Людмила Мартова

Танец кружевных балерин

© Мартова Л., 2023

© Оформление. ООО «Издательство

* * *

В кружевах ее утопил, мебели incrustе' завел: на столах бронзы, фарфор, на стенах – Тинторетт, Поль Поттер, Ван-Дейк.

М. Салтыков-Щедрин, «Губернские очерки»

Все события вымышлены,

любые совпадения случайны.

Глава первая

Наши дни. Снежана

В телефоне зазвонил поставленный на полдень будильник, извещая, что отведенное на работу время закончилось. Снежана с некоторым сожалением в последний раз переставила булавки на сколке, аккуратно прикрепила коклюшки, чтобы не перепутались, и встала, разминая уставшую за два часа плетения спину. Критически осмотрела панно, выполненное примерно на три четверти. Интересно, успеет она к первому апреля или нет?

Это крайний срок, когда нужно закончить работу над картиной, которой предстояло стать центральным объектом персональной выставки русской кружевницы Снежаны Машковской не где-нибудь, а в Лозанне. Открытие выставки запланировано на первое июня, а до этого момента все экспонаты еще предстояло оценить, застраховать, доставить в Швейцарию и смонтировать экспозицию в одном из выставочных центров на авеню Бержьер, напротив великолепного замка Больо и расположенного в нем главного музея города Арт Брют.

Скромная потомственная кружевница, владелица небольшого авторского ателье Снежана Машковская даже мечтать о подобном не смела, но ее пробивная тетушка-миллионерша Татьяна Елисеева-Лейзен не видела преград, когда дело касалось чего-то действительно значимого, а организовать для внучатой племянницы персональную выставку казалось ей делом архиважным.

Несмотря на то что в прошлом году швейцарская родственница разменяла девятый десяток, активности ей было не занимать, да и силы характера тоже. Выставка знаменитого вологодского кружева стала идеей фикс, и на ее воплощение в жизнь тетушка не жалела ни денег, ни связей, ни энергии. По задумке, гвоздем всей экспозиции будет панно, выполненное по старинному сколку их общей родственницы, знаменитой в девятнадцатом веке плетеи Таты Макаровой, в котором та зашифровала местонахождение клада.

Старинный сапфировый крест, кровавый след которого тянулся из глубины веков, Тата закопала на кладбище, на могиле своей любимой учительницы Софии Брянцевой. И никто даже думать не мог, что спустя сто пятьдесят лет охота за сокровищем приведет к новому убийству, а раскрыть его поможет Снежана, праправнучка Таты, и она же расшифрует карту, что позволит извлечь крест из земли и передать на хранение в музей[1].

История эта, попав в Интернет, разошлась достаточно широко и вызвала немалый интерес, причем как в России, так и за границей. Снежана подозревала, что это внимание зарубежных СМИ в немалой степени вызвано щедро оплаченной тетушкой рекламой. Тем не менее выставку ее во многом ждали именно потому, что публика оказалась в достаточной степени разогрета детективной историей, связанной с «кружевным убийством».

По сколку-карте Снежана и плела сейчас панно. Под ее ловкими пальцами тонкая нить превращалась в изображение Горбачевского кладбища, одного из старинных некрополей Вологды, рядом с действующим Лазаревским храмом, чьи купола уходили в небо на кружевном рисунке. Из-за необходимости полностью закончить работу выставку пришлось отложить.

Сплести картину размером сто семьдесят пять на сто восемьдесят пять сантиметров, то есть почти два на два метра, было не так-то просто, особенно если учесть, что Снежана ждала ребенка. Теперь Танечке, названной в честь Таты Макаровой и Татьяны Елисеевой-Лейзен одновременно, только что исполнилось год и восемь месяцев.

За коклюшки Снежана садилась в любую свободную минуту, но их выпадало не так уж и много, поскольку она не оставляла работу в ателье практически ни на день. Да и ребенок требовал постоянного внимания, а семья для Снежаны, поздно вышедшей замуж и познавшей радость материнства в тридцать пять лет, была гораздо важнее какой-то там выставки. Пусть даже и в Лозанне.

В Швейцарии она, конечно, побывала, поскольку тетка настояла, чтобы именно туда они с Зиминым отправились в свадебное путешествие. Снежана тогда была на четвертом месяце беременности, быстро уставала, у нее отекали ноги, все время хотелось спать и отчего-то плакать, а потому она радовалась, когда двухнедельный отпуск следователя Зимина подошел к концу и им пора уже возвращаться домой.

В Лозанне на несколько месяцев задержалась мама, тактично оставившая дочь с мужем наедине в пустой квартире и наслаждающаяся видами швейцарской природы и компанией Елисеевой-Лейзен, с которой они необычайно сблизились. Ирина Григорьевна вернулась домой перед самыми дочкиными родами и помогала ей с ребенком все это время. Мамина помощь была неоценима, без нее Снежана не могла бы ни работать, ни готовиться к выставке, ни просто справиться с Танюшкой, которая, к счастью, росла спокойным и здоровым, но все-таки непоседливым и крайне любознательным ребенком.

Снежана бросила взгляд на стоящую на рабочем столе фотографию, с которой улыбалась ее кудрявая дочка, и поспешила на кухню, чтобы разогреть обед. Сейчас мама с Танюшкой придут с прогулки, нужно будет накормить маленькую капризулю, а потом уложить спать, после чего спуститься в ателье, где на два часа назначена встреча с новой заказчицей.

Детектив, в который Снежана попала почти три года назад, прославил ее и в родном городе, и в обеих российских столицах, так что клиентский поток в ателье заметно вырос. Что ж, она не против, деньги семье нужны, а что работать приходится много, так ленивой она никогда не была и усердного труда не боится.

Правда, нужно было признать, что ее трудолюбие и, как следствие, высокий доход стали причиной охлаждения мужа. Михаилу, привыкшему, что он главный и за все отвечает, не нравилось, что вклад жены в семейный бюджет значительно солиднее, чем его следовательская зарплата.

Если бы он мог, то запретил бы Снежане работать, пеняя ей, что ребенку следует уделять больше внимания. Вот только не было у него в рукаве этого козыря. Во-первых, несмотря на неплохую, а с учетом премии отличную зарплату, четверть ее съедали алименты, и на оставшуюся часть никак не могла просуществовать семья из четырех человек с маленьким ребенком, неработающей пенсионеркой и единственным кормильцем. А во-вторых, сам он уделять внимание ребенку не мог совсем из-за адовой своей работы, которая заставляла срываться с места и днем, и ночью, и в выходные, и в праздники.

Как ни крути, Танюшка росла на руках у мамы и бабушки, а доходы Снежаны позволяли ни в чем себе не отказывать, в разумных пределах, разумеется. Зимин злился, Снежана это видела, но сделать ничего не мог, а оттого раздражался еще больше, и это постепенно разъедало всю существующую между ними нежность и доверие тоже. И как Снежана ни ломала голову, придумать лекарство от этой разрастающейся ржавчины не могла.

В довершение ко всему на рождественские каникулы и Новый год из Германии приехала Ксюша, почти семнадцатилетняя дочь Зимина от первого брака, к концу длинных выходных в полной семейной идиллии заявившая, что возвращаться к матери и ее новому мужу пока не намерена, а собирается остаться с отцом.

– Ксюша, тебя там что, обижают? – осторожно спросил Зимин, и за этой его сдержанностью, нарушаемой лишь мгновенно заигравшими на щеках желваками, Снежана увидела холодное бешенство, не сулящее новому мужу его бывшей жены ничего хорошего. – Скажи мне, Пауль совершил что-то плохое в отношении тебя?

– Пауль? – Ксюша фыркнула так энергично, что обрызгала стену какао, сваренным ей Ириной Григорьевной. – Пап, да он тютя. От него только и услышишь: данке, бите, фэрцайунк! Нет, просто мне там скучно. У меня все подруги тут. И у нас с ними интересы общие, понимаешь? А там как было все чужое, так и осталось.

– Но мама же привыкл. – Зимин говорил все так же осторожно, видимо не совсем понимая, как дочь отнесется к его словам, а главное, как отреагирует на всю эту ситуацию Снежана.

Дочь опять фыркнула, правда, не так энергично. По крайней мере, стена от какао не пострадала.

– Мама! Ей все нравится. У нее новая жизнь, новый муж, новая работа. И скоро будет новый ребенок.

Так, причина неожиданного демарша становилась понятна. Бедная девочка переживает, что после того, как появится малыш, матери не станет до нее никакого дела.

– Ксюша, мама будет тебя любить всегда. Всю свою жизнь. Ты это понимаешь? – Муж отчаянно смотрел на Снежану, словно надеялся, что она поможет ему какими-то особенно убойными аргументами. Она молчала, потому что лезть в его отношения с дочерью считала неправильным. – Никакие другие дети этого не изменят. У меня же тоже есть Танюшка, но ты не сомневаешься, что я тебя по-прежнему люблю?

– Сомневаюсь, – сверкнула глазами девушка. – Ты же не хочешь, чтобы я с тобой жила.

– Ксюша, я изначально хотел, чтобы мама, уезжая, оставила тебя со мной. И ты это знаешь. Тогда ты первая рвалась за границу, мечтая жить и учиться в Германии. Так что твой упрек как минимум несправедлив. Если ты серьезно хочешь остаться здесь, то, разумеется, я буду этому рад. А вот мама – не уверен. Поэтому изначально нам нужно получить ее согласие, а уже потом говорить обо всем остальном.

Первая жена, как ни странно, оставить дочь у отца согласилась.

– Я так устала от ее капризов, – сказала она нервно, – а в моем положении расстраиваться и переживать вредно. Пусть какое-то время поживет у тебя, глядишь, потом и образумится. Ей до университета еще два года, она же класс пропустила, когда сюда переехала. Разумеется, высшее образование она будет получать в Германии, это даже не обсуждается, но время еще есть, так что пусть тебе нервы помотает, а не мне. Деньги мне можешь не переводить. Тем более что слезы это, а не деньги. Триста евро в любом случае мне погоды не делают.

– Ты всегда умела виртуозно унижать, – процедил Зимин сквозь зубы. – И то, что наша дочь от тебя сбегает, во многом объясняется именно этим фактором. Решено, она останется у меня.

– И что? Твоя молодуха не возражает? – скептически осведомилась первая жена. – Ой, извини, я все время забываю, что она всего на пару лет младше меня. Ты хоть с ней посоветовался, Зимин? Или, как всегда, единолично принял решение, наплевав на мнение окружающих? У вас так-то тоже ребенок.

– Я разберусь, Маша, – сообщил Зимин и шмякнул телефон на стол, чувствуя, что впадает в бешенство.

Он всегда впадал в бешенство, когда разговаривал с первой женой. Снежана это знала. К тому, что Ксюша останется жить с ними, она отнеслась спокойно. Разумеется, ей и в голову не пришло спорить. Это его дочь, часть его прошлой жизни, которая неотделима от самого Зимина. К чему Снежана оказалась не готова, так это к тому, что муж примет решение обосноваться со старшей дочерью в их старой квартире, стоявшей пустой два с половиной года, с того самого момента, как он переехал к ней.

– Зачем, Миш? – спросила она, когда Зимин озвучил ей свое неожиданное решение. – У нас большая квартира, неужели мы все не разместимся в четырех комнатах?

– И как ты себе это представляешь? – спросил он довольно нервно. – Одна комната – наша спальня, вторая – Ирины Григорьевны, в третьей твоя мастерская. Мы что, оставим Ксюшу жить в гостиной? Так это не годится. Одно дело – провести на диване каникулы, другое – спать на нем постоянно. И компьютерного стола там нет, и шкафа, чтобы вещи развесить. К той квартире она привыкла, там все родное. И комната у нее своя, и вещи многие остались, и до старой школы пять минут ходу.

Снежана не хотела спрашивать, но все же спросила, понимая всю унизительность положения, в котором оказалась.

– А как же я, Танюшка? Ты понимаешь, что нельзя жить на две квартиры и оставаться полноценной семьей? Ты куда собираешься приходить со своих дежурств? К которой из дочек?

– Снежана, не нагнетай, пожалуйста, – сквозь зубы попросил Зимин. – Я не бросаю ни тебя, ни Танюшку. Просто у вас налаженная привычная жизнь, и моя задача отца наладить такую же для Ксюши. Ей непросто дался наш с Машей развод, ты же видишь, что она не прижилась в чужой стране и страшно переживает, что у родителей новые семьи и дети. Ей кажется, что ее стали меньше любить, и хотя это не так, в переходном возрасте недалеко до беды.

– Миша, твоей старшей дочери скоро семнадцать лет. Ее переходный возраст давно позади. Да, жизнь вокруг изменилась, но не мы с Танюшкой тому виной. Я появилась в твоей жизни, когда вы с Машей были уже в разводе. Я ничего ни у кого не отняла.

– Тебя в этом никто и не обвиняет.

– Да, но наказывает. Без вины. Вместо того чтобы встроить Ксюшу в твою новую семью, ты ее разрушаешь. Миша, а тебе не кажется, что ты просто стремишься вернуться в прошлое, потому что осознал, что совершил ошибку, женившись на мне? Там, в старой жизни, в прошлой семье, тебе было лучше, спокойнее и проще. И ты реконструируешь прошлое, пусть и в усеченном виде, без Маши, но все же прошлое, в котором ни мне, ни Танюшке нет места.

Муж помолчал, то ли обдумывая, что она сказала, то ли собираясь с силами.

– Ты знаешь, наверное, это правильно, какое-то время нам пожить отдельно, – наконец проговорил он через силу. – Я действительно считаю, что Ксюше это пойдет на пользу, а ты этого практически не заметишь. Ты же знаменитость и деловая леди, у которой день расписан по минутам. Когда я возвращаюсь с работы и падаю тебе под бок, ты мимоходом интересуешься, как дела, а потом уходишь в мастерскую, где сидишь за своими чертовыми коклюшками до часу ночи. Даже твоя мать интересуется мною с бо́льшим энтузиазмом, чем ты.

Снежане стало так обидно, что даже дыхание перехватило. Ну не может же муж не видеть, насколько ей трудно все успевать. На ней и управление ателье, и выполнение самых ответственных заказов, и подготовка к выставке, и Танюшка. Да, она действительно сидит за плетением до глубокой ночи, но лишь потому, что днем у нее не хватает на это времени. И спит она не больше шести часов, а то и меньше. И упрекать ее в холодности к мужу нечестно и несправедливо, особенно если учесть, что сам он приходит домой не раньше девяти вечера, и такой уставший, что даже говорить не может.

– Хорошо, будем считать, что ты прав, – спокойно ответила она, проглотив слезы. – Разумеется, дверь моего дома всегда будет для тебя открыта, если ты захочешь увидеть Танюшку.

– Дверь ТВОЕГО дома, – саркастически заметил Зимин. – Не НАШЕГО, а именно ТВОЕГО. Ты так и не дала мне возможности считать этот дом своим. И нет ничего странного в том, что я хочу вернуться к себе домой.

– Хочешь – возвращайся, – сказала Снежана и ушла в комнату-мастерскую. Звон коклюшек всегда ее успокаивал.

Через пару дней Зимин и Ксюша переехали в свою квартиру, налаживая новый совместный быт, а Снежана осталась с мамой и Танюшкой, обреченно осознавая, что на самом деле в ее ежедневном укладе практически ничего не изменилось. Отсутствие Зимина на повседневной жизни никак не сказывалось.

– Наверное, надо признать, что я не создана для семейных отношений, – со вздохом делилась она с мамой в последний день января, когда, уложив Танюшку спать, они сидели на кухне за ароматным чаем.

Ирина Григорьевна заваривала удивительный чай, колдуя над ним, добавляя какие-то травы и смешивая разные сорта. К чаю прилагались брусничное варенье и ватрушки с творогом, испеченные тоже Ириной Григорьевной. Нет, без мамы Снежана бы совершенно точно пропала.

– Проект под названием «Замужество» завершился полным крахом, – продолжила она. – И единственное, чему надо искренне радоваться, так это тому, что у меня теперь есть Танюшка. За это я буду Мише благодарна до конца моих дней. Если бы не он, так и сидела бы я бездетной старой девой.

– На мой взгляд, ты слишком драматизируешь ситуацию, – ответила мама степенно. – Ничего страшного не случилось. Произошло лишь то, что вы – два эгоистичных одиночки – не можете пойти навстречу друг другу, отказавшись от каких-то привычек и личного комфорта. Это вполне нормальный процесс притирки, который всегда бывает, когда сходятся люди зрелые, имеющие опыт прошлой жизни без своей второй половинки. Но это, разумеется, пройдет. Дело в том, что вы действительно любите друг друга, а в таком случае все рано или поздно налаживается.

– То есть ты считаешь, что это я виновата в сложившейся ситуации? – Снежана ушам своим не верила.

И это говорит ее мудрая и добрая мама, всегда выступавшая на стороне дочери?

– Я этого не говорила. Я сказала, что ты ТОЖЕ виновата. Надеюсь, обида и гордыня позволяют тебе понимать смысловую разницу?

– И в чем именно я не права?

– В том, что ты задвинула интересы своего мужа на последнее место. – Она заметила, что Снежана готова протестовать, и остановила ее повелительным движением руки. – Нет, я все знаю про твою занятость. Но семейная жизнь – это постоянный компромисс. Так уж устроены мужчины, что им важно чувствовать себя в центре вселенной. Вернее, быть этой вселенной. А Миша никогда ею не был. Он лишь одно из светил в созданном тобой созвездии и далеко не самое яркое. Тебе кажется, что ты все ловко устроила, жонглируя разными делами одновременно и равномерно распределяя время. Вот только ему этого мало.

– И от чего я должна была отказаться? – саркастически спросила Снежана. – От ребенка, от тебя, от бизнеса, приносящего деньги, или от персональной выставки в Лозанне?

– Господи боже ты мой. Иногда мне не верится, что я воспитала такую глупенькую дочь. – Мама наклонилась и в противовес своим словам поцеловала Снежану в лоб. – Да ни от чего не нужно отказываться. Дело всего-навсего в смысловых акцентах. Не в том, что ты делаешь, а как ты это подаешь. Помнишь этот замечательный анекдот про то, чем крыса отличается от хомяка?

– У нее пиар плохой, – буркнула Снежана.

– Вот и у тебя плохой пиар, моя девочка. Ты не сумела показать своему мужу, насколько он важен и значим для тебя. Ты, наоборот, стремилась ему показать, какая ты смелая, самостоятельная, решительная, готовая закрывать собой все амбразуры. А мужчины этого не любят. Им важно чувствовать себя защитниками. Особенно в вашей ситуации.

– А что в нашей ситуации такого особенного? – Снежана слушала с искренним интересом. Давно у них с мамой не выходило поговорить по душам, все времени не было.

– Вы познакомились и сошлись на том, что ты попала в беду, а Миша тебя спас. Ему и дальше было важно тебя спасать, но ты всячески от этого уклонялась, показывая ему, что все его усилия ничего не стоят. Спасибо, сами справимся. Что же удивительного в том, что при первой же возможности он кинулся спасать кого-то другого. Ксюшу.

– И на чем тогда основана твоя уверенность, что у нас все наладится?

– На знании жизни. – Мама улыбнулась. Улыбка осветила ее немолодое, но все еще красивое лицо когда-то очень любимой женщины. – Во-первых, я точно знаю, что твой муж тебя любит. Поверь, я на собственном опыте знаю, как это бывает, и могу отличить любовь от временного увлечения. А во-вторых, он кинулся удовлетворять свой инстинкт защитника, спасая свою дочь, а не какую-то другую женщину. И это как нельзя лучше подтверждает правоту моего первого постулата.

– И что делать? – спросила Снежана. Закручинившись, она подперла рукой щеку – ни дать ни взять сестрица Аленушка.

– Ждать. Бог любит терпеливых. Совсем скоро твой муж поймет, как сильно ему тебя на хватает, и когда это произойдет, ты должна будешь сделать первый шаг навстречу, потому что мужчине очень трудно признаться, что он совершил дичайшую глупость.

– И как долго ждать?

Снежана вздрогнула, вдруг представив себе долгую жизнь, в которой больше не будет следователя Зимина. Нет, пожалуй, такой жизни она не хотела.

– Кто ж знает. – Мама пожала плечами. – Если тебе повезет, то судьба подкинет ситуацию, в которой он будет вынужден снова броситься тебе на помощь. Тогда осознание придет быстрее. А если нет, то оно все равно придет. Скажем, когда спасение Ксюши перейдет в рутинную фазу и вместо глобальной цели опять возникнет обыденность, невыносимая оттого, что рядом нет тебя. А Ксюша, кстати, девочка хорошая. Мне понравилась.

– Пока что эта хорошая девочка оттяпала у Танюшки папу в свою полную собственность.

– Это так кажется. – Мама вдруг засмеялась. – Уверяю тебя, папа в полной и безраздельной собственности ей точно не нужен, потому что в скором времени он будет требовать, чтобы Ксюша ему тоже принадлежала полностью и безраздельно, а это совершенно точно не входит в планы этой юной леди. А что касается Таточки, – Ирина Григорьевна называла внучку именно так, – так она ровным счетом ничего не потеряет, ведь ее вечно занятой отец будет стремиться проводить с ней каждую свободную минуту. Она же чудо и прелесть, и твой Зимин от нее без ума.

Снежана в правдивости конструкции «твой Зимин» была не уверена, но верить маме очень хотелось. С того разговора прошло уже почти три недели, а с того момента, как муж переехал в отдельную жизнь, – полтора месяца, и пока никаких признаков того, что ситуация поменяется, Снежана не наблюдала. Ее муж звонил каждое утро, выясняя, все ли у них в порядке. В течение дня он старался заехать, чтобы повидать Танюшку, но делал это тогда, когда у него выдавалось свободное время. Иногда утром, иногда днем, иногда вечером.

Если Снежана в это время была дома, то она обязательно выходила к нему, подставляя щеку под дежурный поцелуй. Днем кормила супруга обедом, понимая, что он не успеет поесть в другом месте. Вечером Зимин от еды отказывался, потому что дома его ждал приготовленный Ксюшей ужин. Тогда сердобольная Ирина Григорьевна совала ему пакеты и судочки с пирожками, незаправленными салатами, котлетами или рыбой в кляре, которую Зимин очень любил.

По выходным, если не было дежурства, он забирал младшую дочь и уходил с ней гулять, возвращая домой веселую, разрумянившуюся, заливисто хохочущую Танюшку и становясь за эти два часа словно на пять лет моложе: таким же радостным, беззаботным, улыбающимся и краснощеким. После каждого такого визита на холодильнике обнаруживались оставленные им деньги. Разумеется, Снежана могла без них прожить, но дело было не в деньгах, а в ответственности, которую следователь Зимин нес за свою, нет, не семью, а просто младшую дочь. Они про эти деньги никогда не говорили.

Иногда, возвращаясь из ателье, Снежана обнаруживала мужа сидящим с мамой на кухне. Ирина Григорьевна его кормила, он с благодарностью ел и рассказывал ей что-то, а она слушала с живым и искренним интересом. Она действительно любила зятя. Вот только в отношениях со Снежаной все равно оставались холод и отстраненность, которые никак не проходили. И повод ее спасти все не появлялся, так что приходилось следовать совету мамы и просто ждать. Как она говорила: Бог любит терпеливых? Что ж, постараемся ему понравиться.

Она выключила кастрюлю с разогретым супом и снова бросила взгляд на часы. Десять минут первого, что-то мама с Танюшкой сегодня задерживаются. Раздался звонок в дверь, и, улыбнувшись, Снежана пошла открывать, предвкушая, как подхватит на руки дочь, расцелует в холодные с мороза щечки, начнет раздевать, тормоша и щекоча, а та будет заливаться веселым смехом, обхватывая ручонками мамину шею.

Она повернула ключ, распахнула дверь и слегка оторопела, увидев на пороге не маму и дочку, а соседку со второго этажа, одинокую тихую старушку Лидию Андреевну. Жила та очень замкнуто, не обременяя соседей своей персоной. Несмотря на то что с незапамятных времен они обитали в одном подъезде, в квартире у Лидии Андреевны Снежана никогда не бывала.

Та, будучи женой инженера-химика, работающего на крупных промышленных производствах, вслед за мужем моталась по всему миру, преимущественно по странам социалистического лагеря, разумеется. Когда муж вышел на пенсию, они вернулись домой и, будучи бездетными, тихо жили вдвоем, пока несколько лет назад муж не скончался, оставив Лидию Андреевну одну.

О помощи она никогда не просила, свое общество не навязывала, проблем не создавала, а встретившись в подъезде или на улице, здоровалась вежливо, вот и все. Тем удивительнее сейчас для Снежаны было видеть соседку на пороге.

– Здравствуйте, Лидия Андреевна, – опешив, проговорила она. – У вас что-то случилось?

– В том-то и дело, что я сама не знаю, случилось у меня что-то или нет, – сказала старушка чуть виновато. – Снежана, деточка, мне нужно с вами поговорить.

– Да вы проходите, – спохватилась Снежана. – Что ж на пороге стоять. Сейчас мои с прогулки вернутся, мы вместе с вами пообедаем, а потом я Танюшку уложу, и поговорим.

По-хорошему, потом Снежане нужно бежать на встречу с заказчицей, но отфутболить соседку посчитала невежливым со своей стороны.

– Нет, это долгий разговор, а у вас сейчас времени на него нет. – Лидия Андреевна имела наметанный глаз и неуверенность Снежаны отметила. – Давайте мы договоримся, что когда вы освободитесь, то спуститесь ко мне, и я все расскажу.

По лестнице поднимались мама и Танюшка.

– Хорошо, – согласилась Снежана, – я обязательно к вам зайду сегодня. После ателье. Это часа в четыре-пять будет. Нормально? Не поздно?

– Нет-нет, в моем деле нет ничего спешного, – засуетилась Лидия Андреевна. – Здравствуйте, Ирочка, здравствуй, Танечка.

Дочка уже тянула к Снежане ручки, пытаясь ее обнять. Та присела к малышке, принимая детскую радость. Мама тоже поздоровалась, вопросительно глядя на топчущуюся на площадке старушку. Следующие слова соседки заставили Снежану легонько вздрогнуть, поскольку они неоспоримо свидетельствовали, что восьмидесятидвухлетняя женщина впала в старческий маразм.

– Дело в том, что по ночам в моей квартире раздаются странные звуки, как будто кто-то, стараясь, чтобы его не услышали, ходит по комнатам и простукивает стены. Вы сейчас занимайтесь своими делами спокойно, но в пять часов я буду ждать. Мне нужен совет, девочка. Ваш и вашего мужа. Он же у вас следователь.

На данный момент Снежана сомневалась, что у нее вообще есть муж, зато в том, что обременять себя соседскими галлюцинациями он не станет, наоборот, была уверена на все сто процентов.

– Я обязательно зайду, Лидия Андреевна, – побещала она со вздохом. – Танюшка, пошли раздеваться и мыть ручки. Пора обедать.

* * *

1948 год. Клеменс

Руки делали привычную работу, не нуждаясь в контроле со стороны мозга, позволяя мыслям в голове спокойно плыть по течению. Хотя какое тут, к черту, спокойствие. Мысли были тревожными и требующими принятия решения, которого у Клеменса не было. Как ни крути, а он только что совершил преступление, за которым наверняка последует неминуемая расплата. Пугала его, впрочем, лишь реакция Надежды. Наказания же он не страшился. Странно бояться того, что с тобой уже произошло.

Кроме того, Клеменс знал, что на легкие проделки пленных в лагере смотрели сквозь пальцы. Начальству не хотелось признаваться в том, что оно плохо следит за своими подопечными, а потому без неопровержимых улик здесь практически никогда не наказывали. К примеру, когда в минувшем сентябре несколько его товарищей по несчастью похозяйничали на местных огородах, принеся с собой в качестве трофеев картошку, морковь и лук, из которых была сварена вкуснейшая похлебка, дело спустили на тормозах.

На воришках не сказалось даже то, что огороды, на которые они так неосмотрительно налетели, принадлежали работникам областной прокуратуры. Им об этом сказал начальник лагеря, когда орал перед строем, грозя немыслимыми карами. На имя руководителя отдела по делам военнопленных и интернированных пришла гневная депеша от областного военного прокурора, но существующая между ведомствами вражда и традиционное желание защитить честь мундира и не выносить сор из избы сделали свое дело.

Милицейские, собственно и отвечающие за контроль над заключенными, предложили прокурорским поискать виновных в другом месте, заверив, что охрана военнопленных обеспечена надежно и шнырять ночами по чужим огородам они никак не могут.

Тогда все закончилось строгим внушением и угрозами возможных репрессий в случае, если подобное повторится. Даже к закручиванию гаек и ограничению свободного перемещения не привело.

Сразу после Победы исчезла охрана, до этого водившая пленных на объекты, где они работали. Их, грязных и оборванных, теперь сопровождали какие-то бабушки из домоуправлений, носящие с собой журналы, в которых прорабы расписывались за них, словно за полученное в аренду имущество. А потом пропали и бабушки, и теперь пленные добирались из бараков, в которых жили на окраине города, на заводы, фабрики и стройки самостоятельно.

Того, что они сбегут, никто не боялся. Некуда им было бежать. Но свободное перемещение имело свои плюсы, поскольку позволяло находить себе подработку. Летом – вскопать все тот же огород. Осенью – наколоть дров, зимой – расчистить снег. Семьям, потерявшим на войне мужчин, нужна была помощь по дому. Что-то приколотить, что-то подкрасить. За это давали хлеб или еще какую-нибудь еду, реже деньги.

Клеменс никогда не брал расчет за такую работу. Ни деньги, ни продукты. Ему хотелось верить, что дома, в далеком Лейпциге, кто-то точно так же, из добрых побуждений, помогает его маме и сестрам. О том, что его отец погиб на фронте, он знал из коротких писем, которыми обменивался с родными. Пленным разрешалось раз в месяц отправлять домой письма на двадцать пять слов. Он писал, что жив, здоров и благополучен. Спрашивал, как живут они. И все. Много ли информации вместится в двадцать пять слов, да и зачем волновать мать, рассказывая, что живется тяжко и голодно.

Ее ответные письма были чуть длиннее, но тоже содержали мало информации. «Живы. Вилда перенесла воспаление легких, но, слава богу, уже здорова. Из-за перебоев с газом дома очень холодно, потому и болеют. Урсула бьется с девочками. Ты же знаешь, она теперь вдова. Хелена устроилась на завод, там выдают дополнительное питание, поэтому с продуктами стало полегче. Ты, сынок, главное, себя береги…»

Клеменс берег себя как мог. Только это он сейчас мог сделать для мамы, которая фактически спасла ему жизнь, отсрочив отправку на фронт на год с лишним. Если раньше молодые люди подлежали призыву с двадцати лет, то с 1943 года военнообязанными становились уже с семнадцатилетнего возраста. Клеменсу Фальку исполнилось семнадцать в ноябре сорок третьего, но мама раздобыла где-то медицинскую справку о его слабом здоровье, благодаря чему его долго не трогали, и только в январе сорок пятого, когда под ружье уже забирали шестнадцатилетних, все-таки отправили на фронт, где он почти сразу попал в советский плен.

Клеменс искренне считал себя везунчиком. Во-первых, благодаря маме и волшебной справке его шансы выжить и не стать калекой сильно возросли. Во-вторых, то, что он оказался в плену фактически после первого же боя, как ни крути, тоже уберегло от гибели, а еще отвело от практически неизбежной необходимости самому стать убийцей. Наслушавшись разговоров в лагере для военнопленных, он то и дело мысленно благодарил бога за то, что на его руках нет чужой крови.

В плену, в лагере, который был оборудован в одном из районов старинного русского города, он вдруг осознал и понял, как много несчастий и страданий принес он сам и весь его народ людям. Даже здесь, глубоко в тылу, где нет авианалетов и бомбежек, все было пронизано, пропитано, прошито горем, человеческой бедой, которую невозможно ни избыть, ни забыть, ни простить.

Поначалу во время перемещений по городу его прямо посредине улицы накрывало паникой, казалось, что идущие мимо женщины накинутся на него, выцарапывая глаза, или улюлюкающие мальчишки закидают камнями. Но нет. Взгляды, в том числе горящие ненавистью, были, а насилия не следовало. Зато сострадание встречалось часто, вместе со всеми прилагающимися к нему атрибутами. К их баракам, расположенным в кирпичных отапливаемых цехах недостроенного завода, постоянно приходили местные жители, давали еду и теплые вещи.

И на стройку, куда попал работать Клеменс, тоже приносили хлеб и вареную картошку. А местные строители – начальник строительства и прорабы, вернувшиеся с войны часто покалеченными – хромающими и страдающими от последствий ранений, – делились махоркой и относились без любви и братаний, конечно, но по-человечески. И было в этом столько внутренней силы и достоинства, что у Клеменса сжималось сердце и наворачивались на глаза слезы.

Дом, в строительстве которого он участвовал, находился в самом центре города. Путь от барака на окраине, на территории строящегося крупного льнокомбината, занимал около часа. Стройка, законсервированная на годы войны, недавно вновь заработала, и среди пленных ходили упорные слухи, что в связи с необходимостью освобождать здания уже построенных цехов, в которых они, собственно говоря, и жили, их скоро отправят домой.

Клеменс старался не верить слухам, не позволять им оседать в голове и разъедать душу. Конечно, с одной стороны, он мечтал снова очутиться дома, увидеть маму и сестер, пройтись по улицам Лейпцига, в котором родился и вырос. Пообедать в столовой, где в честь его приезда накрыт праздничный стол и мама достала из буфета старинный прабабушкин фарфоровый сервиз. Где отсчитывают время висящие на стене старинные часы с редким боем, где можно завести музыкальную шкатулку-граммофон, прелестную, бессмысленную, но довольно дорогую вещицу, и под льющуюся механическую музыку словно оживут и затанцуют одетые в кружевную фарфоровую пену четыре танцовщицы-балерины, расставленные на стоящем у окна пианино.

С другой стороны, он знал, что ни сервиза, ни музыкальной шкатулки, ни фарфоровых балерин больше нет. Они были, нет, не украдены, вполне себе открыто взяты расквартированным в их квартире советским офицером, когда он уезжал на родину. Мать и сестры этому соседству, кстати, были даже рады. Офицер их не обижал, заняв самую большую спальню, остальные комнаты оставил в распоряжении Фальков, от щедрот своих делился продовольственным пайком, а его присутствие надежно защищало сестер от посягательств других военных. По тем временам немало.

Вот только, уехав, он забрал из их квартиры все мало-мальски ценное. Мать написала об этом скупо, боясь цензуры, но Клеменс понял и, прочитав, заплакал. Впервые с того момента, как ушел на фронт. Никогда до этого момента не плакал, а тут не смог сдержаться, так жаль ему стало, нет, не всех этих, несомненно, ценных безделушек, а в целом семейного уклада их теплого и любящего дома.

Словно только в этот момент он окончательно понял, что так, как было раньше, с торжественными обедами на фарфоре, музыкой и долгими семейными разговорами, никогда уже не будет. Странно, что это понимание пришло к нему не тогда, когда он узнал о гибели отца или получил известие о полном поражении его страны в той жестокой и бессмысленной войне, которую она сама же и объявила, а когда прочитал об экспроприации антикварных безделушек, которые собирал отец. Хотя не о таких уж и безделушках шла речь.

Это было летом одна тысяча девятьсот сорок шестого года, а сейчас шел февраль сорок восьмого, и двадцатиоднолетний Клеменс Фальк отчаянно надеялся, что его отправят домой, и с тем же отчаянием боялся, что это случится, потому что в его жизни появилась Надежда. Русская девушка Надя Строгалева, которой только-только исполнилось восемнадцать лет и с которой он вот уже несколько месяцев встречался тайком от всех. И от своих, и от чужих.

Свои его бы поняли. Вот только Клеменс интуитивно берег от жадных ушей и глаз то робкое, странное, доселе никогда не встречавшееся, немного болезненное, но очень светлое чувство, которое поселилось у него в груди. Он бы очень удивился, если бы узнал, что это чувство называется любовью. В условиях недавно закончившейся войны и мучительно длящегося плена о любви он даже не думал.

Просто смотреть в глаза этой девочки, так похожие на озера, коих было много вокруг Лейпцига, обнимать ее за тонкую талию, греть замерзшие на морозе руки под ее пальто, робко касаясь вздымающейся от волнения вполне взрослой груди, в свою очередь, согревать ее ручки своим дыханием, а потом накрывать губами ее губы, мягкие, нежные, неумелые, податливые, было таким невозможным счастьем, что у Клеменса начинала кружиться голова. Сладко-сладко.

Они впервые увиделись, когда Надя принесла военнопленным, работающим на строительстве большого жилого дома, несколько краюх хлеба.

– Мама послала, – сказала она.

Клеменс тогда взял у нее этот хлеб, взглянул в распахнутые глазищи и пропал, только и смог, что пролепетать «спасибо» и попросить приходить еще. А она пришла, а потом снова и снова, и он не сразу уяснил, что она ходит к нему, а когда понял, то пропал.

Для чужих их встречи были преступлением. И расплата за него в первую очередь ждала именно Надежду.

– Я теперь «немецкая подстилка», – с горечью проговорила она, когда между ними случилось все, что бывает между мужчиной и женщиной. – Это так ужасно, что я никому не могу о тебе рассказать. Даже маме не могу, хотя она – самый близкий мне человек. И бабушке. И подругам. Меня никто не поймет.

– Я – враг, – горько сказал Клеменс и снова ее поцеловал, потому что находиться с Надеждой рядом и не целовать ее было невозможно. – Я пришел с мечом на вашу землю, и тот факт, что я не успел никого убить, никак меня не оправдывает.

– Они все просто не знают, какой ты, – тихонько ответила девушка. – Если бы они тебя знали, то ничего такого не говорили бы. И меня не осуждали бы.

– А ты знаешь, какой я?

Она засмеялась. Тоненько, звонко. Ее смех пролетел под перекрытиями здания, которое он строил и в котором они тихонечко встречались, когда работа заканчивалась. В недостроенном доме было холодно, но их это не останавливало. Их вообще ничего не останавливало, словно где-то в глубине души оба знали, что их счастье будет очень коротким, и уготованная разлука приближается, и они не в силах это изменить.

– Ты – хороший, – прошептала она и поцеловала его в ответ, словно бабочка коснулась губ своим крылом, пролетая мимо. – Ты очень хороший, Клеменс. И такой мой, что мне даже страшно. Никто и никогда не был настолько моим.

Они говорили по-немецки, которым Надежда владела довольно сносно. Ее бабушка, та самая, про которую она говорила с нежностью и печалью, была учительницей немецкого языка. А еще Надя учила его русскому, и он старался, легко схватывая основы и запоминая слова. Клеменс Фальк вообще был способным учеником и, будучи сыном врача, собирался поступать на медицинский факультет университета. Просто не успел.

Иногда он мечтал о том, что вернется домой и все-таки станет врачом, как погибший отец.

– Давай поженимся, – предложил он как-то Надежде во время одной из встреч. – Тогда ты сможешь поехать вместе со мной. Я покажу тебе свой город, он называется Лейпциг, он очень красивый, познакомлю с мамой и сестрами. Они иногда бывают невыносимыми, но очень добрые. Старшая, Урсула, получила похоронку на мужа еще в сорок втором. Теперь одна воспитывает дочек-близняшек. Ей тридцать пять, а им по четырнадцать. Наверное, совсем уже взрослые. Хелене тридцать. Когда началась война, она собиралась замуж, но не успела, потому что ее жениха забрали на фронт. Он тоже погиб, а она вот уже пять лет не может с этим смириться. Даже слышать не хочет, чтобы встречаться с кем-то еще. А младшая, Вилда, на три года младше меня. Она – твоя ровесница, так что я уверен, что вы подружитесь.

– Как же я уеду. – Надежда даже засмеялась от такого предположения. – У меня тут мама, папа, бабушка. И тоже младшая сестра. Ее зовут Лида, и ей всего семь лет. Лучше ты оставайся. Правда, у нас в прошлом году вышел Указ Президиума Верховного Совета СССР, запрещающий брак с иностранцами, но папа что-нибудь придумает. Я слышала, как он рассказывал маме, что в Череповце какая-то женщина вышла замуж за военнопленного. Правда, в нашем городе нет мединститута, но можно же и в другой город ухать. После того, как тебя освободят.

Ее детская наивность тронула Клеменса, он тоже громко рассмеялся.

– Ага. Так мне и дадут выучиться тут у вас на врача. Нет, даже если нам и позволят пожениться, то работать я смогу только на подсобных работах. И дело не в том, что мне придется проститься со своей мечтой лечить людей, просто ты такой жизни не заслуживаешь.

Оба замолчали, оглушенные невозможностью счастья.

Именно Надежда, ее тонкие веточки-ручки, ясные глаза, падающий ему на лицо шелк волос не давали Клеменсу в полной мере радоваться возможности скорого возвращения домой. Душа разрывалась надвое между тоской по родине, маме, сестрам, давней мечте и нынешним счастьем, которое дарили ему встречи с Надей.

Сегодня Клеменс впервые очутился у нее дома. День был особенно холодный. Жестокие морозы, неожиданные для февраля, заставили его задубеть еще по дороге на стройку. Ватник, выданный взамен давно истрепавшейся шинели, плохо согревал. Не спасал и поддетый под него тоже уже практически ветхий китель, встающий почти на тридцатиградусном морозе колом и неприятно царапающий кожу. Во время работы Клеменс так и не смог отогреться, хотя тяжелый физический труд и заставлял активно двигаться.

Прибежавшая к концу смены Надежда была одета в котиковую шубку и пуховый платок. При виде дрожащего возлюбленного, с красным носом и трясущимися губами, она горестно взмахнула руками.

– Ты так заболеешь. Знаешь что, пойдем к нам. Отогреешься, а еще я тебя покормлю. Бабушка сварила солянку. Это такой знаменитый русский суп. Я уверена, что ты его никогда не ел. Он очень вкусный, а главное – горячий. Это именно то, что тебе сейчас необходимо.

– Как это к вам? – не понял Клеменс. – Не надо, Надя (у него получалось «Надья»). Твои родители не поймут.

– А они ничего не узнают, – лукаво сообщила девушка. – Они вместе с бабушкой идут сегодня в театр. Начало через пятнадцать минут, так что они уже ушли. Пошли быстрее, и у нас будет часа полтора, которые мы можем быть уверены, что нам никто не помешает. Правда, дома Лида, но она никому ничего не скажет, если я ее попрошу.

Клеменс твердо знал, что идти к Наде домой нельзя. Это было неправильно. Могло случиться что угодно: отменят спектакль, станет плохо бабушке, и если родные Надежды вернутся раньше времени, случится непоправимое. Но он так замерз и проголодался, что тепло квартиры с протопленной печью, исходящий горячим паром неведомый суп под названием «солянка», а главное – возможность обнять Надежду на чистых белых простынях, где можно будет совсем-совсем раздеть ее, чтобы увидеть, запомнить, впитать в себя каждый сантиметр ее тела, манили тем искушением, которое молодой человек был не в силах преодолеть.

– Пойдем, – решился он наконец, заставив замолчать голос разума. – Если ты уверена, что это для тебя безопасно, то пойдем.

От возводимого, в том числе и его руками, здания до деревянного домика, половину которого занимала семья Надежды, идти не больше пяти минут. Клеменс точно это знал, потому что после каждого их свидания провожал ее до дома. Зимние ранние сумерки способствовали тому, чтобы эти прогулки оставались незаметными для чужого глаза, хотя уже сейчас он тосковал из-за того, что наступающая вскоре весна лишит их надежного прикрытия.

За неполных три года, что он находился здесь, Клеменс узнал, что такое знаменитые белые ночи, и до этого времени ему нравились весна и лето, когда не мерзнешь и наслаждаешься светом в окне. Было в этом что-то трогательное и очень романтичное. Но сейчас подбирающиеся к его счастью белые ночи казались неминуемым злом.

Отец Надежды был каким-то большим начальником, поэтому дом их располагался в самом центре города, практически напротив того самого театра, в который отправилась ее родня. Надя как-то сказала, что вроде бы именно в доме, на стройке которого они и познакомились, ее отцу и его семье должны дать новую квартиру.

Пока же они жили в деревянном строении, которое приходилось отапливать дровами, но тем не менее жить здесь было престижно. Еще бы, семья из пяти человек занимала четыре комнаты, одна из которых отводилась под общую гостиную, во второй располагалась спальня родителей, в третьей спали бабушка и Лида, а четвертая, совсем маленькая, но все-таки отдельная, отводилась самой Наде.

– В новом доме тоже четыре комнаты обещали, – рассказывала Надя, когда они болтали, обнявшись, чтобы согреться, после того таинства, которое теперь регулярно происходило между ними. – На третьем этаже, папа сказал. Бабушка переживает, что ей тяжело подниматься будет.

Клеменс знал, что четырехкомнатные квартиры в доме, который он строил, располагались лишь в одном подъезде. Потолки здесь высокие, а потому подниматься на третий этаж для пожилой женщины, разумеется, будет тяжело. Однако на первом, судя по планировке, намеревались устроить магазин, а квартира на втором, видимо, предназначалась кому-то более высокого ранга, чем отец Надежды. Не четвертый, под самой крышей, уже хорошо. Сам он за день взбегал по широкой, но достаточно крутой лестнице сотни раз и не чувствовал усталости.

Сейчас, не замеченные соседями, они нырнули за деревянную дверь, ведущую в некое подобие подъезда в деревянном доме, где жила семья Строгалевых, после чего Надя отперла дверной замок своим ключом и втянула Клеменса в темную прихожую, щелкнув выключателем.

– Раздевайся и проходи в гостиную. Это вон там, – шепнула она ему, стаскивая ботики на меху. – Я Лиду предупрежу, чтобы она сидела в их с бабушкой комнате и не выходила.

Клеменс стянул валенки, в которых ходил, и портянки, которые наматывал поверх носков для большего тепла, порадовался, что носки на нем сегодня целые и чистые, пристроил на вешалку у входа свой ватник и шагнул в указанные Надеждой двери. В комнате, которую она назвала гостиной, было темно, но он постеснялся искать выключатель, тем более что яркий свет может сделать его присутствие здесь заметным с улицы.

Очертания комнаты и находящихся в ней предметов были скрыты полумраком, однако Клеменс понимал, что она довольно большая. У одной из стен виднелось пианино, напротив него явно стоял буфет, а в углу диван. В центре комнаты находился стол со стульями, на один из которых Клеменс и сел.

Эта комната напоминала ему гостиную в его собственном доме, ту самую, в которую он мечтал вернуться, понимая, что никогда уже жизнь не будет прежней, довоенной. Здесь тоже жила большая дружная семья, проводящая вечера под лампой с пышным абажуром. Ела неведомую солянку, пила чай, вела неспешные беседы обо всем на свете. Господи, как же тяжело жить одному, оставшись без семьи. Как же он рад, что у его Нади есть близкие люди, что ее отец не погиб на фронте, а вернулся с войны. В отличие от его отца.

– Ты чего в темноте сидишь? – услышал он нежный голос Надежды.

Щелкнул под ее руками выключатель, мягкий ровный свет залил комнату, заставив выступить из тени то самое пианино, диван, буфет, стол и прочие предметы, до этого неразличимые в темноте. Клеменс моргнул, привыкая к свету, обвел комнату глазами и замер от острой вспышки пронзившей его боли узнавания.

На маленькой этажерке рядом с буфетом стояла музыкальная шкатулка в виде граммофона, которую он узнал бы из тысячи других. Это была их шкатулка, купленная отцом на Лейпцигской ярмарке в 1936 году, и Клеменс даже головой потряс, так явственно зазвучала в его голове проигрываемая ею мелодия – старинная швейцарская песенка.

А на пианино, он на мгновении закрыл глаза и тут же открыл, чтобы убедиться, что наваждение никуда не делось, на пианино стояли четыре балерины из кружевного фарфора, тоже когда-то принадлежавшие его семье. В том числе одна из них, надевающая пуанты в пене розовых кружев, совершенно уникальная и особенная, очень дорогая, в прямом и переносном смысле этого слова.

Пока он в оцепенении сидел на стуле посредине комнаты, Надежда легко и споро накрыла на стол, принеся из кухни исходящую паром супницу, разумеется, их фарфоровую супницу, которую мама доставала из буфета только по праздникам, тарелку, поварешку, ложку и порезанный черный хлеб, а также соусник со сметаной.

– Вот, ешь, – деловито командовала она, наливая в тарелку ароматный суп, от запаха которого подводило живот.

Будучи не в силах отвести взгляд от статуэток на пианино, точнее от розовой танцовщицы в пуантах, Клеменс взял ложку и начал хлебать суп, очень горячий и вкусный.

– Понять не могу, куда ты смотришь? Почему не на меня? – В голосе Надежды не было девичьего кокетства, лишь интерес.

Это в ней и привлекало его. Она была совершенно неиспорченная, искренняя, без капли наигранности. Клеменс сглотнул и перевел взгляд на возлюбленную.

– На статуэтки. Они очень красивые. Это старинное дрезденское фарфоровое кружево.

– Дрезденское? Папа привез его из Лейпцига.

Сердце еще раз болезненно ударилось о ребра. Конечно, из Лепцига, из одной из квартир дома на Теригенштрассе.

– Это разновидность знаменитого мейсенского фарфора, – объяснил он, стараясь держаться спокойно, чтобы не выдать охватившего его волнения. – При создании таких «кружевных» статуэток использовались настоящие кружева, которые пропитывались фарфоровой массой, еще влажными прикреплялись к фигуркам, а потом отправлялись на обжиг в печь, где сгорали, оставляя после обработки тысячью тремястами градусами лишь тончайшие фарфоровые завитки. Расскажи, откуда оно у вас?

– Я же и говорю. Папа привез с войны. Их часть, в которой он служил, была расквартирована после Дня Победы в Лейпциге. Его сначала американцы взяли, это в апреле сорок пятого года было, а потом уже передали нашим войскам, в июне. Ой, – она испуганно приложила ладошку к губам, – я совсем забыла, что ты из Лейпцига. Тебе, наверное, неприятно все это слышать. Прости, пожалуйста.

– Нет, все нормально, – заверил ее Клеменс. Сердце стучало так часто и болезненно, что он немного задыхался, – продолжай, это для меня как привет из дома.

Она даже не подозревала, насколько так оно и было.

– Папа определился на постой в квартире, принадлежащей одной немецкой семье. Такое часто бывало. После поражения их страны в войне люди остались практически без средств к существованию. За предоставление жилья и обслуживание офицеров давали продукты. Папа занял одну из комнат, ему готовили еду, стирали белье, а хозяева – мать и три дочери – получали от него защиту, за которую были благодарны. Он не очень много про это рассказывал, потому что мама сильно ревновала, но у меня сложилось впечатление, что эти женщины были тихие и довольно приятные. А потом он демобилизовался и вернулся домой, привезя с собой целый сундук с трофеями. В основном это был фарфор. В той квартире его было очень много, а еще вот эта музыкальная шкатулка. Погоди, я ее заведу.

– Не надо, – хрипло попросил Клеменс и поймал вскочившую со стула Надежду за руку. – Не будем тратить время на музыку.

Надежда утащила его в свою комнату, где за плотно закрытой дверью, чтобы не увидела любопытная Лида, они занялись тем, что он так часто представлял в своих мечтах. Полностью обнаженная Надя с распущенными волосами на белых, хрустких от крахмала простынях была прекрасна и желанна. Но даже в самый острый момент, фактически теряя разум от сжирающего его пламени удовольствия, Клеменс ни на мгновение не забывал о стоящей за стеной кружевной танцовщице, взятой отцом ее возлюбленной у его семьи и хранившей тайну, о которой они не могли знать.

Он не мог оставить эту тайну здесь. В квартире, в которой ему, возможно, больше никогда не придется побывать. Целуя Надежду и чувствуя, как его губы скользят по шелку ее волос, он уже знал, что именно сделает. Знал и внутренне умирал от того, что ему придется заплатить за совершенное преступление страшную цену. Наказание его не страшило. Странно бояться того, что с тобой уже произошло. Пугала его лишь реакция Надежды. Сейчас он как никогда был близок к тому, что потеряет ее доверие. Потеряет ее саму. Навсегда.

В тяжелых мыслях Клеменс совсем утратил счет времени.

– Через десять минут спектакль закончится, – напомнила Надя со вздохом. – Тебе нужно идти.

– Да, – проговорил он, соскочив с кровати и спешно одеваясь, глядя, как его возлюбленная застилает постель, скрывая следы его грешного пребывания в ней. – Еще посуду нужно унести из гостиной. Чтобы тебе и Лиде не задавали вопросов.

Пока она гремела фарфором на кухне, Клеменс, чувствуя себя вором в ночи, нырнул в гостиную, на цыпочках добежал до стоящего там пианино, в темноте, на ощупь протянул руку к розовой танцовщице, надевающей пуанты. Пальцы привычно ощутили гладкую пену фарфоровых кружев. Выскочил обратно в коридор, достал из валенок портянки, завернул свою добычу, сунул в валенки ноги, натянул ватник и начал пристраивать хрупкую статуэтку во внутренний карман.

В этот момент Клеменс Фальк почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд и, вздрогнув, поднял голову. Через щелочку в приоткрытой двери на него внимательно смотрела девочка лет семи.

Глава вторая

Наши дни. Снежана

В квартире Лидии Андреевны было очень чисто и как-то свежо, что ли. Несмотря на очень старую, сохранившуюся с советских времен обстановку, здесь не пахло затхлостью. В воздухе витал какой-то цветочный аромат, словно старушка использовала какой-то необычный освежитель воздуха.

Планировка квартиры была такой же, как и у Машковских. Правая дверь из прихожей вела в маленькую комнату, в которой у Снежаны располагалась мастерская, а здесь же располагалась библиотека. Высоченные книжные стеллажи, плотно уставленные книгами, упирались в потолок, который в их доме составлял три с половиной метра. Рядом со стеллажами стояла стремянка, видимо, для того, чтобы можно было добраться до верхних полок.

Лидия Андреевна перехватила Снежанин взгляд.

– Увы, моя дорогая. До книг на верхних полках я не могу добраться уже лет семь. После семидесяти пяти я решила, что не могу позволить себе такую роскошь, как перелом шейки бедра, а потому запретила себе залезать на эту стремянку. Потратила несколько дней, но переставила книги таким образом, чтобы загнать наверх самое ненужное, и теперь довольствуюсь только тем, что находится на расстоянии вытянутой руки.

Помимо книжных шкафов в комнате стояли удобный диван, кресло, в которое тут же захотелось залезть с ногами, чтобы уткнуться в книжку, и письменный стол с зеленым сукном и лампой с абажуром, разумеется, того же цвета. Снежана смотрела во все глаза, потому что видела такое только в кино.

Левая дверь в их квартире вела в мамину комнату, которая и здесь явно принадлежала немолодой одинокой женщине. Полутораспальная кровать, шкаф, комод, телевизор на стене, тоже стол у окна, правда небольшой. Стул.

– Это комната моей сестры, – рассказывала Лидия Андреевна, проводившая для Снежаны эту небольшую экскурсию. – Она прожила в этой квартире с 1949 года и до самой своей смерти. Когда мы с мужем ездили по миру, она была хранительницей этого семейного очага. Сначала долго ухаживала за мамой, когда та болела, потом осталась одна. Мы вернулись домой насовсем позже. Надя к тому времени уже умерла.

Да, теперь Снежана вспомнила, что встречала в подъезде еще одну пожилую женщину. Давно, когда была еще совсем крохой. Когда она училась в школе, никакой Надежды Андреевны уже не было. Кажется.

Прямо располагались две комнаты. Правая была спальней Лидии Андреевны. Здесь стояли широкая кровать и большой встроенный в стену шкаф, на стене тоже висел телевизор, рядом картина, а на туалетном столике у окна громоздились флаконы с духами, баночки с кремом, щетки для волос и шкатулки с украшениями. Старушка была модницей и, несмотря на почтенный возраст, по-прежнему следила за собой. Снежана улыбнулась.

Длинный коридор, уходящий влево, вел на кухню. Она, к слову, была довольно современной. Дубовому мебельному гарнитуру точно не больше десяти лет, импортная газовая плита, большой дорогой холодильник и прочий набор бытовой техники, довольно полный, свидетельствовали о том, что об удобстве в этом доме заботились и проблем с деньгами не имели. Лидия Андреевна щелкнула кнопкой стеклянного электрического чайника, тут же послушно зашумевшего и засиявшего синими огоньками.

– Чай будем пить в гостиной, – сказала она, споро расставляя на большом серебряном подносе фарфоровые чашки, сахарницу, молочник, блюдечко с порезанным лимоном, жестяную банку с печеньем, хрустальные розетки и несколько вазочек с разным вареньем. – Там и поговорим.

О чем именно собиралась поговорить с ней соседка, Снежана совершенно не представляла. Судя по тому, что за все годы проживания бок о бок они перекинулись от силы парой десятков слов, Лидия Андреевна была закрытым и замкнутым человеком, не очень-то пускающим других и в душу, и в жилище. Что же изменилось? Возраст? Или что-то случилось?

Снежана вдруг поняла, что подсознательно ждет какого-то нового приключения, но внутренне посмеялась над собой. Во-первых, ни в какое приключение эта сухонькая, сохранившая элегантность движений старушка втянуть не может, а во-вторых, права мама, сказавшая, что Снежана мечтает вляпаться в историю, из которой ее придется спасать следователю Зимину. Вот только захочет ли он? На этом месте внутренних рассуждений ей стало грустно.

– Помогите мне, деточка, – попросила ее Лидия Андреевна, – унесите, пожалуйста, чайник, а я возьму поднос.

– Давайте наоборот, он, наверное, тяжелый.

Снежана подхватила с кухонного стола поднос, оказавшийся, на самом деле серебряным. Без дураков, как говорил Зимин. Господи, да что это она то и дело вспоминает мужа. Свет на нем клином сошелся, что ли. Перехватив поднос поудобнее, чтобы не уронить, она пошла за Лидией Андреевной по коридору в гостиную, последнюю комнату в квартире, которую она еще не видела. Ей даже ванную и туалет зачем-то показали. Они оказались тоже отлично и современно отремонтированы, одеты в красивый и со вкусом подобранный кафель, с душевой кабинкой вместо ванны и удобной итальянской сантехникой. Да, надо признать, владельцы это квартиры явно не испытывали проблем с деньгами.

