Сандра Мэй

Хочу замуж!

1

Джои

Папа почуял неладное, едва погас свет. Папа на этот счет дока, будь спок! Неладное он чует именно что задницей и практически в любом состоянии. Темно, светло — роли на самом деле не играет.

Так вот, когда погас свет, папа почуял неладное. Когда заиграли первые аккорды «Шляпу можешь не снимать» — подозрения папы окрепли. Ну а когда из служебной комнаты выкатили здоровенный торт — метра два высотой, весь в бенгальских огнях и ленточках, — о, тогда папа был как никогда близок к позорному бегству.

Кейн Роджерс, наш папа, наипервейший загонщик в здешних краях, грубиян с золотым сердцем и голосом, как пожарная сирена, вжался спиной в спинку кресла и простонал:

— Парни, мать вас выпорет… а меня просто закопает. Вы все-таки это сделали…

Я хмыкнул и горделиво выпрямился. Да, я сравнительно молод, но многие знающие меня с детства соседи справедливо полагают, что мой преступный ум сделал бы честь и сорокалетнему рецидивисту.

— Не боись, папа! Девочку заказали не мы, а Чикита. Ну Чикита, ты знаешь, из кафешки с пекарней.

— Это, значит, из пекарни Меган?

— Ну да.

— Час от часу не легче! Да ведь Меган с маманей подружки!

Признаюсь, я немножечко струхнул. Насчет мамаши Меган я как-то не подумал — а очень напрасно, потому как преступный ум этой карги даст моему преступному уму фору в три дня — и все равно обставит на финише. По моему мнению, к которому без колебаний присоединятся семьдесят процентов жителей Литл-Соноры, таких, как Меган Флоу, в Средние века сжигали на костре.

Правда, дочки, к счастью, пошли не в мамашу, и потому Никите, которая на самом деле никакая не Чикита, а Салли, мы с братьями доверились без всяких раздумий. Она обещала сделать заказ на танцовщицу в стрип-баре в Сан-Анжело, она же взялась встретить… хм… артистку вместе с реквизитом и разместить на собственном ранчо в шести милях от города… одним словом, Чикита была свой парень во всех отношениях. Беда в том, что, если до мамаши Меган дойдет хоть один слушок… тогда девочки Флоу могут и не выдержать пыток.

Почему девочки? Да потому что у Никиты-Салли есть еще и старшая сестрица, Лори. Я лично считаю ее занозой в заднице, занудой и задавалой — но Бранд и Гай утверждают, что это у меня возрастное. А уж Рой…

Так, похоже, без некоторых пояснений здесь не обойтись.

Кейн Роджерс, мой, в смысле наш, папа женился на Исабель Лоредо, нашей маме, сорок лет назад. Тогда он был значительно кудрявее, а мама — мама всегда была красавицей.

Помимо красоты, она еще была лучшей наездницей в Техасе, что неудивительно, ведь Лоредо еще с Гражданской войны владели конюшнями племенных лошадей и несколькими табунами лошадок попроще. Мама впервые села на лошадь, когда ей было полтора года, так что сами понимаете.

Папа нанялся к деду Мигелю Лоредо в сентябре, а уже в мае следующего года попросил маминой руки. Дед Мигель страшно буйствовал, говорят, даже посуду бил, но тут и мама не сплоховала. Она, если надо, всегда вспоминает, что в ее жилах течет кровь испанских грандов. Сервиз девятнадцатого века на сорок персон они с дедом разделали минуты за три, поорали друг на друга, поклялись, что больше никогда не увидятся, — и через месяц Гасиенда-дель-Лоредо гудела и звенела, стреляла и смеялась, пела и плакала на свадьбе красавицы Исабель и кривоногого дьявола Кейна Роджерса.

Соответственно, к Рождеству на свет появился Бранд, мой самый старший брат, через два года Гай, потом еще через год Рой, потом мама здорово разбилась на скачках в Сан-Диего, и потому у нас НЕ родилась наша сестра, потом прошло еще пятнадцать лет — и вот он я, Джои, самый младший и самый несносный — это они так шутят — сын своих родителей. Мне девятнадцать лет, Рою тридцать шесть, Гаю тридцать семь, Бранду тридцать девять. Папе шестьдесят, маме… Мама у нас красавица, и потому ее возраст совершенно никакого значения не имеет.

К моменту, когда в зал бара «Хмельной койот» въехал торт со стриптизершей внутри, положение дел было таково: папа готовился отпраздновать сорокалетие свадьбы с мамой и собственное шестидесятилетие, по этому поводу Рой приехал из Остина, где ошивался последние пятнадцать лет, работая хирургом; Бранд прилетел из Майами, где прожигал жизнь, будучи настоящим миллионером — он владеет неплохим месторождением нефти и несколькими рудниками в наших краях; Гай прискакал с дальних пастбищ, где проводил большую часть года, пойдя по стопам папы и став конезаводчиком, объездчиком и пастухом в одном флаконе… в общем, сами понимаете, все тяготы подготовки нашего гениального мальчишника для папы легли на мои юношеские плечи. Плечи у меня вполне ничего, но ведь и все шишки, если что, посыплются на меня, поэтому я…

В этот момент крышка торта отлетела в сторону, бенгальские огни вспыхнули ярче — и я временно утратил дар речи…

2

Рой

Это был хороший вечер, правда. Возможно, один из лучших за последние несколько лет. Рой с удовольствием пил местное пиво, сваренное стариной Эйбом по рецепту его прадеда, с наслаждением отправлял в рот огненные ломти сочного стейка — горожане, вам и не понять, что такое НАСТОЯЩЕЕ МЯСО!.. Смеялся, перебрасывался шуточками с братьями.

Они виделись, конечно, за эти пятнадцать лет. И домой он приезжал — на Рождество и День независимости. Однако уже довольно давно Рой Роджерс перестал считать себя местным. Литл-Сонора — маленький городок, здесь все у всех на виду, и, если ты не знаешь, какой по счету внук родился у почтальона и какой масти жеребеночек получился у пегой кобылы шерифа Кингсли прошлой весной… значит, ты больше не местный. Вот так.

Нельзя сказать, чтобы Роя так уж печалило это обстоятельство. Пятнадцать лет назад, когда он приехал учиться в Хьюстон и увидел настоящий большой город, маленькая Литл-Сонора мгновенно вылетела у него из головы. Отчий дом — это замечательно, трогательно и прекрасно, но прожить в таком городке всю жизнь… ни за что! Так ему тогда казалось.

Рой выучился и стал врачом. Не простым — одним из лучших. Имя молодого хирурга прогремело сначала по всему штату — когда он спас нескольких, казалось, безнадежных пациентов, доставленных после взрыва на буровой. Потом по всей стране — когда Рой в составе бригады врачей спасал людей из-под обломков башен-«близнецов»…

Еще были Ирак и Афганистан, Бангладеш и Нигерия, Сомали и Австралия — земной шар оказался не так уж и велик, а люди нуждались в таланте Роя везде, независимо от национальности и цвета кожи… Литл-Сонора, штат Техас, вдруг стала казаться ближе и значительнее, но главное — роднее, чем все столицы мира.

Он сам не знал, что с ним происходит. Месяц назад Рой Роджерс уволился из госпиталя в Остине и послал свое резюме в Торонто, в Канаду. Ответ еще не пришел, но он будет, разумеется, положительным, каким же еще? А пока есть время побыть с родителями и братьями, попить пивка, поездить верхом, поглазеть на девушек…

Интересно, как там поживает Лори Флоу? Она была очень смешной в детстве: огромные серые глаза, губки бантиком и кнопка вместо носа. Все ходила за ним хвостиком, а потом играла с подружками в доктора…

Лори была на семь лет младше его — в пятнадцать лет это пропасть, в двадцать тем более. Память сохранила только образ смешной малявки с разбитыми коленками — почему же он вспомнил ее именно сейчас, в баре «Хмельной койот»? Ведь раньше ему этого совсем не хотелось. Даже когда эти письма…

Крышка торта отлетела, вспыхнули ярче бенгальские огни, папа вжался в спинку стула и загородился пивной кружкой, готовясь дорого продать свою невинность. Из торта вылезла светловолосая стройная девица в ковбойской шляпе, сапогах со шпорами, джинсовых шортах и кожаной куртке на голое, судя по всему, тело. Рой усмехнулся — до чего же у них тут в Литл-Соноре все целомудренно, даже стриптиз такой… одетый!

Впрочем, девица была хоть куда — стройная, фигуристая, а уж ноги… Ноги сделали бы честь любой солистке мюзик-холла. Именно про такие говорят — растут из шеи, хотя, если вдуматься, не самый притягательный образ.

Как бы то ни было, ногами этими она махала в разные стороны, крутила тугой попой, бросала загадочные взгляды из-под шляпы и через плечо, с которого периодически приспускала куртку… Очень хороший стриптиз, расслабленно решил Рой. Даже маме, если она, не приведи господь, узнает, не к чему будет придраться.

Красотка бросила наконец свой торт, грациозно спустилась по его уступам вниз и пошла между столиков прямо к Рою. Вокруг послышались смешки, Рой слегка занервничал. Главным образом потому, что расслабления никак не получалось, наоборот, сплошное напряжение… Девица остановилась прямо перед ним, усмехнулась — и надела свою шляпу на голову Рою. Рой сделал вид, что не слышит реплик братьев. Ничего, память у него хорошая.

— Ты выбрала не того парня, милая.

— Я так не думаю.

Она ни на секундочку не сбилась с ритма, эта длинноногая краля, и Рой собрал волю в кулак, чтобы не поддаться соблазну прикоснуться к смуглой ноге незнакомки.

— Это вечеринка для моего отца, детка.

— А это — персонально для тебя.

С этими словами бесстыжая девица обхватила шею Роя обеими руками и впилась в его губы горячим поцелуем. Бранд и Гай заулюлюкали, папа засвистал соловьем, Джои-паршивец отпустил что-то типа «оп-па!», но Рою было не до этого. Он изо всех сил пытался соблюсти приличия, что совершенно непросто, если у вас на шее висит полуголая красотка и целует вас прямо в губы.

Потом она совершенно неожиданно отпустила свою жертву, поправила светлые волосы и повернулась к Кейну Роджерсу.

— Поздравляю с грядущим юбилеем, дядя Кейн. И передайте мои наилучшие пожелания и поздравления тете Исабель.

С этими словами стриптизерша поцеловала папу в обветренную и загорелую щеку, а папа, развратник несчастный, немедленно поцеловал девушку в обе щеки, да еще и хлопнул по попе!

— Спасибо, сладкая моя!

Рой едва не ущипнул себя за ляжку. Они что, знакомы с папой? И папа что, собирается передавать МАМЕ привет от СТРИПТИЗЕРШИ? Пресловутое техасское гостеприимство в Литл-Соноре явно зашкаливает.

В это время девица вновь поравнялась со столиком Роя и поманила его пальчиком.

— Пойдем со мной, ковбой. Если не боишься, конечно.

Старый, как мир, трюк — взять парня на слабо — сработал, как и все старые, как мир, трюки. Злой и возбужденный до предела Рой грозно зыркнул на откровенно веселящихся братьев и отца, сунул руки в карманы джинсов и независимой походочкой двинулся вслед за стриптизершей.

Когда они оказались в маленьком служебном помещении, Рой небрежно поинтересовался:

— Ну, что же дальше?

Собственно, он даже рук из карманов вынуть не успел. Лассо обвилось вокруг его предплечий, узел затянулся мгновенно и намертво, а потом красотка толкнула вконец ошалевшего Роя на стул и ловко привязала его ноги к ножкам. Затем выпрямилась и негромко усмехнулась:

— Ну, например, можно начать с этого…

Рой разозлился. В любой момент сюда ввалятся его братья — в этом нет никаких сомнений, братья Роджерс всегда вваливаются в самый неподходящий момент. В том, что все это подстроено, тоже нет никаких сомнений, вот именно поэтому он и не хочет возвращаться в Литл-Сонору, это провинциальное чувство юмора кого хочешь доконает…

— Боишься меня?

— Вот еще!

— А мне кажется, боишься.

Рой напряженно размышлял. Настоящую проститутку братья нанимать бы не стали — все на свете имеет свои пределы, за исключением гнева мамы. Зрителей здесь нет, зачем девчонка старается — непонятно…

— Ты хочешь меня ограбить?

— Спросил бы еще, не хочу ли я тебя изнасиловать! Разумеется, нет.

— Тогда зачем ты меня привязала? Что тебе от меня нужно?

— Сотрудничество, Рой Роджерс. Сотрудничество.

— Нормально! Я что, у шеста должен сплясать? Попахивает извращением.

— У меня есть деловое предложение. К тебе. И я хочу, чтобы ты его принял. Иначе не развяжу.

— Тогда это уже не предложение, а ультиматум. Да кто ты такая, черт тебя подери?!

Девица села верхом к нему на колени, задумчиво провела пальчиком по щеке Роя, а потом отчеканила:

— Я — Лори Флоу, ковбой. Для тебя — доктор Лаура Флоу.

Занавес. Аплодисменты.

3

Лори

Трусила ли я? О, если бы вы знали КАК! Салли, юная змея и по совместительству моя младшая сестра, в свои семнадцать лет обладает моральными устоями и фантазией средневековой ведьмы, а кроме того, к ней постоянно стекаются все самые немыслимые сплетни и слухи нашего городка. Поэтому я практически не удивилась, когда Салли — кличка Чикита — явилась ко мне в офис и сообщила с порога:

— Дяде Кейну его парни устраивают мальчишник. Будет стриптизерша из города.

— Отлично. Тете Исабель на это время дадут общий наркоз?

— Думаю, наркоз понадобится дяде Кейну и чуть позже. Но дело не в этом. Я уже договорилась со стриптизершей, очень милая девчонка, кстати, так вот, она посидит на моем ранчо, позагорает и попьет пивка, а ты станцуешь для дяди Кейна.

— Конечно-конечно… ЧТО?! Чикита, ты совсем сбрендила?

— Я — нисколечко. Рой прилетел.

— Кто?

— Конь в пальто. Рой Роджерс, хирург широкого профиля, светило полумирового масштаба, уроженец здешних мест и твоя детская…

— Салли!

— … привязанность прилетел на празднование семейных праздников.

— И что мне теперь нужно делать?

— Снимать штаны и бегать, прости мой французский. Лори, дитя мое престарелое, если мне не изменяет память, ты все ломала голову, как бы заполучить Роя Роджерса в нашу больничку хотя бы на полгодика. Я что, все должна за тебя помнить?

— Салли, это очень мило, что ты помнишь то, о чем я говорила полгода назад, но… я не понимаю связи между стриптизом, Роем Роджерсом и собой.

Моя младшая сестра закатила глаза и покачала кудрявой головкой. С виду Салли напоминает эльфа — многие, ох, многие пали жертвой этого обманчиво-безобидного и убийственно-прелестного облика. Под хрупкой оболочкой скрываются реакция змеи, совесть кошки, ум Макиавелли и изобретательность Гудини. Интриги, которые придумывает моя сестрица, витиеваты и извилисты, как кельтский орнамент.

— Послушай меня, Лори. Ты звонила Рою Роджерсу в Остин восемь раз, хотя с первого раза было ясно, что тебя вежливенько послали. Ты мямлила его секретарше всякую чушь про совместно проведенное детство и мечту увидеться. Потом ты написала ему письмо, от которого у любого свело бы челюсти — таким скучным и занудным оно было.

— Я тоже тебя люблю. Дальше что? Мне надо работать.

— Хорошо, буду краткой. Рой Роджерс — самовлюбленный и напыщенный осел, который на самом деле с детства боится только одного — попасть в глупое положение. Ты это знаешь лучше меня. Среди всех братьев Роджерс он всегда отличался занудством. Значит, нужно поставить его в неловкое положение, припереть к стенке и не выпускать, пока он не даст согласие поработать на тебя.

— Салли, ну как я могу припереть его к стенке?

— Идеален здесь был бы шантаж, но, к сожалению, Джои так и не смог ничего раскопать…

И это моя сестра! Хорош и Джои — младший из братьев Роджерс. Он на полтора года старше Салли, но иногда мне кажется, что они с ней близнецы, разлученные при рождении. Вы только подумайте — шантаж!

— Салли, мне некогда слушать твои фантазии, так что выметайся…

— И тогда я представила себе: бар «Хмельной койот», дядя Кейн, братья Роджерс, Эйб, пара-тройка посетителей — и ты, вылезающая из торта в чем мать…

— Салли!

— … хорошо, в бикини! Ты немного попляшешь на торте, а потом набросишь лассо на Роя и не развяжешь до тех пор, пока он не согласится!

— Глупая глупость и дурацкая дурь!

— Почему? Лассо ты бросаешь лучше ребят, тебя сам дядя Кейн и учил.

— Я не про это. Рой меня убьет и уйдет с вечеринки.

— Вот именно для этого и нужно лассо! Ты прикрутишь его к стулу. И безопасно, и если уж это не глупое положение, то я и не знаю, как оно должно выглядеть.

— Он будет в ярости!

— Да. Но он слишком зануден, чтобы ругаться, как ковбой с дальних пастбищ. Он будет сидеть на глазах у всех и молча умирать от злости, поэтому через три, максимум пять минут согласится на все, что угодно.

— И потом откажется.

— А свидетели? Кроме того, он честный парень. Главное, чтобы он дал слово.

Я смотрела на разрумянившуюся Салли в бессильной ярости. Господи, ведь сколько раз у меня был удобный шанс… утопить в ванночке, забыть в коляске на станции, подбросить в монастырь в Эль-Аламейдо… А теперь поздно, теперь она сама способна меня утопить.

Однако помимо ярости во мне зарождалось и иное, куда более удивительное и пугающее желание. Я все отчетливее понимала, что в бредовой на первый взгляд идее Салли очень много здравого смысла. Рой Роджерс именно таков, каким она его описала: немного сноб, немного педант, серьезный и ответственный мужчина, знающий себе цену. Однако была у него и темная сторона — и я отлично помнила о ее существовании. С самого детства Рой стремился не отставать от сверстников и старших братьев. Для него немыслимо было проиграть, сесть в лужу, остаться в дураках… думаю, он и хирургом стал именно из упрямства — ведь в детстве Рой Роджерс, вы не поверите, очень боялся вида крови!

Я отложила ручку и мрачно уставилась на Салли.

— Чикита, во всем этом есть одно большое «но»: я не умею танцевать стриптиз.

— И не надо, ты что, сдурела? Да тетя Исабель тебя в реке утопит, если узнает. Нет, нужен небольшой танцевальный номер с элементами эротики. Ты же занималась бальными танцами — значит, чувство ритма у тебя есть. Костюмчик я продумаю. Маску будем надевать?

— Не надо. Мы с ним не виделись пятнадцать лет. Он меня не узнает. А дядя Кейн с ребятами, наоборот, узнают и в маске.

Вот так я и влипла в главную авантюру в моей жизни — а все для чего? Сейчас объясню и это.

4

Доктор Лаура Флоу

Врачом я хотела стать всегда. Лет, наверное, с трех. В пять вполне прилично наложила повязку Билли Горну, рассадившему ногу об острый камень. В семь научилась накладывать примитивные швы.

Наша с Салли мама Меган — ирландка. Многие считают ирландцев колдунами, и это не лишено смысла. Мама Меган отлично разбиралась в травах, варила декокты, делала микстуры и настои от всех болезней, нам с Салли сроду не дала ни одной таблетки и не сделала ни одной прививки. Когда много лет спустя встал вопрос о моей специализации, мама Меган дала очень своеобразный совет:

— Терапевт-хренапевт, невролог-хренолог… Большого ума не надо, чтобы прописать от поноса стакан химического напалма, от которого даже глисты мрут! А вот собрать нужные травки да скатать правильные пилюльки — тут надо мозг иметь. Я лично стою за хирургию — по крайней мере, это честное ремесло. Отрезаешь ненужное, порванное сшиваешь и смотришь, чтобы рана была чистой. Да, кстати: когда будешь сшивать, помни принцип — красное с красным, белое с белым, розовое с розовым, желтое с желтым. Не ошибешься!

Вот такая у нас мама Меган!

Я пошла в хирургию — и ни разу не пожалела о своем выборе.

После ординатуры и трехлетней работы в госпиталях Чикаго и Сан-Диего, четыре года назад я вернулась в родную Литл-Сонору. Приняла больницу. И первые полгода спала по два часа в сутки — потому как времени на сон не было.

Техас — штат весьма обширный и крайне просторный. Расстояния здесь измеряются квадратными милями, ранчо отстоят друг от друга так далеко, что ближайшим соседом считается тот, до кого три часа на машине…

Еще есть пустыня, где тоже полно народу. На буровых работают вахтами, все болезни лечат кукурузным пойлом убойной крепости, но если уж припрет — вызывают врача по рации. В первый же месяц работы я летала туда на полицейском вертолете — один из ребят оступился и попал ногой в коленчатый вал буровой… В сериале «Скорая помощь» все выглядит прекрасно, но попробуйте-ка соблюсти стерильность в луже из нефти и крови, поливая раздробленную ногу дезинфицирующим раствором и отчаянно молясь, чтобы не грохнуться в обморок на пятидесятиградусной жаре?

