Мелани Милберн

Забытый брак

Глава 1

Эмелия поняла, что находится в больнице, еще до того, как окончательно пришла в себя. Каким бы размытым ни было ее сознание, оно отметило больничные звуки: шарканье тапочек по линолеуму, щелканье раздвигаемых и задвигаемых занавесок вокруг кровати, приглушенные озабоченные голоса мужчин и женщин.

Она приоткрыла глаза, но яркий свет показался ей нестерпимым. Болезненно зажмурившись, через несколько секунд Эмелия снова попыталась оглядеться, и увидела сквозь пелену слез медсестру, которая листала историю болезни.

— Что случилось? — Эмелия попыталась сесть. — Почему я здесь?

Медсестра отложила карту и подошла, чтобы мягким нажатием на плечи уложить Эмелию обратно на подушки.

— Не волнуйтесь, миссис Мелендес. Неделю назад вас доставили в клинику после автокатастрофы. Вы были в коме.

Сердце Эмелии судорожно трепыхнулось, лягнув ее под ребра. Молодая женщина поморщилась и тут же пожалела об этом — гримаска отдалась в голове уколом острой боли. Подняв руку ко лбу, Эмелия нащупала толстую повязку.

Больница? Автокатастрофа? Кома?

Все эти слова звучали для нее словно на чужом языке, но самым непонятным было то, как обратилась к ней медсестра.

— К-как вы меня назвали? — переспросила Эмелия, стараясь игнорировать все еще неравномерный стук сердца.

Медсестра смущенно заозиралась по сторонам, как будто ждала подкрепления, которое опаздывало к началу боя.

— Хм… Лучше я попрошу доктора все вам объяснить, — пробормотала она и исчезла за дверью.

Эмелия чувствовала себя человеком, который ищет дорогу в густом тумане с завязанными глазами. «Автокатастрофа? — мучительно пыталась вспомнить она. — Какая автокатастрофа?» Скосив глаза, молодая женщина оглядела свое тело, укрытое казенным одеялом. Все саднило и ныло, но, насколько Эмелия могла судить, никаких конечностей в результате загадочной аварии она не лишилась. Более того, отсутствие гипса говорило о том, что кости остались целы. Голова по-прежнему раскалывалась, волнами накатывала тошнота, но Эмелия предположила, что виной тому — сильные обезболивающие, которые ей, вероятно, кололи. Она взглянула на прозрачную трубку капельницы, подсоединенную к игле катетера в ее левой руке, и быстро отвела глаза, потому что от этого зрелища желудок снова свело спазмом.

«Как меня назвала медсестра? — подумала Эмелия, чтобы отвлечься. — Миссис Мел… Как там дальше?» Сердце снова сбилось с ритма. Наверняка произошла какая-то ошибка, кто-то посмотрел не в те документы. С чего бы иначе медсестре называть ее миссис, если Эмелия не замужем? Персонал клиники определенно ее с кем-то перепутал! Ее зовут Эмелия Луиза Шелвертон. Она переехала в Лондон из Австралии пару месяцев назад, сняла квартиру на Ноттинг-Хилл и подрабатывала певицей в банкетном зале одного из модных отелей в нескольких кварталах от престижного района Мэйфер, пока искала более престижную работу преподавателя музыки. «Замужем? Дикость какая! — успокаивала себя Эмелия. — Я даже ни с кем не встречаюсь!»

— Наконец-то вы очнулись. — Человек в докторском халате задвинул за собой занавески вокруг ее кровати. — Это очень хорошая новость. Честно говоря, мы беспокоились за вас, молодая леди.

Эмелия с трудом сфокусировалась на беджике с его именем, приколотом к нагрудному карману халата.

— Доктор… хм… Пратчетт, что происходит? Мне кажется, случилось недоразумение. Медсестра назвала меня миссис кто-то, но я не замужем!

Доктор одарил ее профессиональной улыбкой, смысл которой можно было расшифровать как «Доверьтесь мне, я врач».

— Вы получили травму головы, Эмелия. Очевидно, это привело к частичной потере памяти. Нужно провести дополнительное обследование, чтобы сказать наверняка, насколько все серьезно. Сейчас с вами поговорит психолог, а затем нам, возможно, понадобится повторная томограмма.

Эмелия снова недоверчиво пощупала забинтованную голову:

— У меня… амнезия?

— Похоже, — кивнул доктор. — Знаете, какой сегодня день?

Молодая женщина могла только гадать.

— Пятница? — предположила она.

— Понедельник. Десятое сентября.

— Какого… года? — спросила Эмелия испуганным шепотом.

Услышав ответ, она в ужасе уставилась на доктора Пратчетта.

— Не может быть! Я не могла забыть два года жизни, это смешно!

— Постарайтесь сохранять спокойствие. — Доктор накрыл ладонью ее руку, лежавшую поверх одеяла. — Разумеется, вы напуганы и растеряны, после нескольких дней в коме многое кажется странным. Вы — миссис Эмелия Луиза Мелендес. Это имя полиция прочитала на водительских правах. Ваш муж ждет в коридоре, он прилетел из Испании, как только услышал об аварии. У него нет сомнений в том, что вы — его жена. Он почти неотлучно находился рядом с вами, лишь несколько минут назад вышел, чтобы позвонить.

Сердце молодой женщины стучало так, как будто в груди кто-то стрелял из пушки. «Мой муж? — подумала она в панике. — Из Испании?»

Она даже не могла вспомнить его имени, не говоря уж о том, где они встретились и когда поженились. Как она могла полюбить человека, жить с ним, а потом забыть об этом? От неуверенности и страха на коже выступил пот, ладони стали липкими и горячими. Этого не может быть. Это всего лишь странный сон…

«Думай!» — приказала себе Эмелия. Зажмурившись, она попыталась восстановить в памяти хоть какие-то события недавнего прошлого, несмотря на тошнотворную мигрень. Но прошлое покрывала густая пелена, и его смутные очертания никак не складывались в осмысленную картину.

Когда Эмелия, устав от бесплодных попыток, открыла глаза, доктор уже скрылся в просвете между занавесками. Но чья-то рука тут же снова раздвинула их со звуком, который показался Эмелии просто оглушительным. Молодая женщина затаила дыхание.

Высокий мужчина с волосами цвета воронова крыла и глубоко посаженными угольно-черными глазами стоял в изножье ее кровати. Сколько Эмелия ни вглядывалась в его лицо, напрягая ушибленный мозг, она не могла найти ни одной знакомой черты. Он был красив, хотя черные волосы средней длины выглядели так, словно таинственный незнакомец привык пользоваться пальцами вместо расчески, умный загорелый лоб, густые черные брови над бездонными глазами, крупный породистый нос, тяжелая челюсть, говорившая о властном, упрямом и бескомпромиссном характере ее обладателя. Когда Эмелия взглянула на его рот, ее желудок опять беспокойно заерзал, как мышка на только что натертом скользкой мастикой полу. У него были четко, скульптурно очерченные губы, изгиб верхней мог бы показаться слишком резким и жестким, но впечатление смягчала полная, чувственная нижняя. Этот рот знал, как завоевывать женщин одним поцелуем — так он, наверное, завоевал и ее тоже. Она инстинктивно прошлась кончиком языка по своим сухим, как песочные дюны, губам. Почему же она ничего не помнит?

— Эмелия.

От того, как прозвучало ее имя в его исполнении, по позвоночнику молодой женщины пробежала дрожь. Она по-прежнему не могла вспомнить, кто он, черт возьми, такой, но ощущала его присутствие каждой клеточкой тела.

— Хм… Привет. — Что еще она могла сказать — «Дорогой, рада тебя снова видеть»?

Эмелия откашлялась, теребя пальцами край простыни.

— Прости… Я еще не совсем понимаю, что происходит…

— Это нормально. — Он подошел ближе, на расстояние вытянутой руки, и Эмелия только сейчас поняла, какой он высокий.

Запах его лосьона после бритья коснулся ее ноздрей. Даже не запах, а намек на него — мужчина явно не прикасался к бритве уже несколько дней. Щетина подчеркивала его мужественность — Эмелия невольно подумала о том, сколько тестостерона, должно быть, кипит в его крови. Цитрусовые нотки в лосьоне заставили ее память пошевелиться. Эмелии был знаком аромат согретых солнцем лимонов…

— Доктор сказал, я смогу забрать тебя домой, как только ты достаточно окрепнешь, чтобы путешествовать.

Звук его голоса, низкого, глубокого, сексуального, запустил по коже Эмелии новую партию мурашек. Незнакомец говорил с заметным испанским акцентом, она сразу же вообразила, как эротично он разговаривает на родном языке, музыкальность которого всегда ласкала ее слух. Но что-то в мужчине настораживало ее, за его внешним спокойствием чувствовалось какое-то сильное подводное течение, напряжение, возможно, даже злость. Эмелия сама не знала, что ее беспокоит, — она ничего не могла прочитать в его непроницаемом взгляде, но ее удивляло, что ее так называемый муж до сих пор не притронулся к ней, не сделал попытки обнять. Не то чтобы ей очень этого хотелось… Или все-таки хотелось?

Она посмотрела на его бронзовые от загара руки с длинными сильными пальцами. Они расслабленно висели вдоль тела, но ей показалось, что совсем недавно кулаки были сжаты. Переведя взгляд на его лицо, Эмелия заметила прокатившиеся под кожей желваки. За что он так злится на нее? «Нет, конечно же он не злится, — подумала Эмелия. — Он просто расстроен, он в шоке от того, что жена его не помнит. Любому мужу это было бы странно и неприятно».

— Прости. — Она облизала губы, пытаясь найти выход из лабиринта, в который превратилась ее память. — Ты, наверное, думаешь, что я ужасная… Но я даже не помню твоего имени.

— Я не думаю, что ты ужасная, Эмелия. У тебя ведь амнезия, si? Ты многого не помнишь, но доктора заверили меня, что со временем все воспоминания вернутся.

Эмелия сглотнула. А если не вернутся? Года два назад она читала историю о девушке, потерявшей память после нападения. Амнезия изменила всю ее жизнь, она больше не узнавала родителей, брат и две сестры стали ей чужими.

— Наверное, в данных обстоятельствах мне нелишним будет представиться. — Его голос оторвал Эмелию от мучительных раздумий. — Меня зовут Хавьер Мелендес. Я твой муж, мы женаты почти два года.

«Если сердце и дальше будет так колотиться, оно пробьет грудину», — подумала Эмелия, цепляясь пальцами за простыни по обе стороны кровати, как будто только это могло обеспечить ей плотную связь с реальностью.

— Женаты? — справившись с дыханием, спросила она. — Правда, по-настоящему? Это не шутка и не ошибка?

— У нас годовщина свадьбы в конце следующего месяца, — скупо кивнул Хавьер.

Эмелия даже не пыталась скрыть потрясение, лишь ловила ртом воздух, чтобы заставить работать забастовавшие голосовые связки. Мысли разлетались в разные стороны, растерянные, испуганные, недоверчивые. Разве этот мужчина мог быть ее мужем? Как собственный разум мог так ее подвести, почему судьба стерла из памяти самые важные события в жизни любой женщины — первое свидание, первую ночь вместе, помолвку, день свадьбы?

— Где мы… познакомились? — робко спросила она.

— В банкетном зале отеля в Лондоне. Ты пела одну из моих любимых песен, когда я вошел.

— Я помню зал. — Эмелия почувствовала, что туман в ее голове немного рассеялся. — Канделябры… Фортепиано…

— Ты помнишь менеджера? — спросил Хавьер. — Человека, на которого ты работала?

Она снова взглянула ему в лицо, но блестящие черные глаза по-прежнему не выражали никаких понятных ей эмоций.

— Питер Маршалл. — Воспоминания хлынули откуда-то, заставив Эмелию приободриться. — Из Австралии, как и я. Мы с ним росли вместе, ходили в одну школу. Он дал мне работу на эстраде в своем отеле, обещал помочь подыскать учеников…

Что-то промелькнуло во взгляде Хавьера, вспышка, почти молния, но какими чувствами была вызвана эта моментальная реакция на ее слова, Эмелии разгадать не удалось.

— А помнишь, почему приехала искать работу в Лондон? — Голос мужчины остался ровным.

— Да… помню. — По крайней мере, потеряно не все прошлое, подумала Эмелия с осторожным облегчением. — Поссорилась с отцом. У нас были непростые отношения с тех пор, как умерла мама. Отец женился снова через пару месяцев после ее смерти. Я не поладила с его новой женой. Я не ладила ни с одной из его новых жен. Сколько их было — четыре, если не ошибаюсь… Но если мы были женаты, я, наверное, много раз жаловалась тебе на упрямство отца.

— Много раз, — эхом подтвердил он.

— Почему же я не помню тебя? — Эмелия прижала пальцы к уголкам глаз, словно намереваясь разгладить наморщенный лоб. — Я должна тебя вспомнить!

«В противном случае мне придется жить с незнакомцем», — подумала молодая женщина с нарастающим беспокойством.

— Доктор сказал, не нужно торопиться, querida[1]. Ты вспомнишь, когда придет время. Может понадобиться несколько дней или даже несколько недель.

— А если я не вспомню? — спросила Эмелия шепотом, сглотнув тугой комок паники. — Если я навсегда потеряла два года жизни?

Хавьер пожал плечами, отметая ее тревогу как несущественную, хотя Эмелия инстинктивно ощутила, что этот небрежный, даже равнодушный жест не совсем соответствует его истинным чувствам.

— Не волнуйся о том, на что не можешь повлиять. Возможно, когда мы вернемся домой, на мою виллу в Севилье, тебе будет легче вспомнить нашу совместную жизнь.

Он секунду помолчал, прежде чем продолжить:

— Тебе нравилась вилла. Когда я в первый раз привез тебя туда, ты сказала, что это самое прекрасное место на земле.

Эмелия попыталась увидеть прекрасную виллу внутренним взором, но не преуспела. Память выдавала чистый белый лист.

— А почему я попала в аварию в Лондоне? — спросила она. — Как я там оказалась? Тебя, случайно, не было со мной в машине?

Яркая стремительная молния снова проскочила в глубине его глаз, неуловимая, как движение руки иллюзиониста.

— Не было. Ты ехала со своим… — Хавьер сделал едва заметную паузу. — С Питером Маршаллом.

Холодная рука ужаса схватила Эмелию за сердце и безжалостно, болезненно сжала.

— Питер был со мной? Он сильно пострадал? Я могу его увидеть? Как он?

Тишина, воцарившаяся после пулеметной очереди ее вопросов, звенела от напряжения. И оно нарастало с каждой секундой, грозя вылиться в страшный аккорд, который Эмелия не хотела слышать.

— Мне жаль, — сказал Хавьер лишенным эмоций голосом, — но Питер не выжил в аварии.

Питер погиб?

— Нет… — Разум Эмелии наотрез отказывался воспринимать эту информацию. — Он не мог… Он не мог погибнуть… У нас были такие планы…

Выражение лица Хавьера не изменилось ни на йоту. Эмелии казалось, что он читает реплики из глубоко безразличного ему сценария.

— Он умер, Эмелия. Врачи не смогли его спасти.

Слезы покатились по ее щекам.

— Но я так его любила, — едва слышно прошептала она. — Мы выросли вместе, у меня не было друга ближе… — Внезапная кошмарная догадка ударила как молот, глаза молодой женщины расширились от ужаса. — О господи… Кто был за рулем? Это я его убила? О господи, господи…

Только тогда Хавьер прикоснулся к ней, положил ладонь поверх ее руки, повторив недавний жест врача. Но это прикосновение не было прохладным и профессиональным, оно словно бы обожгло тонкую кожу Эмелии.

— Ты никого не убивала. Питер был за рулем, он превысил скорость и не справился с управлением.

Ей стало легче, но всего на миг. Ощущение утраты дорогого друга постепенно заполняло душу Эмелии, хотя мысль, что Питера больше нет, казалась слишком огромной, чтобы уместиться в мозгу и в сердце. Эмелия все еще надеялась, что это лишь сон, что она вот-вот проснется в своей маленькой квартирке на Ноттинг-Хилл, позвонит Питеру, и они, как обычно, обсудят программу ее выступления на вечер.

— Я понимаю, какое это для тебя потрясение, — мягко сказал Хавьер. — Увы, легких слов для таких новостей человечество еще не придумало.

Эмелия сморгнула слезы, с трудом протолкнула в сухое горло липкий комок. Словно прочитав ее мысли, Хавьер подвинул к кровати столик, налил в стакан воды из графина:

— Попей. Тебе станет лучше.

«Как он не понимает, что мне уже никогда не станет лучше? — подумала Эмелия. — Разве глоток воды вернет к жизни моего лучшего друга?» Тем не менее она пригубила воду и только после этого, нахмурившись, оттолкнула стакан.

— Я не понимаю… Как я оказалась в машине с Питером в Лондоне, если была замужем за тобой и жила в… Ты сказал, в Севилье?

— В Севилье. Я живу… мы живем в нескольких километрах от города.

Эмелия не пропустила мимо ушей эту маленькую поправку, но не поняла, как ее следовало толковать. Взглянув на левую руку Хавьера, она увидела золотой ободок кольца среди маленьких черных волосинок на нижней фаланге длинного пальца. Ее желудок снова ухнул куда-то вниз, где ему было совершенно не место, но на сей раз Эмелия постаралась проигнорировать приступ тошноты.

— Если мы были женаты, как ты говоришь, где мои кольца? Может, они мне что-то напомнят…

Хавьер порылся в кармане, достал два кольца и с легкостью надел их на изящные пальцы Эмелии. У нее захватило дух от великолепия бриллиантов — большого ограненного камня на одном кольце и россыпи маленьких на другом. Мелькнула робкая надежда, что такие великолепные, неприлично дорогие украшения наверняка разбудят какие-то воспоминания об обстоятельствах, в которых были ей преподнесены.

Ничего. Nada.

Эмелия взглянула в лицо мужа:

— Так я поехала в Лондон одна, без тебя?

— Я был в Москве по делам. Я часто там бываю. Ты поехала в Лондон, чтобы… пройтись по магазинам.

«Ну вот, опять, — отметила Эмелия, стараясь проникнуть за плотно закрытые ставни его взгляда. — Опять эта маленькая пауза, опять осторожный выбор слов».

— А почему я не поехала с тобой в Москву?

Теперь после очередной крошечной паузы перед ответом она была уверена, что Хавьер что-то от нее скрывает.

— Ты не всегда сопровождала меня в поездках, особенно зарубежных. Предпочитала оставаться дома или проводить время в Лондоне, покупая вещи в знакомых магазинах, где все говорят на понятном языке.

Эмелия задумчиво прикусила губу, теребя пальцами край простыни.

— Это очень странно. Я ненавижу шопинг. Мне всегда так трудно подобрать вещи нужного размера, и меня раздражает настойчивость продавцов.

Он не ответил. Просто стоял рядом и смотрел сверху вниз, усиливая возникшее у нее чувство, что она забрела в чью-то чужую, непонятную жизнь. Если она так сильно любила Хавьера, почему предпочла ненавистный шопинг в Лондоне возможности побыть с ним, пусть даже в деловой поездке? Не очень-то логичный поступок для хорошей жены. Эмелия поймала себя на тревожной мысли, что такое поведение было свойственно ее матери.

— Хм… Прости, что задаю странный вопрос но… — она облизнула губы, собираясь с силами, — у нас счастливый брак?

Вопрос надолго завис в воздухе. В конце концов губы Хавьера дернулись в улыбке, не коснувшейся его угольно-черных глаз.

— Конечно, мы счастливы, дорогая, как может быть иначе? Мы женаты не так долго, чтобы надоесть друг другу.

Эмелия совсем растерялась. Ей казалось невероятным, что она лежит на больничной кровати, узнавая о своей жизни с чужих слов. Такое могло случиться с героиней книги или сериала, но не с обычной женщиной, не в реальной жизни. Эмелия принялась мять многострадальную простыню, соображая, как лучше попросить Хавьера оставить ее одну, чтобы она могла все обдумать.

— Прости. Я так устала…

— Конечно. — Он отступил от кровати. — В любом случае мне нужно уделить время делам. Я оставлю тебя отдыхать.

Он уже почти скрылся за занавесками, когда Эмелия решилась окликнуть его:

— Э… Хавьер?

Широкая спина на мгновение напряглась, прежде чем он снова повернулся к ней:

— Да, Эмелия?

— Мне очень жаль, что я не могу вспомнить тебя. На твоем месте мне было бы больно, если бы близкий человек смотрел на меня как на незнакомку.

Темные глаза Хавьера несколько секунд изучали ее лицо.

— Забудь об этом, querida. Только когда занавески зашуршали, сомкнувшись за спиной ее мужа, Эмелия осознала иронию его прощальных слов.

Глава 2

Жизнерадостная дежурная медсестра открыла жалюзи на окнах одноместной палаты, где Эмелия провела несколько дней после перевода из отделения интенсивной терапии.

— Сегодня большой день. Ваш потрясающий муж наконец-то заберет вас домой. Скажу честно, я бы не отказалась поменяться с вами местами, моя девочка. Как будто мало того, что он чертовски красив… Мне никогда не пришлось бы больше работать, если бы я была замужем за его деньгами.

Эмелия криво улыбнулась. Ее желудок скручивался узлом, стоило ей подумать о высоком, темноволосом, всегда мрачноватом незнакомце, который добросовестно навещал ее каждый день. Хавьер мало говорил, еще реже улыбался, прикасался к ней только в случае крайней необходимости, словно чувствуя, что Эмелия еще не готова вернуться к былой близости. Чтобы свести неловкий контакт к минимуму, во время его визитов она часто притворялась спящей. Но понимала, что, стоит ей перешагнуть порог их общего дома, бежать и прятаться от проблем будет некуда.

Сидя на краю кровати в ожидании Хавьера, который должен был с минуты на минуту забрать ее из сравнительной безопасности клиники в пугающую неизвестность, Эмелия гнала от себя мысль, что может никогда не вспомнить два года, которые так изменили ее жизнь. Если бы ей удалось восстановить в памяти хоть что-то — первую встречу с Хавьером, первый поцелуй… Он сказал, что Эмелия пришла в восторг от его виллы, но теперь она понятия не имела, как эта вилла выглядит. Ей предстояло уехать в чужую страну с мужчиной, которого она совсем не знала.

Рука Эмелии скользнула по ее загорелым бедрам. Глядя на себя в больничные зеркала, она удивлялась собственной худобе. Не могла же она потерять столько веса, пролежав в коме всего неделю? Эмелия сражалась с лишними килограммами всю жизнь, но никогда раньше ей не удавалось добиться такой модельной стройности. Тонкие руки и ноги покрывал загар, живот потерял припухлость, которая так ее раздражала, стал плоским и рельефным.

«Значит, такой Хавьер меня любил? — изумилась Эмелия. — И я не вылезала из спортивного зала, чтобы продолжать ему нравиться? Интересно, а как быстро он соблазнил меня? Я заставила его побегать за мной или упала в его постель, как только он проявил ко мне интерес? И что вообще он во мне нашел? Я, конечно, не уродина, но богатый красавец мужчина мог бы найти себе более гламурную и лощеную жену».

Незадолго до выписки Эмелию навестили полицейские, которые расспрашивали ее о катастрофе. Как она ни хотела помочь расследованию, этот фрагмент ее прошлого тоже представлял собой непроницаемую черную дыру. Констебль вернул молодой женщине ее сумочку, найденную в разбитой машине, но чем дольше Эмелия разглядывала ее содержимое, тем сильнее ей казалось, что все это принадлежало кому-то другому. Она нашла обычный дамский винегрет из косметики, ручек, салфеток и жвачки, флакончик безумно дорогих духов и сверхтонкий ультрасовременный мобильник с трещиной на дисплее, который не пережил удара и отказывался включаться.

Эмелия повертела в руках упаковку противозачаточных таблеток с надписью «Эмелия Мелендес». Внутри осталось две или три штуки. Она рассеянно поковыряла ногтем фольгу, затем, больше ни секунды не сомневаясь, бросила лекарство в мусорное ведро у кровати.

Воспоминания о Питере нахлынули с новой силой, и Эмелия прижала руку к груди в тщетной надежде успокоить прикосновением скорбящее сердце. Она больше никогда его не увидит, эта часть ее жизни закончена. Судьба даже не дала ей возможности сказать «Прощай».

Прежде чем войти в палату жены, Хавьер усилием воли придал лицу бесстрастное выражение.

— Милая, я вижу, ты уже собралась и готова ехать.

Он успел заметить неуверенность в ее серо-голубых глазах, потом Эмелия опустила взгляд.

— Мне и собирать было почти нечего. — Она осторожно поднялась с кровати.

Хавьер протянул руку, чтобы поддержать ее, но Эмелия отстранилась, словно сама мысль о его прикосновении была ей неприятна. Испанец сжал челюсти, сдерживая гнев. Раньше она не сторонилась его, раньше она была голодна до его ласк. Он вспомнил, как брал ее, когда хотел, иногда — быстро и страстно, иногда — медленно и нежно. Эмелия желала его, пока в ее жизни снова не объявился Питер Маршалл. Внутренности Хавьера свело судорогой, стоило ему подумать, чем жена и ее любовник занимались за его спиной. Какое удачное стечение обстоятельств — Эмелия потеряла память именно сейчас, когда ставки так неожиданно изменились! Реакция жены на сообщение о смерти Питера подтвердила глубину ее чувств к нему. Эмелия помнила любовника, но не узнавала законного мужа.

Хавьер сжал в кулаке ручку сумки с вещами Эмелии. Выкидной ножик вины легко, но ощутимо уколол его в сердце. Может быть, и хорошо, если она не вспомнит необдуманные слова, сказанные в пылу их последней ссоры. Хавьер тогда потерял самообладание, и его до сих пор мучил стыд. Он допускал, что именно его поведение во время той безобразной сцены толкнуло Эмелию в объятия любовника. Или она планировала сбежать от него с Маршаллом с самого начала?

А что, если Эмелия никогда его не вспомнит?

Нет! Хавьер даже допускать такую возможность не хотел. Он жил ради дня, когда Эмелия узнает его, улыбнется, подставит для поцелуя приоткрытые пухлые губы, отдаст ему свое гибкое, послушное его желаниям тело. В этот день они будут любить друг друга, подниматься и опускаться на волнах чувственных удовольствий, пока образ погибшего любовника не изгладится из ее памяти.

Только тогда настанет момент для мести.

— Машина ждет нас у подъезда, — сказал Хавьер. — Мы полетим на моем самолете.

— У тебя есть свой самолет? — Она посмотрела на него с изумлением.

— Si. Ты замужем за очень богатым человеком, mi amor, или ты забыла и об этом тоже?

Она прикусила нижнюю губу, отвела взгляд от идущего рядом мужчины.

— Психолог сказал, что мужьям трудно смириться с тем, что жены после травмы не могут их вспомнить. Должно быть, ты очень разочарован и зол на меня.

«Ты даже не представляешь, как я зол», — думал Хавьер Мелендес, машинально открывая перед женой больничные двери. Злость бушевала в нем, наполняла раскаленным ядом вены, казалось, он вот-вот начнет извергаться как вулкан, покрывая все вокруг пеплом и лавой. Сегодня утром история побега Эмелии снова была во всех газетах, как и на прошлой неделе. Заголовки кричали о ее романе с Маршаллом и его трагических последствиях. Хавьер понимал, что его ненависть к предательнице прорывается наружу, он обещал себе лучше контролировать эмоции. Какой смысл наказывать Эмелию сейчас, когда она ничего не помнит и не понимает, в чем виновата?

— Прости, querida. — Бережно взяв жену за плечо, он подтолкнул ее к лимузину. — Я еще не отошел от потрясения, которое испытал, едва не потеряв тебя. Впредь постараюсь быть более чутким.

— Это нормально, — тихо сказала она, когда они устроились бок о бок на заднем сиденье. — Мне тоже трудно. Кажется, что я живу чужой жизнью в чужом теле.

— Это твоя жизнь. — Он посмотрел в глаза Эмелии, испуганно сияющие в полумраке салона. — Ты сама ее выбрала.

Она рассеянно погладила мягкую кожаную обшивку сиденья.

— Мы долго встречались, прежде чем пожениться?

— Недолго.

— Сколько?

— Шесть недель.

Глаза Эмелии расширились, напомнив Хавьеру озера после весеннего паводка.