Когда Снежана вошла в гостиную, у нее даже дух перехватило. Эта комната была похожа на музей антиквариата. Буфет резной, дубовый, еще дореволюционный. К стоящему посредине комнаты овальному столу, накрытому белоснежной скатертью, прилагались одетые в такие же белые чехлы стулья. Коричневый кожаный диван на витых ножках гармонировал с парой кресел, на которых, похоже, поменяли обивку. Здесь кожа была кремовой. Рядом с одним из кресел стояла этажерка с музыкальной шкатулкой-граммофоном. Явно очень дорогой раритет. А на пианино возле окна были расставлены три фарфоровые статуэтки, казавшиеся сделанными, Снежана даже глазам своим не поверила, из кружева.

Она поставила поднос на стол и подошла поближе, не решаясь взять подобное сокровище в руки. Статуэтки представляли собой танцовщиц. Первая стояла на одном колене, подняв руки над головой, во французской третьей позиции. Вторая танцовщица сидела в глубоком книксене, словно выйдя к публике на поклон. Третья держала руки в четвертой позиции, видимо только здороваясь со зрителями.

Платья на всех трех фигурках были с пышными белыми кружевными юбками. У первой узор на наряде был голубым, у второй – сиреневым и у третьей – желтым. Кружево казалось таким настоящим, что у Снежаны даже закололо кончики пальцев, так захотелось проверить. Она умоляюще посмотрела на Лидию Андреевну, расставляющую на столе посуду для будущего чаепития.

– Можно посмотреть?

– Что? Да, конечно, смотри на здоровье, – доверительно перешла на «ты» Лидия Андреевна.

Снежана взяла одну фигурку в руки, ту самую, где хрупкая балерина только собиралась отдать свой танец на суд зрителей. Нет, вся она была сделана из фарфора, в том числе и невесомое кружево, на расстоянии шага казавшееся выполненным из ткани, а не из керамики. Удивительная техника. Просто удивительная.

– Нравится?

– Очень. – Снежана поставила фигурку на место, сделала шаг назад, любуясь совершенством линий. – Я никогда не встречала подобного раньше. Что это?

– Дрезденский кружевной фарфор. – Хозяйка закончила накрывать на стол и жестом пригласила садиться. Снежана уселась на тяжелый стул, еще раз обернулась на пианино, потому что фигурки приковывали ее внимание. Интересно, почему? Из-за кружева, что ли? – Это трофейные фигурки, которые мой отец привез из Германии после войны. Их часть была расквартирована в Лейпциге, он там жил в немецкой семье и, уезжая, прихватил с собой немало добра. Практически все, что ты сейчас видишь в этой комнате, оттуда.

Снежана против воли поежилась. Лидия Андреевна заметила ее непроизвольный жест.

– Да, сейчас к этому относятся по-разному. Некоторые как к мародерству. А тогда в трофеях не видели ничего позорного. Да и забирал это отец не с целью наживы, а как память. Все, что он тогда привез, никогда не покидало нашей семьи. Ни он, ни мы ничего не продали. Да и вещей было немного. Полный фарфоровый сервиз на двенадцать персон, серебряный поднос и набор столовых приборов, музыкальная шкатулка и вот эти четыре фигурки танцовщиц.

– Четыре? – Снежана снова перевела взгляд на пианино, где стояли три танцовщицы.

– Да, изначально их было четыре. Была еще надевающая пуанты балерина в нежно-розовом платье. Самая моя любимая. Она пропала при трагических обстоятельствах, практически сломавших жизнь моей старшей сестре. Если тебе интересно, могу рассказать.

Было очевидно, что одинокой старушке ужасно хочется поговорить. Снежана украдкой посмотрела на часы. Танюшка уже проснулась, и мама сейчас поит ее киселем с печеньем. Что ж, на маму вполне можно положиться, и возиться с внучкой ей не в тягость. А у самой Снежаны на сегодня не запланировано никаких срочных дел, а сидеть за коклюшками она так устала, что небольшой перерыв ей совсем не повредит. Налитый чай был горячим и ароматным, варенье вкусным, печенье свежим.

– Да, мне интересно, – кивнула она, расположившись поудобнее и приготовившись слушать.

У Лидии с ее старшей сестрой Надей была довольно большая разница в возрасте. В 1948 году Лидочке было всего семь лет, а Наде уже восемнадцать. Она уже была студенткой, училась на первом курсе пединститута, на филологическом факультете, поскольку очень любила читать. Отец девочек уходил на фронт сотрудником облисполкома и, вернувшись с войны, устроился на работу туда же, возглавив Управление промышленности продовольственных товаров.

Понятно, что зарплата у него была хорошая, паек усиленный, возможности практически безграничные. По крайней мере, семья Строгалевых, в которой, кроме двух дочек, жила еще и бабушка, ни в чем не нуждалась. Сначала обитали в деревянном доме, а в конце 1948 года переехали в эту квартиру, тоже четырехкомнатную, где для всех было место. Сначала семью планировали поселить на третьем этаже, в той самой квартире, где сейчас жила Снежана с мамой и Танюшкой, но бабушке Лиды тяжело было подниматься на шесть крутых пролетов, и Андрей Строгалев сумел выбить разрешение жить на втором этаже, прямо над открывшимся на первом продуктовым магазином. Все бы было хорошо, но безмятежное существование семьи нарушила незапланированная влюбленность Надежды в пленного немца, которого звали Клеменс Фальк.

– Наша мама до конца своих дней не могла себе простить, что это она стала причиной их знакомства, – рассказывала Лидия Андреевна Снежане, интеллигентно прихлебывая свой чай. – Мама была очень добрым человеком. Она как-то пошла посмотреть на строительство вот этого дома и увидела немцев, голодных, оборванных. Она за ужином поведала, что у нее сердце кровью обливается, когда она видит чужое несчастье. И, хотя эти люди были сами виноваты в своих бедах, она отправила Надю отнести им хлеб. И второй раз. И третий.

Именно там, на стройке, Надежда и увидела Фалька. Почему молодые люди запали в сердце друг другу? Почему Амур выбрал именно их, чтобы пустить свою стрелу, оказавшуюся отравленной, Лидия Андреевна не знала, но ее сестра и Клеменс начали тайком встречаться. Зима в тот год выдалась холодной, даже в феврале стояли морозы, и однажды вечером, когда родители ушли в театр, забрав с собой и бабушку, Надежда привела своего возлюбленного к ним домой.

– Это было еще на старой нашей квартире. Дома была только я, но Надя попросила меня не выходить из своей комнаты, а также не говорить никому, что она была не одна. Я очень любила сестру и, разумеется, послушалась. Я сидела в нашей с бабушкой комнате и пыталась подслушивать, но они говорили по-немецки, поэтому я ничего не понимала. Потом они ушли в Надюшину комнату, и оттуда доносились только отрывочные звуки и иногда стоны. А потом гость начал возиться в коридоре, переговариваясь с Надей, которая, кажется, носила посуду в кухню. Мне стало любопытно, и я выглянула сквозь щелку в двери. Тогда я и увидела Клеменса в первый и последний раз в своей жизни. То, что я увидела, меня потрясло.

– Он был таким красивым?

Лидия Андреевна подлила Снежане горячего чаю. Поправила рукой безукоризненно уложенные седые волосы. Рука была ухоженная, с аккуратным неброским маникюром и в красивых перстнях, дорогих и элегантных. Снежана оценила.

– Он был красивым, – согласилась старушка. – По крайней мере, у меня никогда не возникало вопроса, как Надя могла в него влюбиться. Высокий, худой из-за постоянного недоедания, но видно, что с хорошей фигурой. Черты лица у него были правильные и очень хорошие глаза. Добрые, но какие-то тревожные. Они придавали ему сходство со смертельно раненным зверем. Странно, но у меня в мои семь лет возникли именно такие ассоциации. Может быть, потому, что военные дети рано взрослели. Но поразила меня не его красота, а то, что он делал.

Она замолчала и сделала несколько глотков, словно заново вспоминая картинку из своего далекого детства. Снежана молчала, терпеливо дожидаясь, пока рассказчица передохнет.

– Он заворачивал в свои портянки одну из наших статуэток. Тех самых, что так понравились тебе, дорогая, – продолжила Лидия Андреевна. – У него в руках была розовая танцовщица, надевающая пуанты, и я видела его лицо перед тем, как он бережно завернул ее в тряпицу и спрятал во внутренний карман своего ватника. На его лице отражалась такая боль, которую не может, не должен испытывать человек. Мы встретились с ним взглядом, и он вздрогнул, увидев меня. Но тут из кухни пришла Надя, он ее поцеловал и быстро ушел, унося статуэтку с собой.

Снежана внезапно почувствовала, что ее захватывает эта история. Она знала за собой такую особенность – полностью погружаться в перипетии чужой жизни, примеривая историю на себя и сочувствуя ее героям.

– И что же было дальше? – спросила она, уже представляя ответ.

– Разумеется, отсутствие фигурки заметили в тот же вечер. Вернувшиеся из театра родители сели пить чай в гостиной и обнаружили пропажу. Надя быстро призналась, что у нее был гость и кто именно. Родители были в шоке. Отец назавтра созвонился с руководителем отдела МВД по делам военнопленных и интернированных, поскольку они были знакомы, в бараке у пленных провели обыск, но статуэтку у Фалька не нашли, а он наотрез отказался отвечать на любые вопросы. И о статуэтке, и о Наде. Я же, видя, как сильно расстраивается сестра, тоже молчала. Я ни одной живой душе, включая сестру, не рассказала, что тем вечером видела, как Фальк уносил статуэтку. Надя жила как человек, у которого рухнул мир. Она же любила этого немца, доверяла ему, а он, получается, предал ее, обокрав. Кроме того, в этой краже не было ни малейшего смысла. Несмотря на всю свою красоту, очень дорогими эти статуэтки не являются. Да и на что их мог выменять пленный немец в феврале 1948 года? На горбушку хлеба? Банку тушенки?

Снежана встала из-за стола и снова подошла к пианино. Три танцовщицы по-прежнему притягивали ее взгляд, невыразимо прекрасные в своей кружевной хрупкости. И правда, зачем одна из них могла понадобиться бывшему солдату в глубине чужой страны? В квартире Строгалевых, судя по этой гостиной, можно было поживиться гораздо более ценными вещами, чтобы заработать. Или статуэтка напоминала ему о его собственном доме?

– Из-за отсутствия доказательств наказывать Фалька не стали. Тогда ведомство, которое следило за военнопленными, старалось особо не выносить сор из избы. По просьбе отца его сняли со строительства этого дома и перевели на какой-то другой объект, кажется на паровозоремонтный завод. Он тоже был недалеко отсюда, но Надежда не хотела видеть предавшего ее человека. Да и родители ей это категорически запретили. Интересно, что, пока еще шло расследование, папа вспомнил, что хозяйкой квартиры, в которой он жил в Лейпциге, была фрау Фальк. Она жила с тремя дочерями, муж ее погиб на фронте, а сын был в советском плену. Она еще спрашивала у папы, знает ли он, точно ли там терпимо обращаются с пленными.

– То есть этот самый Клеменс был сыном той женщины? – воскликнула Снежана. – Тогда получается, что он узнал свои статуэтки и именно поэтому, возможно, и прихватил одну из них.

– Доподлинно мы этого знать не можем, – вздохнула Лидия Андреевна, – но папа это допускал. Впрочем, это все равно никак не объясняло, почему Фальк украл статуэтку, а не рассказал все Наде сразу. Да и зачем она ему могла понадобиться в бараке для пленных? И куда он ее дел? На все эти вопросы у нас не было ответов, потому что объясняться Клеменс наотрез отказался. Да и желание узнать мотивы его поступков скоро ушло на второй план. Выяснилось, что Надя ждет ребенка.

– Что-о? – Снежана не была готова к такому повороту истории. Она всегда считала старушек со второго этажа бездетными.

– Если у тебя, деточка, человека постороннего и слушающего эту историю через семьдесят пять лет, такая реакция, то можешь себе представить, в каком шоке были наши родители. У папы – ответственного работника облисполкома – незамужняя дочь ждет ребенка, да еще от пленного немца. Тогда это не просто был «гранд скандаль», можно было и работы лишиться, и из партии вылететь запросто. К тому же призналась Надя тогда, когда у нее уже живот стал вполне заметен, то есть аборт делать было уже поздно. Да и запрещены они тогда были, если легальные. А нелегальный аборт папа – член партии тоже допустить не мог. В общем, родители приняли решение отправить Надю к папиной сестре, которая жила в Ленинграде. Чтобы ее позор не лез тут всем в городе на глаза. И в июне сорок восьмого она уехала.

– И что же, они так больше никогда и не увиделись? Надя и Клеменс?

– Перед тем как отправиться в Ленинград, Надя тайком от родителей сходила на льнокомбинат, туда, где жили пленные. Это было накануне отъезда. Уже когда мы были взрослые, она рассказывала мне об этом. Надя считала, что он имеет право знать о ребенке. Она вернулась заплаканная, но впервые с февраля спокойная. Клеменс сказал, что любит ее, не бросит ребенка и найдет способ обеспечить их будущее. Но осенью сорок восьмого лагерь военнопленных закрыли, а их всех депортировали на родину. Надя узнала об этом незадолго до родов. Сама понимаешь, тогда это была дорога в один конец. Надеяться на то, что они еще когда-нибудь встретятся, было решительно невозможно. В декабре она вернулась домой, но Фалька здесь уже не было.

– А ребенок?

– Она вернулась без ребенка. Родители вынудили ее отказаться от него и отдать на усыновление, чтобы не портить себе жизнь.

– Какая грустная история! – воскликнула Снежана. – Неужели ваши родители могли так жестоко поступить со своей дочерью?

– Да. Мы обе поплатились за это их решение. Надя, когда вернулась в наш город, перевелась на факультет иностранных языков, стала учительницей немецкого, но так и не вышла замуж, и других детей у нее не было. А я, хоть и провела всю жизнь рядом с любимым мужем, с которым объездила полмира, тоже осталась бездетной. Вот получилось, что наши родители лишили себя единственной внучки, которую уготовила для них судьба.

– Внучки?

– Да, Надя в ноябре сорок восьмого года родила девочку. Она потом пыталась ее найти, но так и не смогла. Сестра отца постаралась на славу, чтобы от этой истории даже следов не осталось.

– А Клеменса? Когда это стало возможным, неужели ваша сестра не пыталась узнать что-нибудь о своем возлюбленном?

Лилия Андреевна помолчала. Лицо у нее стало совсем несчастным и очень старым. Вот сейчас на нем отчетливо отражались ее восемьдесят два года.

– Когда случилась перестройка и появились связи с заграницей, Надя, разумеется, начала искать Фалька. Точнее, по ее просьбе это делал мой муж Николай Семенович. Мы тогда работали в Иране. У него были кое-какие связи в МИДе, но это не потребовалось, потому что Клеменс нашел Надежду сам. Ему это было проще сделать. Он знал не только имя и фамилию, но и домашний адрес, Надя ведь его не меняла. А мы искали некоего Клеменса Фалька, про которого знали, что он родом из Лейпцига. В общем, он написал Наде осенью девяносто первого года, еще до распада Советского Союза. Она ответила ему, рассказав, что так и не вышла замуж, и про ребенка рассказала правду, все как есть, как было. Он долго не отвечал, а потом пришло резкое письмо. Я его читала. Фальк писал, что не сможет ее простить за то, что она отказалась от их ребенка. Там еще была странная фраза, что он сделал все, что мог, чтобы они с малышом ни в чем не нуждались. Признаться, я ее не поняла.

– А у Нади вы не спрашивали?

Лидия Андреевна тяжело вздохнула.

– Я читала это письмо, когда Нади уже не было в живых. Это письмо от Клеменса она получила в девяносто втором году. А совсем скоро у нее обнаружили рак. Лимфосаркому. Моя старшая сестра сгорела за три месяца. Скорее всего, после той отповеди, что устроил ей Клеменс, она потеряла желание жить. Мы с мужем смогли приехать, когда ее уже похоронили. Чужие люди. И этот грех всегда будет на мне, до самой моей смерти. Я нашла письмо Клеменса, когда разбирала бумаги. Оно лежало в ящике Надиного стола. Оно и сейчас там лежит. Впрочем, я совсем заболталась. Я попросила тебя прийти ко мне, девочка, чтобы поговорить совсем не об этом.

Снежана, вздохнув, украдкой посмотрела на часы. У соседки со второго этажа она сидела уже почти час, и, оказывается, они еще даже не перешли к делу.

– Деточка, я знаю, что твой муж работает в полиции, иначе ни за что не стала бы навешивать на тебя свои проблемы.

– Мой муж – не полицейский. Он следователь. Работает в Следственном комитете, – поправила Снежана.

Значения это не имело, но она во всем предпочитала точность.

– Думаю, в моем случае это совершенно не важно. – Лидия Андреевна вздохнула. – Понимаешь, дорогая, я не могу обратиться в правоохранительные органы обычным путем, потому что они просто решат, что старуха, то есть я окончательно выжила из ума. Но и делать вид, что ничего не происходит, я тоже не могу. Понимаешь, я совершенно уверена, что по ночам кто-то ищет что-то в моей квартире.

Что? Только этого ей не хватало. Разменявшая девятый десяток соседка по ночам испытывает слуховые галлюцинации и хочет, чтобы она с этим разбиралась? Нет! Только не это. Тем не менее внутренне простонавшая Снежана внешне вежливая проговорила:

– Почему вы так думаете?

– Браво, деточка, сразу видно хорошее воспитание. – Старушка улыбнулась. – Ты не кинулась сразу крутить пальцем у виска, обвиняя меня в старческом маразме. Но по ночам я слышу тихие шаги, которые раздаются в моей квартире между часом и тремя часами ночи. Видишь ли, в последнее время я стала лучше спать. У меня всегда был чуткий сон, а в последние годы я вообще могу лежать, терзаемая бессонницей, до рассвета, но последние три ночи я ложусь в постель и практически сразу засыпаю. Шаги будят меня, но словно не до конца. По крайней мере, этой ночью я пыталась встать с постели, чтобы увидеть нежданного визитера, но руки и ноги меня совсем не слушались. Я не могла встать, понимаешь?

Снежана понимала, что помочь Лидии Андреевне сможет не следователь Зимин, а хороший врач. Геронтолог, кажется, так называются специалисты, работающие с пожилыми людьми?

– Я подумала, что виной тому может быть отвар шиповника. Я всегда пью его на ночь, этой привычке уже много лет. И я подумала, что, может быть, кто-то подсыпал мне снотворное, которое именно так на меня влияет.

– Куда? В отвар?

– Нет, отвар я завариваю утром в термосе, чтобы выпить в десять вечера и отправиться в постель. Но банка с измельченными плодами стоит у меня в кухне. Я сейчас ее принесу.

– Не надо, Лидия Андреевна, – попробовала остановить старушку Снежана.

– Я покажу тебе банку. Снимать с нее отпечатки пальцев не имеет смысла, я их уже давно заляпала. Но я отсыплю немного, чтобы твой муж мог сдать этот шиповник на экспертизу. Если там снотворное, значит, мне не кажется.

– А вы попробуйте просто не пить этот отвар, – предложила Снежана, понимая, что без пакета с шиповником она вряд ли выйдет из этой квартиры. – Если вы полагаете, что он э-э-э… отравлен.

Старушка всплеснула аристократическими руками.

– Да кому надо меня травить? Меня не травят, а именно усыпляют, чтобы я не мешала искать в моей квартире что-то важное.

– Что?

– Я не знаю! Это твоему мужу и предстоит выяснить. Но что-то ищут точно. Не зря же я уже три ночи слышу тихие шаги, как будто кто-то старается двигаться бесшумно. А потом… потом такое чувство, что он простукивает стены. И возможно, я совсем сошла с ума на старости лет, но мне кажется, что это как-то связано с прошлым. С той Надиной историей. Слишком многие стали ходить вокруг да около.

Последнее прозвучало совсем непонятно, но уточнять было уже некогда.

– Лидия Андреевна, я обязательно поговорю с мужем, но сейчас мне надо идти. – Говоря так, Снежана кривила душой. Она даже не знала, когда увидит своего Зимина, а уж подойти к нему с рассказом про снотворное в шиповнике и простукивание стен в квартире старенькой соседки и вовсе не представлялось возможным.

– Да-да. Конечно, деточка. Я и так совсем тебя заболтала. Сейчас принесу шиповник на анализ.

Она ушла в кухню, но быстро вернулась, неся большую жестяную банку и полиэтиленовый пакетик с клипсой. Насыпала две ложки лежащего в банке измельченного шиповника в пакет, закрыла его и протянула Снежане.

– Вот, держи.

Та взяла, понимая, что не сможет отказать.

– Какая красивая банка, – сказала она.

Банка была действительно очень красивая: с витым узором из распускающихся листьев, прожилки в которых были выполнены из проволоки.

– Это национальный иранский узор, минакари, – пояснила Лидия Андреевна горделиво. – Когда мы жили в Иране, наш тамошний приятель, работающий дворником на территории нашего завода, дарил нам такие банки, которые расписывала его жена. Обычные жестяные банки из-под кофе, но с ручной росписью. Мы их потом раздаривали всем знакомым. Кстати, у меня, деточка, тоже будет подарок.

Снежана думала, что ей сейчас вручат расписную банку, но, к ее изумлению, соседка подошла к пианино, на котором стояли кружевные фарфоровые статуэтки, и помахала оттуда рукой, приглашая Снежану присоединиться к ней.

– Я видела, что эти фигурки произвели на тебя впечатление. Пожалуйста, выбери любую. Ты с таким искренним интересом и состраданием выслушала историю о моей сестре и ее возлюбленном, что мне будет приятно знать, что у тебя останется память о них.

– Ну что вы, Лидия Андреевна, разумеется, я не возьму, – вспыхнула Снежана. – Они наверняка дорогие, и я точно не заслужила такой подарок.

– После моей смерти все, что здесь находится, достанется племяннице моего покойного мужа, – сказала старушка. – Мое завещание составлено именно таким образом, потому что другой родни у меня нет. Что страшного случится, если у них окажется на одну статуэтку меньше? Ты работаешь с кружевом, и это тоже кружево, просто из фарфора. Возьми, я дарю тебе ее от чистого сердца. Не возьмешь – обижусь!

Обижать старушку Снежане не хотелось. Она выбрала первую танцовщицу, стоящую на одном колене, с голубым узором на юбочке, и, прижимая одной рукой к груди ее, а другой пакетик с шиповником, пошла к двери, горячо благодаря за подарок, чай и интересную беседу.

– Когда мне тебя ждать с результатами? – спросила Лидия Андреевна перед тем, как закрыть дверь, когда Снежана уже подошла к ведущей на ее третий этаж лестнице.

Она замялась, потому что отдавать шиповник на анализ, разумеется, не собиралась. Да Зимин ее просто убьет, если она только заикнется о чем-нибудь подобном.

– Я постараюсь зайти к вам послезавтра, – ответила она, понимая, что придется что-то придумывать.

– Хорошо, послезавтра я буду тебя ждать. До встречи.

Однако встретиться в назначенное время им не пришлось, потому что назавтра Лидия Андреевна умерла.

* * *

1983 год. Надежда

Надя не любила ноябрь. С самого детства не любила. Она всегда боялась темноты, в ее комнате по ночам горел ночник, без которого оживали притаившиеся в углах кошмары. Ноябрь же у Нади Строгалевой всегда ассоциировался именно с темнотой. В декабре ту немного разгоняла белизна выпавшего снега.

Снежинки поблескивали под ногами в свете уличных фонарей, словно маленькие драгоценные камушки. Папа подарил маме на один из дней рождения сережки с крошечными бриллиантиками, они в свете люстры сверкали именно так, как снежинки, и маленькой Наде казалось, что она идет по россыпи бриллиантов. Красиво.

В ноябре день становился уже коротким, темнота наваливалась рано, а снега еще почти не было. Он даже если и падал, то тут же умирал под ногами, превращаясь в талую грязь и лужи, в которых промокали ноги. В ноябре Надя всегда хандрила: простужалась и болела, надсадно кашляя или мучаясь горлом. В ноябре пятьдесят второго года в одночасье умерла бабушка, пожалуй, единственный человек в семье, который был на ее стороне. По крайней мере, бабушка понимала, что двадцатидвухлетняя студентка, отличница и красавица Надежда Строгалева мертва внутри. Ничего не было в ее душе, кроме серого жирного пепла.

В ноябре семьдесят четвертого после длительной болезни не стало отца. Вот он-то точно не понял, что именно сотворил когда-то со своей старшей дочерью. Но Надя простила, конечно, еще тогда, в конце сорок восьмого. Понимала, что у отца своя правда.

Да, ноябрь сорок восьмого года был самым страшным временем в ее жизни. Тем самым месяцем, в который эта жизнь сначала дала новый росток, а потом разом кончилась, оставив внутри пепелище. Что ж, никто в этом не был виноват, кроме нее самой. Она оказалась слишком слабой, чтобы бороться, чтобы защитить себя и своего ребенка. Свою девочку. Сегодня ей исполнилось тридцать пять лет.

Надя давно оставила попытки узнать, что с ней, как она живет, где? Скорее всего, она, Надя, сама уже бабушка, вот только увидеть и обнять своих внуков никогда не сможет. Она вспомнила, как после смерти отца начала писать всевозможные запросы во все ведомства, пытаясь узнать правду. Но тайну усыновления в их стране хранили крепко.

Можно подумать, она бы стала ее нарушать. Вмешиваться в жизнь брошенного в минуту слабости ребенка, выросшего в чужой семье. Ей просто хотелось знать, что у ее девочки все хорошо. Что ее все эти годы любили и берегли. Что она выросла в любви и уюте. Что бы она делала, если бы вдруг выяснилось, что это не так, Надежда не знала. В конце концов, негативных сценариев жизни в приемных семьях тоже достаточно. Понять, как дела, увидеть свое выросшее дитя хотя бы одним глазком. Вот о чем она мечтала, но и в этой мечте ей тоже было отказано. Чужие дети стали ее уделом.

В дверь позвонили. Надежда бросила взгляд на часы и нахмурилась. Половина восьмого вечера, кто бы это мог быть в столь позднее время? Так уж сложилось, что у нее не было друзей. Сестра жила далеко, ездила по всему свету вслед за мужем, и после того, как в прошлом ноябре (опять, да) ушла из жизни мама, Надежда Андреевна Строгалева, пятидесятитрехлетняя учительница немецкого языка, осталась совсем одна.

Она встала из-за стола в гостиной, где в честь дня рождения потерянной дочери зажгла толстую свечу в красивом, подаренном сестрой подсвечнике, кажется, привезенном из Египта, оглядела фарфоровую чашку с остывшим уже чаем и нетронутый кусочек праздничного торта на блюдце. Задумалась и даже не прикоснулась к специально устроенной именинной трапезе.

Дверной звонок загрохотал снова, и она поспешила к дверям, повторяя под нос: «Иду, иду», как будто тот, кто стоял за дверью, мог ее услышать. Щелкнув замком, Надежда распахнула дверь и в изумлении застыла, увидев на пороге «святую троицу», как она называла трех своих учеников, всегда и везде ходивших вместе.

Три Саши. Два мальчика и одна девочка. Темноволосая Саша Шапкина, отличница и прирожденный лидер, несомненно, командующая в этой троице и принимающая все решения, порой очень спорные. Белокурый Саша Белокопытов, похожий на ангела, но с какой-то гнильцой внутри, которую отличник народного образования Строгалева чувствовала интуитивно, хотя и не могла обосновать. Учится хорошо, но без внутренней отдачи. Легко берет то, что не требует усилий, обходя любые возможные препятствия. Оттого и не отличник, хотя способный до чертиков. Рыжий и веснушчатый Саша Баранов, медлительный, неповоротливый, улыбчивый, хотя и немного туповатый троечник.

Надежда знала, что эти тройки были результатом усилий Саши Шапкиной, которая, поняв всю тщетность своих попыток объяснить то, что оказывалось неподвластным барановскому мозгу, просто давала ему списать или успевала решать хотя бы часть второго варианта контрольных. Какая сила удерживала их, таких разных, вместе, Строгалева не знала, но они всегда и везде появлялись втроем, хотя и сидели за разными партами. Строго друг за другом.

– Добрый вечер, – поздоровалась Саша Шапкина, увидев учительницу на пороге. – Надежда Андреевна, можно войти? Нам нужна помощь.

Надя вздрогнула, потому что ничего хорошего такое начало не сулило.

– Да, конечно, – ответила та и посторонилась, пропуская учеников в квартиру. – Проходите, пожалуйста. Сейчас будем пить чай с тортом.

Все трое просочились в квартиру, неловко затоптались в прихожей, пристраивая верхнюю одежду на вешалку и снимая обувь, с которой тут же натекли лужицы жидкой грязи. Ноябрь, будь он неладен.

– Вы извините, что мы к вам, но нам больше не к кому было идти. У всех остальных семьи, а вы одна живете.

Детская непосредственность больно ударила в солнечное сплетение, хотя ничего нового Саша Шапкина не сказала, просто констатировав факт, о котором все в школе знали. «Шпрехалка» – так ее звали дети, – как все знали, была бессемейной и жила одна.

– Вон туда, в гостиную, – сказала Надежда, стараясь не щуриться от душевной боли. – Вы располагайтесь, я вам чаю принесу.

Троица гуськом прошла в гостиную, Надя шагнула следом, чтобы включить верхний свет. Сама она сидела в полумраке при свете горящей свечи и стоящего у дивана торшера.

– Ух ты! – не в силах справиться с эмоциями, воскликнул Саша Баранов, выдав свой простодушный восторг от обстановки, в которую он попал.

Мальчик, как знала Надежда, был из неполной семьи. Воспитывала его одна мама, работающая санитаркой в больнице. Жили они в деревянном бараке с общей кухней в конце коридора. Понятно, что учительская квартира казалась ему хоромами. Шапкина, единственная дочь двух врачей, и Белокопытов, чей отец работал начальником городского управления образования, подобного восторга не испытывали, но, попав в квартиру впервые, осматривались с явным интересом.

Давая им время освоиться, Надя прошла в кухню, поставила на плиту чайник, долив в него воды, вытащила из холодильника коробку с тортом, от которого успела отрезать только один кусочек, достала серебряный поднос, начала ловко расставлять на нем чашки из немецкого сервиза, блюдца под торт, розетки для варенье. Так, что еще? Чайник с заваркой, она совсем свежая, вазочка с протертой клубникой и с вишневым вареньем, сахарница. Пожалуй, все.

Когда она с нагруженным подносом вошла в комнату, Белокопытов стоял перед пианино, с интересом разглядывая фигурки кружевных балерин, Баранов с глубокомысленным видом изучал музыкальную шкатулку в виде граммофона, и только Шапкина кинулась на помощь, ловко составляя принесенную посуду и сладости на стол.

– Что-нибудь еще нужно, Надежда Андреевна?

– Да, принеси коробку с тортом с кухни, она налево по коридору. А я сейчас чайник и нож захвачу. Мальчики, садитесь за стол.

– А эту штуку можно включить? – спросил Саша Баранов, тыча пальцем в шкатулку. – Для этого нужно вот эту ручку покрутить, да?

– Да, эту ручку. И да, можно, – ответила Надя, пряча улыбку. Ее ученикам было по двенадцать лет, но они совсем еще дети. Любопытные и непосредственные.

Белокопытов отошел от пианино, тоже явно привлеченный идеей завести музыкальную шкатулку. Ладно, пусть играют, ей не жалко. Все эти предметы интерьера давно уже не приносили никому настоящей радости. А на статуэтки Надя и вовсе не могла смотреть, не вспоминая той тайны, носителем которой она являлась уже три с лишним десятка лет.

Впрочем, она и не забывала о ней ни на минуту. Эта тайна так плотно въелась в плоть и кровь, что стала частью самой Нади, как все ее давнее мучительное и болезненное прошлое. Эту тайну доверил ей Клеменс в ту их последнюю встречу. Доверил, чтобы она могла позаботиться о себе и их ребенке.

Она нарушила данное ему обещание, а потому ничего не предпринимала, чтобы жившая внутри ее тайна вышла наружу, превратившись в общее достояние. Лично ей это бы ничего не дало, возможно, кроме некоторой суммы денег. Деньги живущей весьма скромно Надежде были не нужны, так зачем ворошить дела давно минувших дней, вызывая пересуды и любопытные взгляды.

Да и уверенности в том, что Клеменс ничего не перепутал и не преувеличил, у нее не было. Зря он тогда поступил под воздействием первых эмоций. Оставил бы все как есть, потом рассказал бы Надежде то, что доверил ей в ту последнюю встречу, глядишь, все бы в их жизни было совсем по-другому. Надя повернула голову, посмотрела на висящий на стене портрет отца и вздохнула. Нет, ничего бы по-другому не было. И, узнай отец Клеменсову тайну, поступил бы по-своему, но все равно не дал бы им быть счастливыми.

Она принялась разливать чай под звуки механической музыки, которую извлек из шкатулки с азартом крутивший ручку Саша Баранов. Разложила торт по блюдечкам, плеснула кипятку в свою чашку, чтобы было погорячее.

– Ребята, угощайтесь, пожалуйста.

Все трое чинно расселись за накрытым скатертью столом. Шапкина аккуратно поднесла чашку к губам, Белокопытов, обозрев стол, принялся накладывать вишневое варенье, следя, чтобы не капнуть на белую ткань скатерти, Баранов накинулся на торт так жадно, словно давно не ел.

– Может, вы есть хотите? – спохватилась Надежда. – У меня есть куриный суп с домашней лапшой в холодильнике. Могу разогреть.

– Нет, спасибо, – вежливо отказалась Саша Шапкина, Белокопытов мотнул головой, а в глазах Баранова вдруг зажглась надежда.

– А можно? Суп?

– Конечно, можно, я же сама предложила.

Надежда снова отставила свою чашку, не суждено ей, видимо, сегодня напиться чаю. Ушла на кухню, загремела там кастрюлями и поварешкой, отливая одну порцию, чтобы не греть весь объем. В комнате дети о чем-то спорили вполголоса, по всей вероятности вырабатывая общую стратегию поведения. Интересно, что все-таки у них случилось.

Этот вопрос Надежда задала после того, как поставила перед Сашей Барановым тарелку дымящегося супа и плетеную корзинку с хлебом. Схватив кусок, он впился зубами в мякоть, заедая ее только что вскипевшим супом. Дул на ложку, чтобы не было так горячо, но не ждал, пока остынет. Бедный голодный мальчик.

– Надежда Андреевна, Саше негде ночевать, – бухнула Шапкина, отставив чашку. К своей порции торта она так и не прикоснулась. – Он уже три ночи дома не ночует. Позавчера остался у Сашки, тому мама в порядке исключения разрешила, вчера у меня, потому что родители на дежурство ушли и ничего не знали, а в первую ночь его соседи приютили, но у них дальше тоже нельзя.

– Ничего не понимаю. – Надя покачала головой. – Вы рассказывайте подробно и по порядку.

Саша, на правах главной, начала рассказывать. По мере того как она говорила, перед Надеждой разворачивалась весьма неприглядная картина. Мама Баранова сошлась с каким-то мужчиной, который, поселившись в их комнате, тут же начал устанавливать свои порядки. Двенадцатилетний подросток его раздражал, а потому он пользовался любым предлогом, чтобы прицепиться к мальчишке, раздавал тычки и затрещины, всячески оскорблял и унижал. Мать, боясь потерять с трудом найденного мужика, вставать на защиту сына не торопилась.

– Ты уж потерпи, сыночек, – говорила она, с мольбой заглядывая Саше в лицо. – Женя хороший, сложный просто. Жизнью битый.

«Битый жизнью» означало сидевший. Надежда, услышав это, даже вздрогнула. Вышедший на свободу уголовник жил с Сашей Барановым в одной комнате, представляя для мальчика реальную угрозу. И до этого никому не было никакого дела. Три дня назад он избил Сашу, после чего велел ему убираться и больше не приходить. До утра избитого ребенка приютили соседи, пообещав утром вызвать милицию. Этого мальчишка допустить не мог, жалея мать, а потому заверил, что у него все хорошо.

Две ночи он перекантовался у друзей, но и их родителям нельзя было открывать всей правды, тем более что от дружбы своих детей с ребенком из неблагополучной семьи восторга не испытывали ни Белокопытовы, ни Шапкины.

– Надежда Андреевна, нам домой надо, пока родители кипиш не подняли. Меня до восьми в кино отпустили, а сейчас уже пятнадцать минут девятого, – озабоченно говорила Саша. – И Сашке, – она кивнула в сторону Белокопытова, – тоже скандалы с предками ни к чему. Можно мы пойдем, а Баранов у вас останется? Он тут же никому не помешает.

– Остаться, конечно, можно. – Надежда сразу погасила тлеющий в глазах Саши Баранова страх, что его сейчас отправят восвояси и придется ночевать на улице. – Я постелю тебе в библиотеке, там удобный диван, который мы разложим. Вот только маму твою надо предупредить. Неужели она не волнуется, что тебя уже три ночи нет дома?

– В первую ночь она знала, что я у соседей, а потом я ей сказал, что у ребят поживу. – Рыжая голова кивнула в сторону друзей. – Она не будет меня искать, так что предупреждать не надо.

Мальчик и девочка оделись и ушли, оставив своего приятеля у Надежды. Чтобы как-то сгладить неловкость, которая была неминуема в чужой квартире, она попросила Сашу помочь ей убрать со стола. Он с такой готовностью кинулся таскать посуду, что едва не уронил чайник, смутился чуть не до слез, потом вымыл всю посуду, а потом они сели на кухне и съели по сделанному Надей бутерброду с сыром и снова согрели чай, которого и она наконец-то напилась.

– У вас торт, потому что какой-то праздник? – спросил Саша, плотоядно глядя на положенный ему на тарелку очередной кусок с большой ярко-красной масляной розой.

Его голод был застарелым, въевшимся, и казалось, утолить его невозможно, как ни корми.

– Сегодня самый счастливый и самый горький день моей жизни, – зачем-то сказала ему Надя. Жалость к этому ненужному матери ребенку разъедала годами державшиеся на запоре внутренние оковы. – День рождения моей дочери.

– А у вас есть дочь? – Баранов не удивился, просто уточнил. Остатки торта интересовали его гораздо больше, чем подробности «шпрехалковой» жизни. – Вы же старая, так что она, наверное, уже взрослая и живет далеко от вас?

Ох уж эта детская непосредственность.

– Да, она уже взрослая и живет далеко от меня, – согласилась Надежда, уже жалея, что так глупо разоткровенничалась. – Оттого мне и грустно в этот день. Пойдем, Саша, я покажу тебе, где ты будешь спать. Поможешь мне разложить диван, и я отведу тебя в ванную комнату и дам полотенца.

– Зачем два? – спросил мальчик, когда она выдала ему два мягких турецких полотенца, подаренные сестрой Лидой, большое и маленькое, украшенные большими чайными розами на коричневом фоне.

– Одно для лица, а второе – чтобы ты мог принять душ.

Он смотрел непонимающе, и Надежда вдруг вспомнила, что он живет в деревянном доме, практически бараке, в котором туалет представляет собой дырку в полу, а ванных комнат нет и в помине. Вспомнила и вздрогнула, потому что эта жизнь, которой до сих пор жили сотни семей, была ей совершенно непонятна.

– Пойдем, я покажу, а там как захочешь, – предложила она дипломатично.

Рыжий, лобастый, немного сонный Сашка Баранов прожил в ее квартире три с половиной года, до того момента, когда, закончив восьмой класс, поступил в Калининградское мореходное училище. Довольно долго им даже удавалось держать это в тайне, никто в школе, кроме самой Строгалевой и «святой троицы», не знал о том, что после уроков мальчишка возвращается не домой, а к учительнице немецкого. С его матерью она договорилась легко и быстро, ту вполне устраивали как внезапно обретенная возможность устраивать личную жизнь без оглядки на сына, так и его сытое обитание под надзором строгой учительницы. Афишировать их договор она тоже не рвалась, боясь людского осуждения, так что статус-кво был выгоден всем.

Правда вырвалась наружу лишь в начале восьмого класса, когда Сашка подхватил серьезную ангину и ему пришлось вызывать врача именно в строгалевскую квартиру. Надежду тогда вызвали к директору, чтобы она объяснилась, почему один из учеников живет не дома, а у нее, но так как ничего предосудительного в этом не было, а история имела трехлетние корни, директриса пошла навстречу и в гороно и комиссию по делам несовершеннолетних сообщать не стала.

Для одинокой и бездетной Надежды Сашка стал единственной отрадой. На него она обрушила все залежи своей нерастраченной материнской любви, стараясь, правда, сочетать ласку и нежность со строгостью. Сашка же матерью ее не считал, хотя за причиненное добро, разумеется, был искренне благодарен.

Свою родную непутевую мать он любил до одури, до дрожи, до обморока. Надежде даже сотой части такой любви не доставалось, да она и не рассчитывала. Разумеется, его друзья, Саша и Саша, регулярно бывали в доме, который привыкли считать удобным местом для совместной тусовки. Здесь никогда не лезли в душу, не читали нотаций, вкусно кормили и обеспечивали практически полную свободу.

Даже когда Саша Баранов уехал в свою мореходку, и Белокопытов с Шапкиной дружили в старшей школе уже вдвоем, они все равно по старой памяти нет-нет да и наведывались к Надежде Андреевне, которая вновь осталась совсем одна. Их детская дружба, как это часто бывает, перетекла в юношеский роман. И именно они в 1993 году, когда учительница умирала от своей скоротечной и мучительной болезни, вызвали из Калининграда Сашку, приехавшего, чтобы успеть попрощаться. И им троим в предсмертном забытьи, практически бреду, она раскрыла свою страшную тайну, которую хранила более сорока пяти лет. Верность этой тайне теперь была никому не нужна. В первую очередь Клеменсу Фальку, решившему, что этой верности не было и в помине.

Глава третья

Наши дни. Снежана

Утром выяснилось, что заболела Танюшка. Она всю ночь спала беспокойно и даже хныкала во сне, но Снежана не придала этому значения, решив, что дочке снится что-то страшное. Она не знала, видят ли сны дети, которым нет еще двух лет, но собственная усталость взяла свое, потому что до часу ночи она сидела за коклюшками, создавая панно.

Вставать ночью она не стала и утром долго не могла понять, почему дочка не просыпается, как обычно, в семь утра, подошла к кроватке и обнаружила, что Танюшка вся красная и очень горячая, и сон ее скорее похож на беспамятство. Тут же навалилась паника, липкая и бестолковая, и призванная на помощь мама даже прикрикнула на нее, сообщив, что все дети болеют, и строго велев взять себя в руки.

Руки, в которые себя надо было взять, довольно сильно дрожали от волнения, поэтому, умыв и накормив дочку кашей, убедившись, что та опять задремала, и попытавшись снова сесть за плетение, Снежана поняла, что работать сегодня не сможет.

– Что ты слоняешься как неприкаянная? – спросила мама, у которой всегда находилось занятие. Сейчас она готовила обед, внося коррективы в меню из-за болезни внучки. – И убери, пожалуйста, трагическое выражение с лица. Ничего страшного не случилось, температура 38,5 – это не конец света. Тем более что мы дали Таточке жаропонижающее.

– Плести не могу, – призналась Снежана.

– Тогда иди в ателье. У тебя там что, работы нет? Той, что надо делать головой, а не руками.

Признаваться, что голова тоже функционирует с явными перебоями, не хотелось, да и работа, конечно, была. Февраль – время подготовки годовых бухгалтерских отчетов, и не дело бросать их на одну пожилую бухгалтершу.

– А Танюшка? Как я ее оставлю?

– Таточка спит, а когда проснется, я дам ей киселя с печеньем и почитаю книжку. Возвращайся к обеду, он будет готов к часу, а до этого момента можешь располагать своим временем на пользу дела.

Наскоро собравшись, Снежана вышла на улицу и обогнула дом, чтобы попасть в ателье, расположенное на первом этаже, но, в отличие от подъездов, имеющее вход с улицы. Проходя мимо квартиры Лидии Андреевны, она вспомнила вчерашнюю соседкину просьбу и вздохнула. И обманывать нехорошо, и как подступиться к выполнению просьбы, непонятно.

Впрочем, одна мысль все-таки имелась, и, перелезая через неубранные февральские сугробы, Снежана набрала номер мужа, запоздало подумав, что он может быть занят. Но он ответил после первого же гудка.

– Да, – отрывисто бросил Зимин. – Я тебя слушаю, Снежана.

Расстроившись из-за отсутствия как уже ставшего привычным обращения «Снежинка», так и малейших оттенков нежности, Снежана сухо информировала мужа о том, что заболела Танюшка.

– Мама говорит, что ничего серьезного, – торопливо добавила она, чтобы не пугать его. – Но у нее температура, и она спит все время. Я подумала, что ты, может быть, захочешь заехать?

– Буду в тринадцать, – отчеканил он и отключился.

Снежана закусила губу. Что ж, вот такое между ними теперь общение. Что ж, ладно. Как говорится, работаем с тем, что имеем. Главное, что он приедет и за обедом, которым мама, несомненно, станет угощать зятя, она сможет рассказать про просьбу соседки провести анализ содержимого банки с шиповником. Господи, даже для нее это звучит глупо, а как отреагирует Зимин, страшно даже представить.

Впрочем, до обеда про ожидающие ее неприятности можно было не думать. До полудня Снежана успела справиться с кучей административных дел. Ей постоянно хотелось позвонить, чтобы узнать, как Танюшка, но она останавливала себя, чтобы не дергать понапрасну маму. Понимала, что та сама позвонит, если что-то пойдет не так.

Когда все неотложные дела были позади, она позволила себе немного расслабиться и налила чашку чаю, примериваясь к пирожному, любезно предложенному коллегой и подругой Лидой. Они проработали вместе много лет, и сейчас Снежане было неловко вспоминать, что, попав в детективный вихрь, какое-то время, пусть и совсем непродолжительное, она подозревала Лиду в предательстве. Впрочем, та про эти подозрения не знала, а потому и никакого дискомфорта не испытывала.

Сейчас Лида тоже пила чай, примостившись на широком подоконнике у высокого, практически в пол, окна, выходящего на улицу. Когда-то давно, когда Снежана была еще ребенком, на первом этаже был продовольственный магазин, поэтому окна с тех пор остались витринными, дающими много света. Ателье занимало лишь часть помещения, остальное отводилось под кафе и кондитерскую. Но витринные окна они ценили и использовали по назначению, установив в них манекены в кружевных нарядах, придуманных Снежаной и изготовленных ее мастерицами.

– Что ж такое сегодня? – сказала вдруг Лида, доев пирожное и аккуратно стряхивая крошки со своей необъятной груди. – Случилось что-то или просто совпадение?

– А что? – уточнила Снежана, зажмурившись от удовольствия. Вкусное было пирожное, свежее и нежное.

– Да сначала «Скорая» проехала и во двор свернула, а теперь полицейская машина уезжает.

«Скорая»? Полицейская машина? У мозга Снежаны Машковской была одна особенность. Обладая повышенной тревожностью, разбег от возникновения страшной мысли до «кладбища» он проделывал за две секунды. Куда там гоночному «Феррари». Картинка, что Танюшке стало настолько плохо, что мама вызвала «Скорую», а заодно и Зимина, который примчался на полицейской машине, а теперь уезжает обратно, была такой объемной, яркой, выпуклой, что у Снежаны похолодели ладони и остановилось дыхание.

Она закашлялась из-за того, что воздух перестал поступать в легкие, со стуком отставила чашку на стол, отложила недоеденное пирожное, ставшее резиновым и безвкусным, и помчалась за своим пуховиком, не застегивая его, выскочила на мороз, побежала домой, даже не задумавшись о том, почему при подобном раскладе мама не позвонила ей. Впрочем, ответ на этот вопрос ее услужливый мозг приготовил заранее. Потому что не хотела волновать.

Она на одном дыхании взлетела на свой третий этаж, заметив, что дверь в квартиру на втором этаже, в которой она вчера пила чай, открыта, но не зацепившись за этот факт даже краем сознания. Дрожащими руками отперла дверь своими ключами, влетела в прихожую, стащила пуховик, кое-как пристроив его на вешалку, и, не снимая ботинок, влетела в кухню, из которой доносились звуки, подтверждающие чье-то присутствие.

За столом в детском стульчике сидела Танюшка и ложкой ела кисель, размазывая его по лицу. А мама находилась рядом, готовая незамедлительно прийти внучке на помощь, если это потребуется. Лицо у нее, впрочем, было слегка расстроенное.

– Ты чего бежишь как на пожар? – спросила она у дочери. – И ботинки не сняла. Что-то еще случилось?

Тревожное Снежанино ухо выцепило слово «еще». Однако главное сейчас для нее заключалось в том, что Танюшка, живая и не красная от жара, с аппетитом поглощает кисель, радостно помахивая ручкой вернувшейся с работы маме. Можно выдыхать, самое страшное не произошло.

– Лида увидела полицейскую машину в окно, а еще до этого «Скорую», которая к нам во двор приезжала. Я испугалась, что к нам.

– Бог с тобой. – Мама даже руками замахала от такого ужасного предположения. – С нами все в порядке.

Она сделала ударение на слове «с нами», и это чуткое ухо выловило тоже. Тревога тут же вспыхнула снова, на этот раз за Зимина. А что? У него трудная и опасная работа.

– А с кем не в порядке? – спросила она и нагнулась, чтобы стащить уличную обувь. Права мама, негоже это – тащить в кухню грязь на подошвах.

– Лидия Андреевна умерла, – ответила мама и, видя непонимающее дочкино лицо, уточнила, – наша соседка со второго этажа.

– Не может быть. – Снежана с прижатым к груди только что снятым ботинком плюхнулась на табуретку. – Я же только вчера у нее была. Откуда это стало известно?

– Домработница ее пришла. Галина Михайловна. Хорошая такая женщина, мы с ней иногда во дворе парой слов перекидываемся, когда она на работу идет, а мы с Таточкой гуляем. Сначала в дверь позвонила, а когда Лидия Андреевна не открыла, то отперла замок своим ключом. Он у нее был на тот случай, если хозяйка в поликлинику уйдет или по каким другим делам, да и вообще. Лидия Андреевна – человек пожилой и одинокий. Мало ли что случится, надо ключ кому-то доверить. Вот и случилось.

– И что произошло? Что врачи сказали? Инфаркт? Инсульт?

– Да с высоты она упала. И так неудачно, что виском на край стола.

– С какой высоты?

– Доченька, я сама не видела, просто участковый заходил, искал понятых для того, чтобы протокол подписать. А я отказалась, потому что куда я пойду, если Таточка одна дома, да еще больная. С собой не возьмешь.

– Можно подумать, если бы она была здоровая, ты бы ее взяла на осмотр места происшествия, – фыркнула Снежана. – Так что именно сказал участковый?

– Что у Лидии Андреевны в одной из комнат библиотека со стеллажами под потолок. А потолки у нас одинаковые, слава богу, не низкие. Вот она полезла что-то с верхних полок достать, на стремянку встала, и, видимо, голова у нее закружилась. Она упала и об стол ударилась. Стол у нее дубовый, старинный, от отца еще остался.

В том, что рассказывала сейчас мама, было что-то неправильное. Ну да, точно. Вчера старушка говорила Снежане, что уже много лет не забирается на стремянку, потому что боится упасть. В последний раз это было после ее семидесятипятилетия, когда она специально переставила все книги так, чтобы наверху оказались гарантированно ненужные.

Снежана нахмурилась. В свете случившегося вчерашний рассказ о том, что кто-то специально усыпляет соседку, чтобы ночью безнаказанно искать что-то в квартире, выглядел совсем иначе. А что, если минувшей ночью по совету Снежаны она не стала пить свой отвар? В результате, проснувшись, когда неизвестный злоумышленник проник в дом, смогла встать с постели, отправилась в библиотеку, увидела там чужака, а тот, оказавшись неготовым к тому, что его застукают, ударил Лидию Андреевну по голове, а потом инсценировал несчастный случай? Пожалуй, надо поговорить с Зиминым, когда он придет, и все ему рассказать.

– Ладно, идите, почитайте книжку, – распорядилась мама. – Я пока бульон фрикадельками заправлю. Таточка их любит. Через сорок минут будем обедать.

– Миша приедет, – сообщила Снежана. – Я ему позвонила, что Танюшка расклеилась.

– Ну приедет, и хорошо, – откликнулась мама. – Повидаетесь, заодно и накормлю его, горемычного.

Временами мамина любовь к зятю Снежану раздражала. Ну надо же, даже не сердится, что он их с дочерью фактически бросил. Впрочем, это же мама, она ко всем людям относится хорошо, даже если они этого не заслуживают.

Зимин появился ровно в час дня. По нему всегда можно было сверять часы. И это тоже иногда вызывало сильнейшее Снежанино раздражение. Собранный, пунктуальный, деловитый, серьезный, ответственный. Тьфу.

– Ну, как Татка? – спросил он, раздевшись в прихожей и глядя на появившуюся в дверях жену.

Приходя, он открывал дверь своим ключом, как будто по-прежнему здесь жил и просто возвращался с работы. Отобрать у него ключ, что ли, или замки поменять? Пока Снежана злилась, он, не дожидаясь ответа, обошел ее в дверях, словно она была неодушевленным предметом, прокричал в кухню: «Здравствуйте, Ирина Григорьевна», получил в ответ ласковое «Добрый день, Мишенька» и прошел в гостиную, где на диване под одеяльцем возлежала наследная принцесса Татьяна Михайловна Зимина.

– Привет, доченька, – услышала Снежана, а следом восторженный Танюшкин вопль при виде обожаемого папочки.

– Миша, сколько у тебя времени? – спросила она, войдя в гостиную.

Обнимающий дочь Зимин повернулся, осмотрел ее настороженно, словно этот простой вопрос сулил неприятности.

– А что?

Эта привычка отвечать вопросом на вопрос ее тоже злила неимоверно, но если она хочет решить проблему, то нужно не злиться, а расположить его к себе.

– Мне нужно с тобой поговорить. После обеда не получится, потому что мне нужно будет укладывать Танюшку спать. Если ты подождешь, пока она уснет, то мы сможем поговорить потом.

– Я не смогу ждать, – ответил он и поджал губы. – Мне нужно вернуться на работу не позднее двух.

– Тогда варианта два: либо во время обеда, либо сейчас, но мне нужно, чтобы ты меня выслушал.

– Сейчас я бы предпочел пообщаться с дочерью. Я и так мало ее вижу.

– Ты мог бы видеть ее гораздо больше. – Как она ни старалась, а в голосе все равно проскочило осуждение. Зимин это почувствовал, его широкая спина тут же окаменела, и лицо тоже, как будто он сжал челюсти в попытке сдержать ответные резкие слова. – Хорошо, поиграй с ней пока. Я помогу маме накрыть на стол, заодно попрошу ее покормить Танюшку, чтобы мы могли поговорить. Это важно.

– Кому?

– Я бы хотела сказать, что мне, и посмотреть на твою реакцию, но на самом деле это может быть важно для возможного следствия.

Вот теперь Снежане удалось пробиться через его броню.

– Какого следствия? Во что ты опять вляпалась?

Это «опять» было таким обидным, что у Снежаны на глаза навернулись слезы.

– В прошлый раз в расследование меня втянули вы с Лилей, – сказала она с трудом, так сильно перехватило горло от обиды. Лилей звали ее клиентку и приятельницу, помощницу руководителя Следственного управления. Именно Лилия Лаврова впервые привела в ее дом Зимина, и за это Снежана ей, разумеется, была благодарна. – И сейчас я тоже никуда не вляпалась. У нас сегодня умерла соседка, живущая в квартире под нами. Так получилось, что вчера я была у нее дома, а потому точно знаю, что обстоятельства ее смерти крайне подозрительны.

– Сколько лет было соседке? – спросил Зимин, которого дочка тянула за рукав, пытаясь привлечь внимание и показать какую-то игрушку.

– Восемьдесят два.

– Да, крайне подозрительно, что человек умирает в восемьдесят два года.

Заметив возмущенный жест жены, он устало добавил:

– Хорошо, за обедом ты все мне расскажешь. А пока дай нам с Танюшкой возможность поиграть, будь человеком.

Кипящая от возмущения Снежана удалилась на кухню, где мама уже накрывала на стол.

– Что ты к нему все время вяжешься? – спросила мама спокойно.

– Кто? Я?

– Ты, ты. Снежинка, если ты хочешь что-то получить от другого человека, то нужно уметь просить, ну или ловко обводить вокруг пальца, а не требовать в лоб. Особенно если этот другой – мужчина. Тем более такой сложный, как твой Миша.

– То есть ему можно быть сложным, а мне нельзя. И вообще, похоже, он уже не мой.

Мама только вздохнула.

– Порежь хлеб и достань приборы, пожалуйста. Миша, Таточка, обедать.

Когда уселись за стол, мама начала с зятем оживленную беседу про входящие в моду нейросети. У Снежаны была прогрессивная мама, интересующаяся всякими новинками. Сама она говорила, что это позволяет мозгам не закисать, а значит, поддерживать молодость. Обычно Снежана не имела ничего против маминых увлечений, но сегодня злилась: время, отведенное следователем Зиминым на обед, таяло на глазах, а она так и не приступила к своей просьбе и формулированию возникших подозрений.

За разговором о нейросетях съели салат и суп. Сцепив зубы, Снежана кормила Танюшку бульоном. Дочка ела не то чтобы неохотно, но довольно вяло. Глазки у нее были осоловелые, видно, что болеет. К вечеру, скорее всего, снова поднимется температура. Ирина Григорьевна поставила перед дочерью и зятем тарелки с пюре и котлетами. Ловко вытащила внучку из ее детского стульчика.

– Иди к бабушке. Ты второе явно не будешь. Пойдем, я тебя баиньки уложу. Скажи папе «пока».

Девочка охотно пошла к бабушке на руки, обняла за шею, замахала Зимину ладошкой.