Короче говоря, люди в наших краях предпочитают в больницу не попадать, но если уж попадают — то по серьезному поводу. В смысле практики и жизненного опыта наша больничка — бесценный кладезь для молодых медиков, но нам нужны специалисты! На данный момент со мной вместе работали три сестры-медсестры — Лиззи, Джейн и Кэрол Джедд, анестезиолог Бен Даймон, акушерка Сэмми Джоунс, детский врач Тони Бокадеро и врач-консультант — старейший житель нашего городка мистер Абрахам Грей, семейный доктор, помогавший прийти в этот мир всем жителям Литл-Соноры от пятидесяти и младше….

Я, Лаура Флоу, тридцати лет, белая, незамужняя, по специальности — хирург общего профиля. Я умею отрезать ненужное и сшивать порванное. За эти четыре года я потеряла всего троих пациентов. Целых три семьи нашего городка осиротели по моей вине. Много это или мало?

Я понимала, что одной мне не справиться. Я отправляла тяжелых больных вертолетом в Сан-Диего и Остин — но эти упрямые мулы не желали лечиться «у городских пижонов». Они терпели до последнего — и приползали в нашу больничку едва ли не ползком, когда уже было почти поздно. Скажу не хвастаясь: за эти четыре года мои коллеги и я лично совершили пару десятков врачебных чудес и, будь у нас время, могли бы написать по диссертации, только времени нам как раз и не хватало. И вот однажды Тони Бокадеро заявил после ночного дежурства:

— Беда еще и в том, что про нас никто не знает и не помнит. Вот если бы у нас работал Рой Роджерс! Под него сразу дали бы и деньги, и оборудование, и собственный вертолет. Представляешь, Лори: барокамеру бы дали для грудничков! Мы бы построили отдельный корпус…

— Мечтать не вредно, Тони.

— Вовсе это не мечты. Рою давно пора вспомнить о родном городе. Он здесь вырос.

— Ну вырос — это сильно сказано. Он уехал учиться, когда ему было восемнадцать. Полжизни назад. Приезжал, потом перестал. Зачем ему наша глухомань, когда к его услугам шикарная клиника в Остине?

Тони нахмурился.

— Мы врачи, Лори, Мы лучше всех знаем: страдают и мучаются люди по всей земле одинаково. Бедные, богатые, в городе, в деревне… И в морге все одинаковые — голые и с бирочками на ноге. Так вот, для врача все пациенты тоже должны быть одинаковы. И шикарная клиника здесь ни при чем.

— Тони, ты хочешь сказать, что отказался бы, если бы тебя сейчас пригласили в Остин?

— Не знаю, врать не буду. Иногда я устаю — от бессилия, от невозможности помочь. Как тогда, у Мэри Джонас — тройное обвитие пуповины, асфиксия плода… а кесарево делать нельзя, потому что у девочки кардиостимулятор. И мы с тобой ничего не смогли сделать, Лори. После такого мне всегда хочется уехать. Зажмуриться, послать все к черту… Но назавтра ко мне на прием придет пятнадцатилетняя Лорейн, которая ждет тройню, а потом Кьяра, собирающаяся рожать пятого, приведет своего Дикки с пупочной грыжей… И куда я от них уеду? Вот то-то же.

После того разговора — одного из многих подобных разговоров — я и задумала переманить в нашу больницу Роя Роджерса. Светило медицины, понимаешь ли, местного разлива.

Да, и еще человека, который мне очень нравился, когда я была… Действительно, смешно. Когда Рой окончательно уехал из нашего города, мне было двенадцать лет. Это даже очень ранней молодостью не назовешь.

Я набиралась храбрости две недели, а потом позвонила Рою в клинику и нарвалась на его секретаршу. Вежливая стерва — так бы я ее охарактеризовала. В принципе, на нее стоило бы натравить мою младшенькую, Чикиту, ибо, как и положено ведьме, Чикита буквально расцветала в скандалах. Язык у нее заточен как надо, так что секретарша была бы посрамлена… но мне нужен был Рой.

И я потела, краснела и запиналась, бредила что-то про совместное детство и ностальгические желания, извинялась, что отнимаю время, — одним словом, пресмыкалась. Секретарша насмешливо и снисходительно пообещала передать все доктору Роджерсу, как только он вернется с операции, но перезвонить он мне сможет только через пару дней, когда вернется с конгресса в Атланте.

После конгресса в Атланте у Роя было пятьдесят операций подряд за трое суток — я сама хирург и знаю, что это невозможно, так что меня просто отшивали. Потом был еще один конгресс, выездные консилиумы в Пенсильвании и Айдахо, командировка в Европу, отгул после сверхурочных — на восьмой раз секретарша сдалась и перестала прикидываться вежливой. Противным голосом она сообщила мне, что доктор Роджерс просил передать: его нынешнее место работы вполне удовлетворительно, менять его в ближайшее время он не намерен, мое предложение его не интересует. Точка.

Салли абсолютно права. Меня послали — довольно тактично, но абсолютно недвусмысленно. И все свои ностальгические воспоминания я могу засунуть себе…

Я разозлилась. Я стала одержимой — с ирландцами это бывает. Я следила за жизнью Роя Роджерса по газетам и Интернету, я стала его добровольным биографом, и потому известие, что он уволился из клиники в Остине, придало мне сил. Мало ли — Канада! Медицинские резюме рассматривают обычно по несколько месяцев. Пусть даже для Роя Роджерса сделают исключение — у меня появилась надежда.

Я поговорила с тетей Исабель. Она очень умная и добрая женщина, хотя несколько… волевая. Еще бы — пятьдесят лет в конном спорте! Исабель высказалась категорично: Рою пора завязывать с поисками себя на чужбине и прочей декадентщиной. Если я уговорю его вернуться в Литл-Сонору, Исабель будет помогать мне изо всех сил.

Короче говоря, пришлось срочно освежать свои хореографические навыки!

5

джои

Сказать честно, я немножечко обалдел. То есть от Чикиты в принципе можно ожидать чего угодно, это вам любой в городе скажет, но чтобы заставить собственную старшую сестру плясать стриптиз…

Чикита, она же Салли Флоу, училась в школе на два класса младше меня, но мы с ней сразу почувствовали родство душ. И скажу вам не тая — ни один парень из моей компании не был способен на такие каверзы, как эта кучерявая девица, смахивавшая на ангела. То есть это мама так всегда говорит — Чикита, мол, вылитый ангел.

Именно этот ангел выдумал плевать на меткость с третьего этажа на лысину нашему директору. Именно этот ангел подбил мальчишек запереть отличницу и ябеду Рейчел Соммерс между двумя дверями в кабинете химии. Именно этот ангел насыпал на пол в кабинете физики порох, и физичка мисс Вэлиант ходила взад и вперед перед доской, постреливая при каждом шаге. Именно этот ангел восемнадцать — я не шучу! — раз сообщал шерифу дяде Бобу Кингсли о заложенной в школе бомбе.

Короче, вы поняли — от Чикиты жди чего угодно. Но Лори…

Лаура на двенадцать лет старше Салли, соответственно, на десять — меня, и потому я привык считать ее если и не сверстницей моей мамы, то уж и не юной девой — это точно. Кроме того, Лаура по жизни была чертовски серьезной тетенькой. Выучилась на врача, и не на какого-нибудь… отоларинголога, а на настоящего хирурга. Если серьезно, то у нас в городе Лауру очень уважают. Нельзя сказать, чтобы жители Литл-Соноры отличались слабым здоровьем… но когда Сэма Физби порвала пума, руку ему спасла Лаура. И маленького Томми Ли прооперировала прямо на опушке леса — когда он сдуру засадил самому себе в ляжку заряд дроби.

И на буровую она летала, и в пустыню уезжала по вызову, и в любое время суток ее срывали из дому, потому как знали — Лори Флоу не подведет! Но стриптиз…

Когда первое обалдение прошло, я решил получить чисто эстетическое наслаждение и принялся усердно хлопать, свистеть и улюлюкать вместе со своими ближайшими родственниками. Кстати сказать, интереснее всего было смотреть на папу. При виде Лори у него на лице отразилось такое искреннее облегчение, что я чуть не расхохотался в голос.

Все дело в том, что папа до сих пор, как мальчишка, влюблен в маму, а мама вот уже сорок лет подряд ревнует папу к каждой юбке. Кроме того, мама у нас испанка, и потому ее ревность иногда принимает самые катастрофические для папы формы.

Но Лори Флоу — это совсем другое дело. Мама — по непонятной для меня причине — очень благоволит к Лори и считает ее одной из достойнейших девиц нашего городка. Говорит она про Лори всегда в самых восторженных выражениях, после чего делает долгую паузу — и со вздохом отмечает, что Чикиту, видимо, все-таки подменили в роддоме.

Между прочим, добрая половина наших соседей то же самое говорит и про меня — когда мама не слышит.

Когда Лори увела Роя в подсобку, мы, как и положено, посвистели им вслед, потом выпили еще по пиву — но тут папа занервничал и принялся пихать нас под ребра и требовать, чтобы мы немедленно пошли и вмешались, потому как мало ли что…

На прямой вопрос Гая, кого из этих двоих мы должны спасать от неминуемого насилия, папа сморщился, перекосился, зарычал — и признался: по-любому будет жарко, потому как Рой у нас с гонором, а Лори — дочка ведьмы… в смысле нашей Меган, маминой лучшей подруги, и потому… короче, идите и посмотрите сами!

И мы пошли и посмотрели. А посмотреть было на что.

Лори разошлась не на шутку. Я ее сроду такой не видел. Сидела верхом на коленках у нашего несчастного брательника, а Рой, судя по выражению его лица, готовился лопнуть от ярости. Связала она его на совесть — это я вам говорю, как сын и брат, соответственно, лучшего и второго лучшего загонщиков Техаса. Единственное, что мог сделать Рой, так это упрыгать на улицу вместе со стулом на заднице, но такого он себе конечно же позволить не мог. Рой хороший мужик, но уж больно правильный. И еще он не-на-ви-дит, когда над ним смеются. Но тут есть нюанс: это для меня он старший брат, а вот для Бранда и Гая…

Бранд привалился к дверному косяку и сладким голосом пропел:

— Ой, я смотрю, тебя уже заарканили, братишка?

Рой прорычал нечто нечленораздельное — да и слава богу, наверняка нецензурно! Бранд замурлыкал еще слаще:

— Лори, ты умеешь оказывать первую помощь при удушении? Он сейчас задохнется от злости, как мне кажется. Гай, ты видал когда-нибудь, чтобы живой человек был вот такого интересного цвета?

Гай у нас очень любит играть роль деревенского простачка или недалекого ковбоя, хотя на самом деле окончил Гарвард.

— Ну вообще-то, когда старый Джим Барнет хватил стакан керосина вместо виски… он тоже так побурел. Просто ему керосин не в то горло пошел. И еще Энди Гарсиа — однажды его лягнула в грудь моя пегая кобыла, он тоже тогда слегка изменился в лице…

— Заткнитесь, идиоты! Джои, развяжи меня! Быстро!

Я покачал головой и на всякий случай спрятался за спину Гая.

— Извини, Рой, но я не могу. Это нечестно. Тебя заарканила Лори, значит, она и должна тебя развязать.

— Я вот тебе покажу, что честно, а что нет…

— Малыш прав, Рой. Играем честно. Лори, детка, ты его отпустишь — или мы скажем маме, что его срочно вызвали в Остин?

Лори Флоу откинула вьющийся локон со лба и склонила голову на смуглое плечико, задумчиво и совершенно бесстрашно глядя на разъяренного Роя. Мысленно я ей аплодировал. Впрочем, она ведь не знает, что такое — три старших брата…

Наконец Лори закончила первичный осмотр пациента и изрекла совершенно спокойным и очень дружелюбным голосом:

— Я уже сказала. Рой Роджерс! Пообещай, что останешься в нашей больнице на один год, тогда развяжу.

— Ты чокнутая!

— Нет. Я — главврач. И мне нужен хирург с хорошей репутацией. Ты — лучший выбор. Я прошу всего один год, потом можешь уезжать.

— Вот спасибо! Я уеду немедленно, ясно?

— Тогда ты уедешь со стулом на заднице.

— Лаура Флоу, если ты немедленно…

— Я не развяжу тебя, пока ты не дашь мне обещание — в присутствии своих братьев, — что останешься и поработаешь в больнице Литл-Соноры в течение одного календарного года. Город обязуется предоставить тебе квартиру — если ты не собираешься жить дома — и будет платить тебе три тысячи долларов в месяц.

Гай негромко присвистнул:

— Ого!

Рой возмущенно уставился на него.

— Какое «ого»?! Я в Остине получал в три раза больше…

Лори Флоу выразительно покашляла — и спор увял в зародыше.

— Это не Остин, но зато их здесь и тратить не на что. Я жду, Рой.

— Ты бессовестная, наглая, ненормальная девица, и я не собираюсь участвовать в этом фарсе! Я уезжаю в Канаду!

— Ты еще не уезжаешь в Канаду. Твое резюме ушло только три дня назад.

— Две недели!

— Три дня. Твоя секретарша в Остине забыла отправить его сразу.

— Ах ты, змея!..

— А я при чем?

— Ты за мной шпионишь?!

— Еще как!

— Все равно мне надо уезжать.

— Подтверждение придет не раньше октября. Иммиграционные формальности займут еще месяц. Канада примет тебя — если все пойдет гладко — не раньше Рождества.

— Я не собираюсь оставаться здесь на год!

— Я готова к компромиссам. Полгода? Рождество ты проведешь здесь, с семьей, после чего умотаешь в Канаду и забудешь про меня навсегда. Идет?

— Лаура, это смешно…

— Рой, я жду. Твое слово.

— Да.

— Не слышу?

— Да! ДА — черт бы тебя драл, ведьма ирландская! Отвязывай.

— Минуточку. Парни, я могу верить вашему брату?

Бранд усмехнулся:

— О да. Заметь, я не могу гарантировать, что он тебя не придушит сразу после того, как ты его развяжешь, — насчет этого разговора не было, но что касается его слова — оно всегда было свято.

— Хорошо. Гай?

— Присоединяюсь. Рой — честный парень. Кроме того, мы свидетели.

Я приосанился и степенно начал:

— Я тоже считаю, что…

— Джои, тебя никто не спрашивает. Итак, с завтрашнего дня, Рой Роджерс, ты работаешь у меня в больнице. Через полгода я, если хочешь, напишу тебе такое резюме, что Канада обрыдается от счастья.

— Иди к черту.

— Хорошо.

И она преспокойно развязала этого дикого зверя, даже глазом не моргнула, а потом еще и свернула аккуратненько веревку и повесила ее на спинку стула — вот какая девушка наша Лори Флоу! Стальные нервы!

Рой поднялся со стула и грозно зыркнул на нас, потом подошел вплотную к Лори и прорычал:

— Квартиру мне! Я не собираюсь оставаться под одной крышей с гнусными предателями!

Лори кивнула:

— Хорошо, тогда завтра к вечеру, о'кей? Мне надо приготовить комнату.

— Что-о? Ты сказала, квартиру предоставит город…

— Я — член городского совета. У нас в доме пустует крыло для гостей. Оно абсолютно автономно, так что ты будешь жить практически отдельно.

— Это смешно!

— Вовсе нет. Ты отвык от дома, Рой. В Литл-Соноре мало муниципальных зданий. Извини, меня к телефону…

Пока Лори искала сотовый, я потихоньку смотался из подсобки в зал и успокоил папу.

— Все в порядке. Рой остается на полгода, Лори его уговорила. Правда, пришлось сначала его связать.

— Хм… в мое время парни иначе реагировали на красивых девушек. Рой в ярости?

— Хо-хо! Папа, скажи честно, ты знал?

— Про Лори в торте? Нет. Просто она обсуждала с нашей мамой, не сможет ли Рой остаться и поработать, а наша мама сказала, что здесь нужна какая-нибудь хитрость, но такого я не ожидал.

— Я тоже.

— Врешь, щенок. Наверняка ты и твоя Чикита все это и придумали.

— Чикита — возможно и даже скорее всего, но я чист, как голубь Благовещения…

— Трепло ты, сынок. Гос-споди, это кто ж у вас родится-то, а? Яблочко от вишенки…

— У кого? Ты меня не пугай, папа…

— У вас с Салли. То, что вы с ней поженитесь, у вас на лбу написано. Черные деньки настанут тогда для этого города, и лишь одно утешает меня и дает некоторую надежду.

— Что же, папаня?

— А то, что в тещи тебе достанется Меган Флоу!

С этими словами страшно довольный папа отбыл домой, а я вынужден был срочно освежиться пивом и серьезно подумать о своем будущем.

6

Рой и Лори

Лаура быстро закончила разговор и повернулась к братьям Роджерсам.

— Что ж, еще раз прошу передать мои искренние поздравления вашей маме… Рой, завтра я жду тебя в своем кабинете. Часов в двенадцать устроит?

— Поздновато начинаешь работать, Флоу.

— Я начинаю в восемь, если тебе интересно, а к двенадцати заканчиваю утренний прием. Я могла бы предложить тебе прийти к половине восьмого, но это бесчеловечно, тем более что спать мне сегодня, вероятно, не придется.

— Вот как? Еще пара стрип-шоу на выезде?

— Очень смешно. Нет, я иду в больницу. Меня вызвали к пациенту.

— Что-то срочное?

— Пока непонятно. Пациент капризничает.

— Ребенок?

— Да. Сэнди Викерс.

Рой улыбнулся.

— Неужели дочка Фила Викерса? Как он?

Лаура не ответила. Гай кашлянул в углу комнаты:

— Ты и не знаешь… Фил погиб три года назад. Когда Сэнди родилась, ему пришлось много работать. Он заснул за рулем и врезался в бетонное ограждение. В закрытом гробу хоронили. Я думал, ты знаешь…

Фил Викерс был лучшим другом Роя. Они росли вместе, сидели за одной партой, лето проводили то на ранчо Викерсов, то у Роджерсов. Когда Рой уехал из Литл-Соноры, Фил пошел в армию. Пару раз они созванивались, все собирались повидаться…

Рой скрипнул зубами, потом посмотрел на Лори Флоу.

— Могу я пойти с тобой?

— Зачем?

— Ну… к примеру, проводить тебя до больницы. Сейчас уже полночь, и девушке одной…

— … Совершенно нечего бояться на улицах этого города. Рой, ты чего? Это же Литл-Сонора. Здесь нет ни одного чужака.

Рой вздохнул:

— Хорошо. Тогда просто — можно пойти с тобой?

— Ну… можно. Парни, пока!

— Пока, девочка. Рой, что маме сказать?

— Отстаньте от меня! Братья называется…

Пряча улыбку, Лаура зашагала впереди, Рой шел следом. На улице было тепло, темно и тихо.

Только звенящий хор цикад разрывал ночную мглу да сверкали на небе яркие, словно бриллианты, звезды. Рой шел и беззастенчиво разглядывал тугую попу Лауры Флоу, обтянутую джинсовыми шортами. Только через несколько минут он опомнился и окликнул девушку:

— Эй! А где твоя машина?

— Дома, в гараже.

— Мы что, туда идем?

— Нет, лично мы идем в больницу. Это на холме, в двух кварталах. Да ты должен помнить — там стояла пасека Эйба.

— Неужели снесли?

— Эйб решил перенести ее подальше, за черту города. Пчелы завели привычку роиться в саду у миссис Паркер, а у старушки астма, для нее это опасное соседство.

— Аллергия?

— Анафилактический шок. В ее возрасте — летальный исход обеспечен. Эйб перевез пасеку в яблоневый сад, а участок на холме отдал под больницу.

— И давно вы построились?

— Шериф и доктор Грей собрали деньги по подписке еще пять лет назад. Я тогда работала в Чикаго. Твой брат оплатил две трети счетов.

— Бранд?

— Да. А строили всем городом. Потом доктор Грей заведовал, но он же уже старенький, так что пришлось мне.

— Доктор Абрахам Грей… Как он?

— Консультирует у нас. Без работы он не может, но здоровье не всегда позволяет.

— Сколько народу работает в больнице?

— Три медсестры, Тони Бокадеро — детский врач, Бен Даймон — анестезиолог, Сэмми Джоунс — акушерка. Ну и я, естественно.

— Четыре врача, три медсестры, один консультант — и три тысячи жителей?

— Не считая обитателей буровых и дальних ранчо. Много? Мало?

— Как тебе сказать… А если срочный вызов?

— Шериф вызывает полицейский вертолет. Слава богу, такое случалось всего лишь несколько раз. Ты очень сердишься?

— Я в бешенстве.

— А не видно.

— Ты хочешь, чтобы я прыгал по мостовой и бил себя кулаками в грудь?

— Нет, просто… Я думала, ты меня убьешь.

Рой искоса посмотрел на Лори, она несмело улыбнулась в ответ. Он возмущенно фыркнул — и отвернулся.