— Не могу поверить, что вышла замуж так скоро после знакомства…

Голос молодой женщины звучал задумчиво, как будто она говорила сама с собой. Покачав головой, она поморщилась, заправила за ухо прядь светлых, с медовым отливом волос, пробежала языком по губам. Несмотря на твердое намерение игнорировать ее близость, Хавьер почувствовал, как в чреслах разгорается пожар. Сидя рядом, он вдыхал ванильный аромат кожи Эмелии, представлял, как она извивается под ним в постели, изнемогая от страсти, пока они оба не достигают пика. Он стиснул зубы и отвернулся к окну машины, в которое стучался осенний дождь.

— Мы венчались в церкви? — спросила Эмелия, помолчав.

— Да. На церемонии было больше четырех сотен гостей. Нашу свадьбу назвали свадьбой года. Возможно, ты вспомнишь, когда посмотришь фотографии.

Хавьер искоса наблюдал за ней, размышляя, что об их жизни стоит рассказывать, а что лучше оставить за скобками. Доктор не велел давить на нее. Эмелия была все еще дезориентирована, она все еще переживала потерю любовника. Она больше не упоминала Питера, но Хавьер замечал, что глаза жены то и дело наполняются слезами скорби, и каждый раз ощущал, как в грудь вонзается острый кол ревности.

— У тебя есть семья? — Эмелия внезапно повернулась, встретила его взгляд. — Родители, братья, сестры?

— Мама умерла, когда я был маленьким. Несколько лет спустя отец женился во второй раз. Мою сводную сестру зовут Изабелла. — Хавьер помолчал, прежде чем продолжить. — Отец развелся с матерью Изабеллы, женился снова. Как все и предполагали, из этого брака тоже не вышло ничего хорошего. Он умер во время бракоразводного процесса.

— Мне жаль, — почти прошептала Эмелия. — Я знала твоего отца?

— Нет. — Губы Хавьера дрогнули в горькой усмешке. — Мы с ним не общались последние десять лет его жизни.

— Как грустно. — Ее сочувствие казалось неподдельным. — Почему вы перестали общаться?

Хавьер глубоко вдохнул, медленно выдохнул.

.— Мой отец был очень упрямым человеком, жестким и в бизнесе, и дома. Поэтому все его браки заканчивались объявлением войны. Он любил контроль и власть, его взбесило мое желание самому распоряжаться своей жизнью. Мы обменялись оскорблениями и с тех пор не сказали друг другу ни слова.

Эмелия посмотрела на каменное выражение лица мужа, спрашивая себя, далеко ли яблочко укатилось от яблоньки.

— Ты похож на него внешне?

Их глаза встретились. Заглянув в гипнотическую черную глубину взгляда Хавьера, Эмелия затрепетала.

— Разве что цветом волос и глаз, больше ничего общего. Я похож на мать.

— Сколько тебе было, когда ее не стало?

— Четыре года. — Он отвел взгляд, голос звучал ровно и бесстрастно. — Почти пять.

Представив его совсем маленьким мальчиком, так рано лишившимся матери, Эмелия почувствовала сострадание, от которого защемило сердце. Она хорошо понимала его чувства. Ее мать умерла, когда Эмелия только вошла в подростковый возраст, но боль потери от этого легче не стала. Всю юность, с четырнадцати лет, Эмелия чувствовала себя очень одинокой. Она не была особенно близка со своими блестящими светскими родителями, но тем не менее за прошедшие годы столько раз желала, чтобы случилось чудо, и она смогла провести с мамой хотя бы еще один день…

— А со сводной сестрой ты в хороших отношениях?

При упоминании сестры черты лица Хавьера смягчились, в глазах появилось тепло, губы тронула улыбка, полная чуть снисходительной нежности.

— Как ни странно, да. Она намного младше, только-только достигла совершеннолетия. С тех пор как умер наш отец, я стараюсь принимать более активное участие в жизни Изабеллы. Она живет в Париже с матерью, но часто приезжает в гости.

— Значит, с ней я знакома? — спросила Эмелия, странно взволнованная проявлением его эмоций.

— Да. Вы встречались много раз.

— Мы ладили?

— Я бы не назвал вас лучшими подругами, к сожалению. Возможно, я слишком приучил Изабеллу к тому, что все мое внимание принадлежит ей. Она отнеслась к тебе как к конкурентке.

«Если я правильно поняла, его сестра — избалованная девчонка, привыкшая получать все, что захочет, — нахмурилась Эмелия. — Немудрено, что мы не нашли общего языка».

— Почему все твое внимание принадлежало сестре? У тебя же были женщины и до того, как мы познакомились…

— Разумеется, были.

Высокомерная уверенность этого заявления заставила Эмелию испытать неожиданный укол ревности. Вопрос в том, сколько женщин он соблазнил до нее? В жизни Эмелии до Хавьера — при условии, что она не помнила, как занималась с ним любовью, — был только один мужчина. Она переспала с ним назло отцу во время вспышки подросткового бунта. Эмелия отнюдь не испытывала гордости за тот период мучительного взросления. Случайный секс нанес такой удар по ее самоуважению и самооценке, что впоследствии ей так и не удалось поставить свою романтическую жизнь обратно на рельсы.

В животе стало горячо, когда Эмелия предположила, чему Хавьер мог научить ее за два года совместной жизни. Наверняка такой искушенный мужчина хорошо поднатаскал неопытную жену в постельной акробатике, о которой, судя по самодовольному виду, знал так много.

Обращенные на нее темные глаза Хавьера сверкнули, словно он прочитал мысли жены.

— Нам было хорошо вместе, Эмелия.

— Ох… — Она сглотнула в панике. — Я… я не думаю, что уже готова… возобновить нашу супружескую жизнь с того места, на котором мы закончили. Если ты понимаешь, о чем я…

— Не готова? — Испанец выгнул бровь.

— Доктор сказал, мы не должны торопиться. — Эмелия сжала ноги, удивленная и шокированная тем, как жарко и влажно вдруг стало между ними. — Доктор рекомендовал делать все медленно, постепенно.

— Ну конечно, разве мы можем ослушаться доктора? — Несмотря на ироничный тон, сладострастная искра все еще мерцала в черных глазах Хавьера.

Не удержавшись, Эмелия взглянула на его резко очерченный, чувственный рот. Сколько раз эти губы прикасались к ее губам? Какими были его поцелуи — жесткими или бережными, полными яростной страсти или властной, но все-таки нежности? По спине молодой женщины снизу к основанию шеи пробежали мурашки. Мысли опять заспешили в волнующем эротическом направлении.

Куда еще Хавьер любил ее целовать? Повторял ли языком очертания ее деликатного ушка, гладил ли шею загорелыми пальцами? Сердце Эмелии с грохотом колотилось о грудную клетку. Неужели она чувствовала губы и язык Хавьера и там, внизу, когда он исследовал самые потаенные уголки ее женского естества, заставляя стонать и изгибаться от наслаждения? В каких позах они занимались любовью и какую он предпочитал? Ласкала ли она губами его мужское орудие, опустившись перед ним на колени? О господи, неужели да?!

Взглянув в пылающее лицо жены, Хавьер поднял руку и едва ощутимо провел кончиком пальца, по ее щеке.

— Ты совсем ничего не помнишь, querida?

— Н-нет… Прости… — Она стиснула губы, которые покалывало от желания почувствовать его поцелуй.

— Не важно, — сказал он с улыбкой, хотя глаза остались непроницаемыми. — У нас будет много времени, чтобы все вернуть, шаг за шагом. Как в первый раз, si?

Судя по ощущениям, сердце Эмелии отрастило крылья и хлопало ими, пытаясь улететь.

— Я помню, что у меня было мало опыта. До тебя я встречалась только с одним мужчиной.

— Ты быстро училась. Очень, очень способная ученица.

— Наверное, это странно — быть женатым на женщине, которая даже не помнит вкус твоего поцелуя.

Хавьер взял жену за подбородок, приподнял ее лицо, вынуждая Эмелию смотреть прямо в темный омут его глаз.

— Думаю, эту маленькую тайну я могу открыть тебе прямо здесь и сейчас.

— Я не предлагала… — Она постаралась отстраниться, но он ожидал этого и крепче сжал пальцы.

— А я предлагаю.

Все тело Эмелии покрылось гусиной кожей, когда он, нагнув голову, приблизил губы к ее губам. Она почувствовала теплый бриз его дыхания, невесомую как перышко ласку, которая заставила ее податься вперед в ожидании большего. Эмелия ждала, полуприкрыв глаза, задыхаясь от напряжения, почти оглушенная трепыханиями собственного сердца.

Хавьер отпустил подбородок жены, взял ее лицо в ладони, описывая пальцами гипнотические круги по нежной коже щек. Он не отрывал взгляда от ее губ. Эмелия невольно облизнулась, всем существом желая, чтобы он придвинулся еще чуть ближе и все-таки прикоснулся к ней…

— Нет, — насмешливо сказал Хавьер своим глубоким, низким голосом. — Пожалуй, я не должен целовать тебя сейчас, чтобы не осложнить ситуацию. Не хотелось бы поставить под угрозу твое выздоровление, не правда ли, милая?

— Да… Наверное, это не самая удачная идея.

С удовлетворенным смешком он отпустил жену и откинулся на сиденье.

— Я тоже так подумал. Ничего, это может немного подождать.

Эмелия молчала, пытаясь представить, что творится у него в голове. Она не сомневалась, что сложившаяся ситуация раздражает Хавьера. Здоровый, настоящий мужчина в самом расцвете сил, за два года брака он, должно быть, привык все время иметь под рукой любящую жену, всегда готовую пойти навстречу его желаниям и потребностям. А сейчас эта жена смотрит на него как на незнакомца. Если она и дальше будет сторониться его, как скоро Хавьер пойдет за утешением к другой женщине? Эта мысль Эмелии совсем не понравилась. Но почему? Почему видение Хавьера в объятиях любовницы вызывает у нее такую желчную реакцию, если Эмелия не в силах вспомнить ничего о том времени, которое они с мужем провели вместе?

Она посмотрела на свою украшенную кольцами руку. Странно, но тяжесть золота на пальцах казалась знакомой — во всяком случае, более знакомой, чем мужчина, который подарил ей эти украшения. Эмелия покрутила блестящий ободок. Кольцо сидело слишком свободно, наверное, она еще больше похудела в больнице. Молодая женщина только сейчас обратила внимание, что загар под кольцами не такой темный, значит, она действительно носила их раньше. Подняв глаза, Эмелия наткнулась взглядом на мрачно-сосредоточенное лицо мужа.

— Что-то не так?

— Все в порядке. Я беспокоюсь, как ты перенесешь полет.

Хавьер наклонился, чтобы дать указания водителю, Эмелия почувствовала касание его бедра. Физический контакт взволновал ее, заставил задуматься о том, как часто его сильные стройные ноги переплетались с ее в порыве страсти. Хавьер не стал целовать ее сейчас, но сколько времени он даст ей, прежде чем потребует положенной ему по праву супружеской близости?

В аэропорту, пройдя таможню, они поднялись на борт частного самолета. Эмелия не помнила, летала ли на «Гольфстримах» раньше, но ей казалось, что она даже близко их не видела, разве что на страницах журналов. Ее отец, человек весьма состоятельный, летал только коммерческими рейсами, в первом или бизнес-классе. Неужели за два года замужества она действительно привыкла к бесстыдной роскоши, к частным самолетам и бриллиантовым побрякушкам?

Даже паспорт на имя Эмелии Мелендес не убедил ее в реальности происходящего. Если верить отметкам паспортного контроля, она то и дело летала в Париж, Рим, Прагу, Монте-Карло и Цюрих, но ее память не сохранила ни одной из этих поездок.

Внутри самолета все буквально кричало о благосостоянии его владельца. Обслуживающий персонал был вежлив и почтителен. В отличие от многих толстосумов из окружения отца Эмелии, Хавьер относился к людям, которые на него работали, с уважением: здороваясь, назвал каждого по имени, поинтересовался семейными делами, словно воспринимал супругов и детей своих сотрудников как членов собственной семьи.

— Посмотрите сегодняшнюю прессу? — спросила одна из стюардесс.

— Нет, спасибо, Аня, — ответил испанец со слегка вымученной улыбкой.

Эмелия недовольно поморщилась. Ей хотелось узнать, что происходит в этом незнакомом ей мире, наверстать два года забытых новостей и сплетен. К тому же вдруг в газетах писали об автокатастрофе, в которую она попала? Какие-то подробности могли пролить свет на обстоятельства и причины трагедии. Питер, менеджер модного отеля, где останавливались сливки общества, был публичной фигурой, наверняка его гибель вызвала резонанс. Эмелия полагала, что она имеет право узнать, как именно потеряла лучшего друга.

— Не дуйся, querida, — сказал Хавьер, который правильно истолковал причину брошенного на него недовольного взгляда жены. — Я стараюсь защитить тебя.

— От чего?

— В прессе появлялись некоторые неприятные публикации на тему твоей аварии.

— Например? — Эмелия нахмурилась.

— Обычные слухи и красноречивые недомолвки, так любимые журналистами. Ты — жена очень влиятельного бизнесмена, Эмелия. Ты можешь этого не помнить, но газетчики постоянно преследовали тебя в надежде на скандальный материал. Скандалы продают газеты и журналы, даже если они основаны на вымысле.

Эмелия рассеянно пожевала ноготь. Ее преследовали газетчики? С какой стати? Она жила ничем не примечательной, скучной жизнью, или, во всяком случае, так ей казалось, пока она не вышла из комы. Эмелия давно оставила мечты стать известной пианисткой и давать концерты, ее амбиции не шли дальше частных уроков музыки. Карьера героини светских хроник, которая вырисовывалась со слов Хавьера, определенно не была частью ее жизненного плана.

— И что в газетах пишут про аварию?

Выражение его черных глаз стало тяжелым и неприятным.

— Пишут, что ты сбежала с Питером Маршаллом.

— Как сбежала? В смысле, сбежала от тебя?

— Это всего лишь досужие сплетни, Эмелия. О нас судачили раньше и будут судачить еще. Я вынужден все время опровергать подобные истории.

— Я могу не помнить двух последних лет своей жизни, но, уверяю тебя, я не из тех женщин, которые убегают от мужей с другими мужчинами. Ты конечно же не веришь этим сплетням?

Движение его губ было похоже скорее не на улыбку, а на гримасу досадливого смирения.

— Чрезмерное внимание прессы, сплетни, домыслы, подтасованные факты — неотъемлемая часть нашей жизни, querida. Цена успеха. Я предупреждал тебя об этом, когда мы начали встречаться.

Самолет побежал по взлетной полосе. Эмелия снова принялась кусать ноготь. Ей совершенно не нравилось, что какие-то люди бросают тень на ее имя и репутацию. Сама мысль о супружеской неверности была ей отвратительна. Эмелия достаточно насмотрелась на безобразные последствия измен своего отца, чтобы не ступать на эту скользкую дорогу.

— Не беспокойся о журналистах, — сказал Хавьер. — Я вообще не стал бы упоминать о них, если бы не опасался, что они будут поджидать нас в Испании. На всякий случай, я прошу тебя не отвечать на вопросы и не поддаваться на провокации. Ты поняла?

— Но если репортеры настолько бесцеремонны и настойчивы, как ты говоришь, я не смогу скрываться от них вечно.

— Эмелия, по крайней мере в ближайшее время ты будешь делать то, что я тебе говорю. Я — твой муж, постарайся помнить хотя бы об этом.

Эмелия почувствовала, как злость горячей змейкой сжимает ее внутренности. Она расправила плечи:

— Не знаю, что за жену ты рассчитывал получить в моем лице, но я — не домашняя рабыня и не имею никакого желания ею становиться. Моя память здесь совершенно ни при чем.

Хавьер заиграл желваками. Его глаза так потемнели от гнева, что стало невозможно различить зрачок.

— Не затевай драку, в которой не сможешь победить, Эмелия, — сказал он сквозь зубы. — Сейчас ты слаба и уязвима. Я не хочу, чтобы на тебя оказывали давление, усугубляя стресс. Я выполняю указания врачей и буду признателен, если ты последуешь моему примеру.

— Не нужно говорить со мной как с ребенком. — Эмелия решительно скрестила руки на груди — Пусть я немного выбита из колеи, но это не значит, что мне начисто отшибло разум или чувство собственного достоинства.

Она видела, с каким трудом Хавьер сдерживает в узде свой испанский темперамент. Его плотно сжатые губы побелели, как и костяшки пальцев, в ярости терзавших ткань дорогих брюк.

— Прости, любимая, — сказал он после паузы, которая, по приблизительным подсчетам Эмелии, длилась не менее десяти лет. — Я забыл, что тебе пришлось вынести. Сейчас не время для старых добрых семейных ссор.

— И ты прости меня. — Она выдохнула от облегчения. — Мне кажется, я немного не в себе.

— Это точно. — Он даже попытался улыбнуться.

Эмелия закрыла глаза, намереваясь притвориться спящей. Но видимо, и вправду задремала, а когда проснулась, самолет заходил на посадку.

Вопреки опасениям Хавьера, журналисты не ждали их в засаде по ту сторону таможни, и супруги Мелендес беспрепятственно погрузились в поджидавшую их машину.

Хавьер обменялся с шофером несколькими словами по-испански, и Эмелия с удивлением осознала, что понимает их диалог. Она совершенно точно не владела испанским, когда приехала в Лондон искать работу. Выучила за два года в браке? Но почему родной язык ее мужа задержался в памяти, а сам муж стерся без следа?

— Она что-нибудь вспомнила? — спросил водитель.

— Ничего, — ответил Хавьер.

Эмелия не показала виду, что содержание разговора не осталось для нее тайной. Она решила пока не признаваться, что вспомнила испанский язык, хотя вряд ли смогла бы ответить на вопрос почему.

По дороге на виллу Эмелия смотрела в окно, надеясь, что пролетающий мимо пейзаж заденет хоть какие-то струны в ее памяти. Но если бы она не знала, что должна помнить Испанию, она могла бы поклясться, что видит эти места впервые. Иногда Эмелия ловила на себе выжидательный взгляд Хавьера, словно он тоже надеялся на прорыв. Груз его ожиданий тяготил Эмелию — тем более она чувствовала непонятную напряженность за вполне благопристойным фасадом их отношений. Она убеждала себя, что это всего-навсего оправдываются слова врачей: Хавьеру трудно смириться с тем, что она его забыла. Но интуиция подсказывала, что странно избирательный характер ее амнезии — всего лишь часть проблемы.

Когда машина въехала в большие кованые ворота и покатила по тенистой аллее к вилле, у Эмелии перехватило дыхание. Особняк Хавьера был воплощенной в камне мечтой олигарха: надежно изолированный от внешнего мира, неприлично роскошный и наверняка столь же неприлично дорогой в содержании дом с террасами посреди огромного ухоженного парка.

Как только автомобиль остановился, массивные двери особняка открылись, выпустив им навстречу женщину в черно-белой униформе.

— Добро пожаловать домой, сеньор. — Женщина смерила Эмелию высокомерным взглядом и добавила почти сквозь зубы: — Добро пожаловать домой, сеньора.

— Спасибо, — сказала Эмелия с натянутой улыбкой. — Очень приятно снова оказаться… хм… дома.

— Querida. — Рука Хавьера легла ей на спину. — Это Алдана, домоправительница. Не волнуйся. Я объяснил прислуге, что ты никого из них не помнишь.

— Простите, — сказала Эмелия Алдане. — Надеюсь, вы не обижаетесь.

— Это не имеет значения, — холодно ответила та, складывая руки на обширной груди.

— Я отведу жену наверх. — И Хавьер перешел на испанский: — Ты сделала все, как я просил, когда звонил из Лондона?

— Да, сеньор.

Спина Эмелии горела там, где он прикасался к ней. Даже сквозь одежду она чувствовала каждый из его пальцев, словно на них были закреплены электроды. Разряды пронизывали ее с ног до головы, когда она пыталась представить, как его руки ласкали ее обнаженное тело в супружеской постели.

Поднимаясь вместе с Хавьером по широкой парадной лестнице, Эмелия задыхалась от нарастающей паники. Неужели этот незнакомый, в сущности, мужчина ведет ее в спальню, которую она должна будет с ним разделить?

Глава 3

Почувствовав настороженность жены, смущенной, помимо всего прочего, неприкрытой враждебностью домоправительницы, Хавьер счел нужным дать пояснения:

— Невежливость Алданы не должна тебя тревожить или огорчать. Это ничего не значит, она успокоится через день-другой. Алдана встретила тебя так же, когда мы приехали сюда после свадьбы. Она считала, я совершил самую большую ошибку в своей жизни, женившись на иностранке, да еще так скоро, через несколько недель после знакомства.

Эмелия с трудом удержалась от гримасы, вспомнив выражение ненависти в черных птичьих глазах домоправительницы. Не может быть, чтобы Алдана смотрела на нее волком все два года, что Эмелия жила здесь, а она, хозяйка дома, спокойно мирилась с подобным отношением со стороны прислуги!

Эмелия схватилась за перила, чтобы снять часть тяжести с ватных ног. В груди было тесно, словно она только что пробежала марафон на высокогорье.

— Что с тобой? — Хавьер взял ее за руку.

— Голова немного закружилась. Сейчас все пройдет.

Она ощутила пожатие его пальцев, и от этого прикосновения дыхание сбилось еще больше, чем от подъема по бесконечной лестнице. Хавьер смотрел на нее непроницаемым взглядом.

— Алдана в конце концов одобрила твой выбор жены? — спросила Эмелия.

— Я не нуждаюсь в одобрении домоправительницы, Эмелия. Мы женаты, вопрос закрыт. Это касается только нас двоих, больше никого.

После короткой передышки, закусив губу, Эмелия преодолела последние ступеньки. Она оглядывалась в поисках следов своей прошлой жизни, но не находила никаких свидетельств того, что провела на вилле почти два года. Стены украшали подлинники известных художников — места для семейных фотографий не нашлось. Формальный декор был призван демонстрировать благосостояние, а не создавать уютную домашнюю атмосферу. Эмелия не видела в безупречных, почти музейных интерьерах ничего, что отражало бы ее вкус и пристрастия. Интересно почему?

Хавьер открыл перед ней двери в спальню, напоминавшую размерами спортивный зал.

— Это была наша комната.

Эмелия обратила внимание, что ее муж употребил прошедшее время. Значило ли это, что Хавьер все-таки не собирался жить здесь вместе с ней? Она хотела уточнить, но не решилась.

— Она очень большая…

— Ты что-нибудь узнаешь?

Она посмотрела на огромную кровать, невольно представив себе, как лежала на ней с Хавьером. Желудок судорожно сжался, и молодая женщина поспешно перевела взгляд на прикроватный столик, украшенный их свадебным фото. Дыхание снова сбилось, когда она взяла снимок в руки, вгляделась в собственную улыбку почти двухлетней давности и наморщила лоб, пытаясь добраться до уголков сознания, где просто обязаны были сохраниться хотя бы отрывочные воспоминания о самом важном дне ее жизни.

Ее подвенечное платье, пышное, щедро, но со вкусом отделанное стразами, сделало бы честь представительнице королевской фамилии. Эмелия могла только робко предположить, сколько оно стоило. Вуаль длиной как минимум метров пять крепилась к драгоценной тиаре, в которой невеста действительно выглядела как принцесса. Сложная прическа, безукоризненный макияж, букет из цветов апельсинового дерева — все говорило о том, что церемония была тщательно спланирована. Фотография напомнила Эмелии все те великосветские бракосочетания, которые она посещала с отцом. Много шума, еще больше — показного благополучия и счастья, толпы гостей, большая часть которых через год даже не вспомнит имен жениха и невесты. Эмелия ненавидела эти элитарные мероприятия и каждый раз клялась себе, что ни за что не превратит свою свадьбу в одно из них. Но, судя по снимку, сдержать данное себе слово ей не удалось, и ее свадьба тоже больше походила на театрализованное представление для избранной публики.

На фотографии Хавьер был одет в костюм с белой рубашкой и галстуком в серебряную с черным полоску. Он выглядел властным, элегантным и самоуверенным, как всегда, но его улыбка показалась Эмелии не слишком естественной, особенно по сравнению с ее собственной. Она задумалась, заметила ли его вымученную радость в тот день, забеспокоилась ли, или была слишком занята, пребывая в центре всеобщего внимания?

— Мне жаль, — Рука дрогнула, когда она ставила снимок на место. — Я ничего не помню. Мне кажется, все это происходило с кем-то другим.

Хавьер перестал искоса разглядывать жену и перевел взгляд на изображение новобрачных во всем свадебном великолепии.

— Иногда, когда я смотрю на этот снимок, мне тоже так кажется.

Эмелия удивленно посмотрела на мужа. Следовало ли ей понимать эти слова как сожаление о поспешном браке? А кто тянул его под венец, куда он так торопился, позвольте спросить? Большинство современных мужчин идет на любые ухищрения, лишь бы избежать официальных супружеских уз, им гораздо милее гражданский или, еще того лучше, гостевой брак, позволяющий сохранять независимость…

Или страсть, которая, предположительно, бросила их в объятия друг друга, померкла и облупилась после двух лет совместной жизни? Над отношениями в семье нужно постоянно работать, это Эмелия уяснила, глядя, как ее отец рушит один свой брак за другим, не делая даже попытки научиться чему-то на предыдущих ошибках. Может быть, Хавьер разочаровался в ней? Он не производил впечатления безумно влюбленного мужчины. Эмелия видела в его глазах огонь физического желания, но не настоящую, идущую от души и сердца любовь, которой хватило бы до конца их дней.

— Что-то не так, Эмелия? — спросил он, перехватив ее взгляд.

— Э… Мне любопытно, почему ты так поторопился с предложением руки и сердца. Почти все мужчины, которых я знала, заставляли своих подруг ждать годами. Отчего такая спешка?

Что-то мелькнуло в глубине его глаз, словно Хавьер, как опытный шулер, мысленно тасовал колоду карт, выбирая подходящую случаю.

— А как ты думаешь? — будничным тоном спросил он. — Поверь, я не принуждал тебя принимать мое предложение. Ты сама хотела выйти за меня.

— Не знаю… — протянула Эмелия. — Может быть, я просто не помню, что меня снедало страстное желание найти мужа. Мне всего двадцать пять…

— Двадцать семь, — поправил ее Хавьер.

— Т-точно. Двадцать семь…

Я захотел тебя в тот самый момент, когда увидел сидящей за роялем. — Кончиками пальцев он приподнял ее лицо за подбородок. — Нас потянуло друг к другу с первого взгляда. Не было смысла откладывать то, чего мы оба так желали.

Глядя в завораживающую темноту его взгляда, Эмелия ощутила, как внутри зарождается желание. Значит, так оно и было в тот самый первый раз? Зов плоти, неукротимая сила, которая поглотила весь имевшийся в ее распоряжении здравый смысл?

— Как скоро… — она сглотнула, — мы стали спать вместе?

— Попробуешь догадаться? — спросил испанец хрипловатым, дразнящим шепотом, поглаживая большим пальцем ее нижнюю губу.

— Я не из тех женщин, которые прыгают в постель на первом свидании.

— Похоже, на этот счет у тебя нет никаких сомнений, — подначил он.

Глаза Эмелии расширились от ужасного подозрения.

— Ты же не хочешь сказать, что я…

— Не хочу. — Хавьер убрал руку от ее лица. — Честно говоря, я был потрясен твоим поведением. Из всех женщин, с которыми я встречался, ты одна сказала мне «нет».

Эмелия мысленно вручила себе медаль. Отказать такому мужчине, как Хавьер, нелегко.

— И что, мой отказ раззадорил тебя, ты принял вызов и решил меня завоевать?

Он расплылся в ленивой улыбке:

— У меня были и другие причины.

— Ага. — Эмелия снова взглянула на фотографию. — Полагаю, первой брачной ночи мы дожидаться не стали.

— Не стали.

Эмелию потрясло, какой мощный пинок ее воображению дали два коротких слова. Она вся подобралась, представив, как Хавьер обладал ею. Грудь покалывало от возбуждения, в животе что-то трепыхалось, как вывешенное на улице белье в ураган, сердце бешено колотилось. Но это были лишь фантазии, допущения. Ее память молчала. Эмелия чувствовала себя обманутой, она боялась, что воспоминания о самых знаменательных моментах ее жизни никогда к ней не вернутся.

— Знаешь, что забавно? Некоторые люди — мой отец, например, — отдали бы что угодно, лишь бы стереть из памяти дни своих свадеб… А я стараюсь вспомнить и… не могу…

Голос сорвался, и она спрятала лицо в ладони, стыдясь, что не смогла совладать с эмоциями.