– До свидания, мое солнышко, – отозвался тот. – Спи и поправляйся во сне.

Подождав, пока Ирина Григорьевна с Татой выйдут из кухни, он взял в руки вилку, деловито приступил к поглощению второго, исходившего ароматным паром, покосился на жену.

– Ну, и что ты хотела со мной обсудить. Рассказывай.

– Миша, вчера ко мне поднялась соседка из квартиры под нами. Лидия Андреевна. Она просила зайти к ней, что я и сделала после работы. Старушку беспокоило, что по ночам в ее квартире кто-то ходит, предварительно опоив ее снотворным, подсыпанным в перемолотый шиповник, который она заваривала на ночь.

Скептическое выражение на лице Зимина не сулило Снежане ничего хорошего. Но он молчал, внимательно слушая, как делал всегда, когда собирал информацию.

– Она обратилась ко мне, потому что знает, что ты работаешь в правоохранительных органах. Она отсыпала мне этот чертов шиповник, потому что просила сдать его на анализ.

Брови мужа поползли вверх.

– И ты обещала?

– Разумеется, нет. Я понимала, что это звучит как бред. Но шиповник взяла, думала, она забудет или я потом как-нибудь отбрехаюсь. Но сегодня она умерла, понимаешь?

– Понимаю. Все люди смертны. И это просто совпадение.

– Скорее всего, я бы подумала точно так же. В конце концов, Лидия Андреевна уже очень пожилой человек, и описываемые ею ночные симптомы, которые она принимала за отравление, могли быть признаком нездоровья. Но, Миша, участковый сказал маме, что она пробила себе голову краем стола, упав со стремянки в библиотеке. Но дело в том, что она семь лет не взбиралась на эту стремянку именно потому, что боялась с нее упасть. Она сама мне об этом вчера сказала.

– Она могла семь лет на нее не залезать и именно сегодня утром передумать. Но я вижу, что ты делаешь какой-то другой вывод, причем далекоидущий. Позволь узнать какой?

– Что неизвестный злоумышленник действительно мог быть реальностью. Просто накануне вечером она не выпила свой отвар, который лишил ее возможности двигаться, встала, когда услышала подозрительные шаги, поймала его на месте преступления, и он, запаниковав, ударил ее по голове, а потом инсценировал несчастный случай. При виде стремянки и наших потолков нетрудно догадаться, как это сделать. И далекоидущий вывод из этого действительно вытекает. Если бы старушка увидела в квартире незнакомого человека, то ему было достаточно оттолкнуть ее и убежать. Она была маленькая и хрупкая. Но он именно убил ее, а нужда это делать была у него только в одном случае.

– И в каком же? – Ирония на лице мужа читалась так явно, что Снежане захотелось его хорошенько стукнуть.

– Если Лидия Андреевна его узнала, – тихо сказала она.

– Смею надеяться, что довольно хорошо тебя знаю. – Зимин доел свой обед, встал из-за стола, убрал посуду в раковину, машинально залил водой, чтобы не засохли остатки еды, взял с подоконника предназначенный ему стакан киселя, примостился поудобнее, сделал большой глоток. – А потому смею предположить, что у тебя уже есть идея, что я должен с твоими предположениями сделать. Только не говори, что мне надо предложить коллегам открыть уголовное дело по факту падения со стремянки восьмидесятидвухлетней старушки. Ты не можешь всерьез хотеть выставить меня посмешищем.

Снежана глубоко вздохнула, стараясь удержать рвущийся наружу гнев. Он не смеет так с ней разговаривать, не смеет. В конце концов, именно она догадалась, где ее знаменитая прапрабабка спрятала сапфировый крест, из-за которого поднялось столько шума. Она взрослая, умная женщина с хорошо развитой интуицией. И если она чувствует, что со смертью соседки дело нечисто, лучше бы к ней прислушаться.

– Я предлагаю под каким-нибудь предлогом сдать шиповник, который я захватила из соседской квартиры, на анализ. Если в смеси не найдут никаких сильнодействующих веществ, значит, смерть Лидии Андреевны не криминальная и мне придется поверить, что она вдруг решила достать что-нибудь с верхних книжных полок. А если найдут, то это будет поводом для открытия уголовного дела без страха выставить себя посмешищем.

– Никакого «если». – Зимин допил кисель и со стуком поставил чашку в раковину, давая понять, что разговор окончен. – Твоя соседка что, резидент вражеской разведки? Или у нее в квартире совершенно случайно спрятаны сокровища царя Соломона? Зачем кому-то пробираться к ней по ночам? Что можно у нее искать?

– Я не знаю, – растерянно сказала Снежана. – Конечно, у нее полно антикварной мебели и всяких безделушек, довольно дорогих. Но она слышала шаги несколько ночей подряд, а за это время все ценное можно было уже вынести.

– Вот именно. Рад, что твое разыгравшееся воображение не до конца победило голос разума. А потому закончим на этом. Засим прощаюсь, вечером позвоню, чтобы узнать, как Танюшка, завтра постараюсь заехать, но пока не знаю во сколько.

– Шиповник не возьмешь? – с унылой обреченностью спросила Снежана.

– Разумеется, нет.

Он вышел из кухни, и спустя пару минут хлопнула входная дверь, сообщая, что следователь Зимин удалился. Что ж, надо признать, это сражение она проиграла. В спальне мама по-прежнему укладывала Танюшку спать, поэтому Снежана прошла в мастерскую, села к стоящему там большому закройному столу, перебрала валяющиеся на нем наброски и сколки, которые стали элементами коллекции для будущей выставки. Уныло посмотрела на панно. Такими темпами она не только к первому апреля не успеет, а и к началу лета не справится.

Рука потянулась к фигурке подаренной ей накануне соседкой танцовщицы, поставленной на полку с альбомами, в которых хранились работы ее мамы, в прошлом тоже автора нескольких кружевных коллекций. Хрупкие фарфоровые завитки приятно холодили пальцы. Удивительное мастерство, конечно. Она вернула статуэтку на место. Некогда рассиживаться. Нужно вымыть посуду, чтобы хоть немного разгрузить маму от домашних дел и, пока спит Танюшка, сплести сегодняшнюю норму кружевного узора, чтобы не выбиваться из графика.

Несколько дней она так и делала, подчиняясь жесткой внутренней самодисциплине. В любую свободную минуту садилась за валик с коклюшками, радуясь, что затеянное панно становится все больше. Ее работа, когда-то казавшаяся бескрайней, наконец-то двигалась к концу. Теперь Снежана была точно уверена, что к исходу марта управится. Дочка потемпературила и пошла на поправку, так что за нее Снежана больше не волновалась. В ателье все шло по плану, а с заезжающим каждый день мужем Снежана больше не ссорилась и к обсуждению странной смерти соседки не возвращалась.

Ей вдруг стало казаться, что она и впрямь все придумала. Аргументы, приводимые Зиминым, звучали логично. Ну что можно искать в квартире внизу три ночи подряд? Правда, Снежана посещала ее только один раз, да и вообще не была настолько близка с соседкой, чтобы быть уверенной в том, что в ее доме не хранятся какие-то значимые ценности. Но тот, кто мог о них знать, вряд ли возвращался бы снова и снова.

Старушка-соседка умерла во вторник, а в четверг вечером в квартире Машковских раздался звонок в дверь. Они никого не ждали, но на пороге стояла женщина лет пятидесяти со смутно знакомым лицом. Снежана где-то видела ее раньше, но сейчас не могла точно сказать, где именно.

– Здравствуйте, – сказала женщина. – Я могу зайти? Мне бы Ирину Григорьевну.

– А, Галина Михайловна, добрый вечер. – Мама появилась в прихожей, показывая жестом Снежане, что она справится сама. – Заходите, пожалуйста. Что-то еще случилось?

Галина Михайловна? Кажется, именно так звали домработницу Лидии Андреевны, ту самую, что обнаружила тело. В Снежане проснулся уже улегшийся было сыщицкий азарт. Интересно, будет очень неприлично выспросить подробности?

– Я попросить пришла, – продолжала тем временем женщина, заходя в квартиру. – Понимаете, завтра похороны Лидии Андреевны, земля ей пусть будет пухом. Такая хорошая женщина была, такая добрая. Мы ведь с ней двадцать лет душа в душу жили. Вот все годы, что я в их квартире прибиралась. И платила она мне щедро, и подарки к праздникам дарила, и в положение всегда входила. Вот если, к примеру, я заболею или мне по делам каким уехать надо, так она завсегда с пониманием относилась. А уж как благодарила за то, что я убираюсь чисто, так и не сказать.

– О чем вы хотите попросить, Галина Михайловна. – Мама тактично прервала словесный поток, возвращая беседу в деловое русло. – На похороны прийти? Боюсь, мы недостаточно хорошо друг друга знали, хоть и прожили всю жизнь в одном подъезде.

– Нет-нет, похороны будут совсем скромными. Племянница мужа Лидочки Андреевны со своей семьей, две подруги, когда-то больше было, но возраст, сами понимаете, в последние годы только три их и осталось, соседи из второй квартиры на Лидочкиной площадке, вот и вся траурная процессия. Понимаете, я тоже очень хочу попрощаться и на кладбище съездить, чтобы все по-человечески было. А Ирма, это племянницу Лидочкиного мужа так зовут, просит, чтобы я дома осталась. На мне же поминальный стол, нужно, чтобы к их возвращению все готово было, накрыто и с пылу с жару. Хоть и конец февраля, а студено еще, замерзнут они на кладбище-то. Вот я и подумала, вы не согласитесь на хозяйстве побыть, пока я на похороны схожу? Нет, вы не подумайте, я все приготовила уже. Сегодня целый день у плиты стояла. Нужно будет только все из холодильника на стол к положенному часу выставить, солянку разогреть и пирожки в духовке тоже. Я бы показала.

Мама, добрая душа, разумеется, была готова согласиться. Ее хлебом не корми, дай помогать людям.

– Конечно, Галина Михайловна! – вскричала Снежана, опережая маму и делая шаг вперед. – Я с удовольствием завтра с утра останусь в квартире Лидии Андреевны и сделаю все, что вы скажете. Мы так хорошо пообщались накануне ее смерти, что я чувствую себя обязанной помочь. А мама с Танюшей останется. Во сколько мне прийти?

Ирина Григорьевна во все глаза смотрела на дочь. Потом улыбнулась, видимо понимая, что той хочется снова оказаться в соседкиной квартире, недаром же она считала ее смерть подозрительной. Мама, в отличие от Зимина, понимала, что дочке скучно и снова хочется почувствовать ветер приключений на щеке. Помочь с поминальным столом и под шумок обследовать квартиру – в этом не было ничего криминального. И опасного тоже. Пусть развлекается.

– Отпевание в церкви в одиннадцать, – все так же зачастила Галина Михайловна, – значит, уйду я в половине. Вы придите минут за десять, я к тому моменту стол накрою, так что просто покажу, какую еду куда ставить. А когда с кладбища выезжать в сторону дома будем, я вам позвоню, и вы супчик подогреете и все остальное тоже. Лады?

– Лады, – согласилась Снежана.

Назавтра в двадцать минут одиннадцатого она с некоторым трепетом уже стояла перед дверью нужной квартиры. Только в понедельник она была здесь и, уходя, даже представить себе не могла, что в следующий раз переступит порог в день похорон хозяйки.

Открывшая ей Галина Михайловна была одета во все черное. На голове траурная повязка. Этот обычай Снежана считала ужасно уродливым. Сама она тоже надела с утра черную водолазку и черные джинсы. Неудобно было появляться перед родственниками и друзьями умершей старушки не в трауре. Покосившись на дверь, ведущую в библиотеку, она невольно поежилась, представив, как хлопочущая сейчас здесь домработница обнаружила мертвое тело.

– Страшно было? – спросила она, не уточняя, что имеет в виду.

Галина Михайловна сразу ее поняла.

– Страсть господня. Я в дверь-то в то утро звоню-звоню, а она не открывает, Лидия Андреевна, ласточка моя. Ну, думаю, может, к подружке ушла, не собиралась, правда, но та ведь и захворать могла. Не девочки ведь уже. Ну, я ключики свои достала, дверь открыла, захожу в прихожую, в доме тишина. Я разделась, покричала хозяйку-то для приличия, не отвечает. Ну, думаю, точно ушла. Глядь, а в прихожей на вешалке шубка ее висит. Каракулевая, значит. Она зимой-то всегда в ней ходила. Пуховики современные не признавала. Говорила, ее так папа воспитал, что женщина должна носить меха. И ботики меховые внизу стоят, и сумочка на комоде под зеркалом. Тут меня охолонуло, что, видать, случилось что. Я сразу в спальню, а там кровать разорена, а Лидочки-то и нет. Я на кухню тогда побежала. Она ж, как с постели вставала, первым делом чайник ставила, а пока он закипал, в ванную, душ принимать, а потом уж кровать застилала, в домашний костюм одевалась и завтракать шла. Такая была щепетильная в этом плане, никогда себе не позволяла в ночной сорочке и в халате за стол сесть.

– А дальше что было? – Снежана остановила очередной словесный поток, все эти детали ей были ни к чему.

– Ну, на кухне ее тоже не было. И в ванной. И в туалете. Я в гостиную и библиотеку уж напоследок заглянула. Нечего ей там было делать до завтрака-то. Ан нет, в библиотеке моя голубушка оказалась. Голова в крови и угол стола в крови. Я как увидела, так мне самой чуть плохо не стало. Я закричала и кинулась в «Скорую» звонить. Да куда там. Поздно уж было. Видать, в полах халата запуталась, лебедушка моя. Она всегда длинные халаты носила, в пол. Вот запуталась и упала.

Снежане вдруг показалось, что домработница сейчас сказала что-то очень важное. Вот только думать об этом было некогда, потому что Галина Михайловна спохватилась, что опаздывает, и повела ее на кухню, показывать, какие приготовленные блюда стоят в холодильнике, какие на плите и в каком порядке их нужно выставлять на стол, подогревать и подавать. Взяв со Снежаны заверения, что она все запомнила, и записав номер телефона, чтобы позвонить с кладбища, домработница отбыла, предложив напоследок выпить чаю с испеченными ею рогаликами.

– Чай я свежий заварила, – причитала она, застегивая немаркий практичный пуховик. Ее явно с детства не учили, что женщина должна носить шубу. – Хороший чай, настоящий, азербайджанский. Лидочка Андреевна очень его уважала.

Снежана невольно вспомнила, как соседка подливала ей чай, чтобы было погорячее. Действительно, хороший, вкусный, умело заваренный чай. Отчего-то у нее вдруг защипало глаза. Вот ведь странность. Никогда они с соседкой не были близки, годами жили рядом, не общаясь, а поди ж ты, она даже разрыдаться готова от осознания того, что старушки больше нет в живых.

Галина Михайловна ушла, а Снежана то ли от нечего делать, то ли от подспудно живущего в ней жадного любопытства прошла по притихшей осиротевшей квартире. Кровать в спальне теперь была аккуратно застелена, кровь на полу в библиотеке, куда Снежана заглянула с некоторой опаской, отмыта. Видимо, домработница прибралась перед поминками, наведя в квартире порядок.

Стремянку, стоящую у окна, она осмотрела особенно внимательно, но ничего подозрительного не обнаружила. Задрала голову, пытаясь понять, что именно Лидии Андреевне могло так срочно понадобиться, но, понятное дело, выяснить это сейчас не представлялось возможным.

Находиться в комнате, где Лидию Андреевну настигла смерть, было неприятно. Даже озноб пробегал вдоль позвоночника, хотя особо чувствительной Снежана себя не считала. Она вышла из библиотеки, притворив за собой дверь, прошла в гостиную, включила свет, потому что день выдался насупленным, хмурым. Накрытый скатертью стол уже был заставлен посудой. Приборы и салфетки разложены. Графин с морсом, бутылка водки и две вина, красного и белого, поставлены. Действительно все готово, остается только принести миски с салатами, тарелки с блинами, вазочку с кутьей, разогретые пирожки, а потом разлить по тарелкам огненную солянку. С мороза да под водку – лучший способ согреться.

Взгляд Снежаны упал на музыкальную шкатулку. Она подошла поближе, преодолевая неловкость, потому что не привыкла без спроса трогать чужие вещи, покрутила ручку, извлекая незамысловатую, но довольно приятную механическую мелодию, разрезавшую горестную тишину квартиры. Кажется, Лидия Андреевна говорила, что эту шкатулку ее отец привез из Германии, из квартиры, где по невероятному стечению обстоятельств жила семья Клеменса Фалька.

Наверное, ужасно было пленному солдату увидеть в чужом доме дорогие его сердцу предметы. Шкатулку, фарфоровый сервиз, серебряный поднос и фарфоровые статуэтки. Снежана подошла к пианино, чтобы хорошенько разглядеть фигурки, одну из которых Лидия Андреевна ей подарила, и не поверила своим глазам. Кружевные балерины исчезли.

Снежана зачем-то заметалась по квартире, хотя прекрасно понимала, что вряд ли кто-то после смерти хозяйки переставил их в другое место. Да и сама Лидия Андреевна сделать этого не могла. На пианино статуэтки стояли всегда, а старушка чувствовала себя хранительницей семейной истории и традиций. Получается, в квартире все-таки кто-то был. Кто-то, кто убил хозяйку, инсценировал ее смерть от несчастного случая и, уходя, забрал с собой статуэтки из дрезденского фарфора. Но зачем?

Следующая мысль, пришедшая ей в голову, была такой острой и внезапной, что Снежана даже зажмурилась от того, как резко у нее заломило в висках. Постояв мгновение, она со всех ног бросилась обратно в кухню, туда, где стояла жестяная банка с узором, изображающим распускающиеся листья с прожилками из витой проволоки. Национальный иранский узор минакари, кажется, так говорила Лидия Андреевна. Банка из-под кофе, расписанная вручную, в которой хранились размельченные плоды шиповника.

Снежана осмотрела кухню и еще раз прошлась по всей квартире, после чего могла с уверенностью констатировать очевидное. Ни двух статуэток кружевных танцовщиц, ни жестяной банки с шиповником в квартире Лидии Андреевны не было.

* * *

Наши дни. Александр

Наматывая круги по когда-то родному городу, в котором не был более тридцати лет, Саша Баранов снова и снова возвращался в ту точку, в которой все началось. И в ней же и закончилось. Надо же, так странно, что за столь долгое время он не смог с этим смириться. Возвращаться раз за разом его заставлял какой-то нескончаемый зуд внутри. Пламя, которое никак не гасло, а теперь, когда он вернулся, казалось, разгорелось с новой силой и жгло невыносимо. И только когда он стоял посреди заснеженного зимнего парка и смотрел на этот дом, становилось немного легче.

Когда-то, очень давно, когда он был еще маленьким, именно этот дом подарил ему надежду. Надежду на то, что он, маленький, рыжий, неуклюжий тюфяк, может быть достоин любви. Вернее, дом подарил ему Надежду, немолодую добрую женщину, его учительницу немецкого, которую они между собой называли «шпрехалкой», приютившую его, Сашу, внезапно ставшего бездомным. Сироту при живой матери.

К сожалению, надежду, ту, которая не с заглавной буквы, дом как раз отнял, потому что заслужить любовь он так и не смог. Как он ни старался, мать его так и не полюбила. Как не заступилась, когда будущий отчим выгнал его из дома, так и не изменяла своему равнодушию, оживляясь, лишь когда от сына приходил денежный перевод.

Сначала ее устраивало, что мальчишка живет у учительницы, не мешая выстраивать отношения с новым мужем. Чему там было мешать, если этот мужик бил ее смертным боем, пил сам и мать подсадил на стакан. Она даже на выпускной в его восьмом классе не пришла. И к сообщению, что он уезжает в Калининград, потому что поступил в мореходное училище, отнеслась без эмоций, только сказала, что денег не даст.

Можно подумать, он ждал от нее денег. Три с лишним года его за свой счет кормила и одевала на учительскую зарплату Надежда Андреевна Строгалева. Когда об этом узнали в школе, то стали, когда скандал утих, выписывать ей какие-то премии, но это были не деньги, а слезы.

Честно сказать, Надежда Андреевна не бедствовала. Ее отец, пусть и давно умерший, был какой-то большой начальник, оставивший на сберкнижках достаточно денег для того, чтобы его жена и старшая дочь не нуждались. А потом, в лихие девяностые, когда рухнула большая страна, похоронив под своими обломками сбережения граждан, ей помогала младшая сестра, работавшая вместе с мужем за границей и зарплату получавшая в твердой валюте.

Но и Надежда Андреевна его, Сашу, не любила. Жалела, кормила, воспитывала, старалась сделать все, чтобы он смог стать на ноги и получил профессию, позволяющую жить трудно, но безбедно. Лечила, когда он болел. Часами разговаривала на темы, которые его волновали, но не любила. Действовала рассудком, а не чувствами, просто считая своим долгом сделать для рыжего Сашки Баранова все, что было в ее силах. Просто дать любовь была бессильна.

Он был уверен, что это из-за него. Это он такой неудалый, что его не за что любить. Недаром же и мать не любит, и Надежда, и Сашка. Да, Сашка, его первая, а теперь можно признать, что и единственная любовь, его не любила тоже. Относилась хорошо, но как к другу. Это была Сашкина идея привести его в квартиру «шпрехалки» и попросить ту о помощи. И она же больше всех радовалась, что училка не подвела и все сложилось так прекрасно, как они и не ожидали.

В квартиру на третьем этаже элитной сталинки с того момента его друзья могли приходить когда вздумается и провели в ней много времени. В библиотеке, которая превратилась в «его» комнату, было много интересных книг, их можно было брать читать и даже из квартиры выносить, только чтобы с возвратом. И кормили там всегда, если возникала такая необходимость, а уж чай с домашним вареньем можно было гонять беспрестанно. И сидеть на широком подоконнике, глядя на снег или дождь за большим окном.

Иногда, когда Саня болел или уезжал на спортивные сборы, они с Сашкой сидели на подоконнике вдвоем, и он обмирал от желания взять ее за руку, но никогда этого не делал. Сашка с детства была независимой особой и телячьих нежностей не терпела. Да и знал он, что она влюблена в Саньку, хотя и пытается это неумело скрыть. Да, у Сашки Баранова был соперник, приходившийся ему лучшим другом. И что с того. От того, что Саша Шапкина его любила, Саша Белокопытов не становился хуже. Даже наоборот.

Он был достоин любви, а Баранов нет. Вот и все. Правда, в тот последний свой приезд, когда ему удалось застать Надежду Строгалеву живой, она попыталась объяснить ему, что это не так. Просто он ей не поверил.

– Что за глупости? – спросила Надежда Андреевна, слегка задыхаясь. Она к тому времени уже не вставала и полусидела в кровати на высоких подушках. Так ей было легче дышать. – С чего ты вообще взял, что тебя нельзя любить?

– Из жизни, – пожал плечами Саша. – Мама меня не любит, Сашка не любит, и вы тоже не любите. И не спорьте. – Он заметил слабый жест протеста. – Это же правда. Хорошо относитесь. Но не любите.

– Я не спорю, – ответила она печально. – На пороге смерти не говорят неправду, мой мальчик. Я действительно не смогла дать тебе той любви, которую ты, несомненно, заслуживаешь, только причина этого кроется не в тебе, а во мне. Понимаешь, запас любви в каждом человеке конечен. Конечен, а оттого исчерпаем. Всю отведенную мне богом любовь я отдала двум людям, которых он сначала дал, а потом забрал. От того, что я их потеряла, моя любовь стала не меньше, а больше. Не уменьшалась, а только росла с каждым годом. На тебя ничего не осталось, Сашенька. Ты уж не сердись на меня за это. И поверь, что обязательно найдется женщина, которая тебя полюбит. Ты достоин самой горячей любви, потому что ты очень хороший. Настоящий такой.

– Я никак не могу на вас сердиться. – Саша погладил ее руку, тонкую, почти прозрачную из-за болезни. – Вы меня спасли, Надежда Андреевна. Даже и не знаю, что бы со мной было, если бы не вы.

– Как-нибудь бы было, ведь так не бывает, чтоб никак не было. – Она улыбнулась слабой улыбкой. – Помнишь, откуда это?

– Да, из «Похождений бравого солдата Швейка». Вы мне дали почитать в ту первую зиму, когда я у вас жил. Надежда Андреевна, а эти два человека, которых вы так сильно любили, это ваша дочка и ее отец?

Он знал, что в юности у Строгалевой была какая-то несчастная любовь, из-за которой она так и не вышла замуж. Что именно случилось и почему они вынуждены были расстаться, она никогда не рассказывала, а он не спрашивал. Вот только сейчас осмелился.

– Да, – сказала она и снова улыбнулась, теперь воспоминаниям. Эта улыбка делала ее изможденное лицо светлым, почти красивым. – Я не хочу об этом говорить, Сашенька. Ты уж не обессудь. Несмотря на то что это случилось сорок пять лет назад, мне до сих пор очень больно, а уж чего мне в последнее время хватает, так это боли.

– Этот человек, он обидел вас?

Она покачала головой.

– Нет. Конечно, нет. Это я оказалась слабой. Гордой и слабой. Неспособной бороться за самое дорогое в жизни. Он все мне дал для того, чтобы я боролась, а я не смогла. Что же удивляться, что он не простил мне этой слабости. И бог не простил, потому что иначе дал бы мне возможность посмотреть на них перед смертью. Хотя бы одним глазком. Все, что у меня осталось от него, – это два письма и записка. За сорок пять лет. Так мало и так много. И еще сокровище, которое я никогда в жизни не видела.

Наверное, она имела в виду дочку, от которой отказалась после рождения. Эту страшную тайну своей учительницы Саша знал, но никогда ни с кем не обсуждал, даже с друзьями. Надежда Андреевна хотела сказать что-то еще, но их разговор прервал звонок в дверь. Это пришли Сашка и Саня, написавшие ему письмо, что Строгалева больна и совсем плоха.

Он не мог примчаться сразу, потому что был в рейсе, но приехал, как только вернулся, и застал ее уже не встающей с постели. Он прибыл в город только сегодня утром, и вот друзья пришли после того, как закончились пары в институте, где учился Белокопытов. Они оба еще учились на пятом курсе. Сашка, разумеется, на врача, а Саня на какого-то инженера. Кажется, на факультете автомобильных дорог.

Он, Баранов, кстати, не понимал, почему она в разгар семестра здесь, в городе, а не в Питере, где находится ее мединститут. И понял, только когда открыл дверь. Ее огромный живот зашел в квартиру вперед нее. Сашка была беременна, а он не знал. Ничего он про нее не знал, кроме того, что это была лучшая женщина на свете.

– Ух ты, тебя, оказывается, можно поздравить, – с деланым спокойствием сказал он, пропуская их обоих в квартиру.

– Нас. Нас можно поздравить, старик, – весело сообщил Белокопытов, перешагивая через порог. – Рано, конечно, но что ж поделать, если так получилось.

– Погоди – Саша гнал от себя эту мысль, но она нахально возвращалась, взрывая мозг неотвратимостью происходящего. – Вы что, поженились?

– Ну да, поженились. – Белокопытов хохотнул, снимая куртку и пристраивая ее на вешалку. – Как честный человек, я же не мог не жениться. Да, Шура?

Никогда-никогда в прошлой жизни они не звали Сашу Шапкину Шурой.

– Не мог, – сказала она. Если бы не его чуткое ухо, настроенное воспринимать любые оттенки ее настроения и голоса, он бы ни за что не уловил в нем нотки печали. – Рано, конечно, но это не трагедия. Я после зимней сессии оформила академ. Пропущу год, ничего страшного. Пока нам родители помогут, а летом Саня окончит институт, устроится на работу, там видно будет. Как Надежда Андреевна?

– Насколько я могу судить, плохо. Я же в отличие от тебя не врач.

– Я тоже не врач, а только половина врача, – засмеялась Сашка, снимая свою шубку. – В чем именно выражается «плохо»?

– Она задыхается все время. И видно, что ей больно. И слабая очень.

– Я заходила на прошлой неделе. Она уже не вставала, – вздохнула Сашка, приглаживая волосы. – И совсем одна. Сестра далеко, хорошо хоть, сиделку оплачивает. Это так ужасно – остаться одной в таком положении.

– Пройдете к ней или сначала чаю вам налить? – Он спрашивал на правах хозяина, поскольку много лет чувствовал себя в этом доме своим.

Внезапно он вдруг осознал, что это скоро кончится. Надежда Андреевна умирает, и у него больше не будет никакого права приезжать сюда как к себе домой. После ее смерти квартира останется младшей сестре, живущей то ли в Сирии, то ли в Иране. Баранов пару раз видел ее, когда та приезжала в отпуск.

Сестру звали Лидией Андреевной, а ее мужа Николаем Семеновичем. Останавливались они всегда в большой и светлой спальне, в то время как Надежда Андреевна жила в небольшой комнатке слева от входной двери. Саша никак не мог понять почему, ведь она проводила в квартире все время, а сестра приезжала лишь на несколько недель, да и то не каждый год.

– Я одна, а их двое, – пожала плечами Строгалева, когда он однажды задал мучивший его вопрос вслух. – Да и привычнее в комнате, в которой я прожила практически всю жизнь. Спальня была родительской, бабушка и Лида спали в твоей комнате, в библиотеку ее переделали уже много позже, когда бабушка умерла, а Лида уехала учиться и не вернулась, потому что вышла замуж.

Саша знал, что учительница очень скромна в быту. Она готовила вкусную, но самую простую еду. Годами носила одну и ту же одежду, за которой тщательно следила. Косметикой не пользовалась, лишь ухаживала за волосами, длинными, густыми, очень красивыми, для которых не жалела ни дорогих шампуней, ни каких-то специальных масел, которые ей из-за границы привозила и присылала сестра.

– Давай чаю, – ответила Сашка и двинулась в сторону кухни, расположение которой, разумеется, отлично знала. – Варенье есть? Абрикосовое. В прошлый раз было.

– А я бы сожрал что-нибудь, – сообщил Саня. – Есть поесть?

И засмеялся, будто сказал невесть что смешное.

Саша предупредил, что приедет, и специально для него сиделка по просьбе Надежды Андреевны приготовила его любимые рыбные котлеты с пюре. Сама Строгалева практически ничего уже не ела. Он разогрел обед, разложил еду по тарелкам, вскипятил воду в чайнике, нашел абрикосовое варенье, которое хотела Сашка. Они, все трое, вели себя так, как будто ничего не изменилось с тех пор, когда они всюду и везде ходили втроем. А ведь все стало другим и продолжало меняться.

Разрушилась страна. Сам он, единственный из всех троих, уже стоял на своих ногах, ходил в море и даже что-то зарабатывал. Саша и Саня поженились и ждали ребенка. За стеной умирала Надежда Андреевна. Привычного мира больше не существовало, а правил нового он не знал. Пока не знал.

На кухню заглянула озабоченная сиделка.

– Надежда Андреевна вас зовет, – сказала она негромко. – Только ей совсем плохо. Мне кажется, скоро все закончится.

Как по команде, все трое отодвинули тарелки и бросились в комнату умирающей. Надежда Андреевна выглядела страшно. Скрюченными пальцами она цеплялась за скомканную простыню, грудь ходила ходуном в отчаянной попытке сделать вдох, лицо было искажено настолько, что ее, красивую, несмотря на возраст, женщину, было практически не узнать. Она открыла глаза и скользнула мутным взглядом по лицам стоящих перед ней молодых людей, выцепила Сашу Баранова, сфокусировалась только на нем.

– Тебе, – прошептала она, с трудом выталкивая слова из пересохшего горла, – я решила, что оставлю это тебе. Надо было раньше, но я думала, что успею. Мой грех. Квартира принадлежит Лиде, а это будет твое.

– Не волнуйтесь так, Надежда Андреевна. – Саша взял ее за руку. – Мне ничего не надо. Вы и так дали мне больше, чем я мог ожидать.

– Нет, ты не понимаешь. Это очень важно. Это стоит целое состояние. Так говорил Клеменс. Тогда. Давно. Я не решилась найти. Ты достанешь.

Она замолчала и снова закрыла глаза. Три Саши стояли у кровати, не очень понимая, что им делать. Через какое-то время Надежда Андреевна заговорила снова, вернее, забормотала, причем по-немецки. Как Саша ни старался, он мог разобрать лишь отдельные слова, каждое из которых звучало все тише. Слова эти, казалось, не несли никакого смысла, но и сейчас, спустя тридцать лет, он помнил их наизусть.

«Eine Notiz», «Statuette», «Taste»… Записка, статуэтка, пуговица… Надежда Андреевна повторила их несколько раз, а потом умерла. Организовав похороны, деньги на которые лежали в ящике стола в ее комнате вместе с инструкцией, написанной четким учительским почерком, и дав телеграмму ее сестре Лидии, Саша ушел из этой квартиры и уехал из этого города, как он тогда думал, навсегда.

И вот сейчас вернулся, снова приехав на похороны – матери. Все эти годы он посылал ей деньги, которые она принимала, ни разу не пожелав увидеть сына. Он и не навязывался, смирившись с ее нелюбовью и равнодушием. Не права оказалась Надежда Андреевна в том их последнем разговоре. За все эти годы так и не нашлось женщины, готовой полюбить Александра Баранова только за то, что он есть.

Он был женат, даже дважды, но его супругам нужен был не он сам, а его деньги. Неплохие деньги, которые он зарабатывал сначала на торговых, а потом на рыболовецких судах, в том числе и заграничных. Да и какая женщина выдержит, что ее муж не рядом, а все время в море. Ему же в море было намного проще и лучше. Там он мог быть самим собой.

Из последнего рейса он вернулся только в декабре, а спустя месяц ему позвонили, чтобы сообщить о смерти матери, и он поехал сюда, в город его детства, а приехав, задержался, потому что впервые в жизни ему некуда было торопиться. Новых предложений о фрахте в силу возраста не предвиделось.

Разумеется, у него был сколоченный за годы работы капитал, позволяющий вести безбедную жизнь пенсионера, вот только совсем без дела было ужасно скучно. И требовалось время, чтобы найти в жизни какой-то новый смысл. Зачем-то он снова и снова возвращался сюда, в парк, чтобы смотреть на дом, в котором он прожил всего-то три с лишним года из своей пятидесятидвухлетней жизни. И впервые задавался вопросом: а что все-таки значили странные предсмертные слова его учительницы? Что именно она хотела ему оставить? Или это был просто бред?

«Eine Notiz», «Statuette», «Taste»… Записка, статуэтка, пуговица… В столе, где Надежда Андреевна оставила распоряжения по поводу своей смерти и деньги на похороны, он обнаружил жестяную коробочку, в которой лежали два письма на немецком языке. Он брал их в руки, но так и не смог заставить себя прочесть. Нельзя читать чужие письма, это он знал твердо.

Первое письмо начиналось словами «Liebe Nadia! Geliebte, unbezahlbar, meine einzige Hoffnung…» «Дорогая Надя! Любимая, бесценная, единственная моя надежда…» Во втором верхняя строчка гласила: «Frau Strogaleva». Дальше Саша не прочел, мимоходом удивившись тому обстоятельству, что написанные одним почерком письма так разнились эмоциональностью обращения. Он посмотрел только на подпись. Первое письмо было подписано «Навсегда твой Клеменс», а второе так же сухо и официально, как начало: «Клеменс Фальк».

Вряд ли к ним подходило слово «записка», которое произносила Надежда Андреевна. Нет, это были именно письма. Первое на несколько страниц, второе – всего на одну, но письма. Он тогда положил их обратно в коробочку. Под статуэткой, наверное, имелись в виду три балерины из кружевного фарфора, стоящие в гостиной на пианино. Саша даже брал их в руки, несмотря на то, что и раньше, только поселившись в квартире Надежды Андреевны, осматривал несколько раз. Было в этих хрупких фигурках что-то завораживающее.

Балерины как балерины. Ничего нового. Могли ли они стоить целое состояние, он не знал. Но не решился забрать. Во-первых, уверенности, что Строгалева «завещала» их именно ему, у него не было. Приедет эта самая Лида, да еще, чего доброго, обвинит его в краже. Нет уж, спасибо, не надо. Во-вторых, хранить эти статуэтки даже как память о Надежде Андреевне ему было решительно негде. Первую свою квартиру в Калининграде он купил значительно позже, тогда в девяностые между рейсами снимал угол где придется, а на время отъезда держал нехитрые пожитки у друга по училищу. Не у матери же в деревянном бараке оставлять. Пропьет. А при чем тут пуговица? Она вообще не укладывалась ни в какую схему. Ни тогда, ни сейчас.

А в этой квартире опять похороны. Лидия Андреевна умерла. Как странно, что он ее видел всего несколько раз в жизни, и последний перед самой смертью. Любопытно было спустя тридцать лет снова оказаться в доме, который какое-то время был его прибежищем, в той самой комнате, где он когда-то жил. Конечно, многое изменилось. К примеру, кухня стала современной. Ее новая хозяйка вовсю пользовалась благами цивилизации, да и нужды в деньгах явно не испытывала. Техника у нее была новая, современная. Надежда Андреевна жила проще, да и времена были совсем другими.

В гостиной взгляд скользнул по статуэткам, все так же стоящим на пианино. Только теперь их было не три, а две. Интересно, где третья? Разбилась? Или продана? Может, они и правда стоят столько, что можно безбедно жить. А вдруг Надежда Андреевна действительно оставила их ему и он сглупил, не взяв обещанное «сокровище»? Что ж, теперь в живых не было и Лидии Андреевны. История сделала круг и завершилась там же, где и началась.

– Саша?! – услышал он и, вынырнув из собственных мыслей, обомлел, потому что этот голос узнал бы из тысячи других.

Как там в песне поется? «Ты узнаешь ее из тысячи. По словам, по глазам, по голосу. Ее образ на сердце высечен. Ароматами гладиолуса…»[2] Он резко повернулся, перестав глазеть на дом, сберегающий старые тайны надежнее любого замка. Сердце билось так сильно, что он вдруг испугался, что сейчас позорно потеряет сознание.

– Саша! Баранов! Господи, неужели это ты?

По узкой дорожке между сугробами к нему быстро шла Саша Шапкина, мучительная любовь его юности. Все та же хрупкая, тоненькая, по-девичьи стройная фигурка, темные гладкие волосы, распущенные по плечам. Она никогда не носила шапок, просто терпеть их не могла. Легкая норковая шубка, из-под которой торчит сиреневый шарф, в тон помаде. Высокие сапожки на небольшом каблучке. Она всегда умела одеваться, даже тогда, когда это было не принято.

Они с мамой заказывали наряды у какой-то портнихи, которая шила по выкройкам журнала «Бурда моден». А еще по картинкам из немецкого каталога «Отто», который Сашкиному папе подарила какая-то пациентка, чей муж был моряком и ходил в загранплавание. Это было еще в середине восьмидесятых.

Они, все трое, могли часами разглядывать этот каталог, словно подглядывали в щелочку за неведомой иностранной жизнью. Для Сашки с этого журнала началась любовь к нарядам, а для него, Александра Баранова, мечта стать моряком и привозить ей из плавания новые журналы, раз уж она им так радуется.

– Это я! Сашка! Как же я рад тебя видеть!

Своих лучших друзей Александр тоже не видел тридцать лет. Известие об их свадьбе и будущем ребенке так больно ударило его, что, уехав, он просто перестал отвечать на их письма. Признаться, их и было всего два. В первом Сашка сообщала, что родила девочку, которую они с Саней назвали Алисой.

Во втором, спустя полгода, Сашка поинтересовалась, куда он пропал, и прислала фотографию, на которой они с Саней стояли в обнимку, смеясь в камеру, и держали на руках щекастого карапуза. Эту фотографию он хранил, несмотря на то, что смотреть на них, молодых, красивых и счастливых, было невыносимо. Он не ответил, и она больше не писала. Ему хотелось верить, что это потому, что он сменил адрес, а не потому, что Саша Баранов, Сашка-третий, как его называли в школе, был им не нужен и не интересен.

– Нет, это просто с ума сойти. – Она наконец-то подошла ближе, обняла его, примерившись, чмокнула в щеку. – Я никак не ожидала тебя здесь увидеть. Ты что, вернулся?

– Пока не знаю, – честно сказал он, исподволь разглядывая ее лицо.

Не девочка уже, пятьдесят два, как и ему, но выглядит прекрасно, и мелкие морщинки ее ничуть не портят. Надо же, а он уже почти забыл, какая она красивая.

– Мама умерла, приехал на похороны и задержался. Я пока в отпуске, торопиться некуда.

– Я не знала, прости. – Она немного помолчала. – Не знаю, нужно ли выражать соболезнования.

– Нет, не нужно. В силу определенных обстоятельств трагедией это для меня не стало.

– Раз тебе некуда торопиться, значит, в Калининграде тебя никто не ждет? Или где-то еще. Черт, я понятия не имею, как ты жил все эти годы. Баранов, ну как ты мог пропасть так надолго?

Она стукнула его сжатым кулачком в грудь, довольно сильно. Несмотря на куртку, он охнул, перехватил ее руку, сжал тонкое запястье. Красивая. Какая же красивая! И как так получилось, что он за тридцать лет не смог полюбить никого другого?

– Торопиться мне некуда. Я дважды в разводе. Есть сын, но он уже давно вырос и во мне особо не нуждается. Нет, отношения у нас отличные, но не требующие моего постоянного присутствия, тем более что по роду своей деятельности я большую часть года всегда в рейсе. А жил я так, как живут моряки. Полгода в море, иногда меньше, иногда больше, месяц на суше. Иногда меньше, иногда больше. А что касается второго твоего вопроса, то я и сам не знаю, зачем так надолго пропал.

– Ты остановился где?

– В маминой квартире. Ей после того, как снесли барак, дали однокомнатную квартиру. Она, конечно, чудовищно захламлена и загажена, так что большую часть времени, которое я тут уже провел, я потратил на то, чтобы привести ее в божеский вид.

– А в Калининграде?

– В Калининграде у меня дом. Не то чтобы особняк, но жить можно. А ты? Ты что здесь делаешь? Я думал, вы обосновались в Питере.

– Да, конечно. Я просто приехала из-за того… В общем, у меня тут дела. А заодно родителей повидать. Они не молодеют.

Ему показалось или она немного сбилась, отвечая на вопрос, как тут очутилась? Странно. Чего ей скрывать?

– Как Саня? Как Алиса? Она уже сделала тебя бабушкой?

Сашка рассмеялась так, как умела только она, словно колокольчик прозвенел.

– Нынешняя молодежь не торопится вешать на себя ярмо. Это я родила, когда мне еще двадцати двух не исполнилось. Алисе уже тридцатник, но вступать в брак и заводить детей они с ее молодым человеком не торопятся. Живут вместе, но никаких тебе обязательств. Меня это так восхищает. Думаю, насколько они все-таки мудрее и практичнее нас. А Саня… как-то живет. Мы давно развелись.

Видимо, на его лице отразилась вся гамма испытываемых чувств, потому что Сашка снова рассмеялась.

– Баранов, не делай такое трагическое лицо. Это не было трагедией даже тогда, когда мы разбегались, а уж сейчас, спустя двадцать лет, тем более. Разумеется, мы сохранили нормальные отношения ради дочери. Но Саня вернулся сюда, потому что у него здесь был и есть основной бизнес, а я осталась в Питере. То есть сначала он уехал сюда, а потом мы развелись, потому что у него здесь появилась вторая семья, а я не стала с этим мириться. И с его испортившимся характером не стала мириться тоже.

– С каким характером? – тупо спросил Александр.

Он вообще плохо понимал, что она говорит, потому что осознание того, что Сашка уже двадцать лет как свободна, окутывало мозг какой-то хрустящей стекловатой. Или она снова замужем, а он просто неправильно все понял?

– Я не замужем, – лукаво улыбнулась Сашка, потому что он, не удержавшись, задал мучивший его вопрос вслух. – Нет, конечно, у меня были отношения, но они ничем не заканчивались. Сначала я хотела встретить человека, с которым было бы хорошо Алисе, а такой не находился. Потом, когда она выросла, особо никто не рвался рушить свою семью, чтобы построить новую со мной. А потом я поняла, что все мужики устроены одинаково и любят в первую очередь себя. А я подсознательно всю жизнь искала человека, который любил бы меня. Искала безусловную любовь, такую как…

Она замолчала, оборвав себя на полуслове. Он так и не понял, что она хотела сказать.

– А что касается Саниного характера, – продолжила Сашка как ни в чем не бывало, – так меня не устраивало, что для него на первом месте всегда были деньги. Он влюблен в свои мечты о богатстве. Когда он строил бизнес, то шел по головам, ни с чем не считаясь. Он не жадный человек, нет. Он до сих пор помогает и мне, и дочери. Я же говорю, что мы нормально расстались. Но он одержим деньгами. А мне это неприятно. Саша, как же я рада тебя видеть! – Она снова схватила его за руку. – Пойдем посидим где-нибудь, мне обязательно нужно, чтобы ты рассказал мне, каково это – быть моряком и плавать на большом корабле.

– Моряки не плавают, а ходят, – улыбнулся он.

– Знаю, знаю. Нет, правда, пойдем, расскажи. – Она тянула его куда-то в сторону и требовала, и теребила, и говорила горячо и звонко, как когда-то давным-давно. И в ее голосе, молодом, родном, звенящем, растворялся и исчезал весь ужас того, что он недавно сделал.

Глава четвертая

Наши дни. Снежана

Теперь Снежана была абсолютно уверена, что Лидию Андреевну убили. Старушка-соседка не страдала галлюцинациями и излишней подозрительностью. Человек, который усыплял ее какой-то отравой, подсыпанной в банку с шиповником, и что-то искал в квартире, существовал на самом деле. И именно этот человек, застуканный старушкой на месте преступления, убил ее и, уходя, забрал банку и статуэтки тоже.

Пропажа статуэток доказывала также, что корни совершенного преступления уходят в далекое прошлое. Статуэтки принадлежали загадочному немцу Клеменсу Фальку. Но почему именно сейчас на них открыта охота? С того момента, как пленный Фальк стащил из дома Строгалевых первую фигурку балерины, прошло уже семьдесят пять лет. Тридцать из них не было в живых и Надежды Андреевны, хранительницы оставшихся фигурок и памяти о возлюбленном.

Снежану смущало и то, что кружевные балерины стояли на видном месте. Их можно было забрать в самую первую ночь, которую Лидия Андреевна спала под воздействием подсыпанного ей лекарства. Но человек возвращался снова и снова, забрав танцовщиц лишь после смерти хозяйки. Что он искал? Почему именно сейчас?

Снежана знала наверняка, что полиция и следователи легко нашли бы ответ на все эти вопросы. Но смерть одинокой старушки признали естественной, и никто не собирался расследовать официально нигде не зарегистрированное преступление. Даже если провести анализ шиповника, пакетик с которым лежал у Снежаны дома, то это ничего не докажет. Жестяная банка, хранившаяся у Лидии Андреевны, пропала.

И все же анализ был необходим, хотя бы для признания очевидного факта – соседку убили. Но Зимин наотрез отказался помочь жене, и Снежана решила, что обращаться к нему за помощью повторно ни за что не станет. В конце концов, у нее тоже есть самолюбие. Немного подумав, она нашла человека, который мог ей помочь провернуть это дело в частном порядке. Ее клиентка, приятельница Зимина, помощник руководителя Следственного управления Лилия Лаврова.

Снежана была уверена, что Лиля, выслушав ее доводы, во-первых, отправит шиповник на анализ, а во-вторых, ни за что не выдаст ее Зимину. Понятие «женская солидарность» для нее была не пустым звуком. Впрочем, и для Лили нужны были аргументы покрепче ночных шагов и пропавших танцовщиц. В конце концов, их могла забрать домработница или наследница Лидии Андреевны, хозяйничающая в квартире последние несколько дней. Снежана сделала себе зарубку на память, аккуратно спросить об этом, когда все вернутся с кладбища.

Следующий шаг – попытаться разузнать что-нибудь о Клеменсе Фальке. Конечно, он вряд ли до сих пор жив, но у него наверняка есть родственники, потомки, которые могут что-то знать. Кажется, Лидия Андреевна говорила, что он из Лейпцига, а это именно тот город, в котором сейчас живет первая жена Зимина. Если знать адрес, она вполне могла бы сходить и поговорить с ними. Вот только как найти адрес?

Она вдруг вспомнила, как соседка рассказывала о том, что незадолго до своей смерти ее сестра получила от Фалька гневное письмо, содержания которого Лидия Андреевна не поняла. Впрочем, содержание и не важно. На письме же должен быть обратный адрес, вот что имеет значение. Так-так-так. Снежана закрыла глаза, чтобы лучше вспомнить, что именно говорила за чаем старушка. Точно, она сказала, что письмо так и лежит в ящике стола в комнате Надежды Андреевны, слева от входа.

Сорвавшись с места, она побежала в нужную комнату, подскочила к столу, выдвинула верхний ящик. В нем царил идеальный порядок. В левом углу лежал немецко-русский словарь, в центре небольшой альбом с фотографиями. Немного поколебавшись, Снежана достала его и, открыв, пролистала.

Видимо, альбом принадлежал Надежде, по крайней мере, женщина на поздних фотографиях была очень похожа на Лидию, но не она. На ранних фотографиях была запечатлена маленькая девочка с любопытными глазами, которая по мере роста превращалась в красивую девушку с нежным, милым лицом и длинными, очень густыми и красивыми волосами.

В альбоме хранились несколько групповых снимков, запечатлевших Надежду с учениками, у которых она, по всей вероятности, осуществляла классное руководство. На самой последней из них было написано: «8 «Б», средняя школа № 8, 1986 год». Восьмая школа в те годы считалась самой лучшей в их городе, элитной. Сама Снежана училась в тридцать второй школе, а в далеком 1986 году вообще только родилась.

На нескольких карточках, как детских, так и взрослых, Надежда стояла рядом с Лидией. На каких-то любительских была запечатлена с матерью и суровым мужчиной, видимо отцом, когда-то лишившим ее дочери. Снежана представила, как злая чужая воля разлучает ее с Танюшкой, и вздрогнула. Ни за что на свете она не согласилась бы отдать кому-то своего ребенка. Как пройти через такое – и не умереть? Не сойти с ума? Не озлобиться на весь мир?

Еще на одной фотографии улыбались в камеру два мальчика и девочка, лет примерно пятнадцати. Снежана узнала место – школьный двор восьмой школы, совсем недалеко от этого дома. Только и надо, что пересечь парк, пройти один квартал до улицы Мира, повернуть направо и прошагать еще два квартала. Она зачем-то вытащила фотографию из уголков, удерживающих ее на странице, и перевернула. «Надежде Андреевне от трех С», – было написано на обороте.

Кто такие эти «три С», она не знала, пожав плечами, засунула фотографию на место, закрыла альбом и убрала его обратно в ящик. Вытащила жестяную коробку, видимо тоже привезенную Лидией из-за границы, только не из-под кофе, а четырехугольную, из-под печенья, подцепила ногтями довольно тугую крышку.

Письма хранились здесь. Обычные рукописные письма в конвертах с марками, которых давно уже не пишут. Первое письмо, судя по штемпелю, было отправлено из Лейпцига в 1991 году. Ну да, это то, которое Клеменс Фальк написал после того, как рухнул железный занавес и это стало возможным. На втором оттиск гласил, что оно пришло в 1992 году, и в нем Клеменс должен был обвинить возлюбленную в том, что она не сохранила дочь. Вскоре после того, как она получила это письмо, Надежда заболела и умерла. Лидия Андреевна была уверена, что от горя.

Немного поколебавшись, Снежана открыла первое письмо и начала читать. Она плохо знала немецкий, поэтому поняла только первую фразу «Дорогая Надя». Второе письмо начиналось обращением «Госпожа Строгалева». Ну надо же, как рассердился. Совать нос в чужие письма было совершенно неприлично, но в них могло быть что-то важное, что пригодится полиции, реши она затеять настоящее расследование.

Впрочем, прочитать их Снежана все равно не могла, а забрать с собой, чтобы перевести со словарем, не осмелилась. Никто не давал ей разрешения рыться в чужом столе. Она не полиция, чтобы устраивать обыск. Немного поколебавшись, Снежана приняла промежуточное решение – сфотографировала письма на телефон, чтобы позднее решить, что с ними делать, и убрала обратно в коробку, аккуратно задвинув ящик на место.

Конверт с обратным адресом она тоже сфотографировала. Теперь можно попытаться найти потомков Клеменса Фалька. Вот только Зимин не согласится просить свою бывшую жену об этой услуге. Да и сама Мария вряд ли захочет тащиться куда-то, чтобы поговорить с незнакомыми людьми о том, что было семьдесят пять лет назад. Нет, незачем даже и мечтать.

Новая пришедшая в голову мысль не дала ей впасть в уныние. Ну конечно, как же она сразу об этом не подумала. Ее швейцарская тетушка, миллионерша Татьяна Елисеева-Лейзен, нашла их с мамой с помощью частного детектива. Вот уж кто-кто, а их дорогая Тата ни за что не откажется помочь любимой внучатой племяннице с небольшим расследованием, а значит, оплатит детектива, который найдет в Лейпциге потомков Фалька и поговорит с ними. Как чудесно все складывается.

И остается всего один вопрос: кто тот человек, который мог подсыпать в шиповник снотворное, а потом приходить по ночам и в конце концов нанести роковой удар? И если этот неизвестный убил старушку, потому что она его узнала, то как он в первый раз попал в квартиру, чтобы отравить шиповник? Почему не боялся, что Лидия Андреевна сразу заподозрит неладное? Ладно, с этим она потом разберется.

В квартире этажом ниже постоянно бывали только два человека. Домработница Галина Михайловна и Ирма, племянница мужа Лидии Андреевны, с которой Снежане еще только предстоит познакомиться. С учетом давности истории преступник бывал в квартире еще при Надежде. И кто это мог быть? Та же Ирма, только на тридцать лет моложе. Коллеги по школе. Ученики.

Кстати, последнее очень возможно. Коллегам Надежды, если они, конечно, еще живы, уже около девяноста. Даже тем, кто был ее моложе, для кого она могла оказаться наставником, и то к восьмидесяти. Вряд ли они смогли бы инсценировать смерть от падения с высоты. Тут нужны физическая сила и ловкость.

А вот ученики на это способны. К примеру, тем, кто в 1986 году окончил восьмой класс, сейчас около пятидесяти. Они могли знать какую-то тайну учительницы, а начали поиски чего-то важного только сейчас, потому что, скажем, после окончания школы уехали учиться в другой город. Могло такое быть? Вполне!

Еще немного подумав, коллег Снежана сбрасывать со счетов тоже не стала. У любого старого человека были дети и внуки, которым, умирая, родственники могли специально или случайно раскрыть чужую тайну, и это тоже объясняло временной разрыв в тридцать лет. Значит, что? Значит, надо наведаться в школу.

Снежана достала телефон, открыла заметки и написала новую, состоящую из трех пунктов: «1. Лиля. Анализ шиповника. 2. Тата. Поиск потомков Фалька. 3. Школа. Коллеги и ученики Надежды». Ей даже в голову не приходило, что, составляя этот список, она встает на опасный путь и что, знай об этом следователь Зимин, он ни за что не дал бы ей это сделать.

Звякнул телефон, принеся сообщение от Галины Михайловны, что похороны заканчиваются и вскоре они будут дома. Нужно поторапливаться. Отложив телефон, Снежана поставила разогреваться то, что требовалось подать горячим, и начала методично выставлять на стол в гостиной салаты и холодные закуски.

Изначально сама она не собиралась оставаться на поминки, поскольку близким Лидии Андреевне человеком себя не считала. Однако ее расследование (а Снежана уже не сомневалась в том, что это именно расследование, и именно ее) требовало посидеть за поминальным столом, чтобы присмотреться в первую очередь к Ирме. К племяннице мужа теперь переходило все старушкино имущество, а главное, появлялась возможность бывать в квартире в любое время и искать в ней все что захочется без всякой опасности быть застуканной.

Ирма Константиновна Казанцева, преподававшая на филологическом факультете местного университета, оказалась строгой подтянутой дамой шестидесяти лет. Особой скорби она не проявляла, но выглядела неулыбчивой и суровой, или это ситуация предполагала такое поведение. Произнесла несколько дежурных фраз, открывая застолье, и села рядом со Снежаной, предложив всем относиться к происходящему просто как к обеду, без речей и тостов.

– Мы не были слишком близки с Лидочкой, – сказала она Снежане в ответ на вопрос, сильно ли она переживает смерть родственницы. – Это она так велела себя называть, когда мы только познакомились. Слова «тетя» не признавала. Я, знаете ли, по характеру человек довольно закрытый, без лишних эмоций, а потому разговоры по душам всегда были, что называется, не мое. Кроме того, они с Николаем Семеновичем, моим дядей, долго жили за границей. Мы виделись не чаще чем раз в год. Конечно, это всегда был праздник, потому что они привозили подарки, всякие диковинные вещички, которыми потом можно было хвастаться в школе или в институте. Они меня любили, потому что своих детей у них не было, но трудно проявлять материнскую любовь, когда одиннадцать месяцев в году находишься так далеко. Да и я каждый раз за время их отсутствия успевала от них отвыкнуть.

– Но они же давно вернулись, – аккуратно допытывалась Снежана. – Неужели у двух пожилых одиноких людей не возникало потребности в более близком общении?

– Разумеется, мы общались, – Казанцева пожала плечами, – но не близко. Поймите меня правильно, у меня была своя жизнь. Подрастали дети, старели родители, работы была куча, я как раз докторскую заканчивала, то-се… Знаете же, как это бывает.

Снежана знала. С двух стариков, которые больше не могли привозить дорогие подарки, взять было нечего, а заботиться о них не хотелось. Она посмотрела на Ирму чуть ли не с отвращением.

– Кроме того, Лидочка тоже была вещью в себе. В душу особо не пускала. И самолюбивая очень, гордая. Терпеть не могла проявлять слабость и очень боялась впасть в зависимость от кого-то. Для помощи по дому у нее была домработница, для всего остального она тоже нанимала людей и щедро им платила. Говорила, что терпеть не может чужой благотворительности, поскольку ее это унижает.

– А откуда у пожилой женщины были деньги? Вот моя мама на пенсии, но она ни за что не прожила бы без моей помощи. Когда умер папа, мне пришлось открыть собственное дело, чтобы поддерживать тот уровень жизни, к которому она привыкла, а Лидия Андреевна ни в чем себе не отказывала. Это видно.

Она старалась говорить простодушно, чтобы не возникло подозрений, что спрашивает она не просто из обывательского интереса.

– Дядя Коля всю жизнь прекрасно зарабатывал. У них были накопления, причем в валюте. – Если Ирму и коробило от чужого бесцеремонного любопытства, то внешне она никак это не проявляла. – Каждый месяц Лидочка переводила в рубли определенную сумму, достаточную для нормальной жизни. Особо не шиковала, но и не нуждалась ни в чем.

Так, значит, у Лидии Андреевны были накопления, причем довольно значительные. Интересно, а где она их держала? Если в банке, то потенциальный грабитель вряд ли мог до них добраться. А если дома? Тогда неведомый преступник мог искать именно валюту, потому что не знал, где она лежит. В этом случае к Надежде Андреевне и ее прошлому эта история не имеет никакого отношения. Снежана вдруг почувствовала острый укол разочарования.

– Не зна-а-а-ю, – продолжила она играть роль наив-ной дурочки, – валюта – это так хлопотно. Дома держать опасно, вдруг ограбят, а в банке еще страшнее. Вон, в одночасье взяли и перестали валютные вклады выдавать. И как жить в таком случае?

– Ну, в рублях-то их выдают без проблем, а для жизни рубли как раз и нужны. Но вы правы, банкам Лидочка не доверяла. Боялась повторения кризиса девяностых, когда ее подруги в одночасье лишились всех накоплений. Им-то с дядей Колей повезло, их тогда в стране не было и все свое добро они при себе держали. А когда вернулись, то особо афишировать накопленное не стали. Хранили дома. В спальне за картиной на стене потайной сейф врезан. Дядя Коля первым делом оборудовал, как вернулся. Лидочка там и украшения свои держала. Николай Семенович ее на все праздники бриллиантами и прочими цацками радовал.

Она вдруг спохватилась, что излишне разоткровенничалась и впилась в Снежану глазами, оценивая, использует та полученную информацию или не станет.

– Вы не волнуйтесь, я в потенциальные грабители не гожусь, – успокоила та. – Но мне бы на месте Лидии Андреевны было неспокойно. Старая женщина, одна в большой квартире, и что с того, что деньги и ценности в сейфе, любой преступник, захоти он это сделать, легко бы с ней справился. Сама бы все отдала и показала.

А кстати, это интересная мысль. Если целью неизвестного мерзавца были валюта и драгоценности, то зачем ему было усыплять старушку для того, чтобы их найти? Проще припугнуть ее, чтобы она отдала ему все добровольно. Не собирался причинять вред и убил из страха, что его опознают? Или все-таки искал что-то другое, то, о существовании чего Лидия Андреевна вообще не знала, а потому и пугать ее не имело никакого смысла? Снежана снова приободрилась.

Ее собеседница пожала плечами.

– Разумеется, ценности я в пустой квартире не оставлю. Сегодня же вечером заберу, мы с мужем уже договорились. Пароль от сейфа я знаю. Лидочка давно мне его сообщила, именно на случай ее скоропостижной смерти. Деньги на похороны я оттуда и взяла, согласно ее распоряжению. Да и осталось там не так уж и много. Тысяч двенадцать долларов. На пару лет жизни. Так что того, что вы ограбите квартиру, я не боюсь. И Лидочка не боялась. Она вообще относилась к жизни довольно легко, считая, что чему быть, того не миновать. Чего бояться на девятом десятке одинокому человеку, похоронившему всех близких? Совершенно нечего.

Да, с этим постулатом Снежана, пожалуй, была согласна. А двенадцать тысяч долларов… Что ж, бывает, и за меньшее убивают. Но Ирма точно знала, что они хранились в сейфе. И где находится этот сейф. И как его открыть. А значит, опаивать Лидию Андреевну средством, которое не позволяло ей выйти из спальни, даже проснувшись, ей было совершенно ни к чему. И ее родственникам тоже.

– Что же ваш муж сегодня с вами не пошел? – спросила она, ведомая сыщицким азартом. – И дети тоже. Похороны – эмоционально тяжелое мероприятие, а вы все одна организовали.

– Ну, во-первых, не одна, а с Галиной Михайловной. Во-вторых, сейчас так все устроено, что похоронные конторы за тебя сами все делают, только плати, а это, как я уже сказала, не проблема. А в-третьих, помогать мне особо некому. Сын с семьей в Москве живет, дочка здесь, но она третьего ребенка родила, кормящая мать, ей уж на кладбище точно делать нечего, а муж мой месяц назад ногу сломал. Упал на улице, перелом сложный, операция требовалась. Из больницы его уже выписали, но из дома он пока не выходит.

Она снова метнула на собеседницу обеспокоенный взгляд, видимо кляня себя за длинный язык. Снежана прекрасно понимала, какие тревожные мысли блуждают сейчас в ее голове. Вот ведь рассказала совершенно постороннему человеку, что вечером собирается вынести из квартиры хранящиеся тут драгоценности и деньги и по улице понесет их совершенно одна.

– Зять меня сегодня встретит, – торопливо добавила Ирма, подтверждая правоту Снежаниных догадок. – После работы сюда заедет. Покормлю его, а он мне поможет порядок тут навести.

– Да, конечно, это правильно. – Мягко сказала Снежана и потянулась за пирожком, чтобы дать Казанцевой время успокоиться.

Тревожить Ирму и вызывать негативные эмоции не входило в ее планы. Мало ли что понадобится еще уточнить по ходу расследования. Собеседница тоже отвернулась, явно радуясь, что тяготящий ее разговор закончен. Больше в квартире Лидии Андреевны Снежану ничего не держало, поэтому минут через десять, попрощавшись с присутствующими, она ушла домой и первым делом позвонила Лилии Лавровой.

Та к ее необычной просьбе отнеслась с пониманием.

– Конечно, я сдам этот твой шиповник на анализ, – ответила та, выслушав эмоциональный, но четкий рассказ. Снежана умела вычленять главное. – Ты только будь готова к разочарованию, потому что с вероятностью в девяносто процентов смерть твоей соседки действительно вызвана естественными причинами. Ты права в том, что ее родственникам не было ни малейшего смысла ее усыплять, они могли забрать ценности из квартиры в любой момент. А если ищут что-то имеющее отношение к прошлому, то почему ждали столько лет?

– Лиля, я понимаю, что все это выглядит очень странно, и поверила бы, что просто, как сейчас принято говорить, натягиваю сову на глобус, но банка с шиповником и две фарфоровые статуэтки действительно пропали из квартиры. А еще халат. Домработница сказала, что Лидия Андреевна никогда не выходила к завтраку в халате. Она использовала его, только чтобы дойти до ванной, а потом переодевалась в домашний костюм и лишь в таком виде выходила к столу и приступала к домашним делам. Она не могла отправиться в библиотеку в халате, но нашли ее именно в нем. Понимаешь?

– Она могла именно в этот день отступить от своего правила. Решила почитать в постели, потому что плохо себя чувствовала. А у пропажи статуэток может быть очень простое объяснение. Домработница забрала на память, старушка отдала кому-то, кто приходил к ней в промежутке между твоим уходом и ее смертью. В конце концов, тебе она подарила статуэтку, так почему кому-то другому не могла?

– Могла, – уныло согласилась Снежана. – Я понятия не имею, кто к ней ходил. Я вообще все эти годы ею совершенно не интересовалась. Старушка жила как тень. Иногда столкнемся на лестничной клетке, поздороваемся, и все. Если бы не Зимин, то она бы и сейчас ко мне не пришла.

– А Зимин, я так понимаю, эту тему обсуждать не хочет? – Лиля подавила смешок, но Снежана хорошо его расслышала.

Лаврова хорошо знала ершистый характер своего коллеги и друга.

– Нет. А я не могу настаивать. У нас сейчас все… – Она замялась, подбирая подходящее слово. – …непросто.

– Знаю, – вздохнула в трубке Лиля. – Зимин у нас вообще такой, непростой. Ты уж потерпи, Снежанчик. Не бросай его, он без тебя пропадет.

– Не пропадет, – заверила его Снежана. – Ему без меня совершенно нормально. Одной заботой меньше.

– Да ладно тебе. – Лиля снова засмеялась. – Это он просто вид делает, потому что ему, как, впрочем, и всем мужикам, страшно утратить свою самостоятельность и независимость. Все им кажется, что на их свободу кто-то посягает, хотя она и даром никому не нужна. Я же вижу, что он рядом с тобой совсем другим человеком стал. Спокойным, уверенным, внутренне расслабившимся. И видимо, вот эта новизна ощущений его и пугает. Сейчас засел в своей старой квартире, как в берлоге, страдает и упивается своими муками, как когда-то. Страдание – это же наркотик, ты не замечала?

– Нет, – удивилась ее словам Снежана, – я терпеть не могу страдать. Как это может нравиться?

– Да ему и не нравится. Ходит мрачный как сыч, на всех срывается, на совещаниях орет. Но зато привычное ощущение вернулось, а значит, и иллюзия, что он управляет своей жизнью, а не ты ее держишь в своих маленьких ловких ручках. Сейчас наестся этим ощущением досыта и вернется. Ты, главное, дай ему понять, что он тебе нужен.

– Лиль, вот ты сама слышишь, что говоришь? – возмутилась Снежана. – Как он может быть мне не нужен? Он мой первый и единственный мужчина, мой муж, отец моей дочери.

– Во-о-от. Но ты это не мне объясни, а ему. Он считает, что ты на него кинулась в романтическом порыве, потому что он тебя от беды спас. А на самом деле ты его не любишь, просто, когда порыв прошел, воспользовалась ситуацией, чтобы родить ребенка. И Танька – единственное, что он мог тебе дать.

– Чего? – Снежана не верила своим ушам. – Это ты такой бред напридумывала или твой друг в порыве откровенности поделился?

– У твоего мужа не бывает порывов откровенности, – сообщила Лиля с очередным вздохом. – Это я своим умом дошла. Для тебя это бред, а для него жизненная парадигма. Он искренне сомневается, что нужен тебе сам по себе. Ничего примечательного в нем нет, мужик и мужик, не очень молодой, довольно крупный и сильно тяжелый. И в плане веса, и в плане характера. Зарабатываешь ты больше, в его деньгах не нуждаешься, известность у тебя чуть ли не мировая, выставка в Швейцарии скоро, опять же тетушка-миллионерша. Захоти ты, и вообще жить к ней переедешь.

– Да не собираюсь я у нее жить.

– Ну, это ты знаешь, что не собираешься, а он сомневается. Вот уедешь в Швейцарию и Таньку увезешь от него. А почему нет? Маша же так с ним поступила.

Снежана хотела было снова возмутиться, но промолчала. А ведь Лиля права. Как она могла забыть, что после предательства первой жены ее раненный этим муж с трудом доверяет женщинам. Он и ее, Снежану, подпустил близко не сразу. С самого начала искал подвох в ее очевидной влюбленности и в хорошем к нему отношении.

А она в последнее время, положа руку на сердце, перестала предпринимать усилия, чтобы поддерживать в нем уверенность в собственной ценности. Ей казалось, что это очевидно, и потом, у нее было столько дел. Маленький ребенок, бизнес, мама да еще и выставка. А муж отошел на второй план. Стоит ли удивляться, что он снова почувствовал себя ненужным. Старые раны, как известно, не заживают совсем. Так легко сковырнуть корочку, чтобы снова заболело и закровоточило.

– Спасибо, Лиль, – сказала она искренне, – за то, что все это мне объяснила. Я обещаю, что обязательно над этим подумаю.

– Вот и подумай, – согласилась Лиля, – а за шиповником твоим я завтра заеду, мне все равно к тебе в ателье надо. Хочу платье заказать. У Гришки в этом году выпускной. Чем не повод принарядиться.

– Да ты что? – изумилась Снежана. – Господи, как быстро время летит. Матвей, значит, в этом году уже второй курс окончит?

Гришкой звали Лилиного сына от первого брака. Матвей же был приемным ребенком, которого они с Лавровым усыновили, когда поженились. Кроме того, пара воспитывала еще сына самого Лаврова, которого звали Степой, а также общую дочь, которая в этом году пошла в первый класс[3].

– Ну да, осенью у нас будет два студента, а еще через год – три. Разлетаются наши птенцы, Снежана. Все-таки есть что-то грустное в том, что дети растут. Но и радостное тоже. Например, новое платье. Так что завтра заеду, заодно и шиповник твой заберу. Пользуйся возможностью, пока она есть. Скоро не будет.

– Почему это? – Снежана вдруг испугалась, что Лиля больна. Она вообще легко тревожилась и сразу думала о плохом. – Что случилось?

– Ничего. У меня выслуга подходит, планирую уволиться и сменить профиль деятельности.

– Как это? Зачем?

– Ну, во-первых, «самой нежной любви наступает конец, бесконечной тоски обрывается пряжа», как пел Вертинский. К работе это тоже относится. Мне уже сорок, сколько можно работать без продыху. А во-вторых, и в главных, Лавре уже трудно одной тащить свое агентство. Ей уже за семьдесят, она, конечно, молодец, но не двужильная. Пока я на пенсию выйду, пока все оформлю и дела передам, ей почти семьдесят пять лет исполнится. А без доходов ее фирмы нам детей не поднять, на одну ментовскую и одну следовательскую зарплату трех студентов в Москве содержать не получится. Да и малая тоже в круглую сумму обходится. Скоро узнаешь, почем платьица, туфельки и занятия танцами. Так что придется подставить плечо и взвалить прибыльный бизнес по организации праздников на себя.

Снежана точно слышала в голосе Лили несвойственное ей уныние. Свою работу она любила и делала ее хорошо. Лаврой же звали ее чудесную свекровь, Валерию Сергеевну Лаврову, которая действительно все еще работала, обладала боевым характером и на свои годы не выглядела. Но Лиле виднее. Если она говорит, что свекрови тяжело, значит, так оно и есть. Тем более что при Лилькиной занятости домашние хлопоты тоже на Валерии Сергеевне. Ее мама на пару лет старше и тоже весь быт на себе везет. Снежане внезапно стало стыдно.

– Ладно, Лиль, ты пока сильно-то не расстраивайся, – туманно сказала она, понимая, что подобное утешение вряд ли поможет. – Разрулится как-нибудь. А в ателье я тебя завтра жду. Платье придумаем – все упадут. И Лавров твой первый.

Закончив разговор с Лилей, Снежана, не откладывая в долгий ящик, созвонилась и со швейцарской тетушкой. Та историю о новом расследовании, в которое оказалась втянута ее родственница, восприняла с интересом и легкой тревогой.

– А это не опасно? – спросила она. – Помнится, в прошлый раз твои русские преступники меня похитили. Не хотелось бы, чтобы что-то подобное повторилось.

– Тата, дорогая, тебе в этот раз точно ничего не угрожает, – засмеялась Снежана. – Ты же в Швейцарии, а значит, в полной безопасности.

– Я – да, но ты и Ирочка – нет, – заметила Татьяна Елисеева-Лейзен. – И меня особенно тревожит, что вы там одни, без моего присмотра. А на твоего мужа, ты уж прости меня, моя дорогая, я не возлагаю никаких надежд. Эти мужчины такие бестолковые, особенно когда речь идет о какой-нибудь загадке, над которой нужно поломать голову.

На своего мужа Снежана тоже не возлагала никаких надежд, но не говорить же об этом тетушке.

– Тата, успокойся, мне совершенно ничего не угрожает. Да и вообще, как раздобытая в Лейпциге информация о человеке, который, скорее всего, давно умер, может мне навредить здесь, у нас? Я просто тешу свое любопытство. Поверь мне, это не детектив, а мелодрама, любовная история, приключившаяся бог знает когда между русской девушкой и пленным немцем. Все это быльем поросло и не представляет опасности. Так ты мне поможешь?

– Ну разумеется, помогу. Тем более что я смолоду любопытна и обожаю мелодрамы. Я позвоню своему детективному агенту и все ему объясню. Только пришли мне информацию, которая может ему пригодиться. Как, ты говоришь, звали того немца?

– Клеменс Фальк. Я отправлю тебе его домашний адрес и постараюсь письменно изложить все, что знаю. Вот только переводить для детектива на немецкий тебе придется самой.

– Прекрасно, будет повод размять мозги и погонять своего Альцгеймера.

Снежана рассмеялась, потому что мало кто мог сравниться в ясности мозга с ее тетушкой. Тут она вспомнила соседку того же возраста, которая тоже сохранила здравый рассудок, но была вероломно убита каким-то негодяем. Нет, раскрыть это преступление и вывести преступника на чистую воду было ее долгом.

– Не наговаривай на себя, Тата, – укорила она тетушку. – Ты нам всем еще фору дашь.

– Не льсти мне в надежде заговорить зубы, – распорядилась та. – Скажи лучше, как двигается работа над панно. Максимум в середине апреля я жду тебя в Лозанне. Вместе с Ирочкой и Таточкой.

– Я уже почти закончила, – бодро соврала Снежана.

– Не ври своей старой тетке, – строго парировала Елисеева-Лейзен. – Можно подумать, я тебя не знаю. Все твои мысли сейчас заняты этой историей с новым убийством. Я тебе помогу еще и потому, что это в моих интересах. Пока ты не поставишь точку в этом деле, ни за что не вернешься в график. А выставка на носу. Промедление смерти подобно.

В тот же вечер Снежана отправила тетке всю имеющуюся у нее информацию, которая могла помочь в поисках потомков Клеменса Фалька, а наутро встретилась с Лилией Лавровой и с облегчением отдала ей для анализа пакетик с измельченными плодами шиповника, врученный ей Лидией Андреевной.

– Ни на что не надейся! – приказала ей Лиля, забирая «вещественное доказательство». – Скорее всего, там ничего нет, потому что, строго говоря, и быть ничего не может.

Однако это был один из немногих случаев, когда помощник руководителя Следственного управления Лилия Лаврова ошиблась. Анализ сухой смеси показал наличие в ней порошка барбитала натрия, известного в медицине как снотворное веронал, крайне редко используемое в настоящее время из-за сильных побочных эффектов. К таковым относилась спутанность сознания и астения.

Заваривая свой шиповник и растворяя в горячей воде веронал, Лидия Андреевна впадала в рваный, прерывистый, тяжелый сон, выныривая из которого не могла встать с кровати из-за сильной слабости. А это означало, что человек, подсыпавший снотворное в ее чай, действительно существовал. И, не выпив свой отвар в очередной раз, старушка могла столкнуться с ним лицом к лицу. Или с ней.

* * *

Полгода назад. Анна

После перенесенной новой болезни, проклятущего этого ковида, чувствовала Анна себя неважно. Нет, к счастью, болела она легко. То ли регулярные прививки сказались, то ли просто повезло, но даже температура держалась всего один вечер. Трехдневный кашель и насморк тоже особых проблем не доставили, а вот последствия изрядно измучили, хотя ничего конкретно не болело. Так, слабость при малейшем усилии, учащенное сердцебиение и головокружения. Жизни не угрожает, а на качестве ее сказывается.

Конечно, жаловаться на такие симптомы, когда тебе семьдесят четыре года, само по себе было глупостью. У всех ее подруг недомогание давно стало хроническим, а на холодильнике поселились таблетки, которые следовало пить по часам. Но Анна на здоровье никогда не жаловалась, испытывать недомогание не любила и превращаться в старую развалину не хотела, а потому вдумчиво искала врача, который не отмахнется от старушечьих жалоб, а выслушает и поможет.

Врача-кардиолога ей посоветовали через пятые руки. Какое-то время Анна потратила на то, чтобы собрать отзывы и приглядеться, и в итоге осталась довольна. Звали докторшу Александра Дмитриевна Белокопытова, работала она в крупном научно-медицинском центре, но вела и частный прием в небольшой негосударственной клинике, куда Анна и записалась, благо финансовая возможность была. Ее сын имел диковинную в те годы, когда он получал образование, и крайне модную в наши дни профессию «программист», сначала работал в филиале крупной заграничной фирмы, потом рискнул открыть свою – и не прогадал.

Анна вообще благодарила судьбу, потому что финансовых проблем с самого детства не испытывала. Ее родители (она немного запиналась на этом слове, но самую малость) были довольно крупными учеными, папа – историк, мама – лингвист, еще в советские годы они довольно часто ездили на международные конференции за рубеж, поэтому одевали дочку всегда как картинку. Да и дом у них был, что называется, полная чаша.

Стоило ли удивляться, что после школы Анечка, единственный ребенок, свет в окошке, поступила в Ленинградский государственный университет и, окончив факультет иностранных языков, устроилась переводчиком в Интурист со всеми вытекающими из этого последствиями в виде турпоездок, валюты и прочих «плюшек». Замуж она вышла по любви, но избранник был ее из тех же кругов, где вращались родители, а потому брак мезальянсом не стал. Муж Анны был физик-атомщик, но так как занимался в основном теоретическими вопросами, то работал не в закрытом «ящике», а в Ленинграде, лишь изредка выезжая в командировки, частенько заграничные. Анна ездила вместе с ним, в том числе благодаря знанию языков.

Она имела, что называется, «чуткое ухо», поэтому любой иностранный язык она схватывала быстро, буквально через пару недель начиная на нем говорить. Немецкий был у нее основным, и им Анна владела в совершенстве, ни один немец ни разу не угадал в ней иностранку. Английским – на уровне синхронного перевода, то есть очень впечатляюще, французский и испанский она изучала сама, пока сидела в декрете с сыном, говорить и читать могла свободно. На бытовом уровне Анна также могла объясниться на арабском и чуть-чуть на суахили.

Такие умения и навыки помогли семье не пропасть даже в перестройку, когда муж временно остался без работы. Потом и у него снова все наладилось, и жили они все эти годы безбедно, а когда муж умер, сын уже достаточно крепко стоял на ногах, да и Анна продолжала даже на пенсии подрабатывать переводами. В собственности у нее имелась родительская трехкомнатная квартира в центре Питера, но жила Анна в основном за городом, в большом и просторном доме сына, поскольку к прочему везению ей и с невесткой повезло. Отношения у них были чудесные. Словом, оплатить частного врача Анна вполне могла себе позволить.

Александра Дмитриевна, которую Анна после первого же визита стала называть Сашенькой, оказалась симпатичной, стройной, прекрасно выглядящей женщиной, на два года старше ее сына и на четыре – невестки. К жалобам Анны она отнеслась серьезно и вдумчиво, не списала их на возраст, назначила все необходимые анализы и обследования, а потом расписала курс лечения и реабилитации на полгода вперед.

К Белокопытовой Анна приходила несколько раз и проникалась симпатией к докторице все больше, поскольку характером та обладала легким, слушала внимательно, советы давала без назидания, а также была достаточно образованной и начитанной, что Анна не могла не отметить и не оценить по достоинству.

Как-то так получилось, что она пригласила Сашеньку приехать к ним в гости, в загородный дом, выходящий окнами на лес, отдохнуть в мокрой, разноцветной, чуть вяжущей тишине сентября. С согласия сына и невестки пригласила, разумеется. Крылся в этом приглашении тонкий расчет, поскольку невестка Ольга в последние месяцы немного хандрила, чуть заметно, сын Павел, к примеру, и не замечал, но Анна своим наметанным глазом это видела и списывала на возраст. Самый неприятный и опасный для женщины, подбирающейся к пятидесятилетию.

Наблюдая за Сашенькой, она таких возрастных изменений и связанного с ними плохого самочувствия не видела, а потому надеялась, что та поделится своими женскими секретами с Ольгой, которая о том, чтобы пойти к врачу, даже слышать не хотела.

– Все у меня в порядке, Анна Валентиновна, – отмахивалась она чуть раздраженно, и в этом тоже виделся симптом, потому что невестка обладала покладистым характером и свекровь любила. – Что вы придумываете-то, право?

Анна же знала, что ничего не придумывает и как-то во время очередного приема поделилась своими сомнениями с Сашенькой, и та подтвердила, что все вышеописанное может быть связано с недостатком гормонов, а в просторечии с подступающим климаксом. Бороться с этим можно и нужно, и Сашенька готова помочь и подсказать, если Ольга к ней обратится.

Не зная, как подступиться к невестке, чтобы ее не обидеть, Анна благоразумно решила, что если гора не идет к Магомету, то Магомет в состоянии прийти к горе, и пригласила Александру Белокопытову в гости на выходные. Та сначала удивилась, а потом согласилась.

– У меня так редко получается за город выезжать, – сказала она. – А вы в таком чудесном месте живете. Практически на берегу Финского залива. Все годы, что живу в Питере, мечтаю о том, чтобы построить там домик. Но моих доходов на это катастрофически не хватает.

– А вы, значит, не питерская? – спросила Анна, больше из вежливости, чем из искреннего интереса.

– Нет, я из Вологды, – ответила Белокопытова, и Анна на какое-то время перестала дышать.

Слово «Вологда» было связано для нее с мучительными фактами, которые Анна предпочла бы никогда не знать. Но так получилось, что узнала. Сын давно, четверть века назад, запретил ей об этом думать, и у нее практически получилось, но иногда, вот как сейчас, случайное слово срывало, как это называл Ремарк, марлевую повязку новых ощущений и впечатлений и дарило незажившей ране новую боль. И новую порцию гнева.

– И давно переехали? – спросила Анна, стараясь дышать ровно, хоть и через стиснутые зубы.

– Давно, после школы в мединститут поступила. – Сашенька смотрела внимательно, взгляд у нее был строгий. – Когда окончила вуз, распределения уже не было, но мне повезло найти работу. Я всегда мечтала в Питере жить. Потом муж вернулся в Вологду, затем мы развелись, так что я осталась с дочкой вдвоем. Квартиру он мне оставил, помогать помогает, но с врачебной зарплаты и алиментов дом за городом не построишь. Анна Валентиновна, что с вами? Вам нехорошо?

– Нет-нет, уже все нормально, – спохватилась Анна. Кинжальная боль, вызванная названием провинциального города, проходила, не нанеся ущерба. Господи, все это так давно было, что даже вспоминать не стоит. – Сашенька, пожалуйста, приезжайте, я буду рада, если вы у нас отдохнете. А если подружитесь с моими детьми, то и просто счастлива.

– А это точно удобно? – спросила Александра Дмитриевна. – Мне бы не хотелось никого напрягать.

– Точно! – заверила ее Анна. – Мой сын, как все программисты, человек довольно закрытый, а его жена совершенно чудесная женщина. Милая и простая. Ко мне периодически приезжают мои подруги, так что подобные визиты никому не в новинку. Дом большой, в нем можно существовать, никому не мешая. Пожалуйста, подарите старухе праздник. Признаться, я вас полюбила.

– Какая же вы старуха, Анна Валентиновна. – Сашенька засмеялась, искренне, заливисто. – Иногда мне кажется, что вы моложе меня. По крайней мере, деятельного интереса к жизни у вас больше. Я уж давно не жду от нее ничего хорошего, а вы полны здорового любопытства, как ребенок, который берет из коробки конфету за конфетой, надкусывая их, чтобы понять, какая внутри начинка.

– Да. Несмотря на свой почтенный возраст, ищу белую помадку, – улыбнулась Анна. – Вы должны помнить, как это бывает.

– Конечно, помню. – Саша снова засмеялась. – Вы знаете, я из врачебной семьи. У меня и родители врачи, причем до сих пор работают, хотя они на два года старше вас, и бабушка с дедушкой были врачами. Так что у нас дома всегда было много конфет. В полном соответствии со старой советской шуткой: «Врачи богаты конфетами с истекшим сроком годности». Так вот сладкое я никогда не любила и конфеты ела только с белой начинкой и надкусывала в коробке все, чтобы найти именно их. Меня за это никогда не ругали, но вспомнить смешно.

– Значит, вы меня понимаете. – Анна лучезарно улыбалась. Неприятный осадок ушел, оставив только искреннюю симпатию к этой замечательной женщине. – Мы с вами одной крови, вы и я.

Так и получилось, что в последнюю пятницу сентября Александра Белокопытова приехала к Анне, Павлу и Ольге Шуваловым в гости, в большой, добротный дом в поселке неподалеку от Сестрорецка.

Трава на огромном участке за сплошным забором из металлопрофиля была еще совсем зеленой. Разноцветные опавшие листья, усеявшие ее, имели вид заплаток и придавали всему газону, подстриженному и очень ухоженному, вид лоскутного одеяла. Идя по дорожке, выложенной аккуратными белыми кирпичиками плитки, Саша то и дело поглядывала туда, на разноцветные заплатки, и Анна видела, ей очень хотелось пройтись по ним, загребая ногами листья.

– Завтра с утра можно будет надуть матрас и полежать в траве, – сказала она заговорщическим тоном.

Докторша посмотрела на нее благодарно, а еще чуть удивленно, словно не понимала, как это у Анны получается читать ее мысли. Они с Ольгой вдвоем накрыли прекрасный стол, не вычурный, но разнообразный и вкусный. Анна и пироги напекла, до которых была большая мастерица. На горячее подали рыбу, свежую треску, привезенную из Мурманска, и все закуски были тоже к рыбе, потому что Анна заранее выяснила, что гостья ее любит. Павел открыл вино, разумеется белое. Оно было дорогое, хорошее. И Анна тоже выпила бокал, хотя вообще-то алкоголь не любила и практически никогда его не пила.

– Вам бы не надо вино, Анна Валентиновна, – предостерегла Саша, – вы сейчас лекарства принимаете, которые с вином не очень коннектятся.

– Да я чуть-чуть совсем, – засмеялась Анна, – я же вообще не пью. Так по языку покатать, вкусовые рецепторы побаловать. Вы не думайте, Сашенька, я врачебные назначения исполняю строго. Если запретите совсем, то и не буду.

– Если чуть-чуть, то можно, – позволила Белокопытова.

В их гостиной она смотрелась так уместно, как будто провела тут всю жизнь. Уже стемнело, поэтому Павел зажег свет – хрустальную люстру под потолком. Блики, отраженные в сотнях стеклянных граней, танцевали на темных волосах Саши, отбрасывали тени на тонкое, очень красивое лицо. И Анна вдруг мимолетно расстроилась от того, что ее сын давно и прочно женат. Эта женщина очень бы ему подошла. Гораздо больше, чем простоватая и не такая утонченная Ольга. Она подумала об этом и тут же испугалась своих предательских по отношению к невестке мыслей.

– А кем вы работаете? – спрашивала между тем Ольгу гостья. – Анна Валентиновна говорила, что Павел – программист и бизнесмен, а про вас, Оля, я не знаю.

– А это потому, что про меня и сказать-то нечего, – довольно резко ответила Ольга. – Я не работаю и никогда не работала. Сначала дети были маленькие, а потом везде, где мне было бы интересно, требовался опыт, которого не имелось, а туда, где меня готовы были взять, я идти не хотела. Образование у меня библиотечное, я институт культуры окончила, а так жена при успешном муже.

– А дети ваши уже взрослые, да? Моей дочери скоро тридцать. – Саша улыбалась чуть растерянно, потому что не знала, куда уводить этот разговор, ставший вдруг неловким. – По моим стопам не пошла, выучилась на юриста, окончила аспирантуру, работает в юридической компании и никак не хочет делать меня бабушкой.

– Нашим детям двадцать шесть и двадцать четыре, – вступил в разговор Павел, видимо пришедший на выручку своей жене. – Младшая дочка работает в моей фирме, такие красивые коды пишет, что я даже завидую. Дает фору папке и точно не пропадет. Живет отдельно, мы ей на окончание института квартиру подарили, так что осваивает взрослую жизнь. А сын у нас давно самостоятельный. Он моряк. Ходит на судах дальнего плавания. С детства о море мечтал, уж даже и не знаю, откуда это у него.

– У меня в юности был друг. – Саша снова улыбнулась и оживилась. – Точнее, мы в школе дружили втроем, он, я и мой будущий муж. И нас всех троих звали Сашами, представляете? Так вот он мечтал стать моряком, после восьмого класса поехал в Калининград, поступил там в мореходку и исполнил свою мечту. И тоже никто не мог понять, откуда у мальчика из северной глубинки, выросшего в неблагополучной семье, в голове ветер странствий и такая целеустремленность, что он смог сам всего добиться.

– Я поначалу переживала, – видимо, тема была для Ольги безопасной, поэтому она снова втянулась в разговор, – страшно все-таки, морская пучина, штормы. А потом привыкла. Если у твоего ребенка есть мечта, от которой глаза горят, значит, ты просто должен ему помочь. Мы с Пашей так решили.

– И правильно, – поддержала Саша. – Моему другу детства, о котором я сейчас рассказала, тоже помогли. Правда, не родители. Отца у него не было, а мать оказалась совсем никудышная. Когда Сашке исполнилось двенадцать лет, она его фактически из дома выгнала. И я ужасно горжусь, что именно мне принадлежала идея, как ему помочь.

– И как же? – Ольге было действительно интересно, и Анна вдруг растрогалась от того, что у ее невестки очень мягкая душа и нежное сердце.

– Разумеется, я сначала хотела уговорить родителей, чтобы мы забрали Сашку к себе жить, но если бы они отказали, с этим нужно было бы как-то жить дальше. Нет, конечно, если бы ситуация была совсем безвыходная, то я бы настояла на своем, но для начала мы с Саней притащили его к нашей классной руководительнице. У нас была совершенно волшебная классная, преподавательница немецкого языка. Мы между собой звали ее «шпрехалкой». – Сашины глаза горели от воспоминаний, которые явно были ей приятны. – Она была одинокая, жила одна, поэтому я надеялась на то, что Сашка сможет у нее перекантоваться хотя бы несколько дней. Но Надежда Андреевна не подвела.

Анна вздрогнула. Какой-то жуткий внутренний холод разливался по венам, словно ей вводили на место крови внутривенный раствор для крионирования, то есть замораживания. Она в каком-то детективе недавно читала о чем-то подобном[4]. Качающиеся над головой хрустальные подвески люстры сейчас тоже напоминали брусочки льда. Холодно, господи, как же холодно.

– Она просто забрала Сашку к себе жить. – Голос Александры Белокопытовой доносился будто сквозь толщу снега. Как будто Анна лежала в сугробе, а Сашенька стояла над ним. – Три с половиной года тащила его на себе на свою учительскую зарплату. Нет, она, разумеется, не бедствовала. По тому, как Надежда Андреевна жила, было видно, что нужда ей не грозит. И все равно это было сродни подвигу.

– Надежда Андреевна? – спросила Анна из-под толщи снега.

Он забивал ноздри, рот, забивался в горло, мешая дышать. Оттого и голос ее был совсем чужой, каркающий, не слушающийся из-за замороженных связок. Павел, Оля и гостья недоуменно посмотрели на нее.

– Это нашу классную руководительницу так звали. Строгалева Надежда Андреевна. Это она моего друга Сашку взяла к себе жить, и благодаря ей он и смог стать моряком. Сама не знаю, зачем я вам это рассказываю.

Набившегося в легкие снега стало так много, что воздуху просто некуда стало проходить. Анна пыталась сделать вдох и не могла. Открыв рот, она судорожно пыталась дышать, но ничего не выходило. «Тащила на учительскую зарплату»… «Не бедствовала»… «Видно, что нужда не грозит»… А что, если он ошибался? Отец. Ее настоящий, точнее, биологический, мог же отец ошибаться, а она, Анна, об этом даже не подумала. Хотя в главном он же не ошибся. И этот мальчик, который вырос и стал моряком, получается, искупление?

Мозг, к которому не поступал кислород, отказывался думать дальше. Перед тем как погрузиться в темноту беспамятства, Анна успела отметить испуганные лица сына и невестки и приближающееся решительное и деловитое лицо Сашеньки, доктора Александры Дмитриевны Белокопытовой, а потом потеряла сознание и упала со стула.

Когда она пришла в чувство, то обнаружила себя лежащей в гостиной на удобном кожаном диване. Подушки, удобной и красивой, под цвет штор, под головой не было. Все диванные подушки оказались подложены ей под икры, и лежать с ногами выше головы было приятно и неожиданно комфортно. Сфокусировав зрение, все еще немного расплывающееся от приступа дурноты, Анна увидела сидящую на краю дивана доктора Белокопытову, держащую ее за руку и считающую пульс.

Неподалеку, поддерживая друг друга, стояли Павел и Оля. В комнате сильно пахло нашатырем. Саша поднесла к носу Анны ватку, и та дернулась от резкого запаха, защекотавшего ноздри, закашлялась, попыталась сесть, но снова опустилась на диван, подчиняясь мягкой, но твердой руке Саши.

– Ну вот, очнулась. Только вставать не надо. Анна Валентиновна, как вы себя чувствуете?

– Может, все-таки «Скорую» вызвать? – Голос у сына был встревоженный, и Анне тут же стало неудобно, что она причиняет своим близким неприятности.

– Не надо пока «Скорую», – ответила Саша.

– Но, может, это инфаркт, надо кардиограмму снять.

– Пульс хороший, наполненный, ровный, такого при инфаркте не бывает. – Саша говорила плавно, словно нараспев, видимо пытаясь профессионально успокоить и больную, и напуганных родственников. Да, врачом она была хорошим, опытным. – Анна Валентиновна, вы меня слышите? Говорить можете?

– Слышу и могу. – Анна вздохнула. Дышалось легко, снег в груди куда-то подевался, наверное, растаял. – Вы простите, сама не знаю, что это со мной.

– Я померила вам давление, оно нормальное, не повышенное. Легкая тахикардия есть, но ничего угрожающего я не вижу. Просто обморок.

– Но из-за чего? – Павел все еще волновался. – У мамы никогда в жизни не было обмороков.

– Возможно, из-за вина. – Саша вздохнула. – Я, конечно, никогда не видела подобной реакции на пару глотков, но Анна Валентиновна сейчас проходит курс восстанавливающей терапии, если у нее индивидуальная непереносимость алкоголя, то вполне могла проявиться такая реакция. Она более характерна для сильного стресса, но никакой ситуации, связанной с эмоциональной нагрузкой, вроде не было.

Ситуация была, да еще какая, вот только знать про это Павлу и Оле было вовсе не обязательно. А Саше? На этот вопрос у Анны не было ответа.

– Все прошло, – сказала она и все-таки села, спустив ноги с дивана. – Сама не знаю, как это я. Вы простите меня, пожалуйста, мне так неловко, что я вас напугала.

– Да уж, мама, испугались мы знатно. – Сын подошел и помог ей подняться. – Хорошо, что Саша оказалась здесь. Благодаря ее навыкам, а также полезной привычке носить с собой нашатырь и тонометр, все быстро закончилось. Я хотел «Скорую» вызвать, но наша гостья не дала. Сказала, что сначала надо понять, что произошло. Как хорошо, что все обошлось. Мама, может, ты все-таки ляжешь?

Больше всего на свете Анна нуждалась сейчас в том, чтобы остаться одной и хорошенько подумать. Конечно, неудобно оставлять гостью в компании детей, в конце концов, это она ее пригласила, но сейчас изображать из себя радушную хозяйку было выше ее сил. Кроме того, Анна до сих пор ощущала легкую слабость. Слишком сильным оказалось ее потрясение, связанное с фантомом из прошлого.

– Знаете что, я, пожалуй, пойду к себе в спальню, – решилась она. – Приму душ, лягу в постель и почитаю. А вы продолжайте трапезничать и разговаривать без меня. Сашенька, у нас еще есть пирог с брусникой и настоящий домашний наполеон. Я сто лет его не пекла, а к вашему визиту постаралась.

– Спасибо, Анна Валентиновна. – Саша благодарно улыбнулась. – Я, признаться, очень люблю пироги. И наполеон – мой любимый десерт. Знаете что, вы ложитесь в постель, а я через полчасика загляну к вам, чтобы еще раз измерить давление. Думаю, что на ночь можно будет сделать вам легкое успокоительное, чтобы вы хорошенечко выспались. Идет?

– Да, спасибо, дорогая. Я буду вас ждать.

Поднявшись в свою комнату, расположенную на втором этаже дома, Анна некоторое время прислушивалась к приглушенным голосам, доносившимся снизу. Сейчас придет Саша, и она обязательно ее обо всем расспросит. Надо же, как интересно устроена жизнь. Почему Вселенная сделала так, чтобы на ее жизненном пути встретилась именно Александра Дмитриевна Белокопытова? И почему именно сейчас? Какой знак ей подают? Что хотят рассказать?

Анна сходила в душ, переоделась в удобную клетчатую пижаму, которую сын привез ей из Финляндии. Ольга выбирала. Нет, хорошая у нее невестка, а что не такая яркая и стильная, как Саша, так Паше такую и надо было: тихую, домашнюю, держащую на себе весь быт, давая ему возможность заниматься бизнесом. Сама Анна такой никогда не была, работала наравне с мужем, забывала обо всем, погружаясь в свои переводы. Правда, у них всегда была домработница, а еще мама помогала с внуком как могла. Мама…

Откинув покрывало на вторую половину широкой кровати, Анна залезла под одеяло и специальным пультом переключила свет с потолочных светильников на небольшое бра на стене. Она даже не думала, что от всех переживаний сегодняшнего дня так сильно устанет. Когда доктор Белокопытова заглянула к ней в спальню, Анна уже крепко спала.

Она всегда просыпалась рано, поэтому открыла глаза, когда часы показывали десять минут восьмого. Ну да, наверняка в доме еще все спят. Лампочка у кровати была выключена, значит, Саша действительно заходила к ней вечером и погасила свет. Саша! Она же хотела с ней поговорить. Впрочем, еще успеется, два дня впереди. Гостья уедет только завтра. Анна прислушалась к своим ощущениям. Ничего не болело, голова не кружилась, дышалось легко. Что ж, она выспалась и пришла в себя, только и всего.

Она встала с кровати, нащупала босыми ногами тапочки, подошла к окну и вздрогнула. На качелях во дворе сидела, завернувшись в плед, Саша, качалась, слегка отталкиваясь и загребая ногами желтые и красные листья. На подлокотнике-столике стояла большая чашка. Видимо, с кофе. Что ж, будем считать, что это тоже знак.

Анна быстро оделась, натянув спортивный костюм, в котором обычно ходила дома. Спустилась вниз, стараясь, чтобы не заскрипела лестница, не разбудила сына и невестку. Если соблюдать тишину, то в субботу они проспят как минимум до девяти. Прекрасно, у нее будет время. Щелкать кнопкой кофемашины Анна тоже не рискнула. Жужжание будет слишком громким.

Чайник оказался горячим, значит, гостья тоже старалась соблюдать утреннюю тишину в доме. Анна заварила себе кофе прямо в чашке, сунула ноги в резиновые ботики на шерстяной подкладке, накинула куртку, взяла в прихожей еще один плед. Они специально лежали там на случай возникшего осенью желания посидеть на качелях или подвешенных плетеных креслах.

Она толкнула дверь, вышла на крыльцо, зажмурилась от неожиданно яркого солнца. Хороший день сегодня будет. То ли услышав звук ее шагов, то ли просто почувствовав движение, Саша повернулась, намереваясь встать.

– Сидите, сидите, Сашенька, я сейчас к вам приду.

Она заспешила по пружинящей под ногами траве, пересекла довольно большой двор, подошла к качелям, села рядом с Сашей, пристроив свою чашку на столике слева.

– Доброе утро, дорогая.

– Доброе утро, Анна Валентиновна. Как вы себя чувствуете?

– Отлично. Не беспокойтесь.

– Я вчера заходила к вам, как и обещала, но вы уже спали. Я не стала вас будить. Но укол все-таки сделала. Вы уж не обессудьте. Я оставила Павлу ампулу, чтобы он знал, что именно я вам вколола.

– Спасибо, но я вам полностью доверяю. Сашенька…

Она замолчала, не зная, как приступить к важному для себя разговору.

– Да, Анна Валентиновна, я вас слушаю.

– У меня к вам будет небольшая просьба. Возможно, она покажется вам странной, но поверьте, мне это очень важно.

Черт, кажется, она снова начинала волноваться. Почувствовав это, доктор Белокопытова взяла ее за руку.

– Я слушаю, – повторила она. – И не переживайте, пожалуйста. Мы со всем разберемся. Я вам обещаю.

– Да. Хорошо. Спасибо. Саша, пожалуйста, расскажите мне про вашу учительницу.

– Про кого? – Разумеется, этого ее собеседница никак не ожидала.

– Про Надежду Андреевну Строгалеву.

– Что рассказать?

– Какая она была? Как жила? Что любила?

– Зачем вам? – На лице Саши не было ничего, кроме безмерного удивления. – Я в последний раз видела Надежду Андреевну тридцать лет назад. Это было в тот день, когда она умерла.

– Как это было?

– У нее было неизлечимое онкологическое заболевание. Болезнь развивалась стремительно. С того момента, как она узнала, что больна, до смерти прошло всего три месяца. Я была у нее пару раз. Я тогда уже училась в Питере, приезжала нечасто. И была беременна, вот-вот должна была родить. Перед Новым годом я зашла поздравить Надежду Андреевну с наступающим и сразу поняла, что все плохо. Мы с Саней, моим мужем, тогда дали телеграмму Сашке в Калининград. Ну, нашему другу, который три года жил у Строгалевой. Он был в рейсе, сразу приехать не смог. Она выглядела плохо, но ходила по квартире, сама заваривала чай. Когда я сдала сессию, оформила академ и отправилась в Вологду, был февраль, и она уже не вставала с постели. Сашка приехал в тот день. Мы с Саней пришли, когда у него кончились пары. Он, в отличие от меня, учился в Вологде. В Питер не поступил. Мы просто постоянно ездили друг к другу. Мы пили чай на кухне, а потом сиделка нас позвала, потому что Надежда Андреевна умирала. Она ушла на моих глазах.

– Рассказывай-рассказывай! – воскликнула Анна. – Продолжай, пожалуйста, деточка.

– Но почему вам это интересно? Вы так побледнели, вам сейчас опять будет плохо.

– Нет-нет, со мной все в порядке, – нетерпеливо проговорила Анна. – Просто дело в том… – Она помолчала, словно собираясь с мужеством, и все-таки выговорила слова, которые никогда не могла вытолкнуть из себя без внутреннего сопротивления: – Дело в том, что Надежда Строгалева – моя родная мать.

Глава пятая

Наши дни. Снежана

Лиля сказала, что, несмотря на результаты экспертизы, шансов открыть уголовное дело никаких. Сданный на анализ шиповник был изъят без необходимых процессуальных условий. Банка с остатками смеси пропала из квартиры, и доказать, что она вообще существовала, Снежана не могла. А главное – Лидию Андреевну уже похоронили, повторный осмотр тела был невозможен, да и не стал бы никто заморачиваться из-за смерти восьмидесятидвухлетней одинокой старушки, будь она хоть сто раз подозрительной.

– То есть человек, который ударил по голове пожилую женщину и инсценировал ее естественную смерть, останется безнаказанным? – уточнила Снежана.

Они с Лилией Лавровой пили чай на кухне и ели нежнейшие ватрушки с творогом, испеченные Ириной Григорьевной с самого утра. Сейчас мама гуляла с Танюшкой, оставив дочь наедине с ее панно, но вместо того, чтобы прилежно плести, заканчивая основной экспонат для важной выставки, Снежана пила чай и ела ватрушки в праздной беседе с приятельницей. И куда только подевалась ее хваленая дисциплина.

– Так бывает, – скупо ответила Лиля и отправила в рот еще один кусочек нежнейшего теста со взбитым в пену творогом. – М-м-м-м-м, как вкусно.

– Лиль, но ведь этот человек явно не нашел, что искал, а значит, он совершенно точно вернется.

– А с чего ты взяла, что он до сих пор не вернулся? – Лиля прожевала ватрушку и сделала глоток чая. – Уже неделя прошла, квартира стоит совершенно пустая, а у него есть ключи. Он же проникал в квартиру сам, твоя Лидия Андреевна его не впускала. А раз так, то он мог уже сто раз побывать там после ее смерти и найти все, что душе заблагорассудится. Заметь, без всякого риска.

– Может, ты и права, – задумчиво согласилась Снежана. – Конечно, до похорон он вряд ли рискнул бы здесь появиться, в квартире постоянно домработница толклась, все готовила. Но с поминок уже четыре дня прошло. Ирма, конечно, заходит, я ее иногда в окно вижу. Забирает что-то, то ли на память, то ли на продажу, я не знаю. Но по ночам в квартире точно никого нет, обыскивай – не хочу.

– Вот именно, – сказала Лиля, отряхнула с груди крошки и встала, давая понять, что визит закончен. – Снежок, ты бы оставила эту историю. Изменить все равно ничего невозможно, а неприятностей на свою круглую попу найти – нефиг делать.

– Лиль, а откуда у этого человека мог быть ключ от квартиры? – размышляла Снежана, благоразумно пропустив предупреждение мимо ушей. – Если задуматься, то он мог храниться лишь у нескольких человек. У домработницы, которая иногда приходила в отсутствие хозяйки, и у Ирмы или членов ее семьи. Вряд ли Лидия Андреевна допускала в свою квартиру посторонних. Там довольно много ценных предметов, практически антиквариата, плюс, как мы знаем от Ирмы, деньги и украшения. А жила она одна. Так что вряд ли раскидывалась ключами направо и налево.

– Угу. Зришь в корень. – Лиля прошла в прихожую и натягивала там сапожки. Оттого что она стояла наклонившись, голос ее звучал глухо. – И еще один важный момент упускаешь.

– Какой?

– Веронал был подсыпан в смесь для заварки. Но откуда преступник вообще знал, что старушка на ночь обязательно пьет отвар из шиповника?

– Точно. Это тоже могли знать только очень близкие люди! – воскликнула Снежана. – Тогда получается, что подозреваемых всего два. Галина Михайловна и Ирма. Но почему они начали искать что-то только сейчас?

– Этого мы уже не узнаем. – Лаврова разогнулась, справившись с сапогами и наматывая на шею шарф. – Может, деньги стали остро нужны. А может, о существовании этого чего-то они узнали только сейчас. Снежок, так бывает, что зло остается безнаказанным. Жизнь, она такая, сложная. Все, давай, пока, я побежала.

Закрыв за Лилей дверь, Снежана в задумчивости вернулась в кухню, убрала со стола, вымыла посуду и присела на табуретку, со вздохом взяв с тарелки еще одну плюшку. Вот растолстеет она, превратится в корову, и Зимин больше никогда даже не посмотрит в ее сторону. Сопроводив эту мысль еще одним вздохом, на этот раз полным горьких сожалений, она вернула ватрушку на блюдо и встала из-за стола.

Нет, не права Лиля. Если взять за аксиому, что в квартире этажом ниже спрятано что-то ценное, то не просто так поиски начались именно сейчас. Более того, сама Лидия Андреевна о спрятанных ценностях даже не подозревала, иначе точно бы понимала, кто и что у нее ищет. А она была, как сейчас принято говорить, в непонятках. Значит, спрятали это что-то раньше, когда Лидочка еще не жила в этой квартире. Но при таком раскладе о таинственном сокровище не могли знать ни домработница, ни Ирма.

Внезапно проснувшаяся интуиция нашептывала, что скончавшаяся тридцать лет назад Надежда Андреевна точно бы знала, что именно ищут в ее квартире. А значит, и преступник, скорее всего, был родом оттуда, из прошлого, в котором стоило хорошенько покопаться.

Известий от частного детектива, нанятого тетушкой Татой в Германии, пока не поступало, а потому, чтобы не терять время, можно было потянуть за оставшуюся здесь ниточку. Вела она в школу, в которой работала Строгалева. Посмотрев на часы и убедившись, что до возвращения мамы и Танюшки осталось не меньше часа, Снежана прошла в свою комнату и решительно начала одеваться.

До школы № 8 она дошла за десять минут. Шел урок, поэтому в холле и коридорах было тихо и пустынно.

– Вы к кому? – поднялся со своего места охранник.

Ну да, она и забыла, что в школах сейчас предпринимаются довольно суровые меры безопасности.

– К директору, – сказала Снежана, не имеющая понятия, с чего начинать.

– Второй этаж, девятый кабинет. Паспорт только покажите и сумочку.

Снежана беспрекословно подчинилась. Это хорошо, что посторонние не шастают здесь направо и налево.

Поднявшись на второй этаж, она нашла нужный кабинет и вошла. В кабинете, помимо сидящей за столом женщины лет пятидесяти пяти, находилась еще одна, на пару лет моложе. Обе дамы с вопросом в глазах уставились на Снежану.

– Здравствуйте, – вежливо начала та.

– Добрый день, вы что-то хотели?

– Да. Меня зовут Снежана Машковская. То есть по мужу Зимина, но это не важно. У меня несколько странное дело. Я ищу кого-то, с кем можно было бы переговорить о педагоге, которая работала в этой школе много лет назад. Если быть точнее, более тридцати лет назад.

– Зачем? – спросила сидящая за столом дама, видимо директор.

И как, спрашивается, отвечать на этот вопрос? Эх, если бы муж выполнил ее просьбу, то ему отвечать на этот вопрос было бы гораздо проще. И Лиле тоже.

– Видите ли, мы готовим книгу, – начала с ходу импровизировать Снежана, стараясь, чтобы голос ее звучал как можно непринужденнее. – Про историю пленных немцев в Вологде. И в рамках работы над материалом нам нужна информация об этом педагоге. Она немецкий язык преподавала.

– Вы журналист? – В голосе директора появились тревожные нотки.

Снежана улыбнулась. Никто не любит журналистов. Никто.

– Нет, – честно ответила она. – Я – хозяйка ателье, плету кружева и шью одежду. Историей родного края увлекаюсь в качестве хобби.

– Ой, а я вас знаю! – воскликнула вторая женщина. – Это вы пару лет назад помогли преступника поймать, который за кружевной картой охотился. Я про вас в Интернете читала. А вы что, сейчас новое расследование ведете?

Н-да, не всегда хорошо, что слава бежит впереди нас.

– Нет, что вы, какое расследование. Снаряд второй раз в один окоп не попадает. Но раскапывать исторические факты мне действительно понравилось, поэтому я теперь интересуюсь новой темой. Исключительно в мирных целях.

– И о каком именно педагоге идет речь? – сухо спросила директор, которую, как выяснила Снежана на сайте школы, звали Ириной Ивановной.

– О Надежде Андреевне Строгалевой. Она работала в этой школе все годы после окончания института и до самой смерти.

– Я ее, разумеется, не застала. Я руковожу школой пять лет, а до этого работала в другом учебном заведении. В школе есть музей, может быть, там что-то сохранилось.

В голосе Ирины Ивановны звучало сомнение. Сказанное Снежаной не до конца ее убедило.

– Я хорошо знала Надежду Андреевну, – неожиданно заявила вторая женщина. – Она меня учила и даже была классным руководителем. Наш восьмой класс летом 1992 года стал ее последним выпуском. Точнее, она и в девятом классе тоже была с нами, но недолго, осенью заболела, а зимой уже умерла.

Кажется, именно это называется удачей. Снежана воспряла духом.

– А вы можете мне о ней рассказать? – спросила она с надеждой.

– Да, конечно. Мы очень ее любили. Удивительная была женщина, очень добрая. Пойдемте в учительскую, там мы сможем поговорить. Ирина Ивановна, я могу идти?

– Да, конечно, мы закончили, идите Елена Сергеевна.

Выйдя из директорского кабинета, они какими-то бесконечными изгибающимися коридорами пришли в учительскую, которая оказалась, к счастью, практически пуста. Лишь за одним из столов сидела и проверяла тетради миловидная женщина лет сорока.

Новая знакомая завела Снежану внутрь и жестом указала на стул у одного из столов.

– Садитесь, здесь нам никто не помешает.

Снежана стащила пуховик, пристроила его на спинку стула и села.

– Я расскажу все, что помню, только какое отношение Надежда Андреевна имела к пленным немцам?

– Она же знала немецкий, поэтому ее использовали в качестве переводчика, – соврала Снежана. – Она тогда была, конечно, совсем молоденькой. Еще студенткой.

– А книгу кто заказал?

Снежана в очередной раз подумала, что врать все-таки очень непросто. Особенно если твой собеседник не идиот. Сидящая напротив нее Елена Сергеевна идиоткой не была, а потому врать нужно было как можно ближе к правде.

– Понимаете, это очень долгая история. Моя тетушка живет в Швейцарии, и она долгие годы была дружна с одним немецким врачом. Его звали Клеменс Фальк. Он жил в нашем городе несколько лет, пока был в плену. И он познакомился с Надеждой и ее семьей. В его книге мемуаров оставлено место под историю о том, что случилось со Строгалевыми дальше, когда он вернулся на родину. И я по просьбе моей тетушки…

– Понятно, – остановила ее собеседница. – Никогда про это не слышала. Но меня это и не удивляет. Надежда Андреевна при всей ее доброте была очень закрытым человеком. Она никогда ни с кем не откровенничала. И нас, детей, держала на расстоянии. Фамильярности не терпела, дистанцию не сокращала. Попасть к ней в любимчики было невозможно. По-моему, за все время работы у нее только один раз возникли личные отношения с учениками. Вам бы их найти и расспросить. Вот они точно могли что-то знать, потому что бывали у Строгалевой дома. Точнее, один из них у нее даже жил.

– Жил? – навострила уши Снежана.

– Да. Когда это выяснилось, шум был на всю школу. Надежду Андреевну даже хотели вызвать на какую-то комиссию в гороно, но Надежда Васильевна не дала. Был у нашей школы такой легендарнаый директор.

Снежана улыбнулась. Хоть она и училась в соседней тридцать второй школе, про Надежду Васильевну Бойцову была наслышана. В городе о ней действительно ходили легенды.

– Сказала, что Строгалева делает доброе дело, сопоставимое с подвигом. Вызвала в школу Сашкину маму, с ней поговорила, и замяли они это дело. Мол, живет ученик у учительницы, и ладно. Никого это не касается.

– А как звали этого ученика?

– Саша. Фамилию не помню. Он у Надежды Андреевны жил, а двое его друзей регулярно у него бывали. То есть им доступ в квартиру был открыт.

У этого Саши наверняка был ключ от квартиры, раз он в ней жил. В первый свой визит в квартиру на втором этаже Снежана обратила внимание на то, что замки там очень старые. Их, похоже, никогда не меняли. Впрочем, и в их квартире замки были такие же. Папа всегда говорил, что раньше все делали на века. Не то что в современном мире. И у друзей, которые постоянно бывали в доме, тоже была возможность подобраться либо к ключам, либо к их дубликатам. Так, уже горячее.

– И как этих мальчиков звали?

– Мальчика и девочку. Они дружили втроем. И звали их одинаково – Сашами. Они знамениты были на всю школу. Я, хоть и была на пять лет младше, и то их знала. Ее фамилию я помню. Шапкина. Знаете, в любой школе есть такая самая главная девочка, практически королева. Вот это как раз Шапкина и была. А при ней два верных Санчо Пансы. Саша, который у Надежды Андреевны жил, и еще один Саша. Высокий такой, красивый, светленький. На Олега Видова похож. Был такой артист в моем детстве.

«Надежде Андреевне от трех С». Снежана вспомнила надпись на одной из фотографий, хранившихся в альбоме Строгалевых. А еще там была фотография всего класса. Кажется, 8 «Б», 1986 год. И подписи под каждым фото. Что ж, если попасть в квартиру снова, то трех Саш легко можно будет найти.

Ее собеседница тем временем отвлеклась от своего рассказа, потому что у учительницы за соседним столом с грохотом посыпалась на пол пачка тетрадей. Та с громким возгласом бросилась их собирать.

– Ир, тебе помочь? – спросила Елена Сергеевна.

– Нет, спасибо, – ответила та. – Уже глаза в эти тетради не смотрят.

– А как вы их помните, если на пять лет младше учились? Получается, что они школу окончили, а вы только в четвертый класс перешли?

– Ну да, Надежда Андреевна их выпустила, а нас на классное руководство взяла. А помню, потому что, как я сказала, Шапкина была королевой школы. Второй Саша, ой, кажется, вспомнила, Баранов была его фамилия, на моряка учился. Когда на каникулы приезжал, по просьбе Надежды Андреевны приходил к нам на классные часы. В морской форме, все прям ахали. – Она улыбнулась явно приятным детским воспоминаниям. А у третьего Саши в старших классах, когда Баранов уже в мореходку уехал, с Шапкиной роман был, а это девочкам в любом возрасте интересно. Хотя его я действительно плохо помню.

Елена Сергеевна еще минут двадцать рассказывала про Надежду Строгалеву, вспоминая разные случаи из своей школьной жизни, но ничего интересного в них не было. Впрочем, Снежана и так узнала все, что хотела. В прошлом Надежды Андреевны существовали всего три человека, которые были допущены в ее квартиру и могли знать какой-то ее секрет, тщательно хранимый от посторонних. Особенно один из них, почему-то живший у учительницы несколько лет. Саша Баранов, Саша Шапкина и Саша третий… Трех С нужно было найти.

Прозвенел звонок, и за дверью учительской сразу раздалось многоголосье, шумное, детское, звенящее.

– Простите, у меня следующий урок, – сказала ее собеседница и встала. – А можно я к вам в ателье приду? Мне очень нравится то, что вы делаете. Так необычно. Я давно собираюсь, да все как-то руки не доходят. Точнее, ноги.

– Да, конечно, – улыбнулась Снежана. – Сделаю вам скидку за то, что вы столько времени на меня потратили. Знаете, где мы находимся?

– Да, конечно. В доме на Октябрьской.

– Да-да, в том же доме, где Строгалева жила. Такое вот совпадение.

Снежана тоже встала, потянула свой пуховик, сердечно попрощалась, еще раз повторив приглашение приходить в ателье. К тому моменту, как мама и Танюшка пришли с прогулки, она вернулась уже домой.

Накормив дочку обедом и уложив ее в кроватку, Снежана прошла в мастерскую и, вздохнув, уселась за валик со сколком. Пальцы привычно перебирали коклюшки, новый узор двигался споро, а главное – работа оставляла голову свободной, позволяя мыслям спокойно плыть по течению, не отвлекаясь на плетение. Уровень мастерства позволял делать это практически бездумно. Итак, что мы имеем на сегодняшний день?

Фотографию восьмого класса «Б», на которой можно постараться найти трех Саш. Для этого нужно попасть в квартиру Лидии Андреевны, чтобы еще раз посмотреть альбом, лежащий в ящике стола в комнате Надежды. Как это сделать? Проще простого, если подумать.

А вот как потом найти людей с фотографии? С того момента, как умерла Строгалева-старшая, прошло тридцать лет, а с того дня, как два Саши (мальчик и девочка) закончили школу, и того больше. Третий Саша и вовсе уехал в другой город после восьмого класса и после мореходки вряд ли вернулся назад. В Вологде, знаете ли, моря нет. Да и остальные могли уехать куда-то учиться и остаться в Москве, Питере, да вообще в любом городе, куда за тридцать лет могла их закинуть жизнь.

С одной стороны, это объясняет, почему они раньше ничего не искали в квартире бывшей учительницы. Их просто в городе не было. С другой – все равно не отвечает на вопрос, почему поиски начаты именно сейчас. В городе они или нет? И если да, как их найти? Ах, если бы можно было все рассказать мужу и попросить помощи. Но нет, Зимин ее даже слушать не будет, только наорет. Снова обратиться к Лиле? Так та четко дала понять, что Снежане не стоит лезть в это дело. Она не одобрит доморощенное расследование и в лучшем случае просто не станет помогать, а в худшем – расскажет все Зимину. Ладно, что-нибудь придумается.

Проснулась Танюшка, и Снежана вынырнула как из своих дум, так и из работы. Надо же, всего-то ничего сплести осталось. Если ей удастся сохранить темп, то она и раньше чем к первому апреля справится. До вечера она весело возилась с дочкой, давая маме возможность отдохнуть. К ужину пришел Зимин, уставший и какой-то серый.

– У тебя что, работы много? – спросила его Снежана, выглянув в прихожую.

Стоя в дверях, она наблюдала, как муж раздевается и разувается, переобувается в тапки, которые она купила специально для него, проглотила невесть откуда взявшийся ком в горле. Какой он все-таки у нее красивый. Высокий, крепкий, сильный, с грацией дикого медведя, так пленившей ее при первом же знакомстве. И как они умудрились все растерять?

– Обычно у меня работы, – ответил он, приглаживая волосы пятерней.

Ему пора было стричься. Таким заросшим следователь Зимин ходил до их знакомства, а потом она, Снежана, обычно деликатно напоминала ему про необходимость посетить парикмахерскую.

– Ты выглядишь измученным, – заметила она, и такая бабья жалостливость прозвучала в ее голосе, что даже неудобно стало.

– Не придумывай, Снежинка, – сказал он и прошел в комнату, обойдя Снежану, как какой-то неодушевленный предмет.

Он так давно не называл ее Снежинкой. Она закусила губу, чтобы не разреветься.

– Папа, папа! – услышала она радостный дочкин вопль.

– Привет, малышок. Ну что, ты уже совсем не болеешь?

– Неть!

– Тогда пошли книжку читать. Я тебе новую принес, смотри, какие картинки.

Из кухни выглянула мама.

– Миша, добрый вечер. Ужинать будешь?

– Здравствуйте, Ирина Григорьевна. Буду, с вашего позволения. Пауль приехал, новый муж моей бывшей жены. У него здесь какие-то рабочие дела. Ксюша сегодня с ним в пиццерию ушла, так что дома еды точно нет.

«Дома». А здесь он, значит, в гостях. А раз пришел, так чего бы заодно не поесть. Чувствуя, что она вот-вот взорвется и наговорит слов, о которых потом будет жалеть, Снежана прошла в мастерскую и, плотно закрыв за собой дверь, набрала номер домработницы Лидии Андреевны, радуясь, что он остался в списке принятых вызовов после того, как женщина звонила, чтобы сообщить, что они выезжают с кладбища.

– Галина Михайловна, добрый вечер, – начала она. – Это Снежана Машковская, с третьего этажа.

– Да, Снежана, здравствуй, – отозвался голос в трубке. – Что-то случилось?

– Понимаете, я уже несколько дней не могу найти одну сережку. Всю квартиру обыскала, нигде нет. Теперь думаю, не потеряла ли я ее в квартире Лидии Андреевны. Вы бы не могли меня туда впустить, чтобы я ее поискала? Под вашим присмотром, разумеется.

– Даже и не знаю, – помолчав, ответила домработница. – Надо, наверное, у Ирмы разрешения спросить. Это ж теперь ее квартира.

– Ну, в права наследования она вступит через полгода, – брякнула Снежана и тут же прикусила язык. – Разумеется, я бы ее попросила, но у меня ее телефона нет. А ваш сохранился. Помогите мне, пожалуйста. Сережка дорогая. В смысле – мне дорогая. Муж на свадьбу подарил. Узнает – рассердится. Да я и сама расстроилась. Памятная вещь, жалко. На квартиру Лидии Андреевны последняя надежда. Если и там нет, то и не знаю.

– Ладно, – смягчился голос в трубке. – Давай вот как поступим. Меня Ирма попросила квартиру отгенералить.

– Что сделать?

– Генеральную уборку провести. Хочет, чтобы туда, не дожидаясь полугода, семья ее дочки переехала. Мариночка третьего ребенка родила, квартира у них с мужем – двухкомнатная хрущевка, а тут такие хоромы простаивают. В общем, я как раз завтречка туда собиралась, чтобы начать прибираться. Дело это небыстрое, пару дней провожусь, так чего откладывать. Приду часикам к десяти, так что ты забегай, поищем твою сережку. А Ирме Константиновне говорить не будем. Зачем попусту человека тревожить. А вдруг не понравится ей, что посторонние шастают. А так… меньше знает, крепче спит.

С последним постулатом Снежана была очень даже согласна. Для того чтобы реализовать свой план, ей не обойтись без маминой помощи.

– Ма-ам, – сказала она, заходя на кухню, где Ирина Григорьевна накрывала к ужину стол. – А ты можешь завтра испечь свое фирменное имбирное печенье? Только мне прямо с утра надо.

– Зачем? – удивилась мама.

– Обещала девчонкам в ателье отнести. Мы с ними поспорили, и как раз на имбирное печенье. А я возьми да проиграй.

– То есть проиграла ты, а печенье печь мне, – засмеялась мама. – Ладно, испеку, конечно.

Назавтра, отправив маму с Танюшкой на прогулку, Снежана быстро собралась, прихватила коробку из-под магазинного печенья, в котором теперь ровными слоями лежало домашнее, мамино, и спустилась на два пролета, позвонив в дверь нужной квартиры.

– А, это ты, Снежаночка, проходи, – открыла ей дверь Галина Михайловна. – Я уже в кухне прибралась, там точно твоей сережки нет. Как хоть она выглядит?

– Вот. – Снежана протянула ладонь, на которой одиноко поблескивала небольшим изумрудом действительно подаренная Зиминым на свадьбу сережка. Одна из пары. Вторую она предусмотрительно спрятала в карман джинсов. – Держите, Галина Михайловна. Я печенье домашнее принесла. Мама с утра затеялась печь, я захватила, чтобы мы с вами чаю попили.

– Вот спасибо. – Женщина приняла коробку и отступила, пропуская Снежану в глубь квартиры. – Ты тогда начинай поиски, а я пока чаек заварю. Мне Лидия Андреевна, покойница, завсегда разрешала хозяйничать. И чай пить, и есть, если мне что в холодильнике приглянулось. Сейчас-то еды, понятное дело, нет никакой, а чай остался. Проходи-проходи, не стесняйся.

Домработница скрылась в глубине коридора, ведущего в кухню. Снежана же шмыгнула в комнату Надежды, понимая, что времени у нее совсем мало. Фальшивые поиски начинать следовало, разумеется, с гостиной, так что ей будет трудно объяснить, что именно она делает в этой комнате.

Она подбежала к столу, вытащила ящик, надеясь, что он не скрипит. Нет, все в порядке. Пальцы нащупали фотоальбом. Снежана вытащила его, быстро пролистала до нужной страницы. Вот она, фотография 8 «Б», а рядом вторая – со «святой троицей». Пожалуй, ее тоже стоит изучить внимательнее.

Вообще-то ее действия напоминали кражу, но подобные мелочи сейчас волновали Снежану меньше всего. Она ловко вытащила обе фотографии, большую и маленькую, из пазов, в которых они держались, засунула под свободную толстовку, которую специально для своей вылазки и надела, закрепила под поясом джинсов. Потом она обязательно придумает, как вернуть фотографии обратно в альбом. Захлопнула его, сунула обратно в ящик, задвинула его и выскочила в прихожую. Как раз вовремя, потому что спустя мгновение Галина Михайловна вышла из коридора.

– Поставила чайник и чай нашла тот, что особенно люблю. Настоящий азербайджанский. Лидия Андреевна всегда меня угощала. Так что же ты стоишь-то. Проходи.

Во рту у Снежаны появился привкус ароматного чая, которым угощала ее хозяйка квартиры чуть больше недели назад. Жалость сдавила сердце. Господи, и у кого рука поднялась на такую чудесную старушку. Она прошла в гостиную, демонстративно присела у стола, заглядывая под свисающую скатерть, потом переместилась к дивану, затем к пианино. Взгляд скользнул по пустой верхней крышке, на которой когда-то стояли танцующие кружевные статуэтки. Зачем преступник их забрал? Если бы он искал именно их, то не возвращался бы в квартиру снова и снова.

Галина Михайловна хлопотала, накрывая на стол. Дождавшись, пока она отвернется, Снежана вытащила из кармашка вторую сережку, издала радостный возглас и поднялась, протягивая хозяйке ладонь, на которой теперь лежали две одинаковые серьги с зеленым камушком.

– Слава богу, нашла. Галина Михайловна, спасибо вам огромное, что бы я без вас делала?

– Вот и хорошо, – бесхитростно согласилась женщина. – Вещь-то дорогая. Не дело, если бы пропала. Садись к столу, чай будем пить.

Никакого чая Снежана не хотела. Ей пора домой, чтобы рассмотреть фотографии, которые она так бесцеремонно стащила из альбома. Но уходить без чая, к которому она сама принесла печенье, было подозрительно.

– Народу на похороны пришло совсем мало, – сказала она для поддержания разговора. – Неужели к Лидии Андреевне больше никто не ходил? Как же грустно так жить, наверное.

– Да почему ж не ходили. Бывали у нее люди. А в последнее время вообще как медом намазано стало. Как-то я пришла, а у нее женщина какая-то сидит. Участливая такая, все по руке ее гладила. А потом как-то в подъезде с хлыщом каким-то столкнулась. Блондинистый такой, дорого одетый. И фифа с ним. Я по лестнице поднималась, видела, как они из квартиры выходили.

Один из трех С в детстве был блондином. И женщина тоже вполне могла оказаться из этой подозрительной троицы. Или фифа. Правда, это еще доказать надо. Отмаявшись пятнадцать минут и выпив чашку чая, Снежана попрощалась с Галиной Михайловной и собралась уходить.

– Снежаночка, а коробка из-под печенья как же? – спохватилась пожилая женщина. Давай я в пакетик переложу, а коробку заберешь. Красивая она.

Снежане на всякий случай был нужен повод наведаться в эту квартиру еще раз.

– Не надо, Галина Михайловна, – бросила она на ходу. – Я как-нибудь потом заберу. Загляну по-соседски.

– Ну, как хочешь, – согласилась та.

Взлетев на свой третий этаж, Снежана вбежала в квартиру, заперла дверь, бросилась в мастерскую, уселась за стол и вытащила из-за пазухи драгоценные фотографии. С той, что поменьше, улыбались три юные мордашки. Открытые и славные. Светлоголовый мальчик с ангельским лицом, действительно похожий на актера Видова. Темноволосая красавица с тонкими чертами и выразительными глазами. Понятно, почему Елена Сергеевна назвала эту Сашу королевой школы. И крепкий, судя по веснушкам, рыжий парень с упрямо сжатыми губами и беспокойным взглядом. Видимо, тот самый моряк, которого Надежда Строгалева взяла на воспитание.

Отложив эту фотографию, Снежана потянулась за второй и быстро отыскала на ней всех троих. Шапкина Александра, ну да, эту фамилию и называла учительница из восьмой школы. Баранов Александр, и тут память ее не подвела. Белокопытов Александр, вот как звали красавчика-блондина. «Три С» перестали быть анонимной троицей, а приобрели для Снежаны имена. Осталось только понять, как разыскать их теперь, спустя тридцать с лишним лет, чтобы понять, имеют ли они отношение к убийству.

* * *

Десять дней назад. Александра

Последнее время Саша не переставала себя удивлять. Она совершала поступки, на которые считала себя неспособной. Авантюрность, присущая ей в юности, осталась в далеком прошлом. По крайней мере, она искренне так считала, и вот сейчас, разменяв шестой десяток, организм требовал безумств, и она сама не знала, что именно стало отправной точкой.

Возможно, причиной отказа тормозов была стремительно меняющаяся вокруг жизнь. Доктор Александра Белокопытова практически кожей испытывала чувство нарастающей опасности. Иногда ей казалось, что все вокруг сошли с ума и она существует внутри сумасшедшего дома, ограниченная его стенами и не имеющая возможности выбраться на свободу.

Даже ее мудрые любящие родители были подвержены всевозрастающему градусу безумия, и Саша понятия не имела, как это остановить. Иногда ей начинало казаться, что это с ней что-то не так, потом накатывало резкое чувство бессилия от того, что она не может ничего изменить, и отчаяние, что так неумолимо уходит время, последнее, отмеренное ей природой время до старости, которое она вынуждена тратить на негатив.

Иногда Саша просыпалась ночью и размышляла о том, как она вообще могла допустить, чтобы с ней произошло все это. Почему она не предусмотрела все возможные варианты, не предприняла никаких попыток что-то изменить, пусть не для себя, что уж теперь, если впереди ничего, кроме старости, но хотя бы для единственной дочери, для Алисы, которая как раз жила так, как будто ничего страшного не происходило.

Поколение тридцатилетних вызывало в ней живейший интерес, потому что их жизненные установки, которые невозможно было даже назвать принципами, не подвергались ни анализу, ни логике. Они продолжали работать, зарабатывать деньги, вечерами ходить в бары и рестораны, где было не протолкнуться именно от молодых, красивых и ярких людей, весело смеющихся, активно жующих и горячо обсуждающих что-то поверхностное, не имеющее никакого значения.

Это поколение было… легким. Да-да, именно легким, потому что привыкло жить не задумываясь, точнее даже, скользить по поверхности жизни, едва ее касаясь, чтобы не взбаламутить, не поднять волны. Без цели. Без принятия ответственности за другого. Без чего-либо, хотя бы отдаленно напоминающего страдание. Поколение бабочек.

Готовность вырваться из состояния оцепенения, в котором она находилась, возникло у Александры вскоре после того, как она побывала в гостях у Шуваловых, в загородном доме, куда ее пригласила одна из пациенток. Вообще-то сближаться с пациентами было не в ее правилах, но Анна Валентиновна Шувалова Саше нравилась: милая, утонченная, образованная женщина, избежавшая старческой невыносимости. И дом у нее был на берегу Финского залива, в сосновом бору, а Саша любила бывать в тех местах, жаль, нечасто получалось.

Дом оказался гостеприимным, сын и невестка Шуваловой вполне приятными людьми, ужин великолепным, и о принятом приглашении Саша не жалела ни минуты. Кто бы мог подумать, что этот визит вернет ее в детство, в оставшееся позади далекое прошлое, заставив вспомнить то, что она, казалось, давно уже забыла.

Анна Валентиновна была дочерью Надежды Андреевны Строгалевой, их «шпрехалки», к которой Саша притащила упирающегося Сашку Баранова в тот день, когда отчим выгнал его из дома. Классная руководительница оказалась на высоте, мальчишку не только приютила на ночь, но и вообще оставила у себя жить, как-то решив проблему и с его матерью, и с руководством школы.

На много лет просторная квартира Строгалевой стала надежным пристанищем для всей их компашки. Здесь можно было смотреть на заливающий парк дождь, сидя на широком подоконнике большого окна, пить вкусный заграничный чай, читать книги из бесконечной библиотеки, вести интересные разговоры за жизнь, чувствуя, что старой учительнице интересно твое мнение, и просто просить совета, если наболело и не знаешь, как жить дальше.

До настоящего момента Саша понятия не имела, что у Надежды Андреевны, оказывается, была дочь. Оглядываясь назад и вспоминая какие-то обрывки разговоров, услужливо подкидываемых памятью, он поняла, что Сашка Баранов, пожалуй, был в курсе, просто своим знанием не поделился даже с ближайшими друзьями. Она бы не смогла объяснить, почему пришла к такому выводу, но Сашка знал, это точно.

Печальную историю своего появления на свет Анна Шувалова рассказывала без всякого надрыва. Мол, мать тайком встречалась с пленным немцем, потом они поссорились, и вскоре она поняла, что беременна. Рожать ее отправили в Ленинград, к дальним родственникам, подальше от позора. Это Саше было понятно. Она знала, что отец ее учительницы занимал важный пост в облисполкоме. Об отце и вообще о родителях «шпрехалка» не раз рассказывала. Понятно, что за позорный роман своей дочери, закончившийся нежелательной беременностью, Строгалев мог поплатиться в лучшем случае карьерой. Родители же вынудили Надежду отказаться от ребенка сразу после рождения и отдать девочку на удочерение.

– Я не знала, что выросла в приемной семье. Мои родители никогда не давали мне ни малейшего повода усомниться, что я родная, – рассказывала Саше Анна Валентиновна, когда они вдвоем сидели на качелях в осеннем саду. – Разумеется, когда я все узнала, это стало для меня огромным шоком. К счастью для мамы с папой, их уже не было в живых. Думаю, они бы очень расстроились, когда тайна, которую они хранили всю мою жизнь, вылезла наружу.

– А как вы об этом узнали?

Саша ни за что бы не спрашивала, у нее не было привычки лезть к другим людям в душу, и к чужим границам она относилась с уважением, однако видела, что Шуваловой хочется об этом поговорить.

– Так отец рассказал.

Саша смотрела с непониманием, и Анна Валентиновна тут же внесла коррективу, которая все объясняла:

– Мой настоящий отец. Его звали Клеменс Фальк.

Она рассказывала, а Александра слушала, боясь пошевелиться, чтобы не прервать собеседницу, так интересно ей было. Звонок от адвоката, представляющего интересы семьи Фальк, раздался в 1998 году, незадолго до того, как Анна встретила пятидесятилетие.

– Это ошибка, – выпалила она, когда адвокат закончила излагать дело, по которому позвонила. – Мои родители мне родные, я в этом более чем уверена.

Однако адвокат была убедительна и уговорила Анну пройти генетическую экспертизу, которая окончательно расставила все на свои места. Спустя два месяца Клеменс Фальк прилетел в Санкт-Петербург. На тот момент ему было семьдесят два года. Встречая отца в аэропорту, Анна увидела высокого, поджарого, совершенно седого человека с аккуратной бородкой, одетого в кашемировое пальто и кашне и опирающегося на трость. В нем было много красоты, а еще благородства. Подлинного, настоящего, которое не так часто встречается. Анна могла его увидеть и оценить.

Фальк остановился в «Англетере». Его основательная роскошь не напрягала Анну, работая в молодые годы в «Интуристе», она бывала здесь не раз, да и потом приходилось, когда она в качестве переводчика сопровождала научные конференции. Говорили они с отцом по-немецки, хотя он, пусть и легким трудом, но иногда переходил на русский, освоенный пятьдесят лет назад в не самых благоприятных условиях и, разумеется, основательно подзабытый.

– Кто учил тебя русскому? – спросила она.

Отец сразу попросил ее быть с ним на «ты», и это оказалось легко, хотя обычно Анна трудно сближалась с людьми. Он ответил так тихо, что она с трудом расслышала.

– Твоя мать.

– По телефону ты обещал рассказать мне о ней. Кто она? Почему никогда меня не искала?

– Она искала. Просто в Советском Союзе это было невозможно. Ее родители, твои бабушка с дедушкой, хорошенько постарались спрятать все концы в воду. Даже мне, с моими деньгами и связями, потребовалось шесть лет, чтобы тебя найти. И это было очень непросто, хотя я нанял лучшее адвокатское бюро и шустрых частных детективов. У нее не было такой возможности.

Анна помолчала.

– А ты ей про меня рассказал? Или она не хочет меня видеть?

Теперь пришла его очередь замолчать, практически замереть. Анна терпеливо ждала.

– Твоя мать умерла пять лет назад. Я не знал. Когда ты нашлась, я хотел ей сообщить, тут-то и выяснилось, что ее давно нет.

Во всем этом крылась какая-то тайна. Отец явно недоговаривал, и Анна попросила рассказать ей все по порядку. Он начал говорить, слова лились потоком, словно прорвавшийся водопад. Так Анна узнала историю любви двадцатидвухлетнего военнопленного и восемнадцатилетней домашней девочки, приключившейся вопреки обстоятельствам. Потом о том, как Клеменс, попав в квартиру Надежды, увидел вывезенный из его собственного дома антиквариат, как не смог избежать соблазна и похитил фарфоровую кружевную статуэтку, хранящую тайну их семьи, и это стало причиной его ссоры и расставания с возлюбленной.

– Я помню эти статуэтки! – воскликнула Александра, слушая взволнованный, но последовательный рассказ Шуваловой. – Они всегда стояли у Надежды Андреевны на пианино. Три балерины в кружевных пачках. Я обожала их разглядывать.

– Отец рассказывал, что изначально их было четыре. Просто в основании одной из них была спрятана семейная реликвия. Очень дорогая вещь, которую мой дед укрывал от посторонних глаз. Никто не знал, что она там. Отец говорит, что у него в глазах помутилось, когда он увидел именно эту статуэтку – танцовщицу в розовой юбочке. Да и сознание помутилось тоже, иначе бы он ни за что не стал ее красть. Оставил бы там, где она стояла, а потом не торопясь, при одной из следующих встреч, рассказал бы обо всем Наде, чтобы вместе решить, что делать. Но он инстинктивно украл статуэтку, спрятал ее в доступном ему надежном месте. Разумеется, пропажу обнаружили в тот же вечер, поднялся скандал, моей матери пришлось признаться, кто был у нее в гостях.

– Их разлучили? Ваш отец был наказан?

– Нет. Доказать ничего не смогли, потому что при обыске статуэтку не нашли, а скандал был не в интересах его начальства. Просто Надя очень на него обиделась и категорически отказывалась общаться. Они увиделись всего один раз, накануне ее отправки к родственникам в Ленинград. Она решила, что Клеменс вправе знать, что у них должен вот-вот родиться ребенок. Отец рассказывал, что так обрадовался этому известию, что чуть с ума не сошел. Он умолял мать беречь себя и ребенка и рассказал о том, что хранится в статуэтке и где она находится. Он сказал, что денег, которые можно выручить за эту вещицу, хватит на годы безбедной жизни. Моя мать уехала, а отца вскоре депортировали из страны. Он вернулся в Германию, даже не мечтая когда-нибудь увидеть свою любимую и их ребенка, но был верен, что Надежда выполнила его волю и воспитывает малыша на те огромные деньги, которые он ей оставил.

– Но почему Надежда Андреевна так не поступила? – воскликнула Саша. – Я вас уверяю, что практически никто не знал о том, что у нее когда-то был ребенок. Все считали, что она старая дева, отдавшая всю себя школе и воспитанию чужих детей. У нее еще есть младшая сестра, у которой тоже не было детей.

– Да. Младшая сестра. Лида. Отец видел ее в тот единственный раз, когда приходил к ним домой. Кстати, когда шло расследование из-за пропажи статуэтки, Лида его не выдала, хотя видела, как Клеменс прятал фигурку в карман своего ватника. А почему мать так поступила, отец не знал, и я не знаю. Когда рухнул Советский Союз и это стало возможным, он нашел Надежду. Это было легко, потому что она не меняла фамилию и всю жизнь прожила в доме, который он же и строил. Он написал ей письмо. Она ответила, рассказав, что тоже его искала, просто он успел первым. В полученном письме она признавалась, что отказалась от ребенка, от меня. Отдала на усыновление. Она рассказала, что много лет спустя, когда умер ее строгий отец, пыталась меня найти, но не смогла. Тайну усыновления в Советском Союзе хранили надежно.

– И тогда ваш отец начал искать вас сам.

– Да. Он тут же подключил юристов и сыщиков. Он был уверен, что большие деньги развяжут любой язык, даже если его крепко держат за зубами. Под напором эмоций он написал моей матери второе письмо, в котором обвинил ее в эгоизме и бездушии. Клеменс писал, что разочарован, что он годами хранил память о доброй и чистой девочке, которая оказалась расчетливой гадиной, отдавшей своего ребенка в чужие руки и присвоившего редкую ценность, которую он ей доверил.

– Ценность?

– Отец был уверен, что мать воспользовалась оставленной им подсказкой, достала статуэтку, нашла спрятанное в ней сокровище и безбедно жила все эти годы. Он счел это предательством. Теперь уже он наотрез оказывался видеть Надежду и не поехал в Россию до тех пор, пока не нашел меня.

Александра Белокопытова задумалась. Нет, что-то не сходилось.

– Я, конечно, не знаю, о каком раритете идет речь, – проговорила она наконец. – Но я бы не сказала, что в жизни Надежды Андреевны было что-то, свидетельствующее об огромном богатстве. У нее имелась очень хорошая квартира, доставшаяся им с сестрой в наследство от родителей. Лидия Андреевна до сих пор там живет. Там было много дорогой мебели и предметов антиквариата, но все это принадлежало еще Строгалеву-старшему. Одевалась Надежда Андреевна очень просто, да и то основные наряды ей привозила сестра, работающая за границей. Нет, она никогда не шиковала.

– Но вы, Сашенька, вчера сами сказали, что она воспитывала этого мальчика, вашего друга, на свою учительскую зарплату и при этом ни в чем не нуждалась.

– Нет, но запросы у них были очень скромными. И, как я уже сказала, Лидия Андреевна ей помогала, да и от отца немало осталось. Кроме того, если бы она действительно добралась до четвертой статуэтки, та наверняка вернулась бы к своим «товаркам» и тоже стояла на пианино. Но балерин всегда было три, я это точно помню.

– Я не знаю, как было на самом деле, – вздохнула Анна Валентиновна. – Признаться, меня этот аспект никогда не интересовал. Я узнала, что приемная, встретилась со своим настоящим отцом, который оказался весьма успешным врачом из Германии, он рассказал мне про предавшую меня мать, которая уже умерла. Было от чего голове пойти кругом и без того, чтобы думать, что стало с пятьдесят лет назад спрятанным кладом. Вся история и без того напоминала авантюрный роман?

– А своего отца вы еще видели?

– Да, мы провели в Питере чудесную неделю. Я познакомила его с моим мужем, тот был еще тогда жив, с Пашей, его внуком, с Олечкой. Никитке было два годика, и я помню, что Клеменс был крайне взволнован, что может подержать на руках своего правнука. Потом я летала к нему в Лейпциг, где познакомилась со своим сводным братом. Отец поздно женился, все надеялся, что сможет найти Надежду. Он вернулся в Германию в конце сорок восьмого года, а женился только в шестьдесят седьмом, спустя почти двадцать лет. Сначала учился на врача, потом делал карьеру. Ему было сорок два года, когда родился его сын Вернер. Он всего на пять лет старше моего Павлуши. Это так удивительно, дядя и племянник почти ровесники. Мы летали в Германию еще несколько раз, и с мужем, и с Павлом и его семьей. С Вернером мы до сих пор общаемся и периодически видимся, а отца не стало в 2006 году. Господи, целая вечность прошла.

– А вы никогда не думали съездить в Вологду? Я, конечно, понимаю, что Надежды Андреевны давно нет, но Лидия, ее сестра, жива. Может быть, она что-нибудь знает. И о том, почему ваша сестра так поступила, и о том, нашла ли она статуэтку.

– Думала, конечно, но мне Паша запретил. Я хотела съездить, чтобы своими глазами увидеть дом, на стройке которого они познакомились, помещения завода, в котором пленные жили, улицы, по которым они ходили. Но Павел сказал, что не нужно бередить прошлое, частью которого ты не являешься. А я подумала и решила, что мой мудрый сын прав. Так уж судьба сложилась, что отцов у меня было два и оба меня любили. А мать только одна. Та, что меня вырастила и потом с Павлушей помогала. Всю жизнь я ее руки чувствовала. А родная мать меня бросила, и так ли уж важно знать почему.

– И тем не менее, услышав вчера про Надежду Андреевну, вы так разволновались, что вам стало плохо, – заметила Саша. – Не возьмусь судить, но в моей памяти она осталась очень добрым и отзывчивым человеком. Гадиной и вероломной сволочью она точно не была. И да, мне всегда казалось, что она несчастна. Нет, она никогда не жаловалась, но ее глаза выдавали много страдавшего человека. Это было очевидно даже мне, хотя в детстве и юности мало что понимаешь в таких вещах.

– Может, то, что я вас встретила, Сашенька, это знак? – задумчиво проговорила Анна Валентиновна. – Может быть, мне действительно пришла пора съездить в ваш город, сходить на могилу своей матери и поговорить с ее сестрой, пока есть такая возможность. Как вы думаете?

– Это может быть только ваше решение. – Мягко сказала Александра. – Но если решите, то я с удовольствием съезжу с вами, познакомлю вас со своими родителями и Лидией Андреевной и покажу город.

– А вы и с Лидией знакомы?

– Да. Мы нечасто виделись и в последние годы не общаемся, но я ее знаю и с удовольствием вас познакомлю. Думаю, она будет рада. Я знаю, что сестры были очень близки.

Конкретно они тогда ни о чем не договорились, но беседа с Анной Валентиновной гвоздем засела у Александры в голове.

– А вы знаете, что именно было спрятано в статуэтке, которую стащил из дома Строгалевых ваш отец? – спросила она, когда разговор подошел к концу, а выглянувшая из дома проснувшаяся Ольга позвала их к столу.

– Да, конечно, он мне рассказал, – ответила Шувалова.

Теперь это знала и Александра. Знала и в своих мыслях то и дело возвращалась в тот жуткий день тридцать лет назад, когда на их глазах уходила из жизни Надежда Андреевна Строгалева. В ее бессвязном бормотании по-немецки они, все трое, тогда не увидели никакого смысла, решив, что умирающая просто бредила. Теперь же Александра была склонна полагать, что в словах «Eine Notiz», «Statuette», «Taste»… Записка, статуэтка, пуговица…смысл все-таки был. Да еще какой. И что с этим делать, нужно хорошенько подумать.

За несколько месяцев ничего так и не придумалось. По крайней мере, приехав к родителям на пару дней в новогодние каникулы, Александра ничего предпринимать не стала. В какой-то момент возникла мысль сходить к Лидии Андреевне, чтобы рассказать о живущей в Питере племяннице, но это слабое движение души тут же было задушено на корню. В конце концов, Шувалова ни о чем ее не просила, а лезть в чужую жизнь Александра Белокопытова всегда считала неправильным.

Она рассказала обо всем бывшему мужу, но и тот был согласен с тем, что решение, объявляться или нет, Анна Валентиновна должна принять самостоятельно. Сейчас, в конце февраля, Саша снова приехала в родной город, потому что ее тянуло сюда как магнитом. В этот раз она твердо решила наведаться в квартиру, в которой в детстве провела немало часов. Ну, интересно же, ей-богу.

Лидия Андреевна встретила ее с удивлением, но довольно радушно.

– То есть вы Саша Шапкина? Простите, деточка, ни за что бы вас не узнала.

– Мы виделись всего два или три раза, когда вы приезжали в отпуск. А потом на сороковом дне у Надежды Андреевны. Да и то я оставалась совсем недолго, у меня ребенок был совсем маленький, я кормила грудью по часам, поэтому на кладбище смогла приехать, а сюда, на поминальный обед, уже нет.

– Да-да, конечно. Помню. Надюша много о вас рассказывала. В основном в письмах, конечно. Она вообще вас троих очень любила. Три Саши. Три С. В ее альбоме до сих пор хранится ваша фотография. Да вы проходите, раздевайтесь. Будем чай пить.

Саша переступила через порог, сняла свою шубку, приладила на вешалку, наклонилась, чтобы стащить сапожки. Надо же, тридцать лет прошло, а здесь практически ничего не изменилось. И Лидия Андреевна с годами стала очень похожа на старшую сестру. Только ростом поменьше и более хрупкая. А черты лица те же. И глаза. Анна Валентиновна на мать и тетку не походила нисколько, видимо, пошла в отца. Надо будет попросить фотографию Надежды Андреевны, чтобы отдать своей пациентке.

Следом за старушкой она прошла в кухню, которая, в отличие от прихожей, выглядела совсем иначе. Здесь сделали современный ремонт, поменяли всю мебель и бытовую технику. Отчего-то Саше это было неприятно, словно она снова прощалась с давно минувшим детством.

– Сейчас будем пить чай и есть шарлотку со сливами. Я как раз испекла. Как чувствовала. Хотя гостей не ждала. Старость, ко всем остальным ее особенностям, весьма богата на одиночество. Родителей и Нади много лет нет, муж тоже давно умер, детей бог не дал.

– И что же, к вам совсем никто не ходит?

– Племянница мужа и ее дочка. Ирма и Мариночка. Только одна работает, а у второй третий малышок родился. Хлопот слишком много, не до гостей. Правда, вчера забегали вдвоем с подружкой. И малышку принесли. Такая хорошенькая. Но горластая. Я, признаться, никогда не любила младенцев.

Разговаривая, она наливала воду в чайник, доставала банки с заваркой. Красивые, расписные. В ее детстве их не было. Надежда Андреевна хранила чай в стеклянных банках с притертыми крышками, тоже заграничных, разумеется.

– Нет-нет, не садись, девочка. Чай пойдем пить в гостиную. Это же ее предназначение – принимать гостей.

– Не беспокойтесь. Мне и здесь хорошо. Надежда Андреевна нас всегда поила чаем на кухне.

– Надя всегда была чужда условностей, а для меня они всю жизнь имели большое значение. Помните, как у Булгакова? «Обедать нужно в столовой, а оперировать в операционной»… Сейчас я все приготовлю, мы пойдем в гостиную, будем там пить чай и разговаривать. Вы какой предпочитаете? Черный? Зеленый? У меня изумительный черный азербайджанский чай, но есть и английский, если хотите.

Александра заверила, что ей абсолютно все равно.

– Или вот, у меня еще есть высушенный шиповник. Я его каждый вечер завариваю на ночь, но если вы захотите, то готова угостить. Это очень полезно и вкусно.

Она сняла с полки и зачем-то потрясла жестяную банку, тоже очень красивую, с нарисованными листьями, прожилки в которых были выполнены из скрученной проволоки. Александра аж залюбовалась.

– Нет, я не хочу шиповника, спасибо, – заверила она. – Давайте я помогу.

На серебряном подносе чашки с чаем, заварочный чайник, розетки с вареньем и тарелка с бутербродами, против которых Саша тоже протестовала, но напрасно, были доставлены в гостиную. Вот там совершенно ничего не изменилось с того момента, как Александра была здесь в последний раз.

– Можно? – спросила она и кивнула в сторону стоящей на этажерке музыкальной шкатулки. – Вы не представляете, как меня в детстве завораживала эта штука.

– Да, конечно. – Старушка засмеялась. – Почему же, очень даже представляю. Меня в детстве она тоже завораживала.

– А еще вот эти балерины. – Саша завела шкатулку и под мелодичный звон подошла к пианино, на котором стояли три фигурки из кружевного фарфора.

Внезапная мысль прожгла ее, и Александра даже вздрогнула, таким острым был этот ожог. А что, если что-то ценное хранилось не в одной статуэтке, а в нескольких? Ей так захотелось проверить свою догадку, что даже руки зачесались. Нет, сейчас нельзя. Это неправильно. Да и Клеменс Фальк забрал только одну фигурку, а не все четыре. И когда рассказывал об этом дочери, ничего не сказал про остальные.

– Ты смотри-смотри, девочка. Я понимаю, что у тебя с этой квартирой связаны воспоминания о не самой плохой поре жизни. Юность прекрасна, жаль только, понимаешь это уже тогда, когда она давно прошла и вернуться в нее невозможно. Так, я сейчас еще лимон порежу.

Саша хотела было остановить, хозяйку, но промолчала и, дождавшись, пока Лидия Андреевна вышла из комнаты, по очереди быстро взяла все три фигурки в руки и осмотрела, предварительно взвесив на ладони. Нет, весили они одинаково. Отличие, впрочем, было. В основании двух танцовщиц виднелось небольшое отверстие, словно изнутри оно было полым. Видимо, для большей легкости. А вот у балерины с голубыми украшениями никого отверстия не было. Ну и что?

Лидия Андреевна вернулась, и Саша с легким стуком поставила балерину на место. Прошла к столу, села, отодвинув тяжелый стул в белом чехле. Да, все как в детстве. Они не торопясь пили чай, и она рассказывала о себе. О работе врачом, о выросшей дочери, о незадавшемся браке, о все чаще наваливающихся мыслях об одиночестве. Особенно по вечерам, когда длинные питерские тени заглядывают в окно и кажется, что окружающая бесконечная серость и сгущающийся мрак будут всегда.

Старушка слушала внимательно. Так же, полностью погружаясь в рассказ собеседника и его проблемы, умела слушать ее старшая сестра, к которой Саша Шапкина иногда забегала специально, чтобы поделиться своими девичьими бедами. К примеру, она переживала из-за того, что Сашка Баранов уехал учиться в Калининград. Ей ужасно его не хватало, смешного рыжего увальня, так невыгодно отличавшегося внешне от высокого, подтянутого красавчика Белокопытова.

Они оба были влюблены в нее, Саша это знала, и ее ужасно беспокоило, что из-за ревности и соперничества может рухнуть их такая замечательная, такая классная дружба. Ей нравилось, что у нее два верных пажа, которые всегда рядом и готовы в любой момент броситься на помощь. И Надежда Андреевна предупреждала, что когда-нибудь придется выбирать и это будет трудно.

– Пройти мимо любви легко. А вернуться туда, где ты ее потерял, чаще всего невозможно, – сказала она тогда.

И Саша не совсем поняла, что или кого учительница имеет в виду. Не себя же, в самом-то деле.

И вот Баранов уехал, а Белокопытов остался, и хотя не было в их школе, наверное, ни одной девочки, которая бы ей не завидовала, Саше все равно не хватало потерянного друга, и она рассказывала об этом Надежде Андреевне, которая единственная могла ее понять, потому что тоже скучала по Сашке.

Вот и сейчас, сидя перед младшей сестрой своей учительницы, она тоже говорила и говорила, выплескивая весь накопившийся за последний год ужас и отчаяние.

– Я не знаю, как жить, – сказала она наконец. – Вся привычная жизнь рухнула, погребя под собой будущее. И даже поговорить об этом нельзя ни с кем. Вот только почему-то с вами можно.

– Со мной можно, – согласилась Лидия Андреевна. – А больше ни с кем не надо. А на вопрос, что делать, я тебе так отвечу, девочка. Рецепт-то прост. Он один на все времена. Никто ничего другого никогда и не придумает. Во-первых, умей переключаться. Наверняка есть что-то, что ты любишь, что погружает тебя в другой мир, пусть вымышленный, но тот, в котором тебе хорошо. Ныряй в него каждую свободную минутку. Восстанавливай силы. Во-вторых, помни, что в любой ситуации необходимо двигаться. Создай свой проект, который тебе надо будет провести от А до Я, придумай себе какое-то новое дело, занятие, приключение, если хочешь. Ищи то, что дает тебе энергию, пусть даже искусственную. Ищи драйв, он как волна вынесет тебя на поверхность. Разговаривай с теми, кто тебя понимает. А если таких нет, заведи дневник и кричи в него. Делай то, что доставляет тебе наслаждение. Я о физическом наслаждении говорю.

Старушка хитро улыбнулась и вдруг стала похожа на девчонку. В этот момент ей никак было не дать ее восьмидесяти двух лет. Доктор Александра Белокопытова, привыкшая считать себя достаточно циничным человеком, вдруг смутилась и покраснела.

– Старайся больше обнимать тех, кто тебе дорог. Если обнимешься, то сразу становится легче. Это я тебе на своем примере говорю. А еще любовь. Она действительно спасает.

– Любовь, – усмехнулась Александра. – Где ж ее взять-то. Я всю жизнь ее искала и так и не поняла, что же это на самом деле такое. Мне когда-то давно Надежда Андреевна сказала, что пройти мимо любви легко, а вернуться туда, где ты ее потерял, чаще всего невозможно. И я только сейчас понимаю, что она имела в виду.

После рассказа Анны Шуваловой Саша действительно понимала.

– Моя сестра была очень несчастным человеком, – поделилась Лилия Андреевна, помолчав. – Хорошим, добрым, но ужасно несчастным. Раз она никогда об этом не рассказывала даже вашей троице, то и я не буду. Надо признать, что даже со мной она никогда не откровенничала, так что не будем тревожить прошлое. А ты люби, девочка. Люби, если получится. Это спасает.

Саша провела тогда в квартире Строгалевых часа два, не меньше. А уходя, попросила разрешения взять на память какое-нибудь фото Надежды Андреевны, так и не решившись сказать ее сестре, зачем ей на самом деле это надо. В фотоальбоме, который достали из стола в комнате ее бывшей учительницы, она выбрала карточку, на которой та была запечатлена именно такой, как Саша ее помнила.

Фотография была сделана в день официального выхода на пенсию, то есть в пятьдесят пять. Впрочем, работала Строгалева до самой своей смерти, да и выглядела все так же, за исключением последних трех месяцев, когда тяжелая болезнь исказила ее прекрасное лицо. Но Саше было важно, чтобы Анна Валентиновна увидела мать красивой.

– А можно я еще выберу фото молодой Надежды Андреевны, – спросила она, озаренная внезапной мыслью.

– Да, конечно. Мне будет приятно, если у вас останется память о Надюше. Вот, возьмите эту. Нас папа снимал.

Да, эта подойдет. На черно-белой фотографии, снятой, как гласила надпись на обороте, в 1952 году, между деревьями в сквере рядом со своим домом стояли две молодые девушки. Одна, постарше, с длинными темными волосами, спускающимися ниже лопаток, смотрела в объектив строго и чуть сердито, словно ей не нравилось, что ее заставляют заниматься пустяками. Вторая, совсем еще девчонка, смешливая и по-щенячьи неловкая, приветливо улыбалась отцу. Надя и Лида. Да, отличная фотография.

Пальцы пробежались по страницам альбома, и Александра улыбнулась, увидев на фото себя с двумя другими Сашками. Три С. Надежда Андреевна называла их святой троицей, хотя, положа руку на сердце, святыми они и близко не были. У нее дома тоже хранилась эта фотография. Дома у родителей, точнее. В ее питерской жизни этому фото не нашлось места. Уже много лет она не вспоминала тот период, когда их было трое. Сначала они с Санькой оказались вдвоем, а потом она и вовсе осталась одна. Кажется, теперь Александра понимала, что нужно делать. Она закрыла альбом, распрощалась с хозяйкой и ушла, точно зная, что обязательно еще вернется в эту квартиру, стены которой хранили важную тайну.

Глава шестая

Наши дни. Снежана

Надо же. Все оказалось гораздо проще, чем она думала. Свой поиск «трех С» Снежана начала с того, что вбила в поисковик имена и фамилии со школьной фотографии. Первой была Александра Шапкина, которая всего-то минут через двадцать обнаружилась в «ВКонтакте», причем именно под девичьей фамилией.

Изучив ее страничку в социальной сети, Снежана выяснила, что теперь девочку Сашу зовут Александрой Белокопытовой, из чего следовал непреложный факт: она вышла замуж за одного из двух своих школьных друзей. Шапкина-Белокопытова работала врачом и жила в Санкт-Петербурге. Этот факт в ее биографии Снежану немного обескуражил. Как совершить преступление, если живешь в другом городе? Правда, он же и объяснял, почему поиски неведомых ценностей начались спустя столь длительное время. Она же изначально полагала, что преступник мог переехать в другой город, а от Питера до Вологды всего-то ночь езды. Не так и много, если надо усыпить ни в чем не повинную старушку, чтобы без помех обыскать ее квартиру.

Дочери Александры Алисе недавно исполнилось тридцать лет, девушка окончила юрфак, но мужем и детьми, похоже, так и не обзавелась. Ее фотографий на странице Александры было довольно много. А вот фотографий мужа или тех, на которых они были бы запечатлены вместе, ни одной. Значит, школьная любовь прошла, помидоры завяли и супруги развелись. Впрочем, такое случается не только со школьной любовью. В этом месте своих размышлений Снежана горестно вздохнула.

Выйдя из соцсети и забив в поисковик словосочетание «Александра Белокопытова. Врач. Санкт-Петербург», она нашла кучу ссылок, пройдя по которым узнала, что Саша-первая – кардиолог, причем довольно хороший, известный. Отзывов от благодарных пациентов в Сети была масса, рейтинг, составляемый по этим отзывам, весьма приличный, а негатива не существовало вовсе. Святая она, что ли, эта Александра?

Еще немного посидев в Интернете, Снежана выяснила, что родители Саши Шапкиной тоже врачи, причем до сих пор работающие, несмотря на солидный возраст. Шапкины-старшие были практически ровесниками ее мамы. Дмитрий Васильевич социальных сетей не вел, а вот Марию Александровну Шапкину Снежана все в той же ВК нашла. Несколько фотографий на ее странице были сделаны у дома, в котором жили супруги, и здание Снежана узнала. Дом располагался напротив той самой восьмой школы, в которую она ходила утром. Так, можно считать, что адрес Саши-первой у нее в руках. Идем дальше.

Вторым она вбила в поисковик имя Александра Белокопытова, решив разделаться с бывшими супругами. Социальные сети у него были, но фактически мертвые. Как и большинство мужчин, страницу он не вел, видимо предпочитая получать информацию, а не делиться ею.

Зато имя Белокопытова легко находилось в базах данных предпринимателей, а также в СМИ. Он был учредителем и генеральным директором трех фирм, работающих в сфере строительства и ремонта дорог, и самое крупное из его предприятий оказалось втянуто в громкий, а главное – затянувшийся скандал с благоустройством городской набережной.

Из-за допущенных косяков фирма до сих пор не получила окончательного расчета за выполненный объем работ, а потому ее финансовое состояние не ахти какое. Ну надо же, как много можно узнать в Интернете, если терпеливо читать все подряд. На одной из фотографий светской хроники, размещенной в Сети в последний допандемийный, 2019, год бизнесмен был запечатлен с дорого одетой спутницей, лет на десять его моложе.

Подпись к фото гласила: «Александр и Ирина Белокопытовы», из чего следовало, что после развода с Сашей он женился второй раз. Так, значит, второй «фигурант» по делу никуда из города не уезжал и живет здесь. Ладно, так и запомним. Адрес его фирм, располагающихся в офисном здании на улице Батюшкова, Снежана на всякий случай записала.

А вот на третьем Александре – Баранове – система дала сбой. Аккаунтов таких пользователей в «ВКонтакте» было много, но нужного среди них то ли не нашлось, то ли Снежана просто не могла его идентифицировать. По запросу «Моряк Александр Баранов» поисковые системы тоже ничего не выдавали. Третий Саша с детской фотографии либо совсем не любил публичность, либо его уже не было в живых. Почему бы и нет, тридцать лет – срок долгий, а моряк – профессия опасная.

Снежана закончила свои изыскания поздним вечером, когда Танюшка и мама уже сладко спали. Ее тоже клонило в сон, но часа два нужно было посвятить плетению. Она налила себе чаю, чтобы взбодриться, прошла в мастерскую, села на стул, перед которым был установлен на специальных козлах валик с прикрепленным сколком. Тем самым, изготовленным ее прапрабабушкой.

Пальцы привычно прикоснулись к коклюшкам, те вздрогнули, издав характерный, только им присущий звон-стук. Снежана с закрытыми глазами узнала бы его из тысячи. Она чувствовала странную усталость, как будто провела сегодня целый день на ногах. Нет, конечно, она и в школу ходила, и с Танюшкой занималась, и изыскания в Интернете проводила, но все-таки не вагоны разгружала. Усталость же была именно физическая. Странно.

Телефонный звонок вывел ее из состояния сосредоточенности на неожиданных собственных ощущениях. Она бросила взгляд на экран. Тата. Татьяна Елисеева-Лейзен. У швейцарской тетушки была привычка звонить поздно, практически на стыке вечера и ночи. Как многие пожилые люди, она мучилась бессонницей, вот только обычно старалась держать себя в руках, зная, что в доме ее российских родственников маленький ребенок, чьему распорядку дня подчинена вся жизнь. Или случилось что?

– Да, Тата, – ответила она, нажав на кнопку. – Я слушаю. У тебя все в порядке?

– А что со мной сделается? – искренне удивился звонкий голос в трубке. – Как я говорю своим детям и внукам: «Не дождетесь». Снежинка, я знаю, что уже поздно, но, во-первых, я уверена, что ты все равно не спишь, а сидишь в мастерской, а во-вторых, я только сейчас получила отчет от своего детектива, и он такой любопытный, что я решила, что ты не рассердишься из-за позднего звонка.

– Конечно, нет, Таточка! – воскликнула Снежана радостно. – И ты совершенно права, я в мастерской. Правда, что-то я сегодня устала, не знаю, смогу ли ударно поработать. Ну, рассказывай, что тебе удалось узнать?

– Специалист, которого я наняла, довольно быстро нашел информацию о человеке, данные которого ты мне передала. Клеменс Фальк был депортирован из Советского Союза и вернулся в Лейпциг в конце 1948 года. Он поселился в квартире своей семьи, вместе с матерью и двумя сестрами. Его третья, самая старшая сестра к тому времени переехала в свою собственную квартиру, в которой жила с мужем до того, как тот ушел на фронт и погиб.

Снежана потянулась к своему блокноту, в котором делала заметки по ходу поиска информации про трех Александров, перевернула чистую страницу и начала споро записывать все, что рассказывала тетушка.

Вернувшись домой, Клеменс устроился на работу на завод, где трудилась и его средняя сестра Хелена. Нужно было кормить семью, помогать матери и девочкам, которые тащили на себе весь тяжелый послевоенный быт. Вскоре после того, как старшая сестра Урсула с дочками вернулись жить в свою квартиру, самая младшая, Вилда, выскочила замуж за сотрудника американской дипломатической миссии и перебралась в западную часть Германии, находящуюся под контролем союзников. После того как в 1949 году между ГДР и ФРГ появилась настоящая граница, с Вилдой семья Фальк больше не виделась. Тем более что вскоре девушка уехала вслед за мужем в Америку. Встретились они лишь в 1991 году, после объединения Германии.

В 1951 году Клеменс Фальк исполнил свою заветную мечту и поступил на медицинский факультет. Все годы учебы он много и тяжело работал, чтобы не сидеть на шее матери и сестры Хелены, которая жила с ними. Парнем он оказался упертым и, получив диплом, практически всю жизнь проработал в одной из государственных больниц Лейпцига, став, как и его отец, урологом.

Женился он поздно, только в сорок два года став отцом. Его единственный сын Вернер Фальк продолжил семейную династию и тоже получил медицинское образование. В данный момент у него процветающая частная практика все в том же Лейпциге. Конечно, в той квартире, обратный адрес которой был указан на письмах, полученных Надеждой Строгалевой незадолго до смерти, никто из семьи Фальк уже не жил. Клеменс оставался единственным ее обитателем, а после его смерти в 2006 году Вернер квартиру продал, поскольку его семья к тому времени обитала в частном доме, большом и удобном. Однако, разумеется, для частного сыщика не составило труда найти господина Фалька и поговорить с ним о тайнах его семьи.

– И он легко согласился говорить?

– Да, конечно. Для него это вовсе не было закрытой темой. Этот Вернер Фальк очень любил и уважал своего отца. Так вот он знает, что когда тот был в плену, то у него завязался роман с молоденькой русской девушкой Надеждой.

Тетя сейчас повторяла то, что Снежана уже знала от Лидии Андреевны. Как молодые люди очутились в квартире Строгалевых и Клеменс украл оттуда статуэтку балерины. Только рассказ Вернера Фалька объяснял, почему именно эта фигурка обладала для его отца такой ценностью, что он решился на кражу, рискуя благосклонностью любимой.

Один из давних пациентов Фридриха Фалька, владелец мехового магазина, процветающий бизнесмен Марк Шварцман, был евреем, а потому, разумеется, со всей семьей попал под каток репрессивной нацистской машины. Осенью 1939 года в Лейпциге был создан Юденхаузер, в который переселили еврейские семьи. Попали туда и Шварцманы.

Несмотря на то что на помощь евреям власти смотрели косо и у Фридриха Фалька могли возникнуть серьезные проблемы, своего пациента он не бросил, продолжал лечить и даже снабжал лекарствами. Будучи умным человеком, Марк предпринимал титанические усилия, чтобы эмигрировать из Германии, и даже записал своих сыновей на курсы переподготовки, чтобы они выучились рабочим профессиям каменщика и плотника. Шварцманам удалось уехать из Германии в конце тридцать девятого года, и за несколько дней до отъезда он появился в квартире Фальков.

– У вас опять проблемы с почками? – спросил его Фридрих. – Я приготовлю лекарство и попрошу сына отнести его вам. Думаю, завтра к середине дня все будет готово.

– Нет-нет, – ответил Марк. – Завтра нас уже здесь не будет. Сегодня ночью мы уезжаем в Швейцарию. А там уж как получится. Я пришел сказать вам спасибо, Фридрих. Вы многое сделали для меня и моей семьи за последние годы. Вы сделали больше, чем я мог рассчитывать.

– Перестаньте, Марк, – рассердился доктор Фальк. – Мы прежде всего люди. А я к тому же еще и врач. И, будучи врачом, я не могу не быть гуманистом.

– Именно поэтому я и пришел просить о новом одолжении именно вас, господин Фальк. Видите ли, в чем дело. Мы уезжаем всей семьей. Но мать моей жены остается. Она тяжело больна, вы это знаете, и не сможет перенести дорогу. Да и полная неизвестность, которая нас ждет, не позволяет нам брать ее с собой. Она остается в Лейпциге, в Юденхаузере. Разумеется, наши соседи присмотрят за ней, и среди них, конечно, есть доктора, но…

– Но у них нет возможности выписывать лекарства. Я понимаю, Марк. Я обещаю вам, что присмотрю за фрау Кляйн.

– Фридрих, я хочу оставить вам одну вещицу. Очень ценную вещицу. Нет-нет, только не перебивайте меня. Это не только знак благодарности и признательности, поверьте. Это некий запас, который позволит вам пережить трудные времена, которые, я уверен, еще впереди. Мне будет спокойнее, если далеко на чужбине я буду знать, что оставил вам средства, которые вы в крайнем случае сможете потратить на поддержку матери моей Фройде.

– Марк, я ничего у вас не возьму. Вам предстоит долгая дорога, обживаться на новом месте всегда сложно и…

– Фридрих, поверьте, что я отдаю вам не последнее. Я долго готовился к сегодняшнему дню, хотя и не уверен, что у нас получится сохранить хотя бы часть. Пусть же эта вещь останется у вас. Здесь, в довершение ко всему, безопаснее.

Как рассказал частному детективу Вернер Фальк, визитеру удалось уговорить его деда, и тот не только принял врученную ему ценную вещь, но и пообещал надежно спрятать ее.

– Если бог даст нам свидеться, Марк, то я обещаю, что верну ее вам в целости и сохранности.

– Сохраните ее, Фридрих, если у вас получится, – прошелестел Шварцман. – А если нет, то просто пообещайте, что пустите вырученные за нее деньги на благое дело. Впрочем, можете не обещать. Неблагие поступки не для вас. Вы на них не способны.

Он ушел, и ночью его семья действительно покинула Лейпциг. Убедившись в том, что Шварцманы уехали, Фридрих Фальк решил спрятать оставленное ему сокровище подальше от посторонних глаз, даже случайных. О том, где оно будет храниться, знали лишь его жена Мария и сын Клеменс. Старшая дочь Урсула жила с мужем и детьми отдельно, а девочкам – Хелене и Вилде – было решено ничего не говорить, дабы не проболтались.

Изящная и очень дорогая вещица была аккуратно размещена в основании одной из стоящих в гостиной на пианино фарфоровых статуэток. Их, купленных на Лейпцигской ярмарке, было четыре. Балерины отличались цветом пачек. Одна из них, надевающая пуанты в розовой пене кружев, и хранила теперь доверенную ей тайну. Фридрих Фальк собственноручно заделал углубление медицинским гипсом, после чего фигурка вернулась обратно на пианино, где и стояла до тех пор, пока советский офицер Андрей Строгалев среди других трофеев не увез ее в Советский Союз.

Снежана задумалась, вспомнив воздушные фигурки в квартире внизу. Желтая, сиреневая, голубая. Последняя сейчас стоит перед ней, стоит только поднять глаза. Вот она, на полке. Была еще и розовая, как говорила Лидия Андреевна, самая ее любимая. Та, которую украл Клеменс Фальк, на глазах семилетней девочки завернул в портянку и спрятал в карман ватника. А Лидочка из любви к сестре не стала его выдавать.

Вернер Фальк рассказал, где именно его отец спрятал украденную балерину. Единственным надежным и в то же время доступным местом он счел дом, на строительстве которого работал. До того как Строгалевы хватились пропажи, он успел вернуться на стройку, на скорую руку расколупать свежую кирпичную кладку, обустроить завернутую в портянку статуэтку в импровизированной нише и наскоро заделать ее досками и штукатуркой.

Если в своем последнем письме к Надежде Клеменс писал, что оставил ей достаточно, чтобы вырастить ребенка, значит, Строгалева знала, где спрятана фигурка и что именно в ней находится? Получается, возлюбленный рассказал ей об этом в ту последнюю встречу перед ее отъездом в Ленинград. Господи, и что же это такое было?

Не выдержав неторопливости тетушкиного рассказа, Снежана задала этот вопрос вслух.

– Пуговица, – ответила Елисеева-Лейзен. – Ты представляешь?

– Пуговица? – глупо переспросила Снежана. – Какая еще пуговица? Разве она может стоить целое состояние?

Теперь в голосе тетушки слышалось удовлетворение. Она была страшно рада, что сумела заинтересовать и заинтриговать племянницу.

– Еще как может. Дело в том, что это была шубная пуговица. Марк Шварцман же торговал мехами. Даже у современных шуб есть одна крупная пуговица у самого горла, ну, ты знаешь.

Да, Снежана знала.

– Так вот это была именно такая пуговица. Изначально восемнадцатого века. Серебряная. Со вставкой из настоящего перламутра, обрамленной четырнадцатью изумрудами.

– Ничего себе!

– Это еще не все. Самый крупный изумруд весил четыре карата, самый маленький – один карат. Шесть изумрудов весили по три карата каждый и еще шесть – по два.

– Тетя! Сколько же эта пуговица может стоить? – Снежана внезапно охрипла.

– С учетом, что изумруды в ней эксклюзивные, а не коммерческие и обладали прозрачностью и глубиной цвета, то по нынешним временам, как сказал мой ювелир, который, сама понимаешь, понимает, о чем говорит, их стоимость составляет примерно восемь-девять тысяч долларов за карат, плюс антикварная стоимость вещи.

Снежана быстро посчитала в уме. Получалось, только изумруды тянули на двести восемьдесят – триста пятнадцать тысяч долларов. Интересно, можно убить за такую сумму или все-таки маловато? Впрочем, антикварный характер вещицы мог делать ее воистину бесценной. Хотя что может быть дороже человеческой жизни?

– То есть потомки Клеменса Фалька знали о том, какую именно ценность он стащил из квартиры своей возлюбленной, но был вынужден оставить в Советском Союзе? И что же, они никогда не думали о том, чтобы найти эту пуговицу и вернуть себе?

– Вернер Фальк сказал, что их отец был уверен, что Надежда Строгалева достала эту вещицу из тайника, местонахождение которого он раскрыл ей в их последнюю встречу. Сначала он надеялся, что она использовала пуговицу, чтобы достойно вырастить их ребенка, а потом, когда узнал из ее письма, что Надежда отказалась от дочери, решил, что она оказалась эгоисткой, которая использовала клад исключительно для себя. В конце концов, ее отец украл практически все ценности, которые хранились у семьи, где он был расквартирован. Почему же его старшая дочь не могла оказаться тем самым яблочком, которое падает недалеко от яблони. В общем, они считали пуговицу безвозвратно утерянной. Им и в голову не приходило ее искать.

– Получается, что о ценной пуговице внутри фарфоровой статуэтки злоумышленники могли узнать только от Надежды Строгалевой. Клеменс Фальк ошибся, она ее не доставала. Именно потому, что ее заставили отдать дочь чужим людям и она до конца своих дней не могла простить себе этой слабости. Я, конечно, совсем ее не помню, но, тетя, я уверена, что Надежда Андреевна была очень благородным человеком и не стала трогать клад, на который не имела морального права. Клеменс оставил ей пуговицу на ребенка, и раз того не было, она не стала ничего искать.

– Возможно, – согласилась Елисеева-Лейзен.

– Лидия Андреевна про эту тайну ничего не знала. Но кто-то другой был в курсе. Я полагаю, что это мог быть мальчик, которого Строгалева взяла на воспитание. Ее ученик. Она могла открыть страшную тайну только ему. А он, в свою очередь, поделиться со своими ближайшими друзьями. Больше никто ни в Германии, ни в России просто не мог об этом знать.

– А вот и нет, – торжествующе парировала тетушка. – В Германии о том, что пуговица очутилась в России, знали потомки ее настоящих владельцев.

– Не поняла.

– После войны часть уехавших евреев вернулась в Лейпциг. Среди них оказалась и семья Шварцман. Клеменс Фальк уже учился на медицинском факультете, когда у них в квартире появился Марк Шварцман.

– Он хотел забрать оставленную ценность?

– Нет-нет, он же оставил ее в благодарность за помощь. Он хотел узнать о судьбе семьи своего благодетеля, был крайне опечален тем, что его дорогой Фридрих погиб, но выражал большую радость, что его вдова, дочери и сын живы и здоровы. В разговоре он спросил про пуговицу, мол, пригодилась ли она, и Клеменс все ему рассказал.

– Тетя, но это было больше семидесяти лет назад.

– Да, но это еще не все. Вернер рассказал, что около пяти лет назад к нему приходил один из потомков Марка Шварцмана. Кажется, правнук. У него другая фамилия, Вернер не запомнил, как именно он представился. Он рассказал, что в семье бережно хранится память о реликвии, переданной Фалькам, и что у него есть желание и возможность проследить ее путь уже после того, как она попала в Советский Союз. Он расспрашивал о деталях этой истории, в том числе выяснил домашний адрес Надежды Строгалевой. Так что вполне мог приехать в Россию и в ваш город, а там прикокнуть старушку.

– Пять лет тоже немалый срок, – усомнилась Снежана.

– Не так уж это и много, если надо сначала найти повод, чтобы приехать в Россию на более или менее длительный срок. Не туристом же он собрался, чтобы обтяпать все дельце за неделю. И ты еще учти ковидные ограничения, которые запросто могли спутать все планы. Вспомни, что даже я смогла приехать к вам на год позже, чем собиралась. Но и это еще не все. Как рассказал Вернер, его отец, разочаровавшись в Надежде, начал активные поиски их пропавшей дочери. И, представь себе, нашел ее.

– Да ты что! Не может быть, Строгалева же тоже ее искала, но безрезультатно.

– У скромной учительницы гораздо меньше возможностей, чем у успешного заграничного врача, к услугам которого были лучшие частные детективы. Так вот Клеменс Фальк нашел свою дочь, отданную Надеждой на удочерение. До своей смерти он успел несколько раз с ней повидаться и в том числе рассказал историю о пуговице и статуэтке балерины. После того как сам он скончался, общение с женщиной и ее семьей продолжил Вернер. Дочь Клеменса и Надежды зовут Анна, она живет в Санкт-Петербурге, когда мы договорим, я пришлю тебе ее адрес. Ну что, я тебе помогла? – с лукавством в голосе спросила Татьяна Елисеева-Лейзен.

– Тата, милая, конечно, помогла. Ты даже не представляешь как. Твой частный детектив – просто чудо. Спасибо тебе, дорогая моя.

– Снежинка, я только надеюсь, что ты будешь вести себя благоразумно и не вляпаешься в неприятности. – Голос тетушки построжел. – Лучше всего, если ты передашь всю имеющуюся у тебя информацию мужу.

– Конечно, тетя, я так и сделаю, – лицемерно согласилась Снежана. – И еще раз спасибо тебе.

Положив трубку, она дождалась, пока телефон звякнул, принеся сообщение с адресом. Итак, старую тайну пуговицы с изумрудами, которую Клеменс Фальк в 1948 году доверил Надежде Строгалевой, после их смерти могли знать несколько человек. В их число входили Вернер Фальк и его дети, потомок Марка Шварцмана, собиравшийся на поиски в Россию, живущая в Питере Анна Шувалова и «три С». Или Снежана еще что-то упускает?

Несмотря на испытываемую усталость, Снежана знала, что точно не заснет. Нерешенная задача жгла мозг, заставляя мысли бегать по кругу. Что ж, из всего надо извлекать пользу. Раз уж не спится, можно сесть за коклюшки, тем более что за плетением ей лучше всего думается.

Пальцы ловко и привычно замелькали над валиком, в то время как голова прикидывала, чем именно Снежана займется утром. Пожалуй, позвонит в клинику, где до сих пор работает Мария Александровна Шапкина, запишется к ней на прием и попробует аккуратно поговорить о ее дочери. Легенду, чтобы не вызывать подозрение, она придумает, не вопрос.

Она очнулась от работы, с изумлением обнаружив, что ее кружевная карта почти полностью готова. Сколько же это времени-то? Стоящие на полке часы показывали пятнадцать минут третьего. Надо срочно ложиться спать, иначе завтра она будет ни на что не способна. Взгляд с часов переместился на фигурку балерины в кружевной пачке, украшенной голубыми цветами.

Скорее по наитию, чем движимая чем-то конкретным, Снежана встала, подошла к полке и взяла балерину в руки. Пальцы скользнули по прохладному фарфору, погладили завитки. Она перевернула статуэтку и замерла. Отверстия в основании не было. Оно оказалось совершенно ровным, но не гладким. Если по краям фарфор был блестящим, обливным, то в середине можно было нащупать шероховатость, к тому же слегка выступающую над поверхностью. Так могло быть, если дырку в основании осознанно замазали чем-то, что надежно укрывало от чужих глаз какую-то тщательно сберегаемую тайну.

Сердце Снежаны быстро забилось. Она помнила, как тетя говорила, что Фридрих Фальк, спрятавший внутри кружевной танцовщицы драгоценную пуговицу с изумрудами, замазал основание гипсом. Ну да, то, что сейчас она ощущала под пальцами, было очень похоже на гипс.

Интересно, а могло так случиться, что старший Фальк вложил пуговицу не в розовую статуэтку, а в голубую? Ведь перепутать мог и он сам, и следом за ним его сын Клеменс. А что, если он утащил из дома Строгалевых и где-то спрятал не ту балерину? Что, если пуговица, за которой охотится неведомый преступник, сейчас находится здесь, в квартире Машковских, и только небольшой слой гипса или чего-то похожего отделяет Снежану от тайны, скрываемой более семидесяти лет?

Первым ее порывом было разбить фарфоровое кружево, чтобы разгадать скрываемую в нем загадку. Однако силой воли Снежана удержала себя от этого шага. Во-первых, жалко кружевную танцовщицу, она действительно очень красивая. Во-вторых, если там ничего нет, а у Снежаны просто разыгралось воображение, то она потом не простит себе, что испортила память о Надежде Андреевне, бережно врученную ей старушкой-соседкой. В-третьих, если пуговица все же внутри, то извлекать ее нужно при свидетелях.

Еще немного подумав, Снежана решила, что с самого утра позвонит Лилии Лавровой и все ей расскажет. Пусть Лиля думает, что делать. Найдя, на кого переложить ответственность за едва не совершенную глупость, Снежана решительно поставила статуэтку на полку и повернулась, готовая отправиться наконец в постель, однако услышанный ею звук заставил ее остановиться и замереть.

Тук-тук, тук-тук-тук. Тихий равномерный стук доносился снизу, из квартиры Лидии Андреевны. Точнее, из библиотеки, в которой пожилая женщина встретила свою смерть. Он был еле слышным, Снежана ни за что не обратила бы на него внимания, если бы в столь поздний час находилась не в мастерской, а в своей спальне. Похоже, что кто-то аккуратно, стараясь не привлекать внимания, простукивает стены в комнате под ее ногами.

Сейчас она с особой горечью пожалела, что муж не ночует дома. Если бы следователь Зимин сейчас тихо спал в их супружеской кровати, она бы разбудила его и отправила посмотреть, что происходит этажом ниже. И он, то есть следователь Зимин, обязательно поймал бы преступника, убившего Лидию Андреевну и теперь орудующего в пустой квартире. Но муж уже месяц в своей супружеской постели не спал. И с законной женой не спал тоже.

На этом месте своих размышлений Снежана вздохнула. Того, что проделывал с ней муж, ей, оказывается, сильно не хватало. Просидев довольно долго в старых девах, Снежана неожиданно распробовала интимную сторону семейной жизни, что называется, на вкус и пришла к выводу, что ей нравится. Врожденная скромность не мешала ей быть темпераментной и страстной, и в ту пору, пока муж еще ее любил, он частенько говорил, что даже не думал, что и в этом ему так с ней повезло.

Когда они последний раз занимались любовью? Она попыталась вспомнить. По всему выходило, что в Татьянин день. Ну да, так своеобразно отмечали дочкины именины. К тому моменту муж со старшей дочерью уже переехал на старую квартиру и напряженность между ними была, но в Татьянин день случилось кратковременное перемирие, и, уложив Танюшку спать, они принялись целоваться как сумасшедшие. И все это закономерно закончилось как всегда, потому что уж в постели они точно никогда не ссорились и находили полное взаимопонимание.

Когда все чудесное, чему положено было случиться, произошло, он встал и ушел, потому что Ксюша была дома одна, и это так сильно задело Снежану, что она дала себе слово, что больше спать с мужем как с приходящим любовником ни за что не станет. Да он, надо признать, и не предлагал.

Ну да, в среду будет ровно пять недель, как муж обнимал ее в последний раз. Ужас как давно. Мысль совершила очередной кульбит, и Снежана вдруг поняла, что за эти пять недель в ее жизни не было не только супружеского секса. Критических дней тоже не случалось, а она, находясь в растрепанных из-за выходки Зимина чувствах, а потом погрузившись в расследование смерти соседки, об этом даже не вспомнила.

Снежана метнулась все к той же полке и достала специальный календарик, который называла женским. Так, последняя дата, обведенная в кружок, выпадала на 10 января. Через пару дней выяснилось, что Ксюша не собирается уезжать, началась вся эта нервотрепка, и у Снежаны все вылетело из головы, в том числе и необходимость начать новую пачку таблеток, которые она принимала после рождения Танюшки.

Так! Что мы имеем на сегодняшний день? Она снова уставилась в календарь и даже губами зашевелила, старательно подсчитывая. А сегодня мы имеем семь недель. Вкупе с постоянно наваливающейся усталостью, обидчивостью и слезливостью, а также с постоянным чувством голода очень даже симптоматично.

От внезапного открытия у Снежаны даже руки затряслись. Только этого ей в нынешней ситуации не хватало. Она ни за что не сможет объяснить мужу, что сделала это не специально, чтобы его удержать. Привыкший не доверять женщинам, он же и в ее возможной беременности увидит манипуляцию. Ладно, нечего переживать раньше времени. Как говорила Скарлетт О’Хара, она подумает об этом завтра. И если ее подозрения не развеются, то сходит в аптеку и купит тест.

Тук-тук-тук-тук-тук. Загадочный стук, доносящийся из-под пола, не стихал. Внезапно решившись, Снежана вышла в прихожую, тихонько, чтобы не разбудить чутко спящую маму, повернула ключ в замке, прямо в тапочках выскользнула в подъезд и спустилась на этаж ниже. Что она делает? Зачем?

Подойдя к двери Лидии Андреевны, она приложила ухо к гладкой деревянной поверхности, сделанной из настоящего дуба. Именно по этой причине никто в их подъезде не ставил новые металлические двери даже в суровые девяностые годы. Двери изначально делались на совесть, на века, да и выглядели дорого и красиво. Из-за толстых дверей не доносилось ни звука.

В гладкую поверхность полированного дуба был врезан глазок. Снежана вдруг подумала, что тому, кто находится внутри, прекрасно видна она сама, но испугаться не успела. Дверь неожиданно начала открываться внутрь. Снежана не удержала равновесия и провалилась в образовавшуюся черноту, которая встретила ее равнодушным ударом по голове.

«Ну, вот и все, – подумала она отстраненно. Даже слишком отстраненно для неминуемой смерти. – А Мишка так и не узнает, что чуть не стал отцом в третий раз».

* * *

Наши дни. Александр

Мир вокруг него продолжал терять привычные очертания. Дыра, вызванная его просчетом в бизнесе, ширилась, и заткнуть ее никак не получалось. Не законопатить пробоину ниже ватерлинии тряпками, сколько их туда ни засовывай.

Он не опускал руки, конечно, но чувствовал, что все бесполезно и главная причина кроется именно в нем, потому что он, предприниматель и бизнесмен Александр Белокопытов, потерял кураж. Ему стало неинтересно то, чем он столько лет занимался. Он устал биться за госконтракты, договариваться, умасливать заказчиков, обходить на поворотах конкурентов.

Ему надоело слушать про песок, бетон, щебень и присадки, про то, кто из бригадиров ушел в запой, в какой машине полетела очередная запчасть, где выставлена неустойка по кредиту, а где опять нужно что-то переделывать в рамках гарантийных обязательств. Александр Белокопытов сидел в черном кожаном кресле за столом в офисе и думал, как он устал. В конце концов, может человек устать?

«Крокодил не ловится, не растет кокос»[5], – пробормотал он, размышляя, выпить еще кофе или не стоит. Для того, чтобы наполнить чашку, требовалось встать и сделать пару шагов к подоконнику, на котором стояла кофемашина. Вставать не хотелось. Ему вообще ничего не хотелось делать, хотя обстоятельства вынуждали. Он всегда следовал неукоснительному правилу: идти до конца, если сделал первый шаг, и вот, пожалуйста, дожил до того, что лень дойти до кофеварки.

Александр сердито вскочил из кресла, дошагал до окна, щелкнул кнопкой. Тугая струя кофе, распространяя острый аромат, ударила в дно подставленной чашки. Вот так, он решил выпить кофе и выпьет. Поднеся чашку к губам и сделав первый глоток, он посмотрел в окно, где голуби деловито маршировали по крыше пристройки с расположенным в ней магазином.

Следовало признать, что жена вела себя странно. Разумеется, он имел в виду первую жену. Сашу. Бывшую одноклассницу. Боевую подругу. Королеву школы. Он никогда ее не любил. Никогда. Женился только потому, что она ждала ребенка. А спал с ней только потому, что это было удобно, а он, Саша Белокопытов, красавчик, любимец учителей и баловень судьбы, всегда шел по линии наименьшего сопротивления, обеспечивая себе максимальный уровень комфорта.

Когда-то давно они дружили втроем. Он, Саша и Шурик Баранов. С Сашей дружить было престижно. Главная девочка в школе, отличница и красавица для него, Сани, стала своей в доску. И это выгодно выделяло его в среде сверстников. Шурка ему был неинтересен и даром не нужен, но он приклеился к Саше намертво, а она то ли его жалела, то ли действительно видела в нем что-то особенное, но общаться с Сашей означало иметь в качестве довеска еще и Шурку.

Белокопытов не возражал: втроем было не так уж и плохо, особенно с тех пор, как Баранов сбежал от своей забитой пьющей мамаши и поселился в четырехкомнатной обкомовской квартире «шпрехалки», их классной руководительницы и учительницы немецкого языка Надежды Андреевны Строгалевой. В просторной комнате, одна стена в которой была от пола до потолка заставлена книжными шкафами, у их троицы теперь появилось надежное убежище.

Со временем Шурик Баранов, конечно, стал его раздражать. Из неповоротливого увальня, тихони и троечника, живущего в деревянном бараке с матерью-алкоголичкой, он в одночасье превратился чуть ли не в отличника, а заодно и спортсмена, грезящего мечтой о море и делающего все, чтобы поступить в мореходку.

Белокопытов выдохнул, когда друг окончил восемь классов и уехал в Калининград. О том, что Шурик поступит, он мечтал даже больше самого Баранова, на фоне которого неожиданно стал меркнуть. Смириться с этим было невозможно. Он и Сашу влюбил в себя только потому, что по ней сходил с ума Баранов. Шапкина же одинаково дружелюбно общалась с ними обоими, полагая, что два верных пажа лучше, чем один.

Когда Баранов уехал, она вдруг как-то заскучала, и, чтобы не дать ей опомниться, Белокопытов увлек ее в водоворот яркого любовного романа, на деле доказав, что друзей может быть сколько угодно, а первый мужчина остается таковым на всю жизнь. Разумеется, у него были и другие женщины, тем более что после школы Саша уехала учиться в медицинский институт в Питер, а он остался в родном городе, поступив в местный политех. На более солидный вуз не хватило ни знаний, ни амбиций.

Ему нравилось быть сыном начальника городского управления образования, правда, на фоне перестройки и начавшихся перемен в стране отец начал пить, пусть и тихо, за закрытыми дверями квартиры. Александр учился на первом курсе, когда, достав охотничье ружье, отец то ли начал гонять заглянувшую к нему белочку, то ли действительно решил свести счеты с жизнью. Так или иначе, он застрелился. И Белокопытов остался вдвоем с матерью, чей рассудок слегка помутился от горя.

В те черные дни Саша была рядом с ним. Заранее сдала сессию и приехала чуть ли не на полтора месяца, чтобы безотлучно находиться рядом с Александром и его мамой. Мать довольно быстро тоже уехала жить в Питер, к своей младшей сестре, оставив сыну трехкомнатную квартиру в безраздельное пользование. А он начал мотаться между городами, возвращаясь домой лишь на время сессий, а в Питере останавливаясь, разумеется, у Сашки. Той родители снимали комнату в коммуналке, а сама она довольно быстро стала подрабатывать. Сначала санитаркой, потом медсестрой.

Какое-то время у Александра не было никого, кроме нее, потому что он на тот момент немного растерялся, и ничего ему было не надо, кроме искренней любви и нежной заботы, которую Саша давала ему с лихвой. Потом оказалось, что она беременна, и он женился, так было проще. Да и не имел он ничего против, если честно.

Окончив институт, он какое-то время жил в Питере и даже открыл свой бизнес. У него оказалась хорошая деловая хватка, и дела пошли вполне успешно. Он купил квартиру, в которой жил с женой и дочерью, чувствуя себя победителем. Бизнес масштабировался и рос, в какой-то момент оказалось, что в родном городе у него больше перспектив, чем во второй российской столице, для которой он все-таки оставался чужаком. Он вернулся домой, в родительскую квартиру, которую благоразумно не продал.

Семья осталась в Питере, разумеется, он ездил к ним так часто, как это позволяли дела, а дома жил развеселой жизнью, в которой не было недостатка в женщинах. Он не собирался ни разводиться, ни жениться второй раз, просто Ирина, с которой он начал встречаться, точно знала, чего хочет от жизни. А хотела она перспективного бизнесмена Александра Белокопытова и того, что к нему прилагалось, то есть денег.

Он подозревал, что внезапный приезд Саши не был случайностью. Как бы то ни было, но жена застукала его в квартире с Ириной и не простила. Ей всегда была присуща гипертрофированная гордость. Королевишна, черт бы ее подрал. Они развелись мирно, оставшись друзьями. Во-первых, за много лет привыкли, во-вторых, ради дочери. Белокопытов оставил семье питерскую квартиру и до сих пор помогал деньгами. До недавнего времени их было много, а ему нравилось чувствовать себя щедрым и благородным.

Его вторая жена, будучи на десять лет моложе, далеко не сразу согласилась родить ребенка, так что Гришка появился, когда Александру уже исполнилось тридцать восемь. Сейчас сын готовился получать паспорт, и Александр иногда с тревогой думал о подкрадывающемся исподволь возрасте, а также о на глазах пропадающем кураже, который не позволяел ему обеспечить сыну безбедное будущее.

Тридцатилетняя Алиса уже твердо стояла на собственных ногах, а Гришка нуждался в отцовской помощи. Александру, самому оставшемуся без отца в восемнадцать, казалось это крайне важным, вот только запала почти не оставалось. В последнее время он постоянно находился в скверном расположении духа. И внезапное появление в его жизни давно и прочно забытого Александра Баранова оптимизма не добавляло.

Баранова к нему притащила, разумеется, Саша. Он знал, что бывшая жена в городе, она позвонила ему, когда приехала. Он не торопился на встречу, потому что в последний раз они виделись перед Новым годом и он еще не успел соскучиться. Точнее, он вообще по ней не скучал. Накануне она позвонила снова, ее голос звенел, журчал, переливался в трубке, так что у него сразу глухо заболела голова.

Он собирался отделаться от нее довольно быстро, потому что не закончил свои дела, одно из которых было особенно важным, но тут она сказала, что приехал Баранов.

– Ты представить себе не можешь, где я его встретила, – возбужденно говорила Саша. – У дома Надежды Андреевны. Он стоял и пялился на окна, вспоминая детство. Господи, это так романтично.

С точки зрения Белокопытова, это было форменным идиотизмом, но спорить он не стал.

– А ты что там делала? – вместо этого спросил он.

Саша смутилась, хотя это и казалось невероятным. Его бывшая жена не смущалась никогда. Королевишна.

– Я несколько дней назад была у Лидии Андреевны. Это сестра Надежды, если ты помнишь.

– Зачем тебя туда понесло? – Александр разозлился, потому что уж от кого-кого, а от Александры никак не ожидал подобной глупости. Всю жизнь она была крайне рассудительна. Даже занудна. – Мы же обсуждали с тобой, что не надо этого делать.

Да, когда она приезжала перед Новым годом, рассказала ему о своем знакомстве с теткой, оказавшейся дочерью «шпрехалки». Белокопытов удивился, потому что привык считать классную руководительницу старой девой, никогда не видевшей мужчину без штанов. Они тогда обсуждали, нужно ли рассказать ее сестре про внезапно найденную племянницу, и вместе решили: не стоит лезть в чужую жизнь, когда тебя об этом не просят. И вот получается, что Саша нарушила обещание.

– Сама не знаю. Мне вдруг так сильно захотелось очутиться в этой квартире, ноги сами меня туда принесли.

– Ты ей что-то рассказала?

– Нет, не смогла. Не решилась. Все-таки Анна Валентиновна сама должна это сделать. Это не моя тайна.

Он слегка успокоился.

– Вот и правильно.

– Санечка, ты такой молодец. Ты всегда знаешь, что правильно, а что нет. Мне бы твою уверенность. В общем, я как раз направлялась к ней снова, чтобы все ей рассказать, но в парке встретила Сашку и, разумеется, никуда не пошла, а потащила его в кафе. Мы же тридцать лет не виделись.

– И что? Он сильно изменился?

Он спрашивал для проформы, ему было совсем неинтересно слушать про Баранова. Если из-за него бывшая жена не попала снова в квартиру к старухе, так и прекрасно. Нечего ей там делать. Совершенно нечего.

– Я не знаю, – помолчав, ответила Саша.

У нее был странный голос, в котором звучала несвойственная ей задумчивость. Стареет, что ли?

– Я над этим как раз третий день думаю. Понимаешь, на первый взгляд да, он очень сильно изменился. Это совсем не тот Саша Баранов, которого ты помнишь. Это очень взрослый, серьезный, самостоятельный и уверенный в себе мужчина. С подтянутой фигурой и невероятно красивый. Но потом вдруг приходит осознание, что он всегда такой был. Только я этого не понимала.

– Шурик? Красивый? Рыжий толстый Шурик с белесыми бровями и ресницами? Сашенька, у тебя искажены юношеские воспоминания.

– Нет. Все в порядке у меня с воспоминаниями. – Саша вздохнула в трубке. – Толстый и неуклюжий он был до седьмого класса, пока не решил, что обязательно должен стать моряком. И стал, потому что главным его качеством всегда была целеустремленность. И когда он приезжал в тот последний день, когда умерла Надежда Андреевна, он уже был потрясающе красивый, просто я тогда своими беременными мозгами этого не понимала, да и вообще слишком сильно была в тебя влюблена.

– Я не понял, ты что, сейчас жалеешь, что тогда выбрала меня, а не его? Спустя тридцать лет очень своевременно.

– Да ни о чем я не жалею, – отмахнулась Саша так поспешно, что он понял, что думала, стерва, именно об этом. – История не знает сослагательного наклонения, тем более что я всегда буду благодарна тебе за дочь. Сань, мы сегодня вечером должны встретиться.

На сегодняшний вечер, признаться, у него были совсем другие планы.

– Мы с тобой? Вдвоем?

– Саня, не тупи, пожалуйста, – рассердилась она. – Мы втроем. Ты, я и Баранов. Три мушкетера. Тридцать лет спустя.

– И что мы будем делать? Предаваться воспоминаниям? Или вместе пойдем проведывать сестру Надежды Андреевны, чтобы Шурка смог переступить порог когда-то приютившего его дома?

– Не паясничай. Он, как и я, у Лидии Андреевны уже побывал. Он уже давно в городе. Разумеется, нанес визит вежливости.

– Разумеется, – согласился Александр, чье настроение становилось все лучше.

Может, и правда, сходить на эту дурацкую встречу. От него не убудет. Да и правда интересно посмотреть, чем это Саша так восторгается. В его памяти Баранов остался туповатым и медлительным влюбленным ослом. Пожалуй, будет даже приятно лишний раз подчеркнуть, что эта женщина когда-то выбрала его, Белокопытова. А что они потом развелись, так еще и лучше. Он ее сначала завоевал, а потом бросил, и, вздумай сейчас Шурик снова положить на нее глаз, выглядеть это будет так, словно он подбирает никому не нужные объедки. Да и надо понять, зачем он пожаловал спустя столько-то лет.

– Ладно, Саш, – решился он покладисто. – Давай сегодня встретимся часиков в шесть в «Буратте». Ты предупреди Шурика, что я плачу. Для него этот ресторан может оказаться дороговатым. Но только учтите, что у меня будет пара часов, не больше. Мне домой нужно.

– Я и забыла. – Медленно, каким-то тягучим голосом проговорила Саша. Александр вдруг вспомнил, что эта тягучесть появлялась в ее голосе от ненависти. Вспомнил и поежился. – Я, оказывается, забыла, как виртуозно ты умеешь унижать, Белокопытов. В шесть в «Буратте». И мы заплатим за себя сами.

Да, надо признать, что Саша вела себя странно. Впрочем, у него еще будет время над этим подумать. В отличие от других важных дел, времени на которые почти не осталось. Немного помедлив, он набрал номер жены номер два. Она не взяла трубку, но перезвонила минут через десять. Ну да, он опять забыл, что она не всегда может брать трубку.

– Я же просила, солнышко, – начала она с легким укором. В отличие от Саши Ирина никогда не позволяла себе всерьез на него сердиться.

– Прости, дорогая. Немного ошибся в расчетах. Звоню предупредить, что сегодня буду попозже. Приехал мой школьный товарищ, с которым мы не виделись тридцать лет. Нужно встретиться.

– Она тоже там будет? – спросила Ирина, сделав упор на слове «она». Так смешно, сколько лет прошло, а она по-прежнему ревнует его к Саше. Впрочем, Белокопытову это даже льстило.

– Да. Будет. Это ничего не значит. Кроме того, лучше бы мне проконтролировать, чтобы моя бывшая жена не наболтала лишнего. Скажи, а у тебя сегодня получится сходить на ту встречу, о которой мы договаривались?

– Да, конечно, солнышко. Я же обещала. Так что даже удачно, что у тебя сегодня вечер тоже занят. Только, Саша…

Он расслышал легкую тревогу в голосе жены. Это странно, потому что она была человеком легким. За это он ее особенно ценил.

– Что, дорогая?

Она не успела ответить, потому что открылась дверь и в кабинет заглянула секретарша.

– К вам господин Майер.

– Да-да, пусть заходит. Все, Ирочка, ко мне пришли. Увидимся, будь умницей.

– Но мне нужно тебе рассказать…

– Потом расскажешь.

Он отключился и, широко улыбаясь, пошел навстречу гостю.

– Пауль, как я рад вас видеть.

– Здравствуйте, Алекс. Я тоже рад вас видеть. Я скоро уезжаю, и было бы неправильно сделать это, так и не повидав вас.

– Вы давно в городе, Пауль?

– Десять дней. Еще четыре – и можно лететь домой.

– Как поживает ваша милая жена? Я думал, что вы привезете ее с собой. Моя Ирина спрашивала, не готовиться ли к маленькому семейному ужину, но я не знал ваших планов.

– Все в порядке, насколько это возможно в ее положении. Уж длительные перелеты с пересадками оно точно не предполагает.

– Летели через Стамбул?

– Нет через Дубай. Так что семейный ужин придется отложить до лучших времен. Надеюсь, они когда-нибудь наступят. Кроме того, теперь мой черед принимать вас и вашу супругу у себя в гостях. Это бессрочное приглашение, Алекс. Воспользуетесь им, когда сможете.

– Спасибо, Пауль. А скажите, удалось ли вам узнать что-нибудь по тому небольшому делу, о котором я вам писал?

Пауль Майер картинно развел руками:

– Ни в малейшей степени, Алекс. Ни в малейшей. По вашему совету я сказал пожилой фрау, что я немецкий журналист, который собирает материалы о судьбе военнопленных, в том числе тех, что строили ее дом. Но она не захотела говорить со мной. Возможно, нынешняя геополитическая обстановка не очень способствует разговорам с иностранными журналистами.

– Или пожилая фрау догадывалась, что в силу только что названных причин ни один журналист не будет иметь возможности переступить порог ее дома. Возможно, я дал вам не самый полезный совет, Пауль.

Глаза Александра смеялись.

– Увы, мой друг. Увы. Я сделал все, что мог. На этом мои возможности исчерпаны. Но если вы сможете и дальше помогать мне и у вас получится что-нибудь разузнать, я буду вам премного благодарен. Признаться, эта история по-прежнему не дает мне покоя.

Их разговор переключился на другие темы. Александр Белокопытов и Пауль Майер общались уже несколько лет. Познакомились, когда немецкий инженер стал наездами бывать в их городе на одном из крупных заводов. Вечерами ему было нечего делать, а потому он охотно принимал приглашения заводского руководства бывать в самых разных компаниях. Так, для гостя организовали выезд на рыбалку с обязательной баней и шашлыками. Одним из участников того выезда был и Александр, и так уж случилось, что они с немцем стали симпатизировать друг другу и продолжили общение.

Жену Майера он тоже знал. Они с Паулем приходили к ним с Ириной в гости, раз или, кажется, два. Вполне обычная среднестатистическая бабенка, Александр бы на нее и не взглянул, но сердцу, как говорится, не прикажешь. И перцу тоже. На этой сальной мысли Белокопытов ухмыльнулся.

Его самого среднестатистические женщины давно уже не возбуждали. Александра цепляла либо полная раскованность, точнее, даже разнузданность в постели, которой обладала его вторая жена, либо необъяснимая манкость и какая-то особенная элегантность совершенства, которыми владела первая. При мысли о Саше он снова слегка поморщился: как-то упустил из виду тот момент, когда она окончательно вышла из-под его контроля. Раньше бы она ни за что не посмела ему сказать, что он унижает людей.

Они с Паулем выпили виски, совсем чуть-чуть, пить днем все-таки моветон. Затем гость ушел, а Александр вернулся к делам, которые нужно было закончить перед ненужными ему посиделками в ресторане. Сама встреча его совершенно не тревожила. Если Шурик Баранов что-то там себе решил насчет собственной крутизны, то он, Александр Белокопытов, сумеет поставить его на место. Так было всегда, и ничего не изменилось за тридцать лет, в этом он был уверен.

И Саша сразу увидит, что все романтические бредни про океанские просторы и бороздящих их морских волков не имеют никакого смысла и значения в реальном мире, где ценятся только деньги и успех.

Он не ожидал, что дружеские посиделки в ресторане нанесут ему болезненный апперкот. Первым ударом стало то обстоятельство, что его ровесник Баранов выглядел гораздо лучше, чем он сам. Отлично выглядел, если по-честному. Белокопытов в последнее время позволял себе некоторые излишества и в еде, и в алкоголе. Лишние килограммов десять, а то и пятнадцать ничуть его не смущали. Участившиеся осечки в постели тоже. Ему пятьдесят два, не мальчик. И жена знает, когда нужно найти особый подход, а когда лучше оставить в покое.

Рыжий Шурик, ставший совершенно седым, выглядел подтянутым и стройным. Более того, под рубашкой перекатывались бугры мышц, и, глядя на него, Александр вдруг понял, что его юношеский приятель весь состоит именно из мышц, натренированных годами мужской работы и трепетно поддерживаемых тренировками в спортзале.

Седина придавала благородство его чертам. С лица напрочь исчезла когда-то присущая ему простота, зато мужественность и благородство бросались в глаза, притягивая к Александру Баранову внимание всех женщин в ресторанном зале. Сам же он этого, казалось, не замечал вовсе, потому что смотрел только на одну женщину – Сашу.

Он всегда смотрел только на нее, в этом как раз не было ничего нового, но в том, КАК он смотрел, крылось весьма неприятное для Белокопытова открытие. Эти двое были ВМЕСТЕ. И это Александр с неприязнью понял примерно через двадцать минут разговора. Сообразил бы и раньше, если бы обладал чуть большей чуткостью ко всему, что не имело отношения лично к нему.

Истина обрушилась на него в тот момент, когда Саша затеяла разговор на ту единственную тему, которая была ей интересна в последнее время. Все вокруг Александра как сговорились именно об этом говорить. Что бывшая жена, оказавшаяся в постели у давнего соперника, что Пауль Майер. Наивные мечтатели. Впрочем, сейчас его интересовали не их жалкие попытки добраться до возможных миллионов, а тот неоспоримый факт, что ЕГО Саша, оказывается, спит с Барановым.

Нет, он знал, что после их развода у нее были другие мужчины. Знал и предпринимал усилия, чтобы новые отношения заканчивались ничем. Пока Алиса была маленькая, настраивал ее, играя на детской ревности и материнской заботе. Потом, когда дочь выросла, умело нажимал на нужные струны, заставляя звучать ноты сомнения. Мол, куда ты лезешь, когда тебе за сорок… сорок пять… пятьдесят…

Иногда его бесило, что бывшая жена относится к редкой категории женщин, которых не портит возраст. Она сохранила точеную фигуру, умело ухаживала за собой и отлично выглядела. Эти двое, сидящие в ресторане напротив него, мало того что оба прекрасно сохранились, так еще и смотрелись единым целым. Весь вечер Александр чувствовал себя третьим лишним, и это забытое с детства чувство, возникавшее лишь в самом начале их дружбы и благодаря предпринятым усилиям с корнем вытравленное, разъедало его душу. Ничего-ничего, он им еще всем покажет.

А Саша тем временем все говорила и говорила. Сквозь вату в ушах, явный признак поднявшегося давления, Александр слышал что-то про Надежду Андреевну Строгалеву. Господи, и далась им эта «шпрехалка». Впрочем, надо признать, что тема разговора не нравилась не только ему, но и Баранову, который выглядел то ли смущенным, то ли растерянным и при первом же удобном случае все-таки перевел разговор на другое. Вроде бы и непринужденно, но Белокопытов заметил.

Невесть откуда взявшийся друг детства, о котором Александр уже и думать забыл и который, вернувшись, тут же снова возродил в нем ненавистный дух соперничества, явно что-то скрывал. Александр вдруг осознал, что если он узнает эту тайну, то противник будет повержен навсегда. И Саша, у которой сейчас блестят глаза, никогда больше на него не взглянет без презрения.

Глава седьмая

Наши дни. Снежана

Придя в себя, Снежана почувствовала, как что-то холодит ее левую щеку, и осторожно открыла один глаз. Правый. Совершив это несложное действие, она немножко устала, поэтому снова закрыла глаз и полежала, пытаясь по ощущениям понять, что с ней происходит.

Успевшая представиться глазу картинка пусть и с опозданием, но дошла до мозга, сообщив, что Снежана находится в подъезде. Лежит на лестничной площадке, и щеке холодно именно от плитки, которой выстлан пол. Чтобы убедиться в том, что ей это не привиделось, Снежана распахнула оба глаза. Да, так и есть. Она лежит у входа в квартиру Лидии Андреевны. И, кажется, одна.

Стараясь не совершать резких движений, она села, подтянув коленки к животу. Как ни странно, у нее получилось, и даже голова не болела и не кружилась. Она подняла руку и потрогала затылок, который слегка саднило. Пальцы нащупали небольшую шишку, но липкости под ними не было. Так, кровь не течет, уже хорошо.

Получается, ей не привиделось. Ее кто-то огрел по голове, застукав у чужой двери. Вот вам и наглядное подтверждение, что подслушивать нехорошо. И вообще излишнее любопытство никогда ни до чего хорошего не доводило. Еще посидев у соседской двери, чуть-чуть, совсем капельку, она аккуратно встала и, вцепившись в перила, перевела дух.

Кажется, обошлось без жертв. Хотя, надо признать, могло быть гораздо хуже. Снежана аккуратно нажала на ручку чужой двери. Заперто. Тот, кто хозяйничал внутри и сбежал, ударив ее по голове, аккуратно закрыл дверь, не желая привлекать внимания хозяев к факту своего пребывания в квартире. Снежане вряд ли поверят, начни она рассказывать о случившемся, да и не объяснить ей, зачем она поперлась в чужую квартиру почти в три часа ночи.

Ясно одно: тот, кто ищет в квартире Строгалевых пуговицу с изумрудами, так и не продвинулся в поисках. Иначе он не возвращался бы на место совершенного преступления снова и снова. Скорее всего, сегодня Снежана его спугнула, но он опять вернется. Это так же ясно, как и то, что основным местом его интереса является именно библиотека. Там его не в добрый час застукала Лидия Андреевна, и именно оттуда доносились услышанные Снежаной звуки.

Нужно возвращаться домой. Вздохнув, Снежана начала подниматься по лестнице, чувствуя, как отдается в шишке на голове каждый сделанный ею шаг. Как говорили в ее детстве, хорошо, что мозгов нет, а то было бы сотрясение. Легкая очумелость от перенесенного все-таки присутствовала, потому что она никак не могла вспомнить, какое именно важное открытие сделала незадолго до того, как услышала подозрительный стук.

Снежана уже преодолела один из двух лестничных пролетов, отделявших ее от собственной квартиры, когда вспомнила. Мамочки мои, кажется, она беременна. Снова остановившись, она с тревогой прислушалась к сигналам, подаваемым организмом в этой части. Нет, ничего не болело, не тянуло и не кровило. Ребенку, если он вообще есть, ничего не угрожает. Сделав этот вывод, она снова двинулась в путь.

У дверей своей квартиры Снежана полезла в карман спортивного костюма за ключами, но там было пусто. Странно. Она точно помнила, что, выходя из дома, сняла с гвоздика у дверей висевшую там связку. Дверь она не запирала, чтобы скрежетом не разбудить маму, но ключи машинально взяла. Сейчас их не было. Может, выпали при падении?

Она снова спустилась на второй этаж и внимательно осмотрела лестничную площадку. Ничего. Если ключи остались внутри квартиры, то ей придется объяснять новой хозяйке, как они туда попали. Впрочем, она же приходила к Галине Михайловне в поисках сережки, могла и ключи выронить. Так, это не проблема.

К счастью, дверь ее собственной квартиры не захлопнулась, так что не пришлось будить маму, чтобы попасть внутрь. Это было еще одним везением, весьма существенным, объясняться сейчас с мамой было выше ее сил. Скользнув за родную дверь и заперев ее изнутри на собачку, Снежана прошмыгнула в свою спальню, быстро разделась и легла в кровать.

Танюшка спала, ровно дыша во сне. Господи, как бы она жила, если бы Снежану сегодня убили так же, как до этого Лидию Андреевну. Ей просто повезло, что удар скользнул по касательной, даже кожу на голове не рассек. Ее легкомыслие могло закончиться гораздо плачевнее. И Снежана дала себе честное слово, что больше ни за что не станет так рисковать. У нее дети.

Уснула она быстро и спала без сновидений, проснувшись от того, что дочь зовет ее, стоя в кроватке. Так всегда начиналось их утро. Часы показывали семь пятнадцать. Да уж, поспать ей удалось часа четыре, не больше. И никто, кроме нее, в этом не виноват. Судя по звукам, мама уже хозяйничала на кухне, откуда доносился запах ванильной сдобы. Опять печет что-то.

Достав из кроватки Танюшку, выдав ей положенную порцию утренних обнимашек и поцелуев, дождавшись, пока дочка придирчиво выберет одежду на день, и проконтролировав утреннее умывание, Снежана натянула спортивный костюм и вместе с Танюшкой вышла в кухню.

– Доброе утро, мамочка.

– И вам доброе утро. Снежинка, Таточка, идите я вас поцелую, дорогие мои. Кто будет оладушки?

– Мы будем, – пряча улыбку, ответила Снежана, наблюдая, как внучка повисла у бабушки на шее. Эти две главные в ее жизни женщины очень любили друг друга. – Я ужасно голодная, мам, ты даже не представляешь, насколько.

– Следом за аппетитом обычно приходит и хорошее настроение, – сообщила мама. – Мне кажется, ты готова вернуться к нормальной жизни, в которой не будет надуманных трагедий и пустых страданий. А там, глядишь, и с Мишей помиришься.

Снежане хотелось резко ответить, поскольку мамина любовь к блудному зятю начинала ее раздражать, но она удержалась. Если ее подозрения справедливы и она правда беременна, то сказать об этом Зимину все равно придется. Нет, она вовсе не собирается таким низким образом возвращать мужа в семью, но и принимать решение за него не имеет права. Это нечестно. Непорядочно.

– Какие у тебя планы на день? – спросила мама, ставя на стол тарелку золотистых оладий, уложенных красивой горкой. – Тебе в ателье надо?

– Надо, мам, – покаялась Снежана, вспомнившая, что за вчерашними расследованиями на работу так и не заглянула.

Конечно, девочки и без нее справляются, на Лиду вполне можно положиться, но все-таки не дело оставлять ситуацию вообще без присмотра. Да и костюм одной из заказчиц давно надо скроить, а заказ такой сложный, что с ним, кроме Снежаны, никто не справится.

– Тогда, пока я гуляю с Таточкой, ты постарайся закончить все дела, – попросила мама, – я обещала Ольге Павловне заехать к ней, чтобы что-то приготовить. У нее вчера был гипертонический криз, так что ей нужно сегодняшний день провести в постели. Я, конечно, основные заготовки уже сделала, да и вообще успею все доварить одновременно с нашим обедом, но отвезти все равно надо.

Ольгой Павловной звали мамину бывшую коллегу по работе и подругу. Женщина страдала от гипертонии, недавно лежала в больнице, выписалась перед самым Новым годом, и вот пожалуйста, новый криз. Ситуация осложнялась тем, что единственный сын Ольги Павловны жил и работал в Таиланде и позаботиться о ней было совершенно некому. Эту обязанность добровольно взвалила на себя Ирина Григорьевна Машковская, уверенная, что людям надо помогать. В общем, Снежана, разумеется, была с ней согласна.

– Конечно, мамочка. Я постараюсь за пару часов сделать все неотложные дела, а выкройку возьму домой. Сделаю, пока Танюшка будет спать, – согласилась она. – Я тогда сейчас кофе выпью и побегу. Раньше сядешь, раньше выйдешь.

Она наскоро позавтракала, сменила домашний костюм на джинсы и свитерок, пригладила волосы, поморщившись от того, что задела многострадальную шишку, и собралась уже выходить из дома, но вспомнила, что потеряла ключи. Запасная связка лежала в мастерской, в ящике стола, и Снежана прошла туда, бросив косой взгляд на стоящую на полке балерину. Так, надо не забыть позвонить Лиле.

Телефон запел, сообщая, что звонит ее подруга и коллега Лида. Снежана неожиданно встревожилась. Заболела, что ли? Хочет сообщить, что не выйдет на работу?

– Снежок, ты скоро придешь? – спросила Лида. Голос у нее был странный.

– Да, уже спускаюсь. Что-то случилось?

– Приходи. Увидишь. – Ее заместительница сразу же отключилась.

Взяв связку ключей и крикнув маме и дочке, что уходит, Снежана сдернула с вешалки пуховик и выскочила из квартиры, словно за ней гнались. В клиентской зоне на входе, той самой, где посетители могли выпить кофе на мягком кожаном диванчике, посмотреть образцы тканей и пролистать альбомы с последних мировых показов, которые Снежане теперь регулярно поставляла тетушка, толпились сотрудницы, которым полагалось находиться на своих рабочих местах в закройном или швейном цехе.

У них был маленький, но дружный коллектив, практически не меняющийся с самого открытия. Снежана за главную, Лида – ее заместитель, Светлана Николаевна – бухгалтер, а еще Маша, Оля, Катя и Ирочка, пришедшая два с лишним года назад на смену Гале. С Галей они расстались из-за ее предательства.

Простить предательство, даже вынужденное, Снежана не смогла. Галка в ногах валялась, умоляя забыть, тем более что уголовное дело против нее закрыли, сочтя вклад в совершенное преступление несущественным. Снежана даже посомневалась какое-то время, потому что свято верила, что ошибиться может каждый, но девочки были непоколебимы, не желая работать рядом с негодяйкой.

Сейчас все шесть ее работниц толпились в клиентской зоне, возбужденно о чем-то переговариваясь. При виде Снежаны они разом замолчали и уставились на нее.

– Вы что? – спросила она. – Вы так на меня смотрите, как будто у нас в ателье труп. Хорошо, что вы здесь все, так я точно понимаю, что труп не ваш.

– Трупа нет. – Мрачно начала Лида. – По крайней мере, пока. Но какая-то хрень все равно происходит. К нам опять кто-то влез и снова открыл дверь ключами.

Галино предательство как раз и заключалось в том, что она дала преступнику ключ от ателье, чтобы он мог спокойно обыскать помещение. Но Галя с ними больше не работала, так что, почему напряглись девочки, Снежана понимала. И откуда растут ноги у нового происшествия, понимала тоже. В этот раз нет никакого предательства. Дверь открыли ее ключами, теми самыми, которые вытащили у нее из кармана, пока она валялась в подъезде без сознания.

– Жертв, я так понимаю, нет, – вздохнула она. – А разрушений?

– Разрушения как раз есть. – Лида была все так же мрачна. – Сама посмотри.

Руководствуясь кивком ее головы в сторону пошивочного цеха, Снежана зашла в помещение и остолбенела. В одной из стен, слева от окна, если стоять к нему спиной, зияла огромная дыра, открывающая заделанную при ремонте гипсокартоном нишу. В Снежанином детстве на первом этаже ее дома располагался продуктовый магазин, и в этих нишах, выдолбленных в стенах еще при строительстве, находились полки с консервами. Выкупив помещение под ателье на последние оставшиеся после смерти отца деньги, Снежана решила, что ей эти ниши не нужны, а потому заделала их, выровняв стены.

Ниша была не только в этом помещении, но и в других, однако во всем ателье взломана оказалась только одна стена. Снежана прикинула, какая именно, по всему выходило, что та, которая в квартире Лидии Андреевны этажом выше располагалась в библиотеке, а в ее собственной квартире еще выше – в мастерской. Интересненько, как говорил ее муж, следователь Зимин.

– Мише звонить будешь? – спросила Лида, вклинившись в ее раздумья.

Снежана вздрогнула от такого совпадения мыслей.

– Зачем?

– Снежок, у нас неизвестный, явно имея ключи, открыл дверь и разбил стену. А ты не собираешься сообщить об этом своему мужу-следователю? Или участковому позвонить?

– Не надо никуда звонить, – поморщилась Снежана. – Ключи вытащили у меня, так что по этому поводу можно не беспокоиться. Надо просто поменять замок.

О том, что замок теперь нужно менять и в домашней двери, думать не хотелось.

– Ключи вытащили? Где?

Снежана вдруг снова ощутила, как проваливается в черноту открывающейся соседской двери, а потом приходит в себя на холодном кафельном полу. Тут же заныла шишка на голове, и она поборола искушение потрогать ее. Нечего привлекать внимание. Не может она рассказать Лиде, как ночью отправилась на поимку преступника. Никому нельзя признаться в подобной дурости.

– Не знаю, где, – соврала она. – Просто хватилась, что их нет. Но если у тебя пропадают ключи, а потом кто-то проникает в ателье, то не надо быть слишком умным, чтобы догадаться, что это взаимосвязано.

– Зачем вообще понадобилось стену ломать? – вздохнула Лида.

Вообще-то Снежана догадывалась зачем. Затем же, зачем неведомый злоумышленник простукивал стены в библиотеке Лидии Андреевны. Искал фигурку балерины со спрятанной в ней пуговицей. Вот только при чем тут ателье?

– Так, раз трупа нет, давайте расходиться по рабочим местам, – напустила на себя строгость она. – Лидок, я тебе обещаю, что со всем разберусь. А ты пока позвони Васе и попроси привести тут все в порядок.

Васей звали «мужа на час», взявшего над их женским царством своеобразное шефство. За деньги, разумеется. Для мелкого ремонта, переноски тяжестей или решения других вопросов всегда приглашался именно он. Проделанная в стене дыра требовала финансовых затрат в размере листа гипсокартона, рулона обоев и оплаты услуг Васи. Не считая нового замка, конечно. Ничего, это можно вынести.

Пройдя в свой кабинет и собравшись с духом, Снежана набрала номер Лилии Лавровой.

– Привет, – та ответила сразу, как будто и не было у помощника руководителя Следственного комитета других проблем, кроме звонков Снежаны. – Что-то еще случилось?

– Лиля, мне очень нужно с тобой поговорить, – виновато сказала та. – Ты можешь выкроить время и приехать ко мне? Мне нужно тебе кое-что показать. И в ателье, и дома. Для наглядности.

– Насколько срочно? – Голос был деловой, строгий.

– Не знаю, – честно призналась Снежана. – Понимаешь, теперь я убеждена, что преступник действительно существует и смерть Лидии Андреевны не была случайной. Во-первых, я знаю, что он ищет. Во-вторых, я очертила круг подозреваемых. А в-третьих, не далее как сегодня ночью он на меня напал.

– Что-о-о-о? – Голос в трубке изменился. – Что значит напал? Где? Когда? Зимин знает?

– Зимин не знает, и ты ему ничего не скажешь. – Теперь пришел черед Снежаны добавить строгости в голос. – По крайней мере, пока я тебе все не расскажу.

– Я сейчас поговорю с шефом, раздам звездюлей коллегам и приеду, – вздохнула Лиля. – Постарайся, чтобы за это время с тобой ничего не случилось.

– Я с девочками в ателье, – заверила ее Снежана. – Мне совершенно точно ничего не угрожает.

До приезда Лили она успела поработать, потому что помнила, что маму нужно будет отпустить к приятельнице. Вызванный Вася осмотрел фронт работ, повздыхал, почесал затылок, взял деньги и отбыл закупать материалы для ремонта. Бухгалтерские проводки были проверены и приведены в порядок, заказ на необходимые материалы оформлен и оплачен, сроки выполнения заказов проверены. Крой нового платья она, как и планировала, возьмет домой и справится с ним, пока Танюшка будет спать. А со всеми остальными делами она справилась.

Появившаяся в ателье Лиля, встреченная Лидой, тут же была посвящена в курс событий. Услышав ее голос, Снежана пошла навстречу и обнаружила гостью уже в цехе разглядывающей взломанную стену.

– Судя по твоему виду, ты понимаешь, что именно тут искали, – сказала та.

– Да. Пойдем, покажу и расскажу.

Распрощавшись на сегодня с коллегами, она провела Лилю в квартиру. Мамы с Танюшкой еще не было, и, по оценке Снежаны, в запасе оставалось примерно с полчаса, чтобы все рассказать, не опасаясь маминых любопытных ушей и последующих тревог. Лаврова слушала молча, иногда задавала уточняющие вопросы. Через двадцать минут она знала то же, что и сама Снежана. О пуговице девятнадцатого века с изумрудами, о статуэтке, в которой та была спрятана, о стене, в которую Клеменс Фальк замуровал свое сокровище, о тайне, много лет хранимой Надеждой Строгалевой, и о нескольких людях в России и в Германии, владеющих этим секретом сегодня.

– Твою бы энергию – да на мирные цели, – подвела итог Лиля, когда Снежана выдохлась и замолчала. – То, что ты попросила тетушку нанять частного детектива, – это, конечно, хорошо, да к тому же и безопасно. Зачем ты поперлась в школу, я не очень понимаю, хотя от этого вреда тоже немного. Но то, что ты ночью одна отправилась на подозрительный стук в квартире, где, как ты полагаешь, произошло убийство, – такой идиотизм, что его даже комментировать грех. Ты вообще понимаешь, что легко отделалась? И твой труп на лестничной клетке легко мог стать следующим?

– Понимаю, – буркнула Снежана. – По крайней мере, его бы вы точно не списали на несчастный случай.

– И что? Тебя бы успокоило возбуждение уголовного дела такой ценой? Это что, новый элегантный способ покончить жизнь самоубийством на фоне несчастной любви?

– Я вовсе не собираюсь кончать жизнь самоубийством, – запротестовала Снежана. – Наоборот, я, кажется, собираюсь дать начало новой жизни, хотя все вокруг так запуталось, что это совсем не вовремя.

– Чего? Ты что, беременна? – Лиля распахнула глаза в искреннем удивлении. – Снежинка, да ты что? Это же отличная новость. А Зимин знает?

– Нет, я и сама только вчера узнала, – мрачно проворчала Снежана, – да и то не уверена пока. Это еще только мое подозрение, и нужно дойти до аптеки, чтобы превратить его в уверенность. А Зимину сейчас вообще не до меня. Я его совершенно не интересую.

– Вот еще глупости, – решительно возразила Лиля. – Ты говоришь просто ужасную чушь и сама это знаешь. Ты обязана все ему рассказать. И про ребенка, и про свое дурацкое расследование.

– Про ребенка расскажу, как только сама буду убеждена, что есть о чем рассказывать. А про все остальное не стану. – Снежана упрямо выпятила нижнюю губу. – Я ведь ему первому все рассказала, а он наорал на меня, и все. Вот ты кинулась помогать, а он нет, хотя мой муж он, а не ты.

– А я твоя подруга. И вообще женщина, – засмеялась Лиля. – Ты знаешь, за годы счастливой семейной жизни я убедилась, что все-таки мы действительно с разных планет. И даже такие отличные мужики, как твой Зимин и мой Лавров, – не исключение. Но даже я, понимая всю твою правоту, не полезу в это дело. Частные расследования я не веду, а повода для возбуждения дела нет. Если только ты напишешь заявление, что на тебя напали.

Снежана замотала головой.

– Ни за что. Как я объясню соседям, что делала у их двери.

– Если у них тоже проломлена стена, то они сами могут вызвать полицию, и тогда твои показания очень даже пригодятся.

– У них не проломлена стена, – сердито возразила Снежана. – Неужели ты этого не понимаешь?

– Почему ты так в этом уверена?

– Потому что, если бы преступник нашел в квартире Лидии Андреевны то, что искал, он не полез бы в ателье. Понимаешь, со слов Вернера Фалька, его отец спрятал статуэтку в квартире, которая предназначалась семье Строгалевых. На скорую руку оборудовал тайник в стене. Это своеобразная ниша, которую потом закрывают листом дерева или неплотной кирпичной кладкой. Обнаружить это место можно простым простукиванием стен. Звук над полостью другой. Понимаешь?

– Пока да, – согласилась Лиля.

– Неизвестный приходил к Лидии Андреевне несколько ночей подряд, чтобы, усыпив ее, без помех простучать стены в библиотеке. И ничего не нашел. Сегодня он вернулся, чтобы закончить начатое, и пришел к выводу, что в стенах квартиры нет ниш. Точнее, скорее всего, он уже давно пришел к такому выводу и вернулся, чтобы еще раз простучать все и окончательно в этом убедиться.

– И почему он отправился искать статуэтку именно в твоем ателье?

– Потому что он знает, что я веду расследование, – уныло продолжала Снежана. – Это кто-то близкий. Тот, кто в курсе, что я была в квартире у Лидии Андреевны, а теперь хожу и задаю вопросы. Боюсь, ты права, я была не слишком осмотрительна. Вытащив мои ключи, он забрался в ателье, чтобы спокойно осмотреться и понять, что мне известно. А очутившись внутри, не смог избежать искушения и проверить стены в комнате, которая находится под библиотекой. В конце концов, он мог решить, что Клеменс Фальк спрятал статуэтку там. Доступ в магазин получить проще, чем в жилую квартиру, которая по какой-то случайности вполне могла достаться и не Строгалевым.

На мгновение у Снежаны возникло ощущение, что она только что сказала что-то важное. Черт, она совсем запуталась.

– Лиль, но и это не все, – проговорила она торжественно. – Понимаешь, Вернер сказал детективу, что его дед спрятал пуговицу в углубление, имеющееся во всех статуэтках, а потом замазал входное отверстие гипсом. Так вот в той статуэтке, что подарила мне Лидия Андреевна, днище тоже заделано гипсом. В ней нет дырки, а это значит, что Клеменс мог перепутать. И пуговица с изумрудами хранится вон в той балерине.

Она кивнула в сторону полки, и Лиля послушно посмотрела на кружевную танцовщицу в голубых цветах. Взгляд ее мгновенно стал цепким, внимательным, а сама она подобралась, как тигр перед прыжком.

– И ты до сих пор это не проверила? – спросила она.

– Я решила, что при свидетелях как-то надежнее.

– И в свидетели, как я понимаю, ты выбрала меня.

– Да.

– Вот спасибо. – Лилия Лаврова вздохнула. – Снежинка, у тебя просто талант втягивать меня в неприятности. Ладно, давай твою фигурку, посмотрим, что там.

Снежана послушно протянула ей фарфоровую статуэтку. Взяв ее в руки и покрутив в пальцах, гостья восхищенно присвистнула.

– Поразительной красоты вещь, конечно. С трех шагов кажется, что это настоящее кружево, и, только взяв в руки, понимаешь, что это все-таки фарфор.

– Я так впечатлилась этой красотой, что в первый же вечер прочитала про эти кружевные статуэтки все, что смогла найти. Даже не зная, что в них скрыта какая-то важная тайна. Эта танцовщица – один из образцов изделий, выпускаемых Мейсенской мануфактурой. В середине восемнадцатого века Европу захватила мода на фарфоровые изделия, и в небольшом городке Мейсен, расположенном в двадцати пяти километрах от Дрездена, было основано производство, специализирующееся исключительно на нем.

Лиля слушала внимательно, машинально поглаживая пальцами кружевные завитки. Вдохновленная ее искренним интересом, Снежана продолжила свой рассказ.

В далеком марте 1709 года немецкий алхимик Иоганн Бетгер передал представителю придворной канцелярии курфюрста Августа Сильного извещение о том, что закончил опыты по изготовлению фарфора. По утверждению ученого, полученные им образцы ничем не уступали в качестве знаменитому китайскому фарфору. Август Сильный своим указом повелел открыть Фарфоровую мануфактуру короля Польского и курфюрста Саксонского, и теперь Европа больше не зависела от чрезвычайно дорогого фарфора из Азии.

Полученные образцы обладали удивительной крепостью, не поддавались воздействию жары и кислот, при легком ударе издавали чистый, почти хрустальный звон. Неудивительно, что технология их изготовления держалась в строжайшем секрете. Мейсенские мастера также разработали стойкие пигменты из глазури, позволяющие расписывать изготовленные изделия. Основными рисунками стали цветы и кружевные узоры.

Очень скоро мануфактура начала изготавливать не только столовые и чайные сервизы, но и шкатулки, табакерки, письменные приборы, вазы, циферблаты часов, а главное – фигурки и статуэтки. Среди заказчиков Мейсенской мануфактуры числились князья Строгановы, Шереметевы и Юсуповы, особы королевских кровей со всей Европы, в том числе российская императрица Екатерина Вторая, а также знаменитый ювелир Карл Фаберже.

Очень скоро в отдельное направление Мейсенской мануфактуры выделился так называемый дрезденский фарфор, отличающийся одной особенностью – кружевной одеждой статуэток. Для их изготовления использовалось настоящее кружево, которое пропитывалось фарфоровой массой, еще влажным прикреплялось к уже готовым скульптурам, которые драпировались кружевом вручную, потом погружались в шликер. После термической обработки в печах при температуре в тысячу триста градусов текстильная кружевная основа сгорала, а ажурный фарфоровый узор оставался в веках.

– Теперь ты понимаешь, почему я не могла пройти мимо этой красоты? – блестя глазами, говорила Снежана. – Я делаю стойку на все, что связано с кружевами, а тут такая красивая история. Эти фигурки по новой технологии начали выпускать в конце восемнадцатого – начале девятнадцатого века, но до сегодняшнего времени их сохранилось не так и много. Фарфоровые кружева – вещь очень хрупкая, а потому эти балерины сейчас стоят очень дорого.

– И что, сейчас эту красоту уже не выпускают? – спросила Лиля. – Выглядит действительно фантастически. Как пышная пена настоящих кружев.

– Выпускают. После Второй мировой войны, когда Дрезден лежал в руинах и завод по изготовлению статуэток, конечно, был разрушен, нашлись энтузиасты, которые возродили его славу. Их звали Оскар и Джоанна Саар. Они перебрались в Ирландию и основали в графстве Лимерик фабрику «Irish Dresden», где по сей день изготавливается эксклюзивный высококачественный кружевной фарфор. Наряды старинных танцовщиц, как правило, украшены цветами в четырех оттенках: розовом, голубом, сиреневом и желтом. А у современных цветовая палитра расширена еще и за счет салатового, фиолетового, оранжевого, синего и белого. Каждая фигурка на основании имеет клеймо в виде ирландского клевера. Но эта балерина именно немецкая, на ней стоит знак Мейсенской мануфактуры – скрещенные мечи. Видишь? Просто они немного замазаны там самым цементом, которым заделано отверстие.

Лиля снова перевернула статуэтку и задумчиво осмотрела гипсовую кляксу, действительно отчасти закрывающую клеймо.

– И как ты предлагаешь проверить, есть ли что-нибудь внутри? Не можем же мы ее разбить?

– Разумеется, нет, – возмутилась Снежана. – Это произведение искусства, во-первых, и память о Лидии Андреевне, во-вторых. Я не собираюсь ее бить.

– Ладно. Давай поступим так. Я возьму статуэтку и покажу нашим экспертам. Обещаю вернуть в целости и сохранности.

– Лилька, спасибо. – Расчувствовавшаяся Снежана кинулась подруге на шею.

– Да ладно тебе. Мне уже и самой стало интересно, – улыбнулась Лиля.

Послышался звук открывающейся двери, в коридоре зазвенел голосок Танюшки, Ирина Григорьевна что-то ей отвечала.

– Фух, как мы вовремя закончили разговор, – обрадовалась Снежана и улыбнулась. – Не хочу тревожить маму. Пообедаешь с нами?

– Нет, побегу, – отказалась Лиля. – У меня сегодня еще куча дел, да и балерину твою нужно ребятам отдать. Снежинка, я только очень тебя прошу, никуда больше не лезь и ничего не предпринимай. Мы посмотрим, что скажут эксперты, и потом вместе примем решение, что делать.

После обеда Ирина Григорьевна собралась и ушла к приятельнице. Снежана помогла ей собрать судочки и баночки с приготовленной едой, закрыла за мамой дверь, уложила Танюшку. Убедившись, что дочка заснула, и, преодолев искушение тоже лечь вздремнуть, поскольку ночью ей удалось поспать совсем мало, она прошла в мастерскую, где на большом столе лежала разложенная ткань, из которой предстояло выкроить платье одной из постоянных клиенток.

Впрочем, до того, как приступить к работе, ей было необходимо закончить еще одно дело. Гинеколог Мария Александровна Шапкина вела сегодня прием до двух часов дня, поэтому оставалось совсем немного времени, чтобы застать ее на работе. Набрав найденный в Интернете номер, Снежана спросила, может ли она переговорить с доктором Шапкиной.

– А что вы хотели? – спросил ее милый девичий голосок. – Мария Александровна не дает консультаций по телефону. Мы можем записать вас на прием.

– Да, конечно, я запишусь, – торопливо ответила Снежана. – Просто мне нужно с ней переговорить. Она разрешила мне позвонить в клинику, чтобы уточнить кое-что перед приемом.

– Минуточку, я спрошу. Как ваша фамилия?

– Машковская. То есть Зимина. – Снежана пала духом, потому что такой пациентки у Шапкиной не было. Что ж, придется действительно тащиться в клинику. Тем более что и повод обратиться к гинекологу у нее, кажется, в самом деле есть.

– Я слушаю вас, – услышала она немолодой, но довольно звонкий голос в трубке. – Алло, что вы молчите? Мне сказали, что вы хотите меня слышать. Напомните, когда мы с вами встречались.

Снежана набрала в грудь побольше воздуха.

– Мария Александровна, мы с вами не встречались, – призналась она. – Меня зовут Снежана Зимина, я разыскиваю телефон вашей дочери Александры. Мне очень нужно с ней переговорить.

– О чем? У вас проблемы с сердцем?

Что? Почему с сердцем? Это у ее мужа проблемы с сердцем, потому что он ее разлюбил. Ах да. Александра Белокопытова же кардиолог.

– Нет. У меня нет проблем со здоровьем. Дело в том, что я собираю материал для книги о Надежде Андреевне Строгалевой. Это бывшая классная руководительница вашей дочери.

– Разумеется, я ее помню.

– В школе, куда я обратилась, мне сказали, что Александра была любимой ученицей Надежды Андреевны и может многое о ней рассказать. Видите ли, прошло много лет, и тех, кто может помочь, практически не осталось.

– Вам было бы правильнее обратиться к сестре Строгалевой. Они, как я слышала от Саши, были очень дружны.

Так, значит, Шапкина о смерти Лидии Андреевны еще не знает.

– Да-да. Я знакома с Лидией Андреевной и недавно мы встречались у нее дома. Она рассказала мне много интересных фактов, но все-таки воспоминания учеников – это совсем другое, тем более что сестра Строгалевой много лет жила и работала за границей. Кроме того, Лидия Андреевна умерла неделю назад.

– Что вы говорите, а я не знала, – произнес голос в трубке. Звучащее в нем огорчение было легким, как и положено, когда получаешь известие о смерти малознакомого человека.

– Вы дадите мне номер Александры?

Мария Александровна немного помолчала.

– Знаете что, – ответила она наконец, – давайте это вы оставите мне свой номер. Дело в том, что Саша сейчас в городе. Приехала к нам в гости. Я вернусь домой, сообщу ей о вашем звонке, и если она сочтет нужным, то сама вас наберет.

– Хорошо, – согласилась Снежана, которая не нашлась что возразить. – Запишите, пожалуйста, мой номер. И еще меня всегда можно найти в моем авторском ателье. Оно расположено на первом этаже того же дома, где жила Надежда Строгалева.

Распрощавшись с Шапкиной, она приступила наконец к работе. Дело спорилось, и к тому моменту, как выспавшаяся Танюшка известила ее о своем желании встать и отведать киселя с печеньем, платье было уже раскроено и готово к дальнейшей работе. Позвонив в ателье и попросив Катю подняться, чтобы его забрать, Снежана полностью погрузилась в приятные материнские заботы, из которых ее заставил вынырнуть лишь звонок Лилии Лавровой.

Бросив взгляд на часы, показывавшие половину шестого, она взяла трубку.

– Да, Лиль.

– Ну что, мои спецы разобрались с твоей балериной, – сказала Лиля звонко. – Во-первых, отверстие в постаменте фигурки заделано не гипсом. Это смесь обычного столярного клея и зубного порошка. Во-вторых, там внутри нет никакой пуговицы и никаких изумрудов.

Снежана испытала острый укол разочарования, тут же сменившийся любопытством. Она успела хорошо изучить Лилю, поэтому расслышала в голосе той нечто многообещающее.

– А что же там есть?

Лиля рассмеялась.

– Ничего от тебя не скроешь, дорогой мой сыщик. В фигурке балерины спрятана записка.

– Записка?

– Да. Клочок бумаги, оторванный то ли от края газеты, то ли, что скорее, от листа упаковочной бумаги. И на нем чернильным карандашом намусолены отдельные слова, причем на немецком языке. Бумажка довольно ветхая, чуть ли не рассыпается. Ее спасло только то, что хранилась она без доступа воздуха и света.

– Лилька, что ты меня мучаешь? – жалобно спросила Снежана. – Что там написано-то?

– Всего несколько слов. «Ihre Wohnung. Zimmer rechts. Untere Ecke der rechten Wand».

– Лиля, я не настолько хорошо понимаю по-немецки.

– Это переводится как «Твоя квартира. Комната справа. Нижний угол правой стены». В общем, ты оказалась права, Снежинка. Этот пленный немец действительно замуровал статуэтку в стену и, похоже, оставил своей возлюбленной записку с указанием, где именно ее искать. Или это она сама с его слов записала.

– У меня есть образец его почерка, – вспомнила Снежана. – В квартире Лидии Андреевны в ящике стола лежат два письма Клеменса Фалька, написанные им Надежде в начале девяностых годов. Я их сфотографировала, но не успела перевести. Времени не было. Сейчас я тебе пришлю.

– Ну, ты даешь, – искренне восхитилась Лиля. – По-моему, тебе нужно срочно менять профессию, становиться опером и работать с Зиминым в паре. Присылай. Я попрошу Лавру, она переведет. Моя свекровь свободно говорит по-немецки. Записку мне как раз она и перевела.

– Лиль, эта записка все еще больше запутывает.

– Почему?

– Если Клеменс оставил статуэтку именно там, где написал в записке, то за четыре ночи преступник должен был обнаружить нишу и достать сокровище. А он этого не сделал, более того, зачем-то полез ко мне в ателье, хотя квартиру обыскал на совесть. Получается, балерины в стене нет. Точнее, ниши нет. И получается, что либо Надежда Строгалева все-таки достала пуговицу из тайника и перепрятала ее в другое место, либо мы в чем-то ошибаемся.

– Ладно, не журись, – успокаивала ее Лиля. – Письма переведем, а потом я подумаю, под каким предлогом можно попасть в квартиру Строгалевых.

Они попрощались, но мозг Снежаны продолжал напряженно работать. Она упустила что-то важное. Такое, что не позволяет ей посмотреть на проблему под более широким углом. Дочь мешала думать, потому что тянула Снежану играть. Пришла мама, тут же принявшаяся рассказывать о том, как себя чувствует ее приятельница, и окончательно сбила дочь с мысли.

Зазвонил телефон. Высветившийся на экране номер был незнакомым. Снежана взяла трубку.

– Алло, слушаю.

– Здравствуйте. Это я вас слушаю, – сообщил довольно мелодичный голос в трубке. – Моя мама сказала, что вы меня искали. Меня зовут Александра Белокопытова.

* * *

Наши дни. Убийца

Все шло не по плану. А казалось, так точно все рассчитал. Благодаря болтливости старого немца, которому, похоже, нравилось растравлять старую рану и вспоминать, куда именно он припрятал украденную из дома Строгалевых балерину, место нахождения клада было известно с точностью до пары метров.

Дом, квартира, комната, даже стена. Попасть в квартиру оказалось совсем несложно. Живущая там старуха привечала гостей, потому что страдала от неизбывного одиночества. Старую сволочь покарал бог за то, что ее старшая сестра когда-то отказалась от своего ребенка. Обе доживали свой век, воя на луну. За чашку воды платили чужим людям. Благо денежки у них всегда были.

В этом тоже крылась огромная несправедливость судьбы. Надежда и Лидия Строгалевы словно родились с серебряной ложкой во рту и всю жизнь как сыр в масле катались благодаря денежкам папаши обеих сестер и мужа младшей. А сами понятия не имели, что значит трудиться до седьмого пота, зарабатывая деньги, которых хватило бы на минимально приличную жизнь.

То, что ни одна из них не заполучила еще и клад, оставленный в их доме Клеменсом Фальком, было более чем справедливо. Надежда про сокровище знала, а вот вытащить его не решилась. До самой смерти берегла страшную тайну, которая никому так и не принесла пользы. А Лидия и вовсе была не в курсе, хотя вот уж кто нашел бы применение денежкам, так это она.

Да, попасть в квартиру и осмотреться оказалось плевым делом. То, что стену, в которой была замурована статуэтка, не закрывали книжные шкафы, громоздящиеся напротив, можно было счесть благоприятным знаком. Двигать эту мебель бесшумно было совершенно невозможно, даже с учетом того, что старуха крепко спала под воздействием веронала.

Запасы этого лекарства хранились дома довольно давно. Когда-то много лет назад из-за неурядиц в личной жизни возникли проблемы с бессонницей, а веронал тогда был ходовым лекарством, вот и остался. Много раз хотелось его выбросить, да рука не поднималась. Как предчувствие какое, ей-богу.

Куда его подсыпать, тоже оказалось нетрудно решить. Старуха сама проболталась, что по утрам заваривает в термосе шиповник, который принимает на ночь. Всего-то и оставалось, что нанести ей второй визит по не вызывающему подозрений поводу и высыпать веронал в банку. А еще сделать копии ключей, лежавших на тумбочке в прихожей. В первый поход к бабке их удалось заметить, а во второй получилось отпечатать слепки на захваченном с собой куске пластилина.

Тайный визит в квартиру состоялся на следующую же ночь. Правда, сразу начинать поиски было неправильно. Следовало убедиться, что сон бабки достаточно крепок, а заодно как следует оглядеться в помещении, где предстояло действовать. Аккуратно осмотреть удалось всю квартиру, кроме спальни, заходить в которую казалось страшновато. Там, в спальне, еще имелся сейф с драгоценностями и валютой, но искушение воспользоваться старухиным сном и взломать еще и его преодолевалось довольно легко. Никакие украшения не могли сравниться с тем призом, который ждал своего часа в стене. А значит, следовало проявлять хладнокровие.

На вторую ночь было положено начало методичному простукиванию стен. К огромному удивлению, оно ничего не дало. С первой попытки найти полость, скрывающую статуэтку, не вышло. Ровные аккуратные удары производили совершенно одинаковый звук. На третью ночь была предпринята еще одна попытка. И на всякий случай простуканы все свободные стены в библиотеке. Безрезультатно.

Оставался шанс, что Фальк перепутал левую стену с правой и искомая ниша все-таки спрятана за книжными стеллажами. Это было проблемой. Огромной проблемой, которую представлялось возможным решить, только полностью удалив старуху из квартиры. За ночь, да еще со спящей в соседней комнате бабкой, точно было не справиться. Правда, имелся еще один путь – обследовать стены в квартире с помощью дефектоскопа, который точно бы указал наличие полостей в стене. Если пользоваться дорогим, то можно попробовать сделать это и через книги, сигнал пройдет через их толщу.

Дефектоскоп заказал заранее, потому что предприимчивый человек никогда не надеется на случай и рассматривает разные варианты, просто прибор пришел не сразу, а потому для того, чтобы его применить, пришлось идти в квартиру бабки четвертую ночь подряд.

Ну кто мог подумать, что ее реакция на веронал будет именно такой? Он не погружал старуху в сон, а лишь вызывал спутанность сознания и слабость, не позволяющую встать с кровати. Однако она слышала тихие шаги и стук, связала их со своим странным состоянием, догадалась, что оно вызвано выпиваемым на ночь отваром, и в эту проклятую четвертую ночь просто не стала его пить.

В библиотеке она появилась неслышно. Просто выросла за спиной, как чертово привидение. Времени на то, чтобы принять решение, не оставалось. И времени спрятать лицо не оставалось тоже. Как и придумать объяснение своему присутствию в ее квартире в неурочный час. Разумеется, она не могла не узнать, кто перед ней. Возможно, если бы времени было чуть больше, то получилось бы как-то выкрутиться, задурить бабке голову, найти другую причину, тем более что она не знала про статуэтку в стене. Но страх плохой советчик.

Удар все тем же дефектоскопом был нанесен машинально. Скорее, рука размахнулась еще до того, как мозг осознал, что именно происходит. Старуха упала как подкошенная, дополнительно ударившись все тем же правым виском о край дубового стола. Скорее всего, смертельным-то стал именно этот второй удар, а вовсе не первый, нанесенный человеческой рукой. Кто теперь узнает. Инсценировать несчастный случай получилось легко: всего-то подтащить стремянку к телу и рассыпать несколько книжек. Повезло, что перед выходом из спальни бабка надела халат. Вряд ли ее желание влезть по лестнице в ночной рубашке выглядело бы столь же естественным. Халат делал версию несчастного случая практически неуязвимой.

О своих отпечатках можно было не беспокоиться. Умный человек не ходит на такое дело без перчаток. Да и останься где-то отпечатки, их легко можно было бы объяснить своими предыдущими визитами в квартиру. Они были совершены с ведома хозяйки, и скрывать их бессмысленно и не нужно.

Оставалось только забрать банку с остатками веронала. Конечно, маловероятно, что кто-то усомнится в естественной смерти старухи и полезет что-то искать, однако шиповник, останься он на своем месте, мог заварить кто-нибудь другой. Зачем допускать случайные оплошности и вытекающие из них лишние вопросы.

Банка была красивая, расписанная вручную. Выбрасывать ее вдруг стало необычайно жалко. Да и не могла банка стать уликой. Бабка вполне могла подарить ее во время последней их встречи. Содержимое убийца вывалил в сугроб у своего подъезда и заспал снегом. По весне веронал растает вместе со снегом, а шиповник смешается с прошлогодней листвой, да и не придет в голову никому его тут искать. Отмытую до скрипа банку спрятал в шкаф, на самую верхнюю полку, до лучших времен. Кто может залезть в шкаф на этой кухне? Да никто. Как говорится, чужие здесь не ходят.

Теперь оставалось понять, как действовать дальше. По большому счету катастрофы не произошло. После похорон квартира какое-то время простоит пустая. Наследничкам понадобится время, чтобы воспользоваться своими правами. С ходу менять старинные замки они тоже вряд ли станут, значит, нужно немного выждать, всего пару дней, не больше, а потом снова наведаться в квартиру с дефектоскопом. На этот раз и шкафы можно будет отодвинуть. Никто не помешает.

Немного смущало, что о существовании пуговицы знали и другие люди. И так уж случилось, что все они сейчас были здесь, в городе, собравшись в один момент в одном месте. А вот по случайности ли? Операция по извлечению клада готовилась два месяца. Нужно было все продумать, предусмотреть, составить безукоризненный план и претворить его в жизнь. Так почему же все остальные появились рядом именно сейчас? Тоже готовились? Или кружат коршунами, чтобы в последний момент урвать свое? Эта мысль в последнее время занимала все мысли, не давая спать по ночам.

Внезапное появление этой бабы, сующей нос в прошлое Строгалевых, оказалось второй досадной неожиданностью. Она точно что-то знает, вот только откуда? Ее ателье оказалось прямо под квартирой Строгалевых, а квартира в аккурат над нею. Это совпадение или нет? Почему эта самая Снежана Машковская ходит по городу и задает странные вопросы? Что именно ей известно?

То, что она посреди ночи не побоялась высунуть нос из своей квартиры, признаться, сильно удивило. Прежде она не слышала никаких звуков, а в этот раз то ли не спала, то ли просто была настороже, потому что что-то подозревает. Убивать ее, разумеется, категорически нельзя. Смерть старухи удалось выдать за несчастный случай, повторно так не повезет.

Пока она была в отключке, удалось обыскать помещение ее ателье. Ключи у этой дурынды были с собой. Мысль, что Клеменс Фальк действительно ошибся или просто забыл, что спрятал статуэтку в стену на первом этаже, а не на втором, была внезапной, но проверить ее все-таки стоило. Когда дефектоскоп показал наличие ниши в стене, в том самом месте, о котором и говорил немец, просто на один этаж ниже, сердце на мгновение замерло, а потом застучало с удвоенной скоростью, понеслось в диком темпе вскачь. Неужели все-таки повезло?

Вскрыть нишу не составило труда. Надежда на то, что клад там, была всепоглощающей, и осознание того, что подвернувшиеся под руку портновские ножницы вспарывают гипсокартон, которого в 1948 году не было и в помине, пришло лишь тогда, когда глаза увидели, что действительно имеющаяся в стене ниша совершенно пуста.

От отчаяния хотелось завыть, громко, отчаянно, но делать этого было нельзя. Ни в коем случае. Несмотря на то что этот чужой, успевший стать ненавистным дом спал, громкие звуки могли привлечь внимание. Да и оставшаяся лежать на площадке второго этажа стерва вот-вот очухается. Не хотелось бы встретиться с ней еще раз. Не сегодня, хотя рано или поздно все равно придется.

Чтобы понять, что именно знает Снежана Машковская, встретиться с ней необходимо. От результата этой встречи, возможно, будет зависеть успех всей операции. А еще ее жизнь. Если она действительно что-то знает, то оставлять ее в живых нельзя ни в коем случае. Дело в том, что убить оказалось очень просто. Это представлялось непостижимым, но, только убив в первый раз, понимаешь, как легко можно делать это снова и снова. Особенно если жертва даже не подозревает, что ее враг вышел на охоту. Не надо ей было влезать в это дело, только и всего.

Одно понятно точно: ее ателье ни при чем. Клеменс Фальк не ошибся и не перепутал. Он действительно замуровал чертову статуэтку в будущей квартире Строгалевых, а это означало, что туда придется наведаться еще раз. После случившегося ночью это вряд ли возможно. Наверняка Машковская подняла шум, получив по голове, а значит, визит под покровом тьмы невозможен. Что ж, есть другой способ попасть туда на вполне легальных основаниях. Скорее всего, сегодня к вечеру уже будет получен ответ, когда можно это сделать.

Несмотря на задержку и непредвиденные обстоятельства, ничего еще не было потеряно. Надо только не распускаться, держать себя в руках, зажать нервы в кулак. С имеющимся за плечами жизненным опытом это не так уж и сложно. Итак, встретиться с Машковской, чтобы узнать, что ей известно. Это раз. Получить разрешение на то, чтобы оказаться в квартире. Это два. Спокойно, обстоятельно и без ненужной спешки обследовать дефектоскопом все комнаты и стены. Найти, где спрятана фигурка с сокровищем. Это три.

Останется только придумать, как взломать стену, чтобы никто не догадался, кто именно это сделал. Это будет сложнее всего, но придумать можно, лишь бы точно знать, где именно спрятано сокровище. Это четыре. Раз – два – три – четыре… Всего четыре шага. Так мало и так много. Когда-то, когда эта операция только задумывалась и начиналась, казалось, что все будет гораздо проще.

В памяти вновь всплыло лицо старухи в тот момент, когда она сначала увидела, а потом узнала человека, пробравшегося в библиотеку. Еще бы, ведь именно этот человек был у нее всего пару дней назад и никак не мог очутиться здесь снова, да еще ночью. Недоумение, удивление, негодование сменялись на ее лице так отчетливо, что можно было предугадать, что старая карга обязательно поднимет крик.

Бояться надо было, впрочем, вовсе не неминуемого позора. А того, что все дело окажется спущенным в унитаз. Если она узнает про пуговицу, ни за что ее не отдаст. Если не узнает, все равно больше никогда не пустит в свою квартиру, а значит, с мечтой о драгоценной антикварной вещице можно будет распрощаться.

Да, то, что сделано, было всего лишь неприятной необходимостью. Обойтись без убийства бабки не получилось. Что ж, с самого начала такой вариант тоже рассматривался. Пусть подспудно, но его приходилось держать в голове. Уж себе-то можно сказать правду. Раз – два – три – четыре…

Проникнуть без спроса в чужую квартиру. Это раз. Подсыпать веронал. Это два. Убить старуху. Это три. Ударить по голове Снежану Машковскую и похозяйничать в ее ателье. Это четыре. Когда столько раз преступил закон, все остальные прегрешения уж точно не будут иметь значения. Одним больше, одним меньше. Для божьего суда, не для людского. Человеческого суда можно не бояться, потому что убийство бабки никто и никогда не докажет. Похороны состоялись. Уголовное дело не возбуждено. И даже если эта самая швея с излишне длинным носом поднимет шум, найти того, кто огрел ее по тупой башке, все равно невозможно. Никаких следов в квартире не оставлено. Кроме тех, которые там могут быть. Впрочем, эти мысли уже приходили в голову. Можно не повторяться.

Над чем надо было подумать, так это над тем, где и когда встретиться с Машковской. Главная сложность состояла в том, что их встреча должна была начаться как совершенно мирная, практически дружеская. Такой она может и остаться, если выяснится, что этой бабе ничего не известно, информацию она собирает просто из излишнего любопытства, а у квартиры старухи оказалась ночью из-за него же. То, что мозгов у нее нет, совершенно очевидно. Умный человек посреди ночи не выскочит в подъезд только потому, что услышал подозрительный шум.

Если же выяснится, что она целенаправленно ищет именно изумруды и отступать не намерена… Что ж, ее просто надо будет заставить замолчать навсегда. А значит, место их встречи должно быть выбрано с учетом этого печального обстоятельства. Для нее, Снежаны, печального, само собой.

Весь день мысли то и дело возвращались именно к Машковской. О ней думалось больше, чем, собственно, о деле. Это казалось неправильным и нелогичным, но все ее действия были именно такими – нелогичными, а потому вселяли тревогу. И уже к вечеру того же дня выяснилось, что Машковская сделала следующий шаг, который тоже практически невозможно было предугадать. Вот же чертова баба, а. Даже удар по голове ее не отучил совать свой нос в чужие дела. Как говорится в таких случаях, хорошо, что мозгов нет, а то бы было сотрясение.

Еще через пару часов для их завтрашней встречи все было готово. Место выбрано идеально, лучше и не придумаешь. Если ей доведется уйти оттуда на своих ногах, то она даже ничего не заподозрит. Если суждено остаться… Что ж, подозрение падет на другого человека. Совсем другого.

Слабая улыбка тронула губы. Этот другой тоже сделал все, чтобы навлечь на себя неприятности. Он поступил подло, фактически предал. А за предательство нужно платить. Если придется убить Машковскую, то все будет обставлено так, как будто это он ее убил. И именно из-за пуговицы. Этот человек тоже про нее знает, а то, что не собирался на самом деле ее искать, так пусть это полиции объясняет. Итак, мизансцена завтрашней встречи выстроена. Как и алиби на это время. Если оно понадобится, конечно. Да. Все готово. Осталось только сделать один телефонный звонок.

Глава восьмая

Наши дни. Снежана

Встреча с Александрой Белокопытовой была назначена на десять утра. Александра Дмитриевна пригласила ее домой, сказала, что ей так удобнее, а Снежана не стала отказываться. Подняв и накормив Танюшку, она сдала ее маме и пошла собираться. Почему-то перед доктором Белокопытовой ей не хотелось ударить лицом в грязь, а потому Снежана выбрала изумрудно-зеленую шелковую блузку, украшенную кружевами, разумеется сплетенными собственноручно, и шерстяные черные брюки, красиво облегающие фигуру.

За полтора месяца, прошедшие с того дня, как муж съехал от нее в новую, точнее, старую жизнь, она, оказывается, здорово похудела. Брюки на талии пришлось поддержать поясом. Снежана как раз застегивала ремень, когда у нее зазвонил телефон. Тетушка. Вот уж у кого талант всегда звонить в неурочное время.

– Тата, здравствуй, – скороговоркой сказала Снежана, потому что до встречи с Белокопытовой оставалось пятнадцать минут, а опаздывать она не любила. Считала невежливым. – Если у тебя не очень срочно, то можно, я тебе перезвоню? У меня важная встреча.

– Да, моя дорогая. Конечно. Я только очень быстро скажу тебе, что мой детектив прислал новый отчет. Ему перезвонил Вернер Фальк. Сказал, что нашел визитную карточку того человека, который приходил к нему несколько лет назад, представившись потомком Марка Шварцмана. Ну, помнишь, я тебе рассказывала.

– Конечно, помню, тетя, – с укоризной ответила Снежана. – Мне нужно бежать, так что ты мне потом все подробно расскажешь.

– Хорошо-хорошо. – Татьяну Елисееву-Лейзен было не так просто сбить с панталыку, и разговор она всегда заканчивала тогда, когда сама считала это необходимым. – Вернер не вспомнил его имя, когда мой детектив к нему приходил, но вчера нашел визитку, которую тот человек ему вручил. Он бросил ее на полку, а тут вспомнил об этом и решил найти.

Смирившись с неизбежным и прижимая трубку к уху, Снежана прошла в прихожую, нагнулась, надевая сапожки, машинально слушая журчащий в трубке тетушкин голос.

– Этого человека зовут Пауль Майер, – услышала она и выронила трубку, с грохотом упавшую на пол.

– Как? – спросила она помертвевшими губами, подобрав телефон.

– Пауль Майер. Тебе что, что-нибудь говорит это имя?

Это имя говорило Снежане Машковской слишком много. Во-первых, именно так звали нового мужа Марии Зиминой, бросившей первого супруга, укатившей в Германию и сейчас ждущей второго ребенка. А во-вторых, несколько дней назад Пауль Майер точно был здесь, в Вологде, потому что водил дочь своей жены в пиццерию. Зимин тогда остался у них ужинать, потому что Ксюша с Паулем ушла есть пиццу. Из-за этого он не торопился домой.

Майер был потомком Марка Шварцмана и приходил к Вернеру Фальку, чтобы узнать о судьбе пуговицы с изумрудами. Спустя какое-то время Майер приехал в их город в командировку, потому что был связан рабочими отношениями с одним из местных заводов. Майер увез из этого города жену. И Майер был здесь в то время, когда кто-то убил Лидию Андреевну. Интересно, а сейчас он все еще здесь? Мог он быть тем человеком, который прошлой ночью ударил ее саму по голове? Так. Стоп. Торопиться нельзя. Нужно как следует все обдумать. Обдумать и звонить Зимину. От этого теперь точно никуда не деться.

– Тетя, я все поняла, – проговорила она в трубку. – Ты огромный молодец, а твой детектив заслуживает повышенного гонорара. Я перезвоню тебе, когда вернусь, и обязательно все расскажу про Пауля. Я тебя целую.

– И я тебя целую, моя дорогая. Береги себя, – смилостивилась наконец Тата и отключилась.

Крикнув маме, что она уходит, Снежана выскочила в подъезд и понеслась вниз по лестнице, чтобы ее опоздание не выглядело совсем уж неприличным. Она так спешила, что с разбегу чуть не ткнулась головой в живот поднимающейся по лестнице домработнице Галине Михайловне. В сопровождении двух молодых женщин та направлялась к квартире Лидии Андреевны.

– Снежаночка, дорогая, – воскликнула Галина Михайловна, – куда же ты так несешься-то?! Ничего не случилось у вас?

– Нет-нет, просто тороплюсь по делам. Здравствуйте.

– Здравствуй, милая. А я вот Мариночку веду хозяйство смотреть. Мариночка – дочка Ирмы Константиновны, жить тут будет. А это подружка ее. Ты заходи, чтобы банку из-под печенья забрать.

Лицо подружки показалось Снежане смутно знакомым, но она так спешила, что вникать в детали было уже совсем некогда.

– Да-да, я забегу, но потом. Я сейчас очень тороплюсь, но спасибо.

Мысль, пришедшая ей в голову, была настолько внезапной, что Снежана снова резко остановилась, словно натолкнувшись с разбегу на стену. Домработница говорила, что в последнее время к Лидии Андреевне приходило много народу. Значит, она их видела.

– Галина Михайловна, а можно я вам покажу фотографию одного человека? Мне важно знать, приходил он к Лидии Андреевне или нет.

– А чего ж не посмотреть. – Домработница пожала плечами. – Ты, может, зайдешь или так и будем в подъезде стоять?

Прояснить ситуацию сейчас было важнее, чем не опоздать на встречу. Александра Белокопытова ждет ее дома и никуда не уйдет, а Галина Михайловна покажет новой хозяйке ее владения, удалится – и ищи ее потом.

– Можно я зайду? – спросила она у Марины, поскольку того, по ее понятиям, требовали правила приличия.

Молодая женщина пожала плечами:

– Пожалуйста.

Зайдя в уже знакомую до мелочей прихожую, Снежана достала телефон, открыла соцсеть, зашла на страницу Зимина, оттуда к Ксюше и быстро долистала фотографии до нужной. На ней дочь ее мужа стояла в обнимку с матерью и представительным светловолосым мужчиной с аккуратной бородкой. Паулем Майером.

– Скажите, вот этот человек у Лидии Андреевны бывал?

Домработница взяла в руки телефон, всмотрелась, задумчиво пожевала губы.

– Ферт-то этот? Захаживал. Я прибираться как раз закончила, а тут он в дверь звонит. Я ему открыла, он Лидию Андреевну спросил, голубушку мою. Она к нему и вышла.

– А как он представился? Что сказал?

– Чего не знаю, того не скажу. Я ее позвала да и ушла сразу. Нет у меня привычки такой – чужую беседу слушать. А потом я его еще раз видала. Но уже на улице. Это было, когда я еду на поминальный стол готовила, но он сюда не поднимался. Я в окно его увидала. Он во дворе покрутился да и ушел.

Если у домработницы не имелось привычки подслушивать чужие разговоры, то про подружку Марины этого не скажешь. Снежана заметила, что та навострила уши, хотя изо всех сил старалась делать незаинтересованный вид, и снова подумала, что где-то уже видела эту женщину. Может, та приходила в ателье? Правда, заказчицей точно не была, всех своих клиенток Снежана хорошо помнила в лицо.

Впрочем, сейчас важно было совсем не это. Пауль Майер, прямой потомок Марка Шварцмана, приходил к Лидии Андреевне и до, и после ее смерти. Это, конечно, не доказывает его вину, но выглядит подозрительно. Ужасно не хочется этого делать, но надо звонить Зимину. Снежана бросила взгляд на часы и охнула. Ровно десять. Она все-таки опоздала.

– Спасибо, Галина Михайловна, я побежала, потому что меня ждут. Марина, если вы не возражаете, то я заберу свою коробку из-под печенья позже. Не хочу сейчас снова подниматься к себе.

– Да, конечно. Галя, вы мне покажете, какую именно коробку я потом должна буду отдать? У тети Лиды в доме хранится огромное количество всяких жестяных емкостей.

Шагнувшая к двери Снежана снова остановилась.

– Да! – сказала она с жаром. – Некоторые такие красивые. К примеру, Лидия Андреевна показывала мне совершенно потрясающую банку из-под кофе, вручную расписанную в какой-то восточной технике. Такие яркие листья с прожилками из витой проволоки. Филигранная работа, такая красивая.

– Не знаю, для меня это просто старый хлам, – засмеялась Марина. – На мой взгляд, упаковка имеет чисто утилитарную функцию и, выполнив свое назначение, должна уничтожаться. Иначе в квартире копится куча барахла, съедающего пространство. Или я просто долго жила в маленькой квартире, где каждые пятьдесят сантиметров имели значение. Не знаю. Мы планируем переезд сюда, в квартиру тети, потому что с тремя детьми в нашей двушке никак не разместиться, но, чувствую, хлам отсюда нам придется вывозить несколько дней. Так что, если хотите, я подарю вам эту банку из-под кофе.

– Да, спасибо, – лицемерно согласилась Снежана, знавшая, что никакой банки в квартире нет. Получается, Марина этого не знала. Или просто притворяется? Господи, как понять? Какое это трудное дело – собирать информацию и делать выводы. – Все, до свидания. Я уже опоздала просто неприлично.

Она выскочила из квартиры, кубарем скатилась с лестницы, толкнула подъездную дверь, очутилась на морозной улице, свежевыпавший снег на которой немного слепил глаза, быстрыми шагами пошла, почти побежала в нужную сторону, внутренне ужасаясь своему неприличному опозданию.

Мелькнула мысль позвонить мужу сейчас, по дороге, пока не ясно, насколько затянется встреча, которая еще не началась. Снежана достала из кармана телефон, но нажать на кнопку не успела, потому что он зазвонил у нее в руке. Белокопытова.

– Доброе утро, Снежана, – услышала она приятный голос пока незнакомой женщины. – Я звоню уточнить, ждать ли мне вас. Если вы не придете, то я займусь своими делами.

– Нет-нет, я уже бегу, – извиняющимся тоном сказала Снежана. – Александра Дмитриевна, простите меня за опоздание, обычно я крайне щепетильна в этих вопросах, просто меня задержала соседка. Я буду через десять минут.

– Не торопитесь, – со смешком в голосе успокоила ее Белокопытова. – Я никуда не тороплюсь, и еще пять минут ничего не решают. Я просто хотела узнать, не передумали ли вы. Если нет, то я дома и вас жду.

Отключившись, Снежана прибавила шагу. По здравом размышлении, она решила сейчас мужу не звонить. Во всем, что касалось дела, Зимин был редкостным занудой, а потому наверняка начнет выспрашивать детали и задавать уточняющие вопросы. Если же еще добавить головомойку, неминуемую после того, как он узнает про нападение на лестничной площадке, то за то время, пока Снежана будет идти до дома Александры, они точно не уложатся.

Нет, сначала она добудет дополнительную информацию, которая ляжет в общую картину отдельными кусочками пазла, а уже потом позвонит мужу и во всем ему сознается. Конечно, влетит ей знатно, но и молчать дальше нельзя. Если Лидию Андреевну убил Пауль Майер, то он опасен для Ксюши. И Зимину требуется это знать, чтобы позаботиться о своей дочери.

К подъезду, где жили Шапкины, Снежана подошла в пятнадцать минут одиннадцатого. Не так уж сильно она опоздала, хотя нужно будет снова попросить прощения. Она позвонила в домофон, и ее пустили внутрь. Нужная квартира оказалась на третьем этаже. Загодя открыв дверь, на пороге уже стояла женщина лет пятидесяти, красивая и очень приятная. Не обманул голос.

– Проходите, – сказала она, пропуская Снежану в квартиру. Та зашла внутрь и увидела немолодого мужчину, седого, когда-то красивого, видно, что сейчас не очень здорового. – Знакомьтесь, это мой папа, Дмитрий Васильевич.

– Очень приятно. Меня зовут Снежана Машковская. То есть по мужу я Зимина, но так и не привыкла представляться новой фамилией.

– Очень вас понимаю, я после замужества привыкала к тому, что я больше не Шапкина, а Белокопытова, года три, не меньше. – Александра засмеялась. Смех у нее тоже был приятный, звонкий, располагающий к себе. – И после развода не стала менять фамилию. Решила, что с ума сойду переучиваться обратно. Да и подумала, что одна фамилия с дочерью в будущем избавит меня от многих проблем.

Снежана невольно вздохнула. А вдруг у нее впереди тоже развод. И что? Она останется Зиминой, чтобы иметь с Танюшкой и будущим ребенком одинаковую фамилию, к которой так и не привыкла? Или с облегчением снова станет Машковской? «С облегчением»… Что ж, по крайней мере, самой себе она только что сказала правду. Неужели она действительно так подумала о разводе? Получается что? Она не хочет больше жить со своим мужем?

Думать об этом, впрочем, сейчас не стоит. Ее настойчиво приглашали пройти в гостиную, и, сняв полушубок, который она надела с «парадными» черными брюками, и ботиночки на меху, она послушно прошла за хозяйкой в гостиную, оказавшуюся типичной советской, с мягким уголком и довольно объемной стенкой, как в просторечии назывался в годы ее детства мебельный гарнитур.

Видимо, лицо ее невольно отразило испытываемое удивление, потому что хозяйка улыбнулась.

– Мои родители – люди старомодные. Тут все так же, как было в тот год, когда я окончила школу и уехала учиться в Питер. Вы знаете, двум врачам в конце восьмидесятых – начале девяностых годов было не так-то просто учить ребенка в большом городе. Мне даже комнату в коммуналке снимали, чтобы я, единственная балованная дочь, не узнала ужаса студенческой общаги. От незапланированной беременности и раннего брака, оказавшегося не очень удачным, как всегда и бывает, меня это, правда, не уберегло.

– Поздние браки тоже не всегда бывают удачными, – вздохнула Снежана, все еще ошарашенная открытием, что про возможный развод она подумала с облегчением.

– Наверное, это лотерея, и так можно сказать вообще о любых отношениях. – Белокопытова тоже вздохнула, видимо вспомнив что-то свое. – А вообще, если честно, основная проблема заключается в том, что очень часто мы, глядя на человека, словно не видим его. То есть видим, конечно. И вроде даже знаем про его отношение, и принимаем это как должное, а спохватываемся лишь тогда, когда теряем.

– Лицом к лицу – лица не увидать, – вздохнула Снежана.

– Да-да, Есенин был прав. Великое видится на расстоянии. И хорошо, если ты успеешь это оценить, когда еще можно что-то исправить.

Возможно, Александра имела в виду что-то личное, но Снежана вдруг решила, что она говорит про свою учительницу Надежду Андреевну и ее несчастную любовь к Клеменсу Фальку, которую Строгалева пронесла через жизнь, а когда окончательно потеряла надежду – умерла.

Надежда потеряла надежду. Разум на мгновение погрузился в невольный лингвистический каламбур, но Снежана заставила себя сконцентрироваться и вернуться к тому важному разговору, ради которого сюда пришла.

– Александра Дмитриевна, у меня будет к вам просьба. Расскажите, пожалуйста, все, что вы знаете о вашей классной руководительнице. Дело в том, что у меня есть пожилая родственница в Швейцарии, и семья ее друга, к сожалению давно скончавшегося, узнала, что она бывала в нашем городе, а потому попросила собрать информацию о том времени, которое он здесь провел. Его звали Клеменс Фальк.

По тому, как вздрогнула Александра, Снежана поняла, что той знакомо это имя. Что ж, уже немало.

– Вы можете звать меня просто Сашей. Но в телефонном разговоре вы сказали моей маме, что готовите книгу про Надежду Андреевну. Что-то поменялось?

Снежана прикусила язык. Ну да, когда врешь, нужно быть готовой к тому, что тебя поймают. Нет, наверное, прав Зимин, не годится она в сыщики, может, действительно, не надо и начинать.

– Одно другого не исключает, – проговорила она, чуть нервно. – Просто сказать про книгу проще, чем объяснить сложные связи моей тети с семьей Фальк. Но вы можете убедиться, что я не вру. Достаточно забить в поисковик имя моей тетки, чтобы понять, что она действительно существует и в своем преклонном возрасте регулярно втягивается в авантюры. Татьяна Елисеева-Лейзен, могу дать и английскую транскрипцию имени.

– Погодите, вас же зовут Снежана Машковская. Это вы пару лет назад нашли кружевную карту, на которой было отмечено место нахождения старинного сапфирового креста? – воскликнула Белокопытова. – Я читала об этом случае, и мы с родителями даже ходили в музей, чтобы посмотреть на этот крест. И ваша тетушка из Швейцарии, кажется, была похищена в ходе этой удивительной истории.

– Да-да. Именно под впечатлением от этой истории господин Вернер Фальк и попросил через тетю, чтобы я собрала информацию о том времени, которое его отец провел в вологодском лагере для военнопленных. Я не могу вести официальное расследование, только любительски собирать информацию, поэтому сделала то, что возможно, сходила в школу, где работала Надежда Андреевна, и там мне назвали трех ее любимых учеников, в том числе вас.

– Расследование чего? – спросила Александра и, видя Снежанино недоуменное лицо, уточнила: – Вы сказали, что не можете вести официальное расследование, но сбор информации о военнопленном, жившем здесь семьдесят пять лет назад, не подходит под это определение. Тогда что именно вы расследуете?

Снежана уже во второй раз прикусила язык. Несомненно, Александра Белокопытова была очень умной женщиной. Ее нельзя недооценивать.

– Я немного не так выразилась, – попыталась выкрутиться она, стараясь улыбаться обезоруживающе. – Разумеется, речь идет просто об информации.

– Наверное, вам было бы лучше поговорить с сестрой Надежды Андреевны. Ее зовут Лидия, и она, как мне кажется, была знакома с господином Фальком. Конечно, в те годы она была совсем еще ребенком, а потом много лет работала за границей, но все-таки наверняка является гораздо лучшим источником, чем я. Я могу сказать вам, где она живет.

Снежана немного подумала, стоит сейчас сказать правду или лучше смолчать, и решила, что хуже не будет. Ей нужно вывести собеседницу на откровенность, а сделать это можно, только будучи откровенной самой.

– Я встречалась с Лидией Андреевной, – сказала она. – Дело в том, что мы живем в одном подъезде. Наша квартира расположена над квартирой Строгалевых. И Лидия Андреевна успела мне рассказать историю любви Надежды и Клеменса до того, как умерла.

Лицо Александры Белокопытовой изменилось.

– Как умерла? Когда? Я видела ее совсем недавно.

Действительно не в курсе или притворяется?

– Неделю назад, во вторник. Я была у нее накануне, а вы?

– Я? – Александра на мгновение запнулась. – Мы виделись в субботу или в воскресенье, кажется. Боже мой. А я так и не решилась ей рассказать. А теперь уж ничего не изменишь. Нет, я, конечно, понимала, что она человек пожилой, но Лидия Андреевна выглядела совершенно здоровой. Ни на что не жаловалась. Впрочем, о чем это я.

– Саша, а о чем вы не успели ей рассказать? – мягко спросила Снежана.

Белокопытова рассеянно посмотрела на нее.

– О том, что у нее есть племянница. Видите ли, так случайно получилось, что судьба свела меня с пациенткой, оказавшейся дочерью Клеменса и Надежды. Ее зовут Анна Шувалова, ее отец разыскал ее в середине девяностых годов, и они успели несколько раз встретиться до его смерти. Она рассказала мне об этом, узнав, что я из Вологды. Но наотрез отказывалась встречаться с Лидией Андреевной. Вслед за отцом она считала Надежду Андреевну предательницей. Не смогла простить, что та от нее отказалась.

Чувства Снежаны находились в полном смятении. Вспоминая свой разговор с соседкой, она прекрасно понимала, как бы та обрадовалась, узнав, что ребенок Клеменса и Надежды нашелся. Она с такой горечью говорила о том, как сестра искала девочку и не нашла. Анна Шувалова общалась с отцом, а значит, могла знать о пуговице. Интересно, поделилась ли она этой информацией со своим лечащим врачом? Может быть, поэтому искать раритетную вещицу начали только сейчас.

Пока все сходилось. Белокопытова познакомилась с Шуваловой, получила нужную информацию, приехала к родителям в родной город, встретилась с Лидией Андреевной и, поняв, что та ничего не знает о сокровище, разработала хитроумный план, как достать статуэтку из стены. Если принять эту версию за рабочую, становится понятным, почему Александра так и не рассказала старушке о существовании племянницы. Не хотела, чтобы та узнала о реликвии, которую Клеменс оставил ее сестре, передав записку с описанием точного места расположения клада.

Однако в этой стройной версии была одна нестыковка. Никто лучше Клеменса Фалька не знал этого точного места. Если преступник получил информацию от Анны Шуваловой, то тоже должен был знать, где именно спрятана статуэтка. Зачем тогда он несколько ночей подряд возвращался в квартиру старушки, подвергая себя ненужному риску? Он мог в первую же ночь сломать стену, достать статуэтку и скрыться. Проснувшись утром, Лидия Андреевна увидела бы следы взлома, но даже если бы она вызвала полицию, то не смогла бы пояснить, что именно могли у нее искать. Она не знала о пуговице. Нет, что-то не сходится. Это точно.

– Господин Фальк говорил моей тете, что его отец нашел Анну. Но это удивительно, что вы тоже с ней знакомы. Такие совпадения обычно являются знаковыми. А Шувалова говорила своему сводному брату о знакомстве с вами?

Александра пожала плечами:

– Я не знаю. Мы с Анной не обсуждали, рассказала она о нашем случайном знакомстве или нет. Она действительно очень болезненно относится ко всему, что связано с ее биологической матерью.

– Саша, – начала Снежана, решившись. – Я буду говорить начистоту. Дело в том, что Вернера Фалька интересует одна вещь, которую его отец украл в доме Строгалевых и, спрятав, оставил в России.

– Вы про старинную пуговицу с изумрудами? – воскликнула Белокопытова. – Да-да, я тоже в курсе, мне Анна рассказала.

– А она знает тоже от Вернера?

– Нет, от своего отца. Да, пожалуй, Вернер действительно не хочет с ней это обсуждать, потому что Анна не проявляет к этой истории с кладом совершенно никакого интереса. Правда, по ее рассказам я поняла, что и Вернер Фальк поставил крест на этой старой истории. Получается, я ошибалась и он все-таки намерен найти пуговицу?

– Да. И не он один. Если вы в курсе истории появления этой ценной вещички в доме Фальков, то не будете удивлены, что пуговицей интересуется потомок ее настоящего владельца, передавшего ее отцу Клеменса. Он приходил к Вернеру Фальку, он часто бывал в Вологде, более того, он и сейчас здесь. И вряд ли это может быть простым совпадением.

– Какая детективная история, почти шпионская. – Белокопытова улыбалась, но глаза у нее были какие-то тревожные. – Если честно, меня этот аспект происходящего взволновал не так уж и сильно. То, что Лидия Андреевна до самой своей смерти не знала о том, что у нее есть племянница, кажется мне гораздо более важным. И весьма печальным. Она была очень замкнутым человеком, после смерти мужа осталась совсем одна, и я все думаю, как бы она радовалась, если бы Анна согласилась с ней познакомиться. Да и в том, что они бы вдвоем съездили на могилу Надежды Андреевны, тоже заключалась бы высшая справедливость. Она была хорошим человеком и очень несчастным. Надломленным жестоким отцом и судьбой. А пуговица… Мы обсуждали с ребятами… Я имею в виду своих школьных друзей…

– Три С, – улыбнулась Снежана.

В глазах собеседницы опять мелькнуло и пропало какое-то странное выражение. То ли горькое, то ли злое.

– Да. Три С. Один из которых стал моим мужем, а второй без боя меня уступил, чтобы пропасть на тридцать лет. Впрочем, это не важно. Дело в том, что Надежда Андреевна умерла на наших глазах. Мы трое были у ее постели в тот день. И перед самой смертью она сказала по-немецки три слова: записка, статуэтка и пуговица. Мы тогда никак не могли понять, что это означает. И только после того, как Анна Валентиновна рассказала мне историю, услышанную от ее родного отца, часть головоломки встала на место. Правда, так и непонятно, что означало слово «записка».

– Когда Надежда Андреевна уезжала в Ленинград рожать, она встретилась с Клеменсом.

– Да, я знаю. Именно тогда он раскрыл ей тайну статуэтки.

– Да, но он передал ей записку, в которой объяснил, где именно спрятал кружевную танцовщицу.

– Вот как? – Теперь Белокопытова смотрела очень внимательно. – Про записку Анна не в курсе. А раз так, значит, и Вернер тоже. Могу я узнать, откуда о ней знаете вы?

– Совершенно случайно, – вздохнула Снежана. – Дело в том, что в тот день, когда я разговаривала с Лидией Андреевной накануне ее смерти, она подарила мне одну из трех танцовщиц, что стояли у нее в гостиной на пианино. Когда я через мою тетю узнала остальную часть истории от господина Фалька и услышала, что пуговица с изумрудами была спрятана внутри фарфоровой фигурки, я машинально перевернула ту, что теперь есть у меня. Отверстие в ее основании оказалось замазанным, и внутри я нашла ту самую записку.

– С ума сойти! – воскликнула собеседница. – И что же, там было описано точное место, где Клеменс Фальк вделал в стену свое сокровище?

– Да. И теперь, как я понимаю, возникает интересная юридическая коллизия, кому именно принадлежит очень ценная вещь. Изначальным ее владельцем был лейпцигский торговец мехами Марк Шварцман, и его потомок Пауль Майер явно претендует на то, чтобы владеть раритетным сокровищем. Шварцман подарил ее Фридриху Фальку, и Вернер его прямой наследник. Клеменс оставил ее Надежде и их будущему ребенку. Значит, эта ваша знакомая Анна тоже может претендовать на спрятанный клад. Потеряв дочь, Строгалева не стала доставать пуговицу, видимо решив, что не имеет на нее права. Но Лидия Андреевна была ее единственной наследницей, а после ее смерти все имущество отписано племяннице ее мужа Ирме Константиновне. Та уже собирается вселить в квартиру свою дочь, не дожидаясь положенного для вступления в права наследования полугода, так что вряд ли удастся взломать стену в квартире, не поставив их в известность.

Белокопытова вдруг рассмеялась.

– Да, вы совершенно правы. Для того чтобы посмотреть, как будет вести себя этот террариум единомышленников, нужно запастись попкорном. Тем более что есть еще один человек, который может предъявить на пуговицу свои права. Это мой одноклассник и друг Саша Баранов. Именно ему перед смертью Надежда Андреевна пыталась объяснить, где и что надо искать. Она явно хотела оставить сокровище Сашке, просто не успела. И если мы с Белокопытовым выступим свидетелями, то Сашка может принять участие в дележе. Пожалуй, надо ему об этом рассказать.

– А вы общаетесь?

Снежана обрадовалась, что наконец-то может сделать следующий ход. Идущий по кругу разговор, в котором обсуждалось то, что она уже и так знает, ее утомил.

– Да, встретились случайно несколько дней назад. Вы знаете, это было лучшее, что произошло со мной за всю жизнь. Такое чувство, что мы словно и не расставались, хотя не виделись тридцать лет.

Так, совсем горячо.

– А Александр Баранов что, в Вологде?

– Да. Приехал в январе на похороны матери. У них были сложные отношения. Когда-то она выставила его из дома, и Сашка совсем бы пропал, если бы не Надежда Андреевна. Она его приютила, дала образование, поддерживала в нем стремление стать моряком. И вот он, выйдя на пенсию, вернулся. И я встретила его в парке. Он стоял и смотрел на окна строгалевской квартиры. И эта встреча перевернула всю мою жизнь.

Глаза Белокопытовой сияли. Сейчас она выглядела гораздо моложе своих пятидесяти двух лет. Перед Снежаной сидела красивая, счастливая и, кажется, влюбленная женщина. Она даже залюбовалась. Впрочем, мысли ее тут же свернули на менее романтическую тему. Итак, Александр Баранов, знавший о существовании пуговицы в стене, после долгого отсутствия вернулся в город и прохаживался возле дома Лидии Андреевны. Она уточнила у собеседницы, когда именно это произошло. Получалось, что как раз в тот день, когда старушка умерла. Интересно, доказывает это его вину или нет? И эта Саша… Можно ли быть уверенной в том, что пуговицу ищет не она? Или все ее располагающее поведение не более чем для отвода глаз, а на самом деле это она травила Лидию Андреевну вероналом?

– Саша, – спросила Снежана, решившая идти напролом. – Вы говорили, что бывали у Лидии Андреевны незадолго до ее смерти. Скажите, а вы видели у нее на кухне красивую жестяную банку из-под кофе. Такую разукрашенную листьями с металлической проволокой.

– Да, видела, – чуть растерянно ответила Белокопытова. – Лидия Андреевна держала в ней шиповник. Она любила перед сном пить отвар для успокоения нервов.

Бац-бац – и в дамки. Значит, и про шиповник эта милая женщина в курсе. И что это дает? А ничего.

– Простите, а какое это имеет значение?

– Никакого, просто вспомнилось. Банка красивая. Мне Марина, наследница Лидии Андреевны, обещала ее подарить.

– Ну, значит, подарит.

– Саша, я очень благодарна вам. Спасибо, что потратили на меня время. Конечно, поручение своей тетушки я не выполнила и доложить господину Фальку будет совершенно нечего, но вы добавили к этой истории несколько деталей, которые я не знала.

– Пожалуйста. Вы тоже рассказали мне немало интересного. Например, про записку. Если вы не против, то я поделюсь вашим рассказом с Сашей. С Барановым. И, если можно, мы попросим вас, чтобы вы нам ее показали.

– Конечно. Мой телефон у вас есть. Вы звоните когда хотите, и мы обязательно договоримся о встрече.

Распрощавшись с Александрой Белокопытовой и ее отцом, Снежана отправилась домой, по дороге размышляя обо всем, что ей удалось узнать. Продвинуться в своем расследовании ей удалось незначительно. Она вновь вспомнила, что надо позвонить Зимину и рассказать, ведь Пауль Майер может представлять опасность. Было бы здорово, если бы муж заехал к ним на обед. Есть надежда, что при маме он не будет орать на нее так уж сильно. Однако Зимин не взял трубку. Ладно, перезвонит.

Она успела вернуться домой до того, как мама и Танюшка возвратились с прогулки, а потому накрыла стол к обеду, то и дело поглядывая на телефон, однако муж все не звонил. Ладно, терпит до вечера. Пообедали они втроем, затем Снежана уложила Танюшку спать, а сама села за свое панно, но не успела начать плести, потому что у нее наконец-то зазвонил телефон. Однако это оказался не Зимин. Высветившийся на экране номер был Снежане незнаком.

– Да, – сказала она. – Я слушаю вас.

– Снежана, здравствуйте. – Голос в трубке был мужской и довольно приятный. – Вы меня не знаете, но мне бы очень хотелось с вами встретиться. Нам нужно поговорить.

– Простите, а вы кто? – спросила Снежана, внезапно испугавшись. – О чем вы хотите со мной поговорить?

– Меня зовут Александр Баранов.

Снежана поняла, что Александра Белокопытова исполнила свое обещание. О ее визите она рассказала своему однокласснику и другу практически сразу. И он, как она и предсказывала, захотел ее увидеть.

– Да, конечно, Александр, я готова с вами встретиться, – ответила она. – Если хотите, вы можете зайти ко мне сегодня же вечером. Один или с Александрой.

Он помолчал, словно раздумывал над чем-то.

– Простите, Снежана, а не могли бы вы приехать ко мне? Мне кажется, что так будет удобнее.

Что ж, к Белокопытовой она ходила сама, почему же второй С должен быть исключением. Пока Танюшка спит, она вполне успеет обернуться, зато, когда найдется Зимин, у нее будет еще более полная информация.

– Хорошо, Александр. Я готова приехать прямо сейчас. Только записку, которую я обещала показать Александре, я сегодня не привезу. Она у… моей подруги.

Надо же, она только что чуть не проболталась, что записка в Следственном комитете. Нет, права Лиля, в сыщики и шпионы она не годится. Ее телефонный визави немного помолчал.

– Хорошо. И это мы обсудим тоже. Записывайте адрес.

Быстро собравшись, Снежана заглянула к маме, чтобы предупредить, что снова ненадолго уходит, но та прикорнула на диване в гостиной, и будить ее она не стала, решив, что успеет вернуться до того, как девочки, старшая и младшая, проснутся. Кроме того, если мама увидит, что она куда-то ушла, то волноваться не станет, решив, что дочь спустилась в ателье, да и телефон под рукой.

Квартира Александра Баранова располагалась в одном из спальных микрорайонов, поэтому пришлось вызвать такси. Через полчаса Снежана уже подъезжала к нужному ей дому. Когда она зашла в подъезд, перезвонил Зимин, но она скинула звонок. Сейчас ей уже было неудобно разговаривать. Она даже рассердилась на мужа, который в последнее время всегда и все делал не вовремя.

Поднявшись на шестой этаж, она нажала на кнопку звонка, дождалась, пока немолодой, полноватый, заметно лысеющий мужчина откроет ей дверь, и шагнула через порог. Мозг послал ей сигнал опасности, но расшифровать его Снежана не успела. Дверь мягко захлопнулась за ее спиной. Она сделала пару шагов и обомлела, увидев на стоящем в коридоре комоде две фарфоровые статуэтки: кружевные пачки балерин были украшены сиреневыми и желтыми цветами. Это были танцовщицы, пропавшие из квартиры Лидии Андреевны после ее смерти.

* * *

Наши дни. Зимин

Зимин злился. Его самостоятельная жена не брала трубку, и почему-то его это волновало. Хотя почему «почему-то». Он всегда волновался, когда она не отвечала на его звонок сразу, потому что все неполные три года их знакомства боялся, что с ней что-то случится.

Этот страх был иррациональным, потому что никаких особых предпосылок для него не имелось. Снежана была взрослым, самостоятельным и достаточно рассудительным человеком, а не маленькой неразумной девочкой, и тем не менее каждый раз, когда она брала трубку позднее чем через три звонка, его бросало в дрожь. Даже за дочерей – старшую и младшую – он боялся меньше. Просто шестое «отцовское» чувство всегда подсказывало ему, что с ними все в порядке, а когда дело касалось Снежаны, хваленая зиминская интуиция молчала.

Он знал, что виноват перед ней. Последние несколько месяцев он вел себя совершенно по-скотски, но только потому, что отчаянно ревновал жену к ее самостоятельности, к тому, что она востребована не только им, но и клиентами, к ее успеху, к финансовой независимости и многому другому, что позволяло ей существовать сепаратно от него.

Он осознавал, что это комплекс, сознательно взращенный в нем Машей, его первой женой, и мучился от того, что выглядит как тигр, приученный прыгать в горящее кольцо, и все равно прыгал, потому что не мог себя преодолеть. Он думал, что если сбежит в свою квартиру, спрячется в берлоге, не будет каждый день, возвращаясь с работы, видеть жизнерадостную жену и слышать постоянный звон ее проклятых коклюшек, напоминающий, что она мировая знаменитость, звезда, черт бы побрал все на свете, то ему станет легче.

Легче не стало ни на йоту. Он лишь отчаянно скучал и почти перестал спать, потому что ворочался в постели часами, не в состоянии заснуть без жены под боком, несмотря на каменную усталость. Ксюша видела, что с ним что-то происходит, но не понимала, что именно, и помочь не могла. Да особенно и не хотела, если честно. За те три года, что его девочка провела вдалеке от него, она отвыкла от отца. А еще очень выросла.

Это было невероятно, но Зимин с облегчением принял известие, что она скоро уедет, вернется в Германию вместе с прикатившим в командировку Паулем. Как он и подозревал, за ее желанием остаться дома, с отцом, крылась банальная причина – ссора с молодым человеком. Ксюша улетела в Россию на новогодние каникулы, а ее парень повел себя как-то неправильно, из-за чего она взбрыкнула, психанула и заявила, что останется пока жить на родине. И Зимин, и Маша согласились с ее капризом, а молодой человек начал обрывать телефон и признаваться в любви.

Как и следовало ожидать, молодежь помирилась, и теперь дочь спала и видела во сне тот день, когда снова сможет увидеть своего возлюбленного. Маша, сидя в Лейпциге, только посмеивалась, потому что, обладая материнской мудростью, заранее знала, чем все кончится, а Зимин чувствовал себя полным дураком, который из-за неправильных вводных разрушил свою жизнь.

Он знал, что его решение пожить с Ксюшей отдельно Снежана восприняла болезненно. Наверное, это действительно выглядело со стороны не очень красиво: оставить жену и дочь, чтобы переехать со старшим ребенком в старую квартиру. Фактически вернуться к прошлой жизни. Это выглядело так, словно он сбежал, да так и было. Только на самом деле сбегал он от самого себя.

От себя убежать не удалось, а без Снежаны он скучал так отчаянно, что даже сам себе удивлялся. И еще тревога за нее стала постоянной его спутницей, особенно в последнее время, хотя он и не мог объяснить почему. Ничего необычного не происходило, ее безумные фантазии по поводу неестественной смерти старушки-соседки прошли бесследно, а тревога становилась все более острой, практически непереносимой.

Вот и сейчас она вгрызалась в голову, вызывая тупую боль, от которой не было спасения. Зимин снова набрал ее номер, но если в первый раз она скинула его звонок, то сейчас телефон оказался выключен, что было совсем уже необъяснимо. Она не любила оставаться без связи и никогда не выключала телефон. Может, сел?

Он кинул взгляд на часы. Без пятнадцати три. Танюша еще не проснулась после своего дневного сна, значит, пока нельзя позвонить Ирине Григорьевне и узнать, где ходит ее самостоятельная дочь. Надо подождать хотя бы час, а еще лучше заехать к ним, ведь уже пару дней из-за работы у него это не получалось. Да, решено. Сейчас он закончит все свои дела и поедет к семье.

Дверь кабинета открылась, и в него заглянула Лилия Лаврова, его давняя боевая подруга, а еще редкостная заноза, периодически задорно предлагающая ему перестать валять дурака. Из-за того что он и сам знал, что именно валяет дурака, это замечание бесило его до крайности. И он огрызался и старался избегать общения с Лилией, потому что они со Снежаной были правы, а он нет.

– Миш, ты в ближайшее время к Машковским собираешься? – спросила редкостная заноза, и Зимин тут же ощетинился, выставив колючки, как почувствовавший опасность еж.

– А что?

Лиля зашла в кабинет, подошла к свободному стулу и плюхнулась на него, изящно пожав плечами.

– Ничего. Просто мне нужно вернуть Снежане ее статуэтку, а я никак не могу выкроить время, чтобы к ней заехать. Решила передать через тебя.

– Какую статуэтку? – не понял Зимин. – Лилька, давай признавайся. Вы с моей благоверной за моей спиной затеяли что-то?

Лицо Лили вдруг стало серьезным.

– Миша, а она что, так тебе ничего и не рассказала?

– О чем, ради всего святого? Лаврова, ты меня пугаешь!

Теперь по Лилиному лицу было видно, что она находится в некотором смятении, и это пугало особенно, потому что смятение для нее было совершенно нехарактерно.

– Снежана узнала от своей соседки совершенно потрясающую историю, случившуюся в 1948 году и сейчас получившую неожиданное продолжение. Речь идет о старинном кладе, который отец соседки, сам того не зная, привез после войны из Германии в качестве военного трофея, а немецкий военнопленный, в которого умудрилась влюбиться его старшая дочь, узнал свою фарфоровую статуэтку, в которой была спрятана очень дорогая вещь, стащил ее, а потом спрятал.

– И что? Моя дражайшая супруга нашла эту статуэтку и передала тебе? Ты ее хочешь вернуть?

– Нет, другую. Но дело в том, что эту статуэтку, похоже, ищет кто-то не очень хороший. Помнишь, Снежана просила тебя сдать на анализ шиповник, который заваривала ее соседка перед сном?

– Помню. Это был такой бред, что я даже не стал его слушать.

– А ты вообще в последнее время перестал слушать то, что говорит твоя жена, – вздохнула Лиля. – Впрочем, дело не в этом. Точнее, разумеется, в этом, но сейчас я говорю про другое.

– Лилька, как с тобой Серега живет, я не знаю. – Зимин неожиданно взмок, потому что все его предупреждающие об опасности встроенные датчики сейчас моргали, вращались и бешено вопили. – Но ты можешь не тянуть кота за причиндалы и рассказать обо всем по порядку?

– Миш, дело в том, что я по просьбе твоей жены сдала этот шиповник на анализ, и в нем нашли веронал. Вашу соседку действительно травили, и очень похоже, что умерла она не своей смертью, упав с лестницы. Так что Снежана была права. А так как она обладает огромным любопытством и тягой к справедливости одновременно, то эта взрывоопасная смесь толкнула ее провести расследование, что именно оказалось причиной столь пристального интереса к квартире старушки. И выяснила, что это старинная пуговица с четырнадцатью изумрудами высочайшей чистоты, которая была спрятана в одной из четырех кружевных фарфоровых балерин.

– Какие балерины? Какое расследование? – Зимин практически застонал. У него разом заболели все зубы. Ну почему, почему Снежана не берет трубку? – Лилька, как ты могла сдать шиповник на анализ и ничего мне не сказать?

– Сначала я не верила, что в нем что-то найдут, а потом очень строго велела Снежане обязательно все тебе рассказать. Особенно после того, как ее стукнули по голове.

– Что-о-о-о? Так, все, тебе удалось меня взбесить. Поэтому будь добра, рассказывай все с самого начала и по порядку.

И Лилия Лаврова послушно все ему рассказала. Когда она закончила, Зимин какое-то время молчал, пытаясь осмыслить масштаб катастрофы. Если бы он мог, он бы сейчас ударил свою давнюю соратницу и подругу. Не могла же она, имея столь солидный стаж работы в следствии, не понимать, насколько опасно то, что задумала Снежана. Почему она ее не остановила? Впрочем, что это он, уж ему, как никому другому, известно, что остановить ее невозможно. Но рассказать ему, Зимину, она была просто обязана.

– Так, – сказал Зимин, вставая. – Поехали к Ирине Григорьевне. Мы должны выяснить, куда ее дочь отправилась сегодня и почему у нее не работает телефон. Только погоди, я попрошу у ребят раздобыть распечатки ее последних звонков. Нужно восстановить по минутам, когда и с кем она встречалась.

К тому моменту, как они с Лилей добрались до квартиры Машковских, Зимину уже скинули перечень телефонных звонков его жены. Для начала он набрал последний номер, но этот телефон тоже оказался выключен. Тогда он перезвонил по предпоследнему телефону и, слушая гудки, попросил Лилю:

– Подожди, я хочу попробовать поговорить хоть с кем-то до того, как зайду в квартиру. Неправильно пугать Ирину Григорьевну еще больше. Она и так расстроится.

Они остановились на площадке между первым и вторым этажом, расположившись у подоконника. В трубке что-то щелкнуло, и Зимин, услышав мелодичный, довольно приятный женский голос, включил громкую связь, чтобы Лиле тоже было слышно.

– Алло, я вас слушаю.

– Здравствуйте. Меня зовут Михаил Евгеньевич Зимин, я следователь, работаю в Следственном комитете. Могу я узнать, с кем разговариваю?

– Вы следователь, который не знает, кому звонит? – Голос в трубке усмехнулся.

– Если я потрачу немного времени, то, несомненно, узнаю. Дело в том, что у меня этого времени нет. Вы можете представиться?

– Могу. Белокопытова Александра Дмитриевна. Я врач, если это имеет значение.

– Врач? – Зимин вдруг снова испугался, правда, уже по другому поводу. Снежана что, больна?

– Да, кардиолог. Правда, живу и работаю в Санкт-Петербурге. Сюда приехала повидать родителей. А что случилось?

Зимин выдохнул. Нет, здоровье тут ни при чем. Но тогда что может быть общего у Снежаны с этой женщиной?

– Простите, но я не могу найти свою жену, а вы были предпоследним человеком, с которым она сегодня разговаривала. Это было в районе десяти утра. Мне бы хотелось узнать, о чем именно вы говорили.

– Вы – муж Снежаны? – В голосе собеседницы послышалось удивление. – Хотя да, она говорила, что ее фамилия по мужу Зимина. Но я не очень понимаю, почему вы так волнуетесь?

– Потому что моя жена ввязалась в доморощенное расследование преступления и может быть в опасности, – сказал Зимин, стараясь, чтобы его голос звучал ровно. – Кстати, предупреждаю вас, что если вы имеете к этому какое-то отношение, то очень об этом пожалеете.

– Преступление? – недоуменно уточнила Александра Белокопытова. – Мы не говорили ни о каком преступлении. Мы обсуждали клад, который оставил в России военнопленный Клеменс Фальк для своей возлюбленной Надежды Строгалевой, и тех, кто может юридически претендовать на него. Надежда Андреевна была моей учительницей, и так уж получилось, что судьба свела меня с ее незаконнорожденной дочерью. Я рассказала Снежане все, что знаю об этой истории, а она в ответ поделилась со мной тем, что было мне неизвестно. Вот и все. Никакого преступления в этом нет.

– Преступлением является предумышленное убийство Лидии Андреевны Кудрявцевой, в девичестве Строгалевой, – ответил Зимин скучным голосом. – Об этом моя жена вам не говорила?

– Нет. – Теперь в голосе собеседницы звучала тревога. – Снежана рассказала мне о смерти Лидии Андреевны, до ее прихода я про это не знала. Но она и словом не обмолвилась о том, что это убийство.

– Да. Это убийство. Скажите, у вас нет подозрения, кто может быть к этому причастен? Кто, кроме вас, знал историю об изумрудах?

– Моя пациентка, та самая, что приходится Надежде Андреевне дочерью. Ее зовут Анна Валентиновна Шувалова. Ей рассказал про клад ее отец Клеменс Фальк. Естественно, что также знает ее сын Павел и его жена Ольга, а также, подозреваю, двое их детей, которые тоже уже достаточно взрослые. Они живут в Питере. Все пятеро.

Зимин быстро записывал в блокнот, который всегда носил с собой.

– Я, приехав в Вологду перед Новым годом, рассказала историю с украденной статуэткой своему бывшему мужу. Он тоже ученик Надежды Андреевны. И еще одному нашему другу. Но это произошло, как я теперь понимаю, уже после того, как Лидия Андреевна умерла. Мы не виделись тридцать лет и встретились случайно в парке. Видите ли, рассказанная Шуваловой история объясняла слова Надежды Андреевны, сказанные нам троим перед ее смертью. Точнее, обращалась она только к Саше Баранову, а мы просто находились рядом.

– Расскажите подробнее.

Белокопытова послушно рассказала. Лилия и Зимин обменялись быстрыми взглядами.

– Итак, этот друг и ваш муж тоже были в курсе этой истории. После разговора с моей женой вы с ними связывались?

– Нет, не успела. С Сашей Барановым мы должны встретиться сегодня вечером. Мы договорились поужинать в ресторанчике, и я намеревалась за трапезой обо всем ему рассказать. А моему мужу я бы сообщила об этом при случае, потому что мы не так уж часто общаемся.

– А родителям? Родителям вы рассказали про пуговицу с изумрудами?

– Нет. К ним эта история не имеет отношения. А просто так раскидываться чужими тайнами я не привыкла. Профессия, знаете ли, не позволяет.

– То есть в нашем городе про клад знали только три человека: вы, ваш бывший муж и ваш друг?

Его собеседница явно не была дурой, потому что немного помолчала, осознавая, что именно значит его вопрос.

– Еще вчера я бы ответила на этот вопрос положительно, – решилась она наконец. – Но Снежана рассказала мне, что сейчас в Вологде находится один немец, который в курсе этой истории, и, по ее мнению, он заинтересован в поиске клада. Она называла его имя. Пауль Майер.

Следователь Михаил Зимин всегда гордился тем, что его невозможно чем-либо удивить. И тем не менее только что это произошло. Пауль? Пауль Майер? Новый муж его первой жены? Человек, с которым Ксюша на днях должна уехать обратно в Германию? Он-то тут каким боком?

Белокопытова объяснила каким. Что ж, эту информацию стоило осмыслить.

– Александра Дмитриевна, а где вы сейчас находитесь?

– Дома. После того как Снежана ушла, я никуда не выходила.

– Хорошо. Вы можете прислать мне номер телефона Александра Баранова и Александра Белокопытова, чтобы я не тратил время на поиски?

– Да, конечно.

– Тогда отправьте мне их, пожалуйста. И еще. Я прошу вас никому не звонить и ничего не предпринимать, пока я не пойму, где моя жена и что с ней произошло. Хорошо?

– Хорошо.

На том и распрощались.

– Твоя жена неугомонна, – с легким раздражением проговорила Лиля. – Она все-таки поперлась к Белокопытовой, хотя я категорически запретила ей это делать. Не удивлюсь, если с двумя оставшимися С она успела состыковаться тоже.

– Судя по распечаткам ее звонков, нет, – ответил Зимин, успевший получить от Александры номера телефонов и сверить их с имеющимися у него данными. – Тот последний номер, по которому она звонила, не принадлежит ни одному из этих Александров.

– И что теперь? Поднимемся в квартиру?

– Мне и тут хорошо. Я понимаю, что в глазах Ирины Григорьевны буду во всем виноват.

– А ты, разумеется, ни при чем.

– Я этого не говорил. Хотя ты тоже хороша. Как ты могла мне не рассказать о том, что моя ненормальная жена ведет расследование.

– Миша, вообще-то она тебе об этом говорила, пусть и не напрямую. Просто, зная ее, можно было догадаться, что, получив у тебя от ворот поворот, она будет ломиться в другие двери. И согласись, что, судя по тому, что происходит, права была она, а не мы с тобой. Старушку-то, похоже, действительно, убили. И не мне тебе рассказывать о необходимости неотвратимости наказания.

– Да плевать мне на неотвратимость наказания! – заорал Зимин и тут же осекся, поскольку его баритон разнесся по всему подъезду, отражаясь от высоких потолков и многократно усиливаясь. – Если с ней что-то случится, как мне жить?

– Тогда не ори, а действуй, – хладнокровно ответила Лиля. – Думай как, а я пока спущусь к девочкам в ателье. Возможно, она к ним заходила. Возможно, они что-то знают.

– Ладно, а я все-таки пойду сдаваться Ирине Григорьевне. Снежана, уходя, могла ее о чем-то предупредить.

– Иди, я сбегаю в ателье и приду к вам.

Ирина Григорьевна восприняла известие о пропаже дочери спокойно, лишь побледнела немного и прижала к себе проснувшуюся внучку. Зимин уже видел свою тещу в экстренной ситуации и знал, что истерить, заламывать руки и отвлекать на себя внимание она не будет. Не из того теста сделана. Однако когда Снежана уходила из дома, пожилая женщина спала, а потому о планах дочери ничего не знала и куда та могла пойти не имела понятия.

Лилия Лаврова поднялась в квартиру Машковских спустя десять минут. Ее поход в ателье был более результативным. Заместительница Снежаны Лида имела полезную привычку постоянно смотреть в окно, а потому видела выезжающую из двора машину такси, в которой сидела ее начальница. Так, куда бы Снежана ни отправилась, эта точка находилась на некотором расстоянии от ее дома, иначе она бы пошла пешком.

Зимин вознес хвалу небесам за это обстоятельство и снова позвонил коллегам. Еще через десять минут у него был адрес, по которому чуть менее двух часов назад уехала его дражайшая жена. Еще спустя пять минут ребята пробили, что квартира по этому адресу принадлежит недавно скончавшейся Барановой Елене Николаевне. Итак, она все-таки отправилась на встречу ко второму С, хотя звонил ей кто-то другой.

– Поехали, – скомандовал Зимин Лиле. – Я вызываю опергруппу. Ирина Григорьевна, пожалуйста, вы, главное, не волнуйтесь. Я обещаю вам, что ее найду.

– Давно пора, – не совсем понятно ответила его теща.

Прыгнув в машину, Зимин набрал номер Александра Баранова. Тот ответил сразу и, если судить по звукам, к которым Зимин в минуты максимальной опасности был особенно чувствителен, находился где-то на улице. По крайней мере, в телефоне отчетливо раздавался птичий гомон. Ну надо же, первые числа марта, а птицы уже поют. Это значит, что весна совсем скоро.

– Слушаю вас, – сказал Баранов. – Говорите.

– Александр Петрович, с вами говорит следователь Зимин. Я расследую дело об убийстве Лидии Андреевны Кудрявцевой. Это сестра вашей учительницы Надежды Строгалевой.

– Убийство? Вы хотите сказать, что тетю Лиду убили? – В голосе Баранова не звучало ничего, кроме непомерного удивления. – Но зачем? Ах да… Eine Notiz, Statuette, Taste…

– Простите, что?

– Записка, статуэтка, пуговица. Это по-немецки.

Так, про клад этот человек знал. И что это дает?

– Александр Петрович, вам звонила Снежана Зимина? Она еще могла представиться Снежаной Машковской.

– Нет, – твердо сказал Баранов. – Более того, я вообще не знаю, кто это. Судя по одинаковой фамилии, это ваша родственница?

– Это моя жена. Она соседка Лидии Андреевны, и именно она установила, что эта ваша тетя Лида была убита. Вы точно с ней не встречались?

– Да нет же.

– Дело в том, что два часа назад она вызвала такси, чтобы уехать по вашему домашнему адресу.

– Но меня там нет. – Теперь в голосе Баранова звучала растерянность.

– А где вы? Простите, что спрашиваю, но это крайне важно.

– Я за городом. На кладбище. В смысле на могиле Надежды Андреевны Строгалевой.

Теперь пришел через Зимина удивляться. С чего это Баранова понесло поклониться месту захоронения воспитавшей его женщины именно сегодня, да еще во второй половине дня. Всем известно, что на кладбище ездят до полудня. Он задал вопрос, потому что сейчас значение могла иметь каждая мелочь. Оказалось, что встречу у могилы Строгалевой Александру Баранову назначил Пауль Майер.

– Та-а-а-к, – протянул Зимин, уже запретивший себе удивляться чему бы то ни было. – Вы знакомы с Паулем?

– Нет, незнаком. Просто мне позвонил человек, представившийся этим именем, спросил, знаю ли я историю с кладом, оставленным Клеменсом Фальком в стене дома Надежды Андреевны, сообщил, что является прямым наследником настоящего владельца изумрудной пуговицы, и попросил встретиться.

– Он говорил по-русски?

– Да, причем хорошо.

Проживший достаточное время в России Пауль действительно хорошо говорил по-русски, хотя, конечно, и с акцентом.

– С какого телефона он вам звонил?

Баранов продиктовал номер. Тот самый, с которого звонили и Снежане. Судя по коду телефонного оператора и сочетанию цифр, номер был зарегистрирован в Питере, и это запутывало все еще больше. В ухо Зимину ударил звонок, идущий по второй линии. Он отнял трубку от уха и обнаружил, что это Александра Белокопытова. Вспомнила что-то важное? Снежана вышла с ней на связь? У нее тоже нарисовался Пауль?

– Вторая линия, – кинул он Баранову и переключился. – Да, Александра Дмитриевна.

Белокопытова в трубке как-то странно дышала. Коротко и со всхлипами. То ли плакала, то ли ей просто не хватало воздуха.

– Слушайте, Михаил Евгеньевич. После вашего ухода я немного подумала и поехала к Сане.

– Куда? Я же велел вам не выходить из дома.

Господи, все женщины на свете, кажется, похожи в своем желании поступать вопреки запретам, притягивая на свою голову опасность.

– Я не послушалась, – призналась она. – И вообще, не перебивайте меня. У меня нет времени на препирательства. Я поехала к Сане, чтобы обсудить смерть Лидии Андреевны. Видите ли, это очень странно. Я кое-что вспомнила. Впрочем, сейчас это не важно. Важно, что я приехала к Сане, моему бывшему мужу, а его не оказалось дома. Ирина, его вторая жена, сказала, что он скоро придет, и я могу подождать. Точнее, она не предлагала мне подождать, у нас, как вы сами понимаете, не самые лучшие отношения. Я сама сказала, что буду ждать, и прошла на кухню. Она все не шла за мной, и я решила, что мне нужно выпить кофе и полезла его искать.

Зимин терпеливо слушал, потому что внутренним своим звериным чутьем, которое и делало его прекрасным следователем, понимал, что сейчас собеседница скажет что-то важное. Терпение ему действительно требовалось, потому что машина уже въехала в спальный микрорайон, в котором жил Александр Баранов. Даже тот дом, где, возможно, находилась сейчас Снежана, уже был виден, а потому времени для разговоров практически не оставалось.

– Я открыла шкафчик и достала банку, в которой мог храниться кофе. Понимаете, Снежана спрашивала у меня сегодня утром, не видела ли я в квартире Лидии Андреевны банку, расписанную вручную, с листьями, прожилки в которых выполнены из витой проволоки. В этой банке Лидия Андреевна хранила шиповник.

Зимин почувствовал, как у него дыбом встают волоски на руках и вдоль позвоночника. Банка. Шиповник. Веронал.

– Михаил Евгеньевич, я сейчас держу в руках эту банку. – Голос в трубке упал почти до шепота.

– Александра Дмитриевна, вы не ошибаетесь? Мало ли на свете одинаковых банок?

– Эта была в единственном экземпляре. Расписана вручную кем-то из знакомых Лидии Андреевны за рубежом. Раз Снежана спрашивала меня про эту банку, значит, это важно. Да и вообще, я никак не понимаю, при каких обстоятельствах она могла оказаться у Сани на кухне.

Машина Зимина въехала во двор нужного дома. Он заглушил мотор и открыл дверь, дав сигнал Лиле вылезать. С другой стороны во двор влетела вызванная им машина опергруппы.

– Александра Дмитриевна, срочно уходите оттуда. Под любым предлогом немедленно убирайтесь из квартиры вашего бывшего мужа. Вы слышите меня? Алло…

В трубке раздался какой-то глухой стук, потом вскрик, и связь оборвалась. Зимин выругался матом, грубо, витиевато, грязно.

– Вызывай вторую группу по домашнему адресу Александра Белокопытова, – скомандовал он Лиле и двинулся навстречу своим ребятам. – Там Александра Дмитриевна, и, я уверен, ей угрожает опасность.

Отдав указание и будучи уверенным в его исполнении, Зимин тут ж забыл про Белокопытову и ее проблемы. Сейчас важным было только одно – найти Снежану, причем живой. Войдя в подъезд, он взлетел на нужный этаж, даже не сомневаясь, что за ним следует группа захвата. Нажал на кнопку дверного звонка, прислушался. Короткая трель разрезала подъездную тишину и стихла. За дверью послышался какой-то шум, кажется, что-то упало, и все затихло. Открывать им никто не спешил.

– Ломайте, – коротко приказал Зимин.

Спустя мгновение выбитая дверь открыла ему доступ в квартиру. Оттолкнув ребят, Зимин бросился внутрь. Вопреки обстоятельствам, взгляд его невольно упал на стоящие на комоде в прихожей фарфоровые статуэтки. Кружевные танцовщицы, как и рассказывала Лиля. Такую же он в один из последних визитов к Машковским видел на полке в мастерской у жены. Кажется, Снежана говорила, что две фигурки пропали из квартиры ее соседки. Интересно, а тут они что делают?

Впрочем, мысль про какие-то там статуэтки тут же ушла. Он рванул по коридору и оказался в комнате, где увидел привязанную к батарее жену, а рядом с ней рыхлого лысого мужика с безумным взглядом, держащего у шеи Снежаны кухонный нож. Она смотрела на мужа глазами, полными слез.

– Уходите, – завизжал мужик, – я ее зарежу, мне терять нечего. Мне нужно беспрепятственно уйти из квартиры.

– Угу, – сказал Зимин скучным голосом, – а еще машину и самолет. Куда лететь-то собрался, убогий?

Сделал еще шаг и нанес противнику короткий и точный удар в голову, в который вложил всю бушующую в нем ненависть. Александр Белокопытов как подкошенный упал к его ногам в глубокой отключке.

– Пакуйте, – коротко бросил Зимин онемевшим оперативникам и наклонился, освобождая жену от пут.

– Мишка, – прошептала она, когда он оторвал клейкую ленту от ее губ. Полное дежавю. Ему уже приходилось так поступать однажды. – Мишка, как же хорошо, что ты меня нашел. Как хорошо, что успел. Мне обязательно нужно было сказать тебе, что я тебя люблю.

– Я тоже тебя люблю, дурочка, – ответил Зимин и поцеловал Снежану в губы. – И никогда-никогда не смей во мне сомневаться, слышишь?

Эпилог

Большая компания собралась за накрытым столом в гостиной квартиры Машковских. Ирина Григорьевна деловито сновала между кухней и гостями, выставляя все новые блюда, за приготовлением которых провела два дня. Ее фирменные пироги – с палтусом, капустой, яйцом и картошкой – были центральным блюдом, только успевай подрезать. Ей помогала Галина Михайловна, без которой, как несколько раз подчеркнула хозяйка, она бы ни за что не справилась.

Танюшку увели к соседям этажом ниже. Присмотреть за ней вызвалась Марина, уже обосновавшаяся в квартире Лидии Андреевны.

– Там, где моих трое, и четвертая не помешает, – заявила она, когда узнала про большой сбор. – Мама пусть к вам идет, а я с детьми останусь. Вы мне потом все расскажете.

Ирма Константиновна действительно сидела сейчас за столом, усиленно накладывая все новые порции еды на тарелку Паулю Майеру. Почему-то немецкий гость вызывал у нее неукротимое желание его накормить. Саша Белокопытова и Александр Баранов устроились на диване, где сидели, не расплетая пальцев рук. Снежана то и дело бросала на них быстрый взгляд и улыбалась. Приятное это дело – смотреть на влюбленных. С любопытством разглядывала их и Ксюша, правда то и дело отвлекаясь на собственный телефон: ей не переставал писать ее молодой человек, с нетерпением ожидающий ее возвращения. Улетали они с Паулем послезавтра.

Лилия Лаврова, дождавшись, пока Михаил Зимин встанет, чтобы наполнить рюмки гостей, наклонилась к самому уху сидящей рядом с ней Снежаны.

– Ты ему сказала?

Снежана виновато покачала головой.

– Нет пока. Мне так попало за расследование, что я боюсь ему говорить. Если он узнает, что я рисковала не только собой, но и ребенком, он же меня прибьет.

– Не прибьет, – засмеялась Лиля. – Он от тебя дуреет. И, по-моему, тебя боится. Ты сама-то уверена?

– Да, когда отошла от этого всего, то первым делом сгоняла в аптеку и купила тест. Лилька, я действительно беременна. Представляешь? Мы с Сашей уже договорились, что я на днях схожу на прием к ее маме. Мария Александровна очень хороший врач, так что я буду в надежных руках.

– Вы чего шепчетесь? – с подозрением спросил Зимин. – Ей-богу, когда речь идет о вас двоих, я не знаю, чего от вас ожидать, и на всякий случай пугаюсь.

– Все хорошо. – Лиля засмеялась и подмигнула Снежане. – Миш, вот могут у женщин быть свои маленькие секреты? Клянусь, они очень мирные.

– Смотрите у меня! – пригрозил он. – Ну что, все готовы к тому, чтобы узнать подробности приключившейся истории?

– Да, – вразнобой ответили присутствующие.

– Тогда слово главной героине этого детектива Снежане Зиминой. Это она не только поняла, что ее соседку убили, так еще и практически в одиночку распутала это преступление. Давай, дорогая. Ложи рукоплещут.

Если он и иронизировал, то самую чуточку. Снежане было совершенно очевидно, что муж на самом деле гордится ею, и от восторга в его глазах она чувствовала себя совершенно счастливой.

– Все началось очень давно. Так давно, что те события для большинства не более чем история. Бежавший из Лейпцига Марк Шварцман, прадедушка нашего Пауля, в знак благодарности передал врачу своей тещи, господину Фридриху Фальку, очень ценную вещь – старинную пуговицу, в которой перламутровая вставка была окаймлена четырнадцатью довольно крупными изумрудами высокой чистоты. Фридрих спрятал ее в статуэтку фарфоровой балерины, залепив цементом основание, в котором отныне и хранился клад.

Она рассказывала подробно, потому что эту часть истории не знала, к примеру, Ирма Константиновна, да и все остальные были вовсе не против услышать обо всем с самого начала. Она поведала о гибели Фридриха Фалька на фронте, о том, что после Победы в квартире Фальков жил советский офицер, который увез на родину в качестве трофеев музыкальную шкатулку, фарфоровый сервиз, серебряный поднос и четыре кружевные фигурки, а в основании одной из них пуговицу, о которой он не знал.

Историю трагической любви Клеменса и Надежды, оборвавшуюся после того, как молодой человек стащил из квартиры Строгалевых балерину, хранившую тайну пуговицы, все выслушали чуть ли не со слезами на глазах. Затем Снежана рассказала, как перед отъездом Нади в Ленинград во время их последней встречи молодой человек передал ей записку с указанием, где именно он спрятал украденную драгоценность.

– Зачем? – удивилась Александра. – Он же мог ей на словах это сказать.

– Этого мы теперь не узнаем, – вздохнула Снежана. – Но думаю, что у них было не так много времени, чтобы обстоятельно поговорить. Скорее всего, Клеменс Фальк изготовил записку заранее, чтобы тайна фарфоровой статуэтки была не насовсем утрачена в случае его смерти или другого несчастья. И когда Надя прибежала сообщить о своей беременности и отъезде, на словах сказал основное, а записку просто отдал.

Надежда уезжала в Ленинград надолго, а потому, не доверяя родителям, спрятала записку в место, показавшееся ей надежным, – в статуэтку танцовщицы в голубом платье, а дырку в основании залепила, смешав зубной порошок со столярным клеем. Однако в Ленинграде ее заставили отказаться от новорожденной дочери, которую родственники Строгалевых отдали на удочерение. Вернувшись в Вологду, Надежда решила, что доставать сокровище нет смысла. Клеменс оставил ей изумруды для ребенка, но дочки у нее не было.

Снежана показала своим гостям балерину в пене голубых кружев, а потом вытащила хранящуюся в ней записку, которую пустили по кругу. Посмотреть. Все брали ее, затаив дыхание, бережно передавая дальше хрупкий клочок пожелтевшей бумаги.

Вздохнув, Снежана продолжила свой рассказ.

Много лет несчастная женщина хранила свою тайну, решившись открыть ее перед смертью своему воспитаннику, фактически приемному сыну, Саше Баранову. Однако находившийся в рейсе молодой человек приехал в тот день, когда Надежда Андреевна умерла, и ее последние слова, к сожалению, оказались мало информативны для сидящих перед ее постелью любимых учеников. Трех С.

Долгие двадцать пять лет тайна изумрудной пуговицы пребывала в забвении. Сын Клеменса Фалька Вернер не собирался ворошить прошлое, поскольку его отец давно смирился с потерей пуговицы. Для него предательство Надежды и известие, что она отдала их дочь чужим людям, оказалось гораздо большим ударом. Найдя свою возлюбленную и написав ей первое письмо, он получил ответ, в котором Надежда признавалась в своем проступке, и прислал вторую весточку, оказавшуюся последней.

– Ирма Константиновна, вы принесли эти письма? – спросила Снежана.

Племянница Лидии Андреевны кивнула и достала два конверта, которые хранились в ящике стола в комнате Надежды Строгалевой.

– Я сфотографировала эти письма, когда была в квартире, – призналась Снежана. – А Лилина свекровь их перевела. Первое письмо Клеменса полно нежности, а второе очень жесткое и злое. В нем Клеменс Фальк упрекает бывшую возлюбленную, что она отказалась от дочери, хотя он оставил ей средства на ее воспитание. Лидия Андреевна говорила мне, что, прочитав эти письма уже после смерти сестры, никак не могла взять в толк, что именно он имел в виду. Она никогда не слышала ни про какие деньги, потому что ей Надежда про свою тайну не рассказывала. От огорчения Надежда Андреевна совсем расхотела жить и вскоре умерла от тяжелой болезни.

– Как грустно. – Галина Михайловна вытерла глаза платочком. – Такая любовь была, такая любовь. Ведь всю жизнь они друг друга помнили, а закончилось все так печально.

Снежана была с ней согласна, и Саша с Александром, судя по их лицам, тоже. Дальше она рассказывала про то, как Клеменс Фальк нашел свою дочь Анну, познакомил ее с сыном Вернером и они начали общаться. Несмотря на то что женщина была шокирована историей своего происхождения, отца и брата она полюбила, а вот свою биологическую мать, вслед за Клеменсом, так и не простила. По крайней мере, в Вологду не поехала и искать родственников не стала. Историю про пуговицу она, разумеется, знала, но, будучи человеком бескорыстным, искать клад тоже не собиралась.

Первым человеком, который решил проследить судьбу пуговицы, стал правнук Марка Шварцмана Пауль Майер. Зная семейную историю, он разыскал в Лейпциге Вернера Фалька, от которого узнал, что запрятанная в статуэтку изумрудная вещица была вывезена в старинный русский город Вологду. Узнал и предпринял усилия, чтобы приехать сюда.

– Я не собирался ничего искать или забирать, – вступил в разговор Пауль. – Мой прадед подарил эту вещицу господину Фальку, и она по праву принадлежит его семье. Мне просто было любопытно проследить ее путь. Чистый интерес исследователя, если можно так сказать. Я устроился на работу в фирму, работающую с Россией, приехал в ваш город и потратил какое-то время на то, чтобы найти в архивах информацию о лагерях военнопленных и о том, какие именно дома они строили. Ну и кроме того, я познакомился с Марией. – Он бросил косой взгляд на Зимина, тот усмехнулся. – Как-то меня представили господину Белокопытову, это было просто шапочное знакомство, но один раз мы с Марией были в гостях у господина Белокопытова и его жены. Я рассказал историю пуговицы, но в общих чертах, а потом Мария переехала ко мне, и мы поженились.

– Как показал на допросе Белокопытов, в тот раз он не прислушался к тому, что сообщил ему Пауль, – сказал Зимин. – Как человек, лишенный малейших проявлений эмпатии, он совершенно не помнил о словах, которые бормотала его учительница перед смертью. О том, что в ее предсмертном бреде был смысл, он подумал только после того, как приехавшая перед Новым годом в Вологду Александра рассказала ему о своем знакомстве с Анной Шуваловой. Именно вы, Саша, натолкнули вашего бывшего мужа на мысль, что где-то в квартире Строгалевых может находиться клад. И вот тут-то он и вспомнил рассказ Пауля, который это подтверждал. Вспомнил и поделился о своей женой Ириной.

– Именно Ирина разработала план, как добраться до пуговицы, – печально продолжила Снежана. – Она специально познакомилась и подружилась с Мариной, которая была вхожа в квартиру Лидии Андреевны на правах родственницы. В одной из бесед Ирина сказала, что ее муж Александр в юности был представлен Лидии Андреевне, и на этом основании Белокопытовы были приглашены к старушке в гости. Она жила одиноко и была рада гостям. В первый же визит она рассказала про шиповник, который всегда заваривала на ночь, и показала волшебную банку. В следующий визит, который Ирина с мужем нанесли старушке, они подсыпали веронал и еще сделали слепок с ключей, которые всегда лежали в прихожей на столике. Теперь оставалось пробраться в квартиру ночью, пока Лидия Андреевна спит глубоким сном, найти клад в стене и достать спрятанную там статуэтку.

– Однако веронал оказывал на Лидию Кудрявцеву немного другой действие. Она не засыпала, а скорее погружалась в некоторое наркотическое состояние, в котором осознавала, что в ее квартире кто-то есть, но встать с кровати при этом не могла. Как женщина неглупая, за три ночи она догадалась, что дело, скорее всего, в отраве, которая подсыпана в ее драгоценный шиповник, и обратилась к единственному человеку в своем окружении, имеющему связи в полицейских кругах, – Снежане, – вздохнул Зимин. – Моя жена попробовала попросить меня сдать шиповник на анализ, но, к сожалению, я не воспринял информацию всерьез.

– Немудрено, любому здравомыслящему человеку история о том, что кто-то намеренно усыпляет пожилую женщину, чтобы ночью простучать стены ее квартиры, показалась бы бредом. Я тоже в первый момент так решила. – Снежана ласково погладила мужа по руке. – Однако на следующий день после нашей встречи Лидия Андреевна умерла. Обстоятельства ее смерти показались мне подозрительными. Во-первых, она не могла упасть с высокой стремянки, потому что уже много лет на нее не поднималась. Во-вторых, она никогда не ходила по дому в халате. А в-главных, из ее квартиры пропали как банка из-под шиповника, так и две кружевные танцовщицы, остававшиеся на пианино после того, как третью старушка подарила мне.

– Удивительно, что Белокопытов не избавился от банки, которую забрал после того, как убил Кудрявцеву. В эту ночь Лидия Андреевна не стала принимать отвар, а потому, проснувшись от подозрительных звуков, накинула халат и появилась в библиотеке. Разумеется, она сразу узнала неожиданного визитера, а он, растерявшись, что она поднимет шум, убил ее и имитировал несчастный случай. Про то, что старушка не пользуется стремянкой и не ходит в халате, он не знал, да и ни одно следствие не обратило бы на эти мелочи никакого внимания. Смерть Кудрявцевой выглядела естественной и для врачей «Скорой помощи», и для участкового. – Зимин снова вздохнул, видимо сожалея о несовершенстве системы правосудия. – Совершив убийство, он сбежал, прихватив с собой банку с остатками веронала, однако почему-то сохранил ее, поставив дома в кухонный шкаф, где ее и увидела Александра Дмитриевна.

– А статуэтки? – это спросила Ирма.

Сидящий напротив нее Александр Баранов сильно покраснел.

– Мой грех, – сказал он. – Это я их стащил, фактически повторив поступок Клеменса Фалька. На тот момент я ничего не знал про историю с кладом, мне Саша позже уже обо всем рассказала. Просто, приехав на похороны матери, я пришел к Лидии Андреевне в гости. Я не сразу смог это сделать. Мне было стыдно, что я тридцать лет не давал о себе знать. Так уж вышло, что я был последним человеком, с которым Лидия Андреевна общалась перед смертью. Я провел у нее вечер, она поила меня чаем в гостиной, и я смотрел и смотрел на все вокруг, на ту обстановку, в которой прожил больше трех лет. Статуэтки, музыкальная шкатулка, поднос, на котором хозяйка принесла угощение, фарфоровый сервиз – все это так остро напомнило мне о моем детстве, обо всем том, что я не вспоминал много лет, что в меня вселился какой-то дьявол. Я мог ее попросить, но почему-то, когда Лидия Андреевна убирала посуду, просто взял эти статуэтки и засунул в карманы куртки. Я помнил, что их было три, но решил, что третья разбилась. Назавтра я опомнился и поехал обратно, чтобы их вернуть, но застал момент, когда Лидию Андреевну выносили из квартиры на носилках. Я понял, что она умерла, и решил, что ей стало плохо, когда она обнаружила пропажу балерин и поняла, кто именно их украл.

– Саше было так стыдно, что он приезжал к дому снова и снова, – продолжила за его Александра и улыбнулась своему другу нежно-нежно. – И мы с ним встретились именно в тот момент, когда я, ничего не зная о смерти старушки, шла к Лидии Андреевне, полная решимости все-таки рассказать ей о существовании племянницы, а он стоял и смотрел на дом. Мы уехали оттуда вместе, и я рассказала ему историю Клеменса Фалька и Надежды, а также про пуговицу. А он не смог признаться мне в том, что стащил статуэтки, и поэтому не сказал, что Лидия Андреевна умерла.

– Для четы Белокопытовых посыпавшиеся сюрпризы не были приятными. Во-первых, теперь про наличие ценной пуговицы знал еще и Александр Петрович, которого Белокопытов считал конкурентом в полном смысле этого слова. Во-вторых, снова объявился Пауль Майер, успевший повидаться с Лидией Андреевной. Правда, Пауль представился иностранным журналистом, и Кудрявцева отказалась с ним разговаривать, но опасения, что старушка все узнает, все-таки были. В-третьих, некая женщина, представляющаяся Снежаной Зиминой и оказавшаяся соседкой Строгалевых, начала задавать вопросы, свидетельствующие о том, что она в курсе случившегося и ведет непонятное расследование, – добавил Зимин.

– Ирина работает в восьмой школе, – объяснила собравшимся Снежана. – Она сидела в учительской, когда я разговаривала с одной из педагогов, которая помнила Надежду Андреевну, потому что у нее училась. От неожиданности она даже тетради рассыпала, но я не обратила на это внимания, и когда потом встретила Ирину на лестнице вместе с Мариной, подумала, что ее лицо мне знакомо, но, разумеется, не вспомнила.

– Белокопытов нервничал, потому что все его попытки найти нишу в стене, где спрятана статуэтка, оборачивались провалом. В одну из ночей Снежана услышала, как он орудует в квартире, не побоялась спуститься вниз и получила от него по голове. В какой-то момент преступник решил, что Клеменс Фальк перепутал и спрятал балерину не в квартире Строгалевых, а на первом этаже, в магазине, на месте которого сейчас располагается ателье. Вытащив у Снежаны ключи, он проверил и эту версию, однако статуэтки все равно не нашел.

– Кстати, а где же она? – спросил Пауль Майер.

Зимин пожал плечами.

– Понятия не имею. Наши специалисты с разрешения Ирмы Константиновны проверили все стены в квартире Строгалевых. Там нет никаких потайных ниш. Ни в библиотеке, ни в какой-то другой комнате. Скорее всего, судьба изумрудной пуговицы навсегда останется тайной.

– Да и наплевать, – энергично сказала Александра. – Ее настоящие владельцы, Вернер Фальк и Анна Шувалова, и не собирались искать свое сокровище. Саша, которому Надежда Андреевна явно пыталась его оставить, тоже ни на что не претендует, кроме статуэток на память, любопытство господина Майера явно удовлетворено, а жадность моего бывшего мужа будет наказана. Так что эта история заканчивается к полному удовлетворению всех ее участников. Думаю, что Надежда Андреевна и ее сестра были бы тоже вполне довольны.

– Погодите! – воскликнула вдруг Снежана и потерла лоб, за которым изнутри билась, кололась и чесалась какая-то важная мысль. – Погодите, погодите!

– Что? – спросил Зимин, хорошо знающий свою жену. – Что ты опять придумала, Снежинка?

– Я ничего не придумала, – сердито отмахнулась она. – Я вспомнила одну важную деталь, про которую мне сказала Лидия Андреевна, а я совершенно упустила ее из виду. Понимаете, когда Клеменс стащил балерину из старой квартиры Строгалевых, он спрятал ее в единственном месте, к которому у него был доступ в тот момент и куда он мог пробраться в будущем. Он или Надежда. Он замуровал фигурку в той квартире, которую должны были дать семье Андрея Строгалева. Понимаете?

– И что? – спросила Лилия. – Мы и так это знаем. Только в этой квартире фигурки нет.

– Да в том-то и дело, что квартира, в которой жила сначала Надежда, а потом Лидия, – не та самая, – провозгласила Снежана торжествующе. – Строгалевым должны были дать квартиру на третьем этаже, но с ними жила старенькая бабушка, которой было трудно подниматься по лестнице, и в самый последний момент Андрей Строгалев договорился, и семье выдали ордер на квартиру, расположенную на втором. На первом располагался магазин, поэтому ниже второго жилья просто не было. Но Клеменс этого предположить не мог. Поэтому он сделал нишу в стене квартиры не на втором этаже, а на третьем. В стене нашей квартиры!

Все гости оторопело смотрели на нее.

– Что вы сидите? – воскликнула Снежана нетерпеливо и вскочила со стула. – Если я права, то балерина в розовой кружевной пачке находится справа от входа в мою мастерскую. И мы прямо сейчас можем это проверить. Мишка, ты умеешь простукивать стены?

Вся работа, необходимая для извлечения завернутой в старую портянку фигурки из потайной ниши в стене, была провернута Михаилом Зиминым, Александром Барановым и Паулем Майером минут за двадцать. Для того чтобы расковырять ножом потрескавшийся медицинский гипс, ушло еще пятнадцать, после чего Зимин тряхнул фигурку, и на его ладонь выпала старинная пуговица. Четырнадцать изумрудов: один на четыре карата, шесть по три карата, шесть по два и один на один карат обрамляли продолговатую вставку неправильной формы, выполненную из перламутра. Серебряное основание даже не потемнело от времени, поскольку хранилось при постоянной температуре и без доступа воздуха. Прозрачные изумруды переливались под светом люстры, рассыпая зеленые брызги на ошеломленные лица гостей. Маленькая балерина в пене кружев, выйдя из семидесятипятилетнего заточения, улыбалась, натягивая розовые пуанты перед так давно ожидаемым танцем.

Сноски

1

Читайте об этом в романе Людмилы Мартовой «Кружевное убийство».

2

Из песни «Ты узнаешь ее» (муз. И. Матвиенко, сл. П. Жугуна), альбом «На века» (2003 г.) группы «Корни».

3

Читайте об этом в романе Людмилы Мартовой «Смерть на языке цветов».

4

Читайте об этом в романе Людмилы Мартовой «Мадам будет в красном».

5

Из песни «Остров невезения» (сл. Л. Дербенева) из фильма Л. Гайдая «Бриллиантовая рука» (1968 г.).

Content

Людмила Мартова
Танец кружевных балерин

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Эпилог

Сноски