Если честно, он чувствовал себя полным идиотом. Девяносто девять и девять десятых процента обитателей Земли не принимали бы сложившейся ситуации близко к сердцу, но Рой Роджерс, к сожалению, принадлежал к оставшейся одной десятой процента.

Он прилюдно дал слово остаться — и ему придется это сделать. Рой Роджерс весьма трепетно относился к собственному честному слову.

Но работать в больнице, где всего семь человек персонала…

Лори больно пихнула его локтем в бок.

— Мы пришли, доктор Роджерс. Не упади.

Больница была длинной и двухэтажной. Перед главным входом размещалась вполне приличная стоянка машин на двадцать, приемный покой был оборудован наклонным пандусом. Большие окна, выкрашенные в светлый цвет стены, цветник, разбитый под окнами. В темноте сильно пахли маттиола и резеда. Звенели цикады. Рой подумал, что уже тысячу лет не дышал полной грудью — на загазованных улицах Остина это грозит приступом удушья.

Они вошли в тихий и гулкий холл, освещенный сдержанным светом ночных ламп, прошли к стеклянным дверям, отделявшим больничные палаты и кабинеты от холла. Здесь был оборудован сестринский пост, и в данный момент на нем находилась круглолицая и кудрявая, словно овечка, девица лет двадцати. Одета она была в зеленый хирургический халат, на столе перед ней стояла вазочка с леденцами, и читала она что-то смешное, потому что заливалась беззвучным хохотом, то и дело откидывая назад кудрявую голову. При виде Лори хохотушка немедленно спрятала книгу за спину и испуганно ойкнула, после чего одарила Роя любопытным и веселым взглядом.

Лори погрозила ей кулаком и официальным голосом сообщила:

— Медсестра Лиззи Джедд. Доктор Роджерс.

— Очень приятно. Надо полагать, это та самая Лиззи Джедд, которую ее старшие сестры повсюду таскали за собой в качестве живой куклы? И однажды Лиззи Джедд была уронена ими с обрыва в реку, после чего мне пришлось нырять за ней прямо в одежде…

Лиззи ойкнула еще раз и вытаращила глаза. Лори изумленно уставилась на Роя.

— Надо же, ты помнишь! Я думала, ты забыл.

— Я многое помню. Некоторых, например, помню ползающими в пыли с голой попой.

— Неправда!

— Правда. Ты собиралась ползти за нами, потому что тебе было интересно, и тогда тетя Меган привязала к твоим клетчатым шортикам веревку, но ты не растерялась, сняла шортики и поползла за нами с дикой скоростью. Мы очень смеялись. Тебе было года два, насколько я помню.

— Кошмар какой…

— Ух, здорово! Мистер Роджерс, а вы будете у нас работать, да?

— Некоторое время, Лиззи. Полагаю, до Рождества.

— Отлично!

— Лиз, мне страшно неловко прерывать вашу беседу, но… зачем ты меня вызывала?

— Это из-за Сэнди. Сэнди Викерс. Мать привезла ее с полпути — они ехали в Лас-Вегас. У Сэнди поднялась температура, и ее несколько раз тошнило. Я поместила их в палату с зайчиками. Есть девочка не хочет, а Триш выпила кофе с булочкой.

— Отлично. Тогда мы прямо туда. И не смей трескать столько конфет! У тебя зубы выпадут.

Лиззи одарила их на прощание солнечной улыбкой в тридцать два белоснежных зуба и вернулась к своей книге. Рой шел за Лори молча, а потом глухо произнес:

— Триш — это ведь Патриция Мэддок?

— Да. Они поженились семь лет назад. Триш поставили диагноз «бесплодие», они с Филом ездили обследоваться в Хьюстон… А потом, когда они совсем отчаялись и бросили пить таблетки, Триш забеременела.

— Почему он не обратился ко мне? У нас в Остине прекрасное отделение…

— Рой, давай замнем эту тему, а?

— Почему?!

— Потому что… ты либо притворяешься, либо и в самом деле не знаешь, что Фил тебе звонил. И Джессика Харлоу. И Скотт Эмерсон. И всем им было вежливенько отказано в приеме.

— Что?!

— Твоя секретарша всех отшила. Вполне цивилизованно — сказала, что доктор Роджерс крайне загружен работой и не может отвлекаться на всяких друзей детства. Если этим друзьям неймется, пусть приезжают и записываются на прием в общую очередь.

— Вот черт…

— Ты не знал?

— Лори, ты думаешь, я бы ответил так Филу? Джессике? Скотту?

— Ну мне же ты ответил. Правда, опять-таки через секретаршу…

— Ты предлагала работу, в которой я не нуждался. А им нужна была моя помощь. Вернусь в Остин — оторву ей голову.

— Мы пришли. Возьми халат на вешалке.

7

Доктор Рой Роджерс и его ассистентка

Сэнди Викерс сидела на кровати, сопела, хмурила белесые бровки и рисовала зеленого монстра с красными глазами и синим ртом. Ее мать Триш читала ей «Сказки Матушки Гусыни». При виде Лори и Роя Триш торопливо поднялась и шагнула к ним навстречу.

— Лори… О, ты не одна! Доброй ночи, мистер Роджерс.

— Просто Рой, если ты не против, Триш.

— Хорошо. Лори, я с ума схожу от беспокойства. Она совсем не хочет есть, уже почти сутки, а от питья ее сразу тошнит.

— Анализы сделали?

— Да, Джейн сказала, что результаты будут утром.

Рой кашлянул.

— Дамы, вы позволите мне осмотреть девочку?

Лори и Триш переглянулись, после чего Лори негромко сказала:

— Триш, доктор Роджерс теперь работает у нас ведущим хирургом. Полагаю, нам будет полезно выслушать его компетентное мнение.

— Конечно, Лори. Рой, я не в том смысле… Сэнди очень боится осмотров и капризничает. Лори она знает, а вот ты…

— Я постараюсь договориться с ней.

Рой подошел к кровати и постучал согнутым пальцем в спинку.

— Эй! Кто-нибудь дома?

Подозрительный серый глаз, полный слез, настороженно косил из-под белокурых спутанных прядок. Сэнди Викерс была ужасно похожа на своего отца, и у Роя на мгновение сдавило сердце. Однако виду он не показал и осторожно присел на край постели.

— Полагаю, имею честь видеть мисс Викерс?

— Угу.

— Как поживаете, мисс Викерс?

— Плохо!

— И почему, позвольте узнать?

— Потому что живот болит.

— А лекарства тебе разве не дали?

— Не хочу лекарство! Оно глупое!

— А вот и нет!

— А вот и да!

— А вот и нет!!

— А вот и да!!

— А вот и нет, клевета и ложь! Вовсе оно даже розовое, дрожащее и приятно пахнет.

— А почему оно дрожащее? Оно боится?

— Естественно! При виде этого лекарства все больные немедленно начинают тянуть к нему свои жадные ручонки и просить добавки.

Сэнди подумала немного и покачала головой.

— Так не бывает. Лекарствов никто не любит.

— Спорим на сто миллионов квинтилиардов зиллионов, что именно так и будет?

— Я нипочем не захочу добавки!

— А вот и захочешь!

— А вот и не захочу! Ай! Щекотно!

Рой жестом фокусника извлек из кармана баночку с детским желе, прихваченную со стола медсестры. Лори не могла не заметить, что за время перебранки с Сэнди он успел ловко и быстро ощупать живот малышки.

Сэнди слопала желе в один присест и победно уставилась на Роя.

— Вот и не захотела!

Рой улыбнулся, но тут же насупился.

— Ну и ладно. Тогда я к тебе больше не приду.

Сэнди немедленно протянула к нему ручки, повинуясь некой особой детской логике, согласно которой дети совершенно равнодушно относятся к сюсюканью с ними, но мгновенно влюбляются в тех, кто якобы не проявляет к ним никакого интереса.

— Нет, приходи! Будешь играть со мной?

— Ну… не знаю. Возможно, самую малость.

— Хочу играть много!

— Я не могу. Вдруг ты больна страшной заразной болезнью лимпопонией? Тогда мне опасно играть с тобой. Я могу заразиться и помереть.

— Ничего я и не больна. У меня уже все прошло. Мне совсем немножко было больно, когда ты тыкал пальцем мне в пузо — вот тут и тут.

— А вот тут? А здесь? Так больно? Теперь набери воздуха в рот и заткни уши и нос, а еще закрой глаза — чтобы воздух не улетучился.

Пока Сэнди добросовестно проделывала все указанные действия, Рой повернул вполне безмятежное лицо к Лори и сказал негромко:

— Готовь операционную. У девочки ярко выраженный острый аппендицит.

— О господи…

— Тихо, не пугай ее. Триш, все будет хорошо, поверь мне.

Триш держалась молодцом, только жилка на виске билась как бешеная. Она хотела что-то сказать Рою, но тут Сэнди с шумом выпустила воздух из груди и прощебетала:

— Вот как долго я могу не дышать, видал?

— Видал. Ты прям чемпионка. Хочешь, дам тебе за это понюхать настоящий веселящий газ?

— Ух! Почему веселящий? От него весело?

— От него не грустно. И пузо болеть больше не будет.

— Совсем-совсем?

— Ва-ап-ще! Поверь мне.

— Давай скорей, пошли!

— Погоди немного. Тетя Лори должна отпереть специальную комнату и все приготовить. Ты ляжешь на специальную кровать, и мы с тобой понюхаем веселящего газа.

— А зачем это на кровать?

— Потому что иначе, милое дитя, ты будешь хохотать так, что упадешь на пол. Это же веселящий газ, забыла?

Продолжая болтать, Рой забрал у просунувшейся в дверь Лиззи результаты анализов и быстро просмотрел их, а потом сделал Лори выразительный знак бровями, предлагая выйти в коридор. Триш вновь хотела что-то сказать, но Рой ласково указал ей на дочь и велел не волноваться.

В коридоре Рой еще раз пересмотрел анализы и спросил:

— Ты сможешь вызвать анестезиолога и твоего этого… Тони?

— Разумеется. Уже звоню. Рой, а ты уверен…

Ответом ей был довольно красноречивый взгляд Роя Роджерса. Не то чтобы заносчивый, скорее обреченный. «И под началом ЭТОЙ женщины я буду мучиться полгода!» — вот что говорил этот взгляд.

— Лори, ты меня, конечно, извини, но…

— Прости-прости-прости! Я просто ужасно боюсь детских операций.

Рой вдруг взял ее за руку и тихо сказал:

— Полагаю, ты согласишься мне ассистировать, доктор Флоу?

Лори посмотрела на Роя Роджерса и улыбнулась.

— Это честь для меня, доктор Роджерс.

— Тогда вперед. Моемся. В чем дело, Триш?

Встревоженная молодая женщина переводила взгляд с Роя на Лори, в глазах у нее стояли слезы. Лори немедленно нахмурилась.

— Ты что, хочешь сорвать нам операцию? Если Сэнди увидит, что ты ревешь…

— Лори… у меня же нет страховки! И денег на операцию тоже нет…

Рой ответил вместо Лори, странно напряженным голосом:

— Острый аппендицит относится к разряду заболеваний, подлежащих скорой и неотложной помощи в любом медицинском учреждении Соединенных Штатов, независимо от наличия медицинской страховки. Особенно — у детей.

— Я отдам, я все обязательно отдам, как только…

— Замолчи, Триш! Иначе я очень рассержусь. Вытри сопли и иди к дочери. Доктор Флоу, ваша медсестра знает процедуру подготовки к операции?

— Разумеется…

— Хорошо. Идемте в операционную, мне нужно уточнить кое-что. Триш, до скорого. Все будет хорошо.

С этими словами Рой повернулся и стремительно зашагал по коридору, а Лори выразительно скорчила Триш рожу и покрутила пальцем у виска.

— Ты сбрендила? Предлагать ему деньги! Это же дочь Фила.

— Лори, он обиделся, да? Ой господи, как нехорошо… Лори, а он хороший врач?

— Он? Самый лучший. Иди к Сэнди. Ей сейчас предстоит клизма, так что поддержи ее дух. Напирай на веселящий газ — и все пройдет просто отлично.

Это было — как песня. Как законченное музыкальное произведение. Со своей партитурой и оркестровкой, с выступлением солиста и слаженной игрой оркестра. Если на свете и бывают идеальные операции, то эта была одной из них.

И Сэнди ничуточки не испугалась, улыбалась Рою до тех самых пор, пока не заснула. Бен Даймон кивнул из-за стерильного полога, Тони присел к приборам, Кэрол Джедд откинула салфетку со стола с инструментарием — и началось. Лори любовалась тем, как он работает. Это было удивительно — руки Роя, длинные сильные пальцы, обтянутые латексом, порхали легко и точно, не совершая ни единого лишнего движения. Негромкие указания, сдержанный смешок, элегантный комплимент зардевшейся Кэрол…

Что касается самой Лори, то тут вообще все было очень странно. Потому что они работали так… словно были единым целым. Рою не нужно было ничего говорить, ей не нужно было ничего спрашивать. Они подхватывали друг друга так слаженно, словно за операционным столом стояло некое фантастическое существо с четырьмя одинаково умелыми руками и одним на двоих мозгом.

Операция длилась меньше часа, хотя Лори, как и всегда, показалось, что прошла вечность. Тони принял мирно спящую девочку на свое попечение и укатил ее в палату, Кэрол собирала инструменты, Рой церемонно поблагодарил коллег за отличную работу, Бен Даймон выразительно подмигнул Лори на прощание, показал большой палец, обменялся с Роем рукопожатием и ушел спать — он жил в коттедже на территории больницы.

Через двадцать минут в операционной было снова пусто и чисто. Мирно гудел автоклав в углу, синий свет кварцевой лампы придавал таинственности…

Лори содрала с себя халат и сунула его в корзину. Спать хотелось ужасно, но впереди ее еще ждал путь домой, а дома — Чикита и мама Меган. Они обе полуночницы — наверное, все-таки ведьмы, — и Салли наверняка уже все разболтала маме. А Меган Флоу не уснет, пока не будет знать подробностей — такой характер.

Лори задумчиво погладила холодную поверхность операционного стола. Сколько нервов ей стоило добыть оборудование для этой операционной… деньги тогда уже подходили к концу, так что весь расчет был на благотворительные программы и гранты. И вот результат — их операционная не уступит любому медицинскому центру…

Уступит, к сожалению. Уступит, потому что Рой прав и три медсестры на четырех врачей — это безбожно, страшно мало.

Лори горько вздохнула и, повинуясь какому-то безотчетному импульсу, прилегла на стол, закинув руки назад, прикрыла глаза.

В следующий момент оба ее запястья оказались стянуты медицинским пластырем и примотаны к штативу для капельницы, а рядом с Лори на стол присел зловеще улыбающийся доктор Роджерс, голый до пояса, с влажными волосами и дьявольским огоньком в карих глазах. Лори незаметно подергала руками — бесполезно. Штатив был стальным и стационарным, пластырь — широким и плотным. Даже наручники не дали бы лучшего эффекта. Лори постаралась смотреть только в лицо Рою Роджерсу, не отвлекаясь на могучий торс.

— Ну и что это значит? Лучший хирург Остина оказывается сексуальным маньяком?

— Просто долг платежом красен. Каково это — быть беспомощной в идиотском положении?

— Ну почему же в идиотском? Может, мне оно нравится?

— А так?

И он поцеловал ее в губы. Эффект действительно вышел странный — потому что Лори Флоу очень хотелось обнять негодяя Роджерса и прижаться к нему всем телом, однако связанные над головой руки не позволяли этого сделать. Вероятно, именно поэтому она ответила на поцелуй яростно и страстно, словно все эти годы только и ждала подобной возможности…

Рой отстранился от нее, тяжело дыша, и Лори задала единственный вопрос, на который оказалась способна:

— А почему ты мокрый-то?

— Ой господи! С ума сойдешь с этими техасскими девчонками… Я из душа, бестолочь. Я принимал душ после операции, я всегда так делаю. Кстати, у вас только холодная вода всегда или в связи с моим прибытием?

— По ночам — всегда. Мы же не каждую ночь оперируем. Отпусти меня.

— Не отпущу. Можешь отправляться домой на каталке и с капельницей в объятиях.

— Ты мстительный, это нехорошо.

— А шантажировать меня хорошо? Вот тебе ответ: ты немедленно пообещаешь мне, что отпустишь меня из Литл-Соноры, как только придет ответ на мой запрос из Канады. Заметь, я вынужден полагаться исключительно на твое честное слово — свидетелей нет!

— А если не пообещаю?

— Тогда я тебе сейчас привяжу и ноги тоже, после чего буду целовать до самого утра. И давать волю рукам, учти!

Лори посмотрела в карие глаза заезжей знаменитости, усмехнулась и промурлыкала:

— Ковбой, а что, если меня это вполне устраивает, а?

Некоторое время после этого в операционной царила практически полная тишина, а потом Рой, тяжело дыша, отскочил от стола, пригладил всклокоченные волосы и мрачно уставился на румяную и улыбающуюся Лори.

— Ведьма ирландская! Совести совершенно нет. Бесстыдница, ты же даже костюмчик после стриптиза не сменила! Разве это юбка? Это пояс от юбки…

— Рой?

— Что тебе?

— Что это с тобой?

— Не знаю. Отстань. И вообще, чего ты здесь разлеглась?

— Ты меня привязал.

— Я тебя привязал, ПОТОМУ что ты разлеглась.

— Я устала. Весь день на ногах. Развяжи.

— Пообещай.

— Ни за что. Я и так согласилась на компромисс.

— Лори Флоу, я клянусь, ты об этом пожалеешь. Я отравлю тебе эти полгода! Ты не представляешь, как я умею капризничать.

— Знаешь, чего я совсем не понимаю?

— Чего?

— Почему ты так яростно сопротивляешься предложениям и просьбам здесь остаться. Ну, возможно, я могла бы понять: здесь мало возможностей, далеко от цивилизации… но ведь, насколько мне известно, ты фанат своей профессии? То есть теоретически тебе должно быть все равно, где лечить…

— Я не могу остаться в Литл-Соноре! Не могу, ясно тебе?

— Нет.

— Тугодумка! О господи, какая же дурацкая ситуация…

— Рой, развяжи меня, я писать хочу.

— Избавь меня от подробностей!

Рой Роджерс сердито содрал с ее запястий пластырь и на всякий случай отскочил подальше. Лори Флоу грациозно спрыгнула со стола и потянулась, благодаря чему и без того короткая юбка поднялась до совсем уж невозможных высот, а под золотистым топом обнаружился куда более золотистый живот с бриллиантовой капелькой пирсинга возле пупка. Рой нервно сглотнул.

— Доктор Флоу, у меня родилось странное подозрение, что вы меня соблазняете.

— Доктор Роджерс, ваши подозрения не беспочвенны. Сама не знаю, что со мной. Видимо, правы древние.

— В каком смысле?

— В смысле, любовь зла, полюбишь и козла.

— Ах ты…

— Пошли домой, а? Мне на прием через… уже через три часа.

— Проклятье! Ну и мальчишник вышел. Надеюсь, папе тоже влетело по пятое число.

— Не надейся. Твоя мать умная женщина. Даже непонятно, как это у таких умных родителей…

— Лори Флоу! На сегодня с меня хватит! Ты мне надоела, ясно? Увидимся на работе.

— Не забудь — в двенадцать в моем кабинете.

— Тебя проводить?

— Еще чего! Да, учти, завтра у нас приходят учредители, так что ты не очень распространяйся о наших с тобой разногласиях.

— А кто у нас учредители? Шериф Кингсли, надо полагать?

— Ну не только он. Мэр Лапейн, его супруга — она, кстати, одна из самых активных членов попечительского совета. Возможно, ты ее помнишь — Эбигейл Бриджуотер. Она…

— Нет!!!

— Что с тобой, Роджерс? Я начинаю волноваться — не заполучила ли я к себе в больницу чокнутого хирурга?

— Эбигейл Бриджуотер?! Мне надо уехать…

— Не валяй дурака. У вас с ней что-то было, да?

— Нет!!!

— Ну и хорошо. Потому что мэр Лапейн старше Эбигейл ровно в два раза и ревнует ее к каждому пню с сучком.

— Только этого мне не хватало. Эбигейл Бриджуотер… Знаешь, Лори, а ты ведь тоже влипла.

— Почему же?

— Потому что Эбигейл, насколько я помню, хлебом не корми — дай устроить чью-нибудь судьбу. Поскольку свою она уже устроила, остаешься ты… и я.

Лори пожала плечами:

— Можешь сказать, что ты счастливо женат и у тебя пятеро детей. Первое обезопасит тебя от Эбигейл, второе объяснит, почему ты согласился поработать полгода в нашей глухомани.

— Ты циник, Флоу.

— Я философски отношусь ко всем явлениям природы, в том числе и к мужчинам. Кстати, что насчет квартиры? Ты действительно хочешь переехать?

— От этих предателей — да! Но к тебе — ни за что!

— Роджерс, тебе очень трудно жить на свете. Все-то тебя обижают, никто-то тебя не понимает.

Он вдруг посмотрел на нее так растерянно, что Лори запнулась. Рой в этот момент выглядел абсолютным мальчишкой. Даже голос его вмиг утратил всю задиристость.