— Не плачь, querida. — Хавьер нежно погладил ее по плечу.

Его ласковый утешающий тон лишил Эмелию остатков самообладания. Захлебнувшись рыданиями, она инстинктивно прижалась к широкой груди мужа, обняла его за талию, уткнулась носом в его рубашку, вдохнув терпкий мужской запах. Их бедра соприкоснулись. Эмелия почувствовала, как набухает, наливаясь желанием, его член, ощутила ответную реакцию своего тела: сладкую боль в низу живота и ускорившийся пульс…

Одной рукой Хавьер начал поглаживать ее затылок. Когда он заговорил, его глубокий голос отдался в ушах Эмелии эхом мягких звуков органа в пустом соборе.

— Ш-ш, mi amor. Не нужно расстраиваться, не нужно плакать. Слезами делу не поможешь.

— Но я хочу вспомнить! Девушка должна помнить день своей свадьбы! Что это за жизнь, если в ней не хватает таких важных кусков?

Хавьер отвел прядь волос, упавшую на лицо жены, серьезно взглянул в ее заплаканные серо-голубые глаза.

— Посмотри на это с положительной стороны. Ты забыла не только хорошее, но и плохое — то, что стоило забыть.

Он вытащил носовой платок и, свернув его чистым уголком вверх, осторожно промокнул дорожки слез на щеках Эмелии. Это неожиданное проявление нежной заботы никак не вязалось с его недавней отстраненностью. «Возможно, он все-таки смирился с тем, что стал для меня чужим», — понадеялась Эмелия.

— А что мне стоило забыть? — спросила она.

— Браков без ссор не бывает. — Хавьер спрятал платок в карман брюк. — Мы с тобой спорили, временами — довольно горячо. Я рад, что ты этого не помнишь.

— О чем мы спорили?

Испанец пожал плечами:

— Как правило, о мелочах. Делали из мух слонов.

— И кто обычно извинялся первым?

— Я не очень умею признавать свою неправоту, — ответил Хавьер, помолчав. — Возможно, я похож на отца больше, чем мне бы хотелось.

Он открыл перед ней раздвижные двери большой гардеробной.

— Все твои вещи здесь. Надеюсь, они помогут тебе почувствовать себя дома.

Эмелия прошлась недоверчивым взглядом по рядам элегантных дизайнерских туалетов на вешалках, выставке дорогой обуви и сумочек на полках. Тесные даже на вид мини-платья и туфли на высоченных шпильках просто не могли принадлежать ей, Эмелия никогда в жизни не носила ничего подобного.

— А где все твои вещи? — спросила она, указывая на пустоту в другой части гардеробной.

— Я попросил Алдану на время перенести их в одну из свободных комнат.

Эмелия не удивилась чувству облегчения, а вот примешавшаяся к нему нотка разочарования стала для нее сюрпризом.

— Значит, ты не хочешь, чтобы мы снова начали… хм… спать вместе прямо сейчас?

Хавьер вопросительно выгнул широкую бровь:

— Насколько я помню, ты утверждала, что не имеешь привычки спать с незнакомцами.

— Технически мы знакомы, — чопорно сказала Эмелия, заподозрив, что он решил ее подразнить. — Предъявленные тобой доказательства убедили меня, что ты — мой муж.

Теперь насмешка в его блестящих черных глазах стала очевидной.

— Ты приглашаешь меня переспать с тобой, Эмелия?

Она запаниковала:

— Н-нет… пока. То есть нет. Я еще не готова, и это будет несправедливо по отношению к тебе.

Протянув руку, Хавьер намотал ее локон на палец и потянул к себе, пока Эмелия не почувствовала первые уколы боли.

— А вдруг это воскресит твои воспоминания? Ты так не думаешь, querida! Как знать, может, твое тело запомнило меня лучше, чем голова?

Эмелия едва могла дышать. Они стояли так близко, что тепло его тела обжигало ей грудь даже через два комплекта одежды. Ее соски напряглись и заныли, укромный уголок между ног пульсировал жаром. Ее тело недвусмысленно давало понять, что желает более плотного, более интимного контакта. Бедром, прижатым к его промежности, Эмелия ощущала, что тело Хавьера желает того же.

Хавьер провел подушечкой большого пальца по ее губам, повторяя их очертания.

— Такой красивый рот, — промурлыкал он своим низким сексуальным баритоном. — Сколько раз я целовал эти губы, а они целовали меня! Как жаль, что ты забыла все те восхитительные вещи, которые проделывал со мной твой прелестный пухлый ротик.

Влажный жар, пожиравший ее изнутри, сделался нестерпимым. Она отлично поняла, о чем говорит испанец, прочла это в его глазах. Хавьер инспектировал мысленным взором все бесстыдно-интимные моменты, которые они пережили вместе, смаковал детали. Эмелии казалось, он получает еще большее удовольствие от того, что дразнит ее прошлыми эротическими наслаждениями, которые вдруг стали ей недоступны.

— Хочешь, я расскажу тебе, что мы делали вдвоем, Эмелия? — От его медового, вкрадчивого тона волоски на ее шее начали вставать дыбом один за другим.

Она стояла перед ним как маленькое ночное животное в свете автомобильных фар: беспомощная, ослепленная чувствами, которые плохо вписывались в ее представления о самой себе.

— Я не… не уверена, что заставлять меня вспоминать что-то таким образом — хорошая идея.

От его ленивой улыбки позвоночник Эмелии дрожал как желе. Хавьер ласкал ладонью ее щеку.

— Ты с самого начала была со мной застенчива. Но может быть, сначала ты застенчива со всеми своими любовниками?

— У меня был только один любовник, — нахмурилась Эмелия. — Не может быть, чтобы я тебе не говорила. Я познакомилась с ним, когда пела в группе в Мельбурне. Я была слишком молода, чтобы понять, к чему могут привести игры со взрослым, опытным мужчиной. Глупость, конечно, но подростки часто думают не головой…

— Да, я слышал эту историю. Но я допускаю, что ты не рассказывала мне всего. У тебя могли быть от меня какие-то тайны до того, как мы поженились, а может быть, и после.

— Какие тайны?

— Я не знаю. — Он отпустил ее. — А ты не помнишь. Или, во всяком случае, говоришь, что не помнишь.

В зазвеневшей после этого подозрительного заявления тишине Эмелия села на край кровати, опасаясь, что ноги в любой момент перестанут ее держать.

— Ты думаешь, я притворяюсь? Считаешь меня симулянткой?

— Ты не помнишь меня, но горюешь о Маршалле как безутешная вдова. — Хавьер гневно поджал губы.

— Неужели у меня нет права оплакать друга?

— Я твой муж, Эмелия. Ты живешь со мной, а не с мертвецом.

— Ты не сможешь держать меня при себе силой, — яростно возразила она. — Что ты будешь делать, если я никогда не вспомню тебя?

— Ты вспомнишь. — От того, что Хавьер едва выталкивал слова сквозь сжатые зубы, его акцент усилился.

— Я тебя не знаю, — сказала Эмелия, которой вдруг стало страшно. — Я даже себя не знаю. Я не понимаю, во что я превратилась за последние года. Ты представляешь себе, каково это — вернуться в жизнь, которой я якобы жила, и не найти в ней ничего знакомого или понятного?

— Прекрати. Сейчас не время это обсуждать.

— Я не могу прекратить. Что за брак у нас был, если ты мне настолько не доверяешь?

— Я сказал, что не хочу это обсуждать. Тебе нужно отдохнуть. Ты очень побледнела и выглядишь так, словно любой порыв ветра вышибет из тебя дух.

— А тебе-то что? — насупилась Эмелия.

— Я не собираюсь продолжать этот разговор, — решительно сказал Хавьер с недовольной гримасой. — Отдыхай. Ужин накроют в восемь тридцать. Я советую тебе не удаляться от виллы, в своем нынешнем состоянии ты почти наверняка заблудишься.

Едва за ним закрылась дверь, Эмелия упала на кровать и прижала руку к голове, надеясь отпереть сейф, хранящий секреты ее замужней жизни. Что за женой она была Хавьеру, если он с подозрением относится к каждому ее слову? И почему он все время выглядит так, будто не может решить, что ему с ней делать — обнять или выставить за порог?

Переодевшись в костюм для верховой езды, Хавьер спустился в конюшню, быстро оседлал андалузского жеребца Гитано и наконец-то вырвался за пределы окультуренного приусадебного участка в поля.

Как только каменные плиты под копытами жеребца сменила трава, испанец отпустил поводья.

Нескольких минут безумной скачки хватило, чтобы насытить его кровь адреналином, никак не связанным с возвращением Эмелии.

Обнимать ее, плачущую, было для Хавьера пыткой. Никогда раньше жена не позволяла себе всплесков эмоций, она всегда казалась спокойной и собранной. Его лихорадило от мысли, что несколько минут назад он сжимал в объятиях ее теплое, податливое, знакомое тело, но, когда Эмелия разрыдалась, почему-то постеснялся бросить ее на постель и взять то, что принадлежало ему по праву. Неожиданная слабость была ему омерзительна. Разве он не усвоил урок? Женщинам нельзя доверять — особенно таким, как его беглая блудная жена.

Он внимательно следил за ней, пока они ехали на виллу. Если Эмелия и вправду забыла, как богат ее муж, теперь она это знала. Если она помнила, в какую пародию превратился их брак под конец, маловероятно, что она в этом признается. Ей невыгодно отказываться от мужа который способен дать ей все, что можно купить за деньги. Любовник мертв, ей некуда больше бежать, не к кому обратиться за помощью. Каприз судьбы вернул изменницу к Хавьеру, но лишил его возможности вышвырнуть ее из своей жизни, как он поклялся сделать, узнав о ее романе. Общественность не поймет, если он подаст на развод, несмотря на ее амнезию. Но в том, чтобы держать Эмелию, покорную и беспомощную, рядом с собой, тоже есть плюсы, решил Хавьер. Он все еще желал ее и, к своему стыду, не мог ничего с этим желанием поделать. Как только они с Эмелией оказывались на расстоянии вытянутой руки, воздух между ними начинал плавиться и искрить. Ему не потребуется много времени, чтобы уложить ее к себе в постель и заменить воспоминания о погибшем любовнике новыми впечатлениями, в центре которых будет он, и только он один.

«Я дождусь, пока она придет в себя, и только потом вышвырну ее на улицу, — думал Хавьер. — Цель, которую преследовал наш брак, уже достигнута. Я разведусь с ней, прекращу все контакты. Глупо держать Эмелию в доме слишком долго после скандала, в который она меня втравила. Совсем скоро новые скандалы заставят людей забыть эту историю. Но я не забуду и не прощу».

Хавьер снова пустил коня вскачь, наслаждаясь стуком копыт по земле, свистом ветра в ушах. Он взлетел на вершину холма и остановился, обозревая свои владения, оливковые рощи, уходящие вдаль цитрусовые и миндальные плантации. Сколько же сил понадобилось Хавьеру, чтобы сохранить имение, на какие жертвы и немыслимые компромиссы ему пришлось пойти, покрывая ущерб, нанесенный семейному благосостоянию игорными долгами и авантюрными сделками отца! За многие поступки до сих пор было стыдно, но, по крайней мере, Хавьер старался не только для себя. Изабелла имела право на наследство — и ее сводный брат намеревался сделать все возможное, чтобы легкомысленная вдова отца не пустила деньги дочери по ветру.

Жеребец фыркнул, нетерпеливо взрыл копытами дорожную пыль. Хавьер погладил могучую шелковистую шею, тронул поводья. Когда он галопом возвращался на виллу, ему хотелось смеяться от мысли, как жестоко пошутила судьба, отдав Эмелию на его милость.

Отказавшись от комфорта большой кровати, Эмелия приняла душ, переоделась и отправилась на экскурсию по дому. Почти все комнаты казались ей холодными и официальными, необжитыми и неуютными. Живописные полотна и антикварная мебель усиливали сходство с музеем. Эмелия удивлялась, почему за два года замужества не поменяла декор по своему вкусу. Деньги определенно не были проблемой, наверное, ей не хватило духа нарушить историческую атмосферу. Вилла дышала стариной. Предки хозяина провожали ее неодобрительными взглядами с каждой стены. Эмелия не знала, точнее, не помнила, здесь ли вырос Хавьер, но затруднялась представить себе ребенка, растущего в этой холодной благоговейной музейной тишине.

Очередная открытая дверь привела ее в библиотеку, которая явно использовалась еще и как кабинет. Книжные полки занимали три стены от пола до потолка, но внимание Эмелии сразу же сосредоточилось на фотографиях в рамках рядом с компьютером на огромном столе.

Первый снимок, который Эмелия взяла в руки, изображал ее лежащей на пляжной простыне посреди оливковой рощи. Солнце играло в золотисто-медовых волосах, отражалось в серо-голубых глазах, кокетливо устремленных на фотографа.

На следующем снимке Хавьер обнимал жену сзади, слегка ссутулившись, чтобы пристроить подбородок на ее макушку. Лицо испанца освещала широкая гордая улыбка. Даже сейчас Эмелия физически ощутила его сильное тело, прижатое к ее спине, его эрекцию, горячую пульсацию крови…

Дверь кабинета внезапно распахнулась. Рамка выскользнула из рук Эмелии, разлетелась на осколки у ее ног. Замерев, молодая женщина смотрела, как ее муж входит в комнату и закрывает за собой дверь щелкнув замком.

— Не трогай! — скомандовал Хавьер, увидев, что Эмелия начала нагибаться. — Ты можешь пораниться.

— Прости. Ты напугал меня.

— Уверяю тебя, что это не входило в мои планы.

Она разволновалась, когда Хавьер подошел ближе. В рубашке-поло, бежевых бриджах и кожаных сапогах, ее муж выглядел как таинственный герой романа эпохи Регентства. От него пахло травой, ветром, немножко — лошадью, но даже этот коктейль ароматов не мог заглушить его собственный, интенсивно-мужской запах.

— Я… я искала что-нибудь, что подстегнет мою память, — попыталась объяснить Эмелия.

— Нашла?

Эмелия закусила губу, глядя на трещину в стекле, которая разделила их пару на фотографии, острые осколки на счастливых, сияющих улыбками лицах. Следовало ли понимать это как знак свыше?

— Нет, — вздохнула она. — Я не помню, когда и где были сделаны эти снимки.

Хавьер наклонился и убрал с фотографии осколки стекла, прежде чем поставить ее обратно на стол.

— Я снимал тебя в оливковой роще через несколько дней после того, как мы вернулись из свадебного путешествия. На том снимке, что ты уронила, мы в Риме.

— А где… где мы провели медовый месяц?

Он придвинулся ближе, заставив тревожные кнопки в мозгу Эмелии разразиться предупредительным воем. Но отступать было некуда — она вжалась спиной в книжные полки, пыль с потревоженных фолиантов уже сыпалась ей на голову. Еще одно движение, и вслед за пылью посыпятся сами фолианты…

Темные глаза Хавьера гипнотизировали Эмелию, ее сердце забилось чаще в предвкушении поцелуя. Она вдруг осознала, как страстно желает почувствовать его губы на своих.

Испанец отвел в сторону волосы жены, погладил сухими, теплыми пальцами нежный изгиб у основания ее шеи.

— Как ты думаешь, куда мы поехали?

Эмелия заставила свой растерянный мозг поработать сверхурочно.

— Э… в Париж?

— Это была догадка или ты что-то вспомнила?

— Я мечтала провести медовый месяц в Париже. Говорят, это самый романтический город мира. К тому же в моем паспорте стоит штамп, так что догадаться было нетрудно.

— Твоя мечта осуществилась, Эмелия, — сказал Хавьер после того, как несколько бесконечных минут вглядывался в ее лицо. — Я подарил тебе самое романтическое из всех свадебных путешествий.

— Наверное, сейчас, когда я не могу вспомнить ни секунды этой поездки, тебе жаль бездарно потраченных денег.

Небрежное движение его плеч означало «А мне все равно».

— Но мы же можем устроить себе второй медовый месяц, si? Такой, который ты точно не забудешь.

Он опять смотрел на жену с сексуальной ухмылкой, заставлявшей кровь Эмелии нестись по венам раскаленным потоком. Что такого особенного в этом мужчине, почему один его взгляд превращает ее в бессмысленный трепещущий клубок эротических желаний? Почему, как только Хавьер прикасается к ней, Эмелия начинает фантазировать, каково это — ощущать его длинные пальцы в местах, о которых стыдно даже подумать?

Второй медовый месяц?

Но ведь тогда ей придется разделить постель с незнакомым, чужим человеком! Их союз будет основан на плотском влечении, голом животном инстинкте, которому Эмелия никогда раньше не подчинялась. Или все-таки подчинялась?

Откуда ей знать, как на самом деле развивался их с Хавьером роман? Все, что ей известно, известно с его слов. Она не считала себя способной влюбляться в мужчин до такой степени, чтобы выскакивать за них замуж через несколько недель после первой встречи. Эмелию грызло подозрение, что она не столько влюбилась, сколько потеряла голову от похоти. Испанец был чертовски, опасно привлекателен. Она поддавалась его магнетизму и сейчас, утопая в черных глазах, капитулируя перед каждым его прикосновением. Веки Эмелии потяжелели, дыхание стало неровным, когда Хавьер, продолжая массировать ей шею, склонился к ее губам.

— Не нужно… — неубедительно попросила Эмелия чужим, хриплым, едва слышным голосом.

— Разве муж не имеет права поцеловать жену?

— Но я не… не чувствую себя твоей женой.

Хавьер задумчиво посмотрел на нее:

— Может быть, настало время почувствовать? — И его губы накрыли мягкий рот Эмелии.

Глава 4

Сначала Хавьер целовал ее легко, осторожно, словно разведывал обстановку. Сопротивления он не встретил, напротив, губы Эмелии сами собой открылись ему навстречу, приглашая во влажную глубину ее рта. Их языки соприкасались в чувственном танце, пока испанец не пошел на решительный, агрессивный штурм, которому Эмелия охотно покорилась. Прижатая к мужу, она ощущала большое твердое доказательство его возбуждения. Пусть ей только предстояло открывать заново всю историю их сексуальных отношений, ее телу эта ситуация была знакома. Оно с энтузиазмом реагировало на мельчайшие нюансы его поцелуя — руки Эмелии обвились вокруг шеи мужа, бедра терлись о его бедра, вся ее потаенная женская сущность плавилась от вожделения. Жаркая волна сладкой боли наполнила ее грудь, распластанную по железным мышцам Хавьера, и сосредоточилась в бутонах сосков, которые ныли от предвкушения ласки его языка.

Рот Хавьера покинул губы Эмелии, спустился вниз по ее шее, обнаружил и исследовал деликатные косточки ключиц.

— У твоей кожи вкус ванили, — доложил испанец, пощекотав ее дыханием, как перышком.

Электрические разряды возбуждения, пронзавшие Эмелию, добрались до ее ног. Секретная ложбинка набухла, желая и ожидая соития. Молодая женщина обнимала голову мужа, его черные волосы шелком скользили между пальцами.

— Я хочу тебя, — прошептал испанец. — Господи, как же я хочу тебя.

— Но… мы… не можем… — пискнула Эмелия.

— А что нас останавливает? Мы женаты, разве нет? Эмелия была слишком пьяна его поцелуями, чтобы ответить. Губы Хавьера вернулись к ее губам, языки снова начали свое эротическое танго. Муж целовал ее требовательно, жадно, не оставляя сомнений в том, что поцелуи — не что-нибудь, а прелюдия к жаркому сексу, оргии обладания и подчинения.

Руки испанца проникли под ее кофточку, уверенные пальцы собственника распластались по животу и ребрам. Эмелия подумала, что умрет, если он сейчас же не прикоснется к ее ноющей груди, и подалась вперед, беззвучно умоляя Хавьера доставить ей это удовольствие.

Он покачал грудь жены в ладони, и она застонала. Даже через кружево бюстгальтера его ласка дарила Эмелии восхитительные ощущения.

— Ты хочешь еще, querida? — Кончиками пальцев Хавьер сдвинул бюстгальтер вверх, склонил голову и облизал готовые взорваться от напряжения соски. — Ты хочешь так?

— О господи… — заскулила Эмелия, еще сильнее цепляясь за его волосы, чтобы цунами плотского наслаждения не оторвало ее от земли.

— Тебе нравилось это. — Он очертил языком округлость ее груди, словно играющий с добычей дикий кот. — И это тоже…

Эмелия оказалась прижатой спиной и ягодицами к столу. С первобытной откровенностью Хавьер попытался нажатием бедра раздвинуть ей ноги. Помутневшие от страсти глаза молодой женщины распахнулись, она протестующе уперлась кулачком в его грудь.

— Н-нет… — Голос не слушался, и ей пришлось повторить: — Н-нет. Я не могу.

— Нет? — Все еще прижимаясь к жене, испанец недоверчиво изогнул бровь.

Когда Эмелия отрицательно покачала головой, Хавьер театрально вздохнул и выпрямился, держа ее за талию, — мощный, раззадоренный, опасный.

— Подумать только. А ведь это было одно из твоих любимых мест для быстрого…

Эмелия поспешно прижала два пальца к его губам, чтобы не дать ему произнести скабрезное слово, которое, она была уверена, он намеревался употребить.

— Пожалуйста, не надо.

Хавьер отвел ее руку, поцеловав кончик каждого пальчика.

— Не хочешь, чтобы я напоминал тебе, какой сексуальной авантюристкой ты была?

— Нет. Не хочу.

На сей раз его горячий язык ткнулся в сердцевинку ее ладони.

— Я научил тебя всему, что ты умеешь в постели, Эмелия. Твоя жажда знаний была неутолима, ты схватывала все на лету. Ты у меня просто отличница.

— Перестань! — Эмелия вырвалась из рук мужа с силой, которую сама в себе не подозревала.

Она отошла на несколько шагов, скрестила руки на груди и попыталась отдышаться. Ей нужно было вернуть себе хотя бы часть самообладания и самоуважения, которые чуть не вылетели в трубу несколько минут назад.

— Чего ты боишься, mi amor? — насмешливо спросил Хавьер.

— Я тебя не знаю.

— Но хочешь, несмотря ни на что.

— Я сама не своя. Я не знаю, чего я хочу.

— Твое тело помнит меня, Эмелия. Ты не можешь это отрицать.

Эмелия торопливо отступила еще дальше, борясь с подозрением, что ее муж прав. Вкус его поцелуя все еще наполнял ее рот, все еще пьянил. Каждое место на ее теле, к которому прикасался Хавьер, звенело от неутоленного голода, перед мысленным взором как на параде маршировали сценарии их несостоявшегося секса, один непристойнее другого. Она могла бы сейчас лежать на столе, широко раздвинув ноги, сладострастно изогнув спину, с пронзительными криками двигаясь в такт его мощным толчкам все дальше в водоворот экстаза…

— Возможно, я сделал ошибку, когда перебрался в другую комнату, — сказал Хавьер, раздевая взглядом прижавшуюся к книжным полкам жену. — Может быть, мне стоило заставить тебя спать со мной.

Эмелия вздрогнула, как будто полки укусили ее за спину.

— Ты этого не сделаешь.

— Секс мог бы пробудить твою память. Добавить недостающую деталь в головоломку, так сказать.

Близость Хавьера действительно подстегивала в ее теле все что можно, за исключением, пожалуй, мозга. Эмелия положила ладошки на грудь мужа, намереваясь оттолкнуть его на безопасную дистанцию, но тут в ее разгоряченной голове словно бы зажглась маленькая лампочка. Крохотная искорка воспоминания сверкнула среди кромешной темноты. Ради эксперимента Эмелия предоставила рукам действовать по их усмотрению: кончики пальцев обвели жесткие соски Хавьера, поднялись по рельефным грудным мышцам к шее, где под кожей яростно пульсировала жилка, щекотно укололись о щетину на подбородке.

— Почему ты это сделала? Вспомнила что-нибудь?

Она обвела пальчиком контур его губ. Хавьер втянул ее палец в рот, игриво облизнул — интимность жеста всполошила молодую женщину, она поспешно отдернула руку.

— Я ничего не помню.

Когда Хавьер снова заговорил, потаенная злость змеилась под ровным деловым тоном.

— Тебе лучше все-таки отдохнуть перед ужином. Оставь это, — кивнул он на осколки. — Алдана уберет.

Эмелия проводила мужа глазами. Скрип его кожаных сапог был единственным звуком в тишине.

Очнувшись от дремы, Эмелия не сразу поняла, где находится. Ее душила паника, сердце билось о грудную клетку испуганной птицей. В ванной из зеркала на нее посмотрела похожая на нее, но все-таки незнакомая женщина — более умудренная и искушенная, но менее счастливая, чем та, которую она помнила. Уголки губ были опущены вниз, как будто улыбка давно стала всего лишь утомительной обязанностью, от которой наедине с собой хотелось отдохнуть. В глазах пряталось загнанное выражение

Эмелия умылась, с вожделением поглядывая на огромную гидромассажную ванну. До ужина оставался час. Соблазн провести его в горячей воде среди ароматной пены был слишком силен.

Вода расслабила ее постоянно ноющие от стресса мышцы, а запах медуницы напомнил жаркие ленивые летние месяцы ее австралийского детства. Впервые со дня выхода из комы Эмелии стало спокойно и легко.

Но вслед за воспоминаниями об Австралии пришли мысли о Питере. Эмелии было трудно представить его лежащим в холодной могиле, когда всего несколько дней назад — по ее персональному летоисчислению — они пили кофе перед последним концертом сезона в отеле. Полиция сказала, что Питер гнал как сумасшедший, но Эмелии в это не верилось. Он был очень осторожным водителем и ненавидел лихачей с тех пор, как подростком потерял в аварии близкого друга. А теперь и она могла представить, что он пережил. За время их знакомства Питер не раз намекал, что хотел бы выйти за рамки платонических отношений, но Эмелия привыкла воспринимать его как брата, она не чувствовала к нему влечения. В отличие от нее Питер, как мужчина, никогда не сталкивался с проблемой отсутствия искры. Он охотно флиртовал с посетительницами отеля и легко утолял сексуальный голод с незнакомками.

Эмелия поежилась, вспомнив о незнакомце, который называл себя ее мужем. Она видела неприкрытое желание в глазах Хавьера, оно горело там словно раскаленные угли. Испанец не делал секрета из намерения овладеть ею. Вопрос состоял не в том, сделает ли он это, а в том, когда он это сделает.

Она посмотрела на свои груди с круглыми розовыми сосками, едва прикрытыми радужной пеной. Молодую женщину все еще потряхивало от возбуждения при мысли о том, как Хавьер ласкал ее в библиотеке. Чтобы охладить неуместный пыл, Эмелия задержала дыхание и скользнула под воду…

Хавьер постучал в дверь ванной, но не получил ответа. Внутри было тихо. Слишком тихо. Он не слышал даже плеска воды.

Зрелище, представшее его взору, когда он вошел, заставило испанца похолодеть. Стройное тело Эмелии вытянулось на дне ванны, глаза были закрыты.

— Эмелия! — Едва не окунувшись лицом в пахнущие медом пузыри, он подхватил жену под мышки и выдернул ее на поверхность, расплескав воду по всей ванной.

Молодая женщина взвыла от неожиданности и яростно уставилась на мужа через занавесь влажных, похожих на водоросли волос.

— Что ты делаешь?!

— Я подумал, ты потеряла сознание, — объяснил Хавьер. — Ты могла упасть и удариться головой.

— А ты мог бы постучать, прежде чем врываться. — Эмелия снова сползла под воду, закрывая грудь одновременно и руками, и коленками.

— Я стучал. — Он вышел из лужи, в которой стоял, с тоской поглядел на мокрые штаны и рубашку. — Ты не ответила.

— Ты не имеешь права входить сюда без моего разрешения.

Хавьер насмешливо поиграл бровью.

— Небольшая черепно-мозговая травма превратила тебя в пуританку, неужели, Эмелия? Не так давно ты бы с радостью подвинулась, давая мне место рядом. Хочешь знать, чем мы занимались в этой ванне?

— Я хочу, чтобы ты убрался. — Эмелии показалось, что вода вокруг нее в единый миг стала ледяной.

Испанец постоял молча, слушая, как с влажным шепотом гибнут охранявшие ее скромность пузыри. Он чувствовал напряжение жены, которая тоже понимала: еще немного, и хрупкое одеяло пены растворится, открыв ее взгляду мужа.

Несмотря на предательство Эмелии, ее близость каждый раз наполняла его тело восторгом. Раскаленная кровь ринулась к паховым областям так стремительно, что испанец чуть не застонал, поняв, на какую пытку обрек себя, решив держать дистанцию. Желание обладать ею всегда было его слабостью, единственным уязвимым местом в его броне.

Как только Хавьер услышал, как ее маленькие пальчики бегают по клавишам фортепиано в банкетном зале лондонского отеля, что-то в его душе сместилось окончательно и бесповоротно. Эмелия подняла глаза, промахнулась мимо клавиши, встретив его взгляд. Хавьер улыбнулся — и с этого момента она принадлежала ему.

Он посмотрел на скорчившуюся в ванне жену, гадая, догадывается ли она о войне, которая бушует в его голове и сердце? Эмелия вела себя с ним осторожно, что было объяснимо, раз она его больше не узнавала. Но Хавьер чувствовал сексуальный подтекст взглядов жены. Скоро, совсем скоро Эмелия окажется в его постели, только сумеет ли податливость ее тела избавить его от гнева, вызванного ее изменой?

— Хорошей жене не пристало выставлять мужа из его собственной ванной, — нарушил испанец гнетущую тишину.

— Мне… наплевать, — пробормотала Эмелия, сопроводив слова едва слышным стуком зубов.

Хавьер снял с вешалки банное полотенце и протянул его в сторону жены, но так, чтобы она не могла дотянуться до него из сидячего положения.

— Тебе пора вылезать. Ты замерзла.

— Я не вылезу, пока ты не уйдешь.

— А я не уйду, пока ты не вылезешь.

Эмелия сверкнула глазами, скрючила пальцы и зашипела на него, как разъяренная кошка:

— Зачем ты это делаешь? Как можно быть таким… животным?

— А что тебя так беспокоит, querida? Я видел тебя голой тысячу раз.

— Наверное. Но сейчас все иначе. Ты сам знаешь.

Он подошел ближе и развернул полотенце:

— Не глупи, Эмелия. Ты вся трясешься от холода.

Бросив на него еще один убийственный взгляд,

Эмелия вскочила, цапнула полотенце и кое-как в него завернулась, но Хавьер успел увидеть все, что хотел: длинные ноги, изящные руки, высокую маленькую грудь с розовыми сосками. Этому точеному телу могли позавидовать королевы подиумов, а в Хавьере оно подняло такую гормональную бурю, что он едва удержался от того, чтобы не наброситься на жену. Сколько раз он вкушал душистый мед ее объятий, сколько раз погружался в нее, поднимаясь до высот экстаза, которых не мог достичь ни с кем другим! Вместе с тем Хавьер никак не мог избавиться от мучительных мыслей о том, как у Эмелии все было с ее любовником. Отдавалась ли она Питеру с такой же лихорадочной страстью, шептала ли слова любви, пока они оба парили в облаке посткоитального счастья?

— Тебе нет смысла стесняться меня. Я знаю каждый сантиметр твоего тела, а ты знаешь каждый сантиметр моего.

— Я бы хотела остаться одна, — сказала она. — Я плохо себя чувствую.

— Почему ты сразу не сказала? — Хавьер свел густые брови. — Что у тебя болит? Голова? Доктор сказал, после таких травм часто бывают мигрени…

— Это не мигрень, просто что-то дергает над глазом. И меня подташнивает.

Хавьер задушил вскипевшую в душе ревность, напомнив себе, что теперь Эмелия снова принадлежит ему. Его соперник мертв. Им вдвоем предстоит заново научиться жить вместе после того, что случилось.

— Скоро ужин, тебе нужно одеться. Хочешь, чтобы я проводил тебя вниз, или сама найдешь дорогу?

Она крепче прижала к себе полотенце.

— Я сама. Спасибо.

Хавьер коротко кивнул и вышел из ванной.

Эмелия прошлась вдоль забитых вещами вешалок и полок в гардеробе, выбрала маленькое черное платье и туфли на каблуках. Ее посетило уже знакомое ощущение, что она одевается в чужую одежду. Платье от французского дизайнера стоило целое состояние, туфли относились к излюбленному голливудскими звездами лейблу. Эмелия нанесла легкий макияж с помощью дорогущей косметики, которую обнаружила в ящике туалетного столика, высушила волосы феном, но прическу делать не стала, оставила их свободно лежать на плечах.

Спускаясь вниз, она услышала голос Хавьера. Ее муж зло распекал кого-то по-испански в кабинете. Эмелия всегда полагала, что подслушивать — ниже ее достоинства, но не удержалась от соблазна и замедлила шаг.

— Никакого развода не будет, — услышала она и навострила уши, но тут же поморщилась, потому что Хавьер непечатно выругался. — Деньги не твои, никогда не были твоими и не будут, пока я жив.

Телефонная трубка хлопнула о рычаги. Эмелия едва успела сделать шаг в сторону, как Хавьер вылетел из кабинета. Заметив жену, застывшую с виноватым видом, испанец остановился так резко, словно кто-то ухватил его сзади за ремень брюк.

— Давно ты здесь стоишь?! — зарычал он.

— Я шла мимо. — Эмелия от волнения слизнула с губ слой помады. — Услышала, что ты с кем-то ругаешься.

Выражение его лица предвещало гром и молнии, но на сей раз злость была направлена не на Эмелию. Хавьер тяжело вздохнул, пытаясь взять себя в руки.

— Хорошо, что ты больше не понимаешь по-испански. Я обычно не выражаюсь в присутствии женщин, но третья жена моего отца — не более чем корыстная потаскушка, от которой одни неприятности.

Эмелия подумала, не признаться ли Хавьеру, что она понимает по-испански, но через секунду колебания решила этого не делать. Даже ей самой казалось странным, что память сохранила родной язык ее мужа, но отказывалась признавать человека, ради которого он был выучен. А Хавьер уже дал понять, что и без лишних странностей подозревает жену в симуляции…

Но что могла означать подслушанная ею фраза о разводе? Неужели их брак был совсем не таким счастливым, как пытался убедить ее Хавьер? Неужели до того, как она уехала в Лондон, дело шло к разводу? Испанец же сам рассказал ей, что пресса позволяла себе непочтительные комментарии насчет отношений Эмелии с Питером Маршаллом. Немногие мужчины получают удовольствие, видя свою личную жизнь размазанной по страницам желтых газет и журналов, а Хавьер казался ей исключительно гордым и скрытным мужчиной. Эмелия ничего не понимала, но спрашивать боялась — подозревала, что ответы могут ей не понравиться.

— Тебе, наверное, нелегко справляться со всем этим.

Он снова вздохнул, взял ее под руку:

— Мой отец сделал глупость, оставив мать Изабеллы ради этой хищницы Клодин.

— Многие мужчины теряют способность рассуждать здраво, когда дело касается женщин. Мой отец такой же.

Хавьер искоса посмотрел на жену, открывая перед ней двери столовой:

— Твой отец не пытался связаться с тобой, пока ты лежала в больнице?

— С какой стати? После нашей последней ссоры я для него все равно что умерла. Он сам так сказал.

— Люди говорят много лишнего в пылу момента. Я должен был позвонить ему, рассказать об аварии. Это мне в голову не пришло.

— А что, я давала тебе его координаты?

— Нет, но я знаю о твоем отце достаточно, чтобы выяснить, как с ним можно связаться. Хочешь, я позвоню?

Эмелия подумала об отце и его новой жене, которая всего на три года старше ее. Трудно представить, что после всех взаимных оскорблений отец сорвется с нагретого солнцем шезлонга на побережье Австралии и полетит через полмира в Испанию с букетом цветов желать дочери скорейшего выздоровления.

— Не стоит беспокоиться, — сказала она, стараясь, чтобы голос не звучал слишком горько. — У него наверняка есть более важные дела.

Хавьер отодвинул для жены кресло за обеденным столом и, пока Эмелия садилась, не спускал с нее задумчивого взгляда.

— Наше прошлое очень похоже, за исключением уровня благосостояния, — сказала она, когда он тоже сел. — Мы росли без матерей, потом потеряли связь с отцами. Это и сблизило нас, когда мы впервые встретились?

— В том числе.

— А что еще?

— Похоть, похоть и еще раз похоть, — ответил Хавьер, дернув уголком рта в усмешке.

Эмелия поджала губы. Она злилась на себя за то, что покраснела, и на него за то, что это его так явно забавляло.

— Уверяю тебя, что не вышла бы за мужчину только по велению плоти. Я должна была любить — за внутренние достоинства, не за деньги и статус или мастерство в постели.

— Стало быть, тогда ты полюбила меня, Эмелия. — Все еще посмеиваясь, Хавьер расправил салфетку на коленях. — Вопрос в том, вспомнишь ли ты, как полюбить меня снова.

Глава 5

Эмелия положила на колени свою салфетку, избегая взгляда угольно-черных глаз мужа. Ей как никогда хотелось вспомнить все о Хавьере, об их совместной жизни и о любви, которая их якобы связывала.

Разгадать его чувства по выражению лица или поведению казалось невозможным. Эмелия могла понять, почему Хавьер не хочет проявлять слишком много эмоций, пока никому еще не ясно, вернется ли к ней память. Если она так ничего и не вспомнит, он будет чувствовать себя глупо. В любом случае врачи рекомендовали ему не давить на жену. Было ли это причиной его вежливой отстраненности, сквозь которую иногда, очень редко прорывалось что-то личное?

— Наверное, глупо, что я не спросила тебя раньше… А чем ты зарабатываешь?

— Покупаю и продаю предприятия. У меня международная компания. Именно поэтому я в последнее время проводил столько времени в Москве, готовил почву для большой сделки.

Эмелия помолчала, переваривая информацию, пока Хавьер разливал по бокалам вино.

— Какие предприятия ты покупаешь?

— Умирающие. — Он довольно равнодушно пожал плечами. — Я даю им новую жизнь и перепродаю уже гораздо дороже, чем купил.

— Судя по всему, это доходный бизнес. — Она повертела в пальцах хрустальный бокал. — Твой отец занимался тем же?

— Нет, он продавал технику через сеть магазинов в Испании. Он ждал, что я унаследую его дело, но мне было скучно торговать холодильниками и тостерами.

— Вы из-за этого поссорились?

— В том числе.

Пока Алдана расставляла на столе закуски, Эмелия думала о богатстве мужа. Частный самолет, огромная вилла с прислугой и имение с садами и оливковыми рощами — все это требовало огромных затрат. Интересно, Хавьер тратил отцовское наследство или то, что заработал сам? Наверное, он отлично ведет дела, ведь для покупки даже одной компании нужна солидная репутация и еще более солидный капитал. А если Хавьер покупает и продает сразу несколько, да еще по всему миру, он гораздо успешнее, чем предполагала Эмелия. Она решила при первой же возможности залезть в Интернет и навести справки о человеке, за которым так неожиданно оказалась замужем.

— Gracias, Алдана — поблагодарил домоправительницу Хавьер.

Женщина вышла, незаметно для хозяина бросив на Эмелию испепеляющий взгляд. Эмелии захотелось обратить на это внимание мужа, но она не решилась. Хавьер может подумать, что она слишком много себе позволяет, возводя напраслину на Алдану, которая была неотъемлемой частью виллы. Но молодой женщине казалось странным, что домоправительница не прониклась к ней симпатией после двух лет под одной крышей. Это заставляло Эмелию задуматься, каким человеком она стала за последние два года, как должна была себя вести, чтобы заслужить такое отношение?

— Тебе не нравится вино? — спросил Хавьер после нескольких секунд тишины. — Это было одно из твоих любимых.

Эмелия сморщила нос:

— Наверное, у меня что-то случилось с вкусовыми рецепторами. Я лучше буду пить воду.

— Может, позвать доктора? Ты могла подхватить инфекцию в больнице.

— Честно сказать, меня тошнит от докторов. Все, что я хочу, это поскорее поправиться.

Но когда Алдана принесла горячее, невидимые тиски вокруг головы Эмелии снова сжались. Ковыряя вилкой в тарелке, она чувствовала себя совсем больной и мечтала только об уютном убежище в большой кровати.

— Тебе действительно нехорошо? — спросил Хавьер.

— Прости. — Эмелия выдавила виноватую улыбку. — Голова болит все сильнее весь вечер.

— Пойдем. — Он заботливо помог жене выбраться из кресла. — Я отведу тебя наверх и помогу устроиться. Ты уверена, что доктор не нужен? Может, просто позвонить и спросить его мнение?

— Не стоит. Доктор Пратчетт сказал, что после травмы головы мигрени могут продолжаться несколько недель. Мне нужно только болеутоляющее и несколько часов сна.

Хавьер вышел из спальни, пока Эмелия переодевалась в ночную рубашку, через несколько минут вернулся обратно со стаканом воды и таблеткой.

— Завтра я улетаю в Москву. — Он сел на край кровати. — Мне позвонили, пока я был внизу. Прости, что приходится срываться почти без предупреждения, но с твоей аварией я совсем запустил бизнес.

— Это ты прости, что причиняю тебе столько беспокойства.

— Алдана и другие присмотрят за тобой два-три дня, пока меня не будет.

— Я вполне способна сама за собой присмотреть. — Эмелия упрямо скрестила руки на груди. — Я не ребенок, и мне не нужны няньки.

— Эмелия, журналисты шныряют вокруг виллы, чтобы заполучить историю. В своем нынешнем состоянии ты для них — идеальная жертва. Они набросятся на тебя, если ты выйдешь за ворота, и совсем собьют с толку бестактными вопросами.

— Эти предосторожности ради меня или ради тебя? — Глаза Эмелии сузились.

— На что ты намекаешь?

Молодая женщина прикусила губу так сильно, что та побелела.

— Я не понимаю, что происходит. Где правда? Ты утверждаешь, что мы были счастливо женаты, но как такое могло быть, если ты относишься ко мне как к вещи?

Он мягко положил ладонь на щеку жены, развернул ее лицо к себе:

— Сейчас не время анализировать мои чувства. Ты должна сконцентрироваться на выздоровлении. Только поэтому я прошу тебя оставаться на вилле.

— Хорошо. Чем я развлекала себя раньше, когда ты уезжал?

Хавьер с удовольствием спросил бы жену о том же. Сколько времени продолжалась ее связь с Маршаллом, например? Как часто она встречалась с любовником, пока муж занимался делами за границей? Давно ли ее шоп-туры в Лондон служили прикрытием для свиданий?

— Ты тренировалась в спортивном зале возле бассейна, иногда играла на фортепиано.

Эмелия с недоумением посмотрела на свои длинные ногти с остатками маникюра. Разве так должны выглядеть руки практикующей пианистки? Как она попадала по клавишам с такими-то когтищами?

— Значит, я не преподавала?

— Нет. Ты сказала, что тебе больше неинтересно преподавать, что это не вписывается в твой образ жизни.

— Я так сказала?!

— Ты много чего говорила, Эмелия.

— Например?

— Например… — Он задумался, изучая ее лицо. — Ты категорически не хотела детей.

— Не хотела?!!

— Ты не хотела связывать себя по рукам и ногам.

Эмелия приложила руку ко лбу, словно желая убедиться, что голова все еще при ней.

— Звучит так… холодно и эгоистично. А ты хотел?

— Ни в коем случае. Детям нужно слишком много внимания. Они могут создать проблемы даже в крепком, многолетнем браке, не говоря уже о браке, в котором люди еще не совсем приспособились друг к другу.

— Значит, у нас с тобой все-таки были проблемы?

— Видишь ли, Эмелия, — сказал Хавьер, осторожно подбирая слова, — очень немногие новобрачные обходятся без периода привыкания, притирки. Поначалу нам с тобой было довольно трудно. Меня часто не бывало дома, ты чувствовала себя одинокой в чужой стране. Но брать тебя с собой я не мог, это не всегда удобно, к тому же, занимаясь делами, я предпочитаю не отвлекаться. Несколько раз ты сопровождала меня, но тебе было так скучно дожидаться окончания моих бесконечных переговоров!

— И я предпочитала оставаться дома, играя роль трофейной жены… — пробормотала Эмелия, думая, что, если выговорит это вслух, концепция перестанет быть такой чуждой.

— Эмелия, — испанец держал ее за руку, поглаживая ладошку жены большим пальцем, — эти отношения устраивали нас обоих. Я объяснил тебе правила игры перед тем, как мы поженились, и ты была счастлива их принять. Ты вошла в роль, как ты говоришь, трофейной жены так легко, словно родилась для нее.

Она взглянула на их переплетенные руки и вздохнула:

— Когда я была маленькой, мне хотелось видеть будущее. Теперь я отдала бы все на свете, чтобы увидеть прошлое.

— Иногда прошлое лучше оставить в покое. — Хавьер выпустил руку жены и встал. — Раз уж его нельзя изменить.

— Я увижу тебя завтра перед отъездом?

— Нет, я уеду слишком рано. — Хавьер наклонился и коснулся губ Эмелии мимолетным поцелуем. — Buenas noches.

Когда на следующее утро Эмелия спустилась вниз, Алдана хлопотала на кухне. Атмосфера оставалась ледяной, но хозяйка дома решила не обращать на это внимания.

— Доброе утро, Алдана, — сказала она с жизнерадостной улыбкой, надеясь, что ее отличное настроение не выглядит вымученным. — Прекрасный день, не правда ли?

Домоправительница посмотрела на нее так недовольно, что улыбка сползла с лица молодой женщины сама собой.

— Надо полагать, вы опять собираетесь воротить нос от моей стряпни?

— Хм… Вообще-то я проголодалась, — сказала Эмелия, — но вам не стоит беспокоиться, готовя для меня что-то особенное.

— Мне платят за то, чтобы я беспокоилась, — фыркнула Алдана, не отрывая взгляда от плиты, — но я не люблю, когда люди тратят впустую мое время и хорошие продукты, отказываясь есть то, что я приготовила.

— Простите, если я чем-то обидела вас в прошлом, — проговорила Эмелия в звенящей от взаимной неприязни тишине. — Может быть, мы с вами сядем и придумаем меню на неделю, чтобы избежать недоразумений?

Алдана вытерла руки о фартук, всем видом показывая, что не нуждается в советах хозяйки.

— Сеньор Мелендес сделал ошибку, когда женился на вас. Вы не любите его так, как он того заслуживает. Все, что вам нужно, — это его деньги.

Эмелия, которую эта неожиданная откровенность повергла в шок, с трудом заставила голос звучать ровно и холодно:

— Я не могу запретить вам думать как вам угодно. Но мои отношения с мужем — это мое личное дело, которое вас не касается.

Еще раз фыркнув, домоправительница повернулась к духовке в знак того, что разговор окончен.

Эмелия не показала, как задел ее этот инцидент, но про себя не переставала гадать, почему Алдана считает ее настолько неподходящей женой для Хавьера. Эмелия всегда думала, что из нее получится хорошая жена. Она познавала законы семейной жизни от противного: училась тому, как не надо вести себя в браке, наблюдая сначала катастрофические отношения родителей, а потом, после смерти матери, не менее мучительные попытки отца обрести личное счастье с другими женщинами. С самого детства Эмелия была настроена выйти замуж по любви, и только по любви. Она поклялась себе, что не даст богатству или престижу вскружить ей голову, а теперь задавалась вопросом, не уступила ли в какой-то момент очарованию материальной части.

Она позавтракала йогуртом с фруктами и отправилась пить чай на залитую солнцем террасу. Перед глазами расстилался потрясающий вид, запах свежескошенной травы щекотал ноздри. За аккуратно подстриженной живой изгородью на границе «официальной» территории парка она видела пестрые дикие заросли и интересные тропинки, которые петляли между фонтанами и мраморными статуями.

Закончив чаепитие, Эмелия пошла исследовать сад. Дневная жара еще не вступила в свои права, легкий бриз доносил до нее аромат поздних роз. Сорвав цветок, молодая женщина закрепила его в волосах над ухом и вернулась к созерцанию птичек, совершавших утренний туалет в фонтане.

Конское ржание заставило ее повернуть голову. Сквозь ветки Эмелия увидела юношу, который вел роскошного жеребца от конюшен к манежу. Когда она выбралась из зарослей и подошла ближе, жеребец уже приплясывал на конце длинной прогулочной лонжи, взрывая могучими копытами песок.

— Он очень норовистый, — сказала Эмелия по-испански.

— Да, сеньора, — ответил юнец. — Ваша кобылка воспитана куда лучше.

— У меня здесь есть своя лошадь?

Парень посмотрел на нее как на сумасшедшую, но потом, видимо, вспомнил инструктаж хозяина.

— Конечно. — Он сверкнул белозубой улыбкой. — Она на конюшне. Я уже выводил ее сегодня.

— Ой, а можно мне на ней покататься? — спросила Эмелия.

— Вы хотите на ней покататься? — снова удивился конюх.

— А что такого?

— Но раньше вы никогда не хотели ездить на ней! Вы даже смотреть на нее не хотели!

— Какие глупости, — засмеялась Эмелия. — Я люблю ездить верхом. При жизни мамы у меня была лошадь, и я проводила все выходные в конно-спортивном клубе.

Озадаченный конюх пожал плечами, словно снимая с себя всякую ответственность за странное поведение хозяйки, и жестом позвал ее следовать за собой к конюшням.

— Прости, но я забыла, как тебя зовут.

— Педро. Я уже два года смотрю за лошадьми сеньора Мелендеса. Столько же, сколько вы женаты.

Не желая вдаваться в эту тему, Эмелия подошла к все еще высокомерно пофыркивающему жеребцу, погладила гордую шею.

— Ты просто бессовестный хвастун, дружок.

Жеребец наклонил огромную голову и ласково боднул Эмелию в грудь, едва не сбив хрупкую женщину с ног.

— Вы ему нравитесь, сеньора Мелендес, — сказал Педро. — Но вы всегда его боялись! Он большой, гордый и своенравный, но внутри он… как сказать… душка.

То, о чем говорил конюх, наверное, одинаково подходило и к жеребцу, и к ее мужу, решила Эмелия. Она вдохнула сладковатый запах конского пота и свежего сена и вдруг ощутила, как что-то шевельнулось в памяти.

Педро отвел Гитано в денник и вернулся, ведя небольшую изящную кобылу. Обняв гладкую шею лошади, Эмелия закрыла глаза, пытаясь воскресить то стремительное воспоминание. Был такой же погожий день, как сегодня, светлый, но не жаркий, ветерок играл с ее волосами. Ее вели к конюшням с завязанными глазами — эхо волнения, которое она испытывала тогда, щекотно отозвалось в животе. Эмелия снова почувствовала касания сильных рук, направлявших ее, тепло большого тела совсем рядом, нотки цитруса в аромате туалетной воды…

— Сеньора, с вами все в порядке? — Голос Педро с грохотом захлопнул приоткрывшуюся было дверь в ее прошлое.

Эмелия открыла глаза и криво улыбнулась парню, стараясь не злиться на него за несвоевременную заботу.

— Я в порядке. И Каллида выглядит замечательно. Ты очень хорошо за ней ухаживаешь, я вижу

— Сеньора, вы вспомнили ее имя! — Глаза Педро округлились. — Каллида — так ее зовут. Сеньор Мелендес купил вам ее как сюрприз на день рождения в прошлом месяце.

— Я не вспомнила… — Эмелия попыталась ухватить хоть что-то еще из захлестнувшего ее вихря беспорядочных мыслей. — Оно просто… выскочило, как будто было в моей голове все время.

— Хорошо, что вы вернулись домой, сеньора, — уверенно сказал конюх. — Тут вы быстро все вспомните.

«Мне бы твою уверенность», — подумала Эмелия, отзываясь на щенячий энтузиазм Педро осторожной улыбкой. Как странно, что имя лошади пришло к ней без всяких усилий, и испанский язык возвращался так же легко. Что еще хранится под замком в ее мозгу, ожидая, пока жизнь подкинет очередной ключик?

Каллида ткнула хозяйку мягким носом, обдала теплым дыханием из бархатных ноздрей.

— Оседлаешь ее для меня?

Улыбка исчезла с лица Педро, сменившись озабоченным выражением.

— Сеньор Мелендес… Он, наверное, не хочет, чтобы вы ездили верхом так скоро после того, как ушибли голову.

— Я хорошо себя чувствую, — взбунтовалась Эмелия. — Может, прогулка верхом подскажет мне что-то еще. В любом случае мне нужно упражняться. Я не могу сидеть без дела, пока мой… сеньор Мелендес не приедет из-за границы.

Сжав губы в молчаливом неодобрении, конюх оседлал кобылу и вручил наезднице шлем.

Эмелия поехала через парк в поля, сначала шагом, потом, когда почувствовала себя достаточно уверенно, рысью. Совсем освоившись, послала Каллиду в галоп. Ей почти не потребовалось приспосабливаться к ходу лошади, словно она ездила на Каллиде всю жизнь. Тем более странным казались слова Педро, что она отказалась от лошади. Кобыла была породистой и очень дорогой — как Эмелия могла не оценить подарок?

В оливковой роще она спешилась и в поводу отвела Каллиду на то место, где была сделана фотография из кабинета Хавьера. Интересно, занимались ли они любовью на теплой зеленой траве в тени олив? Кожу приятно защипало от возбуждения, когда Эмелия представила себя, прижатую к напоенной солнцем земле мускулистым телом мужа.

На ум пришел вчерашний разговор об условиях их брака, на которые она якобы согласилась. Семья без детей… Когда она приняла такое решение? Почему? Только для того, чтобы угодить Хавьеру? Он-то наверняка противился любым попыткам «связать его по рукам и ногам». Эмелии показалось, что свою свободу ее муж ценит превыше всего. Если подумать, Хавьер и сейчас вел жизнь богатого плейбоя, не связанный ничем, кроме жены, которая отпускала его одного в бесконечные разъезды в любое удобное ему время. Нет сомнений, дети заставили бы его серьезно пересмотреть этот образ жизни, к чему испанец явно не был готов.

Эмелия всегда любила детей, поэтому и предпочла работу преподавателя музыки карьере концертного музыканта. Ей нравились невинность и любопытство ребятишек, их способность удивляться даже обыденным вещам, без устали радоваться чудесам окружающего мира. Эмелия росла единственным ребенком в семье, где мачехи появлялись из ниоткуда и исчезали в никуда, поэтому для себя она планировала союз с ответственным, надежным, чадолюбивым мужчиной, хорошим семьянином, не похожим на ее беспокойного отца. Почему же она согласилась выйти за человека, который не разделял ее убеждений? Наверняка она любила Хавьера, раз легла с ним в постель. Со времен неудачного первого романа Эмелия твердо решила, что больше не станет заниматься сексом без любви, не повторит сделанную однажды ошибку. Но, вспоминая искры, которые летали между ней и Хавьером с того момента, когда она вышла из комы, Эмелия начинала подозревать, что при выборе мужа руководствовалась все-таки не разумом и даже не сердцем.

Эмелия вернулась на виллу и передала кобылу Педро, который нервно мерил шагами двор, ожидая ее возвращения. Правда, его облегчение сменилось тоской, когда Эмелия попросила оседлать для нее Каллиду завтра в то же время.

Спустившись вниз после душа, Эмелия наткнулась на Алдану, которая сообщила, что у них гостья.

— Она ждет в гостиной, — сказала домоправительница, обдав хозяйку уже привычным холодом.

— Спасибо. Но кто это, Алдана? Кто-то знакомый?

Алдана поджала губы, но за спиной Эмелии уже стучали каблучки, и юный женский голос произнес:

— Значит, ты все-таки вернулась.

Эмелия обернулась и уставилась на женское издание Хавьера, которое приближалось к ней с надменным и неприязненным видом. Черные как ночь глаза девушки горели гневом, губы превратились в тонкую кривую щель, и даже волосы цвета воронова крыла, казалось, топорщатся от злости, как иглы дикобраза.

— Изабелла?

— Так ты помнишь меня? — Сестра ее мужа подозрительно прищурилась. — Как интересно.

— Удачная догадка,

Изабелла уперлась руками в по-мальчишески узкие бедра и метнула в Эмелию еще один взгляд, без обиняков говоривший, что юная особа предпочла бы видеть жену брата мертвой.

— Ты не должна быть здесь. Не имеешь права после того, что ты сделала.

— Я не уверена, что знаю, в чем провинилась, — сказала Эмелия, стараясь говорить вежливо, но твердо. — Может быть, ты меня просветишь?

— Ой, не нужно изображать святую невинность. Это действует на моего брата, но не на меня. Я тебя насквозь вижу.

Продолжать этот разговор при домоправительнице, которая ловила каждое слово, Эмелии не хотелось.

— Может, пойдем ссориться в гостиную?

— Мне не важно, кто слышит мои слова. — И Изабелла снова обожгла ее взглядом полночных глаз.

— А твой брат знает, что ты здесь?

Вопрос сбил с Изабеллы немного спеси.

— Он мне не опекун, и я не обязана перед ним отчитываться.

— Да? А мне он говорил другое.

— Мой брат не хотел брать тебя назад. — Девушка сложила руки на груди. — У него не было выбора. Пресса распяла бы его, если б он выкинул тебя из дома так скоро после аварии.

Словно огромный камень опустился на плечи Эмелии. Сознание плыло, она с трудом держалась на ногах и с удовольствием бежала бы с поля боя, если бы желание все-таки приоткрыть завесу тайны над забытым браком не перевешивало здравый смысл.

— О чем ты?

— Хавьер хотел развестись с тобой. Он говорил со своим адвокатом.

— Почему?

— Ты ему изменила. — И выражение лица, и тон Изабеллы источали чистый яд, она как будто плевалась в Эмелию пропитанными им словами. — Ты убежала от него с любовником.

Эмелия мысленно прокрутила назад все разговоры, которые они с Хавьером вели после ее пробуждения. Муж рассказал ей, что пресса писала об ее отношениях с Питером, но сам ни в чем Эмелию не обвинял. Конечно, Хавьер не смог скрыть обиду, когда выяснил, что амнезия жены распространяется на него, но не на Питера. Эмелия могла понять, что его обидело, реакция испанца показалась ей вполне естественной. Но если Хавьер сам верил, что она была ему неверна, почему он тянул с разводом? Неужели его действительно беспокоило, что скажут люди? Зачем он привез ее назад и вел себя так, будто ничего не произошло? Его поведение имело бы смысл, если бы Хавьер безумно любил жену, готов был простить ей что угодно, оставить произошедшее в прошлом, но Эмелии в это не верилось.

— Это неправда, — сказала она после паузы. — Я не могла ему изменить.

— Было бы странно, если бы ты призналась. — Изабелла закатила глаза. — Твой любовник погиб, тебе больше некуда деваться. Вот ты и пытаешься снова залезть на шею богатому мужу. Даже твой отец не хочет тебя знать. Ты просто бесстыдная золото-искательница.

Эмелия чувствовала себя разбитой, но старалась сохранять достоинство.

— Послушай, Изабелла. Я понимаю, как тебя расстроил чудовищный слух, который ты мне только что пересказала. Но уверяю тебя, я не стала бы обманывать твоего брата. Я не такая.

— Откуда ты знаешь? Ты говоришь, что не помнишь ничего из последних двух лет. Откуда тебе знать, что ты могла и не могла сотворить?

Это был хороший аргумент. В глубине души Эмелия знала, что никогда не нарушила бы брачные обеты, но ей предстояло найти способ доказать это окружающим. Скандальные статьи в газетах замарали ее репутацию. Кто поверит ей, даже если она вспомнит, что случилось в день катастрофы?

— Ты когда-нибудь любила моего брата? — спросила Изабелла.

Вопрос сбил Эмелию с выбранного курса. Она молча смотрела на девушку, понимая, что с каждой секундой молчания гора грязи над ее головой вырастает на одну лопату.

— Ты никогда его не любила. — Изабелла сама ответила на свой вопрос. — Ты любила то, что он тебе давал: стиль жизни, шмотки, украшения. Это все, что ты когда-либо хотела от Хавьера.

— Неправда! — сказала Эмелия, молясь, чтобы слова Изабеллы не оказались правдой.

— Он не собирается хранить тебе верность. Зачем, если ты спала с другим за его спиной?

Перед внутренним взором Эмелии понеслись картины, на которых Хавьер лежал в объятиях других женщин, доставляя и получая невыразимое удовольствие. «Вполне возможно, даже сейчас, в этот самый момент, мой муж развлекает какую-нибудь московскую красотку». Эмелия помотала головой, пытаясь вытрясти оттуда омерзительную сцену.

— Нет… — прошептала она. — Нет!

— Ему не нужно было жениться на тебе, — сказала Изабелла. — Все говорили, что это добром не кончится.

— И почему же он все-таки женился? — спросила Эмелия сквозь нарастающую головную боль.

— Он должен был жениться на ком-то, чтобы получить наследство отца.

— Он женился на мне ради денег?!

— Ну не по любви же! — Изабелла бросила на нее презрительный взгляд. — Он хотел тебя, а Хавьер обычно получает то, что хочет. Ты была ему удобна, и не более того.

— А я об этом знала? — едва выговорила Эмелия.

Выражение лица Изабеллы стало менее надменным.

— Я… не уверена. — Девушка прикусила губу и сразу помолодела на несколько лет. — Может, и нет. Может, я зря тебе об этом рассказала…

— Не могу поверить, что согласилась стать частью сделки. — Эмелия поискала взглядом, за что бы ей схватиться, чтобы не упасть. — Я всегда мечтала выйти замуж по любви. Ты уверена, что я не любила Хавьера?

— Если и любила, мне не докладывала. — Изабелла выглядела обеспокоенной. — Ты держала чувства при себе, хотя я видела, что он тебе нравится. Но мой брат нравится многим женщинам.

Эмелия не хотела думать об этом сейчас. Ей было слишком больно.

— Наверное, я сама виновата, что у тебя создалось такое впечатление обо мне, сказала она. — Хавьер сказал, у нас сложились натянутые отношения. Я надеюсь, в прошлом я ничем тебя сильно не обидела, потому что… Я всегда хотела иметь сестру, особенно после смерти мамы. Было бы приятно иногда поговорить с кем-то по душам о девичьем.

Темные глаза девушки несколько смягчились.

— Я тебя понимаю. Хавьер — лучший брат, которого можно пожелать, но некоторые вещи мне тоже было бы легче обсуждать с женщиной. Мама начинает сходить с ума от беспокойства, когда я говорю с ней о парнях.

— Беспокоиться — это то, что мамы умеют делать лучше всего, — улыбнулась Эмелия.

— Ты очень изменилась. — Изабелла не смогла удержаться от ответной улыбки. — Как будто другой человек.

— По правде, Изабелла, я и чувствую себя другим человеком, не той женщиной, за которую меня все принимают. Я смотрю на одежду в гардеробе и не могу поверить, что когда-то носила ее. Это настолько не мой стиль… И потом, Педро сказал, что я отказывалась ездить на прекрасной лошади, которую Хавьер подарил мне на день рождения. Почему? Какая муха меня укусила?

— После дня рождения ты стала очень нервной. Когда ты попала в аварию, мы подумали, что ты волновалась из-за измены и готовила побег. Но сейчас мне кажется, что ты устала от жизни здесь. Круг интересов нормальной женщины не может ограничиваться магазинами и спортивным залом.

— И это тоже кажется мне странным. Я терпеть не могу спортивный зал. Нельзя представить себе ничего скучнее беговых дорожек и велотренажеров.

— Ты оттуда не вылезала и все время сидела на диете, когда Хавьер уезжал.

— Тогда немудрено, что все меня возненавидели. Я безнадежна в отношении диет, у меня нет силы воли. Я стервенею, если мне приходится в чем-то себе отказывать.

— Да, — усмехнулась Изабелла, — Я тоже.

Женщины помолчали.

— Ты же не скажешь Хавьеру, что я приезжала с тобой ругаться? — Изабелла бросила на Эмелию тревожный взгляд. — Он ужасно разозлится, если узнает, что я тебя расстроила. Ты только что пережила такой ужас… Мне жаль, что погиб твой друг.

— Это действительно ужасно, но жизнь продолжается. Хотела бы я знать, что случилось в тот день…

— Может, ты хотела уйти от Хавьера, потому что тебе надоел такой брак, — предположила Изабелла, покусывая губу. — Брат был в ярости из-за статей в прессе, собирался подавать на развод, но когда ему сказали, что ты можешь умереть… Он очень испугался за тебя.

Эмелия нахмурилась, пытаясь сложить всю информацию в осмысленную картину. Если Хавьер не любил ее, пока она была при памяти и играла отведенную ей роль, что заставляет испанца терпеть ее присутствие сейчас, когда он уверовал в ее предательство? Неужели он так плохо изучил жену, что поверил первой же грязной сплетне? Почему за два года они так и не научились доверять друг другу? И почему Эмелия не сделала ничего, чтобы укрепить отношения? Как она сможет найти ответы на все эти вопросы, если ее разум похож на потерянный черный ящик разбившегося самолета?

— Ты очень бледная. — Изабелла тронула Эмелию за руку. — Хочешь, я попрошу Алдану что-нибудь тебе принести?

— Не думаю, что ее порадует необходимость меня нянчить. Похоже, она с трудом меня выносит.

— Она никогда тебя не любила, это правда. Но в этом нет твоей вины. У Хавьера была интрижка с ее дочерью, и с тех пор Алдана думает, что другие женщины недостаточно хороши для моего брата. Я думаю, ты пыталась поладить с ней, но потом сдалась.

Это многое объясняло. Эмелия не могла представить, что грубо обращалась с прислугой, какими бы ни были обстоятельства. Но возможно, Алдана в конце концов вывела ее из себя. Эмелия могла позволить себе маленькую месть, изводя домоправительницу капризами.

— Я так рада, что ты приехала, — сказала она Изабелле. — Надеюсь, мы станем подругами.

— Мне бы этого хотелось. — Девушка неожиданно засмущалась. — Я не всегда относилась к тебе справедливо. Ты была такой красивой, уверенной, так хорошо играла на фортепиано, что рядом с тобой я чувствовала себя коровой. Думаю, я тебе завидовала. Наверное, это тоже сыграло роль в том, что ты была несчастлива с Хавьером.

— Я уверена, что ты не виновата в наших проблемах. Да и мне стоило вести себя более зрело.

— Обещай не рассказывать Хавьеру, что я тебе нагрубила. Мне очень стыдно.

— Почему тебе должно быть стыдно, если ты защищала интересы любимого брата?

Глядя, как при каждом упоминании Хавьера глаза его сестры наполняются нежностью, Эмелия думала о прожитых ею годах одиночества. Некому было помочь или заступиться тогда, некому сейчас. Она так и осталась одна — никто не опровергал мерзкие слухи, никто даже не попытался защитить ее.

— А память к тебе возвращается, Эмелия, — внезапно сказала Изабелла, которая изучала ее, склонив голову набок.

— Нет. Я стараюсь, стараюсь, но почти ничего не могу вспомнить.

— Испанский ты вспомнила.

Сердце Эмелии гулко стукнуло о ребра. До этого момента она не замечала, что с первого слова до последнего говорила с Изабеллой на испанском языке.

Глава 6

Изабелла договорилась встретиться с друзьями в Валенсии перед отъездом в Париж, так что уже на следующее утро Эмелия снова оказалась предоставлена сама себе. После завтрака она спустилась в сад и бродила там, собирая розы, пока не набрала целую охапку. Вернувшись на виллу, молодая женщина выложила цветы на одну из больших кухонных скамей. Пока она искала вазы, помещение наполнилось деликатным ароматом.

— Что вы делаете? — сурово спросила Алдана, входя в кухню.

— Хочу расставить цветы в комнатах, чтобы оживить интерьеры. Надеюсь, вы не возражаете?

— Сеньор Мелендес не любит розы в доме. — Домоправительница почти вырвала вазу из рук Эмелии.

— О… простите, — пробормотала та, — я не знала…

Алдана кинула на хозяйку еще один ненавидящий взгляд, который давал понять, что, по ее мнению, Эмелия никогда не интересовалась вкусами и пристрастиями мужа, как это пристало хорошей жене.

Эмелия нашла убежище в гостиной, за роялем, который стоял у окна, залитый солнечным светом. Она рассеянно касалась клавиш, пытаясь вспомнить, что играла в тот вечер, когда они с Хавьером встретились. Перебрала наугад несколько произведений в надежде, что музыка подскажет ответ, ничего не добилась и, в раздражении стукнув крышкой, отправилась на конюшни.

Педро оседлал Каллиду, но по лицу парня было видно, что он не в восторге от самоуправства хозяйки.

— Сеньор Мелендес будет недоволен. Он велел следить, чтобы с вами ничего не случилось, пока он в отъезде.

— Сеньор Мелендес в нескольких тысячах километров отсюда. Пока кота нет дома, маленькая мышка будет делать то, что ей вздумается.

— Иногда хозяин возвращается из поездок раньше. Он ждет, что мы будем выполнять его указания, не важно, дома он или нет. Сеньор Мелендес доверяет нам.

«Он только мне не доверяет, — думала Эмелия под размеренный шаг лошади. — Его забота продиктована не чувствами. Наверняка под предлогом моей слабости он приказал не выпускать меня за пределы имения. Хочет держать здесь взаперти, пока не уляжется шум в прессе. Хотелось бы знать, что Хавьер планирует делать дальше, хотя долгой и счастливой семейной жизни его планы относительно меня явно не предусматривают».

Прогулка доставила Эмелии удовольствие, но не приоткрыла никаких тайн. Оливковая роща так и осталась оливковой рощей, неотличимой от других. Память затаилась, ничто не показалось знакомым. Полтора часа спустя Эмелия сдалась и вернула лошадь на конюшню.

Разочарованная, недовольная, липкая от пота, она бесцельно слонялась между деревьями, пока не добрела до бассейна. Эмелия решила, что имеет полное право окунуться. Однако попытки найти приличный купальник в гардеробе на вилле обернулись еще одной загадкой. Целомудренная от природы, Эмелия не могла понять, как появлялась на людях в бикини, которое едва прикрывало грудь и не оставляло простора воображению в нижней части. Покопавшись в стопке разноцветных тряпочек, она выбрала красный комплект, показавшийся не таким откровенным, как другие. Однако, посмотрев на себя в зеркало, Эмелия все-таки порадовалась, что Хавьера нет дома. Она с тем же успехом могла отправиться купаться голой.

Нагретая солнцем вода оставалась достаточно прохладной, чтобы Эмелия могла плавать от одного конца бассейна до другого, не чувствуя усталости. В очередной раз вынырнув у бортика, она наткнулась взглядом на мужские ноги в дорогих брюках и кожаных ботинках.

— Я подозревал, что найду тебя здесь, — сказал Хавьер.

— Я думала, ты вернешься завтра. — Она никак не могла отделаться от мысли, что ее тело прикрыто всего лишь тремя крохотными кусочками ткани и водой.

— Справился раньше.

Эмелия с ужасом наблюдала, как испанец, отбросив галстук на шезлонг, начал расстегивать белоснежную рубашку, постепенно открывая взгляду жены широкую грудь.

— Э… а что ты делаешь?

— Хочу присоединиться к тебе. — И безупречно отглаженная рубашка полетела в том же направлении, куда несколько секунд назад улетел галстук.

В испуганном трансе Эмелия следила, как он избавляется от брючного ремня, но звук расстегиваемой молнии привел ее в чувство.

— Ты же не собираешься купаться без плавок… или собираешься?

— А у тебя есть возражения?

У Эмелии были возражения, но она не смогла заставить себя их озвучить. Хавьер выбрался из ботинок, снял носки, перешагнул через спущенные брюки, оставшись в облегающих черных трусах. Он стоял перед женой как воплощение первобытной мужской силы, доминантный самец, с оливковой кожей, стальными мышцами и магнетическим взглядом темных как беззвездная полночь глаз. Кончики пальцев Эмелии зачесались от желания прикоснуться к нему, исследовать каждый жесткий изгиб его тела, высвободить дремлющую в нем силу.

Небольшая глубина бассейна не позволила мужчине нырнуть, вместо этого он с животной грацией соскользнул с бортика в воду. Поднятая им волна окатила Эмелию почти чувственной лаской, похожей на прикосновение любовника.

— Откуда такая застенчивость? — спросил Хавьер, выныривая рядом с ней.

— Ох… Я понимаю, что мы, наверное, плавали вместе миллион раз, но я… я чувствую себя слишком голой.

— Раньше мы все время купались голышом.

— Но ведь кто-то мог нас увидеть…

— Это частное владение. — Он небрежно пожал плечами. — В любом случае мы женаты, и наше поведение нельзя считать предосудительным.

Эмелия пожевала губы, мечтая, чтобы хоть какие-то воспоминания избавили ее от растерянности и неуверенности. Переодеваясь для купания, она изучила свой загар и пришла к выводу, что в загадочном прошлом загорала много, и не всегда в купальнике, даже таком открытом. Сколько она себя помнила, идея нудизма никогда не казалась ей привлекательной, так что же поменялось за два потерянных года? Какие еще вещи, казавшиеся немыслимыми, стали ей привычны? Все это заставляло ее нервничать в присутствии Хавьера, который знал о ней гораздо больше, чем она — о нем. Единственной памятью об их совместной жизни оставалась память ее тела…

— Алдана сказала, у тебя были гости.

— Да. Изабелла, проездом в Валенсию, к каким-то ее друзьям.

— Ты узнала ее?

— Нет. Я догадалась, кто она. Фамильное сходство между вами достаточно очевидно.

— Я надеюсь, вы не поругались. Мне не хотелось бы видеть любую из вас расстроенной.

— Мы не ругались. Она показалась мне очень приятной, дружелюбной девушкой, я не почувствовала враждебности с ее стороны.

Его взгляд оставался подозрительным.

— О чем вы говорили?

— Обсуждали разные женские проблемы. У нас много общего, как оказалось.

— С Изабеллой иногда бывает сложно сладить. — Хавьер вздохнул. — Все-таки она еще очень молода.

Эмелия сделала шаг к бортику, но рука мужа легла на ее запястье, не давая ей отдалиться от него.

— Куда ты?

— В душ. Я замерзла.

— А где поцелуй по случаю моего возвращения? — Хавьер сжал ладонями плечи Эмелии.

— Я… я не готова делать вид, что ничего не изменилось. Мне нужно больше времени.

— Я думаю, чем скорее мы вернемся к заведенному порядку, привычному течению жизни, тем легче тебе будет вспомнить.

— Доктора в больнице не были так уверены, что я вообще что-то вспомню.

Хватка его рук стала жестче, как только она снова попыталась высвободиться.

— Ты — моя жена. Не важно, помнишь ты это или нет.

Эмелия гордо выпрямилась, намереваясь дать отпор, но это движение заставило ее прижаться бедрами к бедрам Хавьера. Жар его плоти пронзил ее от макушки до пяток, словно она наступила на оголенный провод. Испанец опустил глаза на округлившийся в безмолвном вздохе рот жены, неторопливо как в замедленной съемке, наклонился и поцеловал ее.

Этот поцелуй был похож на медленный взрыв, эхо которого постепенно долетало до самых удаленных уголков ее существа. Его язык мягко потыкался в нежные створки ее губ, прося разрешения войти, и Эмелия с едва слышным стоном удовольствия позволила. Каждое прикосновение губ и языка Хавьера посылало каскады мурашек вниз по позвоночнику молодой женщины, откуда они, как пузырьки шампанского, поднимались вверх, к основанию шеи. Пальцы испанца отпустили плечи жены, пробежались по всей длине ее изящных рук и устроились на талии, прижимая Эмелию к его бедрам, давая ей прочувствовать солидный размер и стальную твердость возбужденной плоти. Подчиняясь сладострастному зуду между ногами, она двигалась навстречу, все бесстыднее терлась о горячий бугор под его трусами, чтобы еще хоть немного приблизиться к обещанному наслаждению.

Хавьер на ощупь, но уверенно развязал верх ее купальника, освободил груди Эмелии для ласки. Большими пальцами испанец гладил жесткие бутоны ее сосков, в то время как губы совершали мучительно неторопливую обзорную экскурсию по эрогенным зонам: ложбинкам за ушами, ямочкам за ключицами, изгибам гиперчувствительной шеи. Он то лизал, то покусывал ее кожу, рассылая по всему телу импульсы удовольствия, пока, наконец, не вернулся к груди. На сей раз Хавьер оставил соски без внимания и сосредоточился на складочках под нежными полукружьями, лаская их сначала пальцами, потом — жаром и огнем ненасытного рта. Эмелия выгибалась и терлась об него все сильнее, желая пройти этот путь до конца, получить все, сполна испытать экстаз, который Хавьер дарил ей раньше.

Когда губы испанца снова накрыли рот жены, Эмелия, отбросив последние жалкие остатки стыда, потянула вниз резинку его трусов. Напряженное мужское орудие скользнуло ей в руку, и она задохнулась, ощутив его полную боевую готовность. Она чувствовала горячую пульсацию, и ее собственная кровь быстрее бежала по венам при мысли, каково ощущать этот переполненный желанием жезл внутри себя.

— Ты точно не забыла, как заставить меня потерять голову от возбуждения, — заметил Хавьер, на миг оторвавшись от ее жадных губ. — Что будем делать, querida? Закончим здесь или продолжим позже?

Возвращение Эмелии к реальности было похоже на удар по лицу, отвешенный чьей-то холодной рукой. О чем она думала, позволяя Хавьеру такие вольности, да еще на улице, где любой мог увидеть их? Что за помрачение рассудка заставило ее трогать этого мужчину так, словно она хотела, чтобы он завершил начатое? Что с ней не так, с каких пор она стала покорной рабыней плоти? Эмелия не понимала легкомысленного отношения к сексу, которое сформировалось у ее сверстников, случайные связи казались ей проявлением почти преступной безответственности.

— А почему ты решил, что я согласна, здесь или где-то еще? — Она вздернула подбородок, демонстрируя максимум достоинства, доступного голой женщине.

— Потому что я знаю тебя, Эмелия. — Улыбка испанца балансировала на грани насмешки. — Я знаю как твое тело отвечает на мои ласки. Еще пара минут, и ты умоляла бы меня заняться с тобой сексом.

Эмелия ответила хлесткой пощечиной. Голова испанца дернулась, ноздри гневно раздулись, губы сжались.

— Не нужно было этого делать.

— Ты оскорбил меня. Ты практически назвал меня женщиной легкого поведения.

Он задумчиво потер красную отметину на щеке:

— Стало быть, если тебе кажется, что кто-то оскорбил тебя, позволительно прибегать к насилию?

Внезапно Эмелии стало стыдно за свою реакцию, но извиняться она не собиралась. Молодая женщина вылетела из бассейна, завернулась в полотенце и сердито зашагала в сторону дома.

Эмелия увидела черный кожаный чемодан рядом с кроватью, как только вышла из ванной, вдоволь нанежившись под горячим душем. Она едва успела плотнее запахнуть халат, как из гардеробной показалась Алдана с вешалками.

— Что вы делаете? — спросила Эмелия.

— Сеньор Мелендес приказал мне повесить его одежду, — отозвалась домоправительница, почти не разжимая губ.

— Что? 3-здесь?

— Я не обсуждаю его приказы, я их выполняю. Он распорядился вернуть его вещи на их законное место.

И Алдана удалилась, не дав хозяйке времени ответить. Через несколько минут в спальню вошел Хавьер.

— Какого дьявола здесь происходит? — выпалила Эмелия по-испански, испепеляя мужа взглядом.

После небольшой удивленной паузы Хавьер ответил ей на том же языке:

— Хотелось бы спросить тебя о том же. Когда ты собиралась сказать мне, что вспомнила испанский?

— Я… я обнаружила, что могу говорить и понимать с самого начала. Не знаю почему. Просто могу.

— Как удобно.

Эмелия, порозовевшая от смущения за раскрытый обман, вцепилась пальцами в ворот халата, словно боялась, что он вот-вот начнет ее душить.

— Я знаю, что ты думаешь. Но больше я ничего не помню, клянусь.

— Я тут встретил Педро, конюха, — улыбка испанца была циничной, но совсем не веселой, — и он долго с энтузиазмом рассказывал мне, как ты назвала имя своей лошади без всякой подсказки с его стороны.

— Я забыла, что я вспомнила… — Осознав, как глупо это звучит, Эмелия запнулась.

— Он также сказал, что ты наконец-то села на Каллиду.

— Я не понимаю, почему не хотела ездить на Каллиде раньше. Наверное, ты страшно злился на меня за это после того, как потратил столько денег на такое чудесное животное.

— Она была не первым моим подарком, который ты отвергла. В последние несколько недель я ничем не мог тебе угодить.

Про себя Эмелия предположила, что ее истинные потребности простирались в область, где денежные расчеты неуместны. Это объяснение соответствовало ее характеру, каким она его помнила.

Ей всю жизнь дарили дорогие подарки, но они не добавляли ей ни уверенности в себе, ни ощущения что ее любят.

— Я хочу, чтобы ты немедленно рассказывала мне обо всем, что вспоминаешь, вне зависимости от того, где я и какое на дворе время суток.

— Ты не заставишь меня вспомнить тебя, Хавьер. Я читала об этом. Иногда к амнезии приводит не физическая, а душевная, эмоциональная травма.

Испанец поиграл желваками, растягивая момент тишины как старую резинку.

— Ты намекаешь, что не хочешь вспоминать нашу совместную жизнь?

— Я не уверена. Может быть, перед аварией произошло что-то неприятное, что меня обидело или расстроило?

— Меня не было на вилле в день, когда ты уехала в Лондон, — тяжело выговорил Хавьер, помолчав. — Накануне я вернулся из Москвы, мы поссорились, и я снова улетел в Россию.

— Поссорились из-за чего?

— Газеты написали какую-то ерунду о том, что я встречаюсь с певичкой из московского ночного клуба.

— Это была правда?

— Нет, конечно. — Хавьер раздраженно посмотрел на молодую женщину. — Про меня такое пишут все время, иногда — просто так, иногда — по заказу конкурентов. Я предупредил тебя об этом, когда мы познакомились, и думал, что вопрос закрыт. Мы с тобой даже смеялись вместе над чепухой, которую публиковали газеты.

Он помолчал, прошелся рукой по волосам.

— Но в тот раз ты вбила себе в голову, что я действительно тебе изменяю. Я не смог тебя переубедить.

— И мы поссорились…

— Да. Боюсь, сцена вышла некрасивая.

— Насколько некрасивая?

— Мы кричали и оскорбляли друг друга. — Он вздохнул. — Наверное, я должен был прекратить препирательства, но ты разозлила меня. Ты как будто требовала, чтобы наш брак стал чем-то, о чем мы не договаривались.

Эмелия бросила на него взгляд, в котором читалось: «А теперь мы посмотрим, хватит ли у тебя совести это отрицать».

— Видимо, я была не очень счастлива узнать, что ты женился на мне из-за денег своего отца.

— Это было одним из предметов спора. Пока я ездил по делам, вдова отца позвонила тебе и рассказала об этом, чтобы поквитаться со мной. Но на самом деле условия завещания не были главной причиной взять тебя замуж.

— Я тебя умоляю, Хавьер. — Эмелия закатила глаза. — Послушай себя, ты говоришь о нашем браке как о сделке, полной всяких правил, условий и ограничений. Какого черта жениться, если делать это не по любви?

— Любовь не была частью сделки, — сказал он холодно. — Мне требовалась жена. Многие мои деловые партнеры — люди старой школы, очень консервативные, помешанные на традиционных ценностях. Они охотнее шли на контакт, если знали, что я тоже женатый, семейный человек. Я понимаю, что это звучит несколько… бессердечно, но тебя более чем устраивала роль корпоративной жены. Физически мы с тобой идеально подходим друг другу, а больше ничего нам не было нужно.

Эмелия смотрела на мужа, утопая в вихре эмоций. Как она могла согласиться на такой брак? Как приняла отношения, построенные только на сексе? Неужели она все-таки превратилась в одну из бессмысленных, помешанных на роскоши живых кукол, которыми кишело окружение ее отца, стала птичкой в золотой клетке, закормленной до полного паралича мозга?

— По здравом размышлении, я поступил неправильно, когда уехал, оставив столько вопросов неразрешенными. Не удивлюсь, если это и толкнуло тебя на побег.

Эмелия тщетно попыталась обнаружить в памяти хотя бы смутный след того скандала.

— Разве я сама не объяснила, почему сбежала? Не оставила записки?

— Оставила.

— Я могу прочитать? — с надеждой спросила она.

— Я ее порвал. — Болезненное воспоминание заставило Хавьера сжать побелевшие губы. — Я вернулся из Москвы через два дня после твоего отъезда. Наверное, должен был лететь в Лондон сразу, как узнал, что ты там, но… потерял слишком много времени. Я паковал чемодан, когда мне сообщили об аварии.

— Что я написала?

— Что больше не хочешь быть моей женой.

Эмелия потерла лоб, как будто это могло помочь ей привести мысли в порядок. О'кей, значит, она бросила мужа. Видимо, у нее не осталось сил выносить пустой, бездушный брак, как и предполагала Изабелла. Эмелия знала себя достаточно хорошо, чтобы понимать: только отчаяние могло толкнуть ее на такой поступок.

— Несколько дней назад ты сказал, что в прессе ходили слухи о моих отношениях с Питером. Ты доверял мне так же, как я должна была доверять тебе в вопросе с певичкой из ночного клуба?

Хавьер заметно подобрался, мышцы напряглись.

— Признаюсь, я ревновал тебя к нему. — Испанец выталкивал каждое слово сквозь частокол стиснутых зубов. — Каждый раз, когда я видел вас вместе, он из кожи вон лез, чтобы показать, как вы близки. Все время приобнимал тебя за плечи или за талию, трогал за руки.

— Питер был тактильным человеком, он не умел общаться иначе. — Эмелия поморщилась от того, сколько злобы услышала в словах мужа. — Я тебя наверняка предупреждала.

— Да, но от этого его поведение не перестало меня раздражать.

Хавьер ревновал ее и сейчас. Ему не хотелось признаваться, но он просто вибрировал от ревности. Она видела, как муж сжимал и разжимал кулаки, словно хотел ударить кого-то.

— Если я был не прав относительно тебя и Маршалла, я прошу прощения. Все указывало на то, что вы — любовники. Но я начинаю думать, что существуют и другие объяснения, почему ты оказалась с ним в машине.

— Я не поняла, ты верил или не верил в мою измену? — спросила Эмелия.

— Давай оставим это. Я не люблю, когда мне напоминают о моих ошибках. У нас достаточно проблем здесь и сейчас. Я хочу, чтобы ты скорее выздоровела. Я виноват в том, что ты чуть не погибла, я не должен был никуда тебя отпускать в таком взбаламученном состоянии. Я должен был настоять, чтобы мы сели и спокойно все обсудили, как взрослые люди. Вместо этого я поставил бизнес на первое место, надеясь, что в мое отсутствие страсти улягутся сами.

Эмелия молча смотрела на мужа, странно тронутая его неохотным признанием вины. Хавьер Мелендес не производил впечатления человека, который легко просит прощение.

Волнующий, мужественный запах его тела снова коснулся ее ноздрей. С момента их расставания у бассейна он переоделся в обычные брюки и футболку. Волосы все еще оставались влажными после душа и немного завивались на концах, где их неплохо было бы подстричь. Ей захотелось пропустить их между пальцами, так, как она делала это раньше… Эмелия вздрогнула.

— Эмелия? Что ты вспомнила? — Хавьер схватил ее за плечи.

— Твои волосы… Я столько раз к ним прикасалась… Но сейчас они стали длиннее.

— Я был слишком занят, не успел подстричься. Помнишь что-то еще?

— Не знаю. Все пролетает в голове так быстро, что я не успеваю ухватить.

— Не напрягай свою память слишком сильно. Все вернется, это лишь вопрос времени. Мы будем терпеливыми. — Он грустно вздохнул. — Я буду терпеливым.

Хавьер погладил жену по щеке, каждым прикосновением стирая еще одну причину уворачиваться от его объятий. Наоборот, она шагнула вперед, прижалась к нему плотнее, подпитывая жаром его тела пламя, которое разгоралось в ней с момента, как она взглянула с больничной койки в его непроницаемые, гипнотические глаза.

— Эмелия.

То, как он произнес ее имя, смело последний стоявший между ними барьер. В голосе испанца чувствовалась та же жгучая потребность в близости, которая звенела в самой Эмелии, словно слишком сильно зажатая струна.

Она подняла голову навстречу его поцелую, всем существом понимая, что наконец-то вернулась домой.

Глава 7

Эмелия сладко вздохнула, отдаваясь на волю его губ и языка. В самых чувствительных точках ее тела зажигались сигнальные огни, кровь бурлящим потоком бежала по венам, нервные окончания звенели. Грудь, распластанная по его груди, потяжелела и напряглась, во рту стало так же горячо, влажно и скользко, как в самом секретном уголке ее тела.

Руки Хавьера опустились на ягодицы жены, прижимая ее крепче. Эмелия почувствовала тугой контур его восставшей плоти и понеслась по волнам желания на первобытный зов. Руки молодой женщины заново открывали для нее тело мужа: жесткие мышцы плеч и спины, рельеф живота, стройность бедер и, наконец, мощь горячего ствола, гордо и требовательно вздымавшегося между ног. Добравшись туда, она услышала полустон-полупросьбу Хавьера — что-то неразборчивое, смесь английского, испанского и универсального языка вожделения. Одной рукой он сдирал с себя одежду, нетерпеливо переступал ногами, избавляясь от ботинок и брюк. Прикосновение к его обнаженной коже было как удар током, и Эмелия подумала: «Неужели так было с самого начала — это безумное физическое влечение, не облагороженное ничем, кроме неудержимой животной страсти?»

Избавившись от рубашки, Хавьер начал раздевать жену, медленно лаская губами каждый сантиметр ее кожи, который открывала ткань. Эмелия больше не могла ни о чем думать, она просто стояла, дрожа как в лихорадке, пока из одежды на ней не остались лишь кружевные трусики. Только тогда она вышла из транса, распластала пальцы по его широкой груди, наслаждаясь твердостью мышц и тем, как его сердце стучалось в центр ее ладони. Она прижалась губами к его горлу и двинулась вниз сквозь поросль жестких черных волос, широкую на груди и клином сужавшуюся к лобку. Опустилась перед ним на колени, любуясь открытым ее взгляду во всех деталях мужским орудием, набухшим от переполнявшей его силы. Хавьер почувствовал ее дыхание там, внизу, его сильное тело подобралось в ожидании самой интимной из всех возможных ласк. Эмелия сделала экспериментальное движение кончиком языка, пробуя мужа на вкус, и едва не вскрикнула, когда удовольствие судорогой свело пальцы испанца на ее плечах. Она водила языком по всей шелковистой длине ствола, с удовольствием ощущала каждый сбой в дыхании Хавьера, каждое сокращение мышц, каждое нажатие пальцев, мявших нежную кожу ее плеч.

Но прежде чем она смогла завершить для него эту сладкую пытку, испанец поднял ее на ноги.

— Пока хватит, — пробормотал он. — Я не хочу кончить слишком быстро.

Эмелия, которая успела почувствовать силу желания мужа, не возражала. Больше всего ей хотелось, чтобы Хавьер наконец-то наполнил ее собой, не оставив им обоим пути назад.

Не отнимая голодных, жадных губ от ее рта, испанец уложил жену на постель и избавил от трусиков. Эмелия вскрикнула, когда раскаленное дыхание испанца пощекотало внутреннюю сторону ее бедер, пальцы деликатно раскрыли перед ним ее женскую сущность, язык скользнул в жаркую пещерку между ногами, осторожно дегустируя ее любовные соки как экзотический эликсир. Молодая женщина застонала, забилась на простынях, предчувствуя близость оглушительного крещендо. Она сминала в руках постельное белье, оглушенная стуком сердца, пока оральные ласки Хавьера не вознесли ее на вершину блаженства.

Эмелия не знала, с чем сравнить этот взрыв эмоций, похожий на природный катаклизм: с извержением вулкана или, может быть, с цунами? Каждый нерв в ней все еще вибрировал, грудь вздымалась и опадала, но вместе с тем Эмелия чувствовала себя бестелесной, плыла куда-то в облаках, лениво удивляясь, как она после всех ночей с Хавьером могла забыть что-то настолько невероятное? Но это было еще не все.

Хавьер навис над ней, мягким нажатием бедер заставил раздвинуть ноги. Его возбужденная плоть коснулась припухших потаенных складок жены. Сосредоточенное лицо испанца выражало намерение контролировать себя до последнего, чтобы случайно не причинить Эмелии боль. Она приободрила его — погладила напряженную спину, побуждая закончить их слияние, приподняла бедра, готовясь принять его в себя.

Испанец со стоном скользнул в распахнутое лоно Эмелии, слишком осторожно, на ее вкус. Она вцепилась ему в спину, подалась навстречу, радуясь импульсам удовольствия, которые разбегались по телу от каждого его мощного толчка. Хавьер задышал чаще, задвигался увереннее и понес Эмелию за собой в очередной водоворот наслаждения на гребне сумасшедшей волны. Она вдыхала запах его пота, жесткие волоски на его груди щекотали ее грудь, и все расплавленное его жаром существо молодой женщины желало только одного — последнего движения, которое унесет их обоих в рай.

Не сбиваясь с ритма, Хавьер просунул руку между их переплетенными телами, нашел пальцами горячий бугорок, жемчужину ее тела, и нежно сжал его отправив жену в невыразимо приятное забытье по ту сторону экстаза.

Она успела вернуться оттуда вовремя, чтобы почувствовать, как Хавьер, задыхаясь, наконец-то позволил и себе достичь пика.

Тишина спальни казалась Эмелии многозначительной, наполненной мускусным запахом секса. После нескольких минут, показавшихся ей вечностью, она открыла глаза. Хавьер, приподнявшись на руках, смотрел на нее, и Эмелия внезапно застеснялась. Она и не подозревала, что ее тело способно дарить и получать настолько интенсивное наслаждение. Хавьер разбудил в ней настоящий вулкан страсти, и теперь она была уверена, что за этим крылось нечто большее, чем похоть. Еще один призрак прошлого промелькнул в ее мозгу, но исчез раньше, чем Эмелия успела его хорошенько разглядеть.

— У тебя такое выражение лица, словно мыслями ты где-то очень далеко, — заметил Хавьер, отводя в сторону прядь влажных волос жены.

— Мне показалось, я вспомнила что-то еще, но…

— Ну и бог с ним. Главное, чтобы ты не забыла это… — Почувствовав, что она расстроилась, Хавьер наклонился, коснулся губами ее лба… — И это… полуприкрытых век… — И это… кончика носа. — И это.

Когда губы мужа приблизились к уголку рта Эмелии, она повернула голову и встретила его поцелуй.

Огонь, сжигавший их всего несколько минут назад, ожил, прыгнул от одного языка к другому, пробуждая разленившиеся было в посткоитальной дреме тела. Хавьер так и не вытащил свое орудие из шелковистых ножен внутри Эмелии, оно снова твердело там под барабанную дробь ее пульса.

— Так всегда было между нами! — зарычал испанец. — Одного раза нам всегда мало. Я хочу тебя, как не хотел никакую другую женщину, и не могу утолить это желание.

Эмелия просияла от женской гордости за то, что сумела стать для него таким наваждением.

— Я тоже хочу тебя, — прошептала она, задыхаясь, потому что Хавьер мял поцелуями ее нежную грудь.

На сей раз секс был яростным и стремительным, словно испанец выплескивал из себя сложные и противоречивые эмоции последних дней. Он перекатил Эмелию на себя, сжал ее груди в больших ладонях, не отрывая бездонных черных глаз от ее лица.

— Ты любишь быть сверху, querida, — хрипло пробормотал он. — А я люблю смотреть на тебя.

На мгновение Эмелия оробела, но проигнорировать эротический вызов было выше ее сил. Она приподнялась над ним в поисках более удобной позиции, вскрикнула, когда Хавьер в первый раз с силой насадил ее на свой жезл, и помчалась на нем верхом к новому наслаждению. Оно пришло через несколько секунд, сопровождаемое бешеным стуком сердца, неровным дыханием и экстатическим криком. Хавьер кончил с последними любовными судорогами жены, жмурясь от счастья, обжег ее деликатное лоно горячим семенем, и каждое сокращение его мышц отдавалось в Эмелии эхом.

Она сползла с Хавьера — тело не слушалось, было как будто налито свинцом после передозировки удовольствия.

— Это не пробудило твою память? — спросил он.

Молодая женщина посмотрела на мужа. Тьма его глаз казалась расплавленной, выражение — более мягким и ласковым, чем за все время, прошедшее после ее комы. Под этим взглядом закрытая наглухо дверь в голове Эмелии открылась, и воспоминания, сначала расплывчатые, потом — все более четкие и связанные между собой, хлынули из заточения.

Эмелия вспомнила, как они встретились, как она почувствовала на себе взгляд высокого темноволосого незнакомца, и ошиблась в песне, которую играла. Поспешно отвернулась, не желая показаться впечатлительной простушкой, на автопилоте перешла к следующей песне. Она никогда раньше не реагировала на мужчин так остро, всем существом — ей казалось, что незнакомец каким-то образом преодолел разделявшее их расстояние и коснулся ее.

Она вспомнила, как Хавьер подошел к фортепиано, пока она собирала ноты, и предложил ей выпить с ним бокал вина. Час спустя испанец хотел отвезти Эмелию домой, но она вежливо отказалась. Он приходил в отель и завтра, и послезавтра, слушал ее выступление от начала до конца, потягивая вино. Каждый вечер предлагал подвезти ее, и на третий день Эмелия сдалась. Она вспомнила, как влюбилась в Хавьера после первого поцелуя, как млела от счастья в его объятиях, удивляясь тому, как горячо и охотно ее тело отзывается на его ласку.

Следующее воспоминание касалось их первого секса. Испанец был терпелив и внимателен, обучая ее премудростям любви, открывая ей головокружительный потенциал ее собственного тела в единстве с его мужской мощью. Эмелия и сейчас краснела, думая, как далеко они продвинулись в науке страсти нежной с тех пор, какой прилежной ученицей она оказалась, на что была готова в стремлении отвечать всем его желаниям.

Несмотря на первоначальные сомнения, Эмелия вылепила из себя жену, которую, по ее мнению, хотел Хавьер: худую как спичка гламурную красавицу в дизайнерских туалетах, с бокалом шампанского в руке и лучезарной улыбкой, наклеенной поверх безупречного макияжа. Но сомнения продолжали мелькать в самых глубоких тенях ее сознания. Эмелию смущало, что Хавьер никогда не говорит ей о своей любви и категорически не хочет заводить детей, ей не нравился брачный контракт, который он заставил ее подписать, и постоянное чувство неловкости в роли хозяйки огромной виллы во время слишком продолжительных и частых отлучек мужа.

Она начала подозревать, что так по-настоящему и не стала частью жизни Хавьера и что их яростного сексуального влечения не хватит надолго. Но пока если Эмелия и могла быть в чем-то уверенной, то это в его желании обладать ею. Испанец мог заниматься с женой любовью всегда и везде, не уставая, не теряя запала. Сначала этого было достаточно, чтобы она чувствовала себя счастливой, но понемногу ей захотелось чего-то большего, чем просто секс. Эмелия обманывала себя, думая, что сможет изменить мужа, научить его любить ее так, как она любила его.

А потом, несмотря на все данные испанцу обещания, молодая женщина начала мечтать о ребенке. В глубине души она хотела создать с Хавьером семью, которую не смогли создать ее родители, свить гнездо и пустить корни. Но у Эмелии не хватало мужества поднять этот вопрос в разговорах с мужем, и она послушно пила противозачаточные таблетки, стараясь не думать о неотвратимом ходе биологических часов. Терпение кончилось, когда Эмелия узнала о завещании покойного свекра. Словно этого было мало, чтобы толкнуть ее за грань, в газетах стали появляться снимки Хавьера с русской певицей… Она сбежала от мужа в надежде, что он бросится за ней, попросит вернуться, и тогда они вдвоем смогут пересмотреть условия их брака.

Но он не бросился. Такой гордый человек, как Хавьер, не привык никого ни о чем просить. Достаточно было подумать о его ссоре с отцом — за десять лет отчуждения испанец так и не смог заставить себя пойти на мировую.

— Эмелия? — Голос мужа ворвался в ее мысли. — С тобой все в порядке?

— Я вспоминаю…

Хавьер резко сел, схватил жену за руки:

— Как? Все?

— Как мы познакомились… Кое-что о времени, которое провели вместе. Почти все…

— Значит, я был прав. Твое тело помнило меня все время, память просто не сразу его догнала.

— Как я могла забыть тебя? — Эмелия коснулась пальчиком его губ. — Не могу поверить… Ты очень разозлился?

— Должен признать, что да. Особенно когда узнал, что Маршалла ты не забыла.

— Я не могу это объяснить. Прости.

— Уже не важно. Наша жизнь продолжается.

— Хавьер… — Ее мягкий голос отозвался в нем, словно Эмелия провела перышком вдоль позвоночника.

Он посмотрел на ее худенькое обнаженное тело, на копну спутанных волос. Низ живота стянуло от возбуждения, когда Хавьер подумал, что вернул ее себе навсегда. Планы развестись с Эмелией казались теперь нелепыми порождениями глупости и слепого гнева. Статьи о романе жены с Маршаллом уязвили его гордость, заставили потерять голову. Хавьер долго не хотел признавать, что слишком сильно хочет иметь Эмелию в своей жизни, чтобы отпустить ее. Он думал, что скорее умрет, чем признает, что женщина поставила его на колени, а потом едва не сошел с ума, обнаружив ее побег. Ему надо было потерять жену, чтобы наконец-то осознать, как она ему нужна.

Хавьер винил себя. Он слишком увлекся московским проектом, сосредоточил на нем все силы, пытаясь присоединить русский банк к своей империи. Переговоры шли тяжело с первого дня, но испанец верил, что выйдет из них победителем. Так и случилось. Он заключил сделку всей жизни. Но не ожидал что за нее придется заплатить личным счастьем.

— Ты устала, милая?

— Нисколько. — Блестя озерами серо-голубых глаз, Эмелия потянулась рядом с ним как распутная кошка.

Кровь вскипела в его венах, когда он прижал ее к простыням и впился в ее губы поцелуем, таким же голодным и жадным, как тот, что получил в ответ. Руки испанца играли с грудью жены, пока ее соски не стали жесткими и ярко-вишневыми. Опустив голову, он обвел каждый из них кончиком языка, прежде чем втянуть в жаркую глубину рта. Эмелия зарылась пальцами в волосы мужа, выгнулась, раскрываясь для него подобно цветку.

Хавьер понимал, что слишком торопится, но возбуждение становилось болезненным. В конце концов, он уже достаточно смазал Эмелию своим семенем, смешанным с ее соками, и она ждала его с нетерпением, не меньшим, чем его собственное. Хавьером владела доисторическая потребность снова и снова утверждать свое право на самку и территорию самым примитивным, но эффективным способом. Она обвилась вокруг мужа, когда он вошел в нее, пронес свое желание вдоль влажных горячих стенок к самому центру ее женской сущности. Испанцу пришлось напрячься, чтобы сохранить контроль над собой, каждый толчок внутри ее грозил опрокинуть его в бездну. Эмелия ерзала под ним, пытаясь добиться того движения, которое откроет ей путь в поднебесье. Но Хавьеру хотелось заставить жену ждать и просить — это была небольшая месть за тот ад, через который она заставила его пройти.

— О, Хавьер… — простонала Эмелия. — Я хочу…

Он улыбнулся, прежде чем овладеть ее губами в еще одном обжигающем поцелуе. Его рука скользнула между бедер жены, дразня, но удерживая ее на грани.

— Ну пожалуйста… — Эмелия схватила его руку и прижала к раскаленному комочку клитора.

Хавьер знал ее тело, как музыкант знает свой инструмент. Сейчас оно было как горячий шелк, а ее женский запах сводил испанца с ума. Но он дождался, пока Эмелия начнет содрогаться в экстазе, и эти спазмы не оставят ему обратного пути. Он бился в нее все сильнее и жестче, с каждым движением выталкивая в прошлое картины ее измены, которые мучили его так долго. Хавьер слышал ее встревоженный писк, чувствовал ногти, вонзающиеся ему в плечи, но не остановился, пока не разрядил свое орудие с воплем триумфа.

Он перекатился на спину, восстанавливая дыхание, но повернул голову, когда Эмелия сжалась в клубок спиной к нему.

— Эмелия?

Пробормотав что-то сердито-неразборчивое, она откатилась дальше от его протянутой руки. Но Хавьер дотянулся до плеча жены, развернул ее к себе:

— Что я сделал не так?

— Я думаю, ты сам прекрасно знаешь.

— Я не телепат, Эмелия. Если хочешь что-то сказать, скажи, ради всего святого.

Молнии, сверкавшие в обращенных на него глазах жены, сменились пеленой слез.

— Не смей трахать меня так, словно я твоя любовница! Я — твоя жена!

— Я увлекся, — виновато сказал Хавьер. — Прости. Раньше ты говорила, что тебе это нравится.

— А тебе не приходило в голову, что раньше я говорила какие-то вещи только для того, чтобы ты был мной доволен?

— Я больше не понимаю, что ты хочешь, Эмелия. — Хавьер почесал в затылке. — Такое чувство, будто в больнице мне выдали другую жену, чем та, что была у меня месяц назад. Мне нужно время, чтобы привыкнуть.

— Скажи, в наших отношениях когда-нибудь было что-то, кроме секса? — Она поморгала на него мокрыми ресницами.

— Теперь, когда память к тебе вернулась, ты должна помнить, как я не люблю разговоры на эту тему. — Хавьер скатился с кровати, словно Эмелия его столкнула, в голосе появились злые нотки. — Я объяснил тебе правила, ты согласилась. А сейчас хочешь все изменить.

— Разве тебе так трудно ответить на вопрос? — Она натянула на себя простыню. — Ты когда-нибудь любил меня хоть чуть-чуть?

Хавьер попытался взглядом призвать жену к порядку, но она не позволила ему себя переглядеть. Он вздохнул:

— Отец говорил, что любит меня, но это ничего не значило. Он был готов любить меня с условием, что я стану марионеткой в его руках. Как только он выяснил, что я выбрал свой путь, любовь кончилась.

— Он был не прав. Родители не должны лишать детей любви, для этого нет оправдания.

— Мой отец любил своих жен, всех трех, и они, видимо, отвечали ему взаимностью. Посмотри, чем это кончилось, — одной ранней смертью и двумя — почти двумя — безумно дорогими разводами.

— Значит, ты не веришь, что любовь может жить долго?

— Это ненадежное чувство, Эмелия. Оно все время меняется.

— И как это соотносится с нашим браком?

— В браке важны социальная совместимость и физическое влечение. Немного взаимного уважения тоже не помешает.

Взглянув на несчастное лицо Эмелии, Хавьер снова почувствовал себя кругом виноватым. Он не мог сказать точно, способен ли любить вообще. Или печальные примеры из детства заставляли его всеми силами сопротивляться эмоциональной зависимости от другого человека?

— Не дави на меня, Эмелия. Мы столько пережили в последнее время. Зачем вынуждать друг друга говорить вещи, в которых мы оба больше не уверены?

— Но я уверена, что люблю тебя! С первого взгляда. Я никогда не говорила тебе о своей любви, потому что ты не хотел это слышать, но я больше не могу молчать.

— Ты говоришь, что любишь, но ведь ты бросила меня, Эмелия! Это ты не забыла? Ты поставила крест на наших отношениях, ты хотела улететь домой в Австралию. Тебя бы здесь вообще не было, если бы вы с Маршаллом не попали в аварию по дороге в аэропорт…

Эмелия молчала, до боли закусив нижнюю губу.

— Почему не дождаться, пока ты вспомнишь все как следует? — продолжил Хавьер. — Прежде чем планировать будущее, нужно разобраться с прошлым. До тех пор непонятно даже, есть ли у нас будущее.

— Ты все еще хочешь развестись? — спросила она голосом обиженного ребенка.

— Какой смысл оставаться в одной упряжке, если это не приносит счастья нам обоим? Давай подождем месяц или два, а потом примем решение. Ты еще не пришла в себя после больницы, еще не осознала, что была на волосок от гибели. Тебе повезло, что ты жива.

Она надулась:

— А тебе, наверное, было бы лучше, если бы я умерла.

Хавьер скрипнул зубами, вспомнив, как чуть не пережил инфаркт, разговаривая по телефону с лондонской полицией. Сердце остановилось и забилось снова только тогда, когда его заверили, что жизни Эмелии больше ничего не угрожает.

— Моя мать умерла очень рано, она была на три года младше, чем ты сейчас. Она не увидела, как я пошел в школу, не слышала, как прочел первое слово. Жизнь не дала мне шанса сказать ей, как я ее люблю. Если я говорил ей это, то забыл, потому что был слишком мал. Не смей обвинять меня в том, что я хотел бы видеть тебя мертвой! Никто не заслуживает участи умереть раньше своего времени из-за глупости и эгоизма других людей.

— В таком случае, ты, возможно, рад, что я жива, и у тебя есть возможность отомстить мне за побег. Держу пари, я стала первой женщиной, которая осмелилась тебя бросить.

— Ты убежала, потому что тебя вдруг перестали устраивать наши правила.

— Я не могу быть той женой, которая тебе нужна, Хавьер. — Эмелия подняла на него блестящие от слез глаза. — У меня больше нет сил притворяться. Я другой человек, я хочу от жизни больше, чем деньги, секс и бесконечные часы в тренажерных залах или салонах красоты. Я хочу, чтобы меня любили за то, кто я, а не за то, как я выгляжу.

— Я привязан к тебе, Эмелия. — Испанец влез в брюки, застегнул молнию. — Тебя бы здесь сейчас не было, если бы я ничего к тебе не чувствовал.

— Это должно меня утешить? Ты ко мне привязан! Ради всего святого, Хавьер, перестань говорить обо мне как о домашнем животном!

— Мы обсудим это позже. — Он бросил на Эмелию недовольный взгляд и взялся за ручку двери. — Сейчас ты сама не своя.

— Ты чертовски прав! Я — сама не своя, и в этом суть проблемы. Я не была собой все два года, что мы женаты. Я — фальшивая жена, бессовестный подлог. Как думаешь, сколько может продлиться брак, основанный на лжи?

— Он продлится, пока я не скажу «хватит»!

И Хавьер вышел, хлопнув дверью.

Глава 8

Эмелия ворочалась в постели без сна, выжатая разговором с мужем как лимон. Она надеялась, что Хавьер присоединится к ней, но, судя по всему, испанец решил переждать ее правдоискательские настроения в безопасном месте. В тишине большой спальни молодая женщина корила себя за глупое решение связать жизнь с человеком, который не способен адекватно ответить на ее чувства. Неудивительно, что она устала от этой сделки, удивительно что это не произошло гораздо раньше. Два года Эмелия предавала себя день за днем, в каждой мелочи. Теперь, когда она наконец могла рассуждать здраво, она понимала, что не согласилась бы на такой брак, будь ее самооценка хоть чуточку повыше. Но неуверенность в себе преследовала ее с детства, поэтому она легко пала жертвой чар привлекательного, успешного, взрослого мужчины, обратившего на нее внимание. Его настойчивое желание заполучить ее в свою постель лишило Эмелию здравого смысла и заставило подчиняться импульсам.

Очнувшись утром от короткого забытья, она почувствовала первые спазмы жестокой головной боли. Солнечный луч, пробившийся через неплотно задернутые занавески, вонзался в мозг как штопор. С протяжным стоном Эмелия натянула на голову подушку, борясь с тошнотой, которая камнем переваливалась в желудке.

Невыносимо громкий и противный звук открывающейся двери заставил ее скорчиться и заскулить.

— Mi amor, — озабоченно спросил Хавьер, подходя к постели, — тебе снова нехорошо?

— У меня чудовищно болит голова…

Он положил прохладную сухую руку на лоб жены жестом, исполненным такой нежной заботы, что ей захотелось разрыдаться.

— Лоб горячий, но не слишком. Я вызову врача.

В тот момент Эмелия не стала бы возражать, даже если бы Хавьер изъявил намерение позвонить в похоронное бюро. Боль целиком овладела ею, тошнота усилилась. Она сползла с кровати и с трудом добралась до ванной, где ее вырвало.

— Бедная моя малышка. — Хавьер приложил мокрое полотенце к шее Эмелии под волосами. — Ты действительно заболела.

Эмелия потянулась за зубной щеткой, как будто чистые зубы могли вернуть ей часть утраченного достоинства. Она не могла припомнить, видел ли муж ее больной раньше. Такой здоровый и энергичный, он одним своим видом внушил ей мысль, что чужое нездоровье ему отвратительно. И Эмелия прятала маленькие недомогания за храброй улыбкой, играя роль безупречной жены.

— Доктор едет. Тебе лучше подождать ее в постели с закрытыми глазками.

— Прости, — пробормотала Эмелия, пока муж укладывал ее в кровать. — Я думала, что уже совсем выздоровела.

— Наверняка так оно и было, но, боюсь, вчера мы немного перестарались. Это моя вина. Я все время забываю, что ты еще недостаточно окрепла, чтобы угнаться за мной.

Эмелия промолчала. Это казалось безопаснее, чем признавать, как сильно она сама хотела переспать с ним.

Доктор приехала через полчаса. Хавьер ввел ее в курс дела, пока провожал в спальню, поэтому она не стала задавать лишних вопросов. Померила Эмелии давление, посветила фонариком в глаза.

— У вас раньше были мигрени? — спросила она, набирая обезболивающее в шприц.

— Насколько я помню, нет, — ответила Эмелия. — Но голова болела пару раз после аварии, в которую я недавно попала.

— Ваш муж сказал, к вам начала возвращаться память. Это было вчера, верно?

— Да.

— Вы не должны так торопить события. Я возьму кровь на анализ, хочу убедиться, что для мигреней нет других причин.

— Каких других причин? — запаниковала Эмелия, сразу представив себе с десяток оснований для инсульта.

— У вас может быть анемия или какое-то еще осложнение после травмы. — Доктор быстро и почти безболезненно уколола ее в вену. — А что с месячными? Они регулярные, задержки нет?

Эмелия обрадовалась, что Хавьер покинул комнату, как только препоручил жену заботам медика. Этот разговор не предназначался для его ушей.

— Я… не помню.

— У вас не было менструации после автокатастрофы?

— Э… нет.

— Не волнуйтесь. После такой встряски организм часто сбивается с ритма. Вы принимаете оральные контрацептивы?

— Мой рецепт просрочен. Я не знала, буду ли принимать их снова или нет. Решила не обращаться за новым, пока… пока все не прояснится.

— Я выпишу вам рецепт на всякий случай.

Оставив рецепт, врач ушла, а ее место у постели Эмелии занял Хавьер.

— Как ты себя чувствуешь? Голова все еще болит?

— Доктор сделала мне укол. Похоже, начинает действовать. Ужасно хочется спать.

Испанец погладил жену по голове:

— Я принесу тебе что-нибудь попить. Ты уверена что не хочешь поесть?

— Пожалуйста, не говори при мне о еде, — сморщилась Эмелия.

Он легко пробежался пальцами по ее щеке, поднялся и вышел. Дверь закрылась так мягко, что провалившаяся в дрему Эмелия этого уже не услышала.

Она проснулась в сумерках. С усилием дотащила себя до ванной, а когда вышла оттуда, кутаясь в халат, ее муж уже стоял в дверях спальни.

— Тебе лучше?

— Намного. — Эмелия попыталась улыбнуться, но не очень преуспела. — Спасибо.

— Будешь ужинать?

— Дай мне несколько минут. Я должна одеться, — застенчиво сказала она, чувствуя себя так, словно собиралась на первое свидание.

— Не спеши. — Хавьер потрепал ее по щеке. — У меня скопилась куча документов, которые нужно прочитать.

Эмелия видела, как Хавьеру хочется, чтобы ей было комфортно в его обществе, как он старается этого добиться. Муж вел себя с ней гораздо нежнее, бережнее, чем раньше, и она понадеялась, что за его заботой скрывается хоть немного любви. Но тут же выругала себя за несбыточные мечтания о том, что Хавьер не хотел или не мог ей дать. Как бы Эмелия ни любила мужа, она больше не могла тратить время на бесплодные попытки изменить его. Если Хавьер не хочет того же, что она, Эмелия должна найти силы отстроить свою жизнь заново без него, и так будет лучше для них обоих. Но мысли о том, что она больше никогда не увидит его лица или, еще ужаснее, что он найдет утешение с другой женщиной, причиняли ей боль. Как это можно вынести?

Вернувшись в спальню, Хавьер обнаружил жену одетой в простое черное платье, которое подчеркивало высоту небольшой, но приятно округлой груди и длину стройных ног, обутых в туфли на необычной для нее плоской подошве. Эмелия высушила волосы феном, но не стала укладывать, а собрала в хвост на затылке. Она использовала минимум макияжа — тушь и мазок розовой помады. Хавьера охватило возбуждение, когда он вспомнил, что проделывали с ним эти полные губы во время их эротических игр. Эмелия излучала естественную, заложенную в нее самой природой сексуальность, но иногда, особенно в такие моменты, как этот, испанец сомневался, знает ли силу своих женских чар она сама.

— Ты прекрасна, querida.

Эмелия нервно разгладила платье на плоском животе, словно только что заметив, как плотно оно ее облегает.

— Спасибо.

Вместе, рука в руке, они спустились по лестнице, и Хавьер заметил, как задрожали пальцы жены по мере приближения к столовой. Он продолжал наблюдать за Эмелией, когда Алдана подала первую перемену блюд. Его жена сидела за столом потупившись, как будто боялась сказать или сделать что-то не так в присутствии домоправительницы. Испанец знал, что у Алданы тяжелый характер, раньше ему казалось, что Эмелия не обращает на это внимания. Но возможно, конфликт был гораздо серьезнее, чем он предполагал. Хавьер впервые задумался о том, как Алдана вела себя с его женой, когда он уезжал по делам…

Посмотрев, как Эмелия робко копается вилкой в тарелке, испанец решительно отложил свою салфетку:

— Милая, я знаю, как для женщин важно оставаться стройными, но я никогда не настаивал, чтобы ты морила себя голодом. Для меня ты была вполне хороша такой, как в день нашей встречи. Не отказывай себе ни в чем, твое здоровье важнее всего.

— После возвращения домой я ни разу не заглянула в тренажерный зал, — покаялась Эмелия. — Я не верю, что раньше не вылезала оттуда часами, как сказала Изабелла. Обычно у меня очень плохо с самодисциплиной и силой воли. Я предпочитаю естественные упражнения вроде прогулок или плавания.

— Или секса?

— Это все, о чем ты думаешь? — едва слышно спросила она, порозовев.

— Это все, о чем мы оба думали раньше. Ты — самая сексуальная женщина из всех, с кем я был.

— А счет, готова спорить, шел на сотни.

— Я не делал секрета из своего образа жизни, когда мы познакомились. Я люблю жить быстро и красиво.

— И поэтому тебе нужна была дымовая завеса в виде нашего ущербного брака, чтобы производить приличное впечатление на деловых партнеров. Не могу понять, как я на это согласилась. Я никогда не хотела повторить судьбу моей бедной матери, которая тряслась над своей внешностью из страха, что ее блудный муж уйдет к кому-то стройнее, красивее и моложе.

Неожиданная злость, прозвучавшая в словах жены, изумила Хавьера. Губы Эмелии плотно сжались, плечи свело от напряжения. Без свойственного ей в прошлом налета искушенности она казалась очень юной и уязвимой, но в то же время более очаровательной, чем когда-либо.

— Я не знал, что ты испытываешь такие чувства. Ты всегда выглядела очень уверенной в себе. Мне и в голову не приходило, что у тебя могут быть комплексы.

— Я не была честна с тобой. — Она поморщилась, словно жалея, что рассказала о своей неуверенности. — С самого начала. Я должна была рассказать тебе все, но испугалась, что ты сочтешь меня слишком требовательной и уйдешь. Тогда я хотела получить тебя на любых условиях, отказаться от всех своих желаний, чтобы быть с тобой.

Хавьер протянул руку, переплел пальцы с дрожащими пальцами жены.

— Я не хочу потерять тебя. Но я могу дать только то, что могу.

Ему показалось, что Эмелия вот-вот заплачет, во всяком случае, ее глаза блестели ярче, чем обычно.

— Я хочу, чтобы меня любили, — мягко сказала она. — Этого же хотела моя мать, но жизнь распорядилась иначе. Я хочу просыпаться, зная, что мой любимый всегда рядом со мной, готовый оберегать и поддерживать меня. И… я хочу ребенка.

Хавьера словно бы ударило в грудь взрывной волной. Он вспомнил свое одинокое детство: боль от неожиданной потери матери и равнодушие отца после ее смерти. Он был не готов взять на себя родительскую ответственность, он знал, что все испортит. Даже благополучные родители, сами из полных счастливых семей, часто испытывают сложности со своими детьми. У него нет шансов. Он разрушит потенциал ребенка, нанесет ему эмоциональную травму, и тот возненавидит его так же, как он в конце концов возненавидел своего отца.

Хавьер не мог так рисковать.

— Это не обсуждается, — сказал он холодным, строгим голосом, будто бы принадлежавшим кому-то другому. — Я не хочу и никогда не захочу детей, о чем предупредил тебя с самого начала. И ты согласилась.

— Я согласилась только потому, что потеряла рассудок от любви. Я все еще люблю тебя, Хавьер, больше, чем когда-либо, но я не откажусь ради тебя от материнства.

Испанец отодвинул кресло и поднялся на ноги.

— Ты не можешь ни с того ни с сего выдвигать подобные требования, Эмелия. Меньше месяца назад между нами царила полная гармония, ты занималась своими делами, я — своими. И вдруг ты поставила все с ног на голову.

— Я устала поступать только так, как хочешь ты. — Эмелия вздернула подбородок. — Мне не нравится, что желтые издания по всему миру публикуют твои фото в обнимку с очередной моделью или начинающей актрисой. Я уверена, ты мог бы контролировать, кто и с кем видит тебя на публике, если бы хотел.

— Меня должны видеть на публике с женой. Но она всегда слишком занята — бегает по магазинам в другой стране или сидит у маникюрши.

Эмелию передернуло от его слов. Неприятнее всего, что в них содержалась изрядная доля истины. Она слишком увлеклась ролью выставочной жены и забыла о первоначальном намерении стать Хавьеру другом и соратницей. Жаль, что ей потребовалось так много времени, чтобы это осознать.

— Прости. Мне казалось, я делаю именно то, что ты хочешь. — сказала она в некомфортной тишине.

— И ты прости. У тебя наверняка не осталось хороших воспоминаний о тех нескольких поездках, в которых ты меня сопровождала. Возможно, я слишком много думаю о делах, вижу общую картину, но упускаю из виду детали.

— Мы оба наделали ошибок. Думаю, если мы постараемся, нам удастся их не повторить.

— Я хочу, чтобы на этот раз у нас все получилось, Эмелия. Чтобы мы были счастливы, как раньше.

— Хавьер, ты был счастлив, а я — нет, во всяком случае, не по-настоящему. Потеряв память, я наконец-то поняла, в какой лжи жила. Я не та женщина, которая тебе нужна. Я никогда не была той женщиной.

Хавьер обошел стол и поднял жену на ноги, взяв ее руки в свои.

— Но ты была счастлива, Эмелия. — Он сжал ее пальцы. — Я дал тебе все, что можно купить за деньги. Я следил, чтобы ты ни в чем не нуждалась.

— Ты меня не слушаешь, Хавьер. — Молодая женщина попыталась высвободиться, но муж держал крепко. — Мы не можем жить как раньше. Я не могу.

— Это мы еще посмотрим. — И Хавьер поцеловал ее.

Эмелия попыталась изобразить сопротивление, но получилось неубедительно даже для нее самой. Она хотела испанца независимо от того, что бросало его в объятия жены: злость или желание доказать свою правоту. По крайней мере, Хавьер проявлял эмоции, пусть даже не те, на которые она надеялась. И Эмелия ответила на поцелуй, горячо, страстно, каждым движением языка показывая мужу, что она тоже может быть настойчивой.

Хавьер прижал жену к стене, стремительно, как фокусник, расстегнул молнию платья, которое тут же соскользнуло и собралось у ее ног черной шелковой лужицей. Эмелия царапала ремень брюк мужа, стремясь поскорее добраться до средоточия его мужской силы.

— Не здесь, — прошептал Хавьер. — Алдана может войти, чтобы убрать со стола. Пойдем наверх.

У Эмелии появился шанс прекратить это безумие, но она в который раз позволила сердцу переспорить разум.

Потом она с трудом могла припомнить, как они добирались до спальни, останавливаясь на лестнице едва ли не на каждой ступеньке, чтобы поцеловаться. Когда испанец наконец прижал ее к простыням на их большой кровати, Эмелия была пьяна от возбуждения.

Хавьер снял с жены бюстгальтер, жестом собственника погладил груди, прежде чем подвергнуть их огненной пытке поцелуями. Спустившись ниже через гладкую долину живота Эмелии, он немного задержался, играя языком с круглой кнопочкой пупка, и лишь затем его голова оказалась между ее бедер. Эмелия хватала ртом воздух, пока муж пробовал ее на вкус. Волны блаженства докатывались до нее издалека и одна за одной, все быстрее, пока не нахлынули и не затопили молодую женщину приливом в неукротимом море чувственного удовольствия, подобного которому она еще не испытывала.

Испанец вошел в нее, сначала довольно жестко, но уже через несколько мгновений взял себя в руки, пробормотав что-то, похожее на извинение. Он наращивал ритм постепенно, с каждым толчком проникал все глубже, с каждым резким вдохом приближал Эмелию и себя к очередному свободному падению в бездну оргазма.

Он кончил почти сразу после нее, с низким горловым рыком, который отозвался в Эмелии сладкой дрожью. Только в такие моменты Хавьер позволял себе быть уязвимым. Она льнула к мужу, пока он изливал в нее свое семя, молясь, чтобы он, насладившись, не откатился в сторону и не испортил этот волшебный миг.

— Я не слишком тяжелый для тебя? — Дыхание испанца пощекотало ей шею.

— Нет. — Пальцы женщины пробежали по спине мужа как по клавишам рояля.

— Я не сделал тебе больно?

— Нет.

— Ты все еще несчастлива?

Эмелия вгляделась в его лицо, гадая, не насмехается ли Хавьер над ней. Ей показалось, что нет, но ее муж мог быть невозмутимым как памятник, когда хотел. Прочитать что-либо в его темных глазах казалось невыполнимой миссией.

— Иногда я сама не в силах понять, что чувствую, — уклончиво ответила она.

— Полагаю, я это заслужил.

Эмелия позволила тишине подчеркнуть значительность этого почти извинения. Через минуту-другую Хавьер поднялся и протянул ей руку:

— Пойдешь со мной в душ?

Теплая вода приятно покалывала их обнаженные тела. На сей раз поцелуи Хавьера были мягче, он никуда не торопился, исследуя самые чувствительные уголки рта жены. Но эрекция, которую Эмелия ощущала животом, не оставляла сомнений в его намерениях. Она встала на колени и взяла тяжелый, горячий член мужа в руки, поглаживая как охочего до ласки экзотического зверька с очень тонкой шкуркой. Ей показалось, что там, наверху, Хавьер временно перестал дышать.

— Осторожнее, милая, — предупредил он. — Я могу не сдержаться.

— Мне все равно, — бесшабашно отозвалась Эмелия.

Бросив на мужа вызывающий взгляд из-под ресниц, она обняла его твердый ствол губами. Испанец выругался. Язык молодой женщины скользил взад-вперед по всей внушительной длине, она забирала его в себя так глубоко, как могла. Хавьер уперся ладонями в стеклянные стенки душевой кабины, расставил ноги, мощная волосатая грудь вздымалась и опадала, несмотря на все попытки контролировать дыхание.

— Тебе не нужно доводить до конца, если ты не хочешь, — прохрипел он, но между словами Эмелия услышала совсем другое: «Пожалуйста, не останавливайся».

— Мне нравится ласкать тебя. Ты же целуешь меня туда, будет только справедливо, если я сделаю для тебя то же самое.

Испанец сглотнул и сжал челюсти, когда губы и язык жены вернулись к работе над его набухшим жезлом. Эмелия чувствовала яростную пульсацию под шелковистой кожей. Ее муж приближался к точке без возврата, и ей чрезвычайно нравилось иметь над ним такую власть.

Вздрогнув всем телом, он выплеснул семя. Эмелия легко поднялась, прополоскала рот под теплыми струями воды. Хавьер молчал, просто напряженно смотрел на нее черными как ночь глазами. Эмелия замерла в предвкушении, когда он взял губку и принялся намыливать ее: сначала шею и плечи, потом — грудь и живот. Круговые движения шершавой губки в его руках заставляли ее нервные окончания танцевать на цыпочках, а кости — плавиться от любовного жара.

Испанец сжал ее лобок, нащупал пальцем саднящий от возбуждения бугорок клитора. Теперь настала очередь Эмелии после резкого вздоха задержать дыхание. Хавьер опустился перед ней и приник губами к нежным складочкам между ног. Он ласкал жену языком, пока она, содрогаясь от наслаждения, не начала оседать в его объятия как тряпичная кукла.

Он поймал ее, обессиленную, и поднялся вместе с ней. Голова Эмелии покоилась на широкой груди мужа, она ощущала щекой биение его сердца. Хавьер высвободил одну руку, чтобы погладить жену по мокрым волосам. На мгновение Эмелии показалось, что вот сейчас он признается ей в любви.

Но он конечно же не признался. Вместо этого выключил воду и бережно завернул ее в полотенце, словно она была маленьким ребенком.

Эмелия вышла из душа, стараясь обуздать разочарование. Неужели физическое влечение и правда было единственным, что держало Хавьера рядом с ней? Насколько его хватит? Что, если испанец пресытится ею и найдет еще кого-то для воплощения своих эротических фантазий? Эта мысль пронзила сердце как стрела. Эмелии было неприятно даже думать о тех женщинах, с которыми Хавьер спал до нее. Он никогда не рассказывал о них, она никогда не спрашивала, но примерно представляла, сколько их прошло через его постель, не оставив следа.

— Почему такое нахмуренное лицо? — спросил Хавьер.

— Я… просто задумалась.

— О чем? — Он потянулся погладить жену по щеке.

— Не знаю. О том, к чему это все нас приведет, наверное.

Он опустил руку, не прикоснувшись к ней.

— Жизнь не всегда возможно разложить по маленьким красивым коробочкам, Эмелия. И она не всегда дает нам то, что мы хотим.

— А что ты хочешь?

— То же, что и большинство людей. Успеха, достижения целей, самореализации.

— Как насчет любви?

— Я никогда не тешил себя иллюзиями, что любовь остается с человеком на всю жизнь. Она приходит и уходит. Она не из тех чувств, на которые я привык полагаться.

Эмелия мысленно дала себе пинок за то, что сама напросилась на новую обиду. Если бы Хавьер любил ее, он наверняка уже сказал бы ей об этом. У него было почти двадцать три месяца, не считая нескольких экстремальных последних дней.

— Ложись в постель, querida. Ты выглядишь как усталый ребенок.

Она улеглась, с тоской думая, что не сможет заснуть после того, как провела почти весь день в забытьи после укола. Но когда Хавьер прижал ее к себе, Эмелия закрыла глаза, расслабилась и с мягким вздохом провалилась в сон.

Испанец баюкал ее в объятиях, гладил шелковые пряди волос, вдыхая их естественный свежий запах. Спящая Эмелия выглядела особенно юной и беззащитной. Мягкий рот чуть приоткрылся, одна рука лежала у него на груди, прямо над сердцем.

Он полагал, что расписал свое будущее до мельчайших деталей, но теперь его терзали сомнения. Все менялось ежедневно, и чем больше времени Хавьер проводил с женой, тем сильнее ему хотелось верить, что они смогут прожить вместе сколь угодно долго. Испанец постарался представить себе их общего ребенка — темноволосого, темноглазого, как он, мальчика или девочку с серыми глазами и золотистыми, как у матери, волосами. Но образ быстро растаял, словно почувствовал себя в голове Хавьера нежеланным и неуместным.

Возможно, такова была воля судьбы. Ему не суждено стать отцом. Самое обидное, что Хавьер не мог с чистой совестью утверждать, что не любит детей. Он смотрел семейные фото коллег со странным чувством, что в его жизни не хватает чего-то очень важного. Но одинокое детство оставило на нем метку, Хавьер не знал родительской любви и просто не мог представить себя в роли родителя. Он не понимал, что делать, чтобы не предать доверие, не разрушить самоуважение ребенка неосторожным поступком или словом. Дети казались Хавьеру слишком ранимыми, эмоционально хрупкими существами. По крайней мере, в детские годы он был именно таким.

Хавьер никогда не забудет день смерти матери. Только что она была с ним, мягкая, заботливая, приятно пахнущая, а вот уже неподвижно лежит в полированном ящике под одеялом из красных роз. С того дня испанец до тошноты ненавидел розы, не только красные, любые. Не прошло и года, как отец отослал мальчика в английский интернат, не в силах выносить его непроходящее горе. Наученный горьким опытом, Хавьер не хотел слишком сильно привязываться к кому-то из страха, что любимого человека снова отнимут у него без предупреждения.

Больше всего Хавьера беспокоило, не поздно ли ему изменить свои взгляды на любовь.

Глава 9

Эмелия проснулась одна. Когда она спустилась вниз, Алдана доложила, что Хавьер уехал по делам в Малагу, и, поджав губы, передала записку. Эмелия вежливо поблагодарила, взяла чашку чая и отправилась на террасу.

Записка оказалась короткой, четкий почерк Хавьера в полной мере отражал его властный, авторитетный характер: «Не хотел тебя будить. Увидимся вечером. X.».

Она пожалела, что не проснулась до отъезда мужа. Ей хотелось еще о многом с ним поговорить. Эмелия злилась, что вчера позволила ему ласками отвлечь ее от разговора. Хавьер и раньше поступал так: в любой конфликтной ситуации сразу напоминал жене, как сильно она в нем нуждается. С каждым разом Эмелия все меньше надеялась, что испанец когда-либо научится принимать во внимание ее истинные потребности. Но он все еще имел над ней власть. Ничего не изменилось, разве что глубина ран, которые наносило ей отношение мужа.

Эмелия делала гимнастику у бассейна, когда явилась Алдана с телефоном.

— Вам звонит доктор, — сказала домоправительница.

— Сеньора Мелендес, я получила результаты анализов, — сказала врач, когда Эмелия взяла трубку.

— Д-да?

— Вы беременны.

— Я… беременна? — Эмелия сжала трубку так, что побелели пальцы.

— Да. Но я не могу пока сказать, какой у вас срок. Несколько недель, не больше, иначе доктора, которые обследовали вас в Лондоне после аварии, непременно бы заметили. Вам делали ультразвуковое исследование?

— Да. Но как такое могло случиться? Я же принимала таблетки. То есть я думаю, что принимала. Я не помню этого наверняка.

— Может быть, вы забывали принимать их каждый день. Когда дозировка небольшая, в случае нескольких пропусков подряд беременность вполне возможна. Если вы вспомните, когда у вас в последний раз были месячные, мне будет легче рассчитать срок.

— Я думаю, это было… за три-четыре недели до аварии. Я подхватила какую-то желудочную инфекцию. Не могла ничего удержать в желудке двое суток.

— Достаточно, чтобы таблетки перестали действовать, — сказала доктор. — Скорее всего, вы забеременели до отъезда в Лондон. Но маленький срок еще не значит, что у вас не должны проявляться симптомы. Некоторые женщины очень чувствительны к гормональным изменениям.

Эмелия задумалась, были ли мигрени и тошнота следствием аварии или ранними проявлениями беременности. Возможно, разыгравшиеся гормоны стали причиной импульсивного решения бросить Хавьера. Она припомнила, что в последние дни перед побегом действительно вела себя слишком эмоционально, реагировала на все слишком остро и буквально взорвалась, когда Хавьер явился домой сразу после появления в газетах его фото с русской певичкой. Эмелия поблагодарила Бога, что ее память не сохранила некрасивую сцену, которую она устроила мужу. Какой распутной, избалованной истеричкой она, должно быть, выглядела, требуя от него развода и секса одновременно!

— Хорошо, — вмешался в ее мысли деловитый голос врача. — Вы должны прийти на прием, мы сделаем УЗИ и подберем вам витамины.

Когда Эмелия закончила разговор, голова так кружилась, что ей пришлось сесть в шезлонг. Она беременна! Молодая женщина положила ладонь на плоский живот, стараясь представить маленькую жизнь внутри. «Но что скажет Хавьер? — испуганно спросила себя Эмелия. — Поверит ли он, что это непредвиденная случайность, а не тонкий расчет? Он такой циник — как можно предсказать его реакцию? А может, я действительно сделала это намеренно? Нет. Я не верю. Мне не нравилось принимать таблетки, но я не решилась бы сознательно отказаться от них».

Она мечтала, чтобы Хавьер захотел ребенка. Ставить его перед свершившимся фактом казалось несправедливым. Это должно было стать их общим решением, но, кажется, вместо них его приняла сама судьба.

Испанец приехал домой в восемь вечера. Его шаги ударами молота отдавались в голове Эмелии, которая ждала в гостиной, нервно сцепив руки на животе.

— Прости, что я так поздно, — сказал он. — Ты выглядишь бледной. Надеюсь, ты не переутомилась?

— Нет. Я провела почти весь день у бассейна. Сегодня опять было очень жарко.

— Ты подгорела здесь и здесь, где розовые пятнышки. — Хавьер мягко поцеловал ее открытые плечи. — Тебе не нужно лежать на солнце без защиты. Ты намазалась кремом?

— Да. — Эмелия не могла смотреть ему в глаза. — Но он, вероятно, смылся, когда я плавала.

— Что-то не так? — В голосе мужа зазвучало беспокойство. — Ты как на иголках.

— Я… — Она попыталась сделать глубокий вздох, но воздух словно зацепился за что-то в груди. — Я… должна тебе кое-то сказать…

— Ты вспомнила что-то еще?

— Н-нет. Мне позвонила доктор.

Глаза Хавьера сузились.

— Надеюсь, с тобой не случилось ничего серьезного?

— Зависит от того, как посмотреть.

— Что бы это ни было, мы справимся. Обратимся к лучшим специалистам. Сейчас лечат даже болезни, которые совсем недавно считались смертельными.

Как Эмелия ни старалась, ей не удалось воздержаться от мрачного юмора.

— Это не то состояние, которое можно вылечить раньше, чем оно пройдет само.

— Ты мне скажешь или я должен гадать? — поинтересовался Хавьер после небольшой паузы.

По его нахмуренному лицу Эмелия поняла, что муж заподозрил неладное. Тянуть дальше не имело смысла.

— Хавьер, я беременна.

Простые слова разорвали тишину как граната — оранжерею. Хавьер дернулся назад, словно взрывная волна лишила его равновесия.

— Беременна? Как ты могла забеременеть? Ты принимала таблетки все время, что мы вместе. — Он укоризненно посмотрел на жену исподлобья. — Или нет?

Эмелия заломила руки, решив, что ей больше не стоит притворяться неуязвимой богиней, которую не берут обычные человеческие хвори.

— Я заболела около месяца назад. Я тебе не говорила, но у меня было сильное расстройство желудка. Думаю, этого оказалось достаточно, чтобы свести на нет действие таблеток.

От ругательства, которое слетело с губ Хавьера, Эмелия вздрогнула. Он отвернулся от жены, потирая рукой лоб, потом заметался по комнате как лев в клетке.

— Даже не произноси слово «аборт», — предупредила она. — Я на это не пойду, ты меня не заставишь.

— Во мне еще осталось кое-что человеческое Эмелия. Ребенок ни в чем не виноват.

— Хочешь сказать, я виновата?

— Ты должна была сказать мне, что плохо себя чувствуешь. О чем ты только думала?

— О том, что болезни не входят в рабочие обязанности корпоративной жены. Предполагалось, что я всегда здорова, ухожена и готова исполнить любое твое желание по первому щелчку пальцами.

Хавьер посмотрел на нее так, словно видел в первый раз.

— Ты думала, что я всегда ждал от тебя именно этого?

— А ты ждал чего-то другого? — горько спросила Эмелия.

— Ты все неправильно поняла, Эмелия.

— Ты, возможно, мне не поверишь, но я ничего такого не планировала. Я мечтала о ребенке, но только с условием, что мы оба будем его хотеть.

На сей раз молчание затянулось. Эмелия забеспокоилась, что испанец проводит мысленную ревизию статей о ее предполагаемом романе с Питером Маршаллом.

— Это твой ребенок, Хавьер. Ты должен мне верить. У меня не было никого, кроме тебя.

— Только больше никто в это не поверит.

— Ах, так вот что для тебя действительно важно? — зашипела Эмелия. — Что скажут люди? Общественное мнение не волновало тебя так сильно, когда эта русская певица висела на тебе как пиджак.

Хавьер досадливо поморщился:

— Ссора сейчас не поможет. Мы должны понять, что нам теперь делать.

— Ты должен понять, что тебе делать. Я уже все поняла. То, что случилось, настоящее чудо.

Он невесело засмеялся, покачал головой, как будто не мог поверить в происходящее.

— Dios mio, что за бардак!

— Мы говорим о ребенке, Хавьер, — сказала Эмелия, чувствуя, что слезы подступают ближе, чем ей бы хотелось. — Я не считаю его проявлением бардака или проблемой, которую нужно решать. Я хочу этого ребенка и полюблю его вне зависимости от того, как, когда и почему он был зачат.

Сердце Хавьера сжалось при виде слез, которые поблескивали в глазах жены. Без сомнения, поступками Эмелии сейчас руководят гормоны, и он не сделает их совместную жизнь легче, если будет говорить, не подумав. Ничего удивительного, что она так взбесилась из-за его регулярных поездок в Москву, особенно после выхода той нелепой заметки о русской певице.

— Эмелия, мы справимся и с этим. Я не оставлю тебя и ребенка, вы ни в чем не будете нуждаться.

— Я не уверена, что хочу растить ребенка в семье, где между родителями нет полного понимания и согласия. В такой атмосфере он не будет чувствовать себя стопроцентно защищенным.

Хавьер подошел, взял жену за руки:

— В жизни почти ничего нельзя гарантировать. Но я обещаю тебе — что бы ни происходило между нами, это не отразится на ребенке. Я не позволю, чтобы наши проблемы поставили под угрозу благополучие малыша.

— Но ты ведь не исключаешь возможность развода, разве нет? — подозрительно спросила Эмелия

— Развод вполне может быть мирным, устраивающим всех соглашением. Если мы перестанем чувствовать влечение и привязанность друг к другу, я не вижу причин оставаться вместе. В этом случае каждый из нас имеет полное право продолжать жить своей жизнью, разделяя родительские обязанности.

— Очевидно, наши взгляды на брак не совпадают. Я всегда думала, что супруги должны оставаться вместе. Конечно, отношения могут портиться, но ведь это верно для любых отношений, не только для супружеских. Двое разумных взрослых людей, которые уважают друг друга, всегда могут найти выход из сложной ситуации, вместо того чтобы убегать и прятаться от нее.

— Как странно слышать это от тебя. Позволь напомнить, что совсем недавно ты сбежала от своего законного мужа.

— Как это похоже на тебя, — сказала Эмелия, сжав побелевшие губы. — Переложить всю вину на меня и самоустраниться, как будто ты безгрешен. Ты оттолкнул меня от себя, Хавьер. У тебя не было для меня времени. Я была игрушкой, которую ты брал с полки, когда тебе хотелось поиграть. Ты не делился со мной своими планами, я должна была гадать, когда и как надолго ты снова уедешь по делам. Бизнес всегда стоял у тебя на первом месте. Я отдала все, чтобы быть с тобой, и не получила ничего взамен.

— Позволь возразить, милая. Я потратил состояние на одежду и украшения для тебя. Я привозил тебе подарки из каждой поездки. Я знаю многих женщин, которые мечтают, чтобы им уделяли столько внимания.

— Ты так ничего и не понял? — Она хлестнула мужа взглядом. — Я ненавижу все эти дизайнерские микроплатья и нелепые туфли, которыми забит мой гардероб. Я чувствую себя в них дорогой проституткой. Я никогда не хотела от тебя ничего подобного.

— Ради всего святого, Эмелия, а что же ты от меня хотела?

— Я хотела, чтобы ты любил меня, — сказала она так тихо, что ему пришлось напрячь слух, чтобы расслышать. — Отец мог любить меня только на своих условиях. Когда я встретила тебя, то подумала, что все будет по-другому, но я ошиблась. Ты хочешь того, что я не могу тебе дать, Хавьер. Я не могу быть трофейной женой, пустой оболочкой человека. Я отдала тебе сердце и душу не для того, чтобы ты раздавил их каблуками своего цинизма.

Она повернулась и вышла из гостиной. Хавьер ожидал, что Эмелия хлопнет дверью, как это сделали бы на ее месте многие другие женщины, но услышал лишь мягкий щелчок, который отозвался в его сердце выстрелом.

Глава 10

Прошла почти неделя. Хавьер редко попадался Эмелии на глаза, он даже в супружескую постель приходил так поздно ночью, что это уже можно было назвать скорее ранним утром. Он работал как одержимый, пока не начинал валиться с ног от усталости. Даже сон не стирал резких морщин у его рта, а в те редкие моменты, когда они с Эмелией встречались взглядами, она видела хмурое, загнанное выражение его глаз.

Алдана несколько раз видела, как хозяйку тошнит по утрам, когда меняла постельное белье.

— Так вот почему вы вернулись к сеньору Мелендесу, — сказала домоправительница, без труда сложив два и два. — Вам нужен отец для вашего ублюдка.

— Я старалась быть с вами вежливой. — Эмелия расправила плечи. — Я знаю, что вы считаете меня недостойной Хавьера. Но если хотите сохранить работу, потрудитесь держать свое мнение при себе.

Алдана пробормотала что-то неразборчивое, сгребла белье в кучу и, прижав его к груди, вышла из спальни.

Эмелия выбросила этот инцидент из головы, но, когда в пятницу вечером Хавьер вернулся из поездки в Кадис, сразу поняла, что у них опять какие-то проблемы. Она спустилась в каминный зал и застала мужа со стаканом виски, который определенно не был первым за сегодняшний день. Уголки его рта опустились, в глазах плескалась тьма. Эмелия заметила и ссутуленные плечи, и перекошенный галстук, и мятую рубашку.

— У тебя был трудный день?

— Можно сказать и так. — Испанец приложился к стакану. — У тебя?

— У меня все отлично. Я ездила верхом на Каллиде.

— Ты уверена, что это разумно? — нахмурился он. — А если бы ты упала?

— Я не упала. И я буду ездить только до тех пор, пока доктор не велит мне перестать.

Они немного посидели в тишине.

— Что-то не так, Хавьер?

— Ты рассказывала кому-то за пределами виллы о своей беременности? Друзьям, знакомым, кому-нибудь?

— Нет, конечно. Кому я могла рассказать? Я провожу день за днем здесь, загорая возле бассейна или катаясь на лошади кругами, пока ты занят неизвестно чем в деловых поездках, откуда неизвестно когда вернешься.

С потемневшими от гнева глазами Хавьер разложил на кофейном столике несколько газет:

— Посмотри на это. Тебе не нужно читать все, общая идея одна: воссоединение семьи Мелендес — скандал с внебрачным ребенком.

Сердце Эмелии ухнуло куда-то вбок, горло сжала невидимая липкая рука.

— Я не понимаю. Как они узнали, что я беременна? Доктор не могла никому рассказать, это было бы нарушением профессиональной этики.

— Это именно та ситуация, которой мне очень хотелось избежать. — Хавьер смахнул газеты на пол.

— У меня был неприятный разговор с Алданой несколько дней назад. Я собиралась сказать тебе, но ты задержался, и я забыла.

— Что ты ей сказала?

— Проблема в том, что сказала мне она. Алдана услышала, как меня тошнит. Она обвинила меня в том, что я вернулась, чтобы навязать тебе чужого ребенка.

— И что ты ей ответила?

— Я сказала, что ей лучше держать свое мнение при себе, если она хочет работать здесь.

— Понятно.

— Она никогда не любила меня, Хавьер. Ты прекрасно знаешь, что Алдана так и не приняла меня как твою жену. Она не позволяет мне ничего делать, ничего трогать, ничего приносить в этот идиотский мавзолей, который ты называешь своим домом. Я стараюсь быть вежливой, но не стану терпеть оскорбления.

— Я тебя понимаю. Я поговорю с ней.

— Только не увольняй ее из-за меня. — Эмелия посмотрела на свои руки. — Я же не уверена, что это она рассказала о моей беременности журналистам.

— Ты готова предоставить Алдане кредит доверия, когда все указывает на то, что она виновата?

— Хавьер, она никогда не выдавала твоих тайн прежде. На вилле сосредоточена вся ее жизнь, ей нравится работать на тебя. Вряд ли она готова рисковать своим местом.

Испанец приподнял лицо жены за подбородок, задумчиво провел подушечкой большого пальца по ее нижней губе.

— Ты слишком доверчива, querida. Даже у близких людей иногда появляются мотивы для предательства.

— Эти сплетни в газетах… — Эмелия скосила глаза на бумажную горку на полу. — Мы можем что-то сделать?

Он поднял жену на ноги, обнял за талию:

— Не волнуйся. Сплетни утихнут, как только новость перестанет быть свежей.

— Но ты веришь, что это твой ребенок? Хавьер понял, что за этим вопросом кроется нечто большее. Эмелия просила его взять на себя обязательства, которых он до сих пор успешно избегал.

Испанец и сейчас не был уверен, что готов. Кто может дать гарантии, что он не станет таким же несостоятельным родителем, как его отец? В последние несколько дней Хавьер начал осознавать, насколько понятие отцовства шире, чем простое донорство спермы. От испанца требовалось дать пожизненную клятву любви и ответственности без условий и ограничений. Его отец оказался на это не способен, после смерти матери он спихнул Хавьера нянькам и учителям, а сам продолжал жить своей жизнью как ни в чем не бывало. Ребенок, которого носила Эмелия, заслуживал лучшей судьбы, и Хавьер собирался сделать все возможное, чтобы окружить его теплом и любовью.

— Это наш ребенок, Эмелия. Я горжусь тем, что я его отец.

Эмелия порывисто обняла мужа:

— Я люблю тебя.

— Я очень рад, что ты об этом вспомнила.

— Если бы я не вспомнила, я бы влюбилась снова.

— Ты думаешь?

— Я знаю. — И она подняла голову навстречу его поцелую.

Париж нежился в бархатном тепле индейского — или, в других странах, бабьего — лета, и каждый новый день оказывался более солнечным и погожим, чем предыдущий. Первую неделю они провели в блужданиях вокруг Лувра и собора Парижской Богоматери, отдыхая в бесчисленных маленьких кафе. Большую часть времени им удавалось избегать репортеров, хотя один особо настойчивый поднялся за ними на Эйфелеву башню в надежде на интервью. Прогоняя его вниз, Хавьер прижимал жену к себе, словно стараясь своим телом прикрыть ее от любопытных глаз. Эмелия светилась изнутри, тронутая таким проявлением заботы и, как знать, может быть, любви. Иногда она замечала, как муж смотрит на нее задумчивым взглядом, как будто открывая ее для себя заново.

Роскошный отель, который забронировал для них Хавьер, находился близко к основным достопримечательностям. Он даже организовал частную экскурсию в Версаль, чтобы жене не пришлось толкаться в толпе туристов.

Они шли мимо фонтана в королевском парке, когда живот Эмелии скрутило первым спазмом. Она чувствовала недомогание еще накануне, но списала это на слишком обильный ужин в одном из лучших парижских ресторанов.

Хавьер заметил, как жена пошатнулась, придержал ее за талию:

— Осторожнее, милая. Мы не хотим, чтобы ты упала.

Слабо улыбнувшись и цепляясь за мужа, Эмелия прошла еще несколько шагов, но следующий приступ боли пронзил ее как острый железный крюк. Она согнулась, прижала внезапно ставшую липкой руку к животу.

— Эмелия? Что с тобой? — Хавьер схватил ее за плечи. — Тебе плохо?

— Мне… очень плохо. У меня… спазмы… о господи…

Ноги молодой женщины подогнулись, но Хавьер держал ее крепко. Он подхватил ее на руки и обратился к гиду, который вызвал «скорую». Последним, что запомнила Эмелия перед тем, как ее погрузили в машину, были боль и серое от переживаний лицо Хавьера. Потом ее накрыла тьма…

Первым, что она увидела, когда пришла в себя, оказался Хавьер, прикорнувший в кресле рядом с ее кроватью. Он открыл глаза, как только почувствовал взгляд жены. Лицо испанца выразило невероятное облегчение, он протянул руку и переплел пальцы с пальцами Эмелии.

— Как ты меня напугала, querida. Я думал, что опять тебя потеряю. Постарел на десять лет, не меньше.

Эмелия боялась задавать этот вопрос, но не задать его не могла.

— А мой ребенок?

— Прости, mi amor. — Испанец покачал головой. — Врачи не смогли предотвратить выкидыш, но твоя жизнь вне опасности, это самое главное.

Она почувствовала, как умирает надежда. Самым главным для Хавьера было то, что он сорвался с крючка. Ребенка больше нет. Нет обязательств или необходимости притворяться, как он рад грядущему отцовству.

— Какой у меня был срок? — спросила она бесцветным голосом.

— Небольшой. Так мне сказали доктора.

Эмелия молча смотрела ему в лицо. Хавьер поерзал в кресле, опустил взгляд на их сплетенные руки.

— Я знаю, о чем ты думаешь, Эмелия. Я заслужил это после того, как принял известие о твоей беременности. Я не проявил слишком большого энтузиазма.

— Оставь меня одну.

— Но мы должны поговорить о будущем.

— Я не хочу сейчас говорить. — Эмелия вырвала у него свою руку и спрятала ее под простыню.

Хавьер поднялся медленно, как будто последние события действительно превратили его в ревматического старика.

— Я подожду снаружи.

Эмелия сдерживала слезы, пока за мужем не закрылась дверь. Только после этого она разрыдалась. Значит, Хавьер хотел поговорить с ней о будущем? Каком будущем? Она позволила себе поверить, что у их союза есть еще один шанс, но за все время испанец так и не сказал жене, что любит ее. Он никогда не открывался перед ней полностью, Эмелии было не по силам проникнуть в бастион его сердца. Особенно сейчас, без ребенка, которого она так хотела. Ребенок должен был стать ключом, с его помощью Эмелия надеялась показать мужу, что значит любить. Разве она не видела облегчения на его лице? Выкидыш означал, что Хавьер сможет продолжать жить так, как жил, свободный, ничем не связанный. «Ну что же, я дам ему еще большую свободу, чем та, на которую он рассчитывает», — решила Эмелия.

— Как она? — спросил Хавьер у дежурного доктора.

— Не хочет никого видеть. В ее случае абсолютно нормально чувствовать себя подавленной, да и гормоны все еще не пришли в норму. Если не станет лучше, мы пропишем ей курс антидепрессантов.

— Когда я смогу забрать ее домой?

— Она потеряла много крови. Мы хотели бы понаблюдать ее после переливания еще несколько дней. Ваша жена должна окрепнуть. Она многое пережила в последнее время, насколько я понял из истории болезни.

— Да, — сказал Хавьер, придавленный виной как ярмом.

— Имейте терпение. Никто не говорит, что ваша жена не сможет забеременеть снова. Иногда природа просто говорит женщине, что ее время стать матерью еще не пришло.

Хавьер вздохнул, провожая доктора глазами. Он думал, что его время стать отцом не придет никогда. А оно пришло и ушло раньше, чем Хавьер успел это как следует осознать.

Медсестра недовольно хмурилась, пока Эмелия оформляла необходимые для выписки документы.

— Доктору не нравится, что вы решили уехать так рано, да еще без мужа. Вы могли бы подождать его. Он наверняка застрял в пробке.

— Я провела здесь четыре дня. — Эмелия расправила плечи. — Я сыта больницами по горло. Я хочу домой.

— Но ваш муж…

— Он все прекрасно поймет. Скажите ему «до свидания» от моего имени.

Эмелия выскользнула из клиники, низко опустив голову, чтобы остаться неузнанной. Один из уборщиков сказал, что репортеры постоянно рыскают поблизости. Это помогло ей решиться на новый побег — сколько можно жить в аквариуме? Эмелия устала играть роль кого-то, кем она не была и никогда не будет. Автокатастрофа внесла в ее чувства и мысли некоторую сумятицу, но не изменила однажды уже принятого решения. Она не могла жить той жизнью, которую Хавьер приготовил для них обоих. Не важно, почему он женился на Эмелии, важно то, что он ее не любил. Он был на это не способен. Как бы она ни любила мужа, дальнейшие попытки пробудить в нем ответные чувства казались ей бесполезной тратой времени.

Сидя в такси, которое везло ее в аэропорт, Эмелия играла с мобильным телефоном — подарком Хавьера. За несколько дней в Париже испанец надарил жене множество дорогих безделушек: сережки и кулон с бриллиантами, духи, часики, больше похожие на ювелирное украшение, и несколько лоскутков прозрачного кружева, выдававших себя за нижнее белье. Эмелия принимала все с вымученной улыбкой, пока ее сердце покрывалось трещинами в бесплодном ожидании единственного подарка, с которым Хавьер не желал расставаться. Его любви.

Эмелии показалось, что она выдохнула только тогда, когда устроилась в кресле самолета и застегнула ремень безопасности. Молодая женщина взглянула на часы, усыпанные бриллиантами. Должно быть, Хавьер уже добрался до больницы и бушует там, пытаясь дознаться, когда, куда и с кем уехала его жена. Эмелия с легкостью представляла громовое выражение его лица, сжатые кулаки. Но возникший в ее сознании образ вызвал у нее не улыбку, а слезы.

Глава 11

Эмелия провела первую половину дня на пляже. Долгая прогулка по берегу моря до напоминающего сказочный дворец загородного дома ее отца на побережье Квинсленда заменяла ей гимнастику. Молодой женщине все еще было странно снова разговаривать с отцом после всего, что между ними произошло. Но резко пошатнувшееся здоровье заставило его пересмотреть свои взгляды на ценность семейных уз, и мирная инициатива Эмелии была встречена с радостью. Отец предоставил роскошный особняк у моря в полное распоряжение дочери, а сам иногда, когда позволяли дела, прилетал на выходные составить ей компанию. Ей нравились их понемногу крепнущие отношения, хотя разногласий по-прежнему было предостаточно. Эмелия даже заключила хрупкое перемирие с мачехой, когда поняла, что та искренне привязана к мужу, несмотря на его недостатки. В чем-то Кристал напоминала падчерице ее саму после свадьбы с Хавьером. Наивная и оглушенная роскошью, в которой жил ее муж, Кристал из кожи вон лезла, чтобы угождать ему во всем. Эмелии было неприятно это наблюдать, но она не вмешивалась.

Единственным поводом ссориться с отцом по-настоящему был Хавьер. Майкл Шелвертон считал, что Эмелия поступила как трусиха, когда убежала, не объяснившись, а через три недели выслала бракоразводные документы почтой. По мнению Майкла, Хавьер заслужил, чтобы его хотя бы выслушали.

Эмелия же полагала, что сделала все правильно. Ей не хотелось затягивать агонию расставания. Она надеялась, что рана, нанесенная быстрым окончательным разрывом, окажется не такой глубокой и легче заживет. Но прошел месяц, а ее все еще мучила бессонница, несмотря на все попытки изнурить себя прогулками и плаванием. Она старалась выбросить мысли о Хавьере из головы, но тело продолжало помнить его прикосновения и желать их. Каждую ночь Эмелия ловила себя на том, что в полусне шарит по пустой постели в надежде найти его рядом.

Но даже если бы испанцу захотелось ее найти, пришлось бы приложить усилия. Эмелия запутала следы так хорошо, как могла. Вернула себе девичью фамилию, отвечала на звонки, только если номер звонящего был ей знаком, электронную почту получала через офис отца.

Она поднялась на открытую террасу с ключами в руке, но остановилась как вкопанная, увидев, кто ждет ее на кованой скамейке.

— Здравствуй, Эмелия.

— Тебе лучше уйти, пока я не вызвала полицию. Хавьер поднялся, подошел ближе:

— Нам нужно поговорить.

— Все, что ты хочешь сказать, ты можешь передать через моего адвоката.

— Я больше не решаю личные проблемы таким образом. Я хочу выяснить все с тобой лицом к лицу.

Эмелия попыталась проскочить в дом, но ботинок испанца помешал ей захлопнуть за собой дверь.

— Убери ногу, если не хочешь всю оставшуюся жизнь посещать ортопеда.

Но Хавьер просунул внутрь еще и плечо. Взгляды скрестились в дуэли, которую, как понимала Эмелия, ей не выиграть.

— Мы поговорим в доме или на улице, мне все равно. Но я не уйду, пока мы все не выясним.

Эмелия оставила попытки выиграть битву за дверь. Войдя в отделанный мрамором холл, швырнула пляжную сумку на пол и повернулась к мужу, уперевшись кулачками в бедра:

— Как ты меня нашел?

— Твой отец дал мне адрес.

— Мой отец?! — Глаза молодой женщины сверкнули. — Подлый лицемерный предатель. Я знала, что он займет твою сторону, вы с ним одного поля ягоды.

— Он любит тебя, Эмелия. И всегда любил. Только у него не очень хорошо получается это показывать или тем более высказывать.

— С каких пор ты стал экспертом по семейным отношениям?

— Майкл хочет видеть тебя счастливой.

— Я счастлива. — Она вскинула подбородок. — Никогда не чувствовала себя лучше.

— Ты очень похудела и выглядишь усталой.

Эмелия закатила глаза:

— Ты тоже поистрепался, верзила.

— Это потому, что я не могу спать без тебя.

— Я уверена, ты быстро найдешь кого-то, кто будет греть твою постель вместо меня. Если уже не нашел.

— Ты так ничего и не поняла?

Она все еще сохраняла боевую стойку, напоминая мужу маленького терьера, пытающегося отстоять свою территорию перед ротвейлером.

— Что еще я должна была понять? Я понимаю, почему ты женился на мне, Хавьер. Я была идиоткой, что согласилась, но люди, ослепленные любовью, порой делают невероятные глупости. Но теперь все по-другому. Я ушла бы от тебя раньше, как собиралась, но из-за автокатастрофы все немного затянулось. На сей раз я намерена довести дело до конца. Наша история закончена.

— Я не хочу развода.

— Что ты сказал?

— Ты слышала меня, querida.

Лицо молодой женщины исказила некрасивая злая гримаска.

— Не называй меня так!

— Mi amor.

— Еще большая ложь. Я — не твоя любовь, никогда не была и никогда не буду. Я могу с этим справиться, представь себе. Я наконец-то догадалась, что с тобой не так. Некоторые мужчины просто не умеют любить, они скорее умрут, чем окажутся во власти другого человека. Так они устроены, это нельзя изменить.

— Это можно изменить, — сказал Хавьер. — Я же изменился. Я готов быть в твоей власти. Я люблю тебя, но я отказывался признать свою любовь из страха потерять ее. Я лгал себе все время, ну может быть, не лгал… Я защищал себя, как ты и сказала. Я никогда не снимал доспехов полностью, боясь, что меня ранят.

Эмелия стояла неподвижно, кажется, она даже перестала дышать.

— Думаю, я всегда любил тебя, Эмелия. Тебя настоящую. Ты не должна быть тонкой как спичка и накрашенной как супермодель, чтобы заставить меня потерять голову. Тебе достаточно проснуться рядом со следами от подушки на щеках, мутным взглядом и насморком.

«Я брежу или сплю, — подумала Эмелия. — Я выдаю желаемое за действительное. Я читала, что люди иногда слышат то, что хотят услышать, вместо того, что им говорят на самом деле».

— Большую часть жизни я держал свои эмоции под замком, — продолжал Хавьер. — Говорить кому-то «Я люблю тебя» казалось мне проявлением слабости. Я рассматривал любое проявление чувств как слабость. Наверное, поэтому ты боялась признаться, что чувствуешь себя нехорошо. Я виноват. Я должен был уделять тебе больше внимания. Даже Изабелла отругала меня за то, что я слишком закрыт, слишком сдержан.

— Я не уверена, что все это каким-то образом касается меня… — нерешительно пробормотала Эмелия.

— Это касается тебя самым непосредственным образом, милая. Я полюбил тебя с первой твоей улыбки. Я помню этот день — когда ты впервые согласилась пойти на свидание. Ты помнишь? Скажи мне, что ты не забыла. Мне не хочется, чтобы ты забыла день, который перевернул мою жизнь.

— Я помню, — кивнула Эмелия.

— Ты посмотрела на меня через столик в ресторане и улыбнулась чему-то, что я сказал. Как будто стрела вонзилась мне в сердце. Стрела Купидона, наверное. Я не понимал, что со мной. Мне не нравилось чувствовать, что я потерял контроль.

— Завещание твоего отца, — напомнила Эмелия. — Ты же не будешь отрицать, что именно из-за него мы поженились в такой спешке? Ты должен был признаться мне сразу. Было обидно узнать, что ты использовал меня, от постороннего человека.

— Я узнал об условиях завещания отца через месяц после того, как мы начали встречаться. Я никогда не хотел жениться — я видел, как отец разрушил жизнь трех женщин. Думаю, заставить меня сделать то, чего я не хотел, было последней извращенной шуткой отца. Конечно, я должен был рассказать тебе о проклятом завещании до того, как это сделала мерзавка Клодин. Но отцовские деньги были нужны мне не для себя. Я не мог позволить Клодин присвоить деньги, предназначенные для Изабеллы, и я боялся потерять тебя. Брак казался отличным способом решить обе проблемы.

— Я больше не хочу жить на вилле, — с сомнением протянула Эмелия. — Она красивая, величественная и все такое, но мне там неуютно. Я все время боюсь что-то уронить или сломать, потому что мне кажется, что меня за это оштрафуют.

Хавьер подошел к жене:

— Вилла должна быть домом, а не выставочным комплексом, теперь я это понимаю. Чтобы там стало уютно, нужна женская рука — твоя рука. Кстати, Алдана решила уйти на пенсию. Я был дураком, что так поздно понял, как она отравляла тебе жизнь. Алдана не говорила с прессой, скорее всего, это был один из младших садовников, но она рассказала мне об инциденте с розами. Она просит прощения за то, как плохо с тобой обращалась. А я… я должен был сам сказать тебе, что не терплю роз в доме.

— Я знала об этом до аварии?

— Нет. — Испанец погладил Эмелию по щеке тыльной стороной ладони. — Это еще одна слабость, которую я не люблю показывать. Розы напоминают мне о похоронах мамы. Красные — хуже всего, видеть их не могу. Я бы выкопал и сжег все розовые кусты в саду, но мама посадила их своими руками…

Лед, сковавший сердце Эмелии, пошел трещинами.

— Я не хотела уходить от тебя, Хавьер. Мне казалось, что у меня нет выбора. А авария… Я все время думаю, что Питер был бы жив, если бы не я…

— Но ты не должна так думать! Мне звонили из полиции после твоего отъезда. Авария оказалась неслучайной. Питера столкнул с дороги ревнивый поклонник его подруги, который думал, что в машине с ним она, а не ты. Обвинения уже предъявлены.

— Я помню Ванессу. — Эмелия приложила руку ко лбу. — Хорошая девушка. Они с Питером так любили друг друга.

— Я знаю. Мне стыдно за то, как я отреагировал на дурацкие сплетни в газетах. Я должен был больше доверять тебе. Ты все время читала подобные небылицы, но не переставала верить мне.

— До последнего раза. До русской певицы.

— Это вполне объяснимо. Ты была беременна. Я не делал ничего, чтобы внушить тебе уверенность в нашем браке, я всегда торопился куда-то подписывать очередной контракт. Но я обещаю, что все изменится, если ты дашь мне шанс. — Хавьер взял ее за руки. — Скажи, что ты вернешься ко мне, Эмелия. Будь моей женой и матерью моих детей.

— Но мы потеряли нашего малыша… — Эмелия сморгнула слезы.

— Я знаю. — Муж привлек ее к себе, зарылся лицом во влажные, пахнущие морской солью волосы. — Это моя вина. Я заставил тебя нервничать.

— Ты не виноват. Папа сказал, мама пережила три выкидыша до того, как родила меня. Не знаю, наследственное это или нет, но я уверена, так или иначе, рано или поздно ребенок у нас будет.

— Так ты вернешься ко мне?

Эмелия обвила руками шею мужа:

— Для меня на всей земле нет места лучше, чем рядом с тобой.

— Я знаю кое-кого, кто будет страшно рад это слышать.

— Кто это? — удивилась молодая женщина.

— Она ждет в машине. Сказала что-то про «не разлей вода». Чтобы это значило, ты не подскажешь?

— Это значит — очень близкие друзья. Она действительно здесь? Изабелла прилетела с тобой?

— Изабелла не поверила, что я в состоянии самостоятельно уговорить тебя вернуться. Сказала, если у меня не получится, она сделает это за меня. Ты не против пригласить ее в дом?

Эмелия подбежала к окну, нашла взглядом арендованную машину, рядом с которой нетерпеливо грызла ногти юная красавица, замахала рукой, приглашая Изабеллу присоединиться к ним с Хавьером.

Испанец подошел, обнял жену:

— Мне хотелось бы успеть еще кое-что до ее появления.

— Ой, — весело сказала Эмелия, глядя на мужа. — Что бы это могло быть?

— Думаю, ты знаешь.

Прежде чем Эмелия призналась, что догадывается, Хавьер наклонился и приник к ее губам в поцелуе, который обещал полную любви вечность.

Примечания

1

Любовница (исп.- дословно)

Content

Мелани Милберн

Забытый брак

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Примечания