на Ярославщине. Может, слыхал сельцо такое… Устье называется?

— Так точно, уртак!

Боец был (кто бы подумал!) дипломат и хитрюга. Старшина, разумеется, не поверил бойцу. Устье — это не Москва с Ленинградом. И все же ему ответ понравился. Даже улыбнулся.

— Уртак, говоришь? Переведи.

— Товарищ — по-узбекски. — Боец почувствовал: лесть сработала, можно действовать дальше — Уртак, старшина, отпускай меня, а? Не хочу здесь.

Могила еще раз вздохнул.

— Эх, был бы я наркомом обороны (в этот момент он сильно переживал, что таковым не являлся)… Да я!.. Как стоите, красноармеец Ханазаров?! Винтовка Мосина — не лопата. За цевье ее… Да ниже… ниже! Четыре пальца снаружи, большой — изнутри. И эти разговорчики вы мне бросьте. Служба в Красной Армии — священный долг советского человека. Вы кто — советский человек, красноармеец Ханазаров? Отвечайте.

— Так точно!..

— Не разговаривать!

— Да…

— Разговорчики!

— Армия хочу служить! — свирепо вдруг закричал боец. — Куротким кули!.. Не хочу марш-броска, силедка кушать не хочу. Коня мне давай, саблю давай — скакать буду, рубить. Моя вся джигит. Моя отес… басмач рубил, орден есть. Коня давай…

Рапорт старшины Могилы сгинул в полковой канцелярии. Так и не получил Ханазаров коня. Писарь с полуонегинскими бачками сгубил рапорт. Но о том, что старшина писал рапорт, Ханазаров знал. С тех пор он проникся к Могиле нежностью, которая иногда даже пугала старшину. Однажды случился по этой причине конфуз. Крепко погулял Могила на свадьбе в воскресенье, а в понедельник — как снег на голову — марш-бросок. Отведал Могила, как тогда было положено, перед маршем селедочки и ощутил в голове звон и свечение. Шагал-бежал, как в тумане. Раза два стошнило. И когда до финиша оставалось около трех километров — рухнул, вроде как помер.

Очнулся — и ахнул. Добрался-таки до финиша. Дополз, что ли? Кругом дивизионное начальство, шуточки разные.

Еле поднялся, доложил: так, мол, и так. Незнакомый командир с четырьмя шпалами в петлицах и звездочками на рукавах гимнастерки — политработник, стало быть, — хохочет:

— Как добрался, товарищ старшина?.. Не знаешь? Вот кого благодари. Почти три версты на себе тащил.

Тут только заметил Могила среди дивизионного и всякого приезжего начальства вконец потерянного Ханазарова.

— Да, тащил, — продолжал веселый политработник. — Росту в нем маловато, зато силища!.. Бычья.

Старшина Могила, красный, словно лозунг, помялся и вдруг сказал:

— Здоров парень… — И вдруг — как мальчишка матери: — Хороший он парнишка, да обижают его. В кавалерию рвется, а писарь забодал.

— Какой писарь, кто… забодал?

— Наш писарь, товарищ полковой комиссар. Сволота он.

— Кто? Писарь?

— Так точно.

— А вот посмотрим.

Посмотрели. Действительно, сволота. Сбрили с парня полуонегинские бакенбарды, отдали Могиле на перевоспитание. Но так и не получил Ханазаров коня. Только и успели записать в секцию штангистов. А на следующее воскресенье — война!

Маленький богатырь сам удивился, как быстро стал он усваивать военное ремесло. И невдомек ему было, что попал он на трудные курсы. Ускоренные, правда. Зато знания на них люди получали основательные, на всю жизнь: хоть сто лет проживи, хоть день — не забудешь.

Красноармеец Ханазаров скоро понял самое для себя важное. Например, он смекнул, что конь против танка — смех один да и только, что фашистов надо бить, если не хочешь повстречаться с ними в Фергане.

…Низенький, широкоплечий здоровяк знал, что делал, бросаясь под танк. До него точно так же поступил старшина Могила.

Батальон выстоял.

Выстоял, хотя и был прижат к кромке берега.

Гауптман уже не бесился. Он понял: против него сражается, не горстка оборвышей. Сражается батальон. Не голландский — доверчивый и жизнелюбивый, Другой,

Нечто подобное ему пришлось пережить, когда он насел на остатки английского полка. Но в Африке те все же капитулировали.

— Дать им еще огня, — приказал гауптман.

На носилках притащили майора. Лицо его, обжаренное пламенем, походило на страшную маску.

Майор лежал тихо, не стонал, еле заметно шевелил пальцами.

— Пустое, гауптман. Я выполнил приказ. А вот этот… «славный мальчик», как вы изволили его назвать… Тех… в излучине… Атакуйте немедленно, иначе уйдут. Честное слово, эта операция достойна рыцарского креста. Даже если его вам и не дадут… Не дадут, разумеется…

Майор вновь пошевелил пальцами.

— Прощайте, гауптман. Славно повоевали.

Длинные тени ложились на землю. Изувеченные тополя шелестели остатками листьев. Тополя, как люди, — мужественные, упрямые. Обгорелые, израненные, они не сдавались. И солнце, словно мальчишка, облюбовавший соседскую яблоню, жадно поглядывало на них из-за фиолетового забора.

Комбат тихо радовался. Еще полчаса, и батальон — за рекой. Всего полчаса! А там лесок, там легче, там батальон пробьется, обязательно пробьется к своим,

Вилька сказал:

— Местечко хорошенькое, не я буду. Болотце классное, в затылок не хлопнут, так что, мальчики, получайте все по фотографии.

— Лошак ты, Вилька!

— Местечко называется «Пиши завещание».

Немцы сломили сопротивление. Остатки батальона кинулись в реку. Вспыхивали ракеты, озаряя прибрежный ивняк. Яркий синюшный свет их смахивал на труп солнечного дня.

Все было кончено.

Все было кончено, только вот с остервенением — работал пулемет. Он не подпускал немцев к реке, не давал расправиться с батальоном, переплывающим Ингулец. Пулемет прижимал к земле, осаживал, жалил.

Гауптман сказал фельдфебелю Крамеру:

— Это не приказ. Это просьба. Уймите их. Крамер пополз унимать.

Минут через десять татаканье пулемета разорвали сухие взрывы.

Крамер не возвращался. Молчал и пулемет.

Пулемет молчал до поры до времени. Едва солдаты поднялись, он обрушился на них злобно, свирепо.

Вновь поднялись солдаты. На этот раз пулемет молчал. На этот раз все было кончено, по-настоящему.

Гауптман выполнил приказ. Он сидел на пне и не радовался. У него осталось меньше роты. А было две. И каких солдат!

И Крамера нет. Фельдфебель лежал, выпучив глаза, под грязным русоволосым крепышом, совсем еще мальчиком. В боку мальчишки торчал ножевой штык. А Крамер показывал всем любопытным изорванное черное горло.

Молодой офицер тяжело поднялся, подошел к разбитому пулемету. Возле него, уткнувшись лицом в траву, лежал оборванец. На спине его чернело кровавое пятно, трава вокруг полегла. Вцепившись в ручки «максима», уронив голову на плечо, молчал черноволосый солдат. Казалось, он на минутку заснул, а как придет в себя — рубанет очередью. Рядом — грязные окровавленные бинты.

Гауптман пнул солдата ногой, и тот опрокинулся на спину, показав страшную дыру вместо глаза.

— М-м-м!.. — застонал мертвец.

Вздрогнув, гауптман попятился, солдаты, толпившиеся возле него, — тоже.

Стонал не мертвец. Стонал тот, что рядом — худой и узкоплечий. Вот он с трудом поднял голову, заросшую грязно-желтыми волосами, и уставил на гауптмана мутные от боли глаза.

— Хенде хох… — Он вроде бы спрашивал разрешения — тихо, чуть слышно.

Гауптман не отреагировал, только махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху.

— Хенде хох, — вновь еле прошевелил губами русский и вытащил из-под себя немецкую гранату.

Взрыв разметал солдат. Но — ирония судьбы! — гауптмана лишь сшибло с ног, а русский и вовсе не пострадал. Он пристально смотрел на красивого офицера. В его глазах гауптман прочел многое: ненависть, злобу, обиду и даже, как показалось ему, сожаление. Гауптман схватился за левый бок, вырвал из кобуры пистолет и суматошно, охваченный паникой, не целясь, выпустил всю обойму.

Русский тихо опустил голову.

…Небольшой лесок на левом берегу Ингульца укрыл батальон.

Комбат распорядился выжать обмундирование. Затем приказал выстроиться в две шеренги.

— …Тринадцатый неполный! — откликнулся последним хриплый тенорок.

— Так, — констатировал старшина, расправляя под портупеей липнущую к телу гимнастерку. — Вырвались, стало быть. Вырвался батальон! Раненые — два шага вперед.

Шагнули обе шеренги. Комбат смутился. Нашел о чем спрашивать!

— Так вот, товарищи бойцы, — негромко сказал комбат. — Будем прорываться недалече, к Днепропетровску. Ясно? Прорвемся! Ясно? Видели сегодня ребят, — что танкам дали? И этих… пулеметчиков. Кто жив останется, фамилии тех бойцов — по команде. К награде. Ясно? Кто их фамилии знает?

Батальон молчал.

— Никто не знает?

— Так ведь батальон сводный, товарищ комбат, — произнес кто-то с вологодским «о»— круглым, вкусным, как бублик.

— Кто танки подбил, а?

После молчания вологодец вновь проокал:

— Так ведь кто их знает? Один вроде бы русский, другой вроде бы кавказский человек, а не очень похож. А мальчонки-пулеметчики… Одного Глебом прозывали, другого Юркой, третьего и не разбери как… Влен… Валюн, чудно в общем.

— Вы мне фамилии, фамилии положьте. К награде же их надо! — Комбат сжал кулаки.

— Пирожники они, — послышался голос. — Они все о пирожных переживали.

— Как вы их звали — дело десятое! — Комбат страдал. — Где список личного состава батальона? Ах, да, разорван вместе с писарем… Братцы, ну вспомните! Нельзя же так…

Батальон угрюмо молчал.

— Ну же!..

Батальон пробивался на восток. Кончился лесок, началось жнивье. В тихом небе висели сумрачные облака. Пшеничные скирды высились, словно незамаскированные доты.

Изредка взлетали немецкие ракеты. Они прижимали батальон, вдавливали в землю, а когда гасли, батальон поднимался и шел, шел на восток.

Он прорывался к своим.

К своим прорывался батальон и еще два полка. Полки бережно нес в своем «сидоре» комиссар батальона сержант Мчедлидзе.

Люди шли, шли…

А комбат мучительно думал: «Эх, фамилии бы этих ребятишек! Дурень я… не спросил. Как же доложить о них, кто они такие, а, товарищ старшина? Кого ты на смерть оставил, товарищ комбат? Кого?..»

Просто парнишки

Перед отчизной наша жизнь чиста,

Войну не просидели мы в подвале.

Мы только год носили паспорта

— И сами военкому отдавали.

Николай Старшинов

Сегодня самый счастливый день в моей жизни! Мне исполнилось семнадцать лет. Подумать только! Еще вчера было шестнадцать, а сегодня уже семнадцать. Через год я смогу даже голосовать, курить, если захочу… И мне никто ничего не сможет запретить. Хочешь заказать в ресторане водки? Пожалуйста, Юрий Антонович. Жениться? Прошу вас в загс, Юрий Антонович. Хотя насчет жениться — это, конечно, глупо. Я, наверно, никогда не женюсь. Очень мне надо!

Какая чушь лезет в голову. Жениться! Это оттого, что я немного пьяный… Чудесный день. Семнадцать лет, и мне сегодня вручили аттестат об окончании десятилетки. Здоровенный такой лист бумаги, похожий на ватманскую, но только с блеском, а на ней разные золотые гербы, золотой кант и всякие там печати. Как икона… Нет, не то. Он чем-то напоминает мне бабушкин самовар с медалями — такой же солидный и блестящий… Подумать только, что в прошлом году я хотел застрелиться из-за Лары Кузиной! В Ростове. Не было пистолета. А вешаться, топиться или под трамвай — глупо. Теперь-то я понимаю, что и стреляться из-за Лары тоже глупо. Я ж ее не люблю. Я это понял, когда из-за нее отстал от поезда Эривань — Москва. Он идет через Ростов, и папа взял билеты. Поезд должен был стоять сорок пять минут. Но он опаздывал, а я не знал об этом. Он стоял на втором пути, а я и об этом забыл. Мы с Ларой сидели в огромном шумном зале, несли всякую околесицу: «Я тебя никогда не забуду. А ты?» И наоборот.

Три месяца учились вместе — ни слова. Лишь за день до отъезда я отважился прийти к ней домой — возвратить «Швейка». Мать Лары — хорошая такая тетка! — угощала меня варениками с вишней. А отец мне не понравился, хоть и крупная военная шишка. Только и знал, что спрашивал: «Ну что, браток, скоро в армию, а? Гречневую кашу любишь?»— и смеялся.

Хотелось объяснить ему, что, когда я кончу школу, мне будет семнадцать, а не семнадцать и восемь месяцев. Я поступлю в Московский театральный институт и получу отсрочку. Но я боялся сказать. Вдруг он начнет кричать и ругаться оттого, что я не хочу есть гречневую кашу.

За то, что я возвратил, не зажал «Швейка», Лара пошла меня провожать. И вот мы говорим: «Я тебя никогда не забуду…» Папа сидит в вагоне, караулит вещи, а поезд стоит — его в окно видать. За пять минут до отхода мы вышли на перрон. Тут только я сообразил, что поезд хотя стоит, но он какой-то не такой, и таблички с маршрутом у него совсем другие. Он, оказывается, недавно подошел и загородил второй путь. А мой поезд ушел, сократил из-за опоздания стоянку.

Все это мне объяснил железнодорожник в красной фуражке, а потом спросил:

— А тебя не Юрой звать?.. Хм… Все ясно. Когда сорок первый отправлялся, на подножке мягкого вагона болтался мужчина в кожаном пальто и орал не своим голосом: «Юра!.. Ю-уура!» Все ясно, идем к дежурному по вокзалу.

Но идти я не мог. У меня словно сердце остановилось. И ноги к перрону приросли. Первый раз в жизни я оказался без отца. Меня охватил такой ужас, что я забыл обо всем на свете и, кажется, даже пустил слезу. Мне бы позвонить дяде Шуре — начальнику Ворошиловской железной дороги, ведь именно у него мы и жили в Ростове, пока папа монтировал на «Ростсельмаше» какие-то агрегаты. Но меня повели к дежурному, и я пошел, ничего не соображая. Только слышал сбивчивые слова Лары и как-то не очень сильно ее любил.

Дежурный по вокзалу дал на следующий перегон телеграмму — успокоить моего папу. А меня зачем-то втиснули в дачный поезд и повезли в Таганрог. С Ларой я толком не попрощался не до нее было.

В дачном поезде пришел немного в себя. Купил два эскимо, съел и понял, в каком ужасном положении нахожусь. В одном пиджаке, и брюках «гольф», один, а в кармане (и зачем только я покупал эскимо!) два рубля восемьдесят копеек. И неизвестно, что мне теперь делать в Таганроге? Меня туда просто спихнули. А все из-за Лары. Дернуло ее меня провожать!

Приехали в Таганрог. Меня здесь почему-то сразу узнали, посадили в другой поезд, о котором говорили, что он очень быстро идет, — курьерский. Правда, моего поезда он все же не догонит. Разница в четырех часах.

В купе было пусто. И это хорошо. Дело в том, что мне впервые пришлось голодать. Оставшиеся деньги я боялся тратить, хоть из ресторана буфетчики без конца таскали корзины со сдобой. Когда становилось невтерпеж, шел в уборную и пил из умывальника мутную воду.

В Харькове я, наконец, ясно понял, что Лара — обыкновенная, ничем не примечательная девочка. Курносая, с жидкими косичками.

Вышло это так. Выскочив на мозглый ноябрьский ветер, я купил желтый, с небольшую дыню, огурец, кусок хлеба и полкило ливерной колбасы — серую кишку, набитую подозрительным фаршем. Можно было бы купить и хорошей колбасы, но я решил сэкономить рубль.

Сэкономил напрасно. Рубль я этот впопыхах потерял, так как боялся опоздать на поезд. И вот, Попробовав ливерки, огурца, который вздохнул и брызнул в лицо тухлой жижей, когда я его укусил, я живо представил золотистый белужий бок, паюсную икру в голубой банке, седую от выступившей соли колбасу салями, хрустящие французские булочки!.. Все это осталось у папы. А мне приходится давиться ливеркой. За что!

Тут-то я и увидел мысленно: вздернутый носик в крупных веснушках и косицы, как у киноартистки Франчески Гааль… нет, не Гааль. Косицы как у Любовь Орловой в «Веселых ребятах».

Увидел — и понял все.

Папа встретил меня на перроне. Он похудел, осунулся, но не ругал. Только посмеивался надо мной. Хороший у меня папа. Даже в детстве он меня пальцем не тронул. Правда, два раза он меня довольно сильно отколотил — и как раз не за то, за что следовало бы. Но больше уж пальцем не трогал.

Мой старик — парень что надо. И мама — дай бог каждому. И Вообще наша семья особенная. Все живут как? Как все. А мы — нет. Родили они меня поздновато. Вот в чем Вся штука. И трясутся. Если спросить о моем местожительстве — Ленинград. На Фонтанке живем, против цирка Чинизелли. Но лично я жил там постоянно до восьми лет. А потом все больше с папой по стройкам гонял. Да и мама частенько ездила с нами. Только вот бабушка квартиру караулит.

Учителя было взъерепенились, мол, гонять мальчишку по школам антипедагогично, мол, еще гениальный Песталоцци, еще великий Ушинский предостерегали Юрку Стрельцова, меня то есть, против летания из школы в школу. Конечно же, великие педагоги не имели в виду именно меня, но менее гениальные учителя представляли все в таком свете, будто бы те толковали лишь обо мне — и никаких гвоздей.

Слава аллаху, папа — человек с головой. Ничего, рассудил он, пускай парнишка поездит. Это полезно: жизнь понюхает, характер закалит, с людьми научится сходиться.

Так он решил. А мама всегда и во всем с ним соглашается. Папа для нее авторитет, и Песталоцци перед ним слабак. Мой старик — сила, о нем даже иностранные инженеры говорили: «О-о!.. Герр Стрельсофф есть вундерспец… как это есть; по-рюсски… на ять».

Толковый парень. Но меня-то он не проведет. Я хорошо понимаю, что все его разговоры насчет закалки характера и нюханья жизни для отвода глаз. Просто он даже самому себе не хочет признаться, что здорово любит сыночка.

Как бы то ни было, а решил он толково. Поездил я по Союзу, насмотрелся и даже пользу извлек: в Хабаровске провалился по алгебре, но не очень-то убивался — зашел на почтамт, переправил в дневниковом табеле «двойку» на «пятерку» и внизу, прямо по печатям, собственноручно написал: «Переводится в девятый класс».

Возвратился в Ленинград — приняли в девятый, даже не пикнули. Здорово?

Конечно, это смахивает на мошенничество. Однако я рассудил здраво: переэкзаменовка огорчит папу и маму; лучше уж я самостоятельно подзубрю алгебру.

И, между прочим, честно подзубрил. Сейчас у меня в аттестате «пятерка». Настоящая. Все «пятерки» — и все настоящие. Если не считать «пятерки» по химии. Не лезет мне что-то в голову органика. Пришлось на экзамене вырвать страницу из учебника.

Вернее не я вырывал — Броня Лозовская. Со мной в классе учатся (учатся! Теперь надо говорить — учились) сестры-близнецы — Мина и Броня. Смешно, верно? И похожи — не разберешь! Друг за друга экзамены сдавали. Так вот, Броня меня и выручила.

Об этом я и вспомнил сегодня.

На выпускном вечере очень было хорошо. Речи говорили, пили трехградусное шампанское «Москва» (и потихоньку дули портвейн, и даже слегка напоили им нашего доброго Льва Ивановича, классного руководителя), танцевали вальс и линду.

Витьке Зильберглейту портвейн стукнул в голову. Витька потребовал слова. Пустил слезу и, наверное, с полчаса убеждал всех, что твердо решил никогда не покидать стен родной школы, учиться в ней, как он выразился, «до последней капли крови, всю сознательную з-з-з-ж-жизнь».

Потом толкнул речь какой-то дядя из гороно. В верхнем карманчике его пиджака торчало четыре авторучки. Дядя блестел лысиной и железными зубами, держался этаким другом детей, то и дело с чувством восклицал: «Товарищи!» Слова и предложения выскакивали из него гладенькие, подогнанные одно к одному. Когда у него кончился завод, раздались хилые, я бы даже сказал, жалостливые аплодисменты. А между тем человек этот ничего обидного не говорил. Напротив, он вдохновлял нас на трудовые дерзания, призывал учиться, учиться и еще раз учиться, доказывал, что нам песня строить и жить помогает, называл аттестат путевкой в жизнь, выражал уверенность в том, что новые кадры советской молодежи (он именно так и говорил — новые кадры советской, молодежи) с комсомольским задором и с комсомольским огоньком… и так далее.

Иссякнув, лысый немного удивился жиденьким хлопкам, сделал скорбное лицо и с этим лицом вскоре исчез. А я пошел в свой класс, посидеть за партой в последний раз. Там я и застал Броню. В классе больше никого не было, и она сидела за моей партой.

Я сел рядом. Она вздохнула, и я поцеловал ее в щеку. Сам не знаю, зачем я это сделал. Просто вспомнил, как она помогла мне сдать химию. Потом поцеловал ее в губы, и она заплакала.

Я испугался — еще пойдет жаловаться. Но она не пошла. Она поцеловала меня в лацкан пиджака и сказа-ла, что это — на всю жизнь.

И я опять испугался. А Броню словно прорвало. Оказывается, она меня любит, оказывается, я красивый и все девчонки сходят по мне с ума. Потом она долго допытывалась, точно ли я знаю, кого люблю: ее или Мину, а если ее, то почему ее, ведь Мина и она — все равно.

Это было уж слишком. С чего вдруг она взяла, что я ее люблю? Но отказываться тоже было глупо: зачем же тогда я ее поцеловал?

— Броня, — сказал я как самый последний донжуан, — я тебя люблю, и кончим на этом разговор. Поступай со мной в театральный…

Тут уж я прямо-таки оцепенел. Броня — в театральный!

— Дурак, — сказала она, — во мне сорок кило, и из них, наверно, половина — веснушки. Ты Онегин и дурак.

Мне стало стыдно, кровь прихлынула к щекам. Но надо же было как-то выкручиваться. И тогда я сказал:

— Ты ничего не смыслишь в театре. Будешь играть мальчишек и комических старух…

Броня уставила на меня круглые глаза и вдруг заревела по всем правилам, так, что на ее всхлипывания забежал в класс Глеб. Он спросил: в чем дело? И я объяснил, что Броне, как Витьке Зильберглейту, захотелось учиться в школе до гробовой доски.

Глеб сел рядом и тоже стал тосковать. А я сидел и радовался: раз она назвала меня дураком, то пусть и не поступает в театральный. Пусть себе топает на свой физмат.

Мы сидели, молчали. Вдруг Глеб спросил меня:

— Слушай, Юрка, а зачем я учился? Зачем мне знать бином Ньютона и решать задачи на тела вращения? Я что-то плохо понимаю. Калий, натрий, серебро — одновалентное добро… На что мне это? Какого черта я учил Плиния по-немецки, всякие его «Дер Ауебрух дес Везув»? На кой ляд мне знать, что квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов?..

Он еще много задавал разных «зачем», а я ничего не мог ему ответить. И в самом деле, Глебу все это решительно ни к чему. Глеб — мой лучший друг. Он удивительный парень. Прежде всего — он циркач, акробат-прыгун высокого класса. Работает в цирке с шести лет. И отец его циркач, и дед был циркачом, и прадед. Глеб зарабатывает больше тысячи в месяц, а в позапрошлом году его наградили орденом «Знак Почета»— пятнадцатилетнего пацана! Этот орден помогает ему получать хорошие отметки: учителям неудобно ставить «двойки» и «тройки» орденоносцу. Глеб зверски способный и здоровый, как бык. Мускулы у него тренированные, железные. Я познакомился с ним в Казани. Тогда шла итало-абиссинская война. В наш класс привели «новенького»— небольшого роста, зеленоглазый, крепкий. Такой славный парнишка, и не робеет, главное.

На перемене Иноят Фасхутдинов — верзила и хулиган, известный всему городу, — приказал новичку:

— А ну-ка, ты, шмокодявка, подойди ближе. Новичок прищурил глаза.

— Тебе говорят! Ближе. Гони полтинник. Новичок подошел к Инояту, и Иноят вдруг взлетел на воздух, взвыл и брякнулся на пол, а новичок кинулся на него, по-особенному скрутил ему руки, и Иноят заорал, как резаный.

— Понятно? — тихо спросил новичок и вдруг, рассмеявшись, легко выжал на парте «стойку». — Понятно? — повторил он и стал поднимать одуревшего от стыда и боли Иноята с пола. — Забудь о полтинниках. И вообще забудь…

И я полюбил Глеба на всю жизнь. Здорово мы с ним подружились. Виделись, правда, не часто, больше переписывались. А вот здесь, в Запорожье, встретились. Глеб нервничает, не привык он полгода в одном городе торчать, а надо — десятый класс все-таки.

В мае начался летний сезон; Глеб учился, работал, готовился к экзаменам. Трудно ему приходилось. Утром — в школу, затем репетиция, возня с учебниками, вечером — в цирк; домой возвращается в час-два ночи, а в семь уже будильник заливается. Но Глеб никогда не жаловался. Лишь однажды признался мне, что больше всего ненавидит телефонные звонки — они ему напоминают будильник.

Чудак-человек! При чем тут телефоны? Но у Глеба всегда все навыворот, логика у него особенная. Например, он утверждает, что я нетипичный советский парень, поскольку я скептик по натуре и маменькин сынок. И он, Глеб, тоже, мол, нетипичный.

— Я, понимаешь ли, Юрка, — твердит он мне, — взрослый, поскольку взрослый — это тот, кто работает. К тому же и комсомольцы мы липовые балласт, так сказать. Некогда мне комсомольскими делами заниматься. Ну а ты… слишком много ты воображаешь, будущую Сару Бернар из себя корчишь. И вообще жареный петух тебя кое-куда не клевал.

— Ну так как же насчет Плиния? Зачем я его учил, да еще по-немецки? Почему не по-еврейски? — это все меня Глеб донимает. Но я привык к его фокусам. Сижу за партой, помалкиваю.

Тогда он пристал к Броне. Она сказала:

— А какая разница? Что по-немецки, что по-еврейски — это почти одно и то же.

Глеб разозлился, хотел было уйти, но в класс ввалились остальные ребята и девчонки. Пришел и Витька Зильберглейт. Он уже раздумал учиться в школе до гробовой доски. А за кафедру сел Павка Корчнов — краса и гордость школы. Уж он-то типичный. Недаром мы звали его Павкой Корчагиным. Характер у него, как у того Павки, — сила! И наш друг старался вовсю. Ребенка из Днепра выудил. Правду-матку всем в глаза режет, тысячу разных комсомольских нагрузок на себе тянет, а однажды даже написал заявление в педсовет — ему, видите ли, физик четвертную отметку завысил. По-моему, он втайне мечтает о небольшом пожарчике, чтобы при его ликвидации геройство проявить. В общем парень со странностями, но хороший, и мы его уважаем. Характерец что надо.

— Ребята, — сказал вдруг Павка тихо и торжественно, — давайте поклянемся так, как сказано у Островского… Ну, чтобы не было стыдно за прожитую жизнь. Давайте, ребята…

Сказал он как-то очень здорово. И все мы поклялись жить толково и честно. А потом отправились бродить по городу.

Высоко в небе тихо скользили мраморные облака; От Днепра тянуло прохладой. Серебряный лунный свет вздрагивал на водной глади — по ней, разгоняемая легким ветерком, изредка пробегала мелкая рябь.

Мы расположились у прибрежного кустарника. Чуть выше, по реке, метрах в трехстах, озаренная гирляндами электрических лампочек, по-богатырски грохотала махина Днепрогэса. Словно снежный вихрь, клубились потоки воды, вырываясь меж ребристых опор плотины, они стремительно обрушивались с многометровой высоты и, грохоча, превращались в сверкающую коловерть.

Прямо перед нами темнел горбатый силуэт небольшого острова. Вдруг на нем что-то сверкнуло, раздался взрыв… другой…

— Камень рвут, — пояснил Павка, хотя и без того всем было хорошо это известно. Тут же Павка вскричал — Ребята, смотрите, красота какая!

Ниже по Днепру, словно по воздуху, мчался пассажирский поезд — этакая вереница светляков. Стальные фермы моста, почти невидимого в ночи, разносили окрест сдержанный металлический гул.

…Кто-то затянул «Катюшу». Затем мы спели еще две-три песни и разошлись по домам.

Луна исчезла, и сгустилась ночь. Мы с Глебом шли к коттеджам специалистов — по берегу, мимо элеватора,

Вот и городской парк…

— Остановитесь, запоздалые путники! — послышалось вдруг. — Во имя вашего же блага советую прервать триумфальное шествие по жизненному пути.

В темноте блеснули глаза. Это Вилька, наш новый приятель. В мае, он хотел с меня снять часы, но в последний момент раздумал. Так я с ним познакомился. Вилька, — личность непонятная и таинственная. Он очень честный и в то же время карманник. У него за плечами шесть классов, а кое в чем разбирается — дай бог каждому. Вилька тоже нетипичный. Похлеще нашего. Говорить он любит вычурно, странно как-то. И одевается по-особенному: хромовые сапожки гармошкой, брюки — в голенища, пиджак внакидочку, а на голове фуражка-тельманка с лакированным козырьком и плетеным шнуром на околыше.

Вилька безродный, нервный, дерганый и веселый. Нам он, по-моему, малость завидует, однако скрывает это. Частенько он даже поражает нас. Однажды заглянул к Глебу в цирк, сел за пианино и довольно сносно сыграл «Песнь без слов» Чайковского. Глеб удивился очень, а Вилька смеется: подумаешь, нашел чему удивляться, от каждого по способностям.

Глаза у Вильки — больно смотреть; и ночью светятся. Если б сам не видел, в жизни бы не поверил.

Вот он какой, наш новый приятель. Он подошел, отпахнул пиджак и показал бутылку «Советского шампанского».

— Поздравить решил корифеев театрального и циркового искусства. Долго же вы песни вопили, пижоны. Жалко с вами расставаться, да что поделаешь. Судьба — индейка… Юрочка, дитя мое, открой сей сосуд. Ты у нас главный интеллигент. Ну…

Мы выпили прямо из горлышка. Половину своей порции я пролил на новый шевиотовый костюм. Темно-синий. Его мне специально сшили перед выпускным вечером,

— Не журитесь, граф, — посоветовал Вилька. — Сбруя, конечно, на вас довольно элегантная, однако шкеры… пардон, сэр, я хотел сказать, — брюки не отвечают возросшим требованиям. Где это видано, чтобы джентльмен носил брюки шириной каких-нибудь тридцать два сантиметра. Тридцать пять — вот что должно быть вашим идеалом. Отсюда мораль: не убивайтесь, граф. К тому же мамочка утречком приведет ваш костюмешник в порядок.

Этот нарочитый треп доконал меня.

— Лошак ты, Вилька, — сказал я. — Вот ты кто, — лошак.

Сказал и обрадовался: обычно мне не удавалось вывести Вильку из себя, хоть он и нервный; а тут он прямо-таки взвился, услышав «лошака». И с чего его так разобрало? Даже драться полез. Хорошо, что Глеб разнял. Кое-как помирил. И его успокоил, и меня. Вильке объяснил, что на «лошака» нечего обижаться. Лошак — это нечто вроде лошади, только гораздо сильнее, существо доброе, работящее и очень смышленое. А мне Глеб рассказал об одном южноамериканском циркаче Лос-Амба-тосе, гастролировавшем в Москве года четыре назад. Это Лос-Амбатос как-то повстречал Глеба, вырядившегося с иголочки, и сказал: «Мальчик, я есдил вес мир, много знай… эээ. Ты не есть манекен. Запоминай. В Англии, если желайт моральный убить какой-либо синьер, говорят о нем: он выглядить, как человек, который одет во все новий»…

Отсюда Глеб сделал вывод, что я поступил благоразумно, слегка испортив новый костюм.

В общем все обошлось. Мы уселись на скамейку и задумались. Я все никак не мог понять, отчего это мы, трое, такие разные, а подружились. Ссоримся — и все равно дружим.

Вдруг Вилька вскочил со скамейки, сказал странным голосом:

— Глеб, а Глеб… Вот ты школу кончил. Что теперь делать будешь, что? О чем мечтаешь?

— О тройном стрекасате.

— Чо?..

— Это прыжок такой с трамплина. Три полных оборота через голову назад, а летишь при этом вперед. И еще обязательно отработаю такой партерный прыжочек: три «флик-фляка» — двойной сальтоморталь с пируэтом.

— Двойное сальто-мортале, — поправил я. Глеб не согласился.

— У нас в цирке своя терминология. Вот бывает — мышцы болят, это когда долго не тренируешься. По-итальянски называется — корпо долоре. А мы говорим: у меня крепатура. Или, к примеру, сделал я в темпе по кругу десять арабских прыжков и подаю «продажу»… ну, значит, ручками — комплимент, улыбочка с возгласом «Валя!»… Да вы оба видели. А что такое «Валя!»? По-французски — вуа-ля, мол, смотрите, здорово получилось.

— Удивляюсь, зачем все коверкать… — начал было я, но Глеб огорошил:

— А зачем ты шифон шифоном обзываешь? По-французски шифон — тряпка. По какому праву обыкновенное летнее пальто величаешь макинтошем? Макинтош — это такой англичанин, он изобрел непромокаемый плащ. А ты — все наоборот!

Я всегда поражался, откуда Глеб знает всякую всячину? То, что он первый в литературе, — понятно. Читает взахлеб. Но разные там иностранные словечки и макинтоши…

Глеб угадал мои мысли.

— Всю эту чепуху, Юрка, я знаешь откуда узнал? До тридцать восьмого года к нам прорва иностранных артистов приезжала. Вместе работали, жили в общежитиях. Поневоле заговоришь. С одним по-немецки, с другим по-английски. Помаленьку кое-что наскреб. Как говорится, с миру по нитке, голый — без рубашки.

— А ну вас к лешему, — перебил его Вилька. — В кои-то веки потолковать задумал, а вы — про тряпки и макинтоши… Ты же так и не ответил мне, Глеб. Зачем тебе тройной стрекасат и двойное сальто с пируэтом?

Глеб удивился.

— Чудак-человек! Да это же трюки мирового класса. Обо мне в «Дас программ» писать будут… Есть такой рекламный журнал в Германии… Персональную ставку дадут. Сам Данкман обещал!

— Значит, к деньгам и славе рвешься? Данкман! Это кто? Небось самый главный циркач?

— Вроде бы. Только ты меня не понял, Вилька. Не в деньгах и не в славе дело. Просто они как тень в солнечный день: куда ты, туда и она Мне главное — добиться.

— Для чего?

— Фу-ты-ну-ты! Опять за свое. Я же цирковой артист, пойми это, Вилька. Ну и… Да каждому, у кого совесть и самолюбие есть, хочется работать лучше. Если все будут стараться, родине — польза.

— Большая родине польза от твоих стрекасатов.

— Большая, — Глеб и не подумал обидеться. — У одного стрекасат, у другого верхнее «до» получается, у третьего угля навалом… А сложить все вместе — польза.

— Шибко ты идейный, — фыркнул Вилька.

И вот Тут-то Глеб рассердился. Неизвестно, почему:

— Дурак! Думаешь, если золотой клык вставил, так уж… — Глеб осекся: он понял, что спорол глупость.

— Давай-давай, — в голосе Вильки что-то дрогнуло. — Валяй дальше. Говори… Вот, мол, какой я, Глеб, хороший человек. Трудовой элемент со стажем, орденоносец, анкеточка у меня — загляденье. Под судом и следствием не бывал, И друг мой, Юрочка, — пай-мальчик: в царской армии не служил, с беляками не знался, а главное, — заметьте это, пожалуйста, возьмите на карандашик, — не было у Юрочки никогда колебаний в проведении генеральной линии. И осенью Юрочка поступает в театральный. А если провалится… в университет пойдет… в рыбный институт, потому как в песне ясно указано: «Молодым… особенно если они чистенькие и с аттестатами… везде у нас дорога». Вот какие вы распрекрасные. А Вилька… Ясно — кто он! Карманник, вор. Пережиток прошлого в своем гнилом сознании… Паразит на теле общества. И ждет его кичман с надзирателем по имени Гражданин начальник!.. Эх, вы!.. Взять бы вас сейчас обоих за галстуки…

Вилька вдруг умолк. На душе у меня стало тоскливо-тоскливо, потому что я понял: Вилька сейчас плачет. Не навзрыд, а так — про себя, внутренне. И Глеб понял. Он словно язык проглотил. Умник! Брякнул чушь, а теперь выпутывайся. Да и как?

Помог Вилька. Он опять заговорил — хрипло, с трудом:

— Чистенькие… Я и сам был чистенький… Еще какой чистенький. Человек к ним — всей душой. Заботится… Как бы не запачкать. Домой к ним лишний раз не заглянешь. И сегодня… битых два часа сидел… ждал. Думаете, зачем я к вам пристыл?.. Тоже человек. От корешей сбежал — они на мокрое дело целились. Нарезал сюда. Притопал. Один, как волк… Вижу, однажды вечерком, — ангел идет, и часы у него на руке. Зачем, — думаю, — ангелу часы? Непорядок. Не по форме одет ангел. Сделал заявку, а ангел спрашивает: «Нож у тебя есть?» Удивился я, отвечаю: «Меняться хочешь? Давай. Так и быть, махну перо на часы». Тогда этот ангел — смехота одна! — и ляпнул: «Я не к тому, чтобы меняться. Коли есть у тебя нож, значит, ты трус. Не отдам часов. Не боюсь тебя. Понял?»

Вилька коротко хохотнул и продолжал — уже спокойнее:

— Стоит ангел, петушится, а у самого брючки подрагивают. И так мне его вдруг жалко стало! Телок, сущий телок. Его, наверно, дома так воспитали — насчет ножа. Витает себе в облаках, порхает. Хорошо хоть, на меня нарвался. Финяк свой я давным-давно выкинул — насмотрелся, как он иной раз сам в лапу прыгает, особенно когда лапа эта под градусом или к дурной голове приделана… Так, значит, стою и размышляю: «Дурак-человек, а если б ты на зверя-урку напоролся? Железка в желудке — и хана!» И что самое смешное, стоит и ждет, чтобы ему приложили. Нет, чтобы дать мне по удостоверению личности или еще покрепче, да и рвануть когти. С финкой-то шутки плохи… Тут уж я не утерпел, вмешался.

— Да ты, Вилька, на меня не нападал. Разве мог я тебя ни с того ни с сего ударить! А насчет ножа… Я приемы знаю. Глеб меня научил, а его учил японец Осияма.

— Прие-о-о-мы! — протянул Вилька и фыркнул. — Они, знаешь, где хороши?.. В культурной обстановке: коврик, судья, девочки охают-ахают. А когда..; Да что долго толковать: нож — всегда нож. Запомните это, джентльмены. — Вилька зевнул, с хрустом потянулся и, все еще позевывая, закончил — Светает, мальчики. Пора на боковую. И вообще… пора прощаться. Наобщался я с воспитанными детишками до тошноты. Даю винта в город Свердловск. Сегодня я всякой чепухи навалом выдал… Простите великодушно, синьоры. Спьяну и не такое выкинешь.

Вилька поднялся со скамейки, опять сладко потянулся, бросил через плечо:

— Так я, значит, поплыл. Гуд бай, кабальерос, не поминайте лихом.

Вразвалочку зашагал он по аллее, просвеченной молодыми лучиками. Молчавший до этого времени Глеб вскочил и в три прыжка догнал Вильку, схватил за плечо.

— Ручки!.. — огрызнулся Вилька.

— Я т-тебе покажу ручки! — Глеб рванул его за плечо и почти силком потащил назад к скамейке. — Садись… Садись, тебе говорят!..

— А ты не лапай… Чо те надо?.. Давай без рук, а то ка-ак врежу-чимя свое забудешь!

Глеб все же усадил Вильку, сам сел и, отдышавшись, произнес угрюмо:

— Вот что, друг, кончай зевать и ломать комедию, мне твоя клоунада — как собаке пятая нога. Никогда не говорил, что ты мне друг. А сейчас говорю: друг. И Юрка тебе друг. Ясно, кабальеро? А раз так, черта лысого мы позволим другу дать винта в Свердловск. Хватит слоняться. Завтра утром мой папаша сделает из тебя реквизитора. Подрепетируешь — в номер введем, а пока покрутишься в униформистах, лонжу научишься держать.

Лицо Вильки судорожно передернулось, но он тут же взял себя в руки. Прищурив шальные свои чуть раскосые глаза, он перебил Глеба:

— Джентльмены, если вы не из общества защиты животных, то тогда вы попросту литературные домушники, То, что вы сейчас мне рассказали, — грубая переделка широкоизвестной притчи о блудном сыне…

Я слушал их обоих, и сердце мое колотилось тяжко, гулко, словно в груди били молотком по кувалде. Умница Глеб. Как же я, растяпа, раньше не сообразил? Можно было сказать цапе. Он устроил бы Вильку на ГЭС, на «Запорожсталь». А что если Вилька откажется!..

— Брось трепаться! — послышался голос Глеба. — Самолюбие тут ни при чем. Ты же парень — гвоздь! Не дурак. Школу экстерном кончишь. Не захочешь в цирке — дуй в студенты. Тогда и для тебя — везде дорога. Соглашайся, если ты нам друг…

— Соглашайся, Вилька! — заорал я не своим голосом и в порыве восторга припал к его плечу.

Вилька то краснел, то бледнел, быстро-быстро моргал глазами. Неловко смахнув со лба капельки, он, наконец, выдавил из себя:

— А… возьмут?.. Беспризорник я… карманник… Глеб радостно рассмеялся.

— Возьмут. У нас в цирке много из беспризорных. А нынче они — парни что надо, настоящие артисты. Цены нет.

Вилька посмотрел на Глеба, потом глянул на меня, вздохнул — глубоко, прерывисто.

— Вот как… так, значит… — пробормотал он и вдруг заплакал горючими слезами по-детски навзрыд.

— Виль… друг… вот и хорошо, — глаза Глеба затуманились.

А я, почувствовав, что и сам плачу, вновь припал к Вилькиному плечу:

— Вилька!.. Ну и лошак ты, Вилька… Лошак, лошак!..

А он не обижался. Только шмыгал носом и ничуть не стеснялся своих слез.

Господи, до чего же сегодня счастливый день! Мне не подвилось семнадцать лет! Я окончил школу! Вилька!..

Спать совсем не хочется. Хочется думать, мечтать. До чего хороша жизнь! И вот я сижу возле радиоприемника я думаю, думаю. Обо всем. О школе, о театральном, Глебе с Вилькой и о Броне… А как мне повезло с папой и мамой!

Я вернулся в четвертом часу утра. Осторожно, чтобы не разбудить родителей (когда я возвращался поздно, они делали вид, что спят, а я — будто верю этому), прошмыгнул через палисадник и влез в свою комнату прямо в окно.

Влез и ахнул. На письменном столе, вместо задрипанного «СИ-235», смахивающего на большую квадратную консервную банку, стояло, сияя полировкой и золотистой стрелкой шкалы, чудо радиотехники— «6-Н-1»!

Милые папа и мама…

Я подбежал к приемнику, включил его… чуть слышно — застонали скрипки — неведомый Бухарест наизнанку выворачивал перед миром ночную жизнь своих кабаре.

В окне показалась улыбающаяся морда Жука, здоровенного приблудного пса, черного, как уголь, и голубоглазого. Я поманил его. Он впрыгнул в комнату и свернулся калачиком у моих ног.

Бухарест стонал, рыдал… А я думал, вспоминал, мечтал.

Счастливый день!.,

Я покрутил стрелку шкалы… Пусто в эфире. Тишина.

Новый день давно уже ломился в окно, весело подмигивал лучистым глазом. Я скинул пиджак, разделся, плюхнулся на кровать. Перед глазами поплыли разноцветные шарики, похожие на мыльные пузыри. «Хорошо! Как хорошо…»

Тишина… Тьма. Ничто.

Прошло не больше секунды, — честное слово! — только закрыл глаза, а меня уже теребят за плечо.

— Юрик!.. Юрик! Вставай… Да вставай же, тебе говорят!!.

Долго я ничего не мог сообразить. Наконец, сел, протер глаза, и тут меня словно крапивой по мозгам:

— Война!

Я спрыгнул с кровати, все еще не понимая, во сне ли все это происходит или наяву. Отец, взволнованно потирая руки, быстро ходил из угла в угол, дымил папироской и как-то странно говорил:

— Вот… дождались… Быстрей одевайся, Юрик, Гитлер-то каков, а?.. Дружок! Хорош дружок… Да одевайся же скорее, Юрик. Война с Германией! Немцы напали… Живее, Юрик.

Он так торопил меня, будто от того, насколько быстро я оденусь, зависела судьба войны.

Мама, напротив, держалась стойко. Она не металась, не причитала — стояла возле кровати и все вытирала, вытирала полотенцем давно вытертую тарелку.

Мама у меня молодец. Выдержка у нее удивительная. А папа слишком впечатлителен. Но он совсем не трус, прошел две войны, трижды ранен, раз даже в покойницкую его отнесли — навидался всего. Просто он бурно на все реагирует. И я, по-видимому, пошел в него, потому что, осознав, наконец, что случилось, заорал во все горло: «Урра-а!»-и тут же ощутил противное дрожание в правом колене, а когда как следует всмотрелся в мамино лицо, то и совсем растерялся.

Однако папа уже пришел в себя. Вновь в нем заговорил оптимист. Ероша пятерней поредевшие русые кудри, он принялся рассчитывать, как скоро мы надаем фашистам по шеям. Выходило, по его подсчетам, что через месяц-полтора Берлину каюк. Мне опять захотелось закричать «ура!», но я сдержался. В окно кто-то крикнул:

— Эй! Включите радио. Молотов говорит… Папа ринулся к приемнику…

Странный голос — уверенный и в то же время, по-моему, тревожный — ошеломил:

— «…в четыре часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов Житомир, Киев, Севастополь, Каунас…»

У меня опять стало дрожать в колене, и я перестал понимать то, что слушал. Потом обнаружилось, что комната моя полна знакомых и незнакомых. Лица всех поражали: кто улыбается, а в глазах робость; у кого, напротив, в зрачках бесы скачут, а губы каменные; сосед пенсионер Ермилыч — тот ну прямо преобразился: глаза потухли, коричневое лицо изморщинилось, на лбу и шее жилы набрякли в палец толщиной.

Был здесь и осоавиахимовский товарищ в защитной гимнастерке и брюках навыпуск: Прошлое воскресенье он в парке лекцию читал на тему «Война и экономика». Сперва товарищ этот долго доказывал, что Германия исстари дружила с Россией, а если эти страны когда и воевали между собой, то виноваты во всем английские и французские интриганы и плутократы, а также недалекие русские цари и царицы, пренебрегавшие интересами трудового народа. Было даже диковато слушать его. Как-никак, фашисты там орудуют, Тельмана в застенках мучают. Однако на стороне товарища были факты. Он ссылался на газетные статьи и недавнее сообщение ТАСС, в котором совершенно категорически было сказано, что бессмысленные слухи, распускаемые английскими и другими иностранными газетами о назревании якобы войны между СССР и Германией — всего лишь неуклюжая стряпня враждебных этим странам сил.

В заключение лектор вспомнил и об основной своей теме. Вытащив блокнотик, он назвал количество снарядов, выпущенных под Верденом, и перевел их стоимость в фунты, франки и рубли. Затем сообщил количество самолетов, танков, орудий, снарядов и других военных материалов, выработанных Центральными державами и странами Антанты, и опять-таки перевел их стоимость в фунты, франки и рубли. Вышло нечто чудовищное. Тут лектор доверительным тоном, словно по секрету, добавил:

— А теперь, товарищи, прикиньте, как далеко ушла вперед современная военная техника. Увеличьте названную мною сумму военных расходов раз этак в пять, шесть, и станет очевидно: ни одна страна в мире — разумеется, я не имею в виду наше государство — не сможет воевать больше двух-трех месяцев. Экономика не позволит. Она скиснет — их эк-спло-у-ататорская экономика! Вот так вот. Ну а мы, вы сами знаете, — тут лектор улыбнулся хитро и таинственно, — мы, вам нечего объяснять, под гениальным руководством товарища Сталина привыкли взятые обязательства выполнять досрочно, по-стахановски, в сжатые сроки.

По рядам слушателей прокатился довольный шумок, вспыхнули аплодисменты. Лектор заключил:

— Словом, товарищи, чужой земли нам не пяди не нужно, но и своей вершка не отдадим Никому. Граница на замке, товарищи! Как в песне поется: «Любимый город может спать спокойно и видеть сны, и зеленеть среди весны!», товарищи!

Вновь вспыхнули аплодисменты.

Лекция в общем произвела впечатление. Мне только не понравилось, что товарищ называл эксплуататорскую экономику — эксплоуататорской. Но сейчас мне хотелось набить ему морду.

…Из приемника донеслось:

«…дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами».

И словно чудо произошло: лица у всех посветлели;. не то, чтобы засияли, а совсем по-иному — вера, надежда в них отразилась. И в колене у меня перестало дрожать.

Лишь лектор стоял красный, взъерошенный, на кончике его носа мутно блестела капелька, да наша соседка, занимавшая вторую половину коттеджа, Софья Борисовна Коган, картаво причитала:

— Бо'гичка!.. Што тепе'г будет, Бо'гичка…

Ну чего с нее взять? Известная трусиха и паникерша. Мужа её, Бориса Соломоновича, командировали на Волховскую ГЭС, а она все уши маме моей прожужжала: «Ой, мой Бо'гичка сбежал!» Прохожий вечером по ошибке постучал к ней, а Софья Борисовна вопит: «Ка'гаул! Г'гаабят!»

Трусиха дикая. А чего надо бояться — не боится. Как-то долго уговаривала здоровенного пса: «Т'езор, Т'езор. (почему именно Трезор?), иди сюда, я тебе косточек дам!» Трезор было к ней, но, на счастье, прибежал запыхавшийся милиционер и пристрелил Трезора. Бешеный он был.

Бешеного пса Софья Борисовна не испугалась, но грохнулась в обморок от выстрела и жалости к бешеному Трезору. И еще она не боится своего обеденного стола. Спит наедине с этим столом и хоть бы хны. А я, признаться, этого стола малость опасаюсь, вернее, недолюбливаю его. Да и любой, стоит лишь зайти к Коганам в столовую, вздрагивает с непривычки — вместо ножек торчат из-под скатерти волосатые ножищи с копытами, вроде бы под столом черт сидит. Даже два черта. Все шарахаются, а Софья Борисовна смеется:

— Это охотничьи т'гофеи Бо'гички.

Странная, очень странная тетка.

Люди молчали, молчали и вдруг заговорили все сразу. Высказывались всяческие предположения: неужели Гитлер до того набитый дурак, что кинулся на нас; через неделю или через десять дней наши возьмут Варшаву; следует ли смести с лица земли Берлин или все же с этим повременить — ведь не сегодня-завтра немецкие рабочие и крестьяне, одетые в серые шинели, повернут винтовки на сто восемьдесят градусов и ударят в штыки по фашистам; будет ли введена карточная система на продукты…

Всего я не запомнил.

Помню только, что людям стало совсем хорошо, когда передали по радио Сводку Главного Командования Красной Армии: противник отбит с большими потерями передовыми частями наших полевых войск. Какую же лапшу сделают из фашистов главные силы!

Теперь все вроде бы становилось на свои места.

Мы чуть ли не с пеленок ненавидели фашистов, привыкли к мысли о неизбежности войны и победы. Наскоки самураев окончательно убедили: да, война неизбежна. В школе нас умно учили ненавидеть фашистов и плохонько обучали стрельбе по ним. Зато мы прекрасно знали, в кого ведем воображаемую стрельбу. Все ясно, как дважды два. Вот стол с приборчиком, в котором зажимается винтовка, а в ста метрах мишень — силуэт фашистского вояки, надо навести винтовку, не заваливая ее ни вправо, ни влево, под кромку глубокой вражеской каски. И мы наводили ее, старательно сопя. Одних военрук хвалил и, в виде поощрения, разрешал нажать на спусковой крючок. Раздавался сухой щелчок — и все. Боевых и холостых патронов нам не давали.

Менее ловких военрук поправлял, разъяснял нехитрую премудрость наводки. И если старания его оказывались напрасными, сухого щелчка не раздавалось.

Мы, мальчишки, люто ненавидели фашистов. И презирали. Такие дураки! Лезут на нас войной. Да от них же мокрое место останется. Испанская трагедия лишь укрепила в нас ненависть и презрение к Гитлеру и Муссолини. Мы слушали по радио громовые марши, топот сапожищ, подминающих Чехословакию, сжимали кулаки и… надеялись на мальчика из учебника немецкого языка, который приклеивает антифашистскую листовку к спине здоровенного шуцмана. Мальчик, много мальчиков и их отцы не сегодня-завтра прикончат коричневых бандитов.

…А сегодня Гитлер напал на нас!

Я сижу в садике, грызу зеленоватые яблоки и думаю о том, что не случайно я заорал «ура!», узнав о войне. Фашисты надругались над нашим доверием. Сволочи они! Их надо проучить. Десант на Берлин, глубокий рейд танковой армады… Маршал Тимошенко на белом коне…

— Эй, хлопец! — послышался хриплый тенорок пенсионера Ермилыча. На левом рукаве его суконного пиджака алела повязка. — Нечего баклуши бить, иди клеить кресты на окнах.

— Кресты?

— Они самые. Помогай родителям. Приказ вышел. Как начнут бомбить — на стеклах бумажные кресты. И — порядок.

Насчет крестов я не очень-то понял. Но появлению Ермилыча обрадовался.

— Теперь посмотрим, кто из нас маменькин сынок, — сказал я злорадно. — Теперь поглядим.

Ермилыч не понял. Но уж я ему разъяснил все. С наслаждением разъяснил. Этот старикан звал меня маменькиным сынком, неженкой и еще почему-то треской вяленой: Вечно он твердил о гражданской войне, о том, что, мол, «в наше время, как сейчас помню…»— и всячески давал мне понять, что я недоросль.

Вредный старик. Сейчас он получит сполна.

— Ермилыч, — сказал я вкрадчиво, — я ухожу бить фашистов. Буду воевать, как вы в гражданскую. Что скажете?

Он побуравил меня въедливыми глазками, подправил мочалку, которую он выдавал за усы, буркнул:

— На вечерние сеансы дети в кино не допускаются и на войну тоже. Мобилизация, хлопчик, с девятьсот пятого года рождения до тыща девятьсот восемнадцатого.

— А я добровольцем.

Ермилыч с интересом посмотрел на меня, словно впервые увидел, хмыкнул, осклабился желтыми прокуренными зубами.

— Шустрый. Эк тебя разобрало! А кто тебе в армии штаны будет гладить?.. Дурень, чему радуешься? Все равно тебя не возьмут по малолетству.

— Возьмут.

— Пока возьмут, герману сто раз крышка будет.

От этих слов у меня екнуло под ложечкой. Ну и вредный старик! Хитрый. В самом деле, не год же мы будем воевать! Как мне самому это не пришло в голову? Ударят наши главные силы, бомбардировщики разнесут в щепки фашистские военные заводы — и конец! Эх, черт возьми! Положеньице. И Глеб с Вилькой где-то как назло.

Надо что-то предпринять.

— Загрустил, хлопчик? — Ермилыч сказал непривычно ласково, участливо. Должно быть, у меня был довольно глупый вид. — Не кручинься. Война, братец, это тебе не комар чихнул. Радоваться надо, что наши ее скорехонько придушат.

— А как же я?..

— Дитё ты дитё, — старик принялся скручивать «козью ножку». — В казаки-разбойники поиграть захотелось? То, что добровольцем хочешь, — добро. Стало быть, не такая уж ты треска вяленая, как я мыслил. Однако с кондачка в пекло лезть негоже. Воевать уметь надо. А то ведь, знаешь, парень, на войне ненароком и черепок потерять можно. Как сейчас помню, служил со мной в эскадроне парнишечка…

Ермилыч рассказывал про парнишку, но я плохо его слушал. В голове гвоздем засели слова: «Пока возьмут, герману сто раз крышка будет». Старик сердито пробурчал:

— Однако ты, парень, неслух. Сказал же тебе: иди матери помоги. Бумажки на окна клеить. Отец то на работу ушел. Одна мать мается. А к вечерку, как жарынь спадет, щель в саду миром рыть начнем — укрытие от бомб. Приказ вышел. Много нынче приказов разных — которые для пользы, а есть и просто так…

Я клеил на стекла бумажные ленты, а мама все вздыхала:

И зачем надо окна уродовать? Возни-то потом сколько! Все в клейстере. На неделю возни.

Тут ко мне прибежали, наконец, Глеб и Вилька: в глазах восторг, улыбка до ушей.,

— Война!.. Здорово, а?!

— Опомнились!.. Где вас черти носили? Глеб объяснил:

— Забыл, что ли? У меня сегодня утреннее представление. И потом Вильку на работу устраивал. Порядочек.

— В полчаса все сделалось, — подтвердил Вилька. — Раз, два — и в дамках. Разрешите представиться: Вилен Орлов, будущий… впрочем, насчет будущего… будущее покажет. — Оглянувшись, добавил, понизив голос, чтобы мама не услышала — Сперва на фокусника учиться предложили — из внимания к моей прежней специальности, но я — наотрез. Хватит с меня фокусов.

— Что про войну слышали?

— Так, краем уха, — Вилька небрежно махнул рукой. — Решили немчики схлопотать по морде…

Глеб перебил:

— Говорят, наши на Варшаву двинули…

— Заливаешь!.. Вот это да!.. Кто говорит?

— Кто-кто! Люди говорят.

Тут я им дал такого раза, что они только ахнули.

— Ребята, — сказал я тихонько (чтобы мама не услыхала), — я ухожу на фронт. Добровольцем.

У Глеба и Вильки сделались такие несчастные физии, что даже жалко их стало.

— А как же мы? — Глеб походил сейчас на ребенка, у которого отняли любимую игрушку. Вилька все еще стоял, разинув рот.

— Что — вы? Никому не запрещено записываться в добровольцы. Пошли вместе, а, ребята?!

Глеб задумался. Неужели трусит? Вот это номер! Сомнения на этот счет развеял Вилька. Сказал, виновато улыбаясь:

— Нам, понимаешь ли, Юрка, нельзя. Из московского управления госцирков авизовка пришла: тридцатого быть в Минске… Так-то вот, друг, расстаемся.

Он вздохнул, повертел в руках кепку и вдруг с радостным возгласом подбросил ее к потолку.

— Эврика!.. Эврика, мальчики!.. Все ясно, как апельсин. Не суждено Вилену Орлову крутить тройной стрикасат с пируэтом. Вилен Орлов записывается в добровольцы.

— Вилька! — взмолился Глеб. — Вилька!..

— Вопросы только в письменном виде и желательно на гербовой бумаге.

— А как же я?! — На Глеба больно было смотреть. — Ребята… Это нечестно. Сами на войну, а на товарища плевать? Друзья называется.

— Чудило! Топай с нами.

— Не могу, ребята. Если я уйду — номер развалится.

— М-м-да… дела, — Вилька поскреб затылок. — Как говорят в городе Одессе, факир был пьян — фокус не удалей.

И тут-то меня осенило. Номер развалится! Ну конечно, развалится. Еще как развалится! И хорошо, что развалится.

— Глебчик, — я прямо-таки ликовал, — Глебчик, сколько гавриков выступает в вашем номере… Десять? Прекрасно. И все такие хорошие парни — здоровяки, молодые, симпатичные, все призывного возраста. Должно быть, командир отделения от радости по воздуху летать станет, получив под свою команду таких натренированных красноармейцев… Уловил намек, Глебушка? Нет, не-тути больше вашего роскошного аттракциона! В армию его призовут…

Громовое «ура!» потрясло коттедж. Мама заглянула к нам, покачала головой, мол, большие, а ума маловато.

— Извините, Анна Петровна, — расшаркался Вилька, — это от полноты чувств. В честь победы.

Мама улыбнулась — грустно, участливо.

— Ветрогоны. Все вам трын-трава. Кровь льется, а вы — «ура!». Не знаете, что такое война.

Радостно галдя, мы поспешили обрадовать ее:

— Не знали — теперь узнаем!..

— Понюхаем пороху…

— Повоюем, Анна Петровна!

— Слава богу, — сказала мама, — слава богу, не повоюете. Не дойдет до вас очередь.

Я открыл было рот — сказать все, но Вилька дернул меня за рукав. Мне вдруг стало очень грустно. Представилась такая картина: я потихоньку сбегаю на войну… Нет, дальше даже воображать не хотелось. Как все-таки в жизни все трудно устроено. Вот мама, например. Отчего она так спокойна? Эгоизм заедает. Сын не дорос до призыва — вот и хорошо… Шиша — не дорос!

Мама ушла. Вилька швырнул свой пиджак на кровать, проговорил с заговорщицким видом:

— Порядочек! Мальчики, вношу рационализаторское предложение: двинули в военкомат…

Как раз в этот момент распахнулась дверь и ввалился Павка Корчнов — сухощавый, взволнованный, в желто-черной полосатой футболке с закатанными рукавами.

— Ребята, — сказал он хмуро, — плохи наши дела… Да нет, не на фронте. Личные наши дела горят. Голубым огнем пылают… Был в военкомате — ужас что творится! Народу — невпроворот. Песни, пляски, рев, а главное — не берут. Это же фельетон для «Правды»! Человек хочет воевать, а ему — кукиш. Поняли? — Тут он только заметил Вильку, смутился. Но я ему все объяснил, мол, циркач и прочее. Павка опять за свое — Не берут — и все! Рано, говорят. Не обучены, говорят. В общем — бред. Но я нашел выход. В нашем классе одиннадцать ребят, так сказать, отделение. Подадим коллективное заявление.

У Павки и в мыслях не было, что кто-то не захочет в его отделение. Даже Зильберглейта записал, хотя у того очки в палец толщиной. Впрочем, о каких очках речь? Привяжи их веревкой, чтобы не падали — и все. У японцев, говорят, все поголовно в очках. А воюют — дай бог каждому. И все же мы им приложили.

Павка — человек дела. Он вытащил из кармана штанов заявление нашего класса, приписал фамилию Вильки. Рядом с нашими подписями он делал аккуратные пометки: «Комсомолец с 1939 г… с 1940 г.». Потом он взглянул на Вильку, и тот сказал:

— Пиши: беспартийный большевик.

Потом Павка свернул заявление в трубочку и сказал на прощание довольно гнусные слова:

— Честно если, — на вас не очень надеялся. Но вы — молодцы. Спасибо, ребята.

— Дурак, — обиделся Глеб и плюнул в окно.

— Дурак, — согласился Павка. — Рад, что дурак. Он был очень честный, Павка Корчнов.

Еще раз сказав «спасибо», Павка бросил уже в дверях:

— А в городе что делается! Сплошные митинги и очереди за макаронами. Вот кретины! Макароны…

И убежал.

Мама нас накормила чем-то: А затем пришел участковый уполномоченный, и мы отправились рыть щель. Пришел с работы папа, взялся за лопату. Покопал немного, сказал вроде бы невзначай:

— Все-таки это безобразие. Не берут. Понимаете, не берут. У меня такое впечатление, что специалисты — не люди… Хамство!

Глеб тут и брякнул:

— Всех не берут. Нас тоже не берут. Это же фельетон, Антон Васильевич, форменный фельетон!..

Папа улыбнулся, и я понял: он хоть и не возмущается, но рад тому, что нас не берут.

Мы вырыли в саду щель, покрыли ее сверху ветвями, засыпали землей. Папа сказал «лады» и велел нам идти в дом. Он принес бутылку шампанского. Мы выпили. После чего он сказал:

— Ничего страшного.

И стал рассказывать об империалистической войне и о гражданской. Все это я много раз слышал, но Вилька с Глебом — впервые. Папа очень хорошо рассказывает. Как он наступал в Галиции и как драпал оттуда, как шли бои за Перемышль. Даже самое страшное папа рисовал весело. Получалось так, словно война — самая веселая штука на свете. Папа швырнул хама штабс-капитана в котел с чаем. Военно-полевой суд вот-вот приговорит вольноопределяющегося А. В. Стрельцова к расстрелу. Но вот появляется поручик князь Клембовский — и все улаживается. Полковой козел с позолоченными рогами, Гришка Распутин, на смотре боднул в зад генерала Бодяго. Беляки подорвали железнодорожное полотно, и бронепоезд, на котором папа был комиссаром, оказался в лапах врагов. Они стучат прикладами по башне, орут «Сдавайтесь!», «Конец!», как вдруг со свистом, и гиканьем выскакивает каша конница…

И мама рассказывала. О революциях. Отец ее — литейщик с Путиловского — всей семьей собрался к царю, девятого января. Мама тогда девчонкой была, и казаки ее не тронули. А дедушке и сыновьям его досталось крепко. Дедушка вскоре умер — легкие ему отбили нагайками со свинчаткой. И оба сына умерли: одного пикой проткнули, другого конями затоптали.

Зато в февральскую революцию отыгрались рабочие и на казаках, и на жандармах. Усы им рвали, в грузовики швыряли, раскачав за руки-за ноги. Опять-таки получалось весело.

— Иду я по Невскому, — рассказывает мама, — а возле Казанского собора народу видимо-невидимо. Дым, огонь — Окружной суд горит. Люди плачут от радости, смеются, у всех красные банты на пальто… А когда Октябрьская революция произошла, я в Пассаже работала. Возвращаюсь ночью домой на Васильевский остров, а мосты разведены. Матросы под козырек: «Простите, барышня, но сегодня наша, большевистская, революция. Не обессудьте».

«Так ведь была уже революция», — говорю им.

«Была, — отвечают и смеются. — Была, верно. А это новая…» И тут как затарахтят пулеметы… Крик, шум… Кинулась я к Дворцовой площади, а там бог знает что творится!.. Народ в Зимний валит, девочки из «батальона смерти» ревут. Я — бегом к подруге. Переночевала. А утром — Советская власть…

Очень все просто было в их рассказах. Но я-то понимал. Они потому не волнуются, что я не дорос до призыва. То-то будет переполох, когда они найдут мою записку! Жалко мне папу и маму, но что поделаешь. Не каждый день война случается, надо пользоваться моментом.

Вечерело. Глеб с Вилькой собрались на работу. Мы послушали напоследок радио. Гремела музыка, но сообщений насчет взятия Варшавы не передавали.

Когда Вилька и Глеб ушли, мама принялась занавешивать окна одеялами. Стало душно, сумрачно — вроде бы в коробку усадили.

И на душе стало тоже сумрачно, нехорошо.

До поздней ночи мы гадали: налетят бомбардировщики или не налетят. Днепрогэс все-таки.

Какое там! Разве наши допустят?!

Первая военная ночь прошла спокойно. Только было очень душно, и внутри у меня что-то екало, побаливало.

Первая военная неделя напоминала чем-то человека, переболевшего брюшным тифом. Все были взвинчены и слабо улыбались бледными губами, чему-то радовались, чего-то остерегались.

Появилась песня «Священная война». Она бодрила и настораживала. После «Трех танкистов», «Если завтра война» вдруг ворвались в наше сознание тяжкие слова:

Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой

С фашистской силой темною,

С проклятою ордой!

Мы пришли в горком комсомола, все одиннадцать. Зильберглейт устроил нам истерику — и его пришлось взять с собой, хотя всем было ясно, что предательская близорукость вырвет Витьку из наших рядов.

Однако все вышло не так, как мы думали. Секретари нас не приняли. Заявление взяла плюгавая девчонка — технический секретарь. Она подарила нам хилую улыбку, сказала: «Руководство очень занято», — и пообещала, что скоро нас вызовут.

Сзади напирали другие ребята. Уходя, мы слышали ее «Руководство занято»… и так далее.

На улице Павка сказал:

— Все это липа, ребята. Айда в горвоенкомат.

Мы прорвались в приемную военкома. Народу здесь было, что сельдей в бочке, а на дворе творилось невесть что. Пели песни, плясали, корявые переборы гармошек вплетались в глупые вопли вроде: «Василь ты мой, Василе-о-очек!..»

Из кабинета военкома быстро выходили разные люди. Одни улыбались (и им зверски завидовали), другие уходили, обиженно хмуря брови, не глядя по сторонам. Таких мы жалели. Жалели потому, что боялись за себя.

Через полчаса в приемную протиснулся смущающийся лейтенант, крикнул протяжно:

Товарищи! Военком приказал: которые непризывного возраста, — по домам, ждите особого распоряжения.

Было такое чувство, будто нам надавали по щекам. Я покраснел. Точно так, когда меня два года назад выставили из табачного магазина, хотя я и уверял, что хочу купить сюрпризную коробку отцу на день рождения. Грубый продавец сказал мне тогда: «А ну, проваливай отсюда, байстрюк. Молоко: на губах не обсохло, а туда же — цигарку ему сосать. Катись, пока по шеям не надавал».

— Я этого так не оставлю! — кипятился на улице Павка. — Как хотите, ребята, а я этого так не оставлю..

Вилька вытащил из кармана свежие вчерашние «Известия» и объявил:

— Спокойствие, мальчики, без паники. Мы все-таки что-нибудь смаракуем. А сейчас, чтобы охладить ваши оскорбленные головы, я почитаю газету.

Это была удивительная газета — мирная газета первого дня войны… Подготовка к выборам в народные суды… Война в Сирии… Происшествия: некий гражданин Лордкипанидзе сорвался с подножки поезда, но был спасен ловким проводником Буачидзе… В театрах — «Ромео и Джульетта», «Анна Каренина», концерт джаза Цфасмана… Какая-то фабрика принимает заказы на изготовление переходящих красных знамен… С глубоким прискорбием извещают о преждевременной смерти сотрудника артели Лурьи Семена Григорьевича…

Что за дичь! Очень интересно сейчас знать р счастливом спасении гражданина Лордкипанидзе. И что за глупое объявление о преждевременной смерти?! Будто бы смерть бывает и своевременная. «…С глубоким прискорбием извещают о своевременной смерти…» Чепуха. Ересь.

Эта газета вызывала странное чувство; я никогда не бывал за границей, но, наверное, нечто подобное испытывают те, кто впервые проезжают мимо пограничного столба: секунда — и они в новом, неведомом мире.

Ребята приумолкли — и они испытывали такое же чувство.

Уличный репродуктор загремел:

— Сводка Главного Командования Красной Армии за двадцать третье июня тысяча девятьсот сорок первого года…

Появились Шауляйское, Каунасское, Бродское и другие направления… Противник отброшен за госграницу… Уничтожено 300 танков… Захвачено около 5000 пленных… Противнику удалось потеснить наши части прикрытия и, заняв Кольно, Ломжу, Брест…

— Брест — это на границе, — успокоил Павка. — Ничего страшного. Странно, что про Варшаву — ни слова… Что же нам теперь делать, ребята?

Глеб предложил разбиться на четверки. Так легче пробиться к начальству, пристать к эшелону.

Тут же сформировали три группы. Нашу группу пожелал возглавить Павка. Тарас Колесниченко, белобрысый здоровяк, взял на себя вторую. Группа Витьки Зильберглейта выглядела несчастной — сердечники и прочие нестроевики; нам было стыдно смотреть им в глаза. Каждому ясно, что ее создали нарочно, абы отвязаться.

— Ребята, это нечестно, — не выдержал Витька; лицо его сморщилось — вот-вот заплачет. — Ребята!..

— Честно, — сурово сказал Павка.

И мы разошлись, смущенные, с пылающими щеками, словно совершили что-то гадкое.

Больше мы группу Зильберглейта не видели. Близорукие, сердечники смертельно обиделись на нас, а мы стыдились своего эгоизма.

Через три дня исчез Колесниченко с товарищами. Родители их метались по городу. Соседи судачили и сокрушались по привычке:

— Ну и молодежь нынче пошла!..

Павка рвал и метал. Его, Павку Корчнова, опередили, натянули нос! Нет, сидеть сложа руки нельзя. Надо действовать.

И мы действовали: отирались в горкоме комсомола, досаждали военкоматчикам — сердитым красноглазым людям, ошалевшим от каторжной работы первых мобилизационных дней. Нам отвечали: «Ждите. Когда понадобится — вызовем».

Мы тихо бесились и ломали головы: как же все-таки Колесниченко удалось дать тягу на фронт?

Между тем острота первых впечатлений, суматошный патриотизм постепенно обретали в наших душах новое качество: еще не было сознания смертельной опасности, но и надежда на скорое взятие Варшавы гнездилась теперь где-то в тайничке сознания, мы стали меньше говорить о войне и нашем долге, зато больше и серьезнее думали о них} мы стали сдержаннее и, пожалуй, чуточку взрослее.

Город привыкал к военной жизни. Школы спешно переоборудовались под госпитали, создавались группы МПВО, почти каждая семья получила по противогазу. Появилось много военных в новых горбящихся на спине гимнастерках. Товарищ из Осоавиахима, прицепив к заду пустую кобуру, ходил по дворам и разъяснял, что фашисты, должно быть, попытаются бомбить Днепрогэс; наша задача — подготовиться к возможному воздушному нападению на «отлично». Что он под этим подразумевал — оставалось неясно.

На стенах домов пестрели плакаты: «Раздавим фашистскую гадину!», «Победа будет за нами», «Болтун — находка для шпиона!»

По ночам город погружался в чернильную темноту, днем пытался вспомнить о мирной жизни. В кинотеатре показывали фильм «Таинственный остров», кувыркались на цирковом манеже клоуны, бородатые молчуны каменели на берегу Днепра возле удилищ. Небо, чистое, светло-голубое, пело птичьими голосами. Но война все же подминала под себя даже видимость мира.

Война рвалась с газетных листов, хрипела уличными репродукторами, оборачивалась шумливой, еще не растратившей сил змеей у продуктового магазина.

Город наш не бомбили, и это вселяло надежду: скоро произойдет перелом. Все жадно читали сообщения Советского информбюро. Чтение напоминало азартную игру. Наши бомбили Данциг, Кенигсберг, Варшаву!.. Значит, о Варшаве не зря ходили слухи. И вообще наши бьют врага. Пленный летчик заявил: «Воевать с русскими не хотим. Война надоела». Оно и понятно, скоро германские рабочие поднимутся… Ударит Красная. Армия.

Поначалу многие, по крайней мере мальчишки, не сознавали, с какой стремительностью сменяются названия направлений боев: Бродское, Каунасское, Черновицкое… Озадачило появление Минского направления, да и то потому, что отец Глеба получил из Москвы телеграмму-молнию, категорически запрещающую выезд в Минск.

В душе шевельнулась тревога — дела на фронтах приобретали странный характер. Хотя, впрочем, не военная ли это хитрость — заманить врага, окружить и уничтожить! Под Луцком в танковом сражении участвуют четыре тысячи танков! Силища!! Даже финны отказываются воевать и сдаются в плен… Конечно же, хитрость.

Окончательно убедил нас в этом Павка. Сухолицый, вихрастый, он вбежал к нам в садик, размахивая газетой.

— Вот, читайте!.. Хотя нет, это на закуску. Сперва вот что… Я записал вас в группу МПВО, будем охранять территорию городского парка и строения. Как увидишь зажигательную бомбу, хватай щипцами и песочком ее или в бочку с водой. Здорово?

— Здорово, конечно. Это уже похоже на войну. Жаль только — бомбежек нету.

— Так, — резюмировал Павка. — А сейчас слушайте внимательно. Читаю Указ Президиума Верховного Совета СССР о дополнении Закона о всеобщей воинской обязанности…

Мы затаили дыхание. Неужели и нам позволят воевать?.. Да не мотай душу, Павка!

— Военное обмундирование, — торжественно пел Павка, сияя синими девичьими глазами, — выданное лицам рядового и младшего начальствующего состава, призванным в Красную Армию и Военно-Морской Флот по мобилизации и по очередным призывам и отбывшим на фронт, переходит в их собственность и по окончании войны сдаче не подлежит..

Павка умолк.

— Ну, каково, а?!

— Что — ну? Дальше читай.

— Все. Дальше подписи… Сами знаете, чьи. Глеб разозлился:

— Ну и Павка! Отличился. Думаешь, мы из-за обмундирования воевать хотим? Дубина.

Мне тоже стало обидно. Вот так Павка! Лишь Вилька отнесся к нему с добродушной иронией, сказал:

— Гражданин полководец, что касается шмуток, Вилен Орлов в них не нуждается. Я лично просто так, задаром желаю отличиться.

Павка не спеша пригладил вихры, произнес сочувственно:

— С кем я связался? Ваша неспособность видеть дальше, собственного носа приводит меня в отчаяние. При чем здесь какие-то шмутки? Сколько, по-вашему, может проносить боец обмундирование во фронтовых условиях?.. Ну месяц… от силы — два. Поняли, в чем суть?. Живее шевелите мозговыми извилинами!

Мы, наконец, смекнули, куда он клонит. Восторгам нашим не было предела.

— Ты — гений, Пашка, — объявил Глеб. Вилька и я охотно подтвердили: Пашка — гений.

— Ну уж… — смутился Корчнов. — Скажете тоже. Я еще вчера вечером задумался, когда по радио итоги семидневных боев передавали. Фашисты потеряли полторы тыщи самолетов и две с половиной тыщи танков. Еще недели две-три, а дальше что? Палками будут воевать? Наши их заманили, а потом ка-ак вдарят, окружат, — гитлерята и лапки кверху.

Павка подпрыгнул, сорвал черешневую сережку, пожевал, сморщился.

— Кислая еще… Значит, ребята, насчет МПВО — это железно. Послужим, осмотримся, наберемся опыта, всевобуч пройдем быстренько — и на фронт. У меня план разработан. Вот только бы обмундировку раздобыть. Без нее трудно.

Вилька оживился.

— Обмундировку беру на себя… Ты, Глебчик, не пронзай меня смертоносным взглядом. Довоенный Вилька отдал концы. Завязано. Я все по-честному. Кой-какое барахлишко у меня есть? Есть. Я обращаю его в денежные знаки, подделка которых карается законом… Ну в общем все будет, как полагается: товар — деньги — товар.

— В остальном положитесь на меня! — Павка ликовал. — Сработаем, как по нотам.

Глеб молчал, молчал и ошеломил:

— А родителей… Родителей не жаль? Волноваться будут.

Мы погрустнели. Я представил себе картину: мама просыпается и видит — кровать пуста, на столе записка! Мама хватается за сердце, расталкивает папу. Они, конечно, не станут кричать и валяться на полу в истерике. Они у меня не такие. Но, говорят, когда переживают скрытно, нутром, — это еще больнее. И без того мама — милая моя маленькая, тихая мама! — седеет, серые глаза поблекли, морщины вокруг них паутинятся. Да и папа уже не тот, не довоенный. Сутками на работе пропадает, приходит злой, усталый. Злой — это потому, что и его на фронт не пускают, я об этом догадываюсь. И изменился он как-то очень быстро. Вдруг обнаружил я у него лысину. Все время ее не было, а вчера появилась. Вот тебе и хваленые папины кудри!

Имею ли я право причинять горе родителям?.. Нет, конечно. Они поймут, обязательно поймут: их сын ушел выполнять свой долг. Они должны гордиться мной.

Я сознавал, что лишь прикрываюсь словом «долг» как щитом. Поэтому угрызения нечистой совести давали о себе знать: «Долг! Врешь, братец. Ты еще толком не понимаешь, что такое — долг. Был бы уверен, что война протянется год, не суетился бы. Просто боишься прозевать настоящую военную игру. Честолюбие заедает, мол, такой удачный случай храбрость свою показать. Такого случая больше не сыщешь. И потом… как приятно будет рассказывать в Театральном институте: „Когда мы штурмовали Берлин…“ — „Как, ты был на войне?! — девочки-студентки смотрят на тебя круглыми восторженными глазами. — Сколько же, Юра, тебе лет?“ А ты в ответ небрежно бросаешь: „Семнадцать с половиной. А на фронт я ушел добровольцем…“ Вот ты какой гнус, Юрка. Долг, конечно, долгом. Но ты ведь главным образом о медали мечтаешь. И об ордене. Только в этом даже самому себе признаться боишься».

Ребята, видимо, думали примерно о том же. За исключением Павки. Этот, я уверен, считает унизительным думать о наградах. Для него возможность повоевать — уже награда. Вот и сейчас Павка, скептически улыбнувшись, нарушил молчание:

— Вояки, патриоты! Тошно смотреть. Особенно он ополчился против Вильки.

— Ну еще можно понять этих двух героев. Боязно им мамкину юбку из рук выпускать. Но ты, Вилька, чего нос до полу свесил? Один-одинешенек, что хочешь то и делай.

Вилька хитро прищурился.

— А я за компанию. Задумался — и так мне грустно стало! Вдруг убьют — кто тогда плакать будет? Обидно.

— Не убьют, — заверил Глеб и изложил свою новую теорию. — Война — это как государственный беспроигрышный займ. У меня целая кипа облигаций. Все беспроигрышные, а двадцать пять тысяч никак не загребу. И не видел счастливцев, которые отхватили четвертак с тремя нулями. На войне погибнуть — все равно, что…

— Двадцать пять тысяч карбованцев прикарманить! — чуть ли не плача от смеха, заорал Вилька. — Браво, товарищ Аристотель. Вот это называется выдал!..

Мы катались по траве, держась за животы. На этот раз Глеб превзошел самого себя. От избытка чувств мы навалились на нашего «теоретика» и устроили «кучу-ма-лу». Глеб рычал, отбивался, разбрасывал нас в разные стороны, а мы все налетали и налетали. Наконец он взмолился:

— Хватит, ребята, сдаюсь…

Взмокшие, тяжело дыша, мы повалились в траву и с наслаждением «доедали» Глеба.

— Слышь, философ, если башку оторвут — какой это выигрыш? Тысяч десять, а?

— А в мягкое место угодит?

— В мягкое — это все равно, когда номер совпал, а серия не та. Повезло, значит, но не совсем.

Давно мы так не смеялись — с самого начала войны. Глеб сперва обиделся, но потом раздумал и сам рассмеялся.

Вскоре мама позвала нас обедать. Мы ели молочную лапшу, зло наперченные голубцы и выдумывали наши будущие подвигу которые мы, конечно же, совершим, сражаясь с зажигательными бомбами и пожарами.

Мама печально улыбалась и вздыхала:

— Ребятишки вы еще, ребятишки…

Следующие дни город лихорадило. Судя по сводкам и газетным статьям, немцев били на всех фронтах. Озадачивало лишь появление все Новых направлений. По улицам грохотали сапогами новобранцы и с присвистом пели:

От пули нам не больно,

И смерть нам не страшна!..

Песня эта удивляла и радовала.

Появились первые транспорты с ранеными. Мы, разумеется, кинулись перетаскивать носилки — я в паре с Глебом, Вилька — с Павкой. Переносили искалеченных бойцов в нашу школу. Первый же раненый изумил, испугал и, пожалуй, рассердил. Стараясь идти в ногу, я жадно рассматривал человека, побывавшего в настоящем сражении, пролившего свою кровь. Собственно лица его я так и не разглядел — одни воспаленные глаза в белесых ресницах; все остальное старательно упаковано в бинты с искусно сделанным отверстием, чтобы можно было кормить и поить.

Мы несли носилки осторожно, но раненый все равно стонал и ругался. Ругался довольно культурно. Значит, он чувствовал себя не так уж плохо. Изнемогая от любопытства, я не выдержал, спросил:

— Ну как там, на фронте? Здорово дают прикурить фашистам?

Он посверлил меня злым, тяжело больным взглядом, и вдруг из отверстия для кормления вырвались странные слова:

— Любопытный больно — дуй сам на передок, а то вымахал с Коломенскую версту…

Определенно он был не в себе. При чем тут Коломенская верста? Росту во мне сто восемьдесят два сантиметра. Что в этом плохого? Разве я виноват, что в армию не берут, хоть и рост подходящий? Разве…

Я чуть не выронил из рук носилки. Только сейчас я заметил, что человек на носилках, прикрытый тонким одеяльцем, выглядит очень странно. Он был широкоплеч, с массивной грудью, из рукавов бязевой рубахи выглядывали здоровенные кулаки. Но снизу он походил на карлика. Там, где полагается быть коленям, одеяльце сбегало словно с крутой горки и дальше уже стелилось гладко, плоско.

Он, видимо, заметил мое смятение, сказал хрипло:

— Ты… «не того… Это я со зла — ноги у меня померли. Не серчай, парень.

Потом мы переносили других раненых. Были среди них и сердитые, и капризные, и веселые. Среди не очень тяжелых балагуры даже были, но образ первого увиденного мною человека, обгрызенного войной, поразил воображение. Не такая уж, оказывается, веселая штука — бить фашистов. Подспудно шевельнулась подлая мыслишка: „А чего, собственно, спешить? Раз не берут, значит, так надо. Сказали же — до особого распоряжения“.

Я отогнал эту гнусность, однако ей на смену явилась другая, похитрее: „Что ты знаешь о войне? Чем она тебя зацепила? Ну приемник отобрали… затемнение, комендантский час… А вот если бы у тебя ноги… померли!“

С сумерек и до рассвета мы поочередно дежурили в городском парке. Фашистские самолеты не прилетали. Это радовало и раздражало.

Вилька раздобыл два вещевых мешка, очень похожих на военные, и шесть пехотных пилоток. Павка, Глеб и я разжились съестными припасами: кило конфет, четыре банки шпрот, банка малинового варенья, мешочек сладких сухариков и три пачки сливочного печенья, Готовились к побегу серьезно, но уже без бешеного энтузиазма, вроде бы по инерции. Лишь Павку больше и больше разбирал воинственный зуд. Он буквально извел Вильку, который все тянул с обещанной формой.

Хороший парень Павка. Настоящий комсомолец, не то что мы с Глебом. И все-то он знает, всегда в курсе разных событий.

…Вот и сегодня он ворвался ко мне.

— Скорей… На проспект… Да шевелись же, Сталин сейчас будет выступать!..

Мы примчались вовремя. Возле уличного репродуктора, похожего на раструб граммофона, собралась огромная толпа… Я сразу же узнал голос. В позапрошлом году папа получил премию — альбом пластинок „Доклад товарища И. В. Сталина о проекте Конституции СССР“. Собственно говоря, не на всех пластинках был доклад, несколько штук — громовые аплодисменты, возгласы — и больше ничего. Но был и доклад. И поэтому я сейчас сразу же узнал его речь и вновь (как ив позапрошлый год) поразился его акценту.

И еще я поразился, услышав:

— Товарищи! Граждане! Братья и сестры! Бойцы нашей армии и флота! К вам обращаюсь я, друзья мои!

Озноб пробежал по позвоночнику. В растерянности Оглянулся на Павку. Он замер. А толпы словно и не было — такая стояла тишина, и ее распарывали страшные слова:

— Вероломное военное нападение гитлеровской Германии… удалось захватить Литву, значительную часть Латвии, западную часть Белоруссии, часть Западной Украины… Сто семьдесят дивизий… Фашистская Германия неожиданно и вероломно нарушила пакт о ненападении… Страна вступила в смертельную схватку со своим злейшим и коварным врагом — германским фашизмом… Необходимо, чтобы наши люди, советские люди, поняли всю глубину опасности, которая угрожает нашей стране… Враг жесток и неумолим…

Люди вокруг продолжали жадно слушать, у них были голодные глаза и непонятные лица — чугунно-серые, влажные.

В толпе заплакал грудной ребенок. На него зло зашикали. Испуганная мать прямо на людях быстро сунула Крикуну грудь, и он замолчал.

Слова Сталина многопудовой тяжестью обрушивались на плечи, на голову. И в то же время не оставляла надежда: „Раз говорит он, он знает, что делать!“ Восхищала мудрая прозорливость вождя. „Как же сами-то мы раньше не сообразили, что захвачена огромная территория, что враг жесток и неумолим, вероломен, коварен, и надо осознать всю глубину опасности?!“

А репродуктор, похрипывая, выбрасывал странные слова — гортанный голос неровно рубил их на куски, и от этого даже самые простые фразы звучали веще, как откровение.

Он говорил — ив глазах людей светилась надежда. Он призывал теперь к героизму, учил драться за каждую пядь земли, драться до последней капли крови, а при вынужденном отходе — сжигать все, не оставлять врагу ни килограмма хлеба, ни литра горючего. Надо создавать партизанские отряды, народное ополчение. В этой войне мы не одиноки: с нами народы Европы и Америки.

— …Наши силы неисчислимы. Зазнавшийся враг должен будет скоро убедиться в этом… Все силы — на разгром врага! Вперед, за нашу победу!

Да! Он не оставит нас. Он видит все, все предопределяет.

Репродуктор умолк. Но люди не расходились. Они все еще чего-то ждали.

Вдруг — шум, возня, раздались крики: „Пустите меня!..“ — „Врешь, гад, не уйдешь!“ — „“.Это же фашистский распространитель слухов, шпион. Сталин предупредил!..» — «Не шпион я… Бухгалтер».

Мы с Павкой ринулись в толпу, столкнулись нос к носу с Вилькой и Глебом, Вчетвером удалось протиснуться к месту происшествия. Дюжий дядя в спецовке заламывал руки за спину лысому толстяку. Дюжему помогало еще несколько мужчин и девушка с рассыпавшейся прической; они мешали друг Другу и особенно тому, кто заламывал руки. Толстяк был бледен как бумага и беззвучно разевал рот.

— Сука!..

— А гад… Нимецких литакив ждэ…

— Швидче, швидче… ось так.

Но вот толпа, словно по волшебству, раздалась, пропуская худощавого брюнета.

— Раздайсь, — негромко командовал он. — В сторонку, граждане. Посторонитесь…

Толпа повиновалась. Худощавый был в форме капитана госбезопасности.

— Что произошло, граждане? — спросил он тех, кто держал толстяка.

Здоровяк в спецовке, его помощники замялись. Выпущенный из крепких рук лысый дышал, как загнанная лошадь, вместо глаз — сплошные белки, полыхающие ужасом. Он ловил пухлой рукой, поросшей противными волосками, черную ленточку пеноне и никак не мог поймать. Пенсне, прицепленное к уху, покачивалось маятником.

— В чем дело? — повторил капитан.

Выручила девушка с растрепавшейся прической. Крикнула тоненьким голосом:

— Провокатора поймали!

Тут парня в спецовке словно прорвало.

— Радянську власть хайл… Вот стоим мы туточки, слухаем: Сталин речь говорит… А вин, шпиен, шкура, зараз ухи навострив. А як вождь сказав велики слова, значит, «Вперед, за нашу перемогу!», злыдень и каже… Не дюже громко, но щоб слыхать: «Вот як обернулось: раньше воевать на вражьей территории и малой кровиной, а теперь усе навыворот…»

Взорвались голоса:

— Так и сказал!

— Честное комсомольское!.. Лысый закрыл лицо руками.

— Спокойствие, товарищи, — чуть повысив голос, приказал капитан. — Расходитесь, товарищи. А вы, товарищи… — обратился он к свидетелям, — прошу со мной. — Пройдемте, гражданин.

Последние его слова, сказанные очень вежливо, пожалуй, даже вкрадчиво, относились к толстяку. Толстяка увели.

Это был первый враг, которого нам довелось увидеть. В глубине души, однако, брало сомнение: уж больно неказистый фашист. Досадно!

Весь вечер мы просидели в темноте на терраске, обсуждали события дня. Речь Сталина встревожила и одновременно вселила уверенность. Ведь он ясно сказал: сплотить силы для разгрома врага, для победы, фашисты скоро получат сокрушительный удар.

Против обыкновения, папа, сразу же после митинга, пришел домой. После обеда долго вышагивал по столовой, шептался с мамой. Захотелось узнать, в чем дело. Папа замялся, потом объяснил. Мама поступает в швейную мастерскую, хочет шить белье для красноармейцев, а ему это не по вкусу — кто будет дома хозяйничать?

Первый раз в жизни стало стыдно за папу. В такое время думать о дурацком хозяйстве! Тоже мне старосветский помещик выискался. Я подумал о том, что, в сущности, ничего не знаю об отце. Неужели он эгоист? Нет, не может быть!.. И вдруг мне пришла на ум другая мысль: «Дело не в швейной мастерской. Они от меня что-то скрывают».

Так и не поняв, в чем дело, я возвратился на террасу. Вскоре к нам присоединился и папа. Он любил иногда поговорить с ребятами и, в общем, никогда не мешал. Папа рассказывал об империалистической войне, и опять у него выходило так, словно война — самая забавная штука на свете. Тяжелые снаряды он называл «чемоданами», немцев — колбасниками, об австрийцах отзывался пренебрежительно, мол, не вояки, а одно наказание. В доказательство папа вспомнил о фокстерьере Бомке, которого он поймал в брошенном австрийском окопе.

Удивительно это у него получилось. Мы представили себе такую картину: окоп, — а в Окопе мечется Бомка, ищет хозяина, австрийского офицера. А того и след простыл. Ничего себе вояка — родного пса бросил!

— Антон Васильевич, — спросил Павка, — а как насчет итальянцев?

Папа улыбнулся.

— На этот счет в наше время забавный анекдотец ходил. Решил бог создать в каждом государстве армию. Сказано — сделано. Создал. Стали армии сражаться. То одна победит, то другая. Вот только австрийской армии худо: с кем ни схватится — все ее громят. Отправились тогда австрийские генералы к богу, жалуются:. «Боже всемогущий, выручай. Бьют нашу армию все, кому не лень. Стыд и позор. Спаси ты ради бога честь австрийского мундира!» Почесал бог в затылке и отвечает: «Ладно, господа австрийские генералы, явлю вам божью милость. Ауфидерзейн…»

Мы силились понять, в чем соль анекдота. Наконец, Вилька не выдержал:

— Неясно, Антон Васильевич, при чем здесь австрийцы?

Папа расхохотался:

— Эх, вы!.. Бог сжалился над австрийскими горе-вояками и… создал итальянскую армию.

Честное слово, папа — свойский парень. Весело с ним. И никогда не читает нотаций. Только изредка шпильки подпускает, но он и со взрослыми такой, любит подшутить. Вот и Глебу сейчас чуточку досталось.

Глеб спросил папу:

— А какая армия самая сильная в мире?

— Все армии самые сильные в мире, — серьезно ответил папа.

Я заподозрил подвох, а Глеб напоролся.

— Все самые сильные?.. Антон Васильевич, это, извините, нелогично.

— Напротив, очень логично. Если бы существовали армии не самые сильные в мире, то исход сражения был бы заранее известен. А зачем, спрашивается, лезть воевать, коли знаешь, что тебе надают в хвост и в гриву?

Ошеломленный Глеб подумал, подумал и согласился: все вроде логично.

Тут уж папа расхохотался:

— Логично, говоришь?.. Ай да Глеб! Это же я тебе Анатоля Франса подсунул. Читал «Остров пингвинов»?.. Не читал. Великолепная сатира. На Гитлера, на Муссолини, на самураев, на всех…

— И на нас? — спросил Павка невинным тоном. — И у нас армия самая сильная в мире?

— Ишь ты какой ядовитый! И в самом деле. Много насчет непобедимости трубили. Но мы — совсем другое дело. Красная Армия — зарубите себе это на носу — сильнейшая.

— А отступает… Зачем отступает?

— Придет время, пойдет в наступление. Наша армия — это народ. А народ непобедим. Трудно нам придется, хлебнем горя… Но победим, это точно. — Папа помолчал, добавил тихо — Жаль мне вас, ребятки… Все я знаю. Знаю… на войну собрались — варенье, печенье запасаете, конфетки… Эх вы, сладкоежки…

— Мы не на войну! — нахально соврал Павка. — Мы так просто, на всякий случай… Война все-таки.

— Ладно-ладно, — папа закурил папиросу. Во тьме затеплился огненный кружочек. — Только без вранья. Не раззвоню, не бойтесь. Я ведь понимаю вас. Добрые ребята. Все понимаю. Одного не могу сказать: идите, ребята, одобряю. То есть, я хочу сказать, — одобряю ваш порыв… страшновато мне… за вас. Мальчишки вы, все вам нипочем, все на одной ножке… Вот Юрка, к примеру… Ослиное упрямство. Не пустить — назло сбежит. Так уж лучше по порыву сердца… Понимаю… Короче говоря, я ничего не знаю.

Он окончательно запутался, ткнул в пепельницу папиросу и, потянувшись, за второй, закончил сердито:

— Хватит лясы точить. Спать пора. Дома: то предупредили, что у Юрки ночевать останетесь?

— Предупредили, — с готовностью ответил Вилька.

— Ну, так давайте на боковую. Мне вставать рано, а вам завтра ночь не спать, зажигалки караулить.

Мы расстелили одеяла на полу террасы. Спать не хотелось. Вилька тихонько насвистывал, Глеб ворочался с боку на бок. Рядом со мной посапывал Павка.

— Юрка, а, Юрка! — Павка слегка подтолкнул меня в бок. — Ты не спишь, а?

Я сделал вид, что сплю.

— Мировой парень, — раздался голос Вильки. — Повезло Юрке.

— Ты о чем? — поинтересовался Глеб.

— Ни о чем, а о ком. Отец Юрки — что надо.

— М-да, — согласился Глеб. — Свой старик. С головой.

— А мой, — вздохнул Павка, — если б узнал… Крику бы было! «… У меня — сердце! Ты маму в гроб загнать хочешь», — очень смешно пропел Павка. — Толковый мужик Антон Васильевич. Большевик.

Я лежал, затаив дыхание, и меня распирала гордость. Гордость за папу.

Дни летели стремительно, неудержимо — успевай только обрывать календарные листки. Война приближалась к нашему городу. Бои шли пока в районе Могилев-Подольского, но теперь мы научились читать между строк: фашисты жали на всех фронтах. Раненые прибывали и прибывали. Они привозили страшные вести: фашисты сжигают города и села, бомбят санитарные поезда, приканчивают раненых и пленных, мучают, вешают женщин, стариков, детей…

Об этом сообщали и газеты. Но в какое сравнение может идти скупая информация с живым свидётельством очевидца!

— Отбили мы у гансов сельцо — сердце зашлось: девочка в петле, а рядом ребятенок — вместо головы каша. Тигра лютая — и та смирнее. Посмотрел я все это, и душа загорелась. Шасть в сторону, а там сплошной ужас… люди навалом лежат, скорчились, и ничего на них нет, даже кожи, одно горелое мясо, потому как это были пораненные бойцы, а их зверье фашистское заперло в школе да и спалило школу вместе с бойцами…

Такие рассказы пугали. Но это уже был особый испуг — он рождал ненависть, злобу. Мы все яростней наседали на Вильку, обещавшего обмундирование, называли его трепачом, упрашивали. Вилька слонялся у санитарных поездов, ловко избегая встреч с бойцами железнодорожной охраны. Все же он на них напоролся. По нему даже стреляли.

Он прибежал к нам со свертком под мышкой — счастливый донельзя.

— Вот! — Вилька бросил под яблоней сверток. — Два комплекта. С пилотками. Теперь у нас восемь пилоток.

— А сапоги? — деловито осведомился Павка.

— Сапоги сами доставайте. Вам есть где — у папаш. Глеб не удержался, съехидничал:

— Хорош у меня видик будет: две пилотки на голове, сапоги — и все. Фашист как увидит — до самого Берлина драпанет…

— А ну вас к лешему. — Вилька обиженно скривил губы. — Нет чтобы спасибо сказать!.. Вы думаете, форма на полу валяется? Я уж санитаров и так уговаривал и эдак, деньги предлагал. А они гонят. Хорошо хоть на одного набрел… подобрее. Вижу — нос помидорный. «Ну, — думаю-,— пофартило!» Я ему — денег, за пол-лит-рой сбегал… Дал он мне два комплекта, говорит: «Бери, ежели надо. Все одно они осколками попорчены и малость в крови Постирай, зашей и носи на радость маме».

Вилька увидел наши кислые лица и заторопился:

— Нет, честное слово, носить можно. Я еще два комплекта достану. Трудно больно. Охрана… Сегодня как заорут: «Стой! Стрелять буду!», как жахнут. Пуля «фьють» у самого виска…

— Врешь, — завистливо протянул Павка. — Они в воздух стреляли. Врешь.

— Честное слово… — начал было Вилька и вдруг рассмеялся. — А может, и вру. Со страху показалось… Я еще достану.

Война приближалась, приближалась к нашему городу. Она пока не гремела взрывами, не визжала сталью, но ее дыхание уже чувствовал каждый.

И вот пришел день, когда война рявкнула над самым ухом.

Это произошло в ночь с понедельника на вторник. Мы, четверо, дежурили в парке. От нечего делать спорили. Глеб предлагал записаться в народное ополчение, Павка категорически возражал.

— Ополчение, — доказывал он, — для стариков. С ними воевать трудно. То поясница болит, то еще чего-нибудь. Нет, надо в регулярную часть. Ополчение — это уж на крайний случай, если в армию не обломится.

— А мне все равно, куда, — отозвался Вилька.

— Нет, не все равно, — горячился Павка. — Воевать — так воевать.

Мне ополченец представлялся похожим на монаха: бородища, высокая шапка с медным крестом — таким, как в наполеоновскую войну. «Павка прав, — решил я. — Надо в настоящую часть».

— Слушайте, ребята… — начал было я и прикусил от неожиданности язык: скамья под нами дрогнула, загрохотала.

Мы вскочили, не понимая, что случилось. В темном небе родился нежный свист; он все нарастал, наливался злостью, и вдруг с грохотом качнулась под ногами земля.

— Бомбежка! — заорал Вилька и зачем-то кинулся под дерево. — Бомбят.

— Не ори! — оборвал. Павка. — Умник выискался. Это, должно быть, камень на скале рвут.

— Ничего себе камешек, — Глеб странно хихикнул… Мы прислушались. Взрывов больше не было. Стояла томительная тишина. Лишь в посветлевших небесах, просвеченных восходящей луной, раздавался тихий надсадный стон: «Ззу-у-у-ззу-у…»

— Вроде мотор…

— Брось — отмахнулся Павка. — Разве такие бомбежки бывают! Где сирены, где прожектора, где зенитки?.. Как нас учили? Сирены оповещают о приближении самолетов противника, затем…

— Пи-и-и-и! — вновь запело в бархатных небесах и, вдруг пронзительно завизжав, обратилось в грохот и огромный всполох пламени.

Невидимый кулак ударил меня в грудь, опрокинул на спину. «Убит», — подумал я.

В голове, заполненной звоном, опустело, болела грудь. Но страха, как ни странно, я не испытывал. Только тупо удивился: если это смерть, то какая странная.

Опять громыхнуло, на этот раз подальше, и тогда я понял, что жив. Осторожно приподняв голову, увидел распластавшихся товарищей. Они лежали, уткнувшись лицами в траву, чья-то нога, зацепившись за штакетник газона, нелепо торчала.

«Убиты!»— ужас сдавил сердце ледяной лапой. Вновь с ревом заходила ходуном земля. Я вскочил и, не разбирая дороги, побежал на чужих ногах. Падал, поднимался, ветви хлестали меня по лицу. Тонкий свист, казалось, врежется в затылок; с визгом и урчанием ударили по деревьям тысячи дятлов. Я опять упал, распорол губу обо что-то колючее. Увесистый сук, срубленный невидимым топором, трахнул меня по спине.

— Мама-а-а!.. — заорал я и, испугавшись собственного голоса, вскочил и бежал до тех пор, пока не влетел на террасу: инстинкт примчал меня домой.

— Скорей… скорей! — кричал я, мало что соображая. — Бомбежка!..

Дома тоже творилось бог знает что. Папа схватил меня за плечи, очень некстати спросил: «Жив?» И сам же себе ответил: «Слава богу». Затем он подбежал к соседке Софье Борисовне, почему-то лежавшей на полу, попытался ее поднять… Софья Борисовна вновь сползла на пол, в горле у нее булькало. Тут же суетился и скулил приблудный пес Жук. Ему тоже было страшно.

Папа закричал:

— Нюра!.. Да иди же скорей. Сколько можно возиться?! Надо в щель… Что ты там делаешь? Софье Борисовне плохо…

Мама поразила меня. Папа явно нервничал. Софья Борисовна валялась на полу с отнявшимися ногами. Я тоже наводил изрядную панику. Даже Жук скулил и повизгивал. А мама хоть бы что! Она вышла из ванной, увидев меня, обрадованно поцеловала в плечо, сказала, протянув рюкзак с продуктами и бельем: — На, Юрик. — Потом — папе — Что ты, отец, горячку порешь? Я в ванну воду напустила. Вдруг водопровод разобьют. Помоги Софье Борисовне… Софья Борисовна, вот вам противогаз. Вставайте, Софья Борисовна.

Наша нервная соседка кое-как поднялась. Мы взяли ее под руки, вытащили в сад. Срфья Борисовна тихо рыдала и говорила:

— Ой, не могу!.. Ой, не могу!..

В саду было прохладно и тихо. В мраморном небе плавала тихая луна. Ни выстрела, ни огонька. Лишь где-то, неизвестно где, ныло зловещее:

— Ззу-у-у-з-з-у-у…

Наша щель, рассчитанная на четыре коттеджа, примыкающих садами друг к другу, была забита до отказа. Видно, кое-кто из дальних соседей поленился копать землю, а сейчас прибежал на все готовенькое. Возле ступенек, ведущих в укрытие, скулила целая свора собак — они рвались к хозяевам.

Мы все же втиснулись в щель. Стояли, плотно прижавшись — тело к телу. Молчали. В кромешной тьме было еще страшнее. Кто-то прохрипел, словно его схватили за горло:

— Гражданин, не лапай. Это жена моя. Нашел тоже время.

— Я не лапаю, — ответил дрожащий голосок. — Деваться некуда.

— Маня, помоги ему, — уже миролюбиво сказал хриплый.

И так и осталось непонятно, что он этим хотел сказать. Затянул свою выматывающую душу песню свистящий, визжащий голос…

Бомба летела долго, целую вечность. Она свистела на все голоса. У меня дрожало в колене, съежились внутренности. В голове лишь одно: «Господи, пронеси! Господи, пронеси!..»

Щель качнулась, застонала, взвизгнула детскими голосами, с перекрытия посыпалась земля.

«Пронесло!» — восхитился я, и тут же осознал всю глубину своего морального падения. Страх смерти заглушил во мне безбожника. До чего же я подло поступил, обратившись к богу! Двуличный трус, ты и бога обманул — не веришь в него, а как приперло, и о нем вспомнил на всякий случай. Комсомолец липовый! Обманщик. Обманул комсомол?! Господи, пронеси, да? Значит, притворялся, будто нисколечко не веришь? Узнал бы об этом Павка!..

«Павка!» — мне припомнились огненный ком, удар в грудь, безжизненные тела товарищей. Я тихо всхлипнул.

— Что с тобой? — шепотом спросил папа. Так же шепотом я стал рассказывать.

— Дурак! — оборвал меня папа. — Пошли… живо! Он находился у ступенек, и поэтому нам удалось протиснуться наружу.

— Бегом! — скомандовал папа. Он бежал тяжело, с одышкой и все-таки изредка выдыхал зло: «Дурак! Товарищей бросил».

В городском парке разыскали нашу скамейку, но трупов не обнаружили. Грохнула еще бомба, должно быть, здоровенная, но, к счастью, далеко. Отлежавшись, мы продолжали поиски. В темноте я оступился, вскрикнул от неожиданности, упал на что-то мягкое.

Мягкое тоже вскрикнуло — голосом Вильки:

— Ой!.. Дьявол! Кто это на своих кидается?!

В ровике, куда я угодил, сидели три моих «мертвеца». Забыв о бомбежке, мы загалдели:

— Куда ты исчез, Юрка?

— А вы куда?

— Никуда. А ты куда?

Папа показал себя молодцом. У меня буквально мурашки по спине бегали — так я боялся, что он расскажет о моем позорном бегстве с вверенного мне поста. А он оказался дипломатом, помалкивал, выжидая, пока ребята выложат все. А они-то старались вовсю. Когда ударила бомба, их, как и меня, шмякнуло оземь. И они тоже решили, что убиты. И поэтому долго лежали, не шевелясь, и, конечно же, дрейфили отчаянно, не хуже моего! А когда поднялись — ахнули: исчез Юрка Стрельцов, разнесла его бомба в дым!

— А ты, оказывается, живой! — восхищенно крикнул Павка.

Глеб все же смотрел на меня как на привидение и недоверчиво покачивал головой. Вилька хлопал по спине и приговаривал:

— Ай, молодец! Ай, чертяка!

И тут папа показал себя просто великолепно. Он сказал:

— Юрка не только чертяка. Едва он увидел вас, растерзанных и поверженных в прах, он побежал за помощью, чтобы спасти то, что от вас осталось. Естественно, он обратился ко мне — старому солдату. Мы, правда, малость замешкались… пришлось доставлять в укрытие женщин и детей, — папа ехидно щипнул меня за руку, — новее же мы поспели вовремя. Так-то вот, аники, они же воины.

Бомбежка была странная. В небе гудело, но бомбы больше не падали. Мы выбрались из ровика, сели на скамейку. Друзья мои конфузились. Они понимали, что сплоховали. Павка нахохлился.

Едва утренний туман заволок Днепр, исчезло и нудное «Ззу-у-уз-з-у-у…»

Папа давно ушел домой, а мы все сидели. Товарищи с завистью разглядывали мое дергающееся веко, разорванную губу и расцарапанное ветками лицо.

Я ликовал.

Утром Софья Борисовна (она все-таки хорошая тетка, если бы не война) зашила мне губу, помазала йодом ссадины. Веко продолжало дергаться. Настоящая контузия! Соседские ребята ходили за мной гуртом.

В городе только и было разговоров, что о бомбежке. Старые и малые бегали смотреть на воронки, собирали осколки, судачили насчет того, что, мол, прилетел герман, а стрелять в него не из чего.

Ходили самые разноречивые слухи… Немцы выбросили парашютный десант на Хортицу… В город проникли диверсанты!.. Неизвестные в гражданском разбрасывают в щелях комки ваты с чумой и сибирской язвой.

Началась волна шпиономании, и я стал ее жертвой. Мы бродили по городу в поисках разрушений. Их оказалось до обидного мало. Говорили, правда, что угодило в плотину и затон с турбинами, но там было оцепление.

Павка предложил осмотреть район железнодорожного моста.

Возле здоровенной воронки толпились мальчишки. Спускались на дно ее, искали осколки. Мы тоже занялись делом.

Павке повезло, он подобрал фиолетово-сизый кусок стали величиной с кулак — зазубренный, с колючими коготками. Если понюхать его — пахнет кислым, вонючим.

Мы нюхали осколок долго, с наслаждением.

— Диверсант! — раздался вдруг звонкий ребячий голосок. — Дядя, смотри — диверсант.

Я оглянулся и обомлел: белесый мальчуган лет десяти показывал на меня пальцем. Усатый дядек в замасленной кепке машиниста открыл от удивления рот.

— Диверсант?!

— Диверсант, дяденька, диверсант! — заверещал сопливый Шерлок Холмс, испуганно вращая глазами. Голос его срывался от ужаса и восторга. — Смотрите, дяденька, — настоящий немец-перец-колбаса, и морда вся изодрана, это он, наверно, брякнулся, когда ночью с парашютом прыгал!..

Поднялся невообразимый галдеж. Вмиг меня обступило колышущееся кольцо. Откуда-то появились взрослые. От моста к месту происшествия бежали двое с винтовками наперевес, они словно, собирались с ходу поднять меня на штыки.

С испугу у меня язык отнялся. И у моих друзей тоже. Павка, правда, пытался развеять подозрения, кричал: «Граждане! Успокойтесь, граждане!», но его попросту вытолкнули в сторону. Все смотрели на меня с опаской и злобой. Руками, однако, никто не трогал, видимо, побаивались — вдруг я из штанов выхвачу гранату.

Я покосился на Вильку и Глеба — на них лица не было. Бледные, губы трясутся. Честное слово, в тот момент они здорово смахивали на настоящих фашистов. Воображаю, какой вид у меня!

Двое с винтовками — сержант и боец — наставили на меня граненые штыки, а потом уже спросили:

— Который тут диверсант, этот, что ли?

Я поразился: неужели я так похож на фашиста, что они сразу же принялись именно за меня? Могли бы ведь ткнуть штыками в Вильку или в Глеба.

А толпа бушевала. Павку отталкивали все дальше и дальше. Он беспомощно размахивал руками.

— Вот он, колбасник! Ишь рыло отъел…

— Гляди, хлопцы, небось в штаны с переляку наклал! Глазищем-то як моргае.

— Веди его до начальства…

— И дружков его за компанию. Сержант смотрел на меня, словно на заморское чудо.

Простецкие глазки его часто мигали. Молоденький боец громко сопел от волнения и усердия — острие его штыка я ощущал пупком, и от этого прикосновения холодок пробегал по всему животу. Сержант подозрительно зыркнул на Вильку и Глеба, засек и вновь стал на меня мигать. Вдруг он улыбнулся, как человек, которого осенила счастливая мысль, крикнул, словно глухому:

— Гутморген, фашист!.. Слышишь? Гутморген, тебе говорят?! Сознавайся, вражина, клади оружие.

Я продолжал стоять, как истукан.

— Не хотит! — загалдели мальчишки.

— Щоб тебе повылазило!

— Ишь будку себе отожрал…

Больше всего почему-то меня поразила реплика насчет «будки». И вовсе я ее не отожрал. Будка как будка. А общего веса мне не хватает десять кило.

— Ну так как, Гитлер швайн, — вновь заговорил сержант, мобилизовав свои познания в немецком, — что будем делать?

Сержант, по всему видать, и сам толком не знал, как ему поступить дальше. Глеб немного опомнился, сказал сержанту:

— Дураки вы дремучие. Комсомольцы мы, а никакие не шпионы. Видишь — орден у меня…

Лучше бы Глеб молчал. Толпа сгрудилась, замелькали кулаки, Глеб раза два схлопотал по шее.

— Ах, гады, лаются!

— В расход их… Где это видано, чтоб соплякам ордена жаловали.

— Воны тоже шпиены!.. Попались орденоносцы! Вспомнив, что у меня с собой паспорт, я потянулся к боковому карману пиджака. Толпа ахнула, отпрянула.

Взвизгнули мальчишки. Сержант и боец, как резиновые, отпрыгнули на шаг.

— Не шевелись! — закричал сержант. — На месте уложу… Руки вверх.

Мы подняли руки. Молоденький боец торопливо шарил по нашим карманам. Невесть откуда прошмыгнувший к сержанту белесый мальчуган, тот самый зловредный молокосос, признавший во мне диверсанта, пропищал:

— Этого дяденьку с орденом я знаю, в цирке видал. Он циркач, честное-честное!

— Иди, иди отсюда, — сержант махнул рукой, и мальчишка исчез. Не сержант, а иллюзионист Кио!

Теперь уже все забыли о виновнике наших несчастий.

Не найдя ничего предосудительного, сержант долго вертел в руках мой паспорт и служебное удостоверение Глеба. У Вильки документов с собой не было. Казалось, бы, — он самый подозрительный.

Ничуть. По-прежнему я находился в центре внимания.

— Вот какие мерзавцы, — рассуждали в толпе. — И паспортами нашими запасаются, и по-русски научились… Молоденькие такие, на губах молоко мамкино не пообсохло, а уже фашисты!

Мы стояли с поднятыми руками. Вид у нас был самый разнесчастный. А сержант все разглядывал, разглядывал документы…

Выручил Павка. Он бросился к сержанту.

— Товарищ командир — предложил он, — ведите гадов в органы! Там им дадут прикурить! Ишь, подлецы, повадились с самолетов прыгать. Ведите их, товарищ командир.

Хитер Павка! Командиром величает, друзей последними словами кроет. Молодец!

Нас вели через весь город. Огромная толпа шла эскортом. На нас указывали пальцами, плевались вслед, материли. Было так стыдно и обидно, что всё вокруг я видел, как сквозь красные очки.

В здании госбезопасности мы почувствовали себя куда лучше. Никто не улюлюкал, не ругался. Майор с веселыми глазами опросил свидетелей, Павку, навел по телефону справки, поблагодарил сержанта и бойца за труды, а затем сказал:

— Не сердитесь, ребята, время такое. Народ взвинчен, зол на фашистов. Лучше десятерых, сотню честных задержать и отпустить с миром, нежели одну сволочь проворонить. — Потом улыбнулся Глебу — А я вас, молодой человек, в цирке видел. Здорово работаете. Правильно вас орденом наградили. Только мой вам совет не носите его пока. Люди зоркие стали, приметливые. У кого пистолет не так висит, кто вместо спичек зажигалкой пользуется. А у вас орден… в таком возрасте.

Вилька оживился.

— Товарищ майор, — воззрился он на него неугомонными своими глазами. — А в самом деле есть диверсанты или это треп один?

Майор вздохнул, и мы вдруг увидели, что он не такой уж молодой, как показался вначале.

— Если бы треп… Ладно, ребятки, как невинно пострадавшим, покажу кое-что. Посидите у меня пяток минут, а я выйду и дверь открою. Смотрите в оба.

Надул нас майор, хотя мы и таращили глаза изо всех сил. Ничего любопытного не увидели. Сперва прошел один в форме, потом еще двое, а перед ними молодая женщина, должно быть, машинистка. Вот и все.

Майор вернулся:

— Видели? Вилька разозлился:

— Видели, спасибо. Лучше уж картину Айвазовского посмотреть «Девятый вал».

Я благоразумно промолчал.

Майор рассмеялся, кивнул в мою сторону. — Ну, этот ваш приятель все проморгал… Что это у него веко дергается?.. Ах, контузило. Прошу извинить. Значит, ничегошеньки не видели? Машинистку? Вот он — враг! Не задержали бы ее — худо… Так-то вот. Однако вам пора, орлы. Счастливого пути.

Вышли мы из управления растерянные и притихшие. Павка ждал нас на углу. Он так и набросился на меня, стал доказывать, что я должен сидеть дома и не показывать на улицу носа. С такой немецкой физиономией обязательно нарвешься на неприятность: блондин, глаза серые, долговязый — вылитый фашист.

Это меня взорвало:

— У меня не немецкая физиономия, а славянская. А вот ты, Павка, и есть самый что ни на есть Ганс. Думаешь, если за шатена себя выдаешь, так и не Ганс? Ты скорее рыжий, чем шатен. И глаза… Молчал бы лучше. Вилька хохотал.

— Ты что? — не выдержал Павка.

— От радости, джентльмены! Если бы вы знали, как я перетрухал, когда нас задержали. Совсем забыл, что Вилен Орлов теперь трудовой элемент. Кутузки боялся.

Мы рассмеялись. Действительно, здорово хорошо вышло. И лишь флегматичный Глеб грыз ноготь и о чем-то сосредоточенно думал.

— Что ты, Глебик?

— Так, о той… машинистке думаю. Значит, фашисты — это не обязательно нож в зубах.

Мы рассказали Павке о «машинистке». Он всплеснул руками.

— И я ее видел… когда в машину сажали. Внимания не обратил, думал, спекулянтка какая.

Солнце веселилось по-довоенному. Правый берег Днепра поблескивал красноватыми крышами, высунувшимися из зеленого моря листвы. Детишки чертили «классы» и прыгали через веревочку.

Мирный солнечный день. Только вот почему по проспекту, сбиваясь с шага, идут колышущимся строем молодые ребята с котомками и чемоданчиками? Почему стекла в домах вымазаны мелом и синькой? И эти белые зловещие кресты на окнах! Они словно перечеркнули прошлую жизнь.

Из-за угла вывернулся пьяненький человек с вещмешком за плечами. В гимнастерке, шароварах, сапогах. Вроде военный, а лицо гражданское. Он показал нам марлевую куколку вместо пальцев и сплюнул:

— Отвоевался. В первый же день отгрызли. На Буге. Чудно даже, как жив остался. Смехота одна.

Не зная, что отвечать, мы молчали. Человек еще раз сплюнул:

— Ну что мне, значит, делать, а? Ни одного фашиста не кокнул. С какими глазами домой заявлюсь? Тятька у меня зверь-человек. Георгиевский кавалер. Медведь. Зачем я его осрамил, а?

Не дожидаясь ответа, он махнул своей куколкой и побрел к трамвайной остановке.

Радиорепродуктор передавал газетную заметку о танкистах Максимове и Приходько. Их легкий танк, попав в окружение, геройски громил врага. За дни боев танк прошел свыше тысячи километров. «Для смелых советских воинов, — заканчивалась заметка, — нет безвыходных положений».

Тысяча километров! Как же глубоко врезался враг. Почти вплотную подбирается война. Она уже свистит бомбами, нудит моторами «юнкерсов», злорадно показывает нам культи и марлевые куколки, прикидывается «машинисткой».

Мы вышли от майора не только растерянные. Мы стали чуточку взрослее.

Следующую ночь у нас не было дежурства. Договорились перед комендантским часом собраться у меня. Ребятам нравилось валяться на терраске — прохладно, весело и никто не мешает.

Мама испекла вкусный пирог. Земляничный! Мы ели и похваливали. Особенно распинался Вилька. Признаться, я раньше побаивался, что мне запретят с ним встречаться. Однако вышло все — лучше некуда. Маме Вилька понравился. И не мудрено, Вилька — хитрец. В присутствии мамы он совсем другой человек — вежливый, обходительный, золотой зуб не показывает, говорит об умном. Мама мне как-то сказала:

— Приятели у тебя хорошие. Глеба я давно знаю, Павлик тоже симпатичный. Немного важничает, правда. А Виля — просто прелесть. И подумать — вырос без родителей! Все от человека зависит. Одного не пойму: зачем носит сапоги гармошкой?

— Трудно ему, — соврал я. — Приехал на работу устраиваться. Денег нет, вернее — мало. Хорошо еще, что Глебов отец взял к себе. Учиться будет, работать.

— Это хорошо. Хорошо. Но не делай из меня дурочку, Юрик. Сапоги дороже ботинок. Это даже мне известно. Отец (мама так называла папу) мне сказал: «Виля — парень тертый, по всему видать, из темного мира. Но это неважно. Важно другое: не ребята к нему, а он к ним тянется. И сердце у него честное. А это главное. За Юрика я спокоен».

Может быть, потому, что мама впервые видела исправившегося урку, она особенно к нему благоволила. И ко всему Вилька умеет в душу влезть.

А сейчас он уписывал пирог и рассыпался в хитрых комплиментах. Покончив с пирогом, Вилька деликатно вытер платком, губы и как бы невзначай рассказал о моем мужественном поведении перед разъяренной толпой, жаждавшей растерзать диверсанта. Поведение остальных, в том числе и свое собственное, он выставил в комедийном плане.

Вилька веселил бы нас и дальше, но мама рассмеялась, погладила его по голове, как маленького, и ушла из комнаты. Больше она не заходила — вечно находила себе работу. Прямо-таки удивительный человек. А папа остался ночевать на работе.

Мы, по обыкновению, разлеглись на полу. По сосредоточенному виду Глеба можно было заподозрить, что его одолевает новая «теория». Так оно и оказалось. Едва мы заговорили о войне и подвигах наших бойцов, командиров, краснофлотцев, Глеб вытащил из кармана книгу в картонном переплете под желтоватый мрамор и произнес мрачно:

— Чтобы скорее победить, я предлагаю запретить Льва Толстого.

Честно говоря, мы не очень-то увлекались Толстым. И все же заявление Глеба нас потрясло. В школе нам все уши прожужжали: «Толстой, Ясная поляна…» Такой он потрясающий гений. А Глеб — запретить!

— Спокойно, синьоры, без суеты, — взял инициативу Вилька. Он просиял. — Может, гражданин оговорился… Кого вы предлагаете запретить?

— Толстого, — упрямо повторил Глеб.

— Льва Николаевича, графа и вегетарианца? Того, что ходил босиком, играл в городки, ездил на велосипеде и создал шедевральный рассказ про крестьянского мальчика по имени Филиппок…

— Да, — отрезал Глеб. — Хватит трепаться. Вилька, однако, зарядился надолго.

— Нет уж, позвольте уточнить. А как быть с Алексеем Николаевичем и Алексеем Константиновичем? Не предлагаете ли вы заодно и их — под корешок?

— Только Льва Николаевича, — Глеб был невозмутим, хоть из пушки по нему стреляй.

— Предлагаете? — Да.

— Ну что ж, ставлю на голосование. Кто — за?.. Так. Против? Воздержавшихся нет? Предложение принято.

Павка не выдержал, подтянулся на руках к Глебу, чтобы получше рассмотреть, спросил:

— Ты это серьезно?

— Вполне.

— Толстой — гениальный художник!..

— С одной стороны, — отпарировал Глеб, — а с другой — помещик, юродствующий во Христе.,

— Зеркало русской революции…

— Проповедник пораженческой теории непротивления злу! — Глеб воодушевился. — Ребята, я серьезно. В такое время, когда всякие там дамочки оказываются диверсантами, и вдруг… Лев Толстой. Он всю нашу пропаганду может смазать… своим, как нас учили, гениальным пером. Вот, к примеру, прочитает боец плакат «Все силы на разгром врага!», полистает брошюрку о том, какая Гитлер сволочь, загорится ненавистью, а ему под нос вашего Льва Николаевича!.. А?

— И что? -

— А то! Лев Николаевич ваш и скажет: «Напрасно гневаешься, милок. Бери пример с моего Платона Каратаева. Кроток был, мудр; неграмотен, а самого Пьера Безухова заново породил. Ну чего ты кипятишься? Если суждено победить, и без всякого ворога одолеем. А все эти генералы и военные гении — тьфу одно. Проку от них ни на грош. Две враждебные армии — это как два шара. Один шар накатился на другой — катятся оба в одну сторону. Перестанут катиться, остановятся, тогда второй шар по первому ударит — назад покатились…»

— Ну уж это ты врешь! — не выдержал я. Между нами, «Войну и мир» мне так и не удалось осилить. Прочитал про Аустерлиц, про Бородинскую битву, а остальное — как умирает Князь Андрей, про пеленки, во-первых, во-вторых, в-третьих… про несвободную свободную волю и все то, что по-французски — благополучно пропустил. Но уж насчет шаров Глеб загнул. Не мог Толстой такое смолоть. — Врешь ты насчет шаров! — повторил я с вызовом.

Глеб молча раскрыл книгу, полистал, сунул мне под нос.

Смеркалось, читать было трудно. Но я все-таки разобрал. Действительно — два шара!..

— Толстой высмеивает военное искусство, — продолжал наступать Глеб. — По его утверждению, армию нельзя отрезать. А как же Канны? И вообще он толстовец до мозга костей.

Пашка вскочил на ноги:

— Толстовец?! А разве Толстой не преклонялся перед мужеством и стойкостью русских, солдат? А разве он не ценил героизм, самопожертвование?

— И описал смерть Пети Ростова. Влепили мальчику пулю в лоб — и конец геройству. Заметь, Глеб, никого не убили вокруг, только Петю Ростова. Да он, Толстой этот, настоящий пораженец. Кому захочется воевать, прочитав, как глупо погибает Петька? Тебе захочется?

Да, — ответил Павка так, словно отрубил. — И кроме того… Петька — это другое дело. Ему хотелось отличиться. А мне… отличиться, конечно, тоже здорово, но главное… Поверьте, ребята, вот пришли бы сейчас ко мне, спросили: «Родина посылает тебя, Павка, на верную гибель. Пойдешь?» — Павка перевел дух, шмыгнул носом — смешно так, по-детски, — и ответил убежденно — Я не пошел бы — побежал…

— Спотыкаясь и падая от усердия, — вставил Вилька.

— Дурак! Все шуточки. А я серьезно. Главное, жизнь прожить по-человечески. Толстой, конечно, насчет Петьки переборщил малость. Слишком нелепо… пугает, да. Но зато у него есть главная мысль, которую ты, Глеб, пропустил мимо ушей. Я эти его слова запомнил: «Дубинка народной войны поднялась со всей своей грозной и величественной силой и, не спрашивая ничьих вкусов и правил, с глупой простотой, но с целесообразностью, не разбирая ничего, поднималась, опускалась и гвоздила французов до тех пор, пока не погибло все нашествие». Понятно? А у нас — народная война…

— Значит, за дубины браться?

— Выверты, Глебчик! При чем тут дубинка? Сам ты дубина, если не понимаешь разницы. Дубинка — это образ. Если хочешь знать, Толстой — самый ценный сейчас пропагандист и призывает народ бить фашистов, где попало и чем попало!

Наступило молчание. И тут флегматичный Глеб заулыбался. Он тоже вскочил и схватил Павку за грудки.

— Я… Дубина, да? Дубина я? Ах, я дубина… Это было забавно.

Вилька и я тоже вскочили. Кто-то больно ткнул меня локтем под ложечку, я упал. На меня грохнулся Павка, и началась «куча-мала». Сперва из меня «давили масло», потом внизу очутился Павка. Хитрый Вилька все увертывался от «донышка». Даже Глеба — на что здоров! — и то подавили, а Вилька увертывался. Когда же мы, объединившись, схватили его, Вилька заорал:

— Анна Петровна!.. Анна Петровна, меня толстовцы бьют!.. Помогите!

Мама заглянула на терраску, и мы, тяжело дыша, живо улеглись по своим местам.

— Наказание мне с вами, — в голосе мамы слышались веселые нотки. — Такой великовозрастный детский сад, кого хочешь с ума сведет.

— Они и сейчас щиплются, — подливал масла в огонь Вилька. — Знаете, как больно!

— Доносчику — первый кнут… Ну ладно, ладно, спите лучше. Покойной ночи, ребята.

— Спокойной ночи, Анна Петровна. Мама ушла. Вилька ликовал:

— Что, съели? Воюют не числом, а умением… Но-но, только без рук! Спать велено. Слушайтесь старших.

— А все-таки Толстой… — опять завел свою волынку Глеб, но Павка оборвал его:

— Тише!.. Что это, слышите? Вдалеке кто-то заплакал, застонал.

— Кот… — безапелляционно объявил Вилька. — Он не договорил — огромная свора дико вопящих, завывающих, орущих котов ворвалась в город и завела на все лады истошными голосами:

— А-а-а-а-а-а-а!!!

Эти страшные вопли хватали ледяной лапой за внутренности и тянули, тянули.

— Тревога!

На этот раз все вышло по правилам. Несколько минут сирены вопили свою жуткую песню. Затем вспыхнули и беспокойно зашарили в мглистом небе серебристые клинки прожекторов. Сперва они рыскали суматошно, судорожно, потом все враз кинулись за Днепр, стараясь дотянуться до далеких зарниц.

— Гляди, ребята, — восхитился Павка, — наши зенитки бьют. На дальних подступах. Вот дают дрозда!

В доме началась суматоха. Прибежала Софья Борисовна и, как прошлый раз, причитая и всхлипывая, рухнула с отнявшимися ногами. Звонил телефон — папа требовал, чтобы мы немедленно спустились в щель. Мама поражала своим спокойствием. Она не спеша осмотрела квартиру (и зачем это ей сейчас понадобилось?), проверила, закрыто ли парадное, раза три заглянула на кухню — не забыла ли потушить керосинку. От нетерпения мы выходили из себя, но поторопить стеснялись. А как хотелось выскочить из дому, на волю, спрятаться, втиснуться в землю!

Наконец мама собралась. Подхватив Софью Борисовну, мы побежали к щели… Суета, плач, собачий скулеж… На подступах к городу загрохотало, вспыхнули и разорвались сотни огненно-красных звезд. Еще, еще!

— Вот дают, — орал Павка, стараясь перекричать орудийный рев — Айда, ребята, в парк. Мы там нужнее.

— Айда! — подхватил Глеб.

Мы побежали, а над головами уже зловеще ныли вражеские моторы. Все вокруг задрожало от лая зениток. Их было много, очень много. Небо напоминало елку, густо украшенную светящимися звездами, зенитные пулеметы с треском метали ввысь огненный серпантин, прожекторы скрещивались гигантскими шпагами.

Страха как не бывало. В хорошенький переплет попали воздушные бандиты! Небось не знают теперь, как поскорее ноги унести. Даже не бомбят, растерялись. И откуда взялось столько зениток и счетверенных пулеметов? Все небо прострочили. Странно только, что ни одного фашиста еще не сбили. А может, и сбили? Темно, не видать.

В вышине взревели надрывно моторы — самолет рванулся к Днепрогэсу, капнул зелеными и красными огоньками, вновь рыкнул, и вдруг в небе вспыхнули яркие фонарики. Они пронзительно осветили Днепр, плотину, бетонную глыбу элеватора, деревья в городском парке. А мы стояли, будто нас раздели догола, съежившись от едкого света осветительных ракет.

И вновь знобящей волной накатил страх. Не обращая внимания на огонь зениток, невидимые самолеты с ревом рвались к плотине, тяжелые бомбы распарывали воздух, свистели, визжали, сотрясали город. За насыпью взметнулся огненный султан, захрустели деревья, в лицо ударил тугой удушливый шквал. Не сговариваясь, мы повалились на траву.

Фонари, похожие на лампы-«молнии», казалось, застыли в небе — ни туда ни сюда. Они излучали синюшный мертвый свет. Прошла целая вечность, прежде чем они стали меркнуть и ронять редкие светящиеся слезы.

… Самолеты уходили. Вслед им тявкали зенитки. Вскоре и они угомонились.

— Пронесло, — сказал Глеб хрипло. — Здорово дали гадам. Куда сунулись — это же Днепрогэс!

Павка лихо присвистнул:

— Это, я понимаю, огонек что надо. Как думаете, ребята, много наши сбили?

— Надо было самому считать внимательнее, — съехидничал Вилька — Все ему вынь да положь. Штук сто, наверное, сшибли, а может, и двести. А если очень хочешь, то и триста. Пожалуйста, мне не жалко…

— Трепач!

— Сам трепач.

— От такого слышу…

Перепалку прервало жужжание. Что-то выскочило из тишины и с тупым — стуком ударилось о землю. Еще… еще! Это сыпались с неба осколки зенитных снарядов. Мы кинулись под ветви старого дуба, переждали стальной дождик. А едва он кончился, вновь засверкали зарницы, метнулись лучи прожекторов, вспыхнуло небо…

Враг брал измором. Волна за волной подходили бомбардировщики, швыряли бомбы, молотили, молотили. Мы сидели под дубом отупевшие, измотанные. Страха уже не было — вместо него одолевала навязчивая тоскливая мысль: «Скорей бы конец! Скорей бы».

— Смотрите! Поймали! Поймали! — вскричал. Вилька. — Фашиста засекли.

Все вскочили, жадно уставившись в расцвеченное разрывами небо. В перекрестье прожекторных лучей блестел вражеский бомбардировщик. Он пытался отвалить в сторону, вилял, но прожектористы «держали» его цепко. Вокруг бомбардировщика бушевала огненная буря;

— Урра-а! — вопили мы, размахивая руками. — Бей его!..

От самолета посыпались искры. — Горит!

— Спекся гад!..

— Так ему! Так ему…

Самолет продолжал лететь. Он не горел — он стрелял из турельного пулемета. Вот он взревел, повалился на крыло и исчез. Прожекторы заметались, как гончие, потерявшие след.

— А, шляпы, — возмутился Глеб, — упустили.

Вилька горячился:

— Нет, вы объясните мне, почему он не упал? Он же находился в самой гуще разрывов. Он не мог не упасть. Видели, как повалился на крыло?

Новая волна опять втиснула нас в землю. Грохот, гул, вой моторов — все перемешалось. Так вот она какая, война. Секунда — и тебя разнесет в клочья, миг — и уже ничего больше для тебя не существует, вспышка пламени — и ты укорочен наполовину, никогда больше не увидишь неба, не сможешь зашнуровать ботинка; сверкающий пунктир пулеметной очереди — и твое лицо превращено в месиво. И все это может произойти каждый миг. А ты не в силах защищаться.

Что может быть страшнее бессилия? Как-то мне снился сон. Маньяк с хитрыми беспощадными глазками приставил к моему виску револьвер. В любой момент он может нажать на спусковой крючок. Я слышу, как с легким шорохом приподнимается курок… сейчас он ударит по капсюлю… Сейчас!.. А я ничего не могу сделать — руки связаны за спиной.

Маньяк в изнеможении хихикает, сильнее жмет на спуск. Сухой щелчок!.. Маньяк в бешенстве — осечка. Он прокручивает барабан и опять за свое… Боже! Скорей бы он выстрелил…

Наконец я проснулся, и кошмар кончился.

А сейчас десятки маньяков, прячась в темном небе, рычат, завывают и швыряют, швыряют в меня — только в меня! — стальные махины, каждая из которых способна превратить в крошево сотню таких, как я.

— Бгу-у-у! — застонала земля. Совсем рядом ухнула тяжелая бомба. Где это? Ну, конечно же, это взлетел на воздух наш коттедж. Какого черта я здесь отираюсь, охраняю парк? Что охранять — летний театр? Ну пусть сгорит. Будут ставить «Сентиментальный вальс» в другом месте. Цирк, читальный павильон, газбудку? Какая чепуха! Надо бежать домой… Вдруг мама ранена. Вдруг…

В небе повисла новая серия осветительных ракет. Я искоса взглянул на ребят. Вилька лежал на животе, подложив под подбородок ладони, на губах — глуповатая улыбка; Павка и Глеб сидят, сложив ноги по-турецки. Всех их одолевает страх — выдает Вилькина никчемушная улыбочка, выдают поджатые ноги; Павке с Глебом, должно быть, неудобно, больно так сидеть. Это они для того, чтобы виду не подать, перебороть страх.

Глеб шевелит губами, но я ничего не слышу. Лишь немного погодя долетают слова:

— Ты чего зубы скалишь, Юрка? Рехнулся от страха?

Странно, я и не думал смеяться. Может, и Вилька не замечает, что глупо улыбается?

…Грохот, вой, пулеметная трескотня, всполохи пламени.

И так до утра.

С рассветом пришла тишина. Лишь надсадно звенело в ушах. Измученные, утратившие ощущение времени, мы разбрелись по домам.

Жук, восторженно повизгивая, положил мне на плечи мохнатые лапы и попытался лизнуть в лицо. Всем своим видом он давал понять: «Все в порядке, хозяин!»

Мама как ни в чем не бывало хлопотала по хозяйству. Увидев меня, уронила кухонный нож, улыбнулась:

— Вот и не верь приметам. Нож упал — мужчина в доме.

— Не хитри, мамочка, я раньше зашел… А где папа?

— Звонил. Скоро придет завтракать. Ну как, страшно было?

— Ниеколёчки.

— Нисколечки! Посмотри на себя — краше в гроб кладут. А глаз дергается сильнее вчерашнего. — Мама вздохнула и вдруг, словно выговаривая кому-то — И куда это годится! Стекла все побили, спать не дают, убежище чуть не завалило… Шагов на двадцать левее — всех бы засыпало. А сколько яблонь, вишенок перепортили! Разве это война? Безобразие одно. Мирных людей убивать — разве это дело?

— А что, — тихо спросил я, — много убитых? Мама помолчала. Потом всхлипнула, отвернулась.

— Не знаю… много ли. Ермилыча нет. Нашего Ермилыча.

У меня сжала горло. Я так потерялся, что произнес совсем глупо:

— Не может быть. Вчера он собирался рыбачить. На вечернюю зорю.

— Там и убило, — мама все стояла спиной ко мне, и плечи ее вздрагивали, как от озноба. — Когда стихло, вышла я на крыльцо, может, думаю, ты вернулся, а ребятишки кричат… И поплакать над ним некому. Одинокий… — мама замялась… — Садись, Юрик, я тебе яичницу пожарю. Измаялся ночью.

Я автоматически жевал, что-то пил, а перед глазами, как живой, стоял мой. «враг»: милый ворчливый старик с бурыми от махры усами, глаза в прищуре, как буравчики. На нем синяя в крапинку косоворотка (мы, дураки, еще острили: «Фасон — даешь изячную жисть!»). И вечно он что-нибудь мастерит: поплавок для удочки, коробчатого змея…

— Нет нашего Ермилыча! Да, нашего, хоть мы и злились на него. Добрый старик был Ермилыч. Он подзадоривал, а мы лезли в бутылку… Неужели душа человека открывается по-настоящему только после его смерти? Или это у стариков так?

Я собрался было на берег, но раздумал — мне не хотелось, дико было видеть мертвого Ермилыча. Пусть он останется в моей памяти живым — ворчливый, попыхивающий «козьей ножкой».

Жизнь смахивала на приключенческий кинофильм, в который по оплошности раззявы-механика попали и трагедийные и комедийные кинокадры. Каждую ночь «юнкерсы» мордовали город громадными бомбами — рушились дома, взметывались огненные языки пожаров, люди и кирпич превращались в кровавую щебенку. Сердце казалось, стало каменным, ничто уже не могло поразить, потрясти.

И все же мы не могли не поражаться. Газеты были полны корреспонденции о геройских делах летчиков, танкистов, артиллеристов, пехотинцев. Врага жестоко громили на всех фронтах, отбивали города, контратаковали. Печатались десятки, сотни портретов новых героев — Гастелло, дважды героя Супруна, Тотмина, Мишупина, публиковались вереницы фамилий орденоносцев.

Врага били, жестоко били. Но, если судить по сводкам, враг, в свою очередь, крепко бил нас. И лез напролом.

В эти дни казалось, что все люди, очищенные от житейской накипи горем и ненавистью, забыли о бытовых неурядицах.

После очередной бомбежки было нелепо слушать скандал двух соседок, сцепившихся из-за… Черт их знает, из-за чего они сцепились!.

Англия подписала с нами соглашение о совместной борьбе против фашистов. Мы ликовали.

По ночам отчаянные головы хватали ракетчиков, наводящих вражеские самолеты, в городе смертным боем били паникеров, тушили пожары, а в это время белобилетный донжуан, наглухо занавесив окно, тихонько обольщал между налетами какую-то корову сладеньким голоском патефонного Козина:

Утомленное со — о-олнце

Нежно с морем проща-а-алось,

В этот час ты призна-а-алась,

Что нет лю-убви…

Трагическое шагало в ногу со смешным. Мы были убиты известием о налете фашистских бомбардировщиков на Москву. И в этот же день обнаружили, что пройдоха Жук отыскал наши рюкзаки, спрятанные под задним крыльцом, разорвал их и сожрал печенье, сухари, конфеты.

Дни и ночи, сведенные судорогами бомбежек, расколотые огнем и секущей сталью, взбудораженные диковатым словцом — «эвакуация»!

Поначалу это слово произносили шепотом. В окрестные села увозили детишек и нервных женщин. Как-то утром исчезла Софья Борисовна. Куда ее понесло на вечно отнимающихся ногах? Потом пришел Глеб и сообщил: через два дня остатки труппы (подростки и невзятые в армию) эвакуируются в Ростов.

Втянутые в водоворот последних громовых дней, мы чувствовали себя на настоящей войне. По-прежнему говорили о фронте, но, как мне кажется, сейчас разговоры эти утратили спортивный азарт. Еще несколько раз заглянули в военкомат, опять нам сказали: «До особого распоряжения». Не знаю, как у ребят, а у меня мелькнула подлая мысль: «Все, что ни делается, — к лучшему». Жалко было оставлять маму и папу. И без того они постарели. Давно ли папу приятели в шутку звали «Кудрявым Джеком» за то, что он здорово смахивал на писателя Джека Лондона. А сейчас он никакой не Джек и кудри растерял; так — крепкий старик и силища — дай бог каждому. А мама? Больно на нее смотреть. Все молчит, в себе скрывает. Говорят, когда все в себе переживают, это хуже. Я ее помню совсем молодой, светловолосой, красивой. Куда эта мама девалась? И я еще сбегу на фронт! Совсем старушкой станет.

Впервые я позавидовал Вильке. Вот кому благодать! Ни родителей, никого, делай что хочешь. Глеб, мне кажется, тоже ему завидует, хотя у Глеба только отец, а мать давно умерла. И у Павки, — честное слово, не вру! — кошки на душе скребут. Но Павка виду не подает. Едва Глеб рассказал о телеграмме, Павка решительно взмахнул рукой:

— В нашем распоряжении, ребята, два дня… Даже один. Не можем же мы допустить, чтобы Глеба эвакуировали в тыл, как беременную женщину! Это было бы не по-товарищески.

Глеб густо покраснел.

Тут поднялся Вилька (мы сидели на траве, возле щели-бомбоубежища):

— Гад буду, если не достану сегодня еще два комплекта. Малинкой санитара подпою, а достану! — Вилька сверкнул шальными своими глазищами, показал золотой клык и резко, словно ножом полоснул, чиркнул большим пальцем себе по горлу.

Мне даже не по себе стало — настоящий урка! Глеб скривил губы, он не любил таких фокусов. А Павка прямо-таки взбесился.

— Ты свои блатные штучки брось! — накинулся он на Вильку. — «Гопсосмыком» и «Сонек-золотых-ручек» нам не требуется. Завязал — так завязал, давай по-честному. Забудь о блатном трепе и прочих «гад буду». Воевать надо с чистой совестью и чистыми руками. Ясно? Правильно я говорю, ребята?

Глеб и я поддержали Павку.

— Нечаянно-я, ребята, — каялся Вилька, — сорвалось с языка… Глеб меня расстроил дурацкой телеграммой, ну вот и взыграло. Я ж не нарочно! Сам понимаю насчет совести и чистых рук… — тут Вилька замялся и посмотрел на нас жалобными глазами. — А как же… ну насчет двух пар гимнастерок и штанов? Вдруг не поменяют?

Тут пришла наша очередь краснеть и хлопать глазами. Павка выглядел совсем несчастным. Мы долго молчали, стараясь не смотреть друг другу в глаза.

Выход нашел Глеб. На этот раз его удивительная логика оказалась спасительной.

— Ребята, — произнес Глеб, задумчиво потирая переносицу, — все, что говорил Павка, все правильно, и ты, Вилька, не обижайся, он тебе дело толковал. Если у кого в сердце смутно, а в голове дурацкие мыслишки… ну, если кому на фронт охота потому, что часы с фашиста можно снять или «железный крест»… таких нам не надо… — Вилька сжал кулаки, но Глеб опередил его — Не злись, Вилька, я не о тебе. Так просто. А если хочешь… я и о себе говорю… А что, — только не врите, — не было у вас у всех тайного желания привести с фронта разные фашистские побрякушки, а? По-честному.

Мы молчали. Павка один откликнулся:

— У меня — нет, честное комсомольское. Глеб посмотрел в честные глаза Павки.

— Ты — другое дело. Ты — парень-гвоздь. А, вот за Вильку и Юрку я не уверен. И за себя, если по-честному, — тоже. У нас блажь в башках. Ее надо вышибать, факт. Поэтому я предлагаю, чтобы Павка был нашим командиром. Согласны?

Павка фактически давно уже командовал нами, поэтому никаких разногласий на этот счет не возникло.

— Вот и хорошо, — невозмутимо продолжал Глеб. — Остается решить проблему обмундировки. Вилька тут намекнул… и поскольку он завязал… Слушайте, как я предлагаю. Вилька, Конечно, сделает все, как надо. А если не получится, тоже не беда. Раненому гимнастерка не нужна? Не нужна. А нам нужна? Еще как! Если бы нас взяли в армию, выдали бы форму? Конечно! Следовательно, получается так на так…

— Голова! — восхитился Вилька. — Царь Соломон плюс все его семьсот подруг жизни.

— Не увлекайся, — остановил его Павка. — В этом надо еще разобраться.

Мы возмутились:

— Чего разбираться?

— Глеб дело говорит.

— К тому же, — пояснил Глеб, — я это предлагаю на крайний — случай и… в последний раз.

Павка подумал-подумал и согласился: пожалуй, Глеб и в самом деле все хорошо объяснил.

Мы разошлись. Вилька помчался на вокзал, Павка — в горком комсомола (вдруг все-таки о нас там вспомнили), Глеб и я — по домам. Договорились встретиться на дежурстве.

Дома было тихо, тоскливо и попахивало эвакуацией, хотя о ней никто и не заикался. Мама сняла с окон занавески, уложила чемоданы. Только книги по-прежнему стояли на стеллажах. Но я понимал: если что случится, книги и прочее придется бросить. Впрочем, бросить — это перестраховка. Не дойдут немцы до Днепра — кишка тонка! И все равно тревога не оставляла. И очень жаль маму. Бедная! Уж лучше бы меня призвали, все легче. А так… Я уже сбегал из дому.

Произошло это в Ярославле. Мне было тогда одиннадцать лет. Меня усиленно учили играть на рояле. С болью в сердце долбил я идиотские упражнения Ганона.

Ганон представлялся мне костлявым злодеем с громадной дирижерской палочкой в желтых костлявых пальцах, которой он, содрогаясь от наслаждения, лупит по головам мальчишек и девчонок, когда они не совсем чисто отбарабанят его бесконечные «тра-та-та-ти-та-ти-та-ти-та-ти тру-ту-ту-ти-ту-ти-ту-ти».

Мне было страшно, и, должно быть, поэтому я довольно резво выстукивал его нелепые выкрутасы, вывихивающие пальцы.

А учительница восторгалась моими успехами и все твердила маме и папе, что я одаренный мальчик, настоящий вундеркинд. Она говорила им об этом по секрету, но я догадывался обо всем. Еще бы не догадаться, если она выжимала из меня все соки. Не успел я разучить какую-то муру под названием «Веселый крестьянин, возвращающийся с работы», как меня заставляли, барабанить вальс из «Фауста». После вальса на меня обрушились всякие другие штуки. А потом пошло!.. Полонез Шопена, прелюды Рахманинова, седьмой вальс Шопена…

Все было бы ничего: Мне уже нравилось играть на рояле, хотя порой брало зло: ребята бегают купаться на Волгу, играют в футбол, воруют в чужих садах яблоки, а я, как последний остолоп, гоняю нескончаемые сочинения Ганона. И все же я терпел. Рахманиновские прелюды меня даже захватили. Однако учительница была почище Ганона, — она тащила все новые и новые тетради с нотами.

Я взбунтовался из-за «Турецкого марша» Моцарта. Его, видите ли, следовало играть так, чтобы выходило воздушно, бисерно. И это меня бесило. — Кроме того, меня бесило название. Почему — «Турецкий марш»?! С таким же успехом этот марш мог называться малайским, бразильским, огнеземельским.

И я, назло учительнице, стал буксовать. Две недели она тщетно добивалась от меня бисерности и воздушности. Я стоял на своем. Она упорствовала, в раздражении щелкала меня по пальцам линейкой, которой обычно дирижировала. Я косился на свою мучительницу, и во мне все кипело. Физиономия у нее была, как у лилипутки — моложавая и обрюзглая. Теперь-то мне понятно, что я имел дело со старой девой, но тогда я считал ее ведьмой, приспособившейся к Советской власти.

Однажды ведьма больно хлопнула меня по затылку линейкой и вскричала:.

— Анфан террибль! Несносный мальчишка! Убить тебя мало, маленького негодяя!

Это уже было слишком. Я вырвал у нее линейку, переломил пополам и проехался обломками по желтоватым костяшкам «Бекштейна», который рявкнул так, что и самому Ганону не выдумать.

Ведьма жалобно пискнула, а я кинулся к двери и, охваченный жаждой мщения, показал ей язык, крикнув напоследок:

— Дура… дура бисерная!

Все было кончено. Я слонялся возле Волковского театра и прикидывал, с чего начать новую жизнь. Домой идти нельзя, это совершенно ясно. В детский дом — не Хочется. Оставался единственный выход — пристать к бурлацкой ватаге.

Я спустился к Волге. Над рекой мягко клубился вечерний туман. Разворачиваясь против течения, ревел белоснежный теплоход.

Долго я слонялся по берегу. Бурлаков нигде не было. Очень хотелось есть. В душе я уже проклинал себя за упрямство. Ничего бы со мной не случилось, если бы сыграл бисерно и воздушно Зато сидел бы сейчас дома, ел малину со сливками.

Спазмы сдавили горло — так мне захотелось малины.

В поисках ночлега я тихонько прошмыгнул по сходням на старую баржу. Тут-то меня и схватили. Взяли предательски, во время сна. Мне снилось, будто бы я заставляю зловещего Ганона играть его собственные упражнения, и он весь извивается от мук. Одновременно я глумлюсь над ведьмой-учительницей. Крупные слезы градом сыплются из ее глаз, но я неумолим, хлопаю ее ребром линейки по пальцам и кричу: «Бисернее!.. Воздушнее, анфан террибль!»

Милиционер грубо оборвал чудесное сновидение. Лунной серебряной ночью он повел меня домой.

Я ждал, что произойдет нечто ужасное. Сердце оледенело…

Произошло чудо! Дома ликовали. Никто не ругал. Ругали учительницу. А меня кормили малиной и ласково приговаривали: «Ах, дурачок ты наш, Дурачок».

Так, еще совсем ребенком, я избавился от Ганона и узнал силу родительской любви.

…И вот теперь предстоит новый побег. Я должен уйти, даже не попрощавшись.

Я зашел в свою комнату, сел за письменный стол.

«Дорогие мамочка и папочка! — написал я. — Не могу больше ждать особого распоряжения. Уезжаем все четверо. Все будет хорошо. До скорой встречи. Крепко-крепко целую вас. Ваш сын Юра».

Записку я пока положил в карман.

— Юра, — позвала мама, — помоги мне выбить ковёр.

Никогда я с такой охотой не помогал маме. Я готов был сделать что угодно — выбить ковер, починить электроплитку, заштопать носки. Я выслуживался. А мама ничего не замечала и радовалась моему усердию.

Выбив ковер, мы умылись и сели поесть. Мама смотрела на меня и молчала. Потом сказала:

— Звонил отец.

— Да?

— Да. Через час он придет. Он достал два комплекта обмундирования.

Кусок застрял у меня в горле. Я выронил от неожиданности вилку, на глаза навернулись слезы.

— Не надо, Юрочка, — тихо говорила она, — не надо. Ты уже большой, — и сама всхлипнула. — Я все понимаю,

Юрочка. За нас не беспокойся. И скажи товарищам… разыщите Вилю. Еще, не дай бог, попадется там… на вокзале.

— Мама… мама, — бормотал я.

— Все будет хорошо, сынок. Ты у меня умница. Тут я вспомнил о ребятах и испугался. Но мама как в воду смотрела.

— Не бойся, Юра. Родители Павлика и Глеба пока не знают. Но родителям следовало бы сказать…

Вильку мы разыскали в путанице железнодорожных тупиков, заставленных вагонами и проржавевшими паровозами. Он присвистнул, узнав о папином сюрпризе.

— Мне, бы таких предков, — сказал он. — Выручил Антон Васильевич, молодец! Я уж не знал, что и делать. Охрана гонит, санитары гонят. Никакого уважения к человеческому достоинству. Толковый дядька — твой папаша.

— Да, — согласился Павка и вдруг встрепенулся. — А моим… твои не звонили?

.— Нет. Но мама сказала, что лучше бы… Павка замахал руками:

— Что ты!.. Что ты!.. Отец — он поймет, а мама!.. Такое подымет — ужас! Она у меня хорошая, но суматошная. Слабая она.

—. А мой отец, — Глеб вроде бы размышлял вслух, — человек с норовом и, не шибко грамотный. Ему и отлупить ничего не стоит. Он добром не отпустит — я его знаю.

Лучше всех чувствовал себя Вилька. Ему стало даже весело. Подмигнув, он сделал жест, мол, пожалуйте в трамвай, запрыгнул в вагон и уже на ходу объявил как ни в чем не бывало:

— Итак, мальчики, сегодня вечером. Вопросов нет?

Незадолго до комендантского часа мы собрались в саду. К трамваю решили пробраться задами. Провожали нас папа и мама. В жизни бы не подумал, что все обойдется так тихо. Папа держался молодцом — шутил, учил наматывать портянки, посмеивался над нашим видом. Мама, конечно, плакала, но тихо. И больше ничего. Только изредка повторяла:

— Береги себя, Юрик… И вы… тоже берегите. Возле углового коттеджа она остановилась. Дальше мама и папа не пошли. Они обняли меня, и я заплакал.

— Держись, сынок.

Потом мы шли городским садом. И вдруг мне страшно, нестерпимо захотелось взглянуть на них еще разок. Бросив ребятам: «Подождите меня минуточку», я побежал назад.

…Возле углового коттеджа билась в истерике женщина. Около нее суетился пожилой человек и все приговаривал плачущим голосом:

— Успокойся, мать!.. Ну же… не надо, прошу тебя… Я не сразу узнал своих родителей. Их быстро обступили любопытные.

Опрометью помчался я к ребятам. Хотелось реветь, орать во все горло, но я только хрипло дышал.

Трамвай долго дребезжал и звякал, пока докатился до вокзала. А там мы попали в людской водоворот. Беженцы сидели на узлах, носились с гремящими чайниками, ежесекундно перед глазами мелькали военные, которым мы старательно козыряли, а те не обращали на нас внимания.

Против ожидания, вид у нас был довольно приличный. Только гимнастерки сзади, из-под ремня, торчали смешными хвостами.

Мы устроились на полу, за желтой вокзальной скамейкой, и малость огляделись. Вилька ушел на разведку.

Сидели мы тихо. Разговаривать не хотелось. И вообще, если на откровенность, в глубине души каждый хотел услышать:

«А что, может, по домам, а?» Впрочем, это я так думал. Ну еще, возможно, Глеб. Но не Павка. Этот не такой.

Вокзал, бурлил, галдел. Пахло немытым бельем, сапожной смазкой и дезинфекцией.

Вечер густел, наливался чернотой, загорелись тщедушные синие лампочки. Вилька не возвращался.

— Где его носит? — возмущался Павка. В голосе его чувствовалась тревога. — Вот что, ребята, пойду-ка его поищу.

Глеб тяжко вздохнул:

— Скорей бы уж…

В глубине души я надеялся, что Вильку задержали. Надеялся и проклинал себя за это.

Вильку не задержали. Он прибежал, выпалил с азартом:

— Порядочек… Метрах в ста за водокачкой эшелон. В темноте сесть в него пустяки, а утром… утром разберемся!

Спотыкаясь о лежащие на полу чемоданы и ноги спящих людей, мы кинулись из зала ожидания. Чтобы не потеряться в темноте, держались за руки.

Неподалеку от насыпи присели отдышаться. Вилька и Павка, дрожа от нетерпения, приговаривали:

— Сейчас… сейчас, ребята. Глеб огорошил:

— Эшелон точно идет на фронт? Не в Пензу?

— Дурак! — прошипел Вилька — Вон где паровоз — спереди.

— Паровоз всегда спереди… Да и как мы сядем? Кто нас в вагон пустит?

— Пустят.

Павка сказал это для бодрости. Действительно, кто нас пустит?

Мы сидели и ломали головы, как же все-таки забраться в теплушку. На насыпи показались три силуэта, они быстро двигались вдоль эшелона. Павка сгреб нас за шеи и прижал к земле.

— Тише… Кажется, папаша мой объявился. Раскатистый баритон с начальственными нотками угасал в темноте:

— Да… на фронт… Оставил письмо… Четверо… Прошу немедленно принять…

Тут на наше счастье завыли сирены, тревожно, задыхаясь от волнения, загудели паровозы — на вокзал налетели «юнкерсы». Залаяли, как бешеные, зенитки, огневые струи пулеметных трасс прострочили тьму, где-то на дальних путях загромыхало, к небу взвился лохматый огненный язык…

Началась бомбежка.

Мы распластались на мазутной земле. От железной дороги бежали люди и тоже валились ничком, стараясь укрыться от осколков — это были красноармейцы из эшелона.

Как только ушли «юнкерсы», бойцы стали подниматься, отряхиваться, послышались шутки:

— Здорово жарит, подлец. Как в баньке. Веника не надо.

— От, щучий сын! Цигарку из-за него потерял.

— Не проглотил часом цигарку-то со страху?

— С чего это — не пойму — штаны трясутся!..

Вновь загундосили моторы. Павка громко прошептал:

— Ребята, за мной — в вагон.

Мы вскочили. Заслышав зловещий свист, опять плюхнулись на землю. Взрывы ударили совсем рядом. Кто-то потянул за рукав. Я вскочил. Меня продолжали волочить за рукав. Кругом стоял грохот и свист…

Как я очутился в вагоне — не знаю. Помню только, что вагон вздрагивал и скрипел. Потом я оказался под нарами. Рядом вплотную лежали ребята. И все мы вздрагивали, как наш вагон.

Наконец отбомбилась и вторая волна «юнкерсов», утихли зенитки. Командирский голос, подхваченный, как эхом, другими голосами, пропел:

— По-о ваго-нам!..

— По-о… нам…

— По…

— … онам…

Через минуту-другую зацокали по полу сапожные подковки — бойцы вернулись в вагон. На этот раз они не шутили. Говорили глухо, отрывисто.

— Клади сюда…

— Эх… как же это так.

— Судьба, значит.

— Отвоевался.

— Доложить бы по начальству.

— Старшина!.. Где старшина?

— Здесь я. Успеется.

Опять заволновались гудки паровозов. Неправдоподобно громко хлопнула зенитка, и вдруг эшелон, лязгнув буферами, тронулся. Он тяжело набирал скорость, оставляя позади себя ужас и гром. Каменная тяжесть свалилась с плеч. Четко цокали на стыках рельсов колеса, в открытую дверь рвался прохладный ветер.

Паровоз повеселел, бежал резво и радостно гудел — так ему было хорошо, что вырвался из западни.

Железнодорожная колея, должно быть, делала поворот, потому что в темном дверном провале возникла удивительная картина: вдалеке, охваченный кольцом голубых лучей прожекторов, бушевал карнавал — взлетали россыпи фейерверков, разламывали тьму огненные султаны, но звуков не было слышно, вроде бы показывали немое кино.

— Худо мы начали войну-то, — послышался голос.

— Разговорчики! — оборвал его тот, что отзывался на «старшину».

— Гляди, гляди… ну и бомбит!

— А ну — разговорчики!.. А ну — спать.

Колея опять вильнула — немое кино потухло. С грохотом задвинулась дверь. Наступила тьма. Мы лежали на полу под нарами, боясь пошевельнуться. Как назло, першило в горле, защекотало в носу. Не выдержав, я чихнул, получил кулаком в бок и похолодел от страха — сейчас нас, голубчиков, выволокут!

Ничуть не бывало. Бойцы похрапывали на нарах, никто не всполошился. И сразу прошло оцепенение. Колеса продолжали свой убаюкивающий перестук: «цук-тук-тук, цук-тук-тук…» Тело, голову обволокла сладкая дурманящая волна и, наконец, все исчезло.

…Ко мне подошел Гитлер. Долго кривлялся, закатывал мутные глаза. Потом крикнул, брызжа слюной:

— Ты зачем из дому сбежал?! За Ермилыча отомстить хочешь?

Я совсем не удивился. Схватил его за горло, но пальцы сжали пустоту. Гитлер оскалился, показал кукиш и вдруг ни с того ни с сего предложил сыграть в подкидного дурака.

И опять-таки я не удивился. Просто подумал: «Как это так: совершеннейший идиот — и захватил всю Европу?»

А он, гад, в это время карты передергивает, мухлюет. Злость берет: вижу, что жульничает, а поймать не могу. Проигрываюсь в пух и прах. Пилотку продул, пояс, деньги, а ему все мало — к гимнастерке тянется.

«Нет уж, черта с два, фашистская морда! Убери руки, не то ка-ак дам раза!»

Гитлер захохотал, как гиена, Шевельнул усиками, сцапал меня за воротник! Душно стало, в глазах… потемнело, и вдруг голос:

— Здоров спать! Что твой сурок. Хочь из пушки пали. Подъем!.. Подъем, тебе говорят.

Что за чепуха! Никакого Гитлера. Держит меня за ворот лопоухий малый, стриженный под машинку, слегка встряхивает, чтобы я проснулся, а вокруг бойцы столпились. Рядом с ноги на ногу переминаются мои друзья, заспанные, очумелые.

И тогда я все сообразил. Испугался. Бойцы — хоть бы слово, ждут, что мы скажем. А мы молчим. Вилька и тот будто язык проглотил.

Лопоухий оставил, наконец, меня в покое. Подошел к нам ладный такой, как на пружинах, военный с четырьмя алыми треугольниками в петлицах, к карманчику значок «ГТО» второй ступени — на цепочке — привинчен. Глаза маленькие, хмурые. Похлопал зачем-то себя по бедру пилоткой и вдруг не сказал — выстрелил:

— Документы!

Дрожащими руками достали мы паспорта. Паспорта он разглядывал долго, придирчиво. Помолчал малость, спросил не без ехидства:

— Может, у вас и красноармейские книжки есть? Профсоюзные билеты? Или еще какая «липа»?

Вспомнилось, как в нас признали диверсантов возле железнодорожного моста. Опять влипли в историю! Чего доброго, не разберутся толком, расстреляют. Долго ли!

Однако слова старшины расшевелили Павку. Он подтянулся, грудь вперед, руки по швам, доложил:

— Товарищ старшина, из документов имеем при себе, кроме паспортов, комсомольские билеты и аттестаты об окончании десятилетки..

— Дезертиры они, товарищ старшина, — убежденно сказал лопоухий. — Я як глянул пид нары, як побачив…

— Разгово-орчики!

Лопоухий обиженно умолк, а старшина опять занялся нашими паспортами. Потом он потребовал комсомольские билеты и аттестаты. А мы все тянулись по стойке «смирно» — это, как нам казалось, был единственный способ задобрить старшину.

— Я вижу три комсомольских билета и три аттестата, — сердито бросил старшина и стал не спеша свертывать наши раззолоченные грамоты в трубочку.

Вилька встрепенулся.

— Разрешите доложить, товарищ старшина? — откуда только у него взялась воинская лихость. Вилька напрягся струночкой, глаза навыкат и с шиком отрапортовал — Так что осмелюсь доложить; докладывает боец Вилен Орлов. Комсомольского билета и аттестата не имею, поскольку являюсь беспартийным большевиком с незаконченным семилетним образованием.

Кто-то из бойцов крякнул, пробежал смешок. Не выдержал и старшина. Чтобы скрыть улыбку, он прикрыл рот ладонью, сделал вид, будто кашлянул.

— Боец, говоришь? — сказал старшина уже помягче. — Из тебя, надо полагать, бравый солдат Швейк получится. А боец ты никудышный. Откуда, молокосос, взял «так что осмелюсь доложить»? В царской армии, что ли, служил?

— Никак нет, товарищ старшина! Не служил, — Вилька явно входил в роль.

— А что у вас в вещмешках?

Вилька и Павка быстро развязали рюкзаки. Едва красноармейцы увидели сгущенное молоко, печенье, конфеты и варенье, раздались смешки:

— Сильны вояки!

— А маткину титьку не прихватили часом?

— Чего ржете? Сгущенка у них заместо винтовок. Как вмажут фашисту банкой по рылу — что тебе граната.

— А скипидару, скипидару нэма?

— Разгово-орчики! — вновь призвал к порядку старшина. Он улыбался. Только сейчас я его толком рассмотрел: широколицый, прическа ежиком, глаза хоть и маленькие, но умные, добрые и голубые-голубые.

И еще я с удивлением заметил, что давно уже рассвело, солнце играет над пробегающими деревцами. И очень есть хочется.

— Так, — раздумчиво сказал старшина, поправил засунутую под пояс пилотку, еще раз улыбнулся и произнес приказным тоном — А ну-ка сидайте, бойцы-самозванцы, и расскажите все без утайки.

Бойцы сгрудились вокруг нас. Лопоухий и тот не утерпел, хоть он до этого все время дулся — вроде бы мы виноваты в том, что не дезертиры и не диверсанты.

Рассказывали в основном Вилька и Павка. Глеб и я лишь изредка кивали головами. Из Вильки слова выскакивали с шуточками-прибауточками. А Павка — тот обосновал наш поступок с высоких позиций. В общем все вышло великолепно. Немножко обидно, правда, никто не восхищался нашим геройством. Старшина пожевал губами, сказал, что мы ребята вроде ничего, подходящие, но обо всем надо доложить начальнику эшелона.

— По мне, — объяснил он, — оставайтесь во взводе, коль так вам охота. Одного опасаюсь — как бы вас назад не завернули, для проверки личностей. Начальства у нас много.

— Признают вас зараз дезертирами, — вставил лопоухий и демонстративно зевнул.

Вилька с, ходу ему ввернул с улыбочкой:

— Дезертиры, товарищ боец, — простите, не знаю вашей фамилии, — дезертиры имеют безнравственную привычку с фронта ножками бегать. А мы — на фронт. Улавливаете? Все-таки есть небольшая разница.

Лопоухий сделал вид, будто поглощен скручиванием цигарки. Старшина совсем подобрел.

— Не волнуйтесь, ребята, переморгается. Я со своей стороны словечко замолвлю… А то что в самом деле получается? — продолжал он, распаляясь. — Во взводе людей недокомплект, в роте тоже нехватка до штатного расписания. А тут еще…

Старшина умолк, насупился и, вытащив из кармана кожаный порттабачник, повертел его в руках. Но так и не закурил — сунул назад в карман.

— Н-да-а… — протянул младший сержант с боксерским подбородком. — Жаль лейтенанта.

Бойцы завздыхали:

— Недолго командовал. А человек, видать, хороший был.

— Двое детишек, бают, у него осталось.

— Хоть из запасных, но дело знал.

Мы вновь почувствовали себя чужими, лишними. Лейтенанта мы и в глаза не видели. Сказать: жаль человека — глупо как-то, фальшиво. Ничего не сказать — тоже нехорошо. Но о нас словно забыли.

Бойцы погоревали-погоревали… и занялись своими делами: кто от нечего делать наводил глянец на сапоги, кто, вынув из отворота пилотки иголку с ниткой, подгонял подворотничок, лопоухий возился с пулеметным диском — смахивал воображаемые пылинки, боец с безбородым бабьим лицом, несмотря на то, что теплушку качало, засел за письмо,

Старшина оказался золотым человеком. Увидев, что мы приуныли, он положил Павке на плечо руку:

— Чего скисли? Держите хвост морковкой. — Помолчал, сказал доверительно — А с комвзводом неладно получилось… И вот такусенький осколочек, — он показал кончик мизинца, — в висок… Хороший был человек… Остановка была — схоронили его на рассвете.

— Жалко, товарищ старшина, — выдавил из себя Павка… Ему надо было что-то сказать — старшина все еще держал руку на его плече.

— Очень жалко. Но что делать? Война… Ничего, отольются им наши слезы. Дай только до фронта дорваться! Уж мы им за нашего лейтенанта врежем. Точно.

— Еще как врежем! — Павка смотрел на старшину влюбленными глазами. — Затем и на фронт хотим. А оружие… вы не думайте, товарищ старшина, в первом же бою… честное комсомольское.

— Подучить бы вас.

— Вы не думайте, товарищ старшина, — торопился Павка, — мы и винтовку, и пулемет знаем. Стрелять, правда, не пришлось… Переползать умеем… А в военкомате тянут и тянут «до особого распоряжения». От зажигалок объекты охранять имеем право, землю копать имеем право. А воевать дядя за нас будет? Смешно, честное слово.

— Шустрые вы ребята, как я погляжу. — Старшина одобрительно качнул своим светлым «ежиком».

Тут впервые за все утро дал о себе знать Глеб.

— О чем разговор? — объявил он. — Раз человек имеет паспорт, значит, он гражданин Советского Союза. А кто такой гражданин? Человек, имеющий право на труд, на отдых…

— … и обеспечение в старости, — добавил Вилька.

— Иди ты со своей старостью! Гражданин имеет право и обязан защищать Родину. Это и дураку ясно. — Глеб полез в карман, демонстративно вытащил «Знак Почета», не спеша привинтил его к гимнастерке. — Вот, — вновь обратился он к старшине, — даже на ордена имеем право… Не сомневайтесь, не «липа»… Можете взглянуть на орденскую книжечку.

Старшина посмотрел на флегматичного Глеба с уважением.

— Орденоносец! Чудеса. Оно и в самом деле — гражданин, коли с паспортом. Как там у Маяковского? Читайте, завидуйте, я — гражданин… советский, стало быть.

За открытой дверью теплушки, с деревянной перекладиной, чтоб никто не выпал на ходу, пробегали деревеньки, поля с золотистыми скирдами, речки, перелески. Эшелон мчался во весь дух — телеграфные столбы так и мелькали.

Ко мне подошел лопоухий и, словно допрос снимал, выложил:

— А ты пробувал, хлопче, вареники, яки мама моя стряпает?.. Ну чего очи уставил? Не пробувал? Ось заковыка! Я бы угостил, щоб ты знал. Вкусные вареники, положишь в рот — язык сглотнешь. Не, веришь?

Мне пришло на ум, что лопоухий рехнулся. Но боец оказался вовсе не психом, а мрачноватым юмористом. Фокус с мамиными варениками ему понадобился неспроста.

— Жаль, жаль, — вздыхал лопоухий. — Были б у меня в торбе мамины вареники, я вот що бы сробив. — Хитрец вежливо, но настойчиво взял из рук оторопевшего Глеба рюкзак, развязал его и, под веселый гогот бойцов, продолжал — Вот они, вареники, где ж они, не разумию… Куда их маты сховала? Зараз вы, хлопчики, отведаете вареников. Я добрый! — Приватом лопоухий вынимал наши запасы, заново пополненные после набега Жука, и удивлялся — Нема вареников!.. Ох, мамо, мамо! Все перепутала, старенька стала. Вместо, вареников… А що хлопцы?.. Бис с ними, с варениками! Сгущенка тоже сойдет, а? И вершкове печиво — продукт гарный. Кушайте, громадяне, варения. А вареники… Це все одночи варения, чи вареники.

Кто бы мог подумать, что лопоухий свой парень? Бойцы хохотали до слез и выразительно поглядывали на банки и коробки. Они не прочь были подзакусить.

Старшина, смеявшийся вместе со всеми, решил, наконец, навести порядок.

— Ткачук, — приказал он лопоухому остряку, — положи харч на место. Вот приедем до станции, там тебе начпрод вареников сухим пайком отвалит. Потерпи до Знаменки.

Вилька вскочил, засуетился.

— Товарищ старшина… Зачем терпеть? У нас всего вдоволь. И мясные консервы, и шпроты… сухари сладкие. На весь взвод хватит. Угощайтесь, товарищи! Без стеснения. Ведь свой люди.

Бойцы одобрительно зашумели.

— Ну что ж, — старшина поскреб темя, — коли угощаете…

— Конечно.

— Пожалуйста! — Глеб и Вилька чуть ли не из кожи лезли.

А я; к великому своему стыду, вдобавок заныл, как первоклашка, умоляющий учительницу исправить «неуд».

— Това-арищ старшина… Ну прошу-у вас!

Аппетит у бойцов оказался поразительный. Не прошло и десяти минут, а от наших припасов остались лишь пустые жестянки и обертки из-под печенья, теплушка, нежно похрустывала сладкими сухариками. Бойцы благодушествовали, дымили цигарками, предавались воспоминаниям. Они приняли нас в свою семью. Вилька торжествовал.

— Учитесь, синьоры. Учитесь и помните великую истину: путь к сердцу солдата лежит через его желудок.

Мы, четверо, облокотившись на деревянное периль-це, отгораживающее дверной проем, взволнованные и счастливые, разглядывали неправдоподобную расписную даль. Вот хуторок, сошедший с картины лубочного художника: краски яркие, контрастные, все выписано добротно, с нажимом… Озерцо, сработанное из осколка зеркала; на луг пошла «парижская зелень», золотые скирды…

На какое-то время я забыл обо всем грустном — о войне, прощании с родителями, гибели Ермилыча и неизвестного лейтенанта. Казалось, мы едем на экскурсию.

Остановится поезд — выскочим в поле, с шумом и треском, по-медвежьи вломимся в лес, разведем костер…

— Сволочи!

Я вздрогнул. Глеб и Вилька недоуменно посмотрели на Павку.

— Сволочи, — повторил Павка. — Ах, сволочи!

Мы поняли Павку. Этот неугомонный парень вернул нас к жизни. Стало стыдно и немножко досадно.

— Слушай, Павка, — сощурился Вилька, — открой нам страшную тайну: отчего ты такой блаженный? Все у нас хорошо, едем, любуемся высококвалифицированными пейзажами, а ты знай свою волынку тянешь. Ну зачем ты нам без конца пропагандистские вливания вкатываешь? Это глупо! Думаешь, и без тебя не понимаем: вот, мол, придут фашисты, разорят города-и села… Так ведь?.. Хороший ты парень, одна беда — шибко идейный. Так и подмывает повесить тебе на грудь табличку с надписью: «Павка — абсолютно идейный человек. Бесплатное отпущение грехов, воодушевление и энтузиазм гарантируются».

Павка побледнел, рыжеватые его волосы развевались на ветру, как живые.

— Фигляр! — выдохнул Павка с дрожью в голосе. — Одесский дурачок, любимец скупщиков краденого.

Никогда мне не приходилось видеть Павку таким рассерженным. И Вилька разошелся. Шальные глаза его стали опасно ласковы, голос вкрадчив. Вилька не решался затевать в вагоне драку и решил дать бой «втихую».

— Одесский фигляр? — он усмехнулся, (показав золотой клык. — Любимец скупщиков краденого?

— Будет вам, — попытался утихомирить друзей Глеб. — Детишки…

— Парламентеров просят не размахивать белыми флагами, — Вилька поиграл глазами. — Так, значит, насчет скупщиков краденого… Вы, гражданин Корчнов, судите поспешно. Среди малинщиков есть и благородные скупщики. Принеси им краденое — такой шухер поднимут! Почище концерта Мендельсона для скрипки с оркестром. Они, видите ли, уважают товар, который слямзен честно. Да, синьоры, честно. Не делайте круглых глаз, вы не мадонна с младенцем.

Гнев Павки поостыл, он уже с интересом, слушал, не обращая внимания на ехидные выпады Вильки.

— Должен сообщить, — продолжал Вилька, — что существует на свете категория преуспевающих типчиков, у которых ничего нельзя украсть. Вы удивлены, мой мальчик? Но ведь это истина в последней инстанции. Возьмите, к примеру, одесского артельщика Соломончика. Его невозможно обворовать — у него же всё ворованное. У Соломончика можно только позаимствовать. Так вот, упомянутые мною скупщики-оригиналы обожают, когда экспроприируют соломончиков. Ну как, по-вашему, разве Это с их стороны не благородно?

Павка уже улыбался. И этим он был хорош: отходчив, честен, не терпим к собственным слабостям.

— Слушай, Вилька, — он протянул руку, — давай мириться. Ну ляпнул я, не подумал. И вообще… с тобой, как с горбатым, заговоришь с ним о красоте — обижается; брякнешь, мол, «горбатого могила исправит» — в драку лезет. А если хочешь знать, ты меня больнее ударил.

— Табличкой с надписью?.. Ладно, так и быть — мир.

— Эх ты, пугало огородное! Стихийный материалист — вот кто ты. Никакой я не пропагандист. Просто человек…

— И очень хорошо, что просто, — согласился Вилька. — Скоро никаких агитаторов не будет. Вместо них — пилюли. Проглотил одну перед завтраком — все равно что лекцию о международном положении прослушал, другую перед обедом — о моральном облике молодого человека, а на сон грядущий — пилюля о любви, дружбе и товариществе.

— Ну и язык у тебя, прямо для пятьдесят восьмой статьи уголовного кодекса, — вздохнул Павка.

— Ты из терпенья выводишь. Ну скажи, куда мы едем — в Ташкент город хлебный? На фронт ведь едем. Сами, не ожидая «особого распоряжения». Так зачем же меня все время взбадривать? Я не дохлая лягушка, чтобы пропускать через меня гальванический ток. Другое дело, скисну, трухану, колебаться начну… Пожалуйста, накачивай. Но осторожно, незаметно. Я, злюсь, когда меня агитируют, свирепею.

Эшелон катил, катил навстречу неизвестности. Порой колея выгибалась дугой, и тогда были видны пыхтящий паровоз, весь эшелон с концевым вагоном, на крыше которого торчал зенитный пулемет, открытые двери теплушек, свесившиеся из них ноги бойцов, греющихся на солнышке, две платформы с зачехленными орудиями, походные кухни, бруски прессованного сена.

— Зачем везут сено? — спросил серьезно Глеб. — Лошадей нет, а сена навалом.

— А ну тебя, — отмахнулся Павка. — Слушай, Вилька, ты в одном не прав. — Ты — еж. А где уж, понимай сам, знать ежу, что такое жизнь. Ты честный, наш, но анархист и, пожалуй, циник. Но это пройдет. О чем ты думаешь сейчас? О боях и победах. А я думаю о девочке, которую обидел в третьем классе. Голодовка тогда была, но я об этом не знал — выручал папин спецпаек. Я ходил в школу, спрягал глаголы и на большой перемене жрал бутерброды с маслом и красной икрой. Именно жрал — всенародно, громко чавкая и облизывая пальцы.

Меня сторонились мальчишки, при случае колотили. А девчонка, сидевшая со мной за одной партой, просто презирала. Она держала себя так, словно меня не существовало в природе. Я списывал у нее контрольные, точил ее ножичком карандаши и удивлялся: странная девчонка!

Однажды, решив все-таки вытянуть из нее хоть слово, сказал ей на большой переменке: «Хочешь кусочек?» и отломил от бутерброда четвертушку.

Девочка всегда-то была худущая, как доска, а в этот день она совсем смахивала на тень. «На, бери, мне не жалко», — великодушно повторил я. Но она молчала. Только закрыла глаза. И так сидела, всю перемену. А на следующем уроке ей стало плохо, и она упала.

Павка умолк, посмотрел в небо, задумался.

— Дальше, рассказывай дальше…

— Дальше? Я узнал тогда все. Узнал, что очень трудно жить в голодовку детям, если их в семье восемь душ, а отец горький пьяница. Я понял, что человеку дороги не слова, а слова, подкрепленные делами. Но главное, я сделал открытие: жизнь тогда хороша, когда она посвящена другим людям… Сейчас я еду защищать эту девочку… всех… И когда я увидел хуторок, представил его в огне и развалинах… А ты говоришь — вливание. Жизнь — это сплошная агитация поступками. И ты, Вилька, тоже агитатор. Но ты об этом пока не подозреваешь, из-за скудоумия.

В разговор вмешался Глеб. Он все время помалкивал, изредка поглядывая на прессованное сено (назначение его не давало ему покоя), и внимательно слушал. А сейчас Глеб вмешался. Мы приготовились выслушать очередную «теорию». Но Глеб заговорил нормально.

— Ребята, — желтовато-зеленые, кошачьи глаза его от избытка чувств заволокло слезами. — Ребята!.. А мы молодцы, что избрали Павку старшим. Ей-богу, он умный! И ты, Вилька, тоже умный, только немного дурак. Если бы не он, — Глеб почему-то с силой ткнул Павку в плечо, — если б не Павка… Сидели бы мы сейчас дома или катили в эвакуацию, предаваясь сладким мечтам, и вообще… молодец, Павка, дай я тебя поцелую!

Глеб сграбастал друга, а тот отбивался и конфузливо бормотал:

— Вот же выдумал… Пусти…

Мне было легко, и душа улыбалась, потому что Глеб сказал именно то, о чем я думал. И я тоже полез обнимать Павку, рыжеватого, худенького Павку со смешным пушком над верхней губой.

— А что? — весело вскричал Вилька. — Что я — хуже других? Дайте-ка… Я тоже обниму нашего командира.

Возня привлекла внимание старшины.

— Э-гей, — детский сад! — прикрикнул он. — Что за балаган? От-ставить. Еще выпадете, а потом, отвечай за вас.

Мы присмирели. Но Вилька не отпускал Павку. И все что-то ему шептал.

— Вилька, — перебил его Павка, — только по-честному скажи… Ты какой-то не такой. Ты — сфинкс с семиклассным образованием.

Глеб опять затянул свое.

— ребята, — произнес он с надрывом, — зачем же нам это дурацкое сено?!

— Будут учить маршировке, как при царе Горохе, — охотно объяснил Вилька. — К одной ноге сено привяжут, к другой — солому, каковую раздобудут на месте. И порядочек: ать-два, сено-солома!

Глеб треснул Вильке по шее.

— Смотрите, смотрите! — вскричал Павка. — Птичья стая… Вон там, над лесом. Видите?..

Над зубчатой лентой леса, выбегавшего на пригорок, чернел крохотный журавлиный клин. Он был очень странный — вырастал прямо на глазах… издавая гул..; и вдруг превратился в рычащую стаю громадных птиц, горбатых, с хищно выпущенными лапами.

Гул и рев врезались в уши.

— …ле-о-ты… — раздался слабый нечеловеческий писк.

— Во-оздух!!!

Эшелон рвануло, заскрежетали тормоза, бойцов бросило в одну сторону, в другую, швырнуло на пол. С душераздирающим воем что-то обрушилось на крыши вагонов… Треск… в кромешной тишине на миг вспыхнуло яркое пламя. И тут же погасло, превратившись в тихий звон. А затем и звон исчез — наступила тишина, черная, как ничто.

Такие чудовищные кошмары мне никогда еще не снились. До крика хотелось проснуться, вскочить, но цепкие щупальца держали, прижимали, оплетали.

Все было как в тумане… Вспышки, что-то взлетает вверх, огромные тени скользят по траве, черные пятна…

Но вот пелена рассеялась. Я увидел дым и пламя, поваленный паровоз, из его развороченного бока вырывался белый столб и, клубясь, убегал к облакам. Несколько уцелевших теплушек в смертельном страхе жались к концевому вагончику, с его крыши протягивались к небесам, то и дело обрываясь, жалкие паутинки.

В небе разлапистые стервятники с мрачными крестами на угловатых крыльях подпрыгивали, как козлы, один за другим кидались на остатки эшелона, капали черным и круто взмывали вверх. Черные капли падали, росли, превращаясь в огонь и дым.

Повсюду горохом рассыпались человеческие фигурки. Капли искали их в ямках, за пнями, на ровном месте, окутывали дымом, вздымали вместе с фонтанами земли.

Почему я лежу возле штабеля бревен? Это ведь очень далеко от нашей теплушки! И отчего так тихо? Куда девались звуки? Железные птицы безжалостно добивают все живое, мчатся бесшумно и так низко, что видны они… черные кожаные головы с огромными глазницами — уэллсовские марсиане, сеющие смерть. Теперь они носятся над самой землей, жалят огненными струями.

Гигантский столб огня и дыма, качнулись и рассыпались бревна, сложенные в штабель… Один марсианский корабль врезался в землю. Рядом с растерзанным, паровозом. И тут же вспыхнул, закоптил вагон с зенитным пулеметом, успевшим перед смертью покарать чудовище.

…Марсиане исчезли. Неужели они привиделись во сне?

Нет, это не сон. Дым, огонь. Першит в горле от гари. В голове грохочут кувалдами невидимые кузнецы. Я пытаюсь подняться. Ноги заплетаются, подкашиваются. Опять одолевает кошмар… На траве, опрокинувшись на спину, лежит человек и скалит зубы. В его кулаке крепко зажат стебелек с голубеньким цветком. Да ведь это наш добряк старшина! Чуть пониже значка «ГТО» кровавое пятно… Еще… человек. Еще…

Я стою, покачиваясь, и ничего не понимаю. Кто-то берет меня за руку. Бледное лицо, черные в лихорадке глаза. Это Вилька. Он гримасничает ртом, должно быть, говорит. Но я ничего не слышу — в голове звон, гул. Мы садимся на бревно. Откуда-то появляется Глеб — хромает, без пилотки, и тоже шевелит губами. Должно быть, спрашивает, где Павка.

В самом деле, куда он девался?

Проходит минута или час… Мы ищем Павку, но находим других — молодых и уже взрослых бойцов, командиров. Одни, как наш старшина, никогда больше не встанут, другие пытаются подняться. А Павки нет. Где же он? Где?

…Возле бревен — кучка бойцов, они суетятся, что-то раскапывают лопатками, руками. Мы бредем туда. Из земли торчит сапог. Помогаем раскапывать. Вытаскиваем человека… У меня обрывается сердце — знакомые волосы, они отливают бронзой! Санитар вытирает его лицо бинтом…

— Павка! — кричу я, но ничего не слышу м сажусь на землю-. Рядом с ним.

Я никого и ничего не вижу — только Павку. Он еще жив, глаза полны жизни, и пальцы то сжимаются в кулаки, то распрямляются. Но губы не шевелятся, лишь изредка вздрагивают.

Чьи-то руки расстегивают Павке пояс, поднимают гимнастерку — на загорелой коже наискось по животу кровавая строчка. Чьи-то руки разрывают пакет с бинтом, в нерешительности застывают и исчезают.

В чем дело? Я смотрю на Павку. Он сжал кулаки и вдруг стал совсем другим. Губы его словно высечены из камня, широко раскрытые глаза видят весь мир.

Опять появились руки… много рук. Они подняли Павку и опустили в коническую яму. Павка не лежал в ней — он сидел, подогнув ноги и откинувшись на спину. Ему было неудобно так сидеть, но он не Жаловался. Рядом с Павкой посадили нашего старшину, все еще державшего в кулаке голубенький цветок.

Я смотрел, как их забрасывают землей, закапывают. Зачем их закапывают? Ведь совсем недавно Павка показывал нам на птичью стаю, взлетевшую над лесом, а старшина кричал: «Э-гей, детский сад! Что за бала-ган? Отставить…»

Я вновь опустился на бревно. Звон и гул разламывали голову, но я уже понимал, что все это не сон. Рядом сидит Вилька с забинтованным лбом и Глеб. Плечи их трясутся, по грязным лицам бегут слезы, а губы беззвучно шевелятся. Потом Глеб взял меня за руки, повернул к себе и долго что-то говорил.

Тогда Глеб вытащил карандаш и нацарапал на клочке бумаги прыгающими буквами: «Я видел, как Павка тащил тебя от железной дороги».

Тупо уставясь на бумажку, я долго силился понять ее смысл. И наконец понял! В конической яме должен был сидеть не Павка, а я… Я!. Я!!! Павка всегда жил для других. И он хотел, чтобы и другие так жили. Я мало что соображал. А в голове одна-единственная мысль, обжигающая мозг: «Павка! Павка! Павка!»

Не помню, сколько прошло времени с тех пор, как на плече у меня очутилась винтовка, а на поясе подсумок с патронами. Бойцы — все, что уцелели после бомбежки, — построившись в колонну по восемь, тяжело взбивали сапогами дорожную пыль. Мы что-то ели, пили, кое-как, урывками, спали. А потом опять шли, оставляя позади деревни, поля. В нашей шеренге шагал лопоухий малый. Но теперь у него было одно ухо, а вместо второго — комок запекшейся крови.

Однажды на нас опять посыпались бомбы. Я уже понимал, что это не марсиане, а немецкие «юнкерсы».

Страха я не испытывал, потому что я теперь тоже хотел жить для других.

Нас стало еще меньше, но мы продолжали идти. Однажды шагавший рядом со мной Глеб пошевелил губами, и сквозь звон я услышал:

— Левее — Ново-Миргород. Куда Же идем, на Умань, что ли?

— Все равно куда, лишь бы добраться до сволочей!

Вилька выругался грубо, зло, и я проникся к нему нежностью.

— Ребята! — крикнул я. — Ребята, я слышу… все слышу. Только шумит в ушах. Ребята!

Вилька и Глеб остановились от удивления, задняя шеренга натолкнулась на нашу, произошла небольшая путаница. Тут же появился командир — пехотный капитан, гладко выбритый и щеголеватый до удивления; стал было сердиться, но ему объяснили, в чем дело. Капитан перестал сердиться, посмотрел на меня очень синими глазами, поморщился и, бросив на ходу: «А ну, братцы, разберись! Живее!», поспешил в голову колонны.

— Ты на него не обращай внимания, — успокоил меня Вилька. — Он хороший парень.

— Бывший начальник эшелона, — пояснил Глеб.

— Чего он морщится? Вилька мотнул головой:

— Он на всех морщится. Видик у нас не парадный — грязные, рваные, растерзанные. А капитан — посмотри-ка — словно из ателье выпорхнул. И как он умудряется? Его на дню хоть сто раз бомби, все равно сапожки надраит. Зубы даже чистит. Честное слово! Собственными глазами видел.

По-прежнему балагурил Вилька. И все же в голосе у него появилось что-то новое, хрипотца, что ли. И выходило не очень весело. Вообще оба моих друга изменились. Вроде бы постарели. Но это, возможно, потому, что вид у них действительно заставлял желать лучшего. Ребята толковали со мной о разных пустяках, спрашивали — сильно ли шумит в ушах, а о Павке ни слова. Я понял — почему, и сердце мое сжала невыплаканная боль. Лишь однажды мы заговорили о нем, и то — так, не называя по имени.

Я подивился, почему Вилька, раздобывший себе ручной пулемет Дегтярева, тащит еще и винтовку. Вилька ответил:

— Не пропадать же добру. Теперь этих вещичек (он похлопал по «Дегтяреву» ладонью) дополна. Солидный запасец. Позаботились о нас гансы…

Вилька замолчал, судорожно дернул щекой. Глеб чертыхнулся, перебросив с плеча на плечо мешок с запасными дисками для «Дегтярева», перевел разговор на другую тему — стал удивляться странностям Ткачука, бойца оторванным ухом.

— Понимаешь, Юрка, только-только перестало кровоточить — размотал бинты. Солнечные лучи, — говорит, — лучшее лекарство, вмиг все заживет.

— И заживет, — буркнул Ткачук.

— Вот, слышишь? — подхватил Глеб. — А на инфекцию ему наплевать. Понимаешь, Юрка?

Я все понимал. Вилька и Глеб не говорили о нашем друге, но они думали о нем, жили им. Павка как бы растворился в нас троих, помогал, советовал, учил.

Наша колонна пылила по прифронтовой дороге. Навстречу катили замызганные, грузовики. В них сидели печальные женщины и дети с окаменевшими личиками. Громыхали телеги, они везли всякую всячину — мешки с мукой, жмых, бочки, комоды, сваленные в кучу мужские костюмы, галоши и рулоны мануфактуры. Возницы, шагалшие рядом с телегами, спрашивали у нас курева, а мы у них — насчет фашистов. Угостить мы не могли — не было. Возницы вздыхали, вросая на ходу:

— От лихе… А що до нимцив, туточки воны, — и тыкали себе за спину кнутовищами.

Издалека донеслись раскаты грома. Но небо было чистое, безоблачное.

— Пушки! — словно бы обрадовавшись, громко сказал Ткачук.

— Умные речи приятно слушать, — Вилька хихикнул. — Поразительная осведомленность.

— Сам ты умный, — незлобиво огрызнулся Ткачук. Зевнув, проговорил печально — Ох, хлопцы, як же мы без нашего старшины, а?

Мы промолчали. Ткачук больше не спрашивал. Солнце пекло немилосердно. На зубах скрипело, пот щипал глаза. Отчаянно хотелось пить, броситься на траву, отдышаться, но колонна, подгоняемая командой: «Шире шаг», упрямо топтала дорожную пыль.

На развилке свернули влево и увидели в, лощине нечто вроде огромного табора. Бойцы, разбившись на кучки, лежали, сидели, чистили оружие. Чего тут только не было! Гусеничный трактор, походные кухни, крытые военторговские грузовики, санитарные повозки — все вперемешку.

— Ничего себе пикничок, — усмехнулся Вилька.

— Брось, — цыкнул на него Глеб. — Нашел время… И в самом деле! Лица у людей, измученные, мрачные.

Они, по всему видать, успели хлебнуть горя — пехотинцы, связисты, танкисты, летчики — из разбитых частей.

Все же и среди них нашлись балагуры. Завидев нашу колонну, маленький вёрткий боец вскочил с травы, отвесил земной поклон, крикнул задорно:

— Гля, братцы! А еще говорят — резервов нэма. Какая силища прет! Мощное подкрепление. Держись теперь, Гитлеряка!

Раздался смех. Вилька не остался в долгу, ответил:

— Не ори, все равно к себе не возьмем — фигура у тебя хлипкая, может привести в уныние всю часть.

На этот раз осмеяли маленького бойца. Тем временем к нашей колонне подкатила «эмка», в пулевых пробоинах, с оторванной дверцей, — так что водитель был виден, как на ладони; из нее выскочил лейтенант и, придерживая рукой полевую сумку, подбежал к нашему капитану, откозырял. Послышалась команда: «Приставить ногу». Капитан и лейтенант о чем-то поговорили. А затем нас подвели к старому дубу — головастому, солидному. Возле него Толпилось много народу, особенно старших командиров, и стоял невесть откуда взявшийся рояль.

Роялем пользовались как столом. На нем ели, писали, старичок в нижней рубахе, седой и печальный, приладив на пюпитре зеркальце, торопливо брился. Кончив скоблить щеки, старичок натянул гимнастерку и превратился в генерал-майора с двумя звездами в петлицах.

Мы ахнули. Вот так старичок!

Капитан скомандовал: «Вольно. Разойдись!», но тут же предупредил, чтобы никто никуда не уходил. Мы повалились на жухлую, истоптанную траву. Вилька исчез и вскоре притащил в жестяном бидоне тепловатую воду.

Рядом, составив винтовки в козлы, расположились незнакомые бойцы — добрые ребята, как оказалось. Бойцы просто и буднично рассказывали про немцев: «Ну сущая саранча», объяснили, где здесь можно раздобыть поесть.

Немного погодя мы узнали, что у рояля, под дубом, начальство формирует из остатков подразделений сводные части, которые скоро бросят в бой, чтобы помочь сражающимся под Уманью войскам.

Прибытию нашей колонны командиры, распоряжавшиеся возле рояля, очень обрадовались. Особенно — нашим пулеметам и другому вооружению. Из-за «Дегтяревых» нас не сделали ротой, а наоборот, рассовали по ротам. Не прошло и часу, как Глеб, Вилька и я превратились в бойцов второго отделения, первого взвода, третьей роты сводного батальона.

Интересное оказалось у нас отделение. Кроме нас троих и одноухого Ткачука — два «безлошадных» тан-, киста в видавших виды комбинезонах, связист с немецким автоматом на шее, два артиллериста и летчик в кожаной куртке. Летчику, поскольку он старший лейтенант, хотели сперва дать взвод, но из этого ничего не вышло. Летчик скрипел зубами, бычился и все требовал отправить его рядовым. Бойцы потихоньку говорили, что он немного не в себе — его эскадрилью будто бы фашисты сожгли прямо на аэродроме, а остатки посекли в воздухе, — поэтому-то он и в затмении.

В командиры отделения дали нам белобрысого младшего сержанта с веселой фамилией Миляга. Грудь он выпячивал колесом и все время косился на нее — любовался орденом Красной Звезды. Взводом командовал лейтенант — тот самый, что подкатил на «эмке», ротой — хмурый подполковник, косая сажень в плечах, а батальоном — старичок генерал. «Красноармейский телефон» сообщал о старичке удивительную и трогательную всякую всячину. Генерал, рассказывали, здорово воевал в гражданскую, а на этот раз оплошал — растерял дивизию, щтаб, пушки. Находились очевидцы, утверждавшие, будто видели, как он плакал — жалел дивизию. Другие говорили, что у него погибла семья, поэтому он и плакал.

Что бы там ни было, а старичок генерал рвался в бой.

Младший сержант Миляга оказался боевым парнем. Даже слишком боевым. Под его командой отделение бегало, высунув язык, за гранатами, лопатами, сухим пайком и ящиками с поллитровками. Даже противогазами нас обеспечил, будь он неладен! В руках у него все так и горело. В пять минут обучил нас пользоваться ручными гранатами, затем вытащил из ящика поллитровку; и объявил с энтузиазмом:

— А вот это перед нами гроза фашистских танков, елки-палки! Вы видите перед собой стеклянную тару емкостью в ноль пять десятых литра. В ней горючий бензин, а сбоку приделаны серники и еще вата-фитиль. Чиркни по серникам спичечным коробком, зажги фитиль и кидай танку на задницу — вмиг сгорит, елки-палки! Есть еще бутылки с самозагорающейся жидкостью, но их пока не имеется в наличии. Да и морока с ними. Кокнешь случайно бутылки — сам сгореть можешь. А эти, с бензином, лучше. Вопросы есть?

Вилька задал вопрос. Он поинтересовался, каким образом угодить танку по заднице, если она у него сзади, а не спереди.

— Чудак-человек, — досадливо поморщился отделенный, — соображать надо. За кустиком схоронись, в окопе притаись — пропусти его. Окоп — штука верная. Переползёт танк — шуму много, а ты, елки-палки, целенький, как огурчик, — и ему по заднице? Понял? По мотору норови.

Все у Миляги получалось легко и просто: танк наползает — жги; пехота автоматным дождем шпарит — бей гансов на выболи особенно не дрейфь, потому как строчат они из своих «шмайсеров» с пуза, в белый свет, как в копеечку; не особенно, паникуй, ежели кто заорет: «Братцы, окружают!» — фашист любит «на бога» брать, просочится пяток автоматчиков в тыл и ну тарахтеть, видимость создавать.

— Короче говоря, — отделенный до предела выкатил грудь, аж побагровел, — фашист, конечно, серьезный противник, однако штычка русского не уважает и вообще против нашего бойца жидковат. Фашист — это вам не шюцкоровский белофинн. На себе испробовал.

О финских солдатах Миляга был высокого мнения, хотя и они, как выразился отделенный, «слабоваты в коленках против нашего брата».

С командиром отделения нам явно повезло. Бойцы повеселели. Только летчик всех сторонился, хмурил густые брови да изредка поскрипывал зубами.

После обеда всухомятку батальон построили буквой «П», в середину буквы зашли старичок генерал и бритоголовый очкастый военный — в петлицах три шпалы, на рукавах звезды. Генерал предоставил слово бритоголовому, старшему батальонному комиссару.

Я думал, раз комиссар, то он произнесет громовую речь, рванет себя за ворот гимнастерки и покажет волосатую грудь. Но комиссар заговорил просто, по-домашнему. Не знаю уж чем, но напомнил мне он папу.

И ведь ничего особенного он не высказал. Просто объявил, что времени в обрез, а там (комиссар ткнул короткопалой рукой в сторону дороги) пробиваются из окружения части шестой и двенадцатой армий. Им нужно помочь. Два сводных батальона уже на марше. А будут ли еще подкрепления — на воде вилами писано. Ждать больше нельзя. Обидно, конечно, бить врага растопыренной пятерней, а не кулаком, но ничего не поделаешь. Обстановочка. Придет время — треснем и кулачищем. Коммунистам и комсомольцам показывать в бою пример. Что касается беспартийных, генерал и он, комиссар, на них надеются так же, как и на коммунистов и на комсомольцев.

Закончил речь старший батальонный комиссар совсем без блеска. Снял очки, сощурился:

— Вот что, товарищи бойцы и командиры. Очки втирать не мастер. Силен фашистский зверь, шапками его не закидаешь. Поэтому прошу воевать серьезно, без дураков. — Он опять нацепил очки на крупный нос и вдруг улыбнулся — Уйдем мы сейчас отсюда. Чем скорее уйдем, тем лучше. Откровенно говоря, я сам поражаюсь, как фашистские «юнкерсы» нас здесь не расколошматили. Так что давайте-ка уйдем отсюда, подальше от греха.

Батальон с приданными ему пушчонками — бойцы называли их «сорокапятками» и «прощай, родина» — гигантской гусеницей полз навстречу отдаленным орудийным раскатам. Шли молча. Я думал о странном комиссаре. Нарочно он снял очки, когда говорил, что не мастер очки втирать, или это случайно вышло? И откуда он такой домашний? Ничего толком не сказал, а убедил.

В чем убедил? Неизвестно. Но теперь все понятно. Это он здорово сказал — воевать без дураков.

— Юрка, — неожиданно произнес Глеб, — у меня вопрос. Вот в газетах пишут, что смелого пуля боится, смелого штык не берет. Как это понимать?

— Так и понимать.

Вмешался Вилька:

— Глебчик, не мудри. Все ясно, как апельсин. Наложил в штаны — получил пулю в лоб. Отсюда мораль…

— Чепуха все это! — Глеб нетерпеливо тряхнул головой. — Выходит, только трусы погибают? Я, скажем, не вернусь с войны… потому что трус?

— О тебе напишут: пал смертью храбрых, геройски сложил голову, — Вилька балагурил, однако было видно, что удивительный наш Глеб озадачил его. — И вообще… катись ты к аллаху со своими философиями.

— Я серьезно, ребята. Боязно погибать, когда так пишут. И обидно… за всех убитых.

Глеб умолк. Мы поняли, кого он имел в виду. Дышать стало труднее, заныли стертые сапогами ноги. После долгого молчания Вилька сказал в сердцах:

— Тебе бы, Глебчик, директором кладбища работать. Самое подходящее местечко. Больно ты жизнерадостный, аж плакать хочется.

— Я думать люблю, — возразил Глеб. — На то и голова, чтобы думать.

— Индюк тоже думал…

— Эге! — послышался вдруг знакомый голос. — Надеюсь, дело не дойдет до дуэли?

Мы оглянулись и увидели комиссара. Он шел в двух шагах от строя, держа фуражку в руке, и улыбался. Как он очутился возле нас, подкрался, что ли?

Комиссар объяснил свое появление:

— Решил, знаете ли, пробежаться, глянуть на своих орликов, а тут, слышу, — дискуссия на волнующую тему. Любопытно стало. Дай, думаю, наберусь ума-разума. И на тебе — про индюка байку узнал. Даром время потратил.

Вилька покраснел.

— «Разрешите, товарищ старший батальонный…

— Можно и просто — товарищ комиссар.

— Угу… Значит, объясните, пожалуйста, а то дружок мой, — Вилька кивнул на Глеба, — начитался в газетах пламенных призывов и загрустил.

Комиссар рассмеялся. Лицо его, круглое, доброе, как у толстяка-повара, покрылось морщинками.

— Загрустил, говоришь, от пламенных призывов? Ха-ха… Ловко. Бывает. В жизни всякое случается.

— А что? — отозвался Глеб. — И — загрустишь. Или, товарищ комиссар, врут газеты? Тогда другое дело.

— Остер, остер на язык, — все еще посмеиваясь, комиссар с интересом посмотрел на Глеба. — Врут, значит, говоришь. Как, товарищи, — обратился он к бойцам, прислушивающимся к занятному разговору, — брешут газеты, а?

Красноармейцы оживились:

— Не должно быть, товарищ комиссар.

— Иной раз и загнут малость.

— От ошибок разве кто заворожен?

— Именно, — подхватил комиссар. — Золотые слова. Тут уж Глеб не утерпел; сказал сердито:

— Пишут всякую чепуху… „Смелого пуля боится, смелого штык не берет!“ Зачем мозги крутить?

— И правильно делают, что так пишут. Прочтет боец лозунг и забоится трусить. Разве плохо? Врать, ребятки, я не горазд. Скажу вам под большим секретом: на войне, знаете ли, иногда убивают. И не только трусов. К сожалению, и храбрецы головы кладут. В чем, однако, разница? Заячья душа с позором отлетает, раз-два — и лапки кверху. Другое дело смелый боец. Он сражается, громит врага. А если погибнет, так с честью. Вот почему ему не страшна пуля и штык его не берет. Уразумели?.. Ну и слава богу, которого, как известно, нету. — Комиссар вытащил большие карманные часы, всполошился — Заговорился я с вами… Спасибо за компанию. — Он прибавил шагу и вдруг, оглянувшись, подмигнул нам на прощанье — А насчет газет… — Выходит, не врут они? Все тютелька в тютельку. Смелому куда как привольней жить, верно?

Комиссар ушел, а бойцы долго еще толковали его слова. Очкарик (комиссар уже обзавелся ласковым прозвищем) всем понравился.

— Мужи-ик! — коротко охарактеризовал его Вилька, вкладывая в это слово огромный смысл.

— „Забоится трусить“, — в раздумье повторял Глеб комиссаровы слова. — Толково сформулировал. Говорят, — секретарь райкома…

Лучше всех, однако, отозвался об Очкарике помалкивавший до того Ткачук.

— Вин не начальство, хлопцы, вин — батько ридный. В разговорах мы долго не замечали, что орудийные раскаты стали явственней, гулкие удары переплетались с частым татаканьем, казалось, где-то там, за пригорком, строчили, захлебываясь, гигантские трещотки.

— Пулеметы! — Ткачук вроде бы удивился.

— Опять угадал, — подзуживал его Вилька. — До чего ж ты головастый, Ткачук, форменный академик!

Завязалась словесная перепалка, но тут в небе появился немецкий „кузнечик“ — голенастый, неуклюжий самолетик, — и всем нам стало уже не до острот. С минуты на минуту жди „юнкерсов“.

Они пожаловали, когда батальон миновал пустынное село и показались разбросанные там и сям батареи, ведущие по фашистам жидёнький огонь. На наших глазах на месте, где, стояло одно орудие, прикрытое маскировочной сетью, взметнулась дымная земля, неподалеку от других с грохотом вырастали черно-рыжие столбы — повыше, пониже…

— Пушками и минометами кроет, собака, — констатировал командир отделения. — Вот зараза, елки-палки… — Миляга поперхнулся, крикнул протяжно — Воо-здух!..

Батальон бросился врассыпную. Девятка „юнкерсов“, оглушительно воя, кинулась на нас со стороны солнца. Посыпались бомбы.

Я плюхнулся в канаву, судорожно огляделся. Рядом невозмутимый Миляга, опрокинувшись на спину, целит из винтовки в небо. Тронулся, что ли, человек? Чуть подальше боец в каске прилаживает на пеньке „дегтяря“… Повсюду — хлопки винтовочных выстрелов, пулеметная скороговорка. Вот, оказывается, как бывает! Интересно. А главное, — не так боязно.

„Юнкерсы“ продолжали разбойничать. Бомбили, однако, не прицельно — с опаской, видно, их уже приучили. Миляга методично постреливал в небеса. И я лег на спину, выпустил обойму. Не для того, чтобы сбить, а за компанию. И самочувствие совсем другое. Вроде на равных получается: они — в нас, мы — в них.

Но что это?! „Юнкерс“ повалился на крыло, задымил… А ведь его сбили! Ура!.. Сбили!

В небе распустился один белый купол, другой, третий… „Юнкере“, беспорядочно переворачиваясь в воздухе, грохнулся у околицы села, превратившись в огромный столб черного дыма, будто злой сказочный джинн вырвался из бутылки. С той только разницей, что фашистскому джинну амба!

Уцелевшие „юнкерсы“ удрали: не понравилось им наше угощение.

„Наше“! Честное слово — наше! И я ведь стрелял. Кто докажет, Что, мол, именно он сбил фашиста? Мы, мы сшибли!

Я вскочил ц, размахивая винтовкой, пустился в пляс».

— Сшибли!.. Сшибли!.. Утихомирил меня Вилька.

— Перестаньте шаманить, синьор! — весело вскричал он и хлопнул меня по шее. — Ходить по газонам строго воспрещается.

Подбежал Глеб, потный, довольный.

— Айда, ребята, фашистов ловить.

Неподалеку от нас, подгоняемые легким ветерком, опускались три парашюта.

Летчиков положили рядышком. Они лежали, а вокруг толпились красноармейцы, разглядывавшие врагов с болезненным интересом. Многие, как и я, впервые видели фашистов, да еще мертвых — их подстрелили в воздухе. Старичок генерал, высунувшись из «эмки», о чем-то разговаривал с комиссаром. Очкарик возбужденно размахивал руками. Потом он быстро, почти бегом, направился к нам, легко прошел через толпу и наклонился над летчиками, словно его все еще не оставляла надежда, что кто-нибудь из них жив.

— Спеклись, товарищ комиссар, — послышалось из толпы.

Очкарик поднял голову. Лицо у него было сердитое, а глаза щурились, не то гневались, не то улыбались.

— «Спеклись!»— передразнил комиссар. — Удружили, чертушки. Таких «языков» укокошили! Была ведь команда прекратить огонь. Нет, палят, как оглашенные… Что? Команды не слышали? Так я и поверил.

— Злость взяла. Они-то нас не жалели.

— Ладно уж, — комиссар махнул рукой — что, мол, теперь поделаешь. — Но в другой раз пеняйте на себя, будем взыскивать со всей строгостью…

Комиссар приказал обыскать летчиков и удалился.

Я стоял и смотрел на мертвецов, как завороженный. Передо мной лежали как будто обыкновенные парни, старше меня, Вильки и Глеба года на два: на три, не больше. Один блондин, другой брюнет, третий… этот даже похож на Глеба — русый, широкоплечий. Враг, фашист, представлялся мне кровожадным получеловеком, с клыками, обагренными кровью. Разумом я понимал, что это лишь игра воображения; мне приходилось видеть немцев — специалистов, работавших на наших стройках, — вежливых, чадолюбивых, аккуратно одетых людей. Какие уж там клыки! Но возмущенная душа твердила: «Немцы, приезжавшие к нам на стройки, — это другие немцы. А те, что бомбят госпитали, разрывают бомбами детей, те, которые убили Павку, — это немцы-фашисты, садисты, людоеды!»

Мстительное чувство горячей волной прилило к голове, по спине пробежал озноб.

Звери! Убийцы! Звали вас, да?! Звали?.. За что убили Павку? За что?! Так вот же вам! Не ушли от расплаты!

— Сволочи, — послышался голос Вильки. Он стоял рядом и тоже разглядывал убитых. — Сколько народу погубили!..

Я вздрогнул и посмотрел на Вильку. Глеб потянул меня за рукав.

— Ладно, налюбовались, хорошенького понемножку, — он хмурил брови, и это был верный признак, что он о чем-то напряженно, мучительно размышляет.

Послышалась команда, мы построились. Сводный батальон грузно зашагал навстречу неизвестности.

Жара спала. Батальон втянулся в перелесок и остановился — впереди был передний край: наспех вырытые окопы, упирающиеся слева в тихое озерцо, пулеметные гнезда, три танка (один спрятался за стогом сена, два — на опушке перелеска). Позади окопов притаились в кустах «сорокапятки».

На правом фланге окопы кончались у сжатого поля, покрытого золотистыми шапками скирд. За полем виднелся хутор, а дальше — стена кукурузы, прорезанная в двух-трех местах тропинками.

Нашему батальону повезло, мы заняли уже готовые окопы, а их бывшие хозяева, неразговорчивые тихие люди, ушли к хутору. На прощанье они сообщили, что фрицы ведут себя спокойно. Изредка, правда, бросанёт мины; если кто нахально разгуливает перед окопами — режут пулеметами; случается, что и бомбят. Но в общем жить можно. Самое главное, не прут. Должно быть, выдохлись.

Вилька, услышав новое прозвище фашистов, пришел в восторг.

— Все, крышка гитлеровским воякам! — доказывал он нам, усевшись на дне неглубокого окопа. — Раз они «фрицы»… Все ясно. Теперь фрицам хана. С германом трудно воевать, даже страшновато. Звучит свирепо — герман! С гансами — куда ни шло. Гансы! Уважительно вроде. А с фрицами… Нет, я, кажется, лопну от смеха. Сражаться… с фрицами!

Вилька захохотал, как сумасшедший, отдышался и стал декламировать детским голоском:

— Хитрый Ганс и храбрый Фриц шли охотиться на птиц… Хитрый Ганс и храбрый Фриц… Нет, ребята, честное слово, я сейчас умру.

Просвистела мина, недалеко от нас крякнул взрыв. Еще, еще… Мы осторожно высунулись из окопа — шагах в сорока от нас чернели три маленькие воронки, над ними курился прозрачный дымок. Потом пропели невидимые птички: «фьють-фьють!» Сразу мы и не сообразили, что это пули, так как почему-то не слышали выстрелов. Ударил в отместку «Дегтярев», и это послужило сигналом. Заработала целая дюжина пулеметов, если не больше. Такое впечатление, будто батальон отбивает бешеную атаку. Вилька торопливо установил сошки своего «дегтяря», приложился. Выстрелить ему, однако, не удалось. Налетел Миляга.

— Отставить! — заорал он. — Не стрелять без команды. Это вам не детский сад, а воинская часть. Соображать надо!

Командиры отделений и взводные быстро утихомирили воинственных новичков.

Когда Миляга ушел, Вилька сказал обиженно:

— Хрен его знает, что за порядки. То стреляй, то не стреляй! Ну и черт с ним..

— А чего даром патроны изводить? — возразил Глеб. — Я вот сижу и удивляюсь: где они — фрицы? Одна пустота. Может, их и нет вовсе.

Впереди окопа расстилался луг, пересеченный узкой речкой. За речкой — наполовину убранная полоса хлебов, а поодаль, на зеленом взгорье, большое село. В нем, наверно, и находились фашисты. Но село казалось вымершим.

Командир взвода приказал углубить окоп. Бойцы нехотя взялись за лопаты. Миляга подбадривал, утверждал, будто земля — мать родная красноармейцу, рассказывал разные истории, якобы подтверждающие тот несложный факт, что глубокий окоп — сущий рай Для военного человека. Работа, однако, двигалась плохо. Вилька ворчал, Глеб, неторопливо орудуя лопатой, развивал вслух свою очередную теорию.

— Я пришел к убеждению, — разглагольствовал он, — что газеты все-таки любят все преувеличивать. Например, войну. Мне казалось, на фронте — всегда дым столбом, огонь, атаки, контратаки, грохот, визг, вой… А мы вот роем землю. Вроде как на субботнике. Может, и прав Вилька — пустое село…

— Слушай, дарагой, будь другом, памалчи нэмно-га, — сказал с кавказским акцентом артиллерийский сержант, заросший по самые глаза угольной щетиной. — Врут газэты — не врут газэты, есть фашисты — нэт фашистов… Сказано капать — капай!

Глеб замолчал. Но Вилька продолжал ворчать. То он вспоминал рассказ О'Генри, герой которого, горевший желанием сражаться за свободу угнетенных, попал (вроде нас!) на земляные работы; то удивлялся обилию в армии большого и малого начальства.

Как бы то ни было, окоп мы углубили. Ладони наши налились водяными мозолями. Ткачук посмеивался над «квелой интиллихенцыей». Ему, колхозному парню, было забавно смотреть на приунывших белоручек. А мы и в самом деле повесили носы. Глеб мрачно грыз сухарь, Вилька грустно скулил какую-то дурацкую песенку. А меня вдруг потянуло домой. Вспомнил родителей, которые никогда не заставляли копать землю, вкусные мамины обеды, кровать с хрустящими простынями…

— Фи-и… бах!.. Ба-бах! — ударили мины. — Ж-ж-шш… — прошелестел снаряд с нашей стороны. Три-четыре пулеметных очереди — и опять тишина. Только стрекот кузнечиков.

— Полем пахнет, — мечтательно протянул Глеб. Он уже покончил с сухарем, и мрачное выражение его лица сменилось философским, созерцательным. — Полем и разными цветами пахнет.

— И еще псиной, — Вилька выразительно повел носом.

— Псиной?

— Именно. Ароматные портянки плюс нектар, источаемый полевыми цветами, дают устойчивый букет.

— Пошляк ты, Вилька. Пошляк и лошак.

Глеб демонстративно отвернулся от Вильки и заговорил со мной:

— Юрк, а Юрк? Как по-твоему, что со мной происходит?

Я пожал плечами.

— А я знаю: ненависть проснулась. В прошлом году на моих глазах трамвай человека задавил. Было такое ощущение, будто сам угодил под колеса. И горемыку того до сих пор помню. Бородка клинышком, очки в роговой оправе, а из портфеля яблоки высыпались, большие, желтые — антоновка. Я все понять не мог: как так, почему он исчез? Ведь это человек! Да что человек. Приезжал к нам на гастроли немец Лаци Кайтар.

— Фашист? — ехидно пропел Вилька.

— Да нет вроде. В тридцать третьем году дело было, на Сталинградском тракторном. Цирк там — блеск: железобетонный, с общежитием. И приехал туда Кайтар, укротитель львов и белых медведей. Однажды здоровенный медведь затащил — в клетку собаку. Собака кричит, как человек, а медведь ее живьем жрет. Мне потом все это несколько месяцев снилось… А еще у этого Кайтара лев из клетки вырвался. На рассвете. И прибежал в общежитие. Мне тогда восемь лет было. Храбрости — вагон и маленькая тележка. Вот я рано-рано в уборную захотел, вышел в коридор, темновато, но все же вижу — львиный хвост! Я, честное слово, не очень удивился и почти не испугался. При мне люди еще не умирали, и поэтому разговоры о смерти казались забавной чепухой… Лев так лев. Стоит ко мне задом. Я тихохонько развернулся и — ходу! Только ключ повернул, а он — бах по двери лапой. Все аж задрожало. Я, честное слово, не испугался. Не мог же я в самом деле умереть! А когда, позже, увидел первого мертвеца — удивился и расстроился. Мне казалось, что в нашей стране никто не умирает, раз она самая лучшая в мире. Что ж это за социализм, если при нем люди помирают!.. Долго не мог понять.

Вилька насторожился, приготовился рассчитаться за «лошака». До сих пор он морочил голову Ткачуку — убеждал, будто рыли мы не окоп, а канаву, в которой проложат канализационную трубу, чтобы благоустроить село на взгорье и хутор. Ткачук понимал, что его разыгрывают, но ему было интересно слушать Вильку, и он делал вид, что верит каждому слову. Вилька нервничал: получалось, что не он, а одноухий хитрец его разыгрывал. Сейчас представился удобный случай переключиться на Глеба. Вилька переключился:

— Товарищ мыслитель, вы никогда не обращались к психиатру?.. Напрасно. Очень помогает.

У Глеба странный характер. Он может взорваться из-за пустяка, а иной раз добродушно улыбается, выслушивая бог знает что. Вот и сейчас Глеб пропустил мимо ушей Вилькины ядовитые стрелы. И продолжал размышлять вслух:

— Страшновато, ребята. Раньше смерть человека для меня — потрясение, а сейчас… Смотрел я на трех мертвых немцев — никакой жалости. А ведь люди…

— Люди? — Вилька вдруг окрысился. — Люди, говоришь?! Фашисты они, скоты! Они наш эшелон всмятку, а ты — люди? Дурак.

— А что? Может, и дурак, — согласился Глеб. — В самом деле, как это я сам не догадался, какие они люди. Оттого и не жалко. Вилька, у тебя иногда шарики исправно вертятся.

— Мерси, синьор.

Смешные у меня друзья. Спорят по всякому поводу.

День догорал, Солнце вызолотило купол церкви, одиноко торчащий над селом. Зеленое кудрявое взгорье сверкало, как лакированное. В небе кувыркался жаворонок.

Тишина. Ни выстрела. Лишь издалека доносилось мягкое: «Бум!.. Бум-бум… бум!», как будто били в большой барабан.

— Соснуть, что ли, минут шестьсот, — Вилька потянулся и стал устраиваться поудобней.

Тут как раз появился Милйга.

— Приготовиться к атаке, елки-палки! Задача — захватить село. Всем взять по две бутылки с горючкой. За полчаса до атаки — артподготовка. Стадом не топать, понятно? Если кто в штаны наложит — пускай себе. Главное, не паниковать — голову оторву и скажу потом, что так и было. Все.

В окопе зашевелились. Тронутый летчик вытащил из пистолета обойму, оттянул ствол, щелкнул и обратно загнал обойму. Танкисты зачем-то надели на головы свои шлемы, обшитые предохранительными валиками, артиллерист-кавказец пробрался к нам, засверкал эмалированными зубами:

— Сейчас, генацвале, пасмотрим: есть нэмец — нет нэмец. Если нет — замечательно, есть — «мама» кричать не нада, очень прошу.

Странное дело, я совершенно не волновался. Когда мы играли в казаков-разбойников, я переживал куда сильнее. Никакого страха. Только отяжелело тело и зевота одолевает.

С нашей стороны пролетел снаряд, словно разорвали кусок ситца.

Началась артиллерийская подготовка. Снаряды летели негусто… Немцы сперва помалкивали, и мы с интересом глазели на черные конусы, поднимавшиеся на зеленом взгорье и у его подошвы.

Прошло минут десять. Вдруг вокруг окопа вскипела земля, засвистало, завыло. Я упал ничком, чей-то сапог двинул мне по виску, но я и не пикнул — лежал и ждал неизвестно чего, по телу ледяными струйками растекался страх. От взрывов стенки окопа осыпались; казалось, я умер, лежу в могиле и невидимые могильщики закапывают меня.

…Грохот и визг продолжались целую вечность. Неожиданно все стихло. Я встал на четвереньки, отряхнулся по-собачьи. На зубах скрипело, в голове пустота. Толком ничего не сообразив, я поднялся и увидел, что из окопа выскакивают бойцы. Непонятная сила вытолкнула и меня. Впереди в розоватом тумане — комиссар. Он бежал вперевалку и размахивал автоматом с круглым диском… Промелькнул Миляга… Торопливо семенил ногами наш лейтенант, полевая сумка хлопала его по ягодице…

Больше я ничего не видел, только слышал перекатистое «рра-а-а!», визг мин…

Пришел в себя, очутившись по пояс в воде — батальон переправлялся через речушку. До села оставалось метров четыреста. Тяжело, с присвистом дыша, мы притаились на откосистом берегу. На его гребне прыгали шустрые фонтанчики пулеметных очередей. Только сейчас я увидел, что в атаке участвует три наших танка и «сорокапятки».

Вилька вытер лицо пилоткой.

— Лихо пробежались!

— Лихо, — зло буркнул Глеб и кивнул в сторону речки — на лугу в странных позах лежали маленькие фигурки. Вот одна из них шевельнулась, поползла.

Просвистела длинная очередь, еще… Фигурка замерла.

— А-а! — черный артиллерист заскрипел зубами, рванул на груди гимнастерку и стал, как бешеный, выкрикивать гортанные слова: Я не понимал их, но догадывался: артиллерист матерится:

Он кричал, никто не решался подойти к нему, пока он не затих.

Я делал открытие за открытием. Обнаружил, например, что второй артиллерист бесследно исчез, из карманов моих штанов торчат горлышки бутылок (когда я сунул в карман бутылки с горючкой, хоть убей, не помню!). В одной из фигурок, оставшихся на лугу, шагах в семидесяти от нас узнал бравого Милягу. Он лежал на боку, подобрав под себя ноги. Почему-то вспомнились его веселые слова: «По заднице его, по заднице!.. Голову оторву и потом скажу, что так и было».

Вспомнил и перестал чему-либо удивляться. Я совершенно не испугался, обнаружив, что мой противогаз разворочен осколком. Даже обрадовался — снял и швырнул в речку.

Прямо из-под земли появился старичок генерал… Его мучила одышка. Генерал хлопнул Глеба по плечу, ни за что ни про что похвалил и исчез.

Появились взводный и громадный подполковник — командир роты. Они взбежали на береговой откос… исчезли. Рота кинулась за ними.

На этот раз я все отчетливо видел и все слышал, — сам не знаю, почему. Меня захлестнула злоба. Добраться бы до фрицев!

Но пока убивали нас. Невидимый свалил подполковника — как косой подсек. Выскочившие вперед три наших танка превратились в большие костры.

А мы все бежали и бежали.

У подножья пологого взгорья батальон залег. Почти все наше отделение очутилось в силосной яме. Вонь в ней была — не продохнешь, зато относительно безопасно. Разве что мина угодит. Чуть погодя в яму спрыгнул старичок генерал, за ним Очкарик. Старичок повернулся к комиссару, что-то сказал и вдруг, схватившись за грудь, упал.

Он был совершенно целый — и мертвый.

Комиссар, припав к старичку, долго к нему прислушивался. Наконец поднялся. Протер очки, потянулся за фуражкой. Но фуражку он потерял. Тогда Очкарик нерешительно погладил себя по бритой голове и сказал громко, чтобы все слышали:

— Сердце. Сработался моторчик.

Эта странная смерть подействовала на меня как стакан водки. Мне представилось, что на месте старичка генерала лежит мой папа, у которого тоже отказывает моторчик и которому нельзя бегать. Доктор, веселый еврей, сказал папе: «Главное — спокойствие, не волнуйтесь и не спешите. Опаздывайте на свой трамвай, и вы проживете не знаю даже сколько. Только обязательно опаздывайте на свой трамвай. Договорились?»

А фашисты — эти скоты и убийцы! — заставили старичка, бежать целый километр, падать, подниматься, опять бежать. Ах, сволочи! Сволочи!!!

Комиссар отвинтил от генеральской гимнастерки два ордена и медаль «XX лет РККА», снял с покойного полевую сумку, взял себе документы.

— Не паниковать, ребятишки, — сказал комиссар просительно.

Немцы ослабили огонь. Они обрушились теперь на наших соседей справа и слева. Очкарик Сказал просто:

— Пошли, что ли, ребята? И выскочил из ямы.

Мы бежали по огородам, переваливались через плетни, бежали мимо сараев, горящих стогов.

Вилька, Глеб, я и Ткачук неотступно держались рядом с комиссаром.

Из первой же хаты ударил пулемет. Кто-то вскрикнул. Пулемет продолжал свою злобную скороговорку, ему вторили короткие автоматные очереди. Я оглянулся и не поверил глазам своим: за сараем поводила тонким стволом наша «сорокапятка». Вот она брызнула огнем — пулемет сдох.

Остатки батальона рванулись к хатам. И опять я видел все, как в тумане.

Из-под земли выскочил некто: безглазая морда разорвана пополам черным оскалом, блестящий автомат бьется в ознобе. У меня нет сил остановиться, а тот, безглазый, вдруг опускается на колени и опрокидывается. Он намертво вцепился в штык — не вырвать… Перед глазами зеленые и багровые круги. Бегу дальше. В моих руках черный блестящий автомат. Откуда он появился? Автомат задрожал, еще… еще и затих. Рядом вздыбилась земля, жар облизывает лицо жгучим крапивным языком это пылает рядом хата.

Поднимаюсь. Земля покачивается под ногами. Шагать приходится осторожно… На плетне, нелепо перегнув спину, вверх животом, повис человек в комбинезоне. Да это же танкист из нашего отделения! В нескольких шагах от него, уткнувшись мордами в землю, поблескивают стальными макушками двое в зеленовато-сером, из голенищ их сапог чернеют какие-то пластинки. Вытаскиваю одну, другую… Это автоматные магазины. Кладу их за пазуху. Смертельно хочется пить. А у тех двоих на задах суконные фляжки с черными стаканчиками.

Почему фляжки из сукна? Черт с ним, главное напиться. Остервенело рву фляжку. Он тяжело переворачивается на спину. Мне на все наплевать. Фляжка у меня в руках. Долго копошусь со стаканчиком и пробкой, наконец, прямо из горлышка глотаю… Глаза вылезают на лоб!.. Горло, желудок ошпарило, как кипятком.

Закашлявшись, швыряю флягу. Надо снять с него автомат. Зачем ему теперь эта красивая игрушка? И тому, другому, автомат ни к чему…

Я почему-то вспомнил, что ни разу так и не выстрелил из винтовки. Вот дурак! А где она — моя винтовка? Ах, да, она осталась у того…

На западной окраине села перестук винтовочных выстрелов, ахают взрывы, захлебываются от ярости пулеметы, фыркают автоматные очереди. Идет бой. Но я словно забыл, зачем пришел сюда. Поискал глазами фляжку. Вот где она спряталась, в траве у плетня.

В фляжке кое-что осталось. Еще раз глотнул. Хм, сейчас не так сильно ожгло. А это что у них за банки? Круглые, рифленые… Тьфу, черт, противогазы! А я-то думал — что-нибудь стоящее.

Сколько я еще разглядывал немцев — представления не имею, начисто угасло чувство времени. Топот множества ног насторожил меня. Я схватился за автомат, два других здорово мешали. Напрасная тревога, это свои. Разгоряченные, сопящие бойцы перебегали широкую улицу, тянущуюся через все село, скрывались на задах дворов, огородах, в пыльной зелени садочков. По дороге с лязгом катил танк. Откуда он взялся? Наши танки давно сгорели. В боковую улочку проскочила двуконная упряжка с подпрыгивающей «сорокапяткой».

Кто такие? Может быть, подкрепление?

Размышления прервал окрик:

— Товарищ боец!

Оглянулся и попятился. На меня буквально налетел свирепого вида командир: багровый, остро пахнущий потом, глаза навыкат, весь в ремнях.

— Что вы делаете здесь, чем любуетесь?! — заорал он, размахивая пистолетом с длинным стволом. — Вы кто, боец или иностранный наблюдатель? Для вас что, отдельный приказ требуется — занимать оборону?

Какой приказ? Я совершенно потерялся. Подчеркнутое «вы» совсем не вязалось с размахиванием пистолетом у самого моего носа.

— Вы что, с луны свалились? Кто таков?

— Боец сводного батальона…

— Вот как, — перебил командир. — Что же вы здесь отираетесь? Батальон воюет, — он ткнул пистолетом туда, где угасала перестрелка, — а вы… Навешал на себя автоматов…

Мучительно покраснев, я соврал:

— Приказано собрать трофейное оружие.

Соврал удачно. Командир перестал махать пистолетом, сказал неожиданно усталым голосом:

— Ладно, проваливай. И без тебя тошно. На всякий случай передай командиру… может, и он, вроде тебя, ничего не знает. Занимаем круговую оборону. Батальонного-то своего знаешь?

— Знаю, товарищ… — от волнения так и не разобрал чин грозного командира. — Сперва генерал командовал, но его убило (мне почему-то было стыдно сказать, что генерал умер сам), а сейчас старший батальонный комиссар Бобров. Если, конечно…

Командир с интересом посмотрел на меня. Даже голову набок склонил.

— Вот, пожалуйста, полюбуйтесь, — возле нас никого не было, и поэтому приглашение полюбоваться относилось ко мне. — Полюбуйтесь образцовым воином. — В голосе его опять зазвенело — Отвечать надо коротко и ясно… Навоюешь с такими! Марш в батальон.

Приказание это я не заставил повторять дважды. От стыда горело лицо. Действительно, вояка! Товарищей бросил, комиссара потерял. Люди воевали, а ты прохлаждался да фашистское пойло лакал. Был бы жив Миляга… Жив! А что с Глебом, с Вилькой!..

Со всех ног бросился к своим.

На околице уже все кончилось. Фашистов выбили за увалистый пригорочек. Оттуда изредка прилетали мины.

Батальон спешно окапывался. Бойцы мастерили, пулеметные гнезда, рыли окопы. Возле дороги копали большую яму. Поодаль от нее рядками лежали те, для кого ее копали. Убитых немцев не трогали. Они валялись никому не нужные, похожие на добротные чучела.

Ребятсвоих я нашел на правом фланге, за клуней. Глеб и Вилька ковыряли землю под раскулаченным трактором ХТЗ, остальные бойцы — чуть правее. Командовал ими кавказец-артиллерист. Он все их поторапливал, сам трудился за двоих, зло выкрикивал:

— Давай нажми! Давай!

Глеб, завидев меня, радостно вскрикнул:

— Юрка! Живой… Юрка!.. — Он кинулся ко мне, ощупал, вроде бы не веря тому, что я жив. — Юрка!

По-иному реагировал Вилька. Он тоже просиял, однако не упустил случая кольнуть:. -

— Явление третье. Те же и Юрий Стрельцов. Вооружен до зубов. Идет, пошатываясь под грузом лавров героя. Ну как там, дома, все в порядке? Можно воевать дальше?

— Вилька! — досадливо поморщился Глеб. — Не обращай на него внимания, Юрка. А автоматы — это ты хорошо придумал. Мою винтовку осколком раздолбало. Где ты пропадал, дьявол? Мы уж думали, все.

— Стукнуло чем-то, — соврал я. — Пока очухался…

— Эй! — сердито прикрикнул артиллерист. — Зачем увещание? Работать нада. Живой — харашо. Пусть бе-оет лопату. Это о-очень харашо, что живой.

Он сказал так, словно рад видеть меня только потому, что мне можно дать в руки лопату.

— Почему этот тип командует? — спросил я, принимаясь за работу.

— Командир взвода. Сержант Мчедлидзе.

— А куда девался лейтенант? Глеб рассердился:

— Куда-куда! Вопросик, называется. В отпуск уехал, на Черное море. Куда! Ну ранен он. — Глеб успокоился так же быстро, как и взорвался. — И вообще дела. Связиста помнишь?.. Красивый такой еврей с немецким автоматом… в клочья. Ткачуку руку осколком перебило. Ушел перевязываться. В тыл бы его.

— В тыл, — протянул Вилька. — Где он — тыл?

Тыла у нас, оказывается, теперь не было. Ребята рассказали такое, что я ахнул. Засосало под ложечкой.

Наш батальон взял село. Однако правофланговый полк не продвинулся ни на шаг. А соседи слева, за озерцом, и вовсе преподнесли сюрприз: немцы опрокинули их и охватили нас с тыла.

— Странно ведут себя фашисты, — удивлялся Глеб. — Их же сила, а помалкивают. Чего ждут?

—. Твоего приглашения. Потерпи минуточку, сейчас принесут приказ на подпись… — Он не договорил, прислушался. Все разом перестали копать — с севера, из-за хуторка и кукурузных зарослей, вспыхнула канонада, доносился пулеметный перехлест и непонятный гул. С пригорка, куда батальон вышиб немцев, и в тылу у нас взлетели десятки ракет. В ответ сверкающая россыпь вспыхнула на севере, за кукурузой.

Прошло минут двадцать. Стрельба и шум нарастали. Еще немного погодя из кукурузы выскочили крохотные фигурки. Одни падали, отстреливаясь, опять вскакивали. Немцы, не давшие продвинуться, нашему соседу, почему-то не трогали бегущих. Из кукурузы появлялись все новые и новые человечки, выкатилось несколько игрушечных пушечек. Почти вся эта снующая масса неправдоподобно маленьких людей устремилась к позициям соседнего полка. Часть двигалась в нашу сторону. Фигурки увеличивались в размерах, то исчезали за скирдами, то вновь появлялись.

Странный шум превратился в тяжкий рокот. Грудь, словно железным обручем, сжало предчувствие беды.

…Вот она беда! Из кукурузы показалась коробочка, другая… десятая… двадцатая!.. Танки! Лавина танков. Другая лавина катила восточнее, прямо по дороге, колонной, она вроде бы ни на кого не обращала внимания. Катила быстро, гораздо быстрей той, что перла на нас. Ясно теперь, почему немцы на — пригорке вели себя смирно. Наш батальон и все остальные попали в стальное кольцо. Фашисты решили раздавить нас без лишних хлопот.

Танки росли на глазах. Нас они пока не трогали — расправлялись с бегущими. Страх тискал когтистыми лапами внутренности. За танками показалась фашистская пехота, она шла густыми цепями и почти не стреляла. Все делали танки, их башни медленно поворачивались вправо, влево, резко бабахали танковые пушки, свирепо собачились их пулеметы. Танки, как заводные, разворачивались, растекались по всему полю, глубоко охватывая соседний полк вторым стальным кольцом. А танки, грохотавшие по дороге, катились на юго-восток нескончаемой колонной.

— Крепко прижучили, — хрипло сказал Вилька и облизнул губы.

Глеб был бледен. Он дернул плечом и полез под ХТЗ, в окопчик, к «дегтярю». Вилька отправился за ним, подхватив по дороге принесенные мною автоматы.

— Идем с нами, Юрик, места хватит.

Окопчик под ХТЗ вселял кое-какие надежды. Сверху стальная крыша. Если сидеть тихо, немцы могут не заметить.

Сидеть тихо! Значит, не стрелять. Хорошенькие мысли лезут в голову…

— Скорей бы стемнело, что ли, — с досадой проговорил Глеб. — Пора ведь, а еще светло.

— Черт с ним, — Вилька сплюнул. — На фиг нам темнота, все равно деваться некуда. Приготовьте поллитровочки, ребятки, и гранаты. Воевать — так с музыкой.

Я вспомнил, что в карманах моих штанов две бутылки с горючкой, вытащил их, положил на дно окопчика. Потом вспомнил, что у меня нет спичек.

Вилька одарил меня зажигалкой.

— На, владей. У фрицев разжился. — Потом вдруг ни с того ни с сего — И сапоги они мне одолжили. Во, смотри. Мои хромовые совсем развалились, а эти — сносу нет. На подошвах по тридцать две заклепки.

— Мародер. — Глеб не сводил глаз с танков. Они рычали метрах в пятистах, и, казалось, не было силы, которая могла остановить их.

— Слушай, мародер, — сказал Глеб. — И, ты слушай, Юрка. По танкам не стрелять без толку. Пропустим их и по живым фрицам. А если что… бутылками.

— Ясно, — кивнул Вилька и опять облизал губы. — , Как учил Миляга: «По заднице их, по заднице!»

Я поражался обыденностью нашего разговора, вроде бы нет никакой войны и танков перед самым носом. И тут же сообразил, что и Глеб, и «мародер», и Вилькины словечки — все это от страха и от желания скрыть этот страх ото всех на свете, даже от самих себя.

Понял — и мне совсем стало муторно.

Батальон наш сидел тихо, но танки не принимали этого во внимание, теперь они кинулись на нас. Часть стальных коробок, правда, поползла на правофланговый полк, но туча валила на нас, на меня! Все — на меня!

Их не остановить. Они неотвратимы, как судьба.

…Вспыхнул, дымно зачадил один танк… третий… пятый…

Что случилось?!. А! За сараем притаились две пушечки. Возле них не наводчики, а снайперы. Пять танков!.. Вот и шестой мотанулся, как пьяный хулиган, схлопотавший в рыло. Замер. Не горит. Просто сдох.

Возле самого окопа взметнулся земляной столб, ударил вонью. Вилька, оскалившись, бил короткими злыми очередями из «дегтяря». Глеб едва успевал снаряжать диски. Задергался и мой автомат. Дым, копоть, путаница сверкающих трасс, острая горечь взрывчатки — вот что осталось в памяти… Потом мелькнула кожаная куртка летчика, и вдруг совсем близко от нас выросла рычащая серая глыба. Она харкнула огнем, и наш ХТЗ с визгом И скрежетом опрокинулся на бок. Стальное чудовище, как бы в раздумье, остановилось, медленно повело тонким хоботом. Вновь плюнуло смертью. Чуть левее, скрежеща гусеницами, карабкались на взгорье еще три огнедышащие туши.

Вновь показался летчик. Он шел в полный рост к наползавшему на наш окоп танку. Над его головой засверкали ядовитые пучки трасс, но летчик не замечал их. Кожаная куртка взмахнула рукой, метнулась в сторону, к танкам, наползающим слева, утонула в дымном всполохе и исчезла, словно провалилась сквозь землю. А чуть погодя три громадины выбросили Из своих утроб огромные фонтаны огня и жирного чадного дыма.

Тут только мы вспомнили о бутылках с горючкой, лежащих на дне окопа. Но сейчас они были нам без надобности — в легких сумерках мы видели, как обходили стороной остальные танки, положенные летчиком машины, возле которых валялись срезанные красноармейскими пуклям и танкисты. Лавина охватывала батальон и соседний полк железными клещами. Слева танки напоролись на овраг, остановились, открыли свирепую пальбу. Справа, там где окопался полк, они прорвали оборону. Оттуда доносилась суматошная трескотня автоматов, рев, взрывы. Пехота не торопилась штурмовать нас в лоб. Она залегла и обрушила на скупо огрызавшийся батальон огненный ливень, откуда-то, должно быть, из хутора, воющими стаями летели мины, они крушили окопы, в клубах дыма исчезли окраинные хаты.

Вилька, чумазый от копоти и гари, с плачущим выражением лица, продолжал изводить патроны. Глеб дернул его за рукав:

— Хватит. Последний диск остался. Нет больше патронов.

— Чего?! — Вилька не понял, провел ладонью по лоснящемуся от пота лицу, размазал грязь. — Чего? Патронов?

— Патронов нет! Нет их. Понял?

— А-а…

С запада, там, где малиново горело наполовину скрывшееся за горизонтом солнце, накатился знакомый ноющий гул. Самолеты!

— Все ясно! — прокричал Вилька. — Теперь ясно, почему их пехота легла. Ждет, когда нас искромсают в лапшу и раскатают танками. — Ему почему-то стало весело.

От страха, что ли? — Грязные вы, ребята… как черти! Ух и дадут сейчас…

Вой и свист кинули нас на дно окопа.

«Юнкерсы» обрушились на село свирепо. Мы лежали полузасыпанные землей, оглушенные, а над нашими головами носилась рычащая орава.

Едва исчезли «юнкерсы», справа вновь затявкали танковые пушки. Чужими, непослушными руками разгребли землю, кое-как поднялись на ноги, огляделись. «Дегтярев» исчез, дьявольская сила отбросила ХТЗ далеко в сторону. Село вылизывали огромные золотисто-багровые языки.

Справа затукали винтовочные выстрелы, несколько раз фыркнул пулемет. Значит, не всех перебили, можно еще держаться.

Показались силуэты немцев, брызгающие огненными струями. Мы схватились за автоматы… Вдруг, перекрывая автоматную трескотню, пронесся дикий звериный рев:

— Бра-аа!.. Окружа-а-а!!! Спаса-ай… Окружа…

Вой подхватил другой голос, третий. Казалось, что это я сам, это мой вопль, мои вопли!..

Ноги приросли к земле, потом земля с силой выбросила меня из окопа. Я падал, вскакивал и бежал, бежал… Ужас гнал меня все дальше и дальше, стрельба и взрывы прибавляли сил, бегущие силуэты людей подгоняли: «Быстрей! Быстрей!»

Треск, шум — и я лечу под уклон. Больно ударился спиной. Сердце готово выскочить из горла, перед глазами туман, а в ушах — топот, крики. И вдруг кто-то выстрелил несколько раз: «Бах-бах-бах!» и гаркнул яростно:

— Стой! Мать, вашу так… Застрелю. Прекратить! Всем в байрак… В овраг всем. Туда танки не пройдут — Вновь раздалось «бах-бах-бах». — Без паники, слушай мою команду!..

Этот властный голос заставил меня чуточку успокоиться. Поднялся на ноги, пощупал автомат — на месте ли. Стыд ожег, как плетью. Опять бросил товарищей! Где они, что с Глебом и Вилькой? Надо бы разыскать их.

Легко сказать — разыскать! Там уже фашисты. Стемнело. Навстречу, отстреливаясь, пробираются бойцы.

Если пойти к селу, пристрелят, как дезертира. Что делать?..

Остатки окруженных частей углублялись по байраку все дальше на запад. Другого выхода не было. Позади изредка бахали пушки, вспыхивали короткие перестрелки. Стадное чувство тащило меня за теми, кто брел по байраку, Я шел, втянув голову в плечи, и плакал — беззвучно, но слезы лились ручьями. Рядом покачивались беловатые пятна лиц, хрустел под сапогами валежник. Странно было слышать начальственные распоряжения: «Головной дозор… боковое охранение…» К чему все это? Чей голос? Очень знакомый голос… Да ведь я знаю его. Он кричал на меня в селе: «Навоюешь с такими» и командовал: «Стой… Мать вашу так. Застрелю… Всем в байрак! Без паники».

Послышался въедливый шепот:

— Куда идем, а? К своим бы надо. А мы на запад.

— Топай себе, — отозвался басок. — Разговорился. Запад ему не подходит. На Берлин идем, ясно?

— Ясно, — покорно ответил тот, кто спрашивал.

— Эй, — негромко спросили в темноте (я узнал голос Очкарика и чуть не вскрикнул от радости), — кто здесь на Берлин собрался? Отзовись.

— Ну я. А ты кто?

— Старший батальонный комиссар.

— Виноват, старший батальонный комиссар! — всполошился басок. — Темень ведь, не признал, думал, какой боец, решил под свое начало принять. Извините. — Басок вновь спохватился — Докладывает старшина Могила.

Старшина назвал свою часть, а я поразился его фамилии. Угораздило же человека! Весело воевать с таким старшиной, ничего не скажешь.

— Это вы хорош насчет Берлина сказали, — заметил комиссар Бобров. — Раз живо чувство юмора, значит, и воин жив. А вот за то, что днем нас не поддержали, — не хвалю. Что же это вы, соседушки справа, оплошали?

— Наша рота не оплошала, товарищ комиссар. Не мое дело, конечно, приказы обсуждать, но так думаю, что лучше бы и вовсе не атаковать. Маловато сил.

— Хм, — ответил комиссар. Очевидно, и он был того же мнения:

Натыкаясь в темноте на устало дышащих бойцов и по-дурацки вякая «извините, пожалуйста», я направился к Боброву — единственно близкому мне сейчас человеку. Вот он, шагает со старшиной. Я пристроился рядышком. Сердце билось тревожно и радостно.

— Не оплошала, говорите, ваша рота? — спросил Очкарик.

— Так точно, товарищ комиссар. И полк был боевой.

— Почему «был»? — резко бросил Бобров.

— Номер от него один остался… Горстка бойцов уцелела. v

— А знамя?

— Знамя тоже. Полотнище у сержанта Седых.

— Значит, не был полк, а есть полк, товарищ старшина. И пусть знают об этом все бойцы. Ваш полк еще повоюет.

— Повою-ует, — с сомнением протянул тот, которому не хотелось идти на запад.

— Да, обязательно намнет фашистам бока, — Бобров вроде бы не заметил иронии. — И в Берлин войдет. Не нынче разумеется, — попозже. Не одолеть фрицам России.

— Да где он — полк-то? — не унимался зануда-боец. На месте Очкарика я наорал бы, пригрозил судом, — и без него тошно.

— Где полк, спрашиваете (на собственном опыте я уже убедился, что в подобных ситуациях вежливое «вы» хуже матюка и пощечины)? Где полк? Вокруг вас шагает. Вокруг вас, уважаемый. Пробьются бойцы со стороны Умани — усилится. Вырвется к своим, переформируется — и даст немцам под дых.

«Вокруг вас», «уважаемый» — слова эти вогнали меня в краску. Ведь и я думал, как тот гнус.

Кончился байрак, мы прошли — через кустарник и укрылись в небольшом урочище. На северо-западе слабо пробивалась заря. Что за черт! Заря на северо-западе?

— Что-то горит, — вздохнул Могила.

— Они у нас тоже погорят, — деловито произнес Бобров. — Еще как погорят!

Не знаю, что со мной произошло, но словно кто-то толкнул меня в спину. Я шагнул к Очкарику, сказал, силясь проглотить комок в горле:

— Товарищ комиссар, товарищ комиссар… Павку убили… И Глеба с Вилькой убили. Что теперь делать, товарищ комиссар?.. Мы добровольно, а нас всех… Товарищ комиссар…

В темноте тускло блеснули очки Боброва.

— Ничего не пойму. Какой Глеб? Фамилия… Как твоя фамилия?

— Стрельцов, товарищ комиссар. Только вы меня не знаете. Мы, когда колонной шли, все про газеты говорили, помните? Глеб думал, что врут газеты, и обижался на лозунг «Смелого пуля боится». Помните?

— А-а, — протянул комиссар, — как же, припоминаю. Только вас вроде четверо было.

— Четверо. Павку вы не знаете, его еще раньше убило. А тот четвертый… Ткачук без уха… ему руку перебило, и он куда-то пропал. — Я говорил сбивчиво, — мне почему-то казалось, что комиссар знает о моем постыдном поступке и вот-вот оборвет злым вопросом: «Где твои товарищи? Бросил, негодяй!»

Бобров, однако, не перебивал меня, даже подбадривал:

— Ну-ну, без глупостей, а то я ничего не пойму, яснее, сынок, говори.

— Глеба и Вильку убили. Один остался.

— Убили, говоришь? Сам видел или, может, предполагаешь? —

Кровь хлынула мне в голову. Я замолчал, не зная, что сказать. Видел! Ничегошеньки я не видел, бежал, как последний трус.

Комиссар словно в душу заглянул, спросил:

— Глеба и Вильку… так, кажется… убитых видел собственными глазами?

— Н-нет… испугался очень.

— Кого? Фашистов? Танков их?

— Фашистов испугался, конечно, но не так, чтобы очень. Мы их… мы им… Своих перепугался, как закричали: «Окружают! Спасайся».

Лучше бы и не заговаривать с комиссаром. Сейчас он мне выдаст! И за дело.

— Эх ты, аника-доброволец, — в его голосе не было упрека. Он говорил как отец с сыном. — Своих, значит, перепугался… Своих! Это не свои, сынок. Сволочи — какие они свои! Да ты не волнуйся, может, еще и найдутся твои товарищи. Какого полка?

— Сводного батальона, товарищ комиссар.

— Какого полка, спрашиваю.

— Не знаю, товарищ комиссар. Бобров не очень удивился.

— Не знаешь, говоришь? Интересно. Неужели память отшибло со страха? Ну же, докладывай. Все по порядку.

Выслушав мой сбивчивый рассказ о нашем бегстве из дому, о бомбежке и гибели Павки, комиссар вновь взял меня за плечи, тихонько, как маленькому, поерошил волосы:.

— Дела… Досталось вам, ребятки. Ты, сынок… звать-то как тебя, а?.. Ты, Юра, держись. Будь мужчиной. Теперь ты боец и должен отомстить за Павку, за все с проклятыми рассчитаться. А то, что испугался паникеров… Ты думаешь, я не испугался? Самое последнее дело — паника. Сволочная штука. Из-за нее сегодня мы, знаешь, сколько народу зазря потеряли!.. Как услышал: «Спасайся! Окружают!» — в ноги ударило, чувствую — сердце в желудок проваливается. Еле-еле удержался, еще чуток — и заскакал бы зайцем. Я ведь тоже не кадровый. Еле удержался. Так-то вот. Но удержался. И даже распорядился схватить паникеров. Поздновато, правда, но что поделаешь… Утром разберемся. А ты, сынок, вот что: ложись, отдохни. Утро вечера мудренее. Главное, в руки себя возьми.

Очкарик похлопал меня по спине, сказал шутливо:

— Это хорошо, что ты совсем юнец. Даже завидки берут — бриться тебе не надо. А на войне, знаешь, как туго с бритьем? Ни тебе парикмахерских, ни воды горячей. Беда.

Послышались шаги, голос старшины Могилы негромко позвал:

— Товарищ комиссар, где вы?

Бобров откликнулся. Старшина, Мягко ступая сапогами, подошел к нам.

— Товарищ комиссар, разрешите проводить к командиру.

Они скрылись в темноте, а я прилег на сыроватую землю, пахнущую прошлогодними листьями. В урочище нависла настороженная тишина. Деревья походили на молчаливых великанов. Ни ветерка. Лишь изредка там, за логом, взлетали огненные дуги немецких ракет.

Положив сбоку автомат, я лежал на спине. Вилька и. Глеб не давали мне покоя. Неужели их убили!

Убили! Дикое слово. Это значит — сделать так, чтобы человек перестал дышать, чувствовать, есть, пить, улыбаться. Был человек — и нет. Осталась только видимость человека, которую называют отвратительным словом — труп! Люди никак не могут привыкнуть к этому жуткому слову и поэтому, произнося его, говорят всякую чепуху, теряются: «Труп пожилого человека»… «Труп принадлежал молодому мужчине»… Какая ересь! Что значит «труп пожилого человека»? Это же не пиджак… И почему — «принадлежал»? Словно человек при жизни владеет собственным трупом. Фу, гадость какая!

Долго не мог я уснуть. Все думал, думал…

— Подъем! — чья-то рука тормошила меня за плечо. Я открыл глаза. Вокруг, зевая и потирая небритые щеки, поднимались бойцы. Заря пронзала розовыми лучами посветлевшее небо. Я поднялся, повесил автомат на плечо, огляделся. Народу было изрядно. Ночью мне казалось, что спаслась жалкая горсточка. Неужели подошло подкрепление? Чепуха. Какое может быть подкрепление?

И все-таки народу — роты на две. И даже кухня есть на резиновом ходу. И грузовая полуторка с какими-то ящиками; в кузове ее сидел небритый еврей лет сорока и яростно местечково кричал на окруживших грузовик бойцов:

— Вы думаете, меня можно взять на бога?! А это видели?! — и показывал кукиш, поводя им вокруг себя, словно держал круговую оборону. — Никому не позволю стихийно сожрать довольствие. — На то есть командир и комиссар.

Бойцы смирно, но настойчиво возражали:

— Жрать хочется.

— Сутки без…

— Товарищ интендант!..

Тут рядом со мной послышалось:

— Да що, братва, с ем говорить, с явреем. Давай налетай.

Я сразу же узнал голос того, кто ночью ныл насчет Берлина. Я оглянулся — и ахнул: это был типчик, ехавший с нами в эшелоне, боец с бабьим лицом.

Тут к нему подошел высокий тоненький в талии жгучий брюнет с треугольниками на петлицах, ласково сказал:

— А ну, дарагой, стать смирна!

— Зачем? — боец недоуменно захлопал свиными ресничками.

— За-ачем? А вот зачем, дарагой… — кавказский человек, почти не размахиваясь, ткнул его в мягкий подбородок.

Боец взбрыкнул ногами.

— Правильно, — одобрили в толпе.

Показался комиссар, рядом с ним шагал майор — крупный, решительный, весь перетянутый ремнями, тот самый, который чуть не набил мне морду, а вечером матерился и стрелял из пистолета.

Увидев валявшегося на траве бойца, они прибавили шагу.

— Что произошло? — строго спросил майор. Он был идеально выбрит — и это меня поразило.

Еврей с машины подбежал, неловко приложив пальцы к фуражке, доложил:

— Лейтенант интендантской службы Гурвич… Вы знаете, этот нахал подбивал разграбить продукты. Я не давал. Стольких трудов стоило спасти машину — и на тебе! Товарищи бойцы тащили, машину буквально-таки на руках, а этот… — Гурвич указал пальцем на лежавшего бойца-бабу, — и он кричал… Нет, простите, не кричал. Он обзывал меня «явреем».

Комиссар улыбнулся и ничего не сказал. А грозный майор рассердился.

— Евреем? Оскорблял? А вы, может быть, мексиканец или… Почему «еврей» — оскорбление? Еврей это национальность.

— Он говорил на меня «яврей», — мягко поправил Гурвич, — и выходило так, что именно поэтому я не хочу накормить людей… Впрочем…

— Правильно. Интендант верно говорит, — зашумели бойцы.

Майор раздумчиво смотрел на вконец растерявшегося Гурвича, спросил Очкарика:

— Как вам все это нравится, товарищ комиссар?

— А что? Геройский интендант… Как он умудрился «газик» сюда затащить? Танки и те небось застряли бы.

— Вот и я так думаю. Трусливые душонки оружие бросали, а начпрод о людях думал. Объявляю вам благодарность, товарищ…

На Гурвича жалко было смотреть. Он тянул пятерню к козырьку, пролепетал «Служу Советскому…», мучительно покраснел.

— Кем до мобилизации работали? — спросил его майор.

— Товароведом.

— Так, — майор улыбнулся и стал совсем даже не свирепым, а простым, только вертикальные морщины на лбу и щеках придавали ему грозный вид. — Так, — повторил он, — будем знакомы: майор Шагурин, с сего числа командир сводного батальона… А это — комиссар Бобров.

Очкарик пожал руку Гурвичу, сказал очень странно:

— Приятно познакомиться… И вообще насчет питания вы геройский пройдоха. Скажите, этого типа вам не очень жаль? — Бобров кивнул на все еще лежавшего бойца. — Ну какой из него антисемит? Просто дурак.

— Просто?! — вмешался кавказец с треугольничками (только сейчас я сообразил, что он — мой новый командир взвода, сержант Мчедлидзе). Просто дурак? Нэт! Я зачем его ударил? За что? Это он вчера кричал — панику поднимал. Он враг и сволочь. У меня свидетели есть. Кто может подтверждать?

Бойцы зашумели:

— Он это, мать его так…

— Он самый, и еще другой. Откуда-то вывернулся старшина Могила:

— Товарищ комбат, вот еще свидетель, боец Ханазаров..

Маленький квадратный красноармеец, блестя злыми глазами, подтвердил:

— Шайтан, сиволич, так пугал… Совсем хуже, чем фашист. Убивать его нада.

Комиссар Бобров, нагнувшись, с неожиданной силой рванул за шиворот сомлевшего от страха бывшего моего попутчика:

— Встать! Тот поднялся.

Комбат сказал спокойно:

— Тихо, товарищи. Одного предателя мы уже взяли… Тихо!.. Сейчас разберемся по взводам и ротам, позавтракаем, а потом и с этим делом покончим. Сохраняйте спокойствие и дисциплину. Мы — воинская часть. Ночью к нам пробилось около роты новых бойцов. Чем не батальон…

Больше я не слушал майора — у кустов, прислонившись к стволу березки, стоял Глеб.

Он так и не смог ничего толком рассказать. Одно твердил:

— Сволочи… Сволочи, убили Вильку.

Кое-что я все же из него выудил. Получалось все просто. Сперва исчез я, затем в столб пыли и огня закутался Вилька. Глеб почувствовал удар… Ночью пришел в себя, кое-как обмотал гудящую голову нижней рубахой. Потом полз между трупами, к рассвету добрался до конца бай-рака, здесь его подобрали бойцы из охранения. Вот и все.

Кто-то сунул нам с Глебом по куску колбасы и по сухарю. Колбаса словно провалилась в рот, а сухарь сопротивлялся, стрелял на зубах.

— Сволочи… убили Вильку, — все твердил Глеб. Вдруг он лег навзничь и мгновенно уснул. Мне очень хотелось прилечь рядышком, но тут послышалась команда:

— Всем к комбату.

Очень не хотелось будить Глеба. Пока я размышлял, как поступить, Глеб сам проснулся, потрогал голову, сказал:

— Пошли, зовут ведь.

На небольшой полянке, за исключением бойцов, охранявших урочище, собрался весь батальон. В центре на скрипучих ящиках сидели трое — молоденький лейтенант, сержант с рыжими бровями и еще кто-то, маленький и невзрачный. Перед ними стояли двое — благолепного вида человек лет сорока и тот самый боец с бабьим лицом. Оба были без поясов и поэтому смахивали на пьяных отпускников, выскочивших с похмелки из дому. Наш знакомец даже покачивался, как хмельной. А благообразный стоял на ногах крепко. В вертких глазах его мелькала усмешечка.

Допрашивали обоих недолго. Все всем ясно, и поэтому обвинителя — эффектного красавца со злыми голубоватыми глазами — было немного жаль. Нет, не жаль, стыдно за него было. Ну чего ради он старается, боится, что ли, что их оправдают?

Рядом незнакомый боец тараторил уважительно:

— Ух дает… Я его знаю. Ух дает!

Когда кончили читать приговор, благолепный вдруг повалился на землю и стал кричать:

— Не имеете права! Я не враг, я трус. Я не виноват, что я трус…

Кричал он без истерики и, на мой взгляд, довольно доказательно. Паникер с бабьим лицом глядел на всех зверем, без страха.

Потом случилась заминка. Я понял что никак не решат, кому же исполнять приговор.

— Пошли, Юрка, — услышал я голос Глеба.

— Куда? — и похолодел, все поняв.

— Пошли, тебе говорят, — Глеб цепко схватил меня за локоть.

Я с трудом двигал ногами. Комбата не увидел, только голос его узнал:

— Изъявляете?.. Так. Из любопытства или… Затем голос Очкарика:

— Товарищей у них убили… Эти ребята… А потом передо мной очутился тот — с бабьим лицом: он кривил губы и вроде бы не верил, что сейчас его убьют. Я почувствовал: еще минута — и брошу автомат. Но тот, что стоял напротив, выручил, проговорил дрожащим от злобы голосом:

— До Берлина, значит, хотите?! Суки! Жаль, я вас с батькой покойным… Суки…

Не дожидаясь команды, дал очередь по бабьему лицу… Почему — бабьему?

И я понял — оно не бабье. Оно — скопческое, без единого волоса, ни пушинки на нем.

Сейчас он лежал на спине, а вместо лица — кровавое месиво. Рядом с ним судорожно поводил ногой благообразный.

…Мы лежали с Глебом в кустах, тесно прижавшись друг к другу. Лежали и молчали. Никто к нам не подходил.

— Глеб, — выдавил, наконец, я из себя. — Зачем мы…

— Молчи, дурак.

Появился Очкарик, в руках он держал пилотку, полную малины.

— Ну как, сынки, отдохнули? Я вот гостинцев вам принес, малинки.

Мы осовело смотрели на комиссара.

Бобров сел с нами рядышком, кинул в рот ягоду.

— Ешьте, сынки, подкрепляйтесь. На вашу долю сегодня такое выпало… Кушайте, ребятки. Я все понимаю и… горжусь. Вы хорошо учитесь ненавидеть. И расстраиваться не след. Вот нашелся один, глянь, может, и другой разыщется. Ешьте малину. Вкусная. Кушайте. И ни о чем не беспокойтесь. В лесочке этом мы еще денек-другой пересидим. Фашистам нынче не до нас. Фанаберии много, на восток рвутся. Думают, мы как французы — в плен кинемся… Ешьте малинку.

Мы ели малину и не ощущали вкуса. Комиссар тоже бросил в рот ягоду-другую. Потом сказал:

— Если что, вы малость поплачьте, не стесняйтесь, иногда помогает. Как говорится, нет правила без исключения. Даже и солдат иногда плачет…

До самого вечера отлеживались мы с Глебом в кустах. Заглянул к нам комбат. Этот ничего не говорил. Постоял, подумал и ушел. Мчедлидзе сказал азартно:

— Ах молодцы! Хорошо воевать будем.

К величайшему удивлению, посетил нашу берлогу и тот, кого мы считали пропавшим — Ткачук, боец с оторванным ухом. Перебитая его рука выглядела страшно. Но Ткачук не унывал.

— Срастется — крепче будет.

А вечером, когда фиолетовые тени запутались в кронах деревьев, случилось чудо: принесли Вильку и того летчика в кожаной куртке. Их нашли между байраком и урочищем, в высокой, уже начавшей жухнуть траве. Оба были без сознания.

Бойцы, ходившие к селу в разведку, рассказывали:

— Подползаем мы, значит, к балочке. Все нормально. Двигаем дальше. Разузнали насчет фрицев. Вроде порядок — нет в селе фрицев, ушли. А в селе народ уцелел все-таки. В погребах народ ховался. Не густо, но душ десяток есть. И хат, которые целые, четыре щтуки стоят. Двинули мы назад. Тут-то обоих мы и нашли. Слышим, из травы стоны и разные команды. Подползаем. Видим: сидит человек, качает головой, стонет, а вместо глаза у него — рана. Рядом вот этот, в кожанке, лежит на спине и командует — бредит, стало быть. Увидел нас тот, что без глаза, схватился за автомат. А мы ему: «Не балуй, парень, „вой“». Тогда он только и сказал: «Братцы…» Сказал и тоже без сознания лег… Вот как, значит, все и произошло. А кто кого из них на себе тащил и как они в той траве очутились, это уж, наверно, никто не знает. Даже они сами навряд ли объяснят. Не в себе люди. Мертвые — не мертвые, а уж нельзя сказать, что совсем живые.

Летчик умер на рассвете. Всю ночь он командовал, вспоминал какого-то друга Пабло, требовал не залетать за линию фронта, так как, если собьют, угодишь к фашистам, кого-то хвалил, кого-то упрекал в беспечности. Потом умирающий явственно проговорил:

— Японские И-97 не хуже наших «ишачков», однако…

И умолк. Лишь на рассвете сказал:

— Друг Павка, Пабло мой ненаглядный. Как ты срезал на развороте «фиата»…

Помолчав, прошептал: -

— Вера…

И умолк. Мы не сразу догадались, что он умер. А когда догадались, долго дивились, как это он до сих пор жил, иссеченный автоматными струями, с вырванным боком.

Он умер на заре, при первых лучах солнца. Умер, когда Вилька открыл глаз, помолчал и тихо вздохнул:

— Так… Та-ак… Не пойму… Кино?

— Цирк, — ответил Глеб. — Вилька! Черт ты наш замечательный!

Глеб дико радовался, неприлично, забыв об умершем летчике.

Однако он тут же все понял и как-то даже скис. Вилька посмотрел на меня, на Глеба и удивился.

— Значит, вы, черти, живы?

Вот уж действительно, нашел чему удивляться.

Подошел фельдшер, принялся обрабатывать ужасную Вилькину рану. Друг наш скрипел зубами, шипел, а его мучитель делал свое дело и удивлялся, как это Вилька с такой дырой в голове еще в состоянии шипеть и ругаться. Он, мол, на Вилькином месте лежал бы смирненько без сознания и не отвлекал медработников от трудов праведных.

Тоже мне юморист!

Вокруг Вильки собралось довольно много народу, — всем хотелось узнать, как ему удалось выбраться из лап фашистов. А фельдшер, как назло, не торопился. Наконец, он обмотал Вильке голову целой прорвой бинтов (отчего наш друг стал похож на турка со сбитой по-хулигански, набекрень, чалмой) и на прощанье опять сострил:

… О глазе, парень, не горюй. Без левого глаза даже удобней — жмуриться не надо, когда будешь стрелять.

Определенно этот человек уже припас какую-нибудь хохмочку на случай своей смерти. Что-нибудь вроде: «Вот, детки, я и сгорел, как шпирт».

Вилька выслушал фельдшера. Морщась от боли, он сказал вместо благодарности:

— Послушайте, спаситель, это не в вашу честь, соорудили в Москве храм имени Василия Блаженного?

Спаситель принял вызов:

— Нет. В мою честь соорудили крематорий. Довольно глупо сострил. А Вильке только этого и надо было. Он даже застонал, на этот раз от восторга.

— Крематорий! Знаете, спаситель, я отказываюсь от поединка. Как это я сам не догадался спросить вас о крематории? Ну, конечно же, — крематорий! Что же еще может увековечить вашу общественно-полезную деятельность… Ну, знаете ли, спасибо вам… за все.

Вилька попросил напиться, похрустел сухарем, а потом рассказал такое, что у меня волосы на голове зашевелились. Казалось, друг наш был таким же, как и прежде, — непоседой, легкомысленным болтуном и острословом. И в то же время это уже был другой человек: тронь пальцем — бомбой взорвется; он весь начинен ненавистью и злобой.

Вот что он рассказал:

— Летчик, ребята, не человек, а золото. Ей-богу, он поджигал ихние танки, как елочные свечки. На моих глазах он запалил четвертый и упал, а мне ничего не оставалось делать, как атаковать немецкую пехоту. В одиночку. С перепугу, разумеется. К тому же и рвануть когти… пардон, убегать то есть, тоже было бы глупо. Поздно. Я расстрелял весь магазин, залепил кому-то по морде бутылкой с горючкой и в тот же миг заскучал, мне врезали по затылку.

— По глазу, — уточнил Глеб.

— По затылку, Глебчик. Глаз еще впереди. Так вот, значит… Пришел я в себя — ничего понять не могу. Осмотрелся и, честно говоря, перетрухал, луна, мертвецы и какие-то тени тарабанят по-немецки, ищут своих раненых. Между прочим, много мы фашистской сволочи там накрошили. Если каждое село они такой ценой брать будут, солдат не хватит… Так, ну, значит, те, которые бродят, в мою сторону направились. Я брык — лицом вниз, руки раскинул и изображаю мертвеца. Еле-еле дышу, слушаю, как те сапогами топают.

Подошли они ко мне. Я понимаю немного по-немецки, слушаю и лопаюсь от злости. Эти падлы, оказывается, не только раненых разыскивают. Они (тут Вилька безобразно выругался)… они мертвых грабят — своих и наших. Один паразит все хвастался, что нынче две дюжины золотых зубов выломал. И ведь до чего гад! Тоненьким таким голосочком воркует. Остановились возле меня. Тонкоголосый и говорит: «А ну, голубь мой (это он мне!), покажи свои кармашки». Да как пнет сапогом в плечо! Перевернул меня на спину, стал на колени и аж замурлыкал от избытка чувств.

Остальные — их четверо было — стоят, ждут. Один посоветовал:

«Проверь его, Вилли, эти недочеловеки живучи, как кошки. Как бы не пырнул чем-нибудь».

«А вот мы его, голубчика, проверим», — пропел Вилли и вежливо так, осторожно прижал к моей щеке зажженную сигарету.

Бойцы, слушавшие Вильку, возмущенно зашумели:

— Звери!

— Какой там звери! Хуже зверей.

— Ну а ты… ты что? Больно ведь!

— Больно? — Вилька усмехнулся. — Не то слово. Но я все равно бы стерпел. Жить захочешь — стерпишь. Только в этот момент расхотел я жить. Зачем жить, если тебя всякая стерва папироской жарит, как распоследнего клопа. И еще меня разобрало, что мое имя на его похоже…

— А как твое имя-то? — поинтересовался Ткачук.

— Вилен.

— Вилен? Чудно.

— Дурак! Самое красивое имя. Знаешь, как оно расшифровывается? ВИ-ЛЕН… Владимир Ильич Ленин! Понял? То-то.

Я ахнул от удивления и зависти. А Глеб проговорил:

— Вилька… Ну и молодец!.. Ты человек-загадка. Всякий раз жди от тебя сюрприза… И немецкий знаешь. Откуда, а?

— Потом как-нибудь. Дай досказать… Мчедлидзе перебил Вильку:

— Была у меня девушка, Ревмирой ее звали. Революция мира. А друга моего мы Ростбифом звали. Очень папа его постарался, назвал так: родился в День Борьбы и Победы, а сокращенно — Ровдбип… Ну, а мы его — Ростбиф… Прасти, дарагой, помешал… рассказывай, пожалуйста.

Вилька продолжал:

— Припек, значит, он меня папироской, а я его — за горло, подмял под себя… Что было дальше, — не помню. Очнулся — передо мной офицер, десяток автоматчиков, а в сторонке человек тридцать наших под охраной.

— А! — обрадовался офицер. — Отдышался. — Говорил он по-русски и довольно хорошо. — Ничего, скоро ты перестанешь дышать. Комсомолец?

— Коммунист, — ответил я и, честное слово, ребята, не соврал, хотя я даже и не комсомолец.

— Ты фанатик и зверь! Ты перегрыз храброму солдату сонную артерию. Человек умер мучительной смертью, он истек кровью.

Меня смех разобрал. Человек!

— Ваш солдат, — отвечаю, — не человек, а клад. Пошарьте в его карманах: они набиты золотыми зубами, золотыми зубами зверей.

Офицер усмехнулся, и я понял, что он давно уже обшарил Вилли.

— Хочется умирать? — спросил он меня.

— Нет, — сказал я.

Умирать не хотелось. Но приходилось умирать. Только следовало прежде что-то сделать… Плюнуть ему в морду? Не то. Я двинул его сапогом между ног. Наверное, никогда я не испытаю большего счастья. Он извивался на земле, как червяк, а меня зверски лупили, но я не чувствовал боли.

Меня оттащили к нашим бойцам. Нас выстроили на краю противотанкового рва и расстреляли. Вилька вздохнул, попросил пить, облился.

— Вот и все. Так я стал одноглазым. Потом я вспомнил о летчике. Он остался между четырьмя танками. Это я хорошо запомнил. Луна уже скрылась, но я все же нашел эти танки. Он лежал и командовал… Говорил с кем-то. Чего он только не говорил в бреду. Он воевал в Испании и на Халхин-Голе, в Финляндии и, по-моему, даже в Китае. Это был человек!

Я не мог его нести — волочил по земле. Знал, что он умрет, но мне не хотелось его оставлять. Он был человеком, ребята…

Вилька заплакал. Из его единственного глаза потекли слезы.

Мы молчали, а Вилька плакал. Никто не заметил, что давно уже Вильку слушали комбат и комиссар. Комбат молча отвинтил с гимнастерки орден Красноного Знамени.

— На, — сказал он Вильке.

Вилька растерялся и очень глупо сказал:

— Спасибо.

— Спасибо! — рассердился комбат. — Спасибо! — Ему, очевидно, все-таки жалко было ордена. — Спасибо! Тоже мне вояка. Навоюешь с такими.

Потом он сел на пень и, вытащив «Записную книжку командира РККА», принялся писать. Комиссар тоже что-то писал.

— Возьми, — сказал комбат Вильке. — Это вместо орденской книжки.

Комиссар тоже протянул Вильке листок.

— Рекомендация. Заслужил.

— Чего? — не понял Вилька.

— Рекомендация в партию, — объяснил комиссар. Вилька ошалело смотрел на нас.

Батальон отсиживался в урочище. Немцы нас не трогали. Они перли и перли на Восток.

В сумерки батальон вошел в то самое село с колокольней. К нам, перескочив через плетень, подбежал мальчуган лет восьми.

— Дядечка, — обратился он к Глебу, — а на бахче… вон там… тетенька лежит. Живая. Так ее били фашисты, так били!.. А она живая. Только очи закрыты. Один бьет ее, бьет, другой зачинает… Навалится — и ну мордувать. Жалко тетеньку, дюже ее били!

Мы нашли ее на бахче. Я увидел — и сердце мое остановилось: сказочная Аленушка с льняными волосами. И лет-то ей шестнадцать, не больше. В гимнастерке и без юбки.

Мальчик стоял рядом и плакал:

— И тетю Оксану воны били. Только до смерти!.. А мама сховалася.

Я посмотрел на товарищей — и мне страшно стало. Вилька, давясь словами, прохрипел!

— Глеб! Там, возле церкви… Только не надо немецких штанов… Понял?

Глеб все понял. Он ушел, покачиваясь, а мы с Вилькой принялись обливать ее водой; я не успевал бегать к «журавлю» и обратно. Но она все не приходила в сознание, только дышать стала глубже, с присвистом.

Вернулся Глеб с синими командирскими галифе.

Мне хотелось орать от бессильной злобы, Глеб и Вилька — я понял — испытывают то же самое.

Наконец мы надели на нее галифе. А полчаса спустя она открыла глаза — светло-голубые, с сумасшедшинкой.

— Не бойся, девочка, — сказал Глеб, — мы свои. Батальон пробивался на Восток. Катя шла с нами и все молчала. Как-то после очередного боя она вытащила из кобуры убитого офицера парабеллум, поднесла его к виску и нажала гашетку. Глеб опередил ее на миг, ударив по руке:

— Ты что? К чему это?! Могла ты попасть под трамвай? Могла. Отрезало бы тебе ногу… Вот и все. Несчастный случай. А мы тебя любим. Понимаешь, любим. По-честному.

— Честное слово, Катюша, — подтвердил Вилька. А я промолчал.

И она промолчала.

На речушке Синюхе нас снова прижали. Танками.

Старшина Могила сделал, что мог. Один танк он сжег горючкой, а под второй не то что бы бросился: просто ему не хватило времени отползти, и он очутился под танком со связкой гранат.

Мы опять оторвались от немцев.

Маленький квадратный боец узбек Ханазаров плакал и ругался на своем языке. Вилька услышал и заговорил с ним. Мы с Глебом рты разинули. Ну что за Вилька! Просто черт его знает, что за человек!

— Вилька! — заорал на него Глеб. — В чем дело? Сколько можно?

— А что такое, мальчики? Что вас удивляет?

— Почему ты говоришь по-узбекски?

— Странный вопрос. Я — узбек. Почему же мне не говорить по-узбекски?

Ханазаров пришел в восторг. А мы совсем обалдели. Узбек!

— А немецкий откуда знаешь? — не унимался Глеб.

— Я и английским немного владею..! Ай эм глэд ту си ю. Ай вери вери сори, что сбиваю вас с панталыку.

Батальон к вечеру вошел в небольшую деревушку. Глеб, Вилька, я и Катя постучались в хату. Открыла нам аккуратненькая старушка. В блеклых глазах ее была откровенная жалость. Старушка сказала, что «герман пишов стороной» и предложила «поснидати». Добрая старушка. Зато «чоловик» ее оказался сущим извергом. Он сидел на скамейке и смотрел на нас волком.

— Дедушка, — подхалимски улыбнулся Вилька, — чего такой сердитый?

— Бис тебе дедушка! — окрысился старикан. — Скильки вас! И уси тикают, хвороба на вас, щоб вам повылазило.

Он тяжело поднялся, проковылял к расписной укладке.

— Бачишь? — на его заскорузлой ладони матово светились два георгиевских креста.

— Бачу, — подтвердил Вилька. — А это бачишь? — он тронул пальцем «Знак Почета» на гимнастерке Глеба. — А это бачишь? — и вытащил из нагрудного кармана орден Красного Знамени.

Старик смягчился.

— Сидайте, — буркнул он. — Зараз снидать будемо, яишню.

Ели мы — за ушами трещало. А Катя была как мертвая.

— Кушай, Катенька. — Глеб не просил — умолял. Мне стало больно. Теперь дружбе конец. А может, мне все это показалось? Нет, Глеб… Впрочем, может, он просто ее жалеет… А Вилька! До этого орден в кармане носил, стеснялся. А сейчас орден навинтил на гимнастерку. И языком стал меньше молоть. Один я, как последний дурак, смущаюсь и вообще…

— Ешь, Катюша, — повторил Глеб.

— Зачем? — она вдруг посмотрела ему прямо в глаза, и Глеб, не выдержав, опустил ресницы. — Жалеете?! Не надо мне никакой жалости! — Катя почти кричала. — Не надо! Что вы понимаете… Что у вас в жизни было?

Катя закрыла лицо ладонями и разрыдалась.

Мы сидели, не зная, что делать. Шальной Вилькин глаз то вспыхивал, то потухал. А мне хотелось надавать Глебу по физии: это он ее расстроил. Мы немного успо-4 коили Катю.

Она была совсем девочка, бесхитростная и милая. Хорошая такая. Когда она рассказала нам о себе, мы поняли, что действительно ничего еще не видели в жизни. Того, что она пережила, на десятерых хватит. Отца, военного врача, бомбой в госпитале убило. Мать с ума сошла. Катя пристала к воинской части, стала санинструктором. Попала в окружение. Она видела младенцев с разможженными головами, истерзанных красноармейцев, повешенных стариков. А ее взяли в плен. Катя защищала раненых, как могла. Но она не оставила для себя последнего патрона. Ей все казалось, что патронов в обойме много. И к тому же так хотелось, чтобы фашистов было еще одним меньше.

И они взяли ее, те, что вечером, прикрывшись танками, навалились на нас с севера.

— Катя! — не сказал — простонал Глеб. — Не надо… Не надо больше. Ни слова.

— Не надо, — она горько усмехнулась. — Тебе даже слушать противно. А мне… Как же мне жить… Ведь я мертвая. Совсем мертвая.

Если бы я был настоящим парнем, я бы схватил ее в охапку и танцевал, танцевал — до тех пор, пока голова звоном не изошла. А потом — поцеловал бы. В щеку, в маленькую родинку. Но, видно, уж такой я уродился — тюфяк и рохля.

— Кончится война, — ни с того ни с сего проговорил Глеб, насупившись, — брошу к чертям цирк и пойду в институт.

— Профессором? — ничуть не удивившись, полюбопытствовал Вилька.

— Учиться буду. Стану учителем.

— Учителем?

— Ну да. Я хочу… Детей надо с малых лет учить ненавидеть. Всех тех… — он не договорил.

Слова его все мне раскрыли. Если Глеб, звезда циркового манежа, решил бросить любимую работу! Слепой и тот увидит, что он… Впрочем, при чем тут слепой.

— Эх, ребята-ребята, — вздохнула Катя, в глазах ее блеснули слезы. — Вы совсем дети. Это вас надо воспитывать.

— Нас уже воспитали, — это сказал я. Сказал тонким голосом, как-то по-петушиному. Я сам удивился своим словам. Честное слово, я здорово сказал. Нас действительно здорово воспитали. Не только в школе. На уроках нам объясняли, какой хороший человек был Маркс. А я и не сомневался в этом. Я только удивлялся, почему у него такая большая борода. И однажды спросил об этом преподавателя обществоведения.

Преподаватель опешил. Потом нашелся — выставил меня из класса. За хулиганство. Очень остроумно, ничего не скажешь. Но он совсем пал в моих глазах, когда вызвал отца и сказал ему так, словно произносил надгробную речь:

— У вашего сына скептический взгляд на действительность. В наши дни, когда… — Тут он неизвестно почему заговорил шепотом — Вы… ваш сын… Имейте в виду, я не хочу иметь неприятностей. Мой долг…

Папа заверил его, что вышибет из моей головы скептический взгляд на действительность. А я удивился и расстроился.

Папа объяснил:

— Потом все поймешь. А язык держи за зубами. Понял?

Понял, не понял, но больше сомнительных вопросов не задавал. Сам кое-как разбирался. Учителя учили нас любить и ненавидеть. Мы гордились Александром Невским, Мининым и Пожарским. Немного обижались на Кутузова, который не хотел взять в плен Наполеона, и восхищались Суворовым. Герои гражданской войны поражали наше воображение.

А врагов мы презирали. Кое-какие поблажки делали Бонапарту, уж очень здорово он воевал. Зато остальных презирали — от Бату-хана до Врангеля. На Гитлера,

Муссолини и самураев смотрели как на дурачков. Их даже чуточку жалко было. Моськи на слона!

А теперь мы многому научились. Без книжек и конспектов. И каждый день мы готовы держать экзамен. Особенно сейчас, когда нет больше нашего Павки и появилась Катя.

Мне все это хотелось сказать вслух, но я молчал. Катя посмотрела на меня светло-голубым взглядом, и я задохнулся.

— Катя! — вымучил из себя я. — Мы тебя никогда не покинем! Не надо говорить, что ты мертвая, очень прошу.

Тут поднялся Вилька, взял меня за плечи и силком усадил на скамью.

— Чтобы я больше не слышал причитаний и красивых слов! — Он повернулся к Кате и погрозил ей кулаком. — Слышишь?

Она удивилась его нахальству:

— Да как ты смеешь?..

— Смею. Мертвая! Да я уж пятый год мертвый. И ничего… живу, как видишь. А кто меня убил? Кто, я спрашиваю? И сам не знаю… Вот как. У всякого свое. У тебя одно горе, у других — другое… Никому не говорил. А сейчас скажу. Только вам. Только тебе. Чтобы знала… Юрка с Глебом все удивляются, откуда я немецкий знаю, с Ханазаровым по-узбекски говорю, на рояле тренькаю. Как так, — вор Вилька Орлов в нотах разбирается.

Вилька хотел застегнуть верхнюю пуговицу гимнастерки, но ее давно уже не было, и он досадливо махнул рукой:

— А я и не Орлов вовсе. Не Орлов я…

Вилька назвал свою настоящую фамилию, и я остолбенел. Отец его, оказывается, был одним из видных работников в Узбекистане. Мой папа был знаком с Виль-киным отцом. Еще с гражданской войны.

— Ну и Вилька!

На Глеба без смеха невозможно было смотреть.

— А я и не Вилька… Это — теперь. Но на всю жизнь. Имя это дорого мне. Вы знаете, почему; А раньше я был Азизом… Вот какие дела. Жил — не тужил. Утром в школу, после школы языки, музыка, вечером — товарищи. Мать моя — русская, в Лозанне институт окончила. Поэтому я и на рояле, и французский с немецким немного знаю. А английский в школе долбил. Давно все это было. Хороший у меня отец был. Всю жизнь — в работе… А потом не стало ни отца, ни матери. Все!.. Вилька вытер ладонью глаз:

— Смеялся он здорово… Здорово смеялся. Вилькин рассказ поразил и нас, и Катю.

— Дальше, Виля, рассказывай дальше.

— А что дальше? Дальше все ясно. Вилька помолчал.

— Долгая история. Короче говоря, убежал из детдома — и в Одессу-бебу. Объявился Виленом Орловым. Остальное известно. Все. Как говорят англичане, хэппи энд.

Глеб и я смущенно молчали.

— Виля… Виля, — тихо произнесла Катюша. — Я все поняла, Виля.

Да, он совершил больше, чем подвиг. Я никогда бы не решился раскрыть такую тайну. Даже ради Кати. А может, и решился бы. У меня просто нет тайны.

Тут на Глеба нашло. Наверно, он перед Катей решил себя показать.

— Так, все ясно, — он пригладил волосы и сделал строгое лицо. — Но зачем ты связался со всякими подонками? Жил бы честно, как все…

Вилька не рассердился. Только прищурил глаз.

— Умница. Как это я сам не додумался? Вот беда — и вдруг вспыхнул — Дубина! А как жить честно! Вам-то хорошо… Ханазаров вот смеется: «Как так по-узбекски научился говорить? Какой школа? И лицом немножка на нас выглядишь!» Немножко!.. Эх, ничего вы не понимаете.

Он посмотрел на нас исподлобья:

— Вы хоть верите мне?

— Верим, — кивнул Глеб и смутился.

— Верим, — повторил я. Вилька отвернулся, подошел к оконцу.

— Друзья. Товарищи, — он словно пробовал эти слова на вкус и вдруг произнес изменившимся голосом — Приветик! Ты что — подслушивал?

В открытом окне показалась голова здоровенного детины. Фамилия его была Сомов, но все звали его «Кувалдой». Морда у него лоснилась, в глазах лесть и хамство. Однажды Кувалда попался на краже курицы. Комиссар чуть его не кокнул. Заступилась старушка, хозяйка курицы. А сколько раз он не попадался? То-то у него рожа как маслом вымыта!

— Приветик! — нагло ответил Кувалда. — Умные речи приятно слушать… Не пугайтесь. У меня не рот, а могила. Как говорил поэт, «и на устах его гербовая печать». Взаимно, разумеется. Поняли, детки?

Глеб вскочил:

— А ну проваливай!

Кувалда подмигнул и исчез, напевая пошлую песенку:

Катя, Катюша, купеческая дочь,

Где ты пропадала сегодняшнюю ночь?

Ошеломленные, мы не нашлись сразу, что сказать.

— Ну его к черту! — выругался Вилька. Глеб произнес серьезно:

— Я его, пожалуй, убью.

Катя смотрела на нас добрыми чистыми глазами:

— Детишки вы, совсем мальчуганы. Знаете, я вас так люблю… так люблю!

Эти слова резанули меня. Раз она любит всех, то о чем говорить. У Глеба с Вилькой тоже вытянулись физиономии.

— Разболтались! — в сердцах Вилька махнул рукой и задел кринку из-под молока.

Глеб подхватил на лету кринку,

— Ладно уж. Давайте лучше спать. Тебя как теперь называть — Вилькой или…

— Как звал, так привычней…

Мы вышли во двор и устроились в ворохах сена, пах «йущего выдохнувшимся цветочным одеколоном и свежей пылью. Катя осталась в хатке.

Я лежал на спине, разглядывал крупные дрожащие звезды. Казалось, они вот-вот начнут капать с неба. На душе было хорошо и суматошно.

А в хатке спала она.

И поэтому мне было радостно и тревожно.

В нашем батальоне осталось всего четыре командира: комбат Шагурин, комиссар Бобров, начпрод интендант Гурвич и еще капитан, который выступал с обвинительной речью, когда судили паникеров и предателей. На гражданке он, как рассказывают, был следователем в районной прокуратуре.

У капитана была странная фамилия — Брус. А сам он просто загляденье: тонкие брови вразлет, смоляные кудри, лицо, как у Байрона, аристократическое. Только глаза неприятные, хотя и красивые, синевато-голубые, притаившиеся, они никогда не улыбались.

Держал себя Брус отвратительно. Чуть что — он сует под нос человеку трофейный парабеллум, грозит трибуналом. Зато в бою это самый смирный человек на планете. По-моему, он ни разу еще не выстрелил из пистолета. А уж до чего он любит кланяться пулям и осколкам!

Вилька утверждает, что из Бруса вышел бы превосходный министр при дворе какого-нибудь восточного деспота. Чуть пулька свистнет — Брус поклон до земли, очередь шарахнет — Брус ниц падает.

Однажды Вилька здорово разыграл капитана. После очередного боя батальон наш, оторвавшись от фашистов, остановился в усадьбе МТС. Брус сидел на тракторном колесе и прикреплял к красноармейской гимнастерке капитанскую шпалу. Свою габардиновую, гимнастерку он умудрился разорвать в бою от ворота до края. За сук он, видите ли, зацепился! Другой бы на его месте зашил, а этот и не подумал. Хотя, если разобраться, повозиться с гимнастеркой ему пришлось больше, чем со старой: надо было подыскать подходящий размер, снять с бойца, заштопать дырочку на левом карманчике и простирнуть.

Но Брус со всем этим быстро управился.

Сначала у меня и в мыслях не было заподозрить капитана в дурных намерениях, хотя Глеб нам шептал, что ему очень не по душе капитанский маскарад. Но когда Брус велел одному бойцу побрить его наголо, тут уж и мне все это не понравилось.

Впрочем, коли судить беспристрастно, разве можно подозревать человека в чем-то нехорошем потому, что он не желает ходить с грубо зашитым пузом и разводить вшей в шевелюре. А эта пакость у нас уже появилась.

Я никогда раньше не видел это омерзительное насекомое, но как только обнаружил — сразу узнал. И перепугался. Было такое состояние, будто тебя публично опозорили.

Через день-другой мы уже не столь остро реагировали, когда эти твари давали о себе знать. Глеб даже находил, что их наличие приносит некоторую пользу — мы злее ненавидели фашистов. А Вилька придумал афоризм: „Фашист — это вошь в человечьем облике!“

И вот Брус сидит, совсем не похожий на себя, с розовой бугристой макушкой, и прилаживает к петлицам по шпале.

Вилька подмигнул нам, напыжился и вдруг издал тихий свист… затем все сильнее, сильнее… Свист теперь походил на визг, казалось, еще миг — и рванет мина.

Брус, как только услышал зловещий свист, швырнул гимнастерку и лягушкой распластался на земле. Но вместо взрыва грянул хохот.

Капитан не сразу понял, в чем дело. Некоторое время он продолжал лежать, потом осторожно приподнял голову, обвел бойцов тяжелым взглядом, в котором еще суматошился животный испуг.

— В-в… в чем дело?

Вильке бы сдержаться. Но куда там! Наш друг закусил удила; -

— Не разорвалась, — любезно пояснил он. — Должно быть, антифашисты набили ее песком.

Брус поднялся, отряхнув с себя пыль, и сделал вид, будто не понял, что его разыграли. Однако мелкая его душонка жаждала мщения.

— Так-с, — не удержался Брус, — так-с, возьмем это на карандашик.

У него была отвратительная привычка все и вся „брать на карандашик“. Частенько при этом он вытаскивал блокнот и делал в нем таинственные пометки. И в таких случаях человеку, которого он „брал на карандашик“, становилось муторно.

Вилькина шутка вылезла нам боком.

В той же усадьбе батальон, понесший новые потери, пришлось переформировать. Он стал двухротным плюс разведвзвод и медчасть, которой заправлял остроумец фельдшер. Катя была в батальоне на особом положении. Официально она считалась санинструктором, но ей никто и никогда ничего не приказывал, каждый старался ей услужить, лучший кусочек из скудного нашего довольствия предназначался Кате. Вилька ее прозвал „дочерью полка“.

Так вот, как только батальон переформировался, мы очутились во второй роте, командиром которой комбат назначил Бруса.

Капитан начал с того, что сделал из нас пулеметный расчет. В нашем распоряжении оказался „максим“ с разбитым прицелом и искореженным щитком и прорва коробок с лентами. Мы, пожалуй, даже обрадовались такому доверию. Но Брус охладил наш пыл.

— За утрату матчасти и заведомо неприцельный огонь… — он повертел перед нашими носами парабеллумом. — Поняли?

Вилька не выдержал:

— Товарищ капитан, а в уборную вы ходите тоже с пистолетом в руках?

Брус налился краской:

— За оскорбление командира предстанете перед судом военного трибунала, как только батальон выйдет из окружения.

— Есть — предстать перед судом военного трибунала, как только батальон выйдет из окружения, — Вилька браво откозырял. — Разрешите идти?

— Разрешаю, — вяло ответил Брус. По-моему, он впервые в жизни здорово напоролся.

Разведчики сообщили: в километре от МТС в небольшом селе расположилось до роты фашистских мотоциклистов.

Комбат собрал батальон.

— Товарищи бойцы, в километре от нас — около роты фашистов. Мы — регулярная часть Красной Армии, наш долг — громить врага, уничтожать его. Приказываю: сегодня в двадцать два ноль-ноль атаковать и уничтожить роту фашистских мотоциклистов. К селу подойти скрытно… Сигнал атаки — белая ракета. Вопросы есть?

Бойцы одобрительно зашумели, мол, какие там вопросы.

И вдруг — голос капитана Бруса:

— Разрешите высказать соображения? Комбат разрешил. Брус откашлялся.

— Я считаю, — произнес он глухо, — задача командования — вывести живую силу и технику из окружения. Поэтому полагаю, что ввязываться в бой самим не нужно. Кроме того, чем ближе батальон подходит к линии фронта, тем гуще боевые порядки противника. Атакуя фашистов, мы тем самым обрекаем батальон на верную гибель…

Наступило молчание.

— Все? — спросил, наконец, комбат.

— У меня все… Впрочем, полагаю, что для успешного перехода через линию фронта прорываться следует мелкими группами.

— У кого еще есть вопросы? Комиссар откашлялся.

— Желаю сказать несколько слов, — комиссар одернул гимнастерку, подошел к командиру нашей роты и сказал, отчетливо выговаривая каждое слово — Капитан Брус, вы — трус и негодяй!

— Что?!!

— Трус и негодяй!

Честное слово, мне захотелось орать от восторга. Брус очумело моргал своими красивыми гадкими глазами. Сейчас он походил на короля, которому его подданные вдруг надавали пинков. Дрожащими руками Брус вытащил зловещую записную книжку.

Тут вмешался комбат:

— Старшина Милешин, примите командование второй ротой.

Записная книжка выпала из рук капитана Бруса.

— Комбат! — взвился вдруг Вилька. — Товарищ комиссар!.. Золотые вы мои!..

— Отставить разговоры! — осадил его Шагурин. Вилька блаженно улыбался.

Брус сейчас похож на змею, у которой вырвали ядовитые зубы. Возле него крутится Кувалда, и мы догадываемся, что он насплетничал капитану насчет Вильки, потому что Брус вдруг даже повеселел. Несколько раз он порывался что-то сказать комбату, но удержался от искушения. На нас он поглядывал искоса.

В сущности это был примитивный тип, и разгадать ход его мыслей не составляло никакого труда. Брусу не терпелось взять на карандашик и Глеба. Вскоре и Глеб очутился у него на заметке.

Сперва мы не поняли, о каком таком взаимном молчании толковал нам Кувалда, когда Вилька заметил его возле окна. Вскоре, однако, все разъяснилось. Этот верзила с масляными глазками все время вертелся возле Кати. Нас одолевало неистребимое желание изувечить его до полусмерти. Но мы сдерживались: Кувалда действовал осмотрительно.

Но на этот раз Кувалда не утерпел. Воспользовавшись тем, что мы были заняты чисткой „максима“, он отправился к хатке, стоявшей на отшибе. В хатке находилась Катя. По счастью, Глеб собрался за водой для „максима“. Путь его лежал мимо той самой хатки.

Что там произошло — никто толком не знал. Глеб в ответ на наши вопросы угрюмо молчал, а Катя тихо плакала.

Кувалду нашли в палисаднике избитого, без сознания, с проломленной переносицей.

Но в общем-то все было ясно. Никто, даже остроумец фельдшер, не помог Кувалде перевязать изувеченную морду.

Капитан Брус маялся, места себе не находил. Еще бы! Через час — атака.

Наш новый ротный — старшина, симпатичный рябой дядька с маленькими хитрющими глазками — велел установить „максим“ метрах в трехстах от южной околицы села.

Разбитый пулемет дребезжал и звякал на выбоинах. Пришлось тащить его на руках, чтобы скрытно добраться до указанной ротным позиции. Мы почти не волновались. Беспокоило другое: как бы не пропустить фашистов, если они кинутся по дороге в нашу сторону.

— Глеб, — сказал Вилька, — давай-ка будь вторым номером, а Юрка пускай поработает со „шмайсером“, все равно ему нечего делать, коробки с лентами под рукой.

— Ладно.

Завечерело, но еще не сгустилась тьма. Умница комбат, выбрал подходящее время для атаки. Мы лежали, притаившись за пыльным кустом, и нас одолевала нервная зевота. Наш батальон взял инициативу в свои руки. Кто сказал, что мы пробиваемся из окружения? Это они, фашисты, окружены, всюду их подстерегает смерть.

Мысленно мы видим, как осторожно подбираются к селу наши бойцы. В селе слышен шум моторов, патефон наигрывает разухабистый фокстрот… Разведчики снимают охрану… Тишина… Вдруг — длинная автоматная очередь, крик — и тут же в небо взлетела белая ракета, заахали гранаты, „уррр-а!!“ покатилось неудержимой волной…

Мы были уже опытными солдатами. В хаосе звуков боя мы теперь разбирались так же хорошо, как дирижер в партитуре. Наш рыкающий „Дегтярев“ работает вовсю, винтовочные щелчки сливаются в аритмичные очереди, словно ведет огонь пулемет-заика… А это фыркают наши, трофейные автоматы, слаженно, дисциплинированно. Они бьют по северной околице.

— Вот дают прикурить! — Вилька дрожит от нетерпения.

Глеб нежно улыбается.

Вдруг из-за крайней хаты на дорогу выкатился мотоцикл с коляской… третий… пятый. За мотоциклами бежала толпа фашистских солдат.

Вилька вцепился в рукоятки „максима“.

— Подпустим шагов на сто. Тогда и без прицела сработаем.

Меня прошиб озноб. Но это не страх, а нетерпение охотника, волнующегося, как бы не упустить дичь. У меня всего пять автоматных обойм.

— А, гады! — прохрипел Вилька.

Деловито затарахтел наш „максим“, поводя стволом из стороны в сторону. Фашисты взвыли, шарахнулись назад, но из села по ним ударил. „Дегтярев“… Опрокинулся один мотоцикл, второй…

Одному отчаянному фрицу все же удалось проскочить через зону смерти. Мотоцикл его с ревом промчался по дороге, перед самым нашим носом… В следующую секунду я послал ему в спину целую обойму. Для гарантии. Мотоцикл круто развернулся, опрокинулся и затих. Это было великолепное зрелище. Я упивался им. Тут-то меня и ударило по руке. Нет, не ударило. Мне показалось, будто пальцы левой руки прищемило дверью. Я вскрикнул, взглянул на руку и увидел, что безымянного с мизинцем как не бывало.

Это мне удружил рехнувшийся от страха фриц. Он напоролся на наш-пулемет, чудом уцелел, полоснул мне по пальцам из автомата и сейчас лежал в двух шагах от нас на спине, широко раскинув руки. Глеб прострочил его чуть ли не пополам.

Вилька перевязывал мне руку и чертыхался. Глеб занял его место у пулемета. Но стрельба уже смолкла.

— Все… Порядок, — проворчал Вилька, закончив перевязку. — Поздравляю с боевым ранением. Человек всего добьется, если очень захочет. На то он и царь природы.

Я молчал — мне было не до шуток.

— Слушай, царь, — продолжал Вилька, — какого рожна ты встал во весь своей несравненный рост? Любовался делом рук своих? Ох-хо-хох… Гордыня. Скажи спасибо Глебу, а то бы этот фриц не успокоился на двух пальцах.

Мне было нехорошо, поташнивало. Боль терзала уже всю руку.

Сквозь туман я увидел наших бойцов. Они несли ящики, трофейное оружие. Прокатила легковая автомашина.

Батальон свернул с дороги и шел по жнивью, сквозь кукурузные поля, по мелким балочкам.

— Головастый у нас комбат, — комментировал Вилька. — Не на восток ведет, а на север. Путает фрицев.

— Где Катя? — глухо спросил Глеб.

— С ранеными.

— Не задело ее?

— Типун тебе на язык.

Глеб вроде бы ничего особенного не сказал. Но я все понял. Чепуха, будто я без Кати не могу жить. Это он, Глеб, без нее не может. Он — и больше никто.

И мне вдруг стало легко и радостно.

— Глеб, — сказал я, — береги ее, обещаешь? Он кивнул.

Вилька рассмеялся:

— Она мне, знаешь, что утром сказала? Она сказала: „Виля, береги его с Юрой. Обещаешь?“ В том, значит, смысле, чтобы Виля и Юра вдвоем берегли его одного. Каково, а? А на нас им наплевать. Друзья!..

Он опять рассмеялся. И я тоже. Все стало на свои места. Все разъяснилось. И рука не так сильно болит. Только в душе чуточку засаднило.

— Завидую я тебе, Глеб, — сказал Вилька. Глеб промолчал.

В балочке, поросшей по склонам колючим кустарником, мы и заночевали.

Утром за меня взялся остряк фельдшер. Катя помогала ему.

— Молодой человек, — заметил он, делая обезболивающий укол. — вы не только в счастливой рубашке родились, но и в счастливых кальсонах. Еще вчера я применял в качестве обезболивающего средства самогон, а сегодня — новокаин.

Фельдшер почему-то говорил мне „вы“. Но я все равно помалкивал, хотя именно сейчас до меня, наконец, дошло, что с двумя пальцами я распрощался навсегда.

— Вы что — глухонемой? — не унимался эскулап. — Говорят вам, что вы родились в кальсонах.

— Оставьте его, — попросила Катя.

— Не оставлю. До войны я работал сельским фельдшером, имею большую, хирургическую практику… Трофейный новокаин! Надо же — такое везение человеку!

Тут я не выдержал:

— Если бы я родился в ваших кальсонах, мне бы не отстрелило пальцы.

Он оскорбился:

— Нет, как вам нравится, Катюша? Посмотрите на этого молодца! Совсем обнаглел. Все ему мало. Тогда я ему расскажу о самогоноанастезии.

Фельдшер принялся обрабатывать рану, Поскрипывая зубами, я слушал его рассказ и не очень-то ему верил. Фельдшер утверждал, что вчера ампутировали руку одному парню, как он выразился, „по живому мясу“. Бойцу дали выпить бутылку самогонки и, когда его разобрало, сделали свое дело.

— Не морочьте меня, доктор.

— Я — морочу? Это так же верно, как я доктор. И вообще… операция закончена.

— Он правду говорит, — подтвердила Катя. — И знаешь, кого пришлось оперировать под самогоном? Ткачука. У него гангрена выше локтя поднялась.

— Железный человек — этот Ткачук, — сказал фельдшер.

Я долго раздумывал, поблагодарить ли мне остряка исцелителя за операцию. Решил воздержаться. Глупо вроде. Как-никак — двух пальцев нет. Но я оценил доброту этого уже немолодого человека. Все его разговоры, остроты и шутки — это для того, чтобы отвлечь от боли, горестных размышлений.

Все-таки его неистребимая любовь к сомнительному юмору испортила торжественность момента.

— О пальцах не горюйте, юноша! — сказал он мне на прощанье. — Вы вполне полноценный индивидуум. Единственно, что утрачено — и то всего на двадцать процентов — способность ковырять в носу.

Возле палатки — самодельной операционной — меня поджидал Глеб с кучей новостей. Прежде всего он сообщил, что после вчерашнего боя у всех настроение — высший сорт. Взято много трофеев. Всяких консервов и колбас — навалом. На захваченной автомашине имеется рация; рычажок вправо повернешь — на батареях работает, влево — от электросети. Уже слушали сводку Советского информбюро. Особых сенсаций пока не передавали. Идут бои на Кексгольмском, Смоленском, Коростеньском и Уманском направлениях. На остальных участках фронта — бои разведывательного характера. Фашистские самолеты совершили налет на Москву, а наши — на Берлин. Командир запретил радировать о нашем существовании, — не желает, чтобы немцы нас запеленговали. А сейчас командир допрашивает пленного обер-лейтенанта из роты мотоциклистов. Вилька орудует в качестве переводчика и очень здорово.

В заключение Глеб вытащил из кармана плитку шоколада в яркой обертке и сунул мне.

— На, подкрепляйся.

Мы поспели к концу допроса. Обер-лейтенант, окруженный бойцами, держался с апломбом, хотя вид у него был совсем не парадный. Без фуражки, погон вырван с мясом, под глазом здоровенный фонарь. Я смотрел на его макушку, поросшую желтоватым цыплячьим пухом, и меня не оставляло странное чувство: честное слово, я где-то видел этого типа. Конечно же, видел! Эти жирные щеки, глаза навыкате, рот, похожий на куриную гузку.

Да, да! Это было восемь лет тому назад. В ту пору я, совсем мальчишкой, побывал с отцом почти на всех новостройках, а зимой тридцать третьего мы приехали в Магнитогорск.

Металлургический гигант только еще заканчивали строить, соцгород — несколько десятков однообразных зданий — томился в окружении бараков, нещадно дымивших железными печурками, а клубы гари, вырывавшиеся из труб и домен комбината, щедро оседали на снегу.

Но уже были хорошие школы. И мы, мальчишки и девчонки в затрапезных пальтишках и валенках, радовались школам; кроме того, в школах выдавали на завтрак соевые конфеты, соевые котлетки и прочую сою. По правде сказать, хотя и было известно, что соя — чрезвычайно питательный злак, из которого можно приготовить великое множество вкусных блюд, нам хотелось шоколада, яблок. Но их не было. Яблоки, шоколад поедали иностранные „спецы“.

Они их здорово ели. Иногда даже — на наших глазах.

Один такой „спец“ встречался нам, когда мы шли в школу. Громоздкий, улыбающийся, в добротном пальто и брюках „гольф“, в пестрых шерстяных чулках и башмаках на вершковой подошве, он важно шествовал, совершая утренний моцион.

Как-то при очередной встрече „неустойчивый элемент“ Зинка сказала „спецу“ — „гутен таг“ — „добрый день“, единственную иностранную фразу, которую она знала. И… в награду получила печенье! За этот подлый поступок Зинка дорого поплатилась, тем более, что печенье она тут же малодушно съела. „Спец“ же получил великолепное прозвище — Гутентаг, которое вскоре превратилось в Гутентак. Мы знали, что фамилия его Гайер, а имя Манфред и что рабочие его между собой называют Манькой. Но Гутентак нам нравилось больше. Однажды мы даже разговаривали с ним.

Вот как это произошло. На стене школы висел плакат: мчат два паровоза — синий и красный. Синий впереди, но, по всему видать, вот-вот красный локомотив обгонит синий и умчится вдаль.

И вновь встретился нам Гутентак. Он ткнул мохнатой перчаткой в плакат, весело осклабился, а потом указал на черный от копоти снег, сунул руку в сторону бараков и в заключение, издав возглас „пфууу!“, суматошно вскинул руками.

Мы учились во втором классе и поэтому с точки зрения политграмоты вполне могли оценить это „пфууу!“

Но как дать отпор мерзавцу? Выход нашел мой приятель Витька Лебедев. На» всякий случай отбежав в сторону, Витька снял варежку и показал Гутентаку кукиш.

Гутентак побагровел, залопотал что-то по-своему и быстро пошел прочь.

Мы торжествовали победу и орали вслед Гутентаку:

Немец-перец-колбаса

Съел мышонка без хвоста!

Разве я мог забыть Гутентака!

Сейчас он стоял передо мной. Он даже не очень постарел. Только щеки обрюзгли.

Должно быть, я изменился в лице. Глеб спросил:

— Что с тобой, Юрка?

Я не отвечал.

— Что с тобой, Юрка? — повторил Глеб.

Но я молчал. Я смотрел, смотрел на немецкого обер-лейтенанта. Вспомнил, как прозвали Манфреда Гайера рабочие, и крикнул:

— Манька!

Он вздрогнул и уставил на меня водянистые глаза. Он ничего не понимал и вздрогнул от окрика.

— Манька, — повторил я. — Манфред Гайер.

Он побледнел. Должно быть, его охватил мистический ужас: страшный оборванец навязывался ему в знакомые.

— Товарищ комбат, этот фашист мой знакомый!.. Комбат и комиссар опешили.

— Да-да, — торопился я, меня почему-то знобило, — я знаю, знаю его.

— Я не есть фашист! — вдруг взвизгнул Гайер.

Торопясь, глотая слова, я рассказал о Гайере, о его «пфууу!», о том, как он ненавидел нас. О! Он мечтал о том, чтобы все в нашей стране полетело крахом. Когда он показывал на плакат с паровозами и кричал «пф-фу-у-у!», он имел в виду всю нашу страну…

Такой не может не быть фашистом, он — враг, злобный враг, жаждущий нашей гибели.

Манька вынул из-за голенища бумажник, который, видимо, припрятал перед тем, как его схватили, дрожащими пальцами вытащил из него пачку фотографий.

— Вот… я есть чесни семьянин, у меня маленький детки… я есть мирний человек…

На фотографии действительно был изображен он в окружении четырех детишек — двоих мальчиков лет десяти и двух девочек чуть помладше. А вот Гайер возится в саду возле кустов роз… Гайер в охотничьем костюме верхом на лошади…

Но я не верил ему.

— Товарищ комбат! — я прямо-таки молил Шагурина. — Не верьте ему. Он — гад.

Комиссар Бобров посоветовал комбату:

— Надо хорошенько обыскать «оппель» — это ведь его машина.

С десяток добровольцев кинулись обыскивать «оппель», оборудованный замечательной рацией, работающей от сети и от аккумулятора.

Гайер исподлобья наблюдал за ними. Как только Гайер увидел, что бойцы открыли багажник, он со звериной легкостью вдруг прыгнул на стоявшего рядом с ним красноармейца, вырвал у него из рук винтовку.

Тишину прорезала, короткая очередь. Манфред Гайер вскрикнул и, схватившись за живот, повалился на спину.

Он долго не умирал, а добить его никто не решался. Катя (это она срезала его из автомата), прижавшись к Глебу, с ненавистью и отвращением смотрела на Гайера.

Среди вещей обер-лейтенанта бойцы нашли несколько комплектов шелкового дамского белья, замшевый мешочек с золотыми кольцами, браслетами и зубными коронками и еще штук пять фотографий, на которых семьянин Гайер уже не обнимает детишек, не гарцует на коне: Гайер улыбается возле повешенной девушки, Гайер стреляет в затылок пожилому колхознику…

Глеб заскрипел зубами, шагнул к Гайеру, вскинув автомат.

Все разошлись, не говоря ни слова. Мы с Вилькой легли на пожелтевшую траву. О Глебе не спрашивали. Мы знали, с кем он.

Вилька куда-то сбегал, притащил полголовки сыру, банку мясных консервов с маркой «Мейд ин Холланд», сказал излишне жизнерадостно:

— Трофеи — пальчики оближешь. А коньяку не дали, черти! Приказ Очкарика… Ешь, Юрик. Да ешь, тебе говорят!.. — Помолчав, добавил тихонько — А вообще-то он никакой не Гайер. По документам — Мирбах. Но такая же сволочь… Ешь, тебе говорят.

Аппетитно потерев ладони, Вилька вдруг заулыбался!

— Слышь, Юрка, а что я видел? Семейный этюд. Ромео и Джульетта за благоустройством, своего здорового быта. Глеб сидит голый по пояс, а Катя ему пришивает подворотничок. — Вилька хохотнул — Представляешь! К его-то рванью. Тоже мне придумала! Еще бы эполетами его украсила… Не веришь? Идем посмотрим.

Моя голова была занята другим. Что случилось со мной? Я хожу с оторванными пальцами и почти не испытываю боли, могу идти ночь напролет, не обращая внимания на кровавые мозоли, я могу есть что попало и убивать, убивать, убивать…

Кто меня этому научил?

И вдруг я все понял: меня научил Гайер, сотни, тысячи гайеров. Они убили мою юность — и я стал взрослым. Нет больше мальчишки по имени Юрка Стрельцов.

— Пойдем, что ли? — повторил Вилька. Мы пошли.

Катя и Глеб сидели, поджав ноги «по-турецки», ели бутерброды с сыром, голландское мясо и о чем-то говорили…

Если бы я был художником, я нарисовал бы с них картину. Я назвал бы ее коротко — «Счастье». Она — светлая, красивая. Он — сильный, зеленоглазый, смотрел на нее, словно перед ним сидела и жевала бутерброд богиня!..

Мы с Вилькой молча наблюдали за ними. Души наши восторгались и немножко стонали от зависти.

Мы честно завидовали чужой любви.

Они кончили есть. Катя вскочила, схватила каску и ловко выкарабкалась из балки.

— Куда ты, Катюша? — крикнул ей вслед Глеб.

— Сейчас. Тут недалеко я нашла ключ. Вода хо-ло-одная-холодная.

— Да есть же вода!

Катя уже бежала по луговине.

— Счастливые, — услышал я гортанный голос. Рядом с нами стоял крепыш Ханазаров.

— Еще какие, — Вилька вздохнул.

Они заговорили на своем языке — Ханазаров быстро, азартно, Вилька мешая русские и узбекские слова. А я стоял и чему-то улыбался.

Рев авиамотора заставил меня вздрогнуть. Я задрал голову и ахнул — в небе с победным рокотом мчался наш ястребок. Лобастый, верткий, он словно сигнализировал нам: «Свои недалеко, свои совсем близко».

Бойцы замахали руками:

— Свой!

— Родной!

— Ребята, наш, наш ястребок!

Ястребок круто спикировал, промчался над балкой, взмыл ввысь, покачал крыльями. Он узнал нас.

От счастья у бойцов навернулись на глазах слезы. Каш ястребок! Наш!

Ястребок заложил крутой вираж и повернул на восток.

И тут случилось страшное. Со стороны солнца на ястребок кинулись два «мессершмитта». Просто удивительно, откуда они появились. Их щукообразные тела тускло сверкнули в солнечных лучах и брызнули огнём. Ястребок ловко увернулся, крутанул «мертвую петлю» и, очутившись в хвосте одного из «мессеров», влепил ему из пулеметов. «Мессер» опрокинулся кверху брюхом, задымил и повалился вниз.

— Урра! — бойцы неистово замахали руками.

И вдруг по балке пронесся вздох — у ястребка отвалилась плоскость, и он стал падать, переворачиваясь через единственное крыло.

Оставшийся «мессер» спикировал на балку, ошпарил нас из пушки и пулеметов, развернулся…

Я выглянул из балки — и увидел Катюшу, она бежала, расплескивая из каски ключевую воду.

— Катя! — Глеб рванулся, но его схватил в охапку Вилька. — Катя!..

«Мессер» прострочил перед Катей дымную строчку. Катя упала. «Мессер» вновь полоснул, промахнулся. Пока он разворачивался, Катя вскочила и бросилась бежать. В руке она все еще держала каску.

И вдруг она выронила ее. Я понял, что произошло, и похолодел от горя. Вслед за каской упала Катя. И она больше уже не поднималась.

Она лежала, а над ней носился «мессер». Он больше не стрелял. Глеб вырвался, наконец, из рук Вильки и судорожными прыжками помчался к Кате.

— Куда ты, пропадешь! — орал вслед Вилька.

Но «мессер» носился над самой головой Глеба и не стрелял. У «мессера», должно быть, кончился боезапас.

Тогда и мы выскочили из балки.

«Мессер» обдал нас ревущим ветром. Под прозрачным плексигласовым колпаком фашистский пилот грозил кожаной лапой. Вот он еще описал круг, как бы любуясь содеянным, и, рыкнув мотором, исчез.

Катя лежала лицом вниз, раскинув руки. Детские кулачки ее были плотно сжаты, на спине — огромная рваная рана, из которой хлестала кровь. Рядом сидел Глеб. Он смотрел на Катю пустыми немигающими глазами. Никто не решался заговорить с ним.

Глеб не плакал, не скрежетал зубами. Он просто сидел и смотрел на окровавленную Катину спину. Потом он, словно что-то вспомнив, перевернул ее вверх лицом. Катя тихо спала, чуть приоткрыв мягкие губы. Льняные ее волосы шевелил ветерок. Казалось, тронь ее за плечо, и она проснется.

Подошел кто-то, шепнул мне на ухо:

— Скоро трогаемся. Засек нас «мессер».

Затем пришли четверо бойцов и принялись копать землю. Глеб глянул на них.

— Давайте лопаты. Мы сами.

Бойцы отдали нам лопаты, но не уходили. Им было очень жаль Катю.

— Эх, паразит, какую красоту загубил! — сокрушенно сказал один из них.

— Ладно, ладно! — грубо оборвал его Глеб. — Возьми-ка лучше лопату у него (он кивнул на меня), видишь, что с рукой.

Я сидел и смотрел то на Катю, то на яму, которую рыли специально для нее. А Катя ничего не знала и тихо спала.

И вдруг у меня задрожали руки: я увидел золотисто-зеленую муху; она села на Катину щеку, юркнула между губ, а Катя лежала тихо-тихо.

И я весь передернулся от судорожной мысли: «Катя мертва! Она не спит, ее уже нет!»

Немного погодя Катю положили в яму, забросали землей. Комиссар сказал короткую речь:

— Отомстим, товарищи. Смерть за смерть, кровь за кровь!

Батальон двинулся в путь.

Мы шли молча. Комбат приказал нам погрузить «максим» на трофейный «оппель». Но идти все равно было невыносимо трудно — подкашивались ноги.

К нам подошел командир первой роты лейтенант Гурвич. Он долго шагал рядом с Глебом, хотел, видно, утешить его, но никак не находил подходящих слов. Глеб выручил его:

— Не надо, товаровед. Ничего не надо. Слышишь? Гурвич смутился, прошептал:

— Да-да… Ну конечно… Но… я тогда солгал, я не товаровед, я — астроном. Стыдно, знаете ли, быть астрономом на войне. Всех почему-то это смешит.

— Да, действительно, нелепо. — Глеб помолчал. — Извините, что я вас — на «ты».

— Нет-нет… я очень рад.

Гурвич потрогал ладонями рыжеватую бороду.

— Да… у нас теперь два полковых знамени… А Седых уже нет… Так-то вот.

Мы прошли еще немного, и тут послышалась команда «приставить ногу». Разведчики обнаружили двигавшуюся навстречу колонну немцев с четырьмя танками. Еще чуть погодя мы узнали, что с севера и с юга на нас движется до батальона пехоты.

Комбат приказал занять круговую оборону. Местность для обороны была аховая — ровная, поросшая чахлым кустарником, но выбирать не приходилось: сзади на нас, как выяснилось, тоже напирали немцы.

Вилька и Глеб, обливаясь потом, копали пулеметные окопчики — основной и запасный, я таскал цинки с патронами, трофейные гранаты, автоматные обоймы. Приволок также несколько банок консервов. Глеб потребовал, чтобы я принес еще консервированного компоту, но компот уже кончился.

Узнав об этом, Глеб бросил коротко:

— Проворонил, растяпа!

Меня это покоробило. После гибели Кати он еще думает о каком-то компоте! И вообще держится так, словно собираемся на прогулку. Я потихоньку сказал об этом Вильке. Он поиграл губами, вздохнул:

— Чудак-человек, ничего ты не понимаешь. Много ли навоюешь не пивши не евши? А нам здесь воевать придется… Соображать надо. Принеси-ка ведро-другое воды. Пригодится — нам и «максимке».

Я принес воду и прилег отдохнуть. Побаливала раненая рука. Вилька мастерил из гранат связки. Он делал это не спеша, тщательно. Связав телефонным проводом гранаты, он оглядывал связку со всех сторон и отчищал гранаты тряпочкой от пыли и грязи.

Глеб равнодушно смотрел на его работу и вдруг ска-зал:-

— Ты б еще и в серебряную бумажку обернул.

— И так сойдет.

Наступила тишина, нарушаемая лишь стрекотом кузнечиков.

— Идут, — Глеб сказал очень спокойно. Я сперва не понял, о ком это он. Оглянулся: на востоке за небольшим увалом, клубилось пыльное облачко. Через несколько минут до нас донесся тихий рокот моторов. Он нарастал, ширился, и, наконец, на гребне увала показались танки, за ними — цепи солдат.

Наш пулемет был обращен стволом на юг, в сторону горохового поля, из-за которого выглядывал скособочившийся ветряк. Мы видели, как фашистские танки, открыв огонь с дальней дистанции, покатились на батальон с востока.

Вилька потер руки, хихикнул:

— Ребята, мы совсем забыли о трофейной тридцати-семимиллиметровке. Сейчас она им вмажет.

Пушка молчала. Стрелки тоже ждали, когда фрицы подойдут ближе. А танки садили из пушек, как бешеные. Несколько снарядов разорвалось недалеко от нашего пулемета. С визгом брызнули осколки.

Вилька скривил губы.

— Пушкари называется. Лепят в белый свет…

Он не договорил. Чуть правее ветряка показались серые фигурки. Левее ветряка выползли три танка. Противно завыли мины.

Глеб оглянулся на нас:

— Если кто хоть шаг…

— Брось, Глеб, — Вилька тихонько подтолкнул его плечом, чтобы занять место первого номера.

— Нет… я сам, — Глеб стиснул рукоятки «максима». Вилька не настаивал. Он понимал: настаивать бесполезно.

Батальон сражался исступленно. Я не могу обрисовать всю картину боя, так как мое внимание было приковано к ориентирам нашего «максима». Грохот и вой обрушились на нашу оборону. Но я уже ко всему стал привыкать. Я даже не испугался, когда в окопчик с визгом влетела мина и врезалась в мягкую землю почти до самого стабилизатора, только подумал: «Чего она не рвется?»

Глеб дернул меня за шиворот. Я покорно выполз из окопчика и наблюдал, как Вилька и Глеб откатывают в сторону пулемет. Потом они вытащили из окопа связки гранат. Вилька раскулачил одну связку и швырнул гранату в окопчик. Ахнул взрыв.

Глеб повернул ко мне багровое лицо:

— Айда обратно.

Мы вернулись в развороченный взрывом окопчик.

Дым и пыль заволокли все впереди, а когда они рассеялись, я увидел перед собой танк. Он надсадно завывал мотором, и гусеницы его гремели и лязгали. Из танковой пушки блеснуло… Еще, еще!.. Выстрелов я не слышал. В таком адском грохоте это немудрено. Нагнулся, поднял со дна окопчика связку гранат и швырнул ее в стальное чудовище.

Куда там! Она разорвалась метрах в двадцати от танка. Мне просто показалось, что он совсем близко.

Танк раз-другой ахнул из пушки, медленно двинулся на нас. Вилька нырнул за новой связкой, но в этот момент чуть левее танка показался боец. Он тяжело, на карачках, пополз к стальной махине. Еще минута — и боец исчез за танком. В бойце я узнал Ткачука.

А танк накатывался на наш окоп. Он продолжал ползти и тогда, когда на его броне, где-то сзади, взметнулся огненно-черный всполох. Но тут Вилька влепил ему связку под гусеницу. Танк закоптил, вспыхнул, от него тянуло жаром, горелой краской. Глеб, которому танк загородил сектор обстрела, сыпал очередями то левее, то правее его. Вдруг танк содрогнулся и с грохотом выбросил из башни огненный фонтан.

— Спекся, гад! — заорал Вилька.

Немцы откатились назад, к гороховому полю. Но с востока и с севера они продолжали нажимать; те, что прижали батальон с запада, остервенело забрасывали нас минами.

И опять началась атака. Мы перебрались в запасный окопчик. Неподалеку от нас распоряжался новый командир роты — старшина, рябой, подпоясанный офицерским ремнем с латунной пряжкой.

Бой шел тяжелый, но ни Вильку, ни Глеба, ни меня даже нё поцарапало. Зато батальону пришлось туго. Но он не отступил ни на шаг. Собственно, и отступать-то было некуда.

Вечером ротный передал приказ:

— Комбат сказал так: держаться до последнего, а ночью будем прорываться на север. Там у фрица пожиже, он полагает, что мы на восток рванем. — Помолчал, доба вил тихо — Очкарик теперь батальоном командует.

Глеб продернул новую ленту, сказал глухо:

— Сами прорывайтесь, а мы прикроем. Ротный покачал головой:

— Отставить. Есть кому прикрывать. Комбат приказал остаться капитану Брусу и этому… такой… Кувалдой его все зовут.

— Ясно, — тряхнул головой Глеб. — Добровольцы?

— Добровольцы.

— Скажи, пожалуйста, — рассмеялся Вилька, — какая прыть! Прямо-таки удивительно.

Ротный оборвал Вильку:

— Отставить разговорчики.

Примерно за час до прорыва наш окоп заняли Брус и Сомов. Они установили трофейный пулемет. Вилька предложил им две связки гранат. Брус отказался:

— Свои есть.

— Как знаете.

Кувалда скривил разбитую морду, окрысился:

— Чо пристал, как банный лист? Проваливайте отсюда, сопляки. Умереть спокойно не дадут.

Мы, однако, не ушли. Не было такого приказа — уходить. Мы оставили свой пулемет в запасном окопчике.

В вечернем небе вспыхивали тусклые звезды. То и дело кометами взвивались немецкие ракеты, изредка рушили тишину автоматные очереди. Вилька и Глеб сидели на дне окопчика, а я привалился возле «максима» — раненая рука ныла. Укачивал руку, как ребенка, но она не унималась.

— Не нравятся мне эти добровольцы, — сказал Глеб хмуро.

Вилька качнул головой:

— Брус — заячья душа. Злобный он, жестокий. Все трусы жестокие. Знал я одного типа по кличке Левка Фантик. По квартирам работал. Что ни ходка — мокрое дело. Боялись его все, даже урки. Зверь — не человек. Однажды, когда Фантик в Баку гастролировал, встретил он меня на Большой Морской, пьяный в стельку.

Я, конечно, сдрейфил. Кто знает, что ему на ум придет. Еще пришьет за милую душу. От такого всего жди. А он ухватил за руку — идем, мол, кутить — и все тут. Что делать? Плетусь рядом с ним, как овечка. Вышли на набережную, а тут на нас — милиция. Я, как и полагается, ручки вверх — и никаких гвоздей. Ну а Фантик-одного ножом, другого… Еле взяли. На суде прокурор спрашивает: «Подсудимый, вам инкриминируется пять ограблений квартир, сопряженных с тягчайшим преступлением — убийством. И во время ареста вы тяжело ранили сотрудника милиции, а помогавшего ему прохожего, у которого, кстати говоря, четверо детей, лишили жизни. Чем можете объяснить вашу звериную, патологическую жестокость?»

Так знаете, что ответил ему Фантик? Стоит бледный, как снятое молоко, дрожит, как малярик.

«Трус я, гражданин прокурор. От этого все. Другие, которые покрепче, возьмут барахлишко, хозяев повяжут, и порядочек. А мне жутко: вдруг как опознают! Лучше уж им не жить. Трус я, гражданин прокурор».

Вилька умолк.

— Ты это к чему? — осторожно спросил Глеб.

— А к тому… Здорово мне Брус Левку Фантика напоминает. Я еще тогда Фантика вспомнил… когда вы мне про расстрел рассказывали и как Брус обвинительной речью закатывался. Я бы сам тех гадов как миленьких кокнул. Я таких ненавижу. А Брус… он их не ненавидит — он радуется, что это не его к стенке.

— Ну а про Кувалду что скажешь? — поинтересовался я.

— Одного поля ягода. В гражданке небось громче всех за Советскую власть глотку драл. Мне, ребята, один знакомый, образованнейший, между прочим, человек, гениальный совет дал: «Милый отрок, нет омерзительней человека, чем тот, который с пеной у рта доказывает, что он больше католик, чем сам папа римский».

Незаметно сгустились сиреневые сумерки. Потяжелели редкие облака. Вселенная закуталась в вуаль с блестящими бисеринками звезд. Стало прохладно и тихо. Немецкое боевое охранение изредка отбивало автоматную дробь.

Мы сидели, молчали. Каждый думал о своем. Мне хотелось сказать друзьям многое. Но я не решался. И я вздрогнул, услышав голос Глеба:

— Ребята, неужели это мы, а, ребята? Он словно подслушал мои мысли.

А Вильке все трын-трава. Так его и тянет почесать языком.

— Ты, Глеб, — говорит, — напомнил мне одного удивительного гражданина. Опоздал я однажды на футбол. Пришел на второй тайм, а на моем месте этот гражданин сидит. Его, значит, предупреждали, что место занято, а он знай свое: «Придет хозяин — уйду». Ну пришел я, молча ему билет показываю, а он мне интеллигентно так говорит: «Это вы пришли?» — «Ну, — конечно, я, — отвечаю, — кто ж еще, как не я». А он опять за свое: «А!.. А я думал, это не вы».

Чудак, не правда ли? Так и ты, Глеб: «Ребята, неужели это мы?»

— Эх, Вилька-Вилька, — с досадой сказал Глеб. — Бить тебя некому. Я же серьезно. Мы совсем другие. Не те, не прежние. Уж, на что я — в цирке вырос. У нас нравы суровые. Но если кто покалечится или разобьется, долго о нем говорят. А сейчас… Павка… Катя… А мы ни слова, все внутри держим. Помним, а не вспоминаем. Поумнели мы, что ли?

— Поумнеешь, — Вилька шмыгнул носом. — Дураками мы были, вот что. А сейчас мы не словам — поступкам верны. Слова — что… Дым. Взрослые мы стали.

Вилька оборвал себя на полуслове, прислушался — невдалеке от нас, там, где находится наш старый окопчик, раздался шуршащий шумок.

— Кто идет?! — окликнул Вилька. Шуршание прекратилось.

— Кто идет?! — повторил Вилька и на секунду посветил трофейным фонариком.

Светло-желтый лучик выхватил из тьмы фигуру Бруса, метнулся чуть в сторону — Кувалда. Оба лежали ветров на двадцать впереди своего окопчика.

— Т-ти-ише вы, — услышал я прерывающийся голос Бруса. — Чего шум подняли?

— А ну ползи назад! — Это уже Глеб вмешался.

— Чего пристали…

— Ползи, говорят, — стрелять будем.

Легкое замешательство, шепоток. Затем голос Бруса:

— Ладно, мы сейчас.

Вилька вновь посветил фонариком. Немного погодя шуршание послышалось совсем рядом, меня обдало тяжелым запахом пота.

— Ну, вот мы, — произнес зло Брус. — Чего надо?

— Валили бы отсюда подобру-поздорову, — прогундосил Кувалда. — Чего встреваете? Сказано — мы будем прикрывать отход. Выполняйте приказ.

Вилька опять посветил фонариком, присвистнул:

— Ох, товарищ капитан, а у вас в петлицах шпал нету. К чему бы это?

Надсадно матюкнувшись, Кувалда кинулся на Вильку, и в тот миг я охнул, в глазах померкло…

Сколько времени прошло, пока я вынырнул из тьмы, — трудно сказать.

Голос ротного:

— Очухался, парень. Здорово его Брус приголубил… Ну как дела, друг?

Я еле выдавил из себя:

— Ничего… горло болит. Знакомый Вилькин говорок:

— Эх, Юрка! Тут без тебя такое вывернулось!

— Не поверишь, — подтвердил Глеб.

— Брус с Кувалдой решили прогуляться к фрицам. Мы им помешали, а они обиделись, решили нас пришпилить и ходу дать. Благо пулеметная точка в сторонке… Брус — до чего же предусмотрительный человек! — и документиками красноармейскими обзавелся. А свои документики куда дел — неизвестно.

Брус и Кувалда молчали, как дохлые.

— Отпустите нас, — вдруг попросил Кувалда — Вес равно всем нам крышка…

— Все равно, — громко прошептал Брус.

Наш ротный, рябой старшина, скрипнул зубами:

— Пошли до комбата, сволочи. Прикажет — своей рукой порешу. А ну, топай!

Глеб, Вилька и я молчали. На душе было пакостно. Немного погодя раздался револьверный выстрел… другой, и сразу же — два выстрела подряд.

— Все, в дамках, — Вилька матюкнулся. Глеб кивнул:

— Собакам… Да они и собачьей смерти не заслуживают!

Послышались шаги, голос ротного:

— Смену привел, а вы до комбата шагайте.

— Не пойдем! — взбунтовался Глеб. — Рассчитаться нам надо с фрицами.

— Разговорчики.

Мы покатили свой «максим». Кто нас сменил — в темноте так и не узнали.

Дорого обошелся батальону прорыв из фашистского кольца. Те, неизвестные бойцы, оставшиеся у немецкого ручного пулемета, держались до последнего. Это были настоящие люди.

И еще комбат — старший батальонный комиссар Бобров, родной наш Очкарик… Он тоже был настоящим человеком.

Он нас и вывел из мертвых тисков. Мы трое все время держались возле комиссара. Я бежал рядом с Бобровым, и мне припомнилась первая атака. Тогда мы держались возле Очкарика, ища у него защиты, спасения. А на этот раз мы его оберегали.

Оберегали, да не уберегли.

И вот он, родной человек, лежит на охапке сена, с простреленными легкими, булькает словами:

— Уми-ра-ю… сын-ки… И он умер.

Вилька заплакал. Навзрыд, как ребенок. И Глеб, и я — все бойцы.

— Товарищ лейтенант, принимайте командование батальоном, — это наш ротный сказал интенданту Гурвичу.

Гурвич растерялся.

— Я?.. Батальоном?.. Какой из меня командир? Я — астроном. Понимаете — астро-оном!

— Не боги горшки обжигают, товарищ лейтенант.

— Нет, вы это серьезно? — заволновался Гурвич. — Вы знаете, я не умею командовать.

Он все таки принял командование. Остаток ночи комбат удивлял нас поразительными рассуждениями.

— Смешно! — размышлял он вслух. — Исаак Гурвич, какой-то астроном и губошлеп — командир батальона. Как вам это нравится?.. Ну, положим, смерти я не боюсь. Когда подумаешь, что где-то, на расстоянии миллиардов световых лет от нашей песчинки-земли, живут звезды, какой-то паршивый фриц с автоматом — это просто смешно. Вселенная вечна и бесконечна… О какой смерти может идти речь? Но как же я буду командовать батальоном? Это же не карта звездного неба!

— Ничего, миром поможем, — уверял наш ротный. — Вы не стесняйтесь, что звездочет. Человек вы хороший, средний командир. Вам и командовать. А я подсоблю, честное большевицкое.

— Разве что поможете, — вздыхал Гурвич. — В остальном я — ничего себе. Терпеть можно… Я людей напрасно погубить боюсь. Больше я ничего не боюсь…

Гурвич не лгал. В его хлипком теле действительно жила неустрашимая душа.

На заре фашисты вновь взяли батальон в кольцо.

И тогда Гурвич, милый, добрый «звездочет», свершил то, что свершил ночью комиссар Бобров, — с пистолетом в руке кинулся на пулеметы, увлек за собой людей, а сам ушел из жизни. Ушел во имя других. Ушел, как майор Шагурин, как комиссар Бобров, как наш Павка, как те двое, что прикрывали отход.

В который раз батальон оторвался от наседавших гитлеровцев. Мы укрылись во ржи.

Рябой старшина принял командование батальоном.

— Слушай мою команду! Батальоном командует старшина Милешин. Комиссар батальона — сержант Мчедлидзе. Он же — хранитель двух полковых знамен. Беречь сержанта Мчедлидзе как зеницу ока. А если что… В вещмешке у него знамена. Ясно?

Мы отлеживались во ржи, тяжелой, осыпающейся. Очень хотелось есть, но ничего существенного пожевать не было, осталась плитка шоколада на троих. Все наши трофеи пришлось бросить в ночной свалке. Мы съели шоколад. Он оказался не такой, как наш, — сладковато-солоноватый. Очень захотелось пить, но новый комбат строго-настрого приказал до самого вечера хорониться во ржи.

Вилька сорвал несколько колосков, потер их между ладонями и попытался жевать зерна.

— Ничего вроде, — одобрительно кивнул он, однако больше не ел.

Глеб сидел угрюмый, черты лица его обострились. После гибели Кати он выглядел намного старше нас. Впрочем, неизвестно еще, как я выгляжу. Что касается Вильки, — если б не его егозливость, то и ему можно было дать лет тридцать.

Я смотрел на Глеба и размышлял: что бы такое ему сказать — ласковое, хорошее.

Вдруг он вытащил из кармана голубоватую пачку сигарет:

— Закуривайте, ребята.

Я машинально взял пачку в руки, прочитал надпись — «Голуаз».

— Французские, — сердито сказал Глеб. — Вся Европа на фашистов работает. Как могло это случиться, а, ребята?

— Сколько вор ни ворует, а тюрьмы не минует, — Вилька с удовольствием сунул сигарету в рот, сбегал прикурить, вернулся довольный. — Давно я не баловался табачком. Что же это ты, Глебик, скромных мальчиков развращаешь? Нехорошо.

Глеб неумело раскуривал сигарету.

За компанию закурил и я, вдохнул дым, поперхнулся.

— Брось, Юра, — Глеб конфузливо опустил голову. — Ни к чему это. Сдурел я. Тоска заедает.

Мне хотелось сказать другу, чтобы он взял себя в руки, что вся жизнь еще впереди…

— Вот что, — оборвал он мои размышления. — Надо сказать комбату: теперь наша очередь.

Вилька придавил окурок каблуком, удивленно вскинул бровь.

— Да, наша очередь, — повторил Глеб. — Не понимаете? Что ж, по-вашему, мы так и будем за чужими спинами прятаться? А старшина Могила, а майор Шагурин и комиссар Бобров, а эти двое… которые с трофейным пулеметом остались? Им меньше нашего жить хотелось? — В голосе его что-то дрожало.

— Глеб… — начал было я, но Вилька перебил;

На этот раз он не шутил:

— Друг хороший… Ты здорово сказал, — нынче наша очередь. Мы уже не дети…

— Не дети! Так зачем же мы все молчим? Будто ни Павки, ни Кати никогда не было?! Молчим, сами себя обманываем. Зачем молчим?

— Потому что мы стали взрослыми. Мы молчим, но помним слова Павки: «Нужно жить для других, надо ценить слова, подкрепленные поступками…» Мы помним Катины муки и мстим за нее. От нашего батальона осталась горстка. Факт. Но это все-таки батальон. Он сделал из оравы фашистов груду тухлятины. Он сражается один против трех. Один против пяти. Ты видел, как горели их танки?.. Ты прав, Глеб, нынче наш черед.

— Спасибо… ребята, — Глеб благодарно улыбнулся.

Потом мы лежали, подмяв под себя душистые колосья, вспоминали довоенную, такую далекую, неправдоподобно прекрасную жизнь, и нам казалось, будто мы говорим не о себе, а о других.

— Странно как-то, — удивлялся Вилька. — Выбили мне глаз, а я хожу, стреляю… вроде ничего не случилось. А Юрка? Если бы ему дома два пальца оттяпало — крику бы было! Здесь же в порядке вещей… Ты что руку-то, как младенца, укачиваешь?

— Дергает.

— Спасителю покажи.

— Нету спасителя, — покачал головой Глеб.

— Жалко человека… Так я о чем говорю — переменились мы. Помните самую первую бомбежку? В городском парке. Честно говоря, я тогда чуть не рехнулся от страха. Каждый взрыв, каждый визг осколка на меня впечатление производил. Был бы писателем, я бы такие красочные страницы накатал! А теперь… Ну стреляют, ну страшновато, конечно. Но главное, в душе — злоба, ненависть.

Я поразился — до чего точно выразил Вилька мои собственные мысли. И Глеб оживился:

— Верно. Ну а все-таки… вдруг убьют?

— Не верится. Кроме того, Глеб, ты сам когда-то доказывал, что погибнуть на войне — все равно что выиграть двадцать пять тысяч.

Мы рассмеялись. Глеб покусал колос:

— Какими же мы младенцами были! Помолчали.

— До чего же жить хочется, — Вилька сглотнул слюну. — Очень хочется. Слышь, Юрка, ты чего куксишься?

— Отца с матерью вспомнил. Где теперь они, что с ними?

— М-да-а, — вздохнул Глеб. — И мой старик где-то скитается.

Мы вроде ничего особенного не сказали. Но Вилька!.. Лицо его искривила болезненная гримаса.

— Вилька!

— Ничего… ничего, ребята, — наш друг провел по лицу ладонью. — Ничего… Ребята, за что меня так, а? Ребята?.. Вот вернетесь вы с войны… Все. А мне к кому?

Вилька всхлипнул. Умолк.

— Ладно, ладно, дружище, — Глеб говорил ласково, но в голосе его не было уверенности. — Все уладится.

До слез хотелось успокоить нашего друга. Однако что-то удерживало.

Вилька вновь провел рукой по лицу.

— До чего же хочется хоть одним глазом, — он не-зесело усмехнулся, — взглянуть на родной город!.. Жив останусь — разобьюсь, а съезжу.

Комиссар Мчедлидзе — тот самый артиллерист с эмалированными зубами, который совсем недавно говорил Вильке: «Памалчи, пожалуйста, дарагой!», а потом командовал нашим взводом, — комиссар Мчедлидзе целый час, наверное, ходил возле нас кругом да около и, наконец, не выдержал:

— Паслушайте, генацвале, есть один, панимаете, разговор. — Мчедлидзе нервно теребил свою дремучую бороду, и в огненных глазах его сверкали беспокойные искорки. — Вы люди умные, хочу посоветоваться. Комбат меня комиссаром сделал, не спрасил, а я совсем беспартийный… Вах, что делать?

Вилька крякнул от удовольствия — такая роскошная возможность поострить! Глеб, однако, дернул его за рукав. Вилька прикусил язык.

— Хм, — неопределенно произнес Глеб.

— Между нами, — Мчедлидзе выразительно заблестел белками и сложил пальцы щепоткой, словно собирался креститься сразу обеими руками. — Конфиденциальный разговор, генацвале.

— Понятно, — успокоил Вилька и тут же огорошил нового комиссара — Нехорошо получилось. Придется отменить приказ комбата. Первый приказ. Нехорошо — подрыв авторитета.

Мчедлидзе страдальчески закрыл глаза:

— Вах-вах-вах…

Мчедлидзе всегда казался мне человеком в летах. Возможно, он мне казался таким из-за его неправдоподобной бороды — она была у него словно вырубленная из камня, как у древней статуи — только очень буйная и ужасно-черная. Но сейчас, когда Мчедлидзе страдал, я вдруг понял, что он не старый — года на три-четыре старше нас, не больше.

И мне стало очень жалко нашего нового комиссара. Я представил себя на его месте и окончательно расстроился. Действительно, положеньице!

— Послушай, дорогой, — сказал я, незаметно для самого себя переходя на лексикон Мчедлидзе. — Не расстраивайся, не надо, ты, наверное, комсомолец, а это уже кое-что.

— Вах! Какой комсомолец? За-ачем комсомолец! Беспартийный. Совсем беспартийный. Даже не член профсоюза. Колхозный тракторист я.

Престиж наш повис на волоске. Человек обратился за помощью и советом к культурным людям, а они хлопают глазами и глупо хмыкают.

Вилька спросил:

— А партийные… Есть партийные в батальоне?

— Что за вопрос? Конечно, есть. Только все рядовые.

— В таком случае, если необходим комиссар…

— Что за вопрос? В каждой части необходим комиссар…

— …тогда назначить одного из рядовых, но партийного.

Мчедлидзе рассердился, белки его глаз налились кровью.

— Ты что, смеешься? Да? Смеешься?! Сам говорил — подрыв авторитета. Над комбатом смеешься, да?

В воздухе запахло порохом. Обидчивый Мчедлидзе вообразил, что мы разыгрываем его, чтобы посмеяться над ним и над комбатом.

Выручил Глеб. Он уже давно хмурил брови, что свидетельствовало о его напряженной мыслительной работе, и вдруг, очень к месту, сказал:

— Не волнуйся, дорогой (он тоже заразился от Мчедлидзе колоритной манерой разговаривать), оставайся комиссаром.

Мчедлидзе ахнул:

— Вах!.. Как так? Совсем беспартийный…

— Зачем беспартийный? Советская власть нравится?

— Конечно.

— Партию большевиков уважаешь?

— Зачем такие слова говоришь? Обижаешь, да? Конечно, уважаю.

— Вот и хорошо. Значит, ты беспартийный большевик. Давай, будь комиссаром, — показывай пример бойцам, уничтожай фашистов, как настоящий большевик. Хорошо будет. А как до своих пробьемся — расскажи, кому надо. Честное слово, ругать не будут. Даже похвалят, а может, даже и в партию примут.

Мчедлидзе просиял. Он долго тряс Глебу руку и выбрасывал из себя жаркие слова благодарности:

— Спа-асибо, дарагой, шени чери ме! Ах, спасибо. Умный человек! Ах, до чего умный!.. Разобьем фашистов — приезжайте все в гости… Братьями будем. Меня в Тбилиси все знают. Спраси любого: «Где живет Ва-но Мчедлидзе, сын Ираклия Мчедлидзе — чемпиона по нардам?» Любой скажет. А если не скажет, иди в Сабуртало. Там уж каждый покажет… Даже ребенок, генацвале.

Мчедлидзе подумал и добавил:

— Конечно, люди разные попадаются. На всякий случай запомните адрес: Тбилиси, Сабуртало, а дальше — там, где кукурузные поля, третий дом с левой стороны. Приезжайте, генацвале, не пожалеете. Шашлык будет, сациви — язык проглотите, лобио, маджари, хванчкара — прямиком из Кутаиси…

Он говорил с таким азартом, так умолял нас непременно приехать в Сабуртало, что казалось, война уже кончилась, и мы сейчас раздумываем: куда ехать — по домам или в гости к Мчедлидзе.

Наконец бородач выговорился и ушел.

— А что, — Вилька чмокнул губами и оттянул двумя пальцами кожу на кадыке — точно так, как это делал Мчедлидзе, — из него толковый комиссар получится. Главное — энергии на целый взвод и голова отчаянная.

Вилька не ошибся. Мчедлидзе развил кипучую деятельность. Прежде всего он объявил бойцам, что комбат и он, комиссар, глубоко верят в их стойкость и мужество. Однако вера верой, а дело делом. Это неважно, что в батальоне мало осталось бойцов и всего два пулемета. Если каждый боец будет сражаться, как герои поэмы Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре» или хотя бы как Георгий Саакадзе — фашистам придется плохо.

— Сделаем им плохо, товарищи? — задал он риторический вопрос и тут же сам на него ответил — Обязательно сделаем. Тут недалеко, возле ржаного поля, туда-сюда носятся немецкие мотоциклы и автомобили. Что будем делать, генацвале, об этом сейчас комбат сам скажет.

Старшина сказал, что придерживается взглядов покойных Шагурина и Боброва, которые считали своим долгом в любой обстановке вести активные боевые действия. Пусть фашисты дрожат от страха, пусть земля горит у них под ногами. А поэтому он, комбат, решил устроить на дороге засаду, разгромить какую-нибудь немецкую воинскую часть — все фрицев поубавится.

К вечеру батальон залег во ржи, у самой дороги. Мы установили наш «максим» на правом фланге. На левом фланге с «дегтярем» залег сам комбат.

Движение на дороге не было особенно оживленным. Изредка мимо нас проскакивали два-три грузовика, неспешно двигались задастые «першероны» с коротко подстриженными хвостами, легко тащившие тяжелые фуры, оживленно о чем-то толкуя, проехала группа самокатчиков, с треском промчался мотоциклист. Все это — мелкая дичь. Новый комбат мечтал о парочке взводов пехоты или еще о чем-нибудь в этом роде.

Первым потерял терпение Вилька. Он уверял, что чувствует себя старичком со знаменитой картины, подглядывающим за купающимися девицами.

— Вы как хотите, а я больше не могу спокойно смотреть на фрицев. Появится еще стайка колбасников — я им сделаю свинцовую клизму…

— …и комбат вгонит тебе в глотку такое угощение — не прожуешь до самой смерти. И правильно сделает. — Глеб улыбнулся — Имей терпение, Вилька. Представь себе, что ты на рыбалке и у тебя пока не клюет.

— Хм, — Вилька нетерпеливо тряхнул головой. — Это мне нравится! Мало того, что тебя каждую секунду могут распотрошить фрицы, так, оказывается, и среди друзей-однополчан есть охотники испортить тебе кровообращение.

— Суровые законы войны. Вилька вздохнул:

— Именно только это меня и утешает… Ну что ж, мальчики, давайте порыбачим.

Наше терпение с лихвой вознаградилось. Неугомонный Мчедлидзе лихо захватил «языка». Сделал он это с шиком — протянул телефонный провод поперек дороги, присыпал его пылью, а когда появился очередной мотоциклист, вскинул провод примерно на метр от земли.

Фриц оказался бесценным «языком», хотя был всего-навсего ефрейтором. Он сообщил, что через час должен проехать под охраной двух танков и нескольких вездеходов с автоматчиками важный чин из штаба группы армий «Юг».

Тут уж нас охватил настоящий охотничий азарт. Вильку трясло от нетерпения, и он все время хихикал. Ему, видите ли, представлялась морда этого важного чина, когда он превратится из охотника в дичь.

Время двигалось воловьими темпами. Так и подмывало прикрикнуть на него «цоб-цобе!»

Наконец вдалеке послышался шум моторов… Танк!.. Следом катили два вездехода, за ними — две легковых машины…

Все произошло легко и быстро. Едва головной танк с лязгом и грохотом прокатил мимо нашего «максима», из ржи выскочил красноармеец и швырнул под гусеницы связку гранат, другой боец треснул о танк бутылку с горючкой. И тут же на вездеходы обрушился огонь наших винтовок и автоматов.

Затем грохнули взрывы на левом фланге — комбат прикончил концевой танк.

Фашисты в панике бросились назад, но там их встретила группа наших автоматчиков, предусмотрительно замаскированная комбатом. Как выяснилось позже, этот тактический приемчик он позаимствовал у белофиннов.

То, что затем произошло, нельзя даже назвать перестрелкой. В десять минут все было кончено. Скорее всего вся эта кутерьма походила на маленькую Варфоломеевскую ночь. Только важный чин обвел нас вокруг пальца — он застрелился от страха. Комбат и комиссар чуть ли волосы на себе не рвали с досады. Но тут бойцы принесли толстопузый портфель с двумя блестящими замками. Вилька едва заглянул в него — ахнул: среди бумаг он обнаружил директиву командующего группой армий «Юг» по проведению боевых действий в августе месяце с указанием сроков и направлений главных ударов.

Узнав о директиве, комбат застонал:

— Эх, люди, люди!.. Была бы у нас рация… Глеб сказал:

— Между прочим, рация имеется во второй легковой машине. Одна беда — через пять-десять минут сюда нагрянут фашисты.

— Фашисты? — комбат непонимающе посмотрел на Вильку. — Ага… Ну и черт с ними. Есть у нас радист?

Радист нашелся.

— Вот что, братки, — приказал он Вильке и щуплому связисту в каске, похожему на худосочный гриб. — Надо отогнать машину с рацией в рожь и передать нашим содержание фашистской директивы.

Бойцы забеспокоились:

— Так ведь немцы, товарищ комбат…

— Тягу надо давать!

— Прикончат нас здесь, как куренков…

— Рра-азговорчики! — гаркнул комиссар. — Вы что?.. Понимать нада. Если понадобится, все здесь ляжем, а директиву обязательно передадим командованию. Ай-яй-яй-яй-яй! Нехорошо. Тысячи, десятки тысяч людей нам спасибо скажут. О других тоже думать нада.

Бойцы сконфузились.

— Занимай оборону! — приказал комбат.

На этот раз батальону досталось крепко. Немцы прикатили сразу с двух сторон. Уразумев, в чем дело, они, вопреки своему правилу не воевать в темноте, навалились на нас с остервенением. Они словно белены объелись.

Видно, гибель важного чина из штаба группы армий «Юг» изрядно подскипидарила фашистских вояк.

Батальон встретил их плотным огнем, но фашисты лезли напролом. На флангах они нас потеснили и теперь пытались взять в клещи. Пачками взлетали ввысь осветительные ракеты, заработали немецкие минометы. Мы скупо отстреливались и все гадали: загорится перестоявшаяся-рожь или нет. Во всяком случае, она дымилась.

А когда стало невмоготу, она загорелась по всему фронту. Поджечь ее приказал… комбат! Подгоняемые огненным валом, задыхаясь в дыму, бойцы попятились… бросились бежать. В эти минуты батальон понес особенно большие потери — немцы, хотя и вели стрельбу наугад, засыпали нас минами и пулями. Но они не могли нас преследовать — не позволяла горящая рожь.

Огонь гнался за нами по пятам. Комбат, что ты наделал! Ты решил нас всех сжечь заживо?! Ты с ума сошел, комбат!

…Умница, комбат!

Метров через триста кончилась рожь. И здесь же мы обнаружили автомашину с рацией. Вилька с радистом только что закончили передачу.

— Порядок! Открытым текстом фуганули!.. — ликовал наш неугомонный друг. Единственный его глаз светился во тьме. — Ну и ну!.. Ну и комбат!

— Спрашиваешь! — Мчедлидзе от избытка чувств щелкнул пальцами. — И ты тоже, биджо, ничего себе. Что хочешь праси у меня. Ничего не жаль. Желаешь полцарства — бери, дарагой. — Хочешь…

— Погоди, комиссар, — Вилька говорил уже на ходу, потому что батальон форсированным маршем шел на восток. — Не надо нам полцарства. Шепни-ка лучше комбату, чтобы он, в случае чего, вспомнил о троих джентльменах с «максимом». Теперь наша очередь прикрывать. Понял? Устрой нам это, генацвале, доставь удовольствие. По знакомству, а?

— Ва! — удивился Мчедлидзе.

Вилька невозмутимо волочил за собой дребезжащий «максим». Мы шагали рядом, нагруженные коробками с пулеметными лентами. Вдруг; Глеб закашлялся и произнес сдавленным голосом:

— Вилька!.. Друг ты наш… Вилька!

— Ну-ну, без сантиментов, граф.

У меня щекотало в носу, першило в горле. Но это не от дыма, которого я здорово наглотался. Мне было просто очень хорошо, что у меня такие друзья.

…В который раз батальон оторвался от немцев. Мы шли, шли. Если говорить начистоту, мы почти бежали.

Час… два изнурительной ходьбы. Хотелось, смертельно хотелось пить, от голода кружилась голова, поташнивало. Смертельно хотелось рухнуть на землю и спать, спать, спать!

Но батальон упрямо пробивался к своим, на восток.

Недалеко от небольшой деревушки, притулившейся на берегу реки, масляно поблескивавшей при лунном свете, мы, наконец, остановились, повалились в картофельную ботву.

— Не спать! — то и дело приказывал комбат. — Приказываю не спать. Вот вернутся разведчики, если нет фашистов в деревне, тогда и поспим.

Мчедлидзе, тихо рыча, расталкивал засыпающих.

— Эй, слушай! Маленький, да? Вставай, тебе говорят… Ты зачем такой любопытный? Сны хочешь видеть вместо кинематографа?.. Эй, кацо, вставай, а то больно будет!

Вернулись разведчики. Судьба улыбнулась батальону — в деревеньке немцев не было.

Глеб, Вилька и я постучались в первую же хату. Мы буквально валились с ног от усталости.

— Эй, хозяева, откройте! — Вилька постучал еще раз. Никто не откликнулся.

Вилька потерял терпение, саданул в дверь сапогом. Во дворе, за сараем, исходил сиплым лаем цепной пес. Мы взяли дверь в три кулака.

Наконец послышались шлепки босых ног. Вкрадчивый голос, в котором трепетал страх, спросил:

— Хто?

— Свои, дядя, открой.

— Хто — свои?

Тут уж взорвался Глеб:

— Хто-хто! Каких тебе своих? Советские мы, красноармейцы.

Тот, кто расспрашивал нас из-за двери, издал непонятный возглас — не то обрадовался, не то испугался — и стал отпирать запоры. Их, наверное, было не меньше дюжины — так долго не открывалась дверь. Но вот она распахнулась — старик в исподнем с каганцом в руках ощупывал нас быстрыми глазами, словно не веря, что перед ним советские бойцы.

— Здравствуй, папаша! Что так долго не открывал, немцев опасаешься?

— Заходьте, заходьте, хлопчики, — старик засуетился, провел нас через сени в опрятную комнату. — Радость-то какая!..

Хозяин засуетился, он прямо-таки не знал, куда нас посадить. Метнулся за ситцевую в мелких цветочках занавеску и появился оттуда уже в штанах и расписной украинской рубахе; скользнул на кухню — и тут же явился с кринкой молока, караваем пахучего хлеба и здоровенным куском сала.

Затем я слышал только чавканье, хруст за ушами, гулкие глотки — все остальное проходило мимо моего сознания; пожалуй, до той поры, пока мы не расправились со сказочным хлебом, тающим во рту салом, неправдоподобно вкусным молоком. Только тогда к нам вернулась способность соображать. Да и то не полностью — сытная еда и непреоборимое желание спать затуманили голову, и то, что говорил нам гостеприимный старик, воспринималось урывками, голос его доносился как бы издалека.

«Сынки… А я вот бобыль… Шось воны з вами зробы-ли!.. Лягайте спочивать, хлопчики…»

Прямо на полу очутилась огромная перина, и мы повалились на нее пластом. Последнее, что я подумал: «Хороший старик. Не то, что тот, — с двумя георгиевскими крестами. Не ворчун, понимает, что мы ни в чем не виноваты».

Проснулся от толчка в плечо.

— Вставай! — тормошил Глеб. — Вставай скорее! Староста сбежал.

Я ничего не понимал. Какой староста? Хозяин хаты? Так вот же он… И вдруг понял, что рядом с Глебом стоит другой старик, с длинной желтоватой бородой, похожий на апостола.

В оконце заглядывали пыльные рассветные лучики. Прямо на меня из потускневшего оклада строго смотрел по-курортному загоревший лик какого-то святого.

В хату вихрем влетел Вилька:

— В ружье!..

На улице деревеньки суетились бойцы. Кто-то в голос кричал:

— Айда за реку! Ему возражали:

— А ну побьют, как уток…

— Может, ложная тревога?

Спорам положили конец немцы. Они появились как из-под земли — возле пшеничного клина, на картофельном поле, вынырнули из кукурузы. Гром и трескотня разорвали предутреннюю тишину.

Наш батальон, кое-как заняв оборону, отбросил фашистов. Он уже привык стоять насмерть. По приказанию комбата мы поволокли наш «максим» на правый фланг. Огня не открывали. Комбат держал наш «максим» на крайний случай, когда уж совсем здорово припечет.

Первый нахрапистый штурм кончился. Наступила тишина. Только тогда я узнал, что произошло с нашим гостеприимным хозяином. Мы попали на постой к немецкому холую, к старосте! Этот хлебосол, называвший нас «сынками», поздно ночью, когда мы спали непробудным сном, улепетнул в соседний хутор, в котором стоял фашистский гарнизон. Древний старик, ночевавший на бахче, приметил выфранченного старосту, заподозрил недоброе.

Древний, высохший от времени старик-сторож опередил немцев на несколько минут. Но эти минуты спасли батальон.

Глеб размышлял вслух:

— Странно, ребята. Накормил нас, напоил, уложил спать… Прямо-таки не верится. И внешность приятная. Каких только негодяев земля не носит!.. И вообще… Раньше я так думал: симпатичный внешне человек, значит, и характер у него хороший, а все мерзавцы хромые, кривые…

— Но-но, прошу без намеков, — косо улыбнулся Вилька.

— Ну тебя, Вилька. Где-то я вычитал мудрое выражение: «Глаза — зеркало души». А что на поверку выходит? Спас нас древний старикашечка. А какие у него глаза? Сплошные красные веки и голубоватая муть. Вот вам и зеркало души! А душа у него золотая.

Вилька сказал авторитетным тоном:

— Все эти рассуждения о глазах и гармонии между внешностью и внутренним содержанием — глупистика.

— Чехов с тобой не согласен, — вмешался я. — Он писал: «В человеке все должно быть прекрасно…»

— Все красавцы — болтуны и пижоны. Яркий пример — Дантес.

— А Александр Блок?

— Блок!.. А Александр Первый?

— А Байрон?

Глеб прервал наш спор.

— Хватит спорить. Кажется, опять начинается.

— Эх, ребята, — Вилька вдруг посерьезнел. — А ведь сегодня наша очередь. Сами напросились. Не жалеете?

— Помолчи лучше. И опять загудело…

Потом появился «парламентер», хлебосольный староста.

Комбат пристрелил его, как собаку. Глеб буркнул: «У, змея!»

И вновь на батальон обрушилась огненная метель. Мы не выдержали, резанули по немцам, помогли отбить атаку. Приполз комбат, отругал нас за самовольство, а потом похвалил.

Появились танки, мы кинулись по овражку на левый фланг, к болотцу. Отсюда нам было приказано прикрывать отход батальона. Едва мы изготовились к стрельбе, один танк уже горел, а второй застыл, печально опустив пушечный ствол, словно нос повесил от огорчения.

— Все-таки мы неплохо стали воевать, — с удовлетворением заметил Вилька. — Способные ученики. Жаль только, что рано достигли призывного возраста.

Глеб и я не поняли его слов. Какого призывного возраста?

Вилька спиралью, ввинтил указательный палец вверх — и тогда мы поняли и разозлились.

— Лошак ты, Вилька.

— Закаркал!

Наш неугомонный друг тихо улыбнулся:

— Извините, ребята. Грустно мне. Изломана моя жизнь, а призываться, — он опять повинтил пальцем, — не хочется. Вы не думайте… смерти не боюсь. За хорошее дело не жалко… Мне бы хоть одним глазом посмотреть, как через десять… через двадцать лет люди жить будут… Может, попрощаемся, а, ребята?

— Брось, — Глеб тронул его за плечи. — Вспомни лучше… про Катю… как Павку.

Глеб осекся, всхлипнул.

— Глебчик, ну что ты… что ты? — Вилька растерялся. — Я так просто… Глебчик…

Грохот. Вой. Свист. Огонь. Свербящий запах гари, дым ест глаза… Пить. Пи-ить!

Как быстро пролетел день! Совсем недавно светало, а уже сумерки…

Темные головы в лакированной реке… Как называется река? А!.. Ингулец.

А «максим» все трясется и трясется. Он впал в исступленную ярость. Его не остановить. Остервенело, как живая, скачет взад-вперед его рукоятка. Пулемет жует ленту за лентой и плюет, плюет смертью прямо в ненавистные морды.

Батальон уже на той стороне реки, а «максим» все еще защищает его. Точнее, он уже защищает нас — троих.

Нам поздно уходить.

Поздно! Оказывается, это совсем не страшно. Просто некогда пугаться. Надо работать.

…Мы не слышали, как к нам подполз о н. Мы увидели его при мертвом свете ракеты: орангутанг с железным горшком на голове, ощерив клыки, метнул одну гранату и следом другую… Я полоснул в него из автомата, промахнулся… Гранаты по-змеиному шипели — одна в двух шагах, другая чуть поодаль.

Вилька знал, что шипят они не более пяти секунд. И все же он схватил одну, отшвырнул…

Гром обрушился на меня.

Когда я открыл глаза, все было кончено. Глеб навалился на него, и оба словно окаменели. Вилька не выпускал из скрюченных пальцев рукояток «максима». И он тоже походил на каменное изваяние.

Я вновь провалился во тьму.

А потом я увидел фашистского офицера в фуражке с высокой тульей. Было плохо видно, но я его все-таки рассмотрел и понял, что он боится нас. Боится, хотя и скрывает.

В эти секунды я подумал о том, что в подобных случаях люди вспоминают всю свою жизнь. Как это в приключенческих романах… «Перед его мысленным взором с калейдоскопической быстротой…»

Чепуха! Единственное, о чем я вспомнил, это о трофейной гранате, засунутой в карман штанов.

Сознание того, что фашист сейчас превратится в хлам, не вызвало во мне злорадного чувства. Я умилился: сейчас его не станет!..

Едва рассеялся черно-огненный всполох, я вновь увидел его. Рядом с ним на земле корчились его солдаты… Он вскочил на ноги. Перекосившееся лицо походило на маску ужаса. Дурными руками он рвал из кобуры пистолет.

Мне было чуточку обидно, потому что я его не убил, а он сейчас меня убьет. Чуточку обидно.

Я пошарил рукой по примятой траве. Где же автомат? Или мне просто показалось, будто я его ищу?.. Обидно! Ведь я сейчас мог его разрезать пополам… Где автомат? Как обидно…

И вдруг я успокоился.

«Его же убьют. Обязательно. Непременно. Он уже и сейчас наполовину Труп».

И я улыбнулся этой мысли, как старому верному другу, с которым суждено расстаться надолго, быть может, навсегда…

Победители

— Я же говорил, что мы бессмертны!

«За власть Советов». В. Катаев

Колонна пленных немцев походила на серо-зеленую гусеницу, разросшуюся до чудовищной величины. Солдаты шли вразброд, гусеница колыхалась, тяжело переваливала через груды щебня и кирпичные завалы, огибала остатки блокгаузов, тысяченожкой ползла мимо трупов домов, мимо каменных громад, изнемогающих от страшных зияющих ран, мимо домов-капитулянтов, с трепещущими белыми флагами.

Еще несколько часов назад серо-зеленое страшилище, подобно сказочному дракону, изрыгало огонь и смерть и, казалось, не было силы, чтобы одолеть его: на месте одной срубленной головы вырастали две новые. Но явился былинный богатырь — русский Иван. Он взмахнул мечом — и тысяченожка закорчилась в смертной муке; окуталась смердящим дымом, и вдруг из грозного чудовища превратилась в множество безобиднейших измученных существ — шофера Мюллера, краснодеревщика Штейнкопфа, официанта Аппеля, маркера Гофбауэра, горняка Пастельмана, художника Гундера, служителя при туалетной Клауса!..

Еще то тут, то там вспыхивали судорожные перестрелки, жахали коварные панцерфаусты: ошалевшие от злобы и страха «оборотни-вервольфы», подобно скорпионам, жалили и подыхали, а для мюллеров, штейнкопфов, аппелей, гофбауэров, пастельманов и клаусов все уже было кончено, хотя на чудом уцелевших стенах белели, краснели, чернели слова:

Берлин был, есть и останется немецким!

Веселый майский ветерок гонял по мостовым ржавые бинты, обрывки бумаг и мундиров, веял горьким запахом дыма, гари, играл волосами мертвецов. Руины улиц… танки с красными звездами на башнях, самоходные орудия, пушки, возле которых деловито сновали веселые парни с лихо сбитыми набекрень пилотками, бывалые усачи, солидно позвякивающие медалями. Возле полуразрушенного кафе стояла солдатская кухня, и пожилой сержант-повар одарял изголодавшихся цивильных немцев армейским борщом. На бесчисленные «данке шён» повар отвечал с достоинством:

— Битте-дритте, следующий!

Солдаты в выгоревших гимнастерках пели, пытались играть на трофейных аккордеонах.

Где-то севернее Берлина, южнее и западнее, шли кровопролитные бои, умирали люди, но здесь, в логове врага, наши воины уже жадно вдыхали воздух мира, горьковатый от дыма пожарищ.

Маленький солдат, огненно-рыжий, юркий, как ртуть, завидев колонну пленных, от избытка чувств выпустил в чистое майское небо длинную очередь из ППШ.

— Товарищ боец, — услышал вдруг рыжий.

Он обернулся. Перед ним стоял старшина. И какой старшина! Гвардеец. Именно с него и только с него писать портрет Победителя: крепкая, ладно скроенная фигура, гимнастерка без единой морщинки туго перехвачена офицерским поясом, кирзовые сапоги — черное зеркало; на груди старшины целый иконостас: три ордена Красного Знамени (два старых, навинчивающихся, третий на красно-белой муаровой ленте), полный набор «Славы», из медалей — латунный панцирь. Лицо старшины, перерезанное багровым шрамом от уха до подбородка, слегка попорченное оспой, решительно, сурово, глаза маленькие, умные.

Рыжий солдатик даже растерялся:

— Извините, товарищ старшина. Стрельнул… не удержался… Когда еще пострелять-то доведется. Крышка фашистам.

Старшина улыбнулся:

— Как тут до рейхстага пробиться, поближе чтобы? У рыжего отлегло от сердца. Радуясь тому, что все обошлось, он толково, будто всю жизнь прожил в Берлине, рассказал, как быстрее добраться до рейхстага. Только в качестве ориентиров солдат называл не улицы, а нечто другое: сожженный «фердинанд» («От него сразу же направо»), «тигр» дохлый («Как увидите, дальше идите, до груды эсэсовских мертвяков, если, конечно, их еще не убрали»), разбитые орудия. Под конец шустрый солдат не выдержал, улыбнулся до ушей:

— Счастливого пути, товарищ старшина. Замечу, однако, военный термин «как до рейхстага пробиться» снят уже с вооружения. До рейхстага свободно можно пройти.

— И то верно, — согласился старшина. — А ежели и пробиваться, так только через своих. Наставили пушек, танков да «катюш»— не продыхнешь

Старшина подмигнул рыжему и не спеша двинулся в путь.

Минут через двадцать он уже стоял перед серой дымящейся глыбой рейхстага. Тяжелые колонны, шершавые стены рейхстага уже покрылись надписями: «С приветом. Вася Хлынов из Саратова», «Мы победили!», «Что, сука Гитлер, съел?!», «Брест — Сталинград — Берлин. Фоменко», «Ура! Победа! Люся из Севастополя», «Сержант Кокурин»… «Керчь — Сталинград — Берлин. Зверев». «Мы пришли с мечом в Берлин, чтобы навсегда отучить немцев от меча». «За кровь отца. Ивченко». «Слава русскому народу». «Русские в Берлине бывали!»…

Вокруг сновали солдаты, звенели голоса связисток, регулировщиц. Какой-то обстоятельный парень в веснушках додалбливал на граните немецким штыком фамилию «Карпенко».

Старшина постоял в нерешительности, вздохнул, прошелся около трудолюбивого веснушчатого парня, облюбовал свободное местечко и, вытащив из кармана фасонистых галифе бутылочку с краской и кисточку, аккуратно вывел:

МЫ ПРИШЛИ В БЕРЛИН! ПИРОЖНИКИ

Тщательно оглядев свою работу, старшина вздохнул, словно с его плеч свалился тяжкий груз, сдернул с головы фуражку…

Он стоял с непокрытой головой, стоял, как стоят у гроба в почетном карауле, — недвижно, сурово глядя прямо перед собой, по обветренным щекам его скатывались редкие слезы.

Рослый артиллерийский капитан с двумя рядами орденских ленточек окликнул:

— Чего загрустил, старшина?.. Друзей-товарищей поминаешь?

Капитан прищурил голубоватые глаза в ожидании Ответа, не дождался и, бросив взгляд на надпись, возле которой замер старшина, вдруг изменился в лице.

— Старшина!.. Это… ты комбат?

Рябая щека, перехлестнутая малиновым шрамом, дрогнула.

— Что?.. Вы — мне, товарищ капитан?

— Ну да! Это ты написал — «Пирожники»?

— Я.

— Их было трое?

— Так точно, товарищ капитан, — старшина провел по лбу ладонью. — А вы откуда знаете?

— Погибли на реке Ингулец, недалеко от Кривого Рога… в августе сорок первого?!.

— Ну да, километров на сорок южнее.

— Что ты, старшина, что ты! Севернее… Не узнаешь, комбат? — капитан сдернул с головы щегольскую фуражку с черным околышем и мгновенно превратился в веселого юнца с желтовато-золотистой шевелюрой. — Ну же, товарищ комбат, поднатужься.

— Комбат, — озадаченно пробормотал старшина, он даже вспотел от — волнения. — Правильно, и комбатом был… Личность ваша, товарищ капитан, уж больно знакомая, а вот вспомнить… Извините… За войну кого только не повидал.

1 Капитан схватил его за плечи, потряс.

— Юрка… Юрка я, — в голубых главах капитана блестели радостные слезинки. — А я… сразу узнал, хоть ты и того… изменился, конечно, да еще фриц на твоей визитной карточке основательно расписался.

Старшина провел безымянным пальцем по малиновому рубцу на щеке.

— Не фриц это — белофинн, собака…

— А-.а… один черт. А я, как увидел «пирожников», сразу узнал тебя… Прости, старшина, за откровенность… меченый ты. Рябой… А меня… меня узнаешь? Юрка я. Юрка!

— Юрка!.. — старшина отступил шага на два, цепко ощупал глазами юного капитана, как-то по-детски, со всхлипом, втянул в себя воздух и вдруг медведем навалился на него — Юра!.. П-пирожник… Жив, окаянный!..

— Жив, как видишь… У-у… потише, комбат, ребра переломаешь… Ну и здоров!.. Комбат, родной ты мой человечище!

Удивительная эта встреча не привлекла особого внимания любопытных. В тот день, да и много дней спустя, возле рейхстага, разбитый снарядами купол которого напоминал изувеченный шлем поверженного великана, целовались и обнимались сотни, тысячи солдат — однополчане, друзья детства, люди, скрепившие побратимство кровью, незнакомые, но родные парни, радующиеся тому, что добрались-таки они сюда, сдержали клятву; от берегов Волги ползли они на брюхе, бежали с автоматами наперевес, падали, отлеживались на госпитальных койках и опять ползли, бежали, мчались сквозь огненный смерч…

И вот они здесь. Они победили! Русские, украинцы, белорусы, узбеки, казахи, армяне, грузины, азербайджанцы, прибалтийцы, евреи, буряты и чуваши… — братья-победители. Ну как тут не прослезиться, не похрустеть друг у друга в объятиях!

— Юрка! — старшина выпустил, наконец, капитана из медвежьих объятий, вновь отступил, чтобы хорошенько рассмотреть боевого друга. — Ай да пирожник! Ни в жисть не признал бы… Плечи-то, плечи!.. Ну и махина! И личность подходящая, — он развел руками, как бы говоря: «Ну, брат, и отколол ты номерок!», добавил — Жив, значит…

Капитан рассмеялся:

— Можешь еще раз потрогать. Никакой подделки.

— А дружки?

Стрельцов промолчал, потянулся за фуражкой, забыв, что она в руке, вздохнул.

— Хорошие были ребята, — старшина замигал конфузливо, словно застыдился того, что жив, здоров, а капитановы друзья умерли — только затем умерли, чтобы остался в живых он — старшина.

Капитан сказал тихо:

— Вот что, дружище, не надо больше об этом.

— Договорились, товарищ капитан.

— «Товарищ капитан! Товарищ капитан!»— рассердился вдруг Стрельцов. — Что ты мне «выкаешь»? Противно слушать. Бывший комбат, старше меня чуть ли не вдвое, друг боевой, и на тебе!.. «Товарищ капитан».

— Так ведь субординация, товарищ…

— Ну-ну! Кстати, боевой друг, давай познакомимся, не то что имени-отчества — фамилии твоей толком не знаю. Малешин… Милешин…

— Милашин… Старшина Милашин, Иван.

— А по батюшке как?

— Иван Иванович.

— Ну, а я — Стрельцов Юрий Антонович. Или просто Юрка, бывший пирожник. Здорово вы нас тогда прозвали. И поделом. Стыдно вспомнить, как мы о пирожных мечтали. Все люди — как люди. Кто об украинском борще толкует, кто слюнку пускает на рюмку водки с палочкой шашлыка, а мы — пирожные, смешные мы были, а, Иванваныч?

— Мальчонки, особенно ты, Юрий Антоныч. Не солдат, а сущее дите. И вид такой — вроде бы мамкину… эту самую… потерял. Худой, хлипкий.

— Но-но, не увлекайся, друг.

— А на поверку вышло — геройский малец оказался. Стрельцов рассмеялся заливисто, звонко. И старшина

Милашин подумал о том, что этот рослый, светловолосый капитан годится ему в сыновья. Ну сколько Юрке лет? Двадцать, двадцать один — не больше. А лицо! Обветренное, морщинки в уголках губ. А все равно видно — юнец. До сих пор небось еще растет. Только глаза у него взрослые. Бывалые глаза.

— Слушай, Иванваныч. Ну какого рожна мы торчим здесь? Надо бы нам встречу вспрыснуть. Я ведь теперь не одними пирожными питаюсь. Как у тебя со временем?

Поехали к нам в иптап. Это недалеко. Машина у меня есть, «виллис». Зверь, а не машина. А после я тебя со всеми почестями доставлю в часть. Вы где стоите?

— В Биркенвердере.

— Ого! Как же это ты у рейхстага очутился?

— Отпросился. Рассказал, стало быть, что к чему — ну и выправили документы. Все чин чином.

— Спасибо, друг, — Стрельцов взял его под руку. — Спасибо, что не забыл. А теперь — шире шаг! Не каждый день такие встречи случаются. Не каждый день Берлин штурмом берем.

На огромный город легли серые сумерки, просвеченные отблесками пожаров. Верткий виллис осторожно пробирался между грудами битого кирпича, ворохов снарядных гильз. На развалинах копошились цивильные немцы с белыми повязками на рукавах. Город еще не отдышался после изнурительного кровавого сражения, следы которого встречались на каждом шагу — черные прорезы амбразур, каменный рыцарь без головы, сброшенный с пьедестала тяжелым снарядом, комендантский патруль, конвоирующий детину в клетчатом пиджаке с разряженным панцерфаустом в руке — неопровержимым свидетельством того, что его хозяин сделал все, чтобы заработать девять грамм.

Город еще тяжело, надсадно дышал. Но все самое страшное было уже позади, и мирная жизнь исподволь захватывала улицу за улицей. Откуда-то доносились звуки баяна, хриплый тенорок выводил:

Всю-то я вселенную прое-е-е-ха-ал,

Ни-игде ми-илай не нашел.

Я-а-а в Расею возврати-и-ился,

Се-эрдцу слышится привет!

Милые личики регулировщиц улыбаются мирно, по-домашнему. Разговор двух солдат:

— …Как на гражданку выйду — сразу оженюсь. И так уж девка в девках засиделась.

— А мне не к спеху. Специальность сперва получить надо.

— Ты прямо как французский буржуй… Хороший мирный разговор.

А вот и мирные армейские будни. Младший лейтенант с солдатской «Славой» на груди ведет взвод.

— Ать-два… Четче… Ноги! Ноги не слышу! Стрельцов умилился:

— Ишь какой привереда, ногу ему послушать захотелось… Однако, Иваныч, вот мы и прибыли. Милости прошу к нашему шалашу.

Комната, в которой обосновался капитан, находилась рядом со взводом управления. Там то и дело грохотали солдатские сапоги, кто-то кого-то шумно требовал «к выходу», «на выход».

— Ты, часом, не нервный, Иваныч?

— Пусть себе колготятся. Мои нервы еще в финскую свалку заморозило.

— Ну и добро. Сейчас мы ужин соорудим. Вызову ординарца, он мигом все обстряпает. Боевой хлопец. Я ведь теперь — начальство.

— Не надо ординарца, Антоныч. — Стрельцов и Милашин нашли идеальную форму обращения — по отчеству. — Не надобно его. Руки-ноги, слава богу, уцелели. Сами управимся.

— Сами — так сами. Кстати, обратил внимание на мою жилплощадь? Баронская спальня. Даже на белье хозяйском — баронские гербы. Честное слово, не вру. Сам видел. И велел баронское барахло выкинуть. А кровать-то, кровать посмотри какая! Отделение уложить можно, и еще место останется.

— Ну его к бесу, барона твоего. Мне, признаться, есть охота. Выкладывай запасы.

Через несколько минут на овальном журнальном столике, покрытом «Фелькише беобахтер» появились пузатая бутылочка, тушенка, консервированный компот, полголовки ноздреватого сыру и даже полосатые цилиндрики консервированного пива.

Стрельцов сделал рукой приглашающий жест.

— Прошу, Иваныч. Чем богаты, тем и рады. Не угощение, а сплошное вавилонское столпотворение. Коньяк французский, тушенка американская, — «Второй фронт», компот болгарский, сыр голландский. А вот пиво хоть и трофейное, но это трофей особого рода. Американское пиво. Немцы его где-нибудь там, в Арденнах, прикарманили, а мы — у немцев. В конце концов не прогадали союзнички.

Друзья пододвинули к журнальному столику глубокие кожаные кресла с подлокотниками в виде львиных морд.

— Ну что ж, начнем, пожалуй, — Стрельцов стал разливать в дымчатого стекла рюмки коньяк.

Милашин остановил его.

— Погоди, — он отстегнул с пояса флягу. — Солдатские кружки имеются? Давай их сюда. За погибших героев, за тех, кто сгорел в аду сорок первого, чтобы нам сегодня здесь, в Берлине, на победное знамя радоваться… За них… за мертвых победителей… Вечная им слава.

Стрельцов и Милашин подняли кружки.

— Крепка российская водочка, — сказал капитан, утирая проступившие слезы.

Старшина молча кивнул головой и тоже утерся. Потом промолвил, зачерпывая ложкой тушенку:

— Молод ты еще, Антоныч. Меня не проведешь: Крепка, конечно, водочка. А солдатских слез не надо стыдиться… Ну, друг, рассказывай. Все по порядку рассказывай.

— Нет уж, ты сначала.

— А что я? Ну воевал. Пятился до самой Волги-матушки. Осерчал — вперед попер. Раненый-перераненный, ан жив. Вечный старшина. Вот и вся моя военная автобиография. Что — я? Не полных семь классов образование. А вас, стрекулистов, пруд пруди. И офицеры из вас лихие. Шустрые ребятишки. Мамкино молоко на губах не обсохло, а, поди ж ты, — по Берлинам разгуливаете!.. Нет уж, брат, давай-ка рассказывай о себе. И о товарищах рассказывай… О Геннадии, о Викторе…

— О Глебе и Вильке.

— Разве?.. А не путаешь? Мы как из окружения вышли, все вспоминали. Бойцы говорили: пирожники — это Геннадий, Юрий и Виктор. А вот фамилии никто не знал… Такая жалость.

— А имена перепутали. Я — Юрий, это точно. А они… друзья мои — Вилен Орлов и Глеб Льдовский.

— Разве? — старшина печально покачал головой. — Эх, ребята, ребята! Сколько хороших парнишек полегло. Ну давай, Антоныч, выпьем еще по одной. За Глебе и… как его…

— Вилен.

— Вот-вот. И за Вилена.

Капитан и старшина выпили. Помолчали.

— А теперь рассказывай, Антоныч. Все. Как на войну попал, как с того света вернулся.

— Долгая история.

— А куда нам торопиться? Стрельцов прикрыл глаза, задумался.

— Все по порядку?.. Ладно.; Тогда уж я начну со школьного вечера. В субботу он был, двадцать первого июня… А какого года — сам знаешь…

…Заря заглянула в распахнутое окно. Румяный лучистый лик ее с любопытством уставился на громадную кровать — хоть сказочному Циклопу впору! — с неразобранной постелью, на портрет щеголеватого гауптмана, вежливо улыбающегося со стены, и, наконец, подмигнул двум военным, сидящим возле журнального столика, уставленного снедью. Походная фляга в защитном чехле лежала на боку, доказывая тем самым, что этой ночью она послужила хозяевам на славу; пузатенькая бутылочка если и содержала в себе кое-что, то уж самую малость, на донышке.

Однако оба военных — рябой крепыш лет сорока и молодой блондин — были, что называется, ни в одном глазу. Их одолевал другой хмель — хмель печальных воспоминаний, тяжкий, разламывающий голову; против него бессильны опохмельная стопка и огуречный рассол.

Молодой военный устало потер ладонью лоб, встал, бесшумно прошелся по серебристому ковру, устилавшему пол, остановился у окна. Издалека доносились плотные удары — это гремела надвинувшаяся с Востока майская гроза; она вымывала остатки плесени и грязи.

— Антоныч, — сказал второй военный и тоже подошел к окну, — как же ты выкарабкался, дорогой?

— Хитрая штука — человек. Один упадет на ровном месте и, пожалуйста, — перелом основания черепа, а другого издырявят, как решето, — живехонек. Да что я. Ты туда вон взгляни.

На противоположной стороне улицы стоял удивительный дом. Половину фасадной стены его словно срезало чудовищным ножом. С высоты бельэтажа Стрельцов и Милашин видели его внутренности и немногочисленных обитателей: вот спальня, по ней бродит смешной человек в длинной, до пят, рубахе и ночном колпаке на голове; в соседней, через стену, квартире молодая женщина кормит грудью ребенка, а еще через стену какой-то подержанный тип с кайзеровскими усами, опасливо придерживаясь руками за остатки балкона, заглядывает в комнату кормящей женщины.

— Ну и павиан! — усмехнулся Стрельцов. И вдруг крикнул — Эгей!.. Герр сатир, гутен морген!

От неожиданности усач чуть не свалился на мостовую. Отпрянув в глубину комнаты, он долго взволнованно шевелил усами.

— Вот она, жизнь, Иваныч, видишь? По всем правилам, дому этому пора развалиться. А он живет, и происходит в нем всякая всячина. И квартирует в этом доме тонкий ценитель женской красоты.

— Все это, конечно, верно, но как же ты все-таки…

— Проще простого. Открыл глаза, вижу — передо мной библейского вида старец с бородой. «Ну, — думаю, — вот так номер! Неужто на тот свет попал? Сейчас мне, безбожнику, покажут кузькину мать». Но все обошлось благополучно. Библейский старец оказался древним дедом Панасом… Это он старосту на бахчах приметил и дал нам знать… Не дед — бриллиант чистой воды. Два месяца прятал меня в погребе и лечил разными травами. Даже колдовал. Ей-ей, не вру! Шепчет, шепчет, меня смех берет. А потом глядишь — помогло. Умница дед. И Вильку с Глебом он похоронил. В нашем пулеметном окопе закопал, вместе с изувеченным «максимом»… После войны обязательно памятник поставить надо… Ну о себе что еще рассказывать… Ушел к партизанам… Ранило. Прилетел на «Большую землю». Подлечился. А дальше — ускоренные курсы артиллерийского училища.

Стрельцов закурил, лицо его, юное, тугощекое, как-то странно постарело — и вновь стало прежним, почти мальчишеским. Лишь на выпуклом лбу залегла поперечная морщина — и так и осталась.

Милашин сидел на подоконнике задумчиво пускал кольца дыма.

— Давай о другом, Антоныч… Вот, к примеру, зачем ты на стене гитлеровскую харю терпишь? Выбросил бы в сортир. — Милашин кивнул на портрет красивого гауптмана.

— А?.. А, портрет. Да так просто. Не успел… Так, значит, насчет портрета?.. Интересно, жив этот вояка или;..

Стрельцов снял со стены портрет, повертел в руках и выбросил его в окно.

— Успокоился, Иваныч?

— Так его — фон-барона недорезанного… Эх, Антоныч! Мало мы их положили. Ой, мало! Руки чешутся, зудят. Правильно поэт Симонов писал: «Убей его!» И писатель Илья Эренбург правильно учил: «Круши их! Без разбора!» Не нравится мне последняя мода: «Немцы разные, товарищи солдаты. Есть и хорошие немцы!»— Старшина в сердцах плюнул — Знаем мы этих хороших. Где они были, когда мы в сорок первом в собственной крови захлебывались?!

— Загнул ты, Иваныч. А Тельман?

— Так его ж убили. Всех хороших немцев фашисты в расход пустили.

— Так уж всех!

В дверь заглянул солдат с лукавыми глазами, светлыми, как у молодого поросенка, — ординарец Стрельцова.

— Разрешите, товарищ капитан?

Спросил он разрешения войти — так, для порядка. Не дожидаясь ответа, шагнул в спальню.

— Вот… Добыл, значит, вам, вместо утреннего кофея. В подоле гимнастерки ординарца лежало несколько бутылок, покрытых заплесневелой пылью.

Стрельцов улыбнулся, погрозил ординарцу пальцем:

— Опять шукал, Еремей? Смотри, как бы тебя трибунал не приголубил.

— Товарищ капитан! — взмолился Еремей. Светлые его глаза влюбленно уставились на Стрельцова, и старшина понял, что ординарца и юного капитана — почти одногодков и чем-то даже похожих друг на друга — связывает фронтовая дружба, грубоватая во внешних проявлениях.

— И без тебя знаю, что я — товарищ капитан. Ты скажи лучше, зачем по подвалам шарил?

— А как же? — Еремей попытался состроить мину, какая бывает у человека, оскорбленного в лучших чувствах, но тут же опять залукавились его глаза. — А как же?

Вдруг в подвале вервольф недобитый сидит. Бдительность — залог успеха и…

— Вижу. Успех у тебя полный, — Стрельцов взял из подола Еремея одну бутылку, смахнул с этикетки вершковую пыль… — Ого!.. Взгляни-ка, Иваныч, — «херес, тысяча девятьсот первый год!»

Милашин добродушно улыбнулся:

— Мне год не важен. Главное, чтоб градусы действовали.

Еремей порывался что-то сказать и наконец выложил залпом:

— И насчет бдительности — порядок получился. Поймал, я в подвале одну зануду. Вижу — идет. Я ему: «Хенде хох!», схватил за пиджак, а у него под лацканом железка. Отвернул лацкан — «Железный крест». Ну и тип! Ногой скрипит, как немазаная телега, злой, плачет и по-русски вякает: «Не трьясите бутилька! Ви есть…» А кто я есть — не понял, должно быть, немецкого матюка загнул. Ну и запер его в подвале. Не иначе, думаю, как вервольф… Может, привести, а, товарищ капитан?

— Давай, Еремей, приводи. Но сперва закусить сообрази.

Ординарец взмахнул руками — и на журнальном столике появился завтрак, украшенный бутылками со старинным хересом. Вроде бы взмахнул Еремей скатертью-самобранкой.

— Сейчас, товарищ капитан, я и горяченького принесу.

Еремей исчез.

— Резвый парнишечка — констатировал старшина.

— И вояка хоть куда. — Стрельцов подошел к Мила-шину, обнял его за плечи — Не верится мне, Иваныч. Ты ли это?.. А вдруг… вдруг это совсем не ты! А, комбат?

Старшина вздохнул, опечалился:

— И я тебя не признал бы. Ишь как тебя вымахало! А был? Головастик. С характером, правда. И товарищи, те тоже… вечная им память и слава.

— А помнишь, какие мы страшные были? Грязные, заросшие, оборванные, голодные.

— Как не помнить!.. Я о другом думаю: как у этих мальчишек, — старшина почему-то заговорил в третьем лице, — сердца хватило жизнь свою за людей отдать?

— Сам удивляюсь, Иваныч. Довели нас фашисты…

Павку убили, Катю… О Павке мы тебе рассказывали, а Катю… Ее на твоих глазах. Помнишь?

— Как не помнить.

— Младенцев убивали, жгли, стариков… Эх, рано, рановато войну кончать!.. Чего только я не повидал… Крематории, мешки с человечьими волосами, рвы, забитые трупами.

— Ну вот, а ты говоришь: немцы разные бывают.

Вернулся Еремей. Впереди него, поскрипывая протезом, шел человек лет под пятьдесят в черной замызганной паре. Увидев Стрельцова и Милашина, вежливо снял шляпу.

— Добрий утро, камраден.

— Камраден! — вскипел старшина. — Товарищи? Где нога, где по-русски научился? Кто таков?

Немец погладил рукой небритые щеки, застенчиво улыбнулся.

— Я есть Карл Вайс, работаль садовник у хозяин этот дом барон Дитрих фон Шлейниц… А его сын — Эрвин… Мой нога похоронен под местечко Вертьячий. А русский я изучаль на Восточный поход. Я не есть фашист…

Держался он степенно, серые глаза спокойны. Неожиданно старшина сменил гнев на милостьз

— Есть хочешь?

— Спасибо.

Вайс ел деликатно, но видно было, что его одолевает волчий голод. Свирепый на словах, Едемей до того растрогался, что даже прлтащил немцу полный котелок жирной гречневой каши с огромным ломтем американского солтисона.

— Вот она — славянская душа, — сказал Стрельцов, откупоривая бутылку хереса. — Победили — и все забыли.

Немец встрепенулся.

— Осторожно! — в голосе его звучал надрыв. — Нельзя больтать. Испортить! Осторожно пить…

— Не забыли. Рука не поднимается лежачего бить. — Милашин вздохнул, вроде бы сожалея, что не может бить лежачего. — А надо бы бить… Эй, фриц, покажи «железный крест».

Вайс поперхнулся гречкой:

— Не надо так. Я есть честни человек… Не надо.

Тут уж расхохотались все трое — Стрельцов, Милашин и Еремей. Честный человек! Хороший немец. Старшина спросил жестко:

— Где ты, честный человек, в сорок первом был, а?

— Под Москау.

— Понятно. А зачем туда приперся? Звали тебя?

— Нет, не зваль. Пришлось ходить армия. Добро-вольник я есть.

— Доброволец?!!

— Яволь. Но я честни немее. Мой сын попаль Моа-бит, он быль коммунист. Его казниль. И меня хотель брать… Я спасался — ушель добровольник армия. А большой сын… его убиль ваши матросен в Севастополь. Он не хотель воевать, но матросен не хотель брать плен.

— А ты… ты почему?… Сказали тебе: покажи «железный крест»!

Вайс покорно отвернул лацкан пиджака:

— Вот.

— За что получил?

— Я пугался, русские шли под Вертьячий, как… просьба извинять… как бешены. Я защищался. Русские оторваль мне нога… На самолет меня улетели домой. Мне приходиль фортун. Я не хотель убивать… И что? Один сын убили наци, другой — матросен. Моя жена Ирма разбомбиль здесь, Берлин, американски «летающий крепость»… А я… Проклятая война!

В комнате стало тихо и грустно. Вайс молча тер кулаками глаза. Милашин смотрел на немца и удивлялся: вот он — честный немец, не фашист — просто человек. Чудно, право! Хороший немец… с «железным крестом». А ведь факт — вроде ничего, смирный.

— Зачем крест носишь? — спросил он. Вайс удивился.

— Это наград. Память о нога..

Задумался и Стрельцов. Но его одолевали другие мысли. Какая же, в сущности, нелепая штука — война! Разве не был храбр Павка?.. А его нет. Тысячи, сотни тысяч благородных Павок спят вечным сном. На долю миллиметра прицел ниже… выше-и они кончили бы войну капитанами, майорами, генералами… Наполеон тоже начинал с поручика. Ему только бессовестно повезло: он чудом уцелел на Аркольском мосту, когда со знаменем в руках бежал на картечь.

Почему не Павке, не Вильке, не Глебу с Катюшей, а мне, Юрке Стрельцову, выпал жребий выжить, чтобы мстить за товарищей!.. Будь проклят Гитлер! Почему, почему этого гнусного уголовника не переехало поездом в раннем детстве?

Подумать только! Какого-то паршивого Шикльгрубера раздавило локомотивом — и спасены десятки миллионов жизней, миру явились бы бетховены, эйнштейны, улановы, маяковские, гоголи… — А они сейчас спят в братских могилах.

Юрий налил в дымчатую рюмку вина, выпил. Он понимал, что дело не в Шикльгрубере. Но ему хотелось так думать.

Какой-то чудовищный калейдоскоп… Наводчик Сундукян, черноглазый гигант, он пришел в иптап под Минском, пришел, подбил «тигра», научил артиллеристов играть в веселую игру «палочки», полюбил санинструктора Клаву Семушкину… А через неделю от Клавы и Сундукяна осталась на земле лишь грубо сколоченная деревянная пирамидка… Генерал Черняховский — умница, талант, человек, заряженный энергией на сто жизней. Сколько раз смерть завывала над его головой! Но вот она взвыла в десятитысячный раз — и замечательного человека не стало… Он ушел из жизни. Совсем!

Как все это нелепо и несправедливо. Человек уходит за водой — и исчезает навсегда; девушка нагибается, чтобы сорвать ромашку — и падает, чтобы никогда больше не подняться; сын полка, веселый мальчишка с Орловщины, идет на концерт артистов фронтовой самодеятельности — и вдруг превращается в огненно-черный всполох!.. Бесконечная вереница смертей. Умерших не успевают оплакивать оставшиеся в живых… Недавно еще заряжающий Хасаншин, сняв пилотку, молча горевал над телом своего земляка, а немного погодя Хасаншин уже не горюет — лежит, строго сжав фиолетовые губы, и те, кому, быть может, тоже не сегодня-завтра уготовано успокоиться навсегда, стоят над ним, оплакивая без слез боевого друга.

И еще Стрельцов думал о том, что в великом горе люди находят силы бороться за счастье. Вот, допустим, пришел бы сейчас к нему, Юрке Стрельцову, волшебник и сказал: «До конца войны остались считанные дни. Ты можешь погибнуть от последнего выстрела… Ты наверняка погибнешь. Понимаешь — от последнего! Хочешь, я сделаю так, что ты наверняка уцелеешь, и девушки будут обнимать и целовать тебя под грохот салюта Победы? Только откажись от прошлого, забудь обо всем: о погибших товарищах; о боях и сражениях…»

Ей-богу! Этот идиот-волшебник получил бы такого пинка!..

Какое это счастье — всегда быть готовым умереть ради людей, ради вечной жизни, за правду. Этому Юрку Стрельцова научили Павка, Глеб, Вилька, Катя, комиссар Бобров, Гурвич, тысячи ушедших из жизни Победителей.

Молчание нарушил старшина Милашин. Он сказал немцу:

— Вот что, фриц хороший, давай-ка, выпьем… За то, чтобы и в самом деле хороших немцев было побольше.

Вайс с готовностью наполнил рюмки. Еремей похлопал немца по спине, сказал сочувственно:

— Ах ты, бедолага!

Четыре дымчатые рюмки пропели хрустальный аккорд.

Старшина опустился в кресло, с болью посмотрел на юного капитана и, прикрыв глаза ладонью, почти простонал:

— Мальчики… Пацаны вы мои родные, пирожники! Я ведь вас на героев мечтал представить.

— На героев? — Стрельцов улыбнулся. — А что? Я — за. Теперь ты о пирожниках все знаешь. Давай представляй, пока не поздно.

— Поздно, Антоныч, поздно.

— Почему? Почему поздно? — подзуживал бывшего комбата Стрельцов.

Милашин не объяснил — почему. Только опечалился еще больше. Глаза его нежно, по-отцовски смотрели на молодого капитана.

Стрельцов рассмеялся:

— Эх, Иваныч!.. Да я в шутку. Конечно же. Да разве мы тогда — ради награды?!

В соседней комнате возник короткий шумок. Приоткрылась дверь, появилась стриженная под машинку голова:

— Товарищ капитан, приказ получен: в десять ноль-ноль выступаем. Велено вам явиться в штаб полка.

Еремей засуетился.

— Вот-те елки-палки… опять воевать, — он сноровисто складывал немудреные солдатские пожитки — свои и капитана.

Вайс, сделав поклон, заскрипел к выходу.

— Стой! — крикнул ему Еремей. — Назад!.. Цурюк! Немец обернулся.

— Не уходи, камрад. Живи здесь, — Еремей обвел вокруг себя руками. — Не вернутся твои фон-бароны, честное комсомольское. Живи здесь, приучайся к новой жизни.

Вайс недоуменно смотрел на Еремея.

— Здесь. Живи. Это твой хаус. Ферштейн?

— О да!.. О да!.. — немец закивал головой. — Это есть справедливо!.. Да?

И он всхлипнул, горько жалея о том, что ни жена, ни сыновья никогда не увидят его, Карла Вайса, покуривающего сигарету в необъятной кровати Эрвина фон Шлейница.

Стрельцов застегнул воротник гимнастерки, шагнул к Милашину.

— Прощай, Иваныч. Извини, брат. Обещал со всевозможным комфортом доставить тебя в часть… Сам понимаешь, служба.

— Бывает.

Они обнялись, поцеловались трижды. По-русски.

Эпилог

По истерзанным берлинским улицам, по знаменитой кольцевой автостраде лавиной катились советские войска: стальные глыбы танков, из открытых башенных люков которых, высунувшись по пояс, улыбались молодые ребята в комбинезонах — светловолосые, смуглые, быстроглазые; вереницы «доджей» и «студебеккеров» с победным рыканьем тащили зенитные и противотанковые орудия, верткие «виллисы» тянули за собой крохотные и злые «сорокапятки»; важно покачиваясь на ухабах и выбоинах, урча моторами, двигались дивизионы эрэсовских установок, ласково прозванных русским солдатом «катюшами»; добивать войну шли танкисты, артиллеристы, связисты, саперы и, уж конечно, великая труженица матушка-пехота; она катила на тупорылых американских «студебеккерах», на ЗИСах, шла пехом, — и девчонки-регулировщицы давали ей «зеленую улицу», ибо и сверхмощные танки, и сверхдальнобойные пушки, и сверхскоростные самолеты бессильны без пехотинца — простого солдата в выгоревшей добела, просоленной потом гимнастерке, в тяжелых сапогах, в замызганной пилотке, чудом прилепившейся к уху, с автоматом в руках, неказистым, как его хозяин, на вид, но таким же безотказным, грозным в бою.

Старшина Милашин, пережидая колонну транспортеров-амфибий, присел на станину немецкой восьмидесятивосьмимиллиметровой пушки с наполовину оторванным стволом. Он залюбовался могучей воинской силой, неудержимой поступью воинов-победителей. Давно уже прошла колонна амфибий, а старшина все сидел и смотрел на войска.

Ему хотелось плакать от счастья. Вот они — курносые парнишки, обсыпанные детскими веснушками, бывалые усачи. Они идут, неудержимые, как судьба, — и издыхающая фашистская гадина судорожно извивается под тяжестью их сапог.

Они идут, взволнованные победой, полные священного гнева и великодушия. И вместе с ними незримо идут тысячи, десятки тысяч воинов, принявших на себя чудовищный удар — тогда, в кровавом Сорок Первом. Алый стяг Победы, развевающийся над рейхстагом, напоминает и об их крови, пролитой под Уманью и Брестом, в чащобах Полесья, под Смоленском и Ленинградом, у стен священной Москвы, в полынных степях под Одессой и на скалистых севастопольских тропах. Тысячи безвестных героев — Юрок, Глебов, Иванов, Ниязов, Вахтангов, Панасов — не перечесть их имен! Это они — Победители — незримо шагают сейчас по берлинским руинам.

Тысячи, десятки тысяч героев, достойных Золотой Звезды. Их столько, что не хватило бы на Звезды золота всего мира.

Но им и не надо золота. Не ради наград — во имя Отчизны сделали они то, что повелела им совесть.

И вот пришла долгожданная Победа.

…Старшина Милашин сидел на станине разбитой пушки. «Велика Россия. Подавился ею фашистский гад!.. И откуда всего столько взялось? Пушек, танков, народу!.. Велика Россия!»

Он вспомнил мальчишек-пулеметчиков, вспомнил рассказ желтоволосого Юрки.

— Велика Россия! — убежденно говорил Юрка. — Хотел ее сожрать шведский король Карл XII— подавился; сам Наполеон пытался одолеть — еле ноги унес; в гражданскую интервенты получили в рыло… Заработает и Гитлер осиновый кол в брюхо.

Юрка, Юрка! Генка, Витька! Родные вы мои ребятишки.

Старшина Милашин, не стесняясь, всплакнул. Какой-то весельчак, перевесившись через борт грузовика, озорно крикнул:

— Эй, старшина! Чего пригорюнился? Часть, что ли, свою потерял? Давай к нам, у нас весело. И щи-кашу бесплатно дают.

Милашин улыбнулся, погрозил весельчаку кулаком. Он сидел и вспоминал мальчишек-пулеметчиков. И еще думал о другом: правильно ли он поступил, не сказав правды капитану Стрельцову. Ведь ему, Милашину, собака-шуцкоровец распорол лицо финкой еще в тридцать девятом году, И Ингулец батальон его форсировал (это он точно помнит!) не севернее, а южнее Кривого Рога; Да и имена мальчишек-пулеметчиков, прозванных за любовь к сладостям «пирожниками», были (и это он тоже твердо помнит) Юрий, Геннадий, Виктор. Это точно, Виктор, даже говорил, что его имя в переводе означает — Победитель.

Подумав малость, старшина решил, что поступил, правильно. Капитан Стрельцов ошибся — мало ли старшин на белом свете, командовавших в 41-м ротами и батальонами! — а он, Милашин, сперва не разобрался, что к чему. А потом было уже поздно. Тем более, что, старшина Милашин, лежа в госпитале, слышал от солдата, потерявшего ногу под Харьковом, о геройской гибели какого-то старшины по фамилии Милешин.

— Это не твой ли сродственник? — наивно спрашивал безногий солдат. — Фамилия уж больно похожая.

Да, он, Милашин, поступил правильно. Пусть капитан Стрельцов знает, что жив старшина-комбат. Пусть знает и радуется, введенный в заблуждение святой ложью.

Сколько их — мальчишек-пулеметчиков, старшин-комбатов — покоится в братских могилах! Безвестные герои, они будут вечно жить в сердцах тех, кто с их помощью добил фашистского зверя, кому суждено жить, строить, пахать, лечить людей…

Старшина утер глаза ладонью, встал. На дороге показался порожний грузовик. Милашин замахал рукой. Грузовик остановился.

Милашин легко перемахнул через борт. Грузовик покатил навстречу лучистому весеннему утру.

1966 год, Ташкент

Content

Олег Сидельников
Пора летних каникул

Смертники

Просто парнишки

Победители

Эпилог