— Ты… правда так думаешь, Лори?

— В смысле?

— Ну… что я капризничаю, да?

— Вообще-то… это немножечко так выглядит. Я не думаю, что это твоя истинная суть, но внешне…

— Знаешь, я сам стал замечать это за собой, но… Ладно, это мои проблемы. Разумеется, никуда я не уеду. Дома полно места, тем более что Бранд улетает через пару дней, а Гай уже завтра, то есть сегодня уезжает на дальние пастбища. Вернутся только на юбилей.

Они вместе вышли из больницы и остановились на холме. На востоке уже разгоралось зарево, но небо над ними все еще оставалось темно-лиловым, усыпанным звездами. Цикады укладывались спать, на смену им в кустах вовсю голосили какие-то особо ранние пташки. Резеду и маттиолу заглушал душистый табак. Рой неожиданно для самого себя улыбнулся.

— Как же хорошо! Лори, неужели ты каждое утро встречаешь вот с этим великолепием?

— Ну, честно говоря, обычно я встаю чуть позже. Но рассветы у нас действительно хороши. Особенно в прерии. Вот когда я поеду к Гаю в «Эль-Брухедо»…

— Зачем это ты туда поедешь?

— Это дальние ранчо и пастбища. Ковбои не ходят по врачам, но осмотреть их не мешает. Кроме того, я повезу вакцину для коров. Их нужно привить перед выгоном в прерии на все лето.

— Ты еще и ветеринар?

— Там каждый пастух ветеринар, но к моим советам они прислушиваются. Поедем вместе?

— Не загадывай так надолго вперед…

— Рой, ты чего? Это будет через пару-тройку дней. Я хочу успеть на юбилей — меня, между прочим, пригласили. В «Эль-Брухедо» я пробуду дня три, так что на все про все — неделя, не меньше. Пожалуй, тебе и в самом деле лучше остаться. В больнице должен быть хирург. На всякий случай.

— А как вы обходились до этого?

— Я старалась обернуться быстрее, а доктор Грей меня подменял. Как-то обходились. В принципе, если ничего страшного не случится…

— Я был на дальних пастбищах двадцать лет назад. Кошмар какой… Наверное, все изменилось?

— Не угадал. Прерия за последние пять сотен лет вообще не менялась. Индейцев стало меньше, а так…

— Чирикахуа и Недн-Хи. Люди-воины. Папа о них мог рассказывать часами. В молодости он объехал верхом всю южную границу, видел настоящие индейские стоянки и деревни. Говорить мог, как настоящий апач. И всегда их жалел. Говорил, что техасские рейнджеры — национальная гордость Америки — были кровавыми убийцами, истреблявшими индейцев, словно животных.

— Дядя Кейн — замечательный человек. Рой, я пошла спать.

— Куда?

— Вот мой дом. Вон там, на втором этаже, моя комната. В ней моя кровать.

— А почему свет горит?

— Потому что мои мама и сестрица ждут, когда я расскажу им подробности сегодняшнего вечера.

— О, Литл-Сонора! Узнаю тебя, город, лишенный утренних новостей. Ни один новостной канал не догонит по скорости языки местных…

— Рой Роджерс! Мы говорим о моей матери и моей сестре.

— Ладно, не сердись. Спокойной ночи, вернее, доброго утра. Да, Лори…

— Что тебе еще?

— Я хотел сказать… Отличная работа, коллега. Вы — прекрасный врач.

— Спасибо. До встречи.

Она приподнялась на цыпочки и поцеловала его в щеку, а затем побежала по светлеющей в утренней мгле песчаной дорожке. Рой стоял и смотрел ей вслед.

Уже очень давно у него не было так легко и спокойно на душе.

8

Лори. Семейный шабаш

Вообще-то, входя в дом, я изо всех сил надеялась, что эти неугомонные Флоу — моя мать и моя сестра — все же улеглись спать, потому что всем человеческим силам положен предел, и ни одна новость в нашем городке не стоит того, чтобы ложиться на заре. Ну то есть мне так кажется. Особенно если вам и вставать надо тоже на заре.

Мама занялась пекарней двадцать лет назад. С тем же успехом она могла стать мэром, освоить макраме или начать разводить карпов: уверена, что во всех этих начинаниях ее ждал бы успех. Мама Меган — истинная ирландка. Много упрямства, умение и желание учиться новому и явное благоволение небес, иначе говоря, удача. Пекарня Меган славится на весь наш городок совершенно заслуженно — тут вам и свежий хлеб с утра, и домашнее печенье, и булочки с корицей. Чикита, в смысле Салли, помогает маме лет с пяти…

Ну естественно, я ошибалась. Они и не думали ложиться, ужасные бабы. Сидели и травили анекдоты, перед ними на большом блюде лежали остатки имбирных рогаликов, а аромат кофе… что ж, новичок может принять жидкость, находящуюся в кофейнике, за кофе, но только в первые минуты. Стоит попробовать эту черную и густую субстанцию, как сразу понимаешь, что сердечный приступ тебе практически гарантирован. Только мои мама и сестра могут пить этот гудрон без всякого вреда для себя. Соответственно, и спят они мало.

Я встала в дверях гостиной, и мама Меган восхищенно прицокнула языком.

— Что за ласточка, что за девочка! Салли, посмотри, какая красавица у тебя сестра. Бабушка была бы довольна.

Бабушка Кейра, дай Бог ей здоровья и долгих лет жизни, живет в Ирландии, в городе Роскоммон, ей девяносто три, у нее до сих пор свои собственные зубы и ум, по остроте значительно превосходящий хваленые бритвы «Жиллетт». Я не очень уверена, что бабушка Кейра одобрила бы костюм стриптизерши, хотя широтой взглядов она действительно славится на всю округу. Достаточно сказать, что в возрасте семидесяти пяти бабушка Кейра стала сознательной и верной фанаткой группы «Аэросмит», а уж насчет Боно из «Ю-Ту» — и говорить нечего! Она зовет его сыночком…

Чикита окинула меня критическим взором и хмыкнула.

— У тебя такой вид, будто ты провела эту ночь с взводом…

— Заткнись. И почему это вам не спится?..

— Потому что мы тебя ждем. Рассказывай, как все прошло. Мне в пекарню пора.

Иногда я завидую Чиките. Семнадцать с половиной — это семнадцать с половиной, сразу видно. Весь вчерашний день она моталась по округе на мотоцикле, устраивала приезжую стриптизершу на своем ранчо — да-да, у Чикиты собственное ранчо, доставшееся от отца. Папа наш уехал из этих мест очень давно, восемнадцать лет назад. О рождении Чикиты он узнал от приятелей-дальнобойщиков. Зная характер мамы Меган и справедливо предполагая, что она его все равно на порог не пустит, папа, хоть и на расстоянии, сделал для нас с сестрой все, что мог. Мне от него достались деньги на учебу, Чиките — старое ранчо в шести милях от города, несколько коров и лошадей и довольно симпатичный домик. Как ни странно, а может — вполне логично, но папа угадал с подарками. Я с детства тяготела к знаниям, а Чиките очень нравится возиться с ранчо. Более того, в последнее время оно даже начало приносить доход…

Так о чем я? Ах да, о возрасте моей сестры. Так вот, она носилась вчера весь день, потом всю ночь просидела с мамой в ожидании меня, а через полчаса отправится в пекарню — растапливать печи и ставить первую партию хлеба. Еще через пару часов к ней присоединится мама — и над Литл-Сонорой поплывет божественный аромат горячих булочек с корицей…

Надо быть идиотом, чтобы не любить этот город!

— Чего? Ты про кого это?

Я посмотрела на ближайших родственниц и сообразила, что последнюю мысль высказала вслух. Теперь от них не отвяжешься.

— Я о Рое Роджерсе.

Мама Меган нахмурилась:

— Только не говори мне, что у тебя ничего не вышло и он все равно уезжает!

— Он остается на полгода, но с отвращением. И еще он твердит про то, что не может здесь оставаться, у него какие-то темные делишки с Эбигейл Лапейн, он божественно целуется и сделал великолепную операцию малышке Сэнди Викерс.

— Ого! Немудрено, что у тебя такой ошалелый вид. Салли, налей ей ликерцу.

Ликерец — это для отвода глаз. Как девушка честная, не могу не признаться: это чистой воды самогон из яблок и малины. В смысле, он сладкий и пахнет малиной, а на вкус — как шипучий яблочный сок, но при этом горит синим пламенем и сбивает с ног даже самых стойких мужчин. Женщины Литл-Соноры каждый день благословляют маму Меган за то, что она избрала профессию хлебопека, а не, скажем, пивовара…

Я приняла из рук сестры крошечную рюмку с зеленоватой жидкостью и вздохнула. По всем законам Соединенных Штатов маму должны были бы лишить родительских прав и отправить нас с Чикитой под опеку государства… все дело в том, что Литл-Сонора находится слишком далеко от цивилизации. Здесь все друг друга знают и друг за друга горой стоят. То, что в Хьюстоне нарушение закона, у нас проявление здравого смысла.

Ликерец прокатился огненной волной по моему истерзанному организму, и сразу потеплело на душе, ноги сделались ватными, а в голове возникла приятно позвякивающая легкость. Я плюхнулась на мягкий диван, и Чикита принялась стягивать с меня ботфорты. Мама пытливо вгляделась в мое умиротворенное лицо.

— Так, значит, своего ты добилась, но только на полгода? И что теперь?

— Теперь введу его в курс дела и начну рассылать письма по клиникам — клянчить деньги и оборудование под имя Роя Роджерса.

— Я не совсем об этом. Что у вас с ним?

— Как — что? Ничего, естественно.

— Но ты уже знаешь, что он божественно целуется. Нестыковочка!

— Ну, мам, я же должна была поддерживать образ разгульной стриптизерши.

— Врешь.

— Хорошо, вру. Потом мы тоже целовались. Видишь ли, это все от злости и из вредности, поэтому ничего серьезного…

— А что с малышкой Сэнди?

— Аппендицит. Не слишком сложная операция — но вы бы видели, КАК он ее провел!

— Упаси нас боже от такого зрелища. Слушай, а что ты там насчет Эбигейл?

Будьте уверены, мои домашние ведьмы не упустят ни крошки информации и вытянут из вас все, что вы знаете или просто предполагаете.

Чикита склонила кудрявую головку на плечо и проворковала:

— Эбигейл Бриджуотер училась с Роем Роджерсом в одном классе.

— Это как — ей же тридцать два…

— Ну рядом с мэром ей может быть хоть двадцать пять, но на самом деле — тридцать шесть. У Джои хранятся все школьные альбомы его братьев. Мы с ним прикалывались, когда смотрели. Например, Люси Фарроуз была…

— Салли, тебя ждут холодные печи. Лори, детка, иди усни. Тебе в больницу через три часа. Что касается Роя Роджерса… пожалуй, я переговорю с Исой.

— Думаешь, она сможет повлиять на сына?

— Нет, не думаю. Исабель предпочитает метод кнута и пряника. С лошадьми это проходит, с людьми — редко. Рой упрям и самолюбив. Такие люди обычно делают все наоборот. То есть, возможно, если предложить Рою Роджерсу уехать, потому что он не справляется, он останется из чистого принципа. Ладно, это мы еще продумаем. Лори, спать! Салли, исчезла!

Я поднялась на второй этаж и рухнула поверх застеленного покрывала на свою кровать. Сон накрыл меня черной подушкой, и проблемы временно отступили на второй план…

Что-то мама подмешивает в свои ликерцы. Я встала через три часа свежей и выспавшейся, словно провела в постели часов пятнадцать — это у меня такая профессиональная мечта, выспаться…

В семь тридцать я уже шагала по залитым солнцем улицам Литл-Соноры, весело раскланиваясь с соседями. У нас принято рано вставать — большинство горожан работают на земле или на ранчо, остальные занимаются их обслуживанием, так что мистер Перкинс уже расставил столы и стулья под клетчатым навесом своего маленького кафе, Эмили Грин поменяла вывеску на аптеке с «Закрыто» на «Открыто», лавочки и магазинчики открывались друг за другом по всей улице…

Улиц у нас много, целых пять. Однако вся культурно-потребительская жизнь сосредоточена на Главной улице. От этой городской артерии отходят маленькие уютные улочки и переулки, а выводит она аккурат на холм, где и стоит моя драгоценная больница.

Я вошла в вестибюль, и со мной тут же произошли две важные вещи. Во-первых, я вспомнила, что забыла надеть лифчик под футболку. Во-вторых — мне навстречу шагнул Рой Роджерс.

Как следует смутиться по поводу первой мысли он мне не дал, потому как немедленно сгреб в охапку и увлек в заросли рододендронов. Рододендроны — подарок тетушки нашего мэра Лапейна. Старушке восемьдесят восемь, и она страстная любительница декоративных цветов. Рододендроны уродились у нее два года назад, причем в каких-то промышленных количествах. Мисс Лапейн (тетушка мэра посвятила всю жизнь исключительно растениям) решила осчастливить ими все общественные учреждения города, но если в маминой пекарне они сразу же загнулись от жары, то в больнице прижились и разрослись еще пуще. Темно-зеленые листья глянцево сверкали, яркие цветки радовали глаз — и первый этаж больницы обзавелся зимним садом.

Короче, в заросли этого самого зимнего сада меня и увлекли крепкие руки лучшего хирурга штата Техас Роя Роджерса. Здесь, в зарослях, он прижал меня к стенке своим телом и погрозил кулаком.

— Проронишь хоть звук — убью.

— От-пус-ти… сейчас… же!

— Молчи, говорю!

— Завизжу!

— Поцелую!

— Укушу!

— Да что ж это за наказание такое?! Смотри, сама напросилась.

С этими словами он бесцеремонно подхватил меня под попу, приподнял и начал целовать, да так, что я при всем желании не могла произвести ни единого звука — только сдавленное мычание.

Видимо, мычание вышло громким, потому что буквально через минуту зашуршали листья рододендронов и прекрасно знакомый мне голос мелодично удивился:

— Ло-ри? Бож-же мой! А кто эт-то? Ой! Рой! А что эт-то вы дел-лаете?

Рой глухо застонал и выпустил меня из рук, после чего повернулся и изрек:

— Доброе утро, Эбигейл! Рад тебя видеть. Мы тут целуемся, как видишь.

Эбигейл Лапейн немедленно приняла соответствующую позу и застыла в образе «Статуя, изображающая красавицу в высшей стадии изумления». Возможно, тут стоит кое-что пояснить.

Оговорюсь сразу: мы все здорово зависим от Эбигейл Лапейн. Наша больница создана на пожертвования и существует во многом благодаря тому, что Эбигейл Лапейн, жена нашего мэра, носится по различным светскими мероприятиям и выбивает для нас финансирование. В этом ее несомненная заслуга, и за это мы все — я имею в виду здравомыслящих людей — прощаем Эбигейл очень многое.

Господь наградил Эбигейл, дочь полковника артиллерии в отставке Бриджуотера, неземной красотой. Золотистые локоны, ярко-голубые глаза размером с блюдечко, фарфоровая прозрачная кожа, формы античной богини, рост топ-модели. Алые губки, жемчужные зубки, длинные ресницы, очаровательный носик, ушки, напоминающие морские раковины… Если вы увлекаетесь дамскими романами, выберите свои самые любимые, возьмите оттуда описание самых распрекрасных красавиц, смешайте в одном флаконе, взболтайте — и перед вами Эбигейл Бриджуотер.

Однако Господь в неизбывной доброте и мудрости своей ничего не делает слишком. Неземная краса Эбигейл Бриджуотер уравновешивалась — а злые языки утверждали, что и с перебором, — ее столь же феерической глупостью. Эбигейл умела связно разговаривать либо про наряды и драгоценности, либо по бумажке. Читала исключительно глянцевые журналы, причем если почта запаздывала, то бедняжка Эбигейл не отчаивалась — просто перечитывала старые номера.

Чувство юмора у нее отсутствовало в принципе, все сказанное она понимала только в буквальном смысле, и злые люди — никому не говорите, но это были моя сестра Чикита и ее дружок Джои Роджерс — однажды на заседании городского совета подсунули ей-таки бумажку, на которой с обеих сторон было написано «Переверни!», а потом помирали со смеху, глядя, как Эбигейл добросовестно переворачивает бумажку… Раз двадцать перевернула, пока шериф Кингсли не отобрал у нее это безобразие.

Разговаривала Эбигейл так, как разговаривала бы кукла Барби, получи она такую возможность. Ухитрялась растягивать согласные, хлопала ресницами, помогая самой себе произнести трудные слова типа «инвестиция» или «кардиология», всплескивала ручками и забывала, о чем речь, если предложение выходило слишком длинным. Боялась мультфильма про Белоснежку — «там глазки в темноте!» — и плакала, когда смотрела про Бемби. Обожала чупа-чупсы, открытки с котятами, розовый цвет и фоторепортажи о великосветских свадьбах.

Кстати, в девках она ходила очень долго. Отчасти виноват в этом был папаня-полковник.

В отличие от дочери мистер Бриджуотер обладал если и не воображением, то здравым смыслом. Он прекрасно понимал, что с таким уровнем интеллекта Эбигейл уготована одна дорога в жизни — выгодное замужество. Полковник безжалостно пресекал все неперспективные романы дочери, встречал ее из школы, не пускал на вечеринки — одним словом, тиранил бедняжку, как мог.

И дождался своего звездного часа! Пять лет назад — я тогда работала в Чикаго и новости узнавала из захватывающих писем мамы — наш новоизбранный мэр Лапейн, тогда вполне бодрый мужчина шестидесяти семи лет — заметил белокурую фею на празднике, посвященном Дню независимости, и влюбился, как мальчишка.

Лапейн в наших местах появился недавно, перебравшись из Аризоны. Был он холостяком, вполне приличным дядькой, и его даже начали жалеть, когда вопрос со свадьбой стал делом решенным. Однако моя мама Меган придерживалась иного мнения.

— Эбигейл, конечно, глупа как пробка, но зато у нее нет воображения. А воображение — это самая вредная вещь для девки. Начнет представлять себе разных принцев — и ну шарахаться из койки в койку, замуж выходить… за что ни попадя! А Эбигейл — она выйдет за своего старичка и станет ему верной женой до конца дней его. Вот увидите, они будут счастливы.

И как в воду глядела, само собой. Мэр расцвел рядом с красавицей женой, а Эбигейл… Эбигейл звала его «слоником», сама гладила ему сорочки и выглядела абсолютно довольной и счастливой.

Она и была довольной и счастливой, и именно в этом крылась главная опасность для окружающих. Потому как Эбигейл Лапейн, осознав, что она теперь первая леди Литл-Соноры, вовсю взялась творить добрые дела. И, само собой, больше всего при этом упирала на устройство чужих судеб. Постоянно устраивала кому-то свидания, знакомила молодых людей с «приличными девушками», опекала всех матерей-одиночек нашего городка. Я лично еле увернулась от трех выдвиженцев Эбигейл — один из них, Фил, был внучатым племянником мэра и страдал боязнью открытых пространств, другой — Мэтью — увлекался буддизмом и признавал только тантрический секс, третий — Арни — писал стихи в стиле: «Вот лист сошел с ветвей — сойду и я с ума. Как потаенны тайны бытия!» Тяжелее всего вышло с поэтом — я девушка по натуре отзывчивая и добрая, и потому он читал мне свои опусы по телефону ночами. Я крепилась три месяца — потом подговорила Чикиту взять трубку вместо меня. Что уж она ему брякнула, не знаю, но звонки прекратились, а потом Эбигейл рассеянно сообщила, что «милый Арни» избрал путь уединения и лечится в данный момент в закрытом санатории…

Как бы там ни было, мы с Эбигейл были как бы подружками, поскольку, как уже было сказано, к больнице Литл-Соноры она имела самое непосредственное отношение. А вот Рой Роджерс при упоминании ее имени впал в панику…

И вот именно эта Эбигейл сейчас стояла и таращилась на то, как Рой Роджерс целуется со мной в зарослях рододендронов!

9

Рой. Анатомия порока

Домой он пришел на заре, потому как после расставания с Лори еще немного побродил по округе, узнавая родные места заново и радуясь этому. Он вошел в родной дом на цыпочках, прокрался в кухню, потому что очень хотел есть…

… и выяснил, что практически вся семья в сборе.

Мама сидела между столом и плитой и время от времени подкладывала на протянутые тарелки горячие блинчики с мясом и подливала кофе в большие глиняные кружки. За столом восседали Бранд и Гай — оба плечистые, крупные, обстоятельные. Удались они в папу — и ели так же, как он: много и неторопливо.

Джои примостился между холодильником и окном, у его ног сидели неразлучные друзья — шотландский терьер Миксер и кот Блендер — и гипнотизировали юного хозяина в надежде, что он таки заснет и выронит изо рта кусок блинчика…

Папа в кухне присутствовал опосредованно — его могучий храп доносился аж со второго этажа. Рой обреченно прошествовал к мойке и стал намыливать руки — как привык, каждый палец в отдельности, потом всю кисть…

Бранд невинным голосом поинтересовался:

— Мам, а что ж Лори замуж-то не вышла?

— Не знаю. Честно говорящей мало кто из наших дураков подходит. Лори — девочка стоящая. Серьезная, умная, красивая… Да и какие ее годы.

— Ну в ее годы у тебя было уже трое нас. Скажи, Гай?

— Угу. Но Лори и в самом деле золотая девчонка. Я бы сам на ней с удовольствием женился, только робею. Нехорошо, когда жена знает не только внешние приметы мужа, но и его внутреннее строение.

— Ха-ха-ха!

— Хи-хи-хи!

— Дурачье! Рой, садись завтракать.

— Спасибо, ма. Джои, не терзай зверей, дай им пожрать.

— Они лопнут. Ты сам ешь. Тебе надо восполнять потерю белка.

— Сейчас врежу. И вы заткнитесь. Ржут, как кони…

— Перестаньте, мальчики! Гай, яичница готова.

— Спасибо. А вообще, я думаю, ей нужен муж из своих. Ну из докторов. Это же правильно — вот папа женился на маме, потому что они оба любят лошадей. У тебя, Бранд, невеста миллионерша, потому что вы оба любите бабки, моя Кэл выросла на ранчо и терпеть не может город, как и я, а Джои с Чикитой Флоу — прирожденные преступники…

— Минуточку! Попрошу занести в протокол: я с несовершеннолетней Салли Флоу, она же Чикита, она же Гнев Господень, она же Божеское Наказание, никаких интимных связей…

— Брось, Джои. Вы же созданы друг для друга, это с детства было видно. Лори, конечно, труднее. Все ее тутошние врачи уже женаты, не за доктора же Грея выходить…

Рой отправил в рот последний кусок блинчика, прожевал и проглотил его, а потом сказал преувеличенно громко:

— Спасибо, ма! Все, как и всегда, уж-жасно вкусно. Жаль, что братья не пришли…

Бранд и Гай захихикали. Исабель погрозила им свернутым полотенцем.

— У, жеребцы! Не обращай на них внимания, Рой. Они просто языками мелют. Лори — девушка честная…

— Мам! Уймись. У нас была операция…

— Так-так, очень интересно. А первичный осмотр?

— Дурак. У Сэнди Викерс был аппендицит. До половины третьего мы оперировали. Потом я проводил Лауру Флоу домой, что, по-моему, естественно. Она еле держалась на ногах.

— Довел девку…

— Нет, это невозможно! Гай! Сейчас как дам в нос!

— А я маме скажу. Да ладно, не злись. Лори и правда девка хоть куда. Чего ты так сопротивляешься?

Рой отмахнулся от Гая и мрачно изрек:

— Вдобавок ко всем безобразиям выяснилось, что Эбигейл Бриджуотер теперь в попечительском совете больницы.

— Полоумная Эбигейл? Ну да. Она же теперь мэрская жена. Ты и не знал…

Бранд кашлянул:

— Гай, позволь мне быть грубым. Ты на своем ранчо совсем отупел.

— Чего… ах это… Рой, братишка, тому уж двадцать лет прошло, не меньше. В головке Эбигейл мысли дольше двух часов не держатся, не боись.

Джои торопливо подался вперед и завертел головой, поглядывая то на Гая, то на Бранда.

— А что было двадцать лет назад, а? Ну не будьте гадами, расскажите! Меня же еще на свете не было, иначе бы я узнал и без вас…

— Перебьешься.

— Рой, ты с Эбигейл…

— Шел бы ты спать, дитя.

— Нет, ну правда?

Рой отодвинул стул, резко встал.

— На сегодня с меня семьи хватит. Мам, прости, я пойду посплю хотя бы часик. В больнице меня ждут в двенадцать, но я пойду пораньше, хочу освоиться на новом рабочем месте. И Сэнди надо проведать.

Исабель ласково кивнула.

— Иди, сынок. И не сердись на братьев. Они тебя любят. Правда, мальчики?

— Терпеть не можем!

— Не-на-ви-дим!

— Рой-дурачок!

— Я тоже вас очень люблю. Пока!

Он поднялся в свою старую комнату и улегся прямо поверх покрывала, кипя от бессильной ярости на братьев, как и много лет назад. Впрочем, как и много лет назад, ярость быстро улетучилась, а вместо нее пришли воспоминания.

Он в полной мере вкусил прелестей положения самого младшего в семье. Разница в возрасте со старшими братьями была невелика — но и Бранд, и Гай были слишком крупными, слишком шумными, слишком властными. Сколько Рой себя помнил, ему всегда и во всем приходилось догонять…

Строго говоря, он все в жизни делал назло или вопреки чему-то или кому-то. Даже врачом стал из принципа, хотя на первом же курсе медицинского колледжа грохнулся в обморок при посещении прозекторской. Превозмогая тошноту, резать лягушек и мышей. Ходил на городские бойни Остина, чтобы приучить себя к виду крови. Это было не первое преодоление в его жизни, он привык.

Он научился плавать, потому что Гай смеялся над ним. Стал хорошим наездником, потому что в корале отец звал его «девчонкой». И потерял невинность, потому что Бранд снисходительно звал его «мой непорочный братик».

Эбигейл Бриджуотер в классе сидела чуть позади и наискосок от него. Рой устанавливал в пенал крошечное зеркальце из детского микроскопа и рассматривал ноги Эбигейл — длинные, стройные, загорелые, с тонкими щиколотками и мускулистыми бедрами… Дальше, под юбкой, светлело запретное, туда смотреть было стыдно и нельзя, но он не мог оторвать глаз от зеркала, и однажды Эбигейл это заметила.

Она не рассердилась, но вести себя стала по-другому. Часто подходила к нему перед уроком, когда Рой уже сидел за партой, наклонялась, показывая что-то в тетради, спрашивала о чем-то — а он не слышал ни звука, потому что в ушах гремела кипящая от возбуждения кровь и прямо перед глазами в вырезе блузки была грудь Эбигейл, загорелые гладкие полушария, соблазнительно подхваченные ослепительно-белыми кружевами лифчика…

Дальше — больше, и на школьных вечерах они танцевали вместе, и Эбигейл прижималась к нему всем своим горячим идеальным телом, а он почти терял сознание от ее запаха, от жара кожи, от дикого желания, которому еще не знал определения.

Она снилась ему в горячечных снах, голая, прекрасная Эбигейл. Во сне он все умел и все мог, он такое с ней вытворял во сне, что ни одному «Плейбою» не снилось. Но в жизни все не так, как во сне, и Рой продолжал заикаться и робеть в разговорах с Эбигейл Бриджуотер, никак не мог набраться смелости и позвать ее на свидание…

В тот вечер Эбигейл позвонила и нарвалась на Бранда, который устраивал вечеринку с друзьями по случаю отсутствия мамы и папы. Эбигейл и Бранд мило щебетали с полчаса, пока Рой сгорал от ревности и зависти, мыкаясь в дверях комнаты, а потом Бранд отдал ему трубку, но из комнаты не вышел. Эбигейл что-то спрашивала — Рой односложно отвечал, дико стесняясь старшего брата. В конце концов она разозлилась, крикнула, что пойдет на реку одна, бросила трубку. Рой и так чувствовал себя самым несчастным на свете человеком, а в этот момент еще и Бранд горестным голосом сообщил своим друзьям, заглянувшим в комнату:

— Полюбуйтесь на моего непорочного братца! Тюфяк, каких свет не видел. Телка из трусов выпрыгивает, чтобы он ее заметил, а у него, понимаете ли, уроки! Рой, малыш, может, у тебя проблемы? Поделись со старшими…

Если бы в тот момент перед Роем была бы каменная стена — снес бы и стену. Он вылетел из дома, провожаемый ехидным смехом старшего брата, помчался вслепую, никого и ничего не замечая на своем пути.

А Эбигейл ждала его на берегу реки в своем стареньком «форде», подаренном папой…

Конечно, все было совсем не так, как в снах. Он ничего не умел, стеснялся собственного тела, боялся ее наготы — и дико, страстно желал ее, Эбигейл Бриджуотер. В ту ночь она стала его первой женщиной, а первым ли был у нее он… Тогда он в этом не разбирался, потом — не задумывался. Во всяком случае, невинность он потерял, как и положено среднестатистическому молодому американцу, на заднем сиденье автомобиля…

С той ночи жизнь волшебным образом переменилась. Эбигейл стала считать Роя своей собственностью, а он никак не мог поверить, что гуляет с самой красивой девочкой в школе. Кроме того, Эбигейл больше всего на свете боялась гнева отца — и потому была бесконечно изобретательна в уловках и хитростях для того, чтобы держать их связь в тайне.

В те годы… хотя, собственно, какая разница? И сейчас в Литл-Соноре невозможно купить презервативы, чтобы об этом не узнал через полчаса весь город. А двадцать лет назад — тем более. В июне, сразу после выпускного вечера, бледная как полотно Эбигейл в панике сообщила Рою, что беременна.

Он всерьез подумывал о самоубийстве — останавливала мысль о маме. Он помнил, как она страшно, бесслезно рыдала на похоронах маленькой дочки, их нерожденной сестренки. Рой не мог причинить маме такую боль.

Он как раз должен был поступать в колледж в Остине, поэтому его отъезд не вызвал удивления. Вместо Остина Рой уехал в Даллас и там нашел частного врача, согласившегося сделать несовершеннолетней Эбигейл аборт… На это ушли все деньги, выданные ему на колледж.

Рой был с ней рядом во время операции, но ничего не запомнил от ужаса. Потом, в машине, по дороге домой, он не мог отвести глаз от бледного, осунувшегося лица девушки, все косился на нее в зеркало. Рой был готов наплевать на все, признаться родителям, выслушать все, что они ему скажут, жениться на Эбигейл…

Эбигейл в ответ на его сбивчивые, отчаянные слова реагировала почти равнодушно:

— Это невозможно, Рой, и ты сам прекрасно это понимаешь. Ты милый мальчик, спасибо тебе за все… но теперь нам лучше расстаться. Ты уезжай в Остин, найди работу и забудь про меня, ладно? И не вини себя ни в чем.

Истинный смысл этой фразы он постиг только через два года. За это время Рой успел поработать на десятке работ, в том числе и санитаром в больнице для душевнобольных, заработал себе нужную для учебы сумму и все-таки поступил в колледж, отучился год и приехал в Литл-Сонору навестить родителей — и Эбигейл Бриджуотер.

Дома в колыбели хохотал беззубым ртом и дрыгал пухлыми ножками его годовалый младший брат Джои, беспрерывно улыбалась помолодевшая красавица мама, отец и Бранд расспрашивали его про учебу, из своей военной части звонил и поздравлял Гай… Эбигейл не подходила к телефону и не появлялась на улице. Рой пытался зайти к ней — суровый полковник Бриджуотер выставил его на улицу и приказал впредь не надоедать его дочери. Расстроенный Рой вместе с закадычным дружком Филом Викерсом отправился на речку, в их детское убежище — песчаную пещеру на обрыве — и там Фил, пряча глаза, рассказал ему правду, о которой и сам узнал совершенно случайно.

Эбигейл Бриджуотер, первая женщина Роя Роджерса, первая его взрослая любовь, оказалась самой обычной стервой. Она с детства дружила с Триш Мэддок, девушкой Фила. Триш была всегда эдакой серенькой мышкой, и Эбигейл вполне устраивала подобная компаньонка. Именно Триш она и выложила без утайки, как здорово обвела вокруг пальца глупого теленка Роджерса и избежала отцовского гнева.

Эбигейл забеременела от одного парня с дальнего ранчо. Ковбои приезжали в Литл-Сонору два раза в год на несколько дней — как следует погулять перед сезоном и закупить все необходимое. Времена Дикого Запада, когда нашествие ковбоев приравнивалось к нашествию саранчи, прошли, теперь они были желанными гостями на танцах и вечеринках. С одним из них Эбигейл, тогда пятнадцатилетняя, и познакомилась. Роман был бурным, но кратким. Чтобы не терять времени и квалификации, в отсутствие своего ухажера Эбигейл принялась присматривать себе нового кавалера, а весной ее ковбой вновь приехал в город, как обычно, всего на пару дней. Что ж, в этот раз он был неосторожен, скажем так. Эбигейл забеременела. Нужно было срочно искать выход. Эбигейл должна была любой ценой найти человека, который вытащит ее из беды — и Рой Роджерс стал именно таким человеком. В скоростном режиме Эбигейл соблазнила его, начала с ним гулять — и через месяц объявила о своей беременности, которой на самом деле шел третий месяц…

Триш молча и с отвращением выслушала легкомысленную исповедь Эбигейл, после чего тихо, пряча глаза, сказала:

— Ну и дрянь же ты!

Эбигейл изумленно уставилась на мышку Триш.

— Чего-о? Что ты сказала?

— Я сказала, что ты дрянь. И я не хочу больше иметь с тобой дело.

— Подумаешь! Да была мне охота ходить с такой уродиной. У тебя и парня-то никогда не было, вот ты и завидуешь.

— Чему завидовать, Эбигейл? Тому, что ты сделала аборт? Что обманула хорошего парня? Что в результате осталась одна?

— Смотри как она заговорила! Да к твоему сведению, я могу выбрать, кого захочу! Я еще вас всех удивлю, ясно?

— Ясно. Прощай.

— Иди, неудачница!

Триш убежала домой, промучилась всю ночь в слезах, а наутро рассказала все Филу. Теперь он пересказывал это Рою и боялся поднять на друга глаза.

Рой выслушал все совершенно спокойно. Восемнадцать — не шестнадцать, особенно если за плечами у вас работа в психушке, на бойне и в доме престарелых. На многое вы начинаете смотреть несколько под другим углом.

Тогда он хлопнул Фила по плечу и сказал:

— Спасибо, дружище. Знаешь, а я почти рад… Теперь я уеду с чистой совестью и легкой душой.

— А… родители?

— У них есть малыш Джои. Гай скоро вернется из армии и останется в Литл-Соноре. Все будет нормально. Единственное, что меня держало… это Эбигейл. Мне казалось, что у нас с ней может… Одним словом, я ошибся, только и всего. Надо принять этот урок и идти дальше.

Фил посидел молча, щурясь на солнце. Потом сказал негромко:

— А я в армию пойду. Триш как раз доучится, я вернусь — поженимся.

— Уверен в ней?

— В Триш? Как в себе.

— Это хорошо. Повезло тебе. У вас с ней все так… спокойно.

— Ага. И давно. С десяти лет, прикинь? Ей девять было… Я даже не представляю себе жизни без нее.

— Фил, а вы с ней…

— Нет!

— Прости.

— Я не сержусь, Рой. Просто Триш… она еще не готова. Слабенькая она немножко у меня. Ничего, подожду. В армии, говорят, бром дают. А вернусь — в самый раз и будет. Приедешь нашего первенца крестить?

— А то! Кого хочешь, мальчика?

— Не. Девочку лучше. Доченьку.

Хорошо они тогда посидели с Филом, душевно. И Рой даже представить не мог, что это был последний раз, когда они виделись.

Через неделю он уехал из Литл-Соноры, спокойный и странно равнодушный ко всему на свете. С тех пор прошло восемнадцать лет. Конечно, он виделся с родителями. Он приезжал на Рождество и День благодарения…

Но по-настоящему вернулся в Литл-Сонору он только теперь.

Будильник грянул прямо над ухом, и Рой едва не свалился с кровати. Поспал называется.

Холодный душ сотворил из него человека, и вскоре Рой Роджерс вошел в прохладный холл больницы, источая благоухание и свежесть. Поболтал с хохотушкой Лиззи на посту, узнал, как спала малышка Сэнди, потом увидел в окно Лори Флоу и вышел обратно в холл, чтобы встретить ее…

Лори вошла в вестибюль и прищурилась после яркого света, но тут за ее плечом Рой разглядел нечто розовое и белокурое, после чего действовал решительно и молниеносно. Прошли те времена, когда Рой Роджерс не знал, как обращаться с женщинами. Теперь — другое дело.

Лори Флоу была теплая, душистая, сладкая на вкус и упругая на ощупь. Отличное сочетание, особенно когда вокруг рододендроны. Возможно, для достижения лучшего эффекта стоило просто дать ей по голове и залечь в рододендронах на пол, но целоваться было куда приятнее.

Поцелуи настолько взбодрили его, что Рой почти бестрепетно повернулся на голос, раздавшийся за спиной. Повернулся — и уперся взглядом в ледяные озера голубых глаз.

Эбигейл Бриджуотер, в замужестве Лапейн, могли считать дурой, говорящей куклой Барби, тупиком эволюции — кем угодно! Но только Рой Роджерс знал точно: перед ним сейчас стоит умный и жестокий враг.

Женщина становится беспощадной, если прошлое начинает угрожать ее настоящему, грозя лишить будущего…

10

Эбигейл. Как страшно быть блондинкой…

Она ненавидела свой цвет волос.

Она ненавидела розовый цвет, кукол Барби, кошачью вонь, сладкие духи и слово «прелестная».

Мать ни черта не понимала. Мать всю жизнь моталась за папашей по базам и уже очень давно превратилась в еще одного солдата папашиного подразделения. Вся разница в том, что солдаты увольнялись из армии, а мать служила пожизненно.

Распорядок дня у них в доме был армейский, правила — армейские, обстановка — армейская. Правильно, как в казарме, застилать постель маленькая Эбигейл научилась в четыре года.

Папаша, разумеется, рассчитывал на сына, но вышел облом — родилась Эбигейл. Мать плохо перенесла роды, потом все болела и болела, а когда Эбигейл исполнилось пять лет, на целый год легла в больницу. «Нервная горячка» — так это называли соседи, и гладили Эбигейл по голове, и дарили леденцы.

Она ненавидела леденцы. От них болели зубы.

Папаша заботился о ней, как умел. Вызвал на помощь свою сестру-святошу Мэри Энн из Канзаса. Тетка явилась прямиком из девятнадцатого века — серые платья с глухими воротничками и подолом до пола, волосы свернуты в тугой кукиш на голове, единственная косметика — гусиный жир, чтобы не трескалась кожа рук, да касторовое масло — чтобы ресницы были гуще.

За касторовое масло, кстати, спасибо ей. Ресницы у Эбигейл и впрямь вымахали аж до середины щек. А вот самой тетке это не помогло.

Во-от… Потом мать выписали из больницы, но тетка уж прижилась к тому времени в доме, уезжать не захотела. Они с папашей начали командовать на пару, а мать все сидела в своей комнате, только по воскресеньям гуляла вместе с теткой по главной улице.

Эбигейл росла себе и росла. То, что ее все жалеют, ее раздражало. Соседей она иногда прямо ненавидела за эту дурацкую жалость. И еще ненавидела, когда ее трогают за голову, а окружающих было хлебом не корми — дай погладить белобрысые кудряшки и назвать «прелестным ребенком».

К двенадцати годам начались прыщи — тетка мазала их керосином, очень щипало, — и рост груди. Грудь прям так и перла, а сама Эбигейл — нет. Тетка опять же купила ей первый лифчик — лиловый ужас из плотной бумазеи. Разумеется, любимой забавой мерзавцев одноклассников стало нащупывание на спине у Эбигейл застежки лифчика и дальнейшее щелканье ею. Одно время у нее на спине даже синяк был, долго не проходил…

А потом она неожиданно стала красавицей. Эбигейл очень хорошо запомнила этот день — с самого утра в ванной она посмотрела мельком в зеркало и застыла, пораженная.

Ненавистные белобрысые пакли очаровательной копной рассыпались по точеным плечам, кожа отливала перламутром, в больших темно-голубых глазах плескалась ленивая нега… Эбигейл впервые рассматривала саму себя в зеркале с удивлением и восторгом.

Одноклассники тоже переменились, как по волшебству. Мальчишки перестали приставать к ней лично, но зато принялись выпендриваться перед ней кто во что горазд. Ходили колесом, дрались, норовили упасть к ней на парту. Эбигейл это веселило и раздражало одновременно. Иногда у нее создавалось впечатление, что в школе ее постоянно окружает жужжащий рой надоедливых пчел.

Потом с ней поссорились все подружки. К тому времени Эбигейл уже многое понимала и потому встретила предательство женской половины класса с насмешливой улыбкой. Эти курицы ей завидовали! Совершенно естественно — ведь перед ними никто не выпендривался, валентинок ведрами им никто не посылал, да еще и брекеты у них у всех были на зубах, а это жуткое зрелище…

Папаша тоже как-то переменился. Раньше все больше команды отдавал, а теперь присмирел, все косился в ее сторону и о чем-то размышлял. Деньги стал давать карманные. Эбигейл откладывала их и терпела, а к Рождеству — и своему четырнадцатилетию — выписала по каталогу изумительной красоты нижнее белье. Настоящий кружевной комплект, с поясом и корсетом. Впервые примерив его в ванной комнате, Эбигейл Бриджуотер окончательно убедилась в том, что равных ей по красоте в этом городишке нет.

Теперь все ее мысли были заняты только собой и нарядами. На драгоценности денег не было, поэтому практичная Эбигейл о драгоценностях пока и не думала. Она внимательно следила за распродажами и различными акциями, подбирала себе гардероб с тщательностью суперзвезды — естественно, на учебу времени не было. Эбигейл было наплевать на это. Мать окончила аж университет — и что, это сделало ее счастливее?

Дочь профессионального военного, она научилась прятать свои истинные мысли и чувства под камуфляжем. Основной, каждодневной, так сказать, маской стало обличье дурочки-блондинки. Эбигейл хлопала длинными ресницами, таращила голубые очи и складывала губки бантиком. Учителя-мужчины млели и ставили высший балл, женщины обреченно и понимающе вздыхали и ставили «посредственно».

Отец становился все задумчивее, мать окончательно перешла в разряд домашних привидений, а тетка… тетка как-то попыталась отобрать у Эбигейл косметичку и спрятать джинсовую мини-юбку. Эбигейл рыдала и билась головой об пол (осторожно), после чего отец заперся с теткой в кабинете и долго орал что-то бессвязное. Потом говорила тетка, и Эбигейл, подслушивавшая под дверью, расслышала «ведешь себя, как сутенер», «ты еще пожалеешь» и «дешевая шлюха». Через два часа папаша молча погрузил чемоданы тетки в багажник старого «форда» и навсегда увез Мэри Энн из Литл-Соноры.

Без тетки жизнь началась и вовсе прекрасная. Эбигейл больше никто не трогал, она сама потихоньку переставила все у себя в спальне, из теткиной смежной комнаты сделала гардеробную — словом, зажила по-человечески. Папаша вел себя хорошо, если не считать того, что он крайне ревниво и жестко относился к появлению в доме одноклассников Эбигейл мужского пола. Ну и не надо. Какой смысл встречаться с парнями дома, если вокруг на сотни миль раскинулась вполне дикая природа с красотами, свежим воздухом и полной, так сказать, конфиденциальностью?

В пятнадцать она познакомилась с Джимми. Он был совсем взрослым парнем, Джимми Ли. Ему было двадцать пять лет — почти старик. Эбигейл справедливо рассудила, что невинность терять стоит, но только незаметно и под руководством опытного тренера, — и отдалась Джимми Ли на второй день знакомства, после танцев.

Секс оказался забавной, немного утомительной и совсем не страшной штукой. Эбигейл философски отнеслась к собственному грехопадению, а вот Джимми Ли едва с ума не сошел от беспокойства. Связь с несовершеннолетней, да еще и дочерью уважаемого в городе человека… нет, Джимми Ли был совершенно не расположен афишировать эту связь, что Эбигейл очень устраивало.

Джимми Ли отбыл на дальние пастбища, а Эбигейл ударилась во все тяжкие. Искусство обольщения она оттачивала на сверстниках и парнях постарше, но всегда соблюдала крайнюю осторожность, не переходя последней границы. В результате на шестнадцатилетие сразу три парня подарили ей, сопя и смущаясь, золотые цепочку, колечко и сережки, а отец отдал старый «форд» в ее безраздельное пользование. Красота наконец-то начала приносить дивиденды.

Весной вернулся Джимми Ли, и Эбигейл с некоторым удивлением поняла, что соскучилась по ДЕЙСТВИТЕЛЬНО горячему сексу. Три ночи, проведенные с Джимми Ли, были изматывающими и прекрасными — но последствия оказались катастрофическими.

Она читала массу глянцевых журналов для женщин и потому признаки этой самой катастрофы вычислила мгновенно и безошибочно. Честно говоря, в первый момент Эбигейл даже подумала о самоубийстве — это был самый подходящий выход для девушки в ее, ха-ха, положении. Однако холодный и могучий ум Эбигейл подавил недостойные приступы паники, и она начала комбинировать…

Ее выбор пал на Роя Роджерса… ну потому, что он ей в принципе нравился. Он очень смешно на нее смотрел, и даже в зеркальце за ней подсматривал не как похотливый кролик, а как восхищенный зритель. Он ее обожал — а такое преклонение всегда приятно. Эбигейл решила убить нескольких зайцев сразу. Во-первых, ежу ясно, что Джимми Ли ей все равно не пара, во-вторых, семья Роджерс достаточно состоятельна, чтобы покрыть ее позор деньгами, в-третьих… ну, возможно, с Роем у них и в самом деле что-нибудь выйдет…

Разумеется, она его осчастливила, бедняжку. Как смешно он путался в собственных трусах, как сопел и всхлипывал… чистый ребенок. От него и пахло еще совсем по-детски. Эбигейл терпеливо имитировала страсть с последующим оргазмом, шептала Рою какие-то глупости, а сама размышляла, размышляла, размышляла…

Пожалуй, именно в ту ночь она впервые почувствовала нечто вроде неясного пока отвращения к мужчинам. Легкое раздражение, быть может. Тень презрения. И полное осознание своего несомненного превосходства над ними.

Сроки поджимали, и хорошо, что Рой не умел считать — вообще во всех этих делах не разбирался. Эбигейл перестала спать по ночам, начала грызть ногти и жрать ненавистные леденцы тоннами. Наконец он повез ее в Даллас, к врачу, и это было ужасно, страшно, отвратительно, больно, мерзко… но это избавило ее от проблемы, и Эбигейл обрела новый опыт, гласивший: все когда-нибудь кончается, а пережить можно все, кроме смерти. Мысль не новая, но каждый приходит к ней своим путем.

Мальчишка мучился, всю дорогу заглядывал ей в глаза, пытался заговорить, но Эбигейл было слишком хреново, чтобы она могла притворяться. Низ живота терзала тупая, ноющая боль, воспоминания о волосатых руках подпольного абортмахера вызывали тошноту, и Эбигейл невольно перенесла это отвращение и на Роя. Она холодно распрощалась с ним возле своего дома и торопливо поднялась к себе в комнату.

Она была сильная, она скрывала боль, скрывала сильное и продолжительное кровотечение, но аптека в Литл-Соноре только одна… Старая сучка Эмили Грин отловила мать во время одной из редких прогулок по саду и настучала ей, что Эбигейл за последний месяц скупила у нее весь запас ночных прокладок.

Мать давно превратилась в бессловесное и молчаливое существо с отсутствующим взглядом, но на этот раз ее задело за живое. Она пришла в комнату к Эбигейл — и застала дочь застирывающей окровавленные простыни в умывальнике.

За долгие годы молчания миссис Бриджуотер отвыкла принимать решения и потому поступила так, как поступала всю жизнь: отчиталась мужу. Полковник побурел, потом побледнел, потом покраснел — и помчался к Эбигейл.

Памятуя о соседях, он не орал, а сипел, и оттого ругательства выходили еще более мерзкими. Однако Эбигейл спокойно сидела и смотрела на бушующего родителя немигающим змеиным взглядом, а когда воздух в легких полковника закончился, встала и подошла к нему вплотную. В конце концов, она тем более не была заинтересована в разглашении секрета…

— Наорался? А теперь слушай, старый хрыч, что тебе скажу я. Ты больше никогда — слышишь?! — никогда не войдешь в эту комнату без стука и без моего разрешения. Ты больше никогда не повысишь на меня голос. Ты отправишь эту бледную моль в санаторий, где, между нами, ей самое место. Ты откроешь на мое имя банковский счет — и ты больше никогда не будешь вмешиваться в мою личную жизнь!

— Что?! Да ты… да я… Ты… ты…

— Шлюха? О нет. Шлюхи берут деньги и неплохо зарабатывают. Я собираюсь торговать собой, это правда. Но это будет только ОДНА сделка, зато крупная. Самая крупная. Максимально возможная. И для того, чтобы она состоялась, ты будешь молчать в тряпочку и изображать счастливого и строгого папашу, а я — непорочного ангела, воспитанного суровым воякой с золотым сердцем.

— Эбби, я тебя убью…

— Вряд ли. Ты сделаешь все, как я сказала. Знаешь почему? Потому что иначе я заявлю, что все эти годы ты и твоя припадочная сестрица на пару растлевали меня. Что ты подглядывал за мной в ванной, трогал меня за разные места, жил со мной, как с женщиной…

— Эбби, ты чудовище…

— Вовсе нет. А если и да — это ты меня такой сделал. Мать и ты — я была вам не нужна. Кто из вас поинтересовался моей жизнью? Кто из вас проявил ко мне любовь? Внимание? Мать пятнадцать лет занимается тем, что лелеет свою выдуманную болезнь. Ты озабочен только тем, как бы вовремя сбыть меня с рук, удачно выдав замуж. О да, для этого пригодилась бы моя девственность, но тут уж извини! Впрочем, можешь раскошелиться на операцию — сейчас это запросто восстанавливают.

— Эбигейл…

— Папаша, заметь — я не иду против твоего же желания. Я тоже хочу выйти замуж, причем как можно удачнее. С одной поправкой: выбирать буду я, и условия ставить — тоже я. А теперь уходи. Я устала.

Разом постаревший на двадцать лет полковник ушел, шаркая ногами, а Эбигейл прислонилась лбом к оконному стеклу и прислушалась к собственным ощущениям.

Странно, но она не чувствовала ни возбуждения, ни ярости, ни обиды, ничего. Абсолютный холод внутри. И удовлетворение от удачно завершенной беседы. Эбигейл пошла в ванную и пытливо вгляделась в свое отражение. С лица семнадцатилетней юной красавицы на нее смотрели глаза старой и мудрой шлюхи.

Переступив через себя, через свою первую любовь, через подруг, через Роя, через родных, Эбигейл утратила способность любить — но зато превратилась в холодную вычислительную машину во всем, что касалось ее собственного благополучия. Жизнь в доме Бриджуотеров разительно переменилась. Миссис Бриджуотер через полгода была мирно отправлена в санаторий для душевнобольных, полковник Бриджуотер превратился в тихого старичка с трясущейся головой, а Эбигейл — Эбигейл занялась благотворительностью и общественной деятельностью. Первое создавало ее имидж, второе позволяло выезжать из Литл-Соноры в поисках выгодного жениха.

Эбигейл не торопилась, о нет. Сверстники ее не интересовали, нужна была рыбка покрупнее. Общественное мнение… что ж, все про нее знали только Триш Мэддок, Джимми Ли и Рой Роджерс. Джимми Ли вскоре уволился и переехал в Аризону, Рой теперь жил в Остине, а Триш всегда была серой мышью и не стала бы трепаться. Эбигейл надела привычную личину очаровательной и добросердечной дурочки и принялась творить добрые дела.

Что-то в ней умерло навсегда, и иногда Эбигейл просыпалась посреди ночи в холодном поту, ощущая в груди странную леденящую пустоту. Но она была сильной — и потому научилась справляться с этими приступами паники. Одиночество ее не тяготило, а если природа начинала требовать свое — что ж, свидания вслепую никто не отменял. Она находила в Интернете несколько подходящих кандидатур, садилась в машину и уезжала в Хьюстон или Форт-Уорт на несколько дней.

Секс окончательно превратился для нее в комплекс физических упражнений. Эбигейл относилась к нему равнодушно. Криминальный аборт привел к бесплодию, так что о противозачаточных средствах можно было не думать. Процесс превращения Эбигейл Бриджуотер в холодную и прекрасную машину, работающую только с одной целью — обеспечить собственное безбедное существование — был завершен.

Пять лет назад она вышла за новоизбранного мэра Литл-Соноры Робера Лапейна — после идеально разыгранной партии, включавшей якобы случайное знакомство, краткий и целомудренный период ухаживания, расчетливо сдержанное обольщение и пышное бракосочетание в конце. Лапейн был стар и богат — идеальное сочетание. Эбигейл смогла немного расслабиться, пожить спокойно — и даже начала получать некоторое удовольствие от статуса замужней дамы. Самым сложным оказалось терпеть исполнение супружеского долга в койке — но несколько капель невинного брома, добавленных в вечерний чай, творили чудеса, и вскоре супруги Лапейн зажили святой и безгрешной жизнью, одаривая друг друга исключительно невинными ласками.

Эбигейл успокоилась и расслабилась — и жизнь немедленно нанесла очередной удар. Так всегда и бывает. Полгода назад во время делового обеда Лаура Флоу обмолвилась, что неплохо было бы заполучить к ним в больницу какого-нибудь именитого врача типа Роя Роджерса. Честно говоря, Эбигейл в этот момент почувствовала себя так, словно ей за шиворот вылили ведро холодной воды, но внешне она в лице не изменилась. Отпила глоток кофе — в высшей степени изящно — и заметила небрежно:

— А зачем нам Рой Роджерс? Он уже тысячу лет здесь не был и вряд ли согласится приехать. Насколько мне известно, он — знаменитость.

Лаура кивнула.

— Да, и это создаст дополнительные трудности. Но в целом, я полагаю, попробовать не мешает? Представляешь, к нам же будет совсем другое отношение…

Эбигейл слушала, переспрашивала, кивала — а сама мучительно соображала, как быть. Рой Роджерс являлся прямой и явной угрозой ее нынешнему стабильному и безмятежному благополучию. Общее прошлое, да еще ТАКОЕ… Слоника такой друг детства не обрадует. Более того, Слоник может выкинуть что-нибудь неподобающее — если узнает, что его непорочный ангел, его душенька, его Жемчужинка сделала криминальный аборт в шестнадцать лет…

Впрочем, Рой ведь нынче врач. У них там клятва Гиппократа, а это навроде тайны исповеди. Возможно, все и обойдется.

А если не обойдется? Искать нового мужа? В тридцать шесть это проблематично, пусть и не смертельно.

Нужно было срочно искать выход — как обезопасить себя от возможного разоблачения со стороны Роя Роджерса. Эбигейл снова стала плохо спать и начала грызть ногти. А потом ей случилось откровение.

Оно посетило ее в ванной во время эпиляции. Отодрав от безупречной ноги очередную полоску с воском и отпустив сдавленным шепотом пару выражений, которых супруга мэра города должна всячески избегать, Эбигейл вдруг застыла.

Это же просто, как грабли! Если Рой Роджерс все-таки появится, нужно сделать так, чтобы он увлекся кем-то другим. Во-первых, голова у него будет занята новой возлюбленной, а во-вторых, ему будет невыгодно разоблачать Эбигейл — это бросит тень и на него тоже.

О том, что Рой Роджерс может просто НЕ ХОТЕТЬ ее разоблачать, Эбигейл не подумала. Обычное в общем-то дело. Мы все склонны видеть мир вокруг нас плохим и несправедливым… ровно в той же степени, в какой плохи и несправедливы мы сами.

Эбигейл начала комбинировать…

11

Рой, Лори, Эбигейл и проект века

Рой смотрел в красивое лицо своей первой возлюбленной и думал… о Лори. Как хорошо, что он ее поцеловал прямо с утра. Теперь Эбигейл для него не более чем красивая картинка. И вспоминать совершенно не больно…

А Эбигейл изменилась. Заматерела, прости господи. Уверенная в себе, гладкая, сытая самка. Властность так и сквозит в каждом движении. Как могут люди быть так слепы? Ведь все, даже его мать — умнейшая женщина! — считают Эбигейл Бриджуотер дурой-блондинкой. Неужели они не видят, какая она на самом деле?

Рою вдруг стало очень жалко Эбигейл. Она напугана и встревожена, она ждет от него подвоха — каково это: сидеть всю жизнь в глухой обороне? Видимо, она действительно привязана к своему престарелому муженьку… хотя какой же он престарелый? Семьдесят два — почтенный, но вовсе не чрезмерный возраст.

Рой широко улыбнулся и постарался придать своему голосу максимум дружелюбия:

— Привет, Эбигейл. Ты прекрасно выглядишь. Истинная королева Литл-Соноры…

Надо было сразу двинуть ему по физиономии, еще в рододендронах, а теперь уж как-то и глупо. Теперь он вообще стоит к ней спиной и пялится на бюст Эбигейл. Еще бы! Там есть на что попялиться.

Почему, ну почему, Лори Флоу, ты реагируешь на поцелуи Роя Роджерса, словно юная девица, которую неожиданно поцеловал первый красавец школы? И почему, интересно, тебе так хочется выцарапать Эбигейл Лапейн глазки?

А Эбигейл — вот уж кто истинная женщина! — только и успела, что вытаращиться и потрепыхать ресницами, но вот что-то уже неуловимо изменилось в позе, бедро как-то так изогнулось… изящно, грудь чаще задышала, живот втянулся — удивительно! Лори искренне заинтересовалась всеми этими неуловимыми переменами, но ненадолго. Потому что проклятый охальник и насильник Рой Роджерс немедленно завилял хвостом и противным голосом проблеял:

— Привет, Эбигейл. Ты прекрасно выглядишь. Истинная королева Литл-Соноры…

Все он помнил! Ничего он не забыл! В карих глазах плавала слегка презрительная насмешка — ну что, мэрша, как живешь? А помнишь, как мы с тобой, да в машине, да на заднем сиденье… небось твой старикашка тебя так отодрать не может? Не скучала без меня?

Он изменился, очень сильно изменился. Двадцать лет назад это был юный мальчик, неуклюжий щенок, неуверенный в себе и ничего не умеющий пацан. Тогда он смотрел на нее, как на божество…

Сейчас перед Эбигейл стоял высокий и широкоплечий взрослый мужчина. Волосы темные, коротко стриженные, слегка вьющиеся, на висках чуть тронуты сединой. Мускулатура атлета, руки музыканта. Длинные пальцы — руки у него и тогда были красивые, теплые и ласковые.

В груди у Эбигейл полоснуло острой болью: а может быть, двадцать лет назад она совершила самую страшную свою ошибку, презрев и предав любовь того растерянного мальчика? Сейчас она была бы женой преуспевающего хирурга, жила бы в Остине или Хьюстоне…

Молчать! Тебе пришлось бы пройти вместе с Роем нищету студенчества, съемные квартирки, отсутствие денег, постоянные ночные дежурства в клинике, усталость и безразличие молодого мужа… А ты зато замужем за мэром и вся в шоколаде!

Да. О да! Ты замужем за семидесятидвухлетним стариком, мэром городка, чье население составляет три тысячи человек, включая грудных детей и выживших из ума стариков. Городка, в котором ты проживешь всю свою жизнь, не смея пикнуть, сделать шаг в сторону, завести любовника или напиться хоть раз до поросячьего визга — без того, чтобы об этом через полчаса не узнал весь город. В городке, где тебя все знают с детства и считают белокурой идиоткой — ты сама ковала этот образ долгие годы!

Через несколько лет твой старикан умрет — и уж в любом случае еще раньше будет переизбран. Ты превратишься в обычную супругу обычного почетного гражданина, а потом и в его добропорядочную вдову. Да, на его деньги ты сможешь выписать себе хоть весь ассортимент модных каталогов — но перед кем ты будешь демонстрировать это великолепие?

Эбигейл вдруг охватила бешеная, почти неконтролируемая злоба. Так вот что она считала своим достижением?!

И Рой Роджерс прекрасно понял, о чем она думает. Сладенько улыбнулся и пропел издевательски:

— Привет, Эбигейл. Ты прекрасно выглядишь. Истинная королева Литл-Соноры…

У Лори больше не было сил смотреть на все это безобразие. Рой Роджерс демонстрировал классическую картину под названием «Резкий выброс тестостерона в кровь», Эбигейл Лапейн красиво дышала грудью и бессознательно соблазняла Роя Роджерса, Лиззи и Кэрол подсматривали… Лори откашлялась и рявкнула:

— Раз уж мы все встретились, прошу ко мне в кабинет! Заодно и поговорим о наших планах.

Единственное, в чем она не смогла себе отказать, так это в том, чтобы наступить Рою на ногу максимально болезненно.

В кабинете Эбигейл нагло уселась в кресло главного врача и принялась слегка в нем покачиваться, не сводя с Роя настороженного кошачьего взгляда. Рой уселся на стул и по-хозяйски придвинул к себе папку с документами. Лори демонстративно села вполоборота на подоконник и принялась нервно качать ногой. Через некоторое время она заметила, что Рой больше не читает документы, а с интересом пялится на нее. Бросив короткий взгляд в висящее на стене зеркало, Лори немедленно залилась румянцем и поспешно покинула подоконник. Проклятый склероз! Тонкая футболка на голое тело — это то еще зрелище.

Эбигейл мелодичным голоском пропела:

— Рой, мы все до сих пор не можем поверить нашему счастью. Ты здесь, в больнице Литл-Соноры… Если бы ты знал, как много это для нас всех значит!

— Не сомневаюсь. Благодарить за это вам стоит доктора Флоу. Она была настойчива.

— Лаура умеет уговаривать, это верно. Ты остановился у родителей?

— Разумеется.

— Как нашел город?

— Ну… мягко говоря, не особенно изменившимся.

Эбигейл подалась вперед, демонстрируя в вырезе блузки шикарный бюстгальтер с золотым шитьем.

— Город гудит, доктор Роджерс. Все буквально жаждут пригласить вас к себе в гости, так что придется записываться в очередь. У нас ведь все очень патриархально — матери взрослых дочерей наверняка будут строить на вас планы…

Рой вздохнул.

— Эбигейл, а почему ты изъясняешься таким идиотским языком? Считаешь, что это придает нашей беседе изысканности?

Она опешила и отпрянула. Лори немедленно стало ее жалко, а на Роя она рассердилась. Подумаешь, столичная штучка!

— Ты слишком давно не был дома, Рой. Мы тут немного отвыкли от тебя… робеем, знаешь ли. Провинциалы, уж извини.

— Придется потерпеть. Эбигейл, ты, как первая дама города, уж возьми на себя труд — оповести матерей, чтобы не тратили силы и нервы зря. Я не собираюсь выбирать себе невесту из местных красоток. У меня уже был один неудачный опыт.

Эбигейл побледнела как смерть, но быстро овладела собой и усмехнулась.

— Не загадывай, Роджерс…

Рой улыбнулся еще шире.

— Предпочитаю сам решать свою судьбу.

— Посмотрим!

Лори переводила изумленный взгляд с Эбигейл на Роя и обратно. Казалось, эти двое говорят одно, а в виду имеют совсем другое, вот только что именно? И почему Эбигейл так бледна?

Супруга мэра торопливо распрощалась, обещала Лори встретиться с ней за ланчем и обсудить официальный запрос в департамент здравоохранения, после чего отбыла в несколько растрепанных чувствах. Но еще удивительнее выглядел Рой Роджерс. Словно раненый тигр, он метался по кабинету доктора Флоу и только что искры вокруг себя не рассыпал.

Проводив Эбигейл, Лори предусмотрительно натянула прихваченный в коридоре белый халат и теперь стояла в дверях, с интересом наблюдая за хаотичными передвижениями лучшего хирурга Техаса.

— Что это с тобой, Роджерс?

— Ничего! Отстань!

— Как скажешь, хотя вообще-то это мой кабинет…

— Скажи, где мой, и я избавлю тебя от своего присутствия.

— Водички дать?

— Флоу! Не зли меня.

— У тебя проблемы? Давай поговорим об этом.

Рой ошалело посмотрел на Лауру и немного притормозил. Доктор Флоу стояла и улыбалась. Рою вдруг снова нестерпимо захотелось ее поцеловать. Он провел ладонью по лицу и сердито сказал:

— Меня бесят такие бабы, только и всего.

— Какие?

— Как Эбигейл. Жеманные, лживые, неестественные. Занимающиеся благотворительностью, о которой их никто не просит. Лезущие в чужую жизнь под предлогом устройства оной…

— Спокойнее, доктор, у вас давление повысится. Ты чего так разошелся-то? Про невест услышал?

— Ненавижу, когда меня пристраивают в хорошие руки. Особенно если не имеют на это никакого права. Никого не касается, с кем я живу, с кем сплю, что ем, что пью…

— Роджерс, ты, часом, не гей?

— Вот сейчас как дам…

— Тихо, тихо, не шуми. Чего ты так разошелся при упоминании о невестах? У тебя таки есть жена и пятеро детей? Ты дал обет безбрачия? Ты — прости, повторюсь — гей?

— Флоу! Ты играешь с огнем. Я сейчас в бешенстве и не способен нормально аргументировать, поэтому могу просто стукнуть…

— Ты — врач. Тебе драться нельзя. Ой! Я поняла. У тебя несчастная любовь.

— Нет. Но если мы говорим о браке… то жениться я могу только на женщине, которую полюблю всей душой. Которой буду доверять безоговорочно, которую буду уважать и ценить…

— Не ставь крест на невестах Литл-Соноры. Вполне возможно, среди них есть и приличные девушки.

— Лори! Я не буду ходить на все эти приемы.

— Ну на некоторые придется сходить.

— Я нахамлю и буду мучиться.

— А ты не хами.

— Не смогу! Я столько лет завоевывал право жить так, как хочу я сам…

— Рой, ты себя ведешь, как маленький мальчик, который не хочет выходить к гостям, потому что его, мол, поставят на табуретку и заставят читать стишки. Что с тобой?

Рой устало посмотрел на Лауру.

— Спал мало, поэтому, наверное. Лори… ну их всех, пойдем к Сэнди зайдем?

— Пошли. Халат возьми в шкафу. Заодно покажу тебе твой кабинет.

В коридоре их ждала Триш, мать Сэнди. При виде Роя она просияла и радостно вскинулась, но потом в глазах снова засветилась тревога, и Триш неуверенно посмотрела на Лори.

— Можно поговорить с тобой, Лори?

— Конечно. Рой, ты навестишь Сэнди один?

— Конечно.

Он пошел дальше по коридору, стремительный и уверенный, и Лори долго не могла отвести взгляд от его широкой спины, обтянутой белым халатом. Потом повернулась к Триш и спокойно начала:

— Ну и почему ты такая…

Триш тоже смотрела вслед Рою, и губы ее были строго поджаты. Не слушая Лори, она произнесла горько и чуть брезгливо:

— И как такого хорошего парня угораздило связаться с Эбигейл Бриджуотер?!

Лауре Флоу немедленно показалось, что за окном потемнело…

12

Лори и Рой. Разговоры по душам

Прошла неделя пребывания Роя Роджерса в родном городе. Как ни странно, он привык довольно быстро. Даже вставать по утрам стал в то же время, что и в детстве.

Работа в больнице оказалась неожиданно захватывающей. Малышку Сэнди они с Лори выписали через пару дней после операции, но она до сих пор приходила с мамой на осмотр. Рой все пытался завязать разговор с Триш, расспросить ее о Филе — но Триш явно избегала сторонних разговоров, торопливо прощалась, благодарила за помощь и уводила Сэнди.

За первую же неделю у него были две интересные грыжи, подвывих бедра, прободение язвы и кесарево сечение с осложненным предлежанием плода. Все операции прошли успешно, и с Роем начали здороваться на улице поголовно все жители — причем по несколько раз в день.

В свободное время он гулял по забытым уголкам своего детства, уходил далеко в прерию или брал у мамы лошадь и ехал верхом. Вспоминал. Оттаивал душой.

Жаль только, Лори его избегала. То есть это у него появилось такое ощущение. После визита в больницу Эбигейл Лапейн Лори Флоу старалась не оставаться с Роем наедине. Работали они слаженно и во всех отношениях прекрасно, но свободное время Лори проводила отдельно.

Сама Эбигейл, к счастью, тоже не искала с ним встреч. Рой был рад этому, потому что вернувшиеся воспоминания все-таки разбудили в душе и боль, и стыд за то, что они с Эбигейл натворили много лет назад…

А потом в один прекрасный день он вошел в больницу и направился к себе в кабинет, но по дороге увидел в приоткрытую дверь кабинета Лори, что она стоит возле стола и бережно укладывает в алюминиевый чемоданчик коробки с ампулами.

Одета при этом Лори Флоу была в подшитые кожей широкие джинсы, мягкие сапожки, клетчатую рубаху с трикотажным капюшоном — и если это не наряд ковбоя, собирающегося проехаться по прерии, то и непонятно, как такой наряд должен выглядеть!

Рой мгновенно припомнил: Лори собиралась навестить дальние пастбища и передать ковбоям ампулы для вакцинации. А его хотела оставить на хозяйстве, но это уж дудки! Ничего тут за пару дней не случится, а посмотреть на прерию в начале лета обязан каждый уроженец Техаса! И Лори одной не придется ехать. Рой решительно шагнул в кабинет.

— Я поеду с тобой.

— Стучаться надо!

— Извини. Тук-тук. Я еду с тобой.

— Ты остаешься в больнице.

— Нет, еду.

— Нет, остаешься. Больница не может без хирурга. Вдруг что случится?

— Раньше не случалось и теперь не случится. Есть рации, есть джип.

— Я на джипе не поеду.

— Глупости!

— Он воняет бензином.

— У меня дизельное топливо, к твоему сведению.

— Значит, воняет дизелем. И вообще, я не хочу ехать вдвоем с малознакомым мужиком…

— Ага, а на пастбищах работают исключительно твои подружки?

— Рой Роджерс! Если бы ты знал, как я устала от твоих капризов…

— Лори, а что происходит, а? Ты меня избегаешь.

— Ничего и не избегаю.

— Совершенно явно и очевидно — избегаешь. Ты за что-то обиделась, да?

— На тебя? Не смеши. Я же по гроб жизни должна быть благодарна вашей светлости за то, что согласились у нас, убогих, поработать.

— М-да… Разговор заходит в тупик. Попробуем иначе. Доктор Флоу, вы позволите отправиться с вами, чтобы совершить плановый осмотр пастухов на дальних пастбищах?

— Достал… Не более чем на двое суток, доктор Роджерс.

— Очень хорошо. Когда выезжаем?

— Через два часа.

— Буду ждать вас в машине у вашего дома.

— У больницы.

— Слушаюсь!

— Всего доброго.

С этими словами Лори вытолкала его за дверь и захлопнула ее перед самым носом Роя.

Рой ухмыльнулся. Интересно, на что же она все-таки дуется?

А потом он забыл обо всем на свете. Потому что цветущая и благоухающая прерия распахнулась перед ним, словно ворота, ведущие в страну Оз. Рою не нужно было вспоминать дорогу — он ее и не забывал, как выяснилось, никогда. Джип мягко катил по траве, Рой глазел по сторонам, блаженно щурясь, а Лори Флоу вот уже час сидела, надув губы и не произнося ни слова.

Интересно то, что за их отъездом наблюдал весь город. Сведения передавались примерно в такой формулировке: наша Лори уезжает с Роем Роджерсом кататься в прерию. Событие оказалось из категории «захватывающе интересных», и, когда они выехали на Главную улицу, по обеим ее сторонам выстроились буквально толпы зевак.

На балконе дома мэра мелькнуло что-то розовое и воздушное, но Рой даже головы не повернул. Лори стрельнула в него странным испытующим взглядом и отвернулась.

И вот час уже прошел, а она все молчит. Рой бросил на нее быстрый взгляд и небрежно поинтересовался:

— Тебя что, укачало?

— Нет.

— Голова болит?

— Нет.

— Ты боишься ездить в машине?

— Нет.

— Лори, ты девственница?

— Нет… Тьфу ты! Не отвлекайся, рули.

Рой немедленно заглушил мотор посреди чирикающей, звенящей, жужжащей и благоухающей равнины и откинулся назад.

— Не поеду, пока не скажешь, в чем дело.

— О господи… Ладно, сиди тут, я быстро…

Она вылезла прежде, чем он успел хоть слово сказать, и скрылась в густых зарослях травы. Путь Лори Флоу отмечали вспархивающие над травой птички. Рой пребывал в некотором обалдении, но через несколько минут Лори вернулась — и теперь вид у нее был значительно менее суровый.

— Поехали! Все в порядке.

— То есть…

— То есть я хотела в туалет, но немножко стеснялась попросить остановиться, потому что ты наверняка начал бы острить и нудить.

Рой тронул машину с места, возмущенно фыркая.

— Ну знаешь… А почему ты со мной всю неделю так холодна?

— А что, я должна каждое утро ждать тебя в гуще рододендронов, чтобы наброситься с поцелуями?

— Ну необязательно именно там, хотя…

— Рой, скажи, что у тебя было с Эбигейл Бриджуотер?

— Та-ак! Начинается. Лори, меня не было в Литл-Соноре последние двадцать лет.

— А до того?

— Ха! Что у тебя было в шестнадцать лет и с кем — ты помнишь?

— Помню. Я целовалась с Билли Фишером, и мне казалось, что я не смогу без него жить.

— Вот это да! С братом Энди Фишера? С Сопливцем Билли?

— К шестнадцати он вылечил свой гайморит и большую часть прыщей. Мы с ним гуляли, наверное, полгода.

— А потом?

— А потом моя мама Меган поссорилась с его мамой. После этого Билли назвал мою маму ведьмой, а я дала ему по башке ведром.

— О господи! Билли остался жив? Ты девица крепкая…

— Нормально все было. Но роман сошел на нет. Так что у вас с Эбигейл?

— Ни-че-го. Правда. В шестнадцать лет она мне нравилась. Тогда в школе не было парня, кому бы она не нравилась. Ты-то была еще малявкой…

— Вы с ней гуляли?

— Ну… недолго.

— Она тебя бросила?

— Можно и так сказать. Может, хватит допросов? Ты из-за Эбигейл так дулась всю неделю?

— Нет, про Эбигейл мне просто интересно… Рой, а чего это ты со мной заигрываешь? Ведь через полгода ты укатишь восвояси, а я останусь, неужели же ты думаешь, что я соглашусь скрашивать твой досуг в течение этих шести месяцев?

— Пяти месяцев и трех недель. Очень надеюсь на это.

— Что-о?

— А что такого? Я честен. Ты мне очень нравишься. Мы коллеги. Выросли в одном городе, наши родители дружат. Тебе нравится, как я тебя целую, мне нравится тебя целовать. Почему бы нам не попробовать стать больше чем коллегами?

— Ну ты и гад! Хоть бы для приличия наврал, что мы всегда будем вместе и не расстанемся никогда.

— Если ты станешь для меня единственной — навру непременно. Но зачем мне обещать подобные вещи женщине, которая от меня нос воротит?

Лори сердито хлопнула его по руке, Рой вскрикнул и изобразил, что падает в обморок. Машину начало заносить из стороны в сторону, Лори завизжала и полезла к рулю, пытаясь выровнять джип. Рой улучил момент и сгреб девушку в охапку. Возмущенная Лори уперлась кулачками ему в грудь, выкрикивая бессвязные угрозы, но Рой исхитрился и заглушил мотор, а потом привлек Лори к себе и начал ее целовать.

Первые секунды она еще сопротивлялась, а потом он почувствовал, что она улыбается. Сильные тонкие руки обвились вокруг его шеи, и Лори ответила на поцелуй так, как все и делала в этой жизни: прямо и смело, со всей страстью.

Жаворонок парил в золотом мареве полудня. В раскаленном воздухе висел звон цикад. Рой приоткрыл один глаз.

На травинке замерла изумленная до предела стрекоза. Ее алое с золотом тельце нервно подрагивало, радужные крылья трепетали от нетерпения. Стрекоза таращилась на Роя огромными золотистыми глазищами и напряженно думала: откуда это в прерии взяться голому мужику?

Дальше за стрекозой колонна из пяти невозмутимых муравьев маршировала по пологому золотисто-бежевому холму. Холм мерно вздымался и опускался. Рой осторожно сдул муравьев и накрыл золотистый холм ладонью.

Лори замурлыкала, вытянулась и повернула к Рою разрумянившееся и счастливое лицо.

— Рой Роджерс! Я знала, что не стоит тебя брать с собой в прерию.

— По тебе не скажешь, что тебя это сильно огорчает.

— А профессиональная этика? Я лежу голая со своим формально подчиненным посреди прерии…

— Доктор Флоу! Предлагаю представить это в суде как оказание первой помощи. Искусственное дыхание методом «рот в рот» и прямой массаж…

— Молчать! Доктора — известные циники и пошляки.

— Лори…

— Что?

— Ты очень красивая. Я это понял еще в самый первый раз, когда ты танцевала стриптиз для папы, но тогда ты не дала возможности тебе это сказать…

— Рой…

— Тихо. Не надо, не говори ничего. Люди так все портят словами…

— У тебя кто-то был?

— За эти двадцать лет? Конечно. Только я даже лиц их не помню, не то что имен. Немного, разумеется. Я пробовал жить вместе с одной докторицей… из нашей же клиники. Знаешь, нам обоим казалось, что у нас получится. Одни интересы, одно место работы.

— Не вышло?

— Нет. На работе мы говорили о работе, дома — тоже о работе, и очень быстро выяснилось, что от этого можно и озвереть. Мы почти возненавидели друг друга, но стоило расстаться — отношения тут же наладились.

— И больше ни с кем?

— А вторая женщина, наоборот, не имела никакого отношения к медицине. Милая в общем-то девочка, только вот ревнивая ужасно. Звонила сорок раз на дню и требовала меня к телефону. Я оперировал тогда очень много, к телефону меня, естественно, не звали, а она обижалась и все говорила: ну неужели пациент не может подождать, он же все равно под наркозом?

— М-да…

— Да. А потом я решил — наверное, это во мне что-то неправильно. Я ведь очень закрытый человек, Лори. У меня и друзей там, в Остине, не было. Я, живой и настоящий, остался здесь, но возвращаться мне совсем не хотелось… Просто не к кому было. Так я думал.

— А как же твои?

— Ну… У мамы и папы был маленький Джои. Братья взрослые, у каждого своя жизнь. Мы созванивались, общались, но жить всем вместе… мне казалось, это невозможно.

— А я плакала каждую ночь, когда работала в Чикаго. Домой очень хотела.

— Ты — и плакала? Не верю. Ты крепкая девица.

— Крепкая не значит бесчувственная. Я же НОЧЬЮ плакала. Когда никто не видит…

— Значит, у тебя никого не было?

Лори перекатилась на живот Рою, осторожно подперла ладонями щеки, упираясь локтями ему в грудь. Он осторожно прижал ее к себе, любуясь лучистыми серыми глазами девушки.

— У меня не то чтобы никого совсем не было… Мне как-то не хотелось ни с кем жить одним домом. Я представляла разные глупости — и мне тут же становилось смешно, а иногда противно.

— Что же именно?

— Ну… ерунда всякая. Носки грязные, крышка на унитазе все время поднятая…

— Лори, ты насмотрелась ток-шоу.

— Веришь, нет — ни одного ток-шоу в жизни своей не видела. Ой!

— Ты что?

— Шуршит что-то…

— Это трава, наверное.

В этот момент справа и сзади раздалось бодрое покашливание и веселый старческий голос изрек:

— Какое прекрасное нынче утречко, не правда ли?! Я дико извиняюсь… Я не смотрю, дочка, не смотрю! Вы тут козу не видали?

Лори пискнула, скатилась с Роя и ускакала на четвереньках в траву. Рой вздохнул, подтянул к себе рубашку и поднялся, прикрывая ею чресла.

Седой как лунь старикашка с яркими голубыми глазками, роскошными белоснежными усами, в ковбойской шляпе набекрень и потертых кожаных штанах сидел верхом на небольшой меланхоличной лошадке, мерно жевавшей пучок травы. При виде Роя старичок прищурился — и уже через мгновение обличающе вытянул вперед палец.

— Третий из Кейновых пацанов, точняк! Как же тебя… Рой! Рой Роджерс! Ты похож на маманю, парень! Стало быть, вернулся домой? Ну и правильно. А вот девчонку не признал я что-то, хотя судя по голой заднице…

— Дядя Фрэнк!!!

Возмущенная Лори была алого цвета, но зато полностью одета. Рой начал тихонько пятиться в ту сторону, где, по его мнению, находились его джинсы…

Старикашка разразился жизнерадостным кудахтаньем:

— Лори Флоу, ну надо же! Значит, правду люди говорят?

— Какие еще люди? И что они говорят?

— Что у тебя с третьим сынком Кейна Роджерса хухры-мухры и шуры-муры. Это хорошее и правильное дело, дочка, вот что я тебе скажу. Я и сам с удовольствием завел бы шуры-муры, но всех моих подружек разбил радикулит. Так вы козу не видали?

— Нет!

— Понятно. Ну и ладно. Не маленькая, сама прибежит. А ты, дочка, на пастбища собралась?

— Да. Везу ребятам вакцину.

— Хорошее дело. Поезжайте быстрее, потому как к ночи будет дождь с молниями. Гроза, стало быть.

— Дядя Фрэнк, день такой хороший…

— Для отвода глаз. Вон видишь — облачко? Навроде загогулины или запятой? Старая ведьма Саиранн-ха говорит, что это коготь демона. Мол, он небо раздирает этим когтем, и тогда начинается гроза. Ну ладно, бывайте. Лори, ты скажи моему оболтусу, чтобы проверил правую переднюю подкову у своей гнедой. Потеряет она ее, беспременно потеряет. Рой, до скорого. Мамане поклон, папане привет.

С этими словами удивительный дед слегка шевельнул коленями — и меланхоличная лошадка неторопливо двинулась прочь, шурша разнотравьем. Рой изумленно посмотрел на Лори.

— Это же… это… Это что же — дядя Фрэнк Хоган?! Он живой?!

Лори пожала плечами.

— Как видишь.

— Но ему же лет сто! Он был стариком, когда я был мальчишкой!

Лори засмеялась.

— Дяде Фрэнку весной исполнилось девяносто восемь. Он неплохо себя чувствует, только иногда спину ломит — к похолоданию. Я пыталась назначить ему электрофорез, но он с возмущением отказался. У него всю жизнь одно лекарство — кукурузное пойло с травками. Внутрь, снаружи и в качестве диеты.

— Поразительно! А его оболтус…

— Это его правнук. Тоже Фрэнк, кличка Малой. Он у Гая на ранчо работает, один из лучших загонщиков в штате.

— Погоди, а что дядя Фрэнк говорил насчет грозы и старой ведьмы?

Лори стянула растрепанные волосы резинкой и направилась к машине, объясняя на ходу:

— Ты просто не знаешь. Индейцы вернулись. Небольшое племя апачей чирикахуа пришло от Рио-Гранде. Саиранн-ха — это их святая женщина, проще говоря, колдунья. Я к ним ездила, знакома с ней. Очень интересная тетка. Как и все индейцы, разбирается в следах, предсказывает погоду, читает прерию, словно книгу. Мне у них понравилось. Если захочешь, съездим как-нибудь.

— Но гроза в такой день…

— Знаешь, индейцы почему-то всегда оказываются правы. Лично я всегда к ним прислушиваюсь. А дядя Фрэнк… он столько лет ездит по прерии, что разбирается во всем этом не хуже апача. Эх, теперь пойдет разговор… не остановишь.

— Ты имеешь в виду…

— Нас с тобой. Дядя Фрэнк — наипервейший сплетник.

— Лори, мы взрослые люди и имеем право…

Девушка неожиданно остановилась и сердито посмотрела на Роя. Серые глаза сверкали.

— Имеем право на что? Развлечься от нечего делать? Знаешь, зря мы это сделали.

— Начинается! Лори, к твоему сведению, я тебя насильно в кусты не тащил…

— Еще скажи, что я сама на тебя вешаюсь, и будет совсем как в плохом кино.

— Погоди. Как мне кажется…

— Садись за руль.

— Хорошо, но я все равно договорю. Как мне кажется…

— Доезжай до высохшего русла и поворачивай направо.

— Как скажешь, но с мысли ты меня не собьешь. Так вот, мы, как мне кажется, с обоюдным удовольствием…

— … И по договоренности обеих сторон…

— … занимались любовью…

— … что является обычным отправлением физиологических потребностей и ни в коей мере не накладывает на участников процесса никаких обязательств.

Рой обиженно посмотрел на Лори.

— Я хотел сказать совершенно не это!

— А я это вижу именно так! Рой, ты всю неделю своего пребывания здесь при каждом удобном случае твердишь, что скоро уедешь. Потом предлагаешь мне стать твоей подружкой на время пребывания в городе. Скажи, пожалуйста, а как мне жить после этого дальше? Как терпеть перешептывание за спиной? Это тебе не Чикаго, это Литл-Сонора! Здесь нельзя просто уйти в поля с парнем, чтобы об этом никто не узнал.

— Лори…

— Что — Лори? Я тебя ни в чем не обвиняю и ни о чем не жалею, если хочешь знать. Но продолжения не будет. Я не желаю после твоего отъезда ходить в статусе «бабы, которую бросил Рой Роджерс».

— А если я не собираюсь тебя бросать?

— Что?

— Поедем со мной в Канаду. Я провел совместно с тобой несколько операций, в том числе пару действительно сложных. Ты — спец высокого класса. Нам с тобой комфортно и легко работать в тандеме. Если ты попадешь в современную клинику, если у тебя появится возможность приобрести новый опыт… через несколько лет ты станешь одним из лучших специалистов в стране, я уверен…

Лори прервала его тихо и мрачно:

— Рой, постарайся перестать слушать только самого себя и врубись в то, что говорю тебе я. В Чикаго у меня была клиника, была возможность, опыт и бла-бла-бла. У меня было все. Я вернулась в Литл-Сонору не потому, что меня вызвала одинокая старушка-мать, не потому, что мне пришлось чем-то жертвовать… Я люблю этот город, понимаешь ты? И профессию свою люблю, в том числе и за то, что помогать людям можно везде! Независимо от условий, клиники, фигиники и прочей муры.

— Лаура…

— Ты же сам ездил в Афганистан и Ирак. Ты оперировал в Бангладеш под открытым небом, нам об этом показывали учебный фильм! Почему же ты не понимаешь меня, почему так стремишься именно в Канаду…

Рой молчал, растерянно вцепившись в руль. Странно, до встречи с Лори Флоу он не испытывал ни колебаний, ни сомнений в правильности выбранного пути. Он хотел стать лучшим в профессии, хотел добиться определенных высот, хотел получать за это соответствующее вознаграждение, жить так, как он сам для себя выберет…

Почему все перевернулось у него в голове после недельного общения с Лаурой Флоу? И Канада больше не кажется таким уж привлекательным местом работы, и современная клиника в Торонто не манит, и квартира, которую он уже подобрал себе по Интернету в самом центре города…

Лори перевела дух и сказала совершенно спокойно, буднично и немножко отчаянно:

— Все дело в том, что ты мне очень нравишься. Слишком нравишься. Я влюбилась в тебя, когда была маленькой девочкой — потому и таскалась за вами с Филом хвостиком. Потом ты уехал… мне было одиннадцать лет. Я понятия не имела тогда о гормональных бурях и прочей химии, меня просто всю распирало, как воздушный шарик с гелием. Хотелось плакать и смеяться одновременно, визжать, кусаться, драться, прижаться к кому-нибудь… И во всех снах — ты, ты, ты. Только ты.

Рой молчал, потрясенный. Лори словно впала в транс, не замечая его. Говорила горько и умиротворенно, как будто прощалась с чем-то…

— Маме и папе было не до меня. Я часто думаю, почему папа ушел? Они с мамой были влюблены друг в друга, как подростки. Тогда у них был очередной медовый месяц. А потом папа вдруг ушел. Потом родилась Салли… Я только много лет спустя задумалась — может, нельзя так сильно любить? Любовь просто не помещается в тебе, выхлестывает наружу, и тогда приходится убегать от того человека, которого любишь, как можно дальше убегать, иначе сердце разорвется от любви…

Мама до сих пор любит папу, я уверена. Она никогда в жизни про него не сказала ни слова с настоящей ненавистью — хотя в выражениях не стеснялась. И еще мне кажется — она до сих пор знает, что с ним происходит в каждую минуту его жизни. Понимаешь, они ТАК любили друг друга, что стали — одно.

Мама растила Салли, а я росла сама по себе. Я все в себе держала, я так привыкла. Я и сейчас ничего им не рассказываю, хотя и очень их люблю. И тогда я продолжала думать про тебя…

Полагаю, ты и сам понимаешь, почему я стала врачом? И именно хирургом, какое совпадение! Конечно, мне очень хотелось тоже… стать лучшей, и чтобы ты про меня узнал, и похвалил, и сказал «молодец!», а я бы тогда умерла от счастья.

А потом я втянулась в профессию. И однажды у меня на столе оказался пациент… странная такая ситуация — я была интерном, не имела права оперировать самостоятельно, но ведущего операцию хирурга накрыл гипертонический криз. И вот он лежит на полу, все бегают от него к пациенту, а у пациента раскрыта грудная клетка, и в ней сердце бьется… И я стою, смотрю на него и понимаю: вот сейчас я могу поступить по-разному: по инструкции, по наитию, как учили, как подсказывает опыт — и от этого зависит жизнь или смерть человека!

Наверное, именно в тот день я стала хирургом по-настоящему. Единственным врачом, который ИНОГДА бывает подобен Богу — если это хороший, конечно, хирург.

А разве Богу не безразлично, где творить чудо — в шикарной клинике, на грязной земле или в маленьком городке?..

Рой судорожно втянул воздух сквозь стиснутые зубы, и Лори опомнилась, смущенно махнула рукой.

— Не обращай внимания. Это эмоциональный выброс. Как ни крути, а ты прав: у нас с тобой отлично получилось, я действительно получила удовольствие. Смотри, вот и дорога. Теперь все время прямо, миль пятнадцать до горизонта. Кораль «Эль-Брухедо» у нас первый по счету…

13

Джои. Меж двух огней…

Честно сказать, я за последнюю неделю измучился так, как не уставал за всю жизнь. С утра и до вечера я носился как помело по всему городу и устраивал разные темные и светлые дела и делишки. Светлые касались юбилея папани и годовщины их с мамой свадьбы. Шарики, тортики, шатры, стулья, дрова для барбекю… что тут объяснять, и так все все понимают.

Темные делишки были куда как интереснее, но у меня все не получалось отдаться им со всей страстью. Хорошо, что у меня есть Чикита!

То есть нет! Ничего такого, ясно? Намеки папани совершенно, то есть абсолютно не имеют под собой никакой почвы. Мы с Чикитой — братья по разуму, оружию и жизненным приоритетам, сексуальной подоплеки в наших отношениях не ищите. Ее там нет. Ну, может, самую малость, потому что мужчина я молодой, а Чикита — девочка красивая.

Короче! Загадочные слова старших братьев насчет Эбигейл Бриджуотер и Роя запали в мою черную душонку раскаленными углями любопытства и прожигали теперь в ней огромную дыру! Во как красиво я это выразил.

Если же по-человечески, то мне было интересно и слегка тревожно. Чиките, как выяснилось, тоже.

Дело в том, что я, во-первых, очень люблю Роя. Он самый вменяемый из моих братьев, относится ко мне самым щадящим образом, и я без него скучаю. Если бы Рой остался в Литл-Соноре навсегда, я первый сплясал бы на вечеринке в его честь.

Во-вторых, я очень сочувствую Чиките, которая изо всех сил устраивает счастье своей непутевой сестрицы Лауры. А непутевая Лаура в свою очередь влюблена в моего брата Роя, что видно невооруженным глазом и потому совершенно не стоит обсуждения и дискуссий.

В-третьих, если во всю эту историю замешана хоть одна голая коленка Эбби Бриджуотер, она же Эбигейл Лапейн, пиши пропало. Ибо эта холеная су… хорошо, стерва способна разрушить любые отношения.

Почти все в городе считают ее дурой-блондинкой, но мы с Чикитой придерживаемся иного мнения. Самонадеянность — вот что губит великих людей, и мы с Чикой не стали исключением. Да, было время, и мы обожали рассказывать анекдоты про блондинок, подставляя в них имя Эбби Бриджуотер. На собрании городского совета мы подсунули ей бумажку с надписью «Переверни!», и Эбби добросовестно вертела ее в руках, а мы помирали со смеху. Но уже на следующий день госпожа мэрша позвонила мне и ангельским голосом попросила принести ей посылку с почты, которая оказалась слишком тяжелой.

В тот день стояла дикая жара, и я бодро пер посылку, будучи при этом в одних шортах и без рубашки. Дверь мэрского особняка была приоткрыта, в холле никого не было, я бодро и весело поднялся по лестнице…

Учтите, мне тогда было шестнадцать лет, а Чиките — на полтора года меньше. Это важно.

Так вот, я поднялся наверх, и ни одна собака на меня не тявкнула, а когда я вошел в гостиную, от камина ко мне повернулась абсолютно голая супруга нашего мэра, Эбигейл Лапейн, в девичестве Бриджуотер.

Надо признать честно, она очень хороша. Фигура у нее шикарная, волосы до попы, ноги длинные, личико смазливое — словом, если она и не сможет доставить вам удовольствие посредством интеллектуальной беседы, то уж эстетическое наслаждение вы получите наверняка. И очень быстро. Ну вы понимаете… речь идет о подростке мужского пола, которому на шею кидается совершенно голая белокурая нимфа.

Эбигейл Лапейн хладнокровно и стремительно завалила меня на ковер и практически лишила невинности, но в самый последний момент я вспомнил о Чиките и принялся защищать свою честь, как лев. В пылу борьбы бесстыжая мэрша получила пару царапин, и я бежал из этого вертепа, держась за шорты, как гимнастка за турник.

Вечером мы с Чикитой гуляли по улице, и я все мучился раздумьями — рассказать моему дикому ангелу все без утайки или сохранить случившееся в своей израненной душе. Эбигейл внезапно нарисовалась за заборчиком и поманила меня наманикюренным когтем. Чикита фыркнула и прошипела, чтобы я шел скорее, потому как такой цирк упускать нельзя.

В общем, чтобы вас не утомлять — я прошел в дом мэра второй раз за день, только наверх теперь не поднимался. Я, балбес, чувствовал себя королем, потому как считал, что мэрша в меня влюбилась и сейчас начнет умолять о прощении…

Эбигейл включила телевизор, вставила кассету в видак, закурила и отошла к окошку. На экране я не увидел практически ничего нового — голая Эбигейл, потом я в шортах, потом мы с ней кувыркаемся на ковре, и она со смехом сдергивает с меня шорты… Тут на записи пошла рябь, и Эбигейл подошла ко мне вплотную. Оттянув воротник джемпера, она продемонстрировала мне свежие ссадины на плече, после чего сказала весело и тихо:

— Если ты, маленький гаденыш, будешь еще надо мной издеваться, я отнесу эту кассету в полицию, а копии отдам твоей матери, твоей девчонке и на местное телевидение. Правда, для телевизионщиков и полиции монтаж будет совсем другим. Скажем так: ты тайно проникаешь в мой дом в отсутствие мужа и пытаешься меня изнасиловать, я сопротивляюсь, и ты меня бьешь. Большой срок ты не получишь, ты ведь еще мальчишка, но позору не оберешься. Возможно, вам даже придется переехать — ведь твоя маменька слишком горда, чтобы терпеть пересуды за спиной. Все понял? А теперь пшел вон отсюда!

Я вышел к Чиките, твердо взял ее под руку и повел восвояси. Сами понимаете, сразу такими вещами с подружкой лучше не делиться, надо хоть немного ее подготовить.

Я к чему эту трагическую историю рассказываю: пусть кто угодно считает Эбигейл Бриджуотер тупой блондой с интеллектом сливного бачка — я знаю, что это не так. Эбби — змея, самая настоящая, и если Рой и она… ну вы понимаете, то Лауру и Роя ждут неприятности, к гадалке не ходи.

И вот всю эту неделю я пытался выяснить, что же связывало моего брата с нынешней женой мэра в далеком прошлом. Поскольку ни самого брата, ни Эбби я по понятным причинам спросить не мог, оставались две возможные кандидатуры: наш старший братец Бранд и мамаша Чикиты и Лори, тетя Меган. Почему она? Ну потому, что она всегда все знает. Ведьмы они ирландские, вот почему.

Начал я с Бранда, потому что ему надо было улетать в Хьюстон, на тусовку с друзьями-миллионерами. Бранд долго отфыркивался, гнал меня в шею — но я умею быть убедительным, и в конце концов он сдался. Взял меня с собой в аэропорт (это в Пекосе, шестьдесят миль от нас, там у Бранда своя посадочная полоса) и по дороге рассказал что мог.

— Понимаешь, малыш… — (Вообще-то Бранд нормальный парень, просто иногда любит закосить под старого и мудрого волка-нефтепромышленника). — Эбигейл Бриджуотер всегда была слаба на передок. Красивая она девка, что греха таить. Парни вокруг так и вились. А она только выбирала. Я, честно говоря, понятия не имею, зачем ей понадобился Рой, он тогда был телок телком, но она решила его охмурить — и охмурила. А попутно кокетничала еще и со мной, и с Гаем, и с нашими друзьями, и с ковбоями с дальних ранчо — мы же были взрослые дядьки, а она девчонка, ей лестно… Думаю, она просто помыкала Роем и держала для прикрытия, а сама крутила с другими. Вот он и обиделся на нее. Детские обиды долго не забываются.

— Но у них точно что-то было?

— Ну что там у них могло быть? Пообжимались на заднем сиденье, освоили технику поцелуев взасос… Ему было шестнадцать лет, не забывай. Ты недавно и сам такой был, так что напряги память.

Рассказ Бранда меня совершенно не удовлетворил. В мои шестнадцать лет, к слову, та же Эбигейл едва не изнасиловала меня в своем собственном доме, и положа руку на сердце, если бы не мои моральные устои, то в физиологическом-то смысле у нее вполне могло бы получиться. Так что насчет невинных поцелуев и обжиманий — это Бранд зря. Наше поколение, по крайней мере, в этом возрасте про секс знало не понаслышке.

Оставалась тетя Меган, но прежде я посоветовался с Чикитой. Мой кудрявый ангел был категоричен: Лори и Рой должны быть вместе, а для этого нужно, во-первых, оставить Роя в Литл-Соноре навсегда, а во-вторых, нейтрализовать белокурую дрянь. И совершенно ни к чему узнавать, что там у них с Роем было или не было на самом деле. Надо найти способ воздействия — возможно, просто выдумать его.

Я лежал и изумленно смотрел на раскрасневшуюся Салли, а она сидела на кровати по-турецки, то и дело поправляя бретельку ночной рубаш…

Ну хорошо, сам дурак, проговорился. Да, мы с Салли Флоу спим вместе. Давно. Уже год как. Знаете, это вышло очень естественно, как-то даже само собой. И вообще, это к делу не относится!

Ну вот, Салли, значит, сидела и размахивала руками, придумывая страшный и коварный план — ну правильно, шантажа. Салли очень любит старый добрый шантаж и считает его самым эффективным и гуманным методом воздействия на окружающую действительность.

Придуманный ею план оказался прост и великолепен, как бриллиант. Мы решили не терять времени даром и отправились на поиски Эбигейл.

Госпожа мэрша изволили торчать в вестибюле больницы и делать выговор Лиззи Джедд за излишне обтягивающий халат. Лиззи краснела и маялась, Эбигейл нудила, я укрылся в зарослях рододендронов, а моя девочка, Чикита, легкой походкой двинулась вперед и бестрепетно подергала Эбигейл за розовый рукав.

Эбигейл обернулась, и Чикита негромко сказала ей что-то — я-то знал, что она предложила отойти и поговорить наедине. Эбигейл вздернула безупречную бровь, но согласилась, и они двинулись в мою сторону. Я предусмотрительно залег под прикрытием двух самых больших кадок и превратился в одно огромное ухо.

Чикита остановилась, посмотрела на Эбигейл Лапейн в упор своими бесстыжими зелеными глазами и негромко произнесла:

— Миссис Лапейн, нам известно, что связывает вас и доктора Роджерса. Мы сохраним вашу тайну, если вы поклянетесь никогда не вмешиваться в их с Лори отношения.

Вот, собственно, и весь гениальный план. Чикита считала так: если у них с Роем было что-то особенное — Эбигейл отнесется к угрозе серьезно и не станет мешать. Если же посмеется — значит, все было невинно и беспокоиться незачем. Бесподобно, правда? В эпоху Возрождения моя девочка была бы королевой интриги.

Да, так вот, Эбигейл… Я никогда в жизни не видел, чтобы живой и здоровый человек ТАК бледнел. С красивого лица Эбби Лапейн сбежали вообще все краски, кровь отхлынула, нос заострился, губы стали серыми. Даже голубые глаза показались на миг двумя черными провалами в бездну…

Она покачнулась и прошептала:

— От… ку… да… он не мог… ты…

И повалилась на пол без чувств. Это был настоящий обморок, не какая-то дешевая инсценировка, и мы с Чикой перепугались по-настоящему. Как выяснилось, подумали мы об одном и том же и в одинаковой последовательности: посадят ли нас за доведение жены мэра до смерти от сердечного приступа? что же это за тайна, связывающая моего брата и Эбигейл, если даже довольно туманная угроза раскрыть ее привела к такому результату? и что теперь делать?

К счастью, дело происходило не на заброшенном кладбище и не в безлюдных развалинах замка, пользующихся дурной славой, а в нашей драгоценной больнице, так что на помощь к супруге мэра устремился медперсонал в лице Лиззи Джедд и ее старшей сестры Джейн, а мы с Чикитой, пользуясь общим смятением, ускользнули незамеченными.

Отдышались мы только возле пекарни. Тетя Меган посмотрела на нас каким-то странным, отсутствующим взглядом, покачала толовой и вернулась к работе. Чикита провела меня в подсобку, открыла холодильник и достала оттуда бутылку со знаменитым ликерцем тети Меган.

Мы хлопнули по рюмочке и посмотрели друг на друга. Чикита задумчиво протянула:

— Сдается мне, мы наступили на такую мозоль, что и сами не ожидали… как ты думаешь, чего она так испугалась?

— Не знаю. Ты же женщина. Скажи, что может до такой степени испугать женщину?

— Понятия не имею. Мам?!

— Что, Салли?

— Скажи, что тебя может испугать до полусмерти?

— Тараканы.

— Нет, мысль — о чем? Напоминание…

Тетя Меган вошла в подсобку и мрачно уставилась на нас своими зелеными глазищами. У тети Меган зеленые ирландские глаза, но зато волосы не рыжие, а черные, причем до сих пор она ухитрилась не поседеть. Если уж тетя Меган не похожа на ведьму, то я и не знаю, как ведьма должна выглядеть!

Тетя Меган подозрительно посмотрела на свою младшую дочь, потом на меня, потом протянула:

— Ну… меня, к примеру, до смерти напугало бы сообщение о том, что вы двое целый день спокойно просидели на крыльце, читая друг другу вслух избранные места из Библии. До сих пор я вижу в кошмарах тот день, когда твой папаша повел меня знакомиться со своей мамашей. Когда Лори заболела дифтеритом и начала задыхаться — я едва не умерла от страха… На самом деле по-настоящему довести меня до смерти мог бы действительно только таракан, свалившийся за шиворот. В остальном… бабы — крепкие существа. Выкладывайте, кого вы довели до сердечного приступа?!

Мы с Чикитой переглянулись — и рассказали ей все. Тетя Меган выслушала очень внимательно и нахмурилась.

— Очень интересно. Необычно, я бы сказала. Эбби Бриджуотер — и обморок? Бледная как смерть? А что за тайна?

— Да не знаем мы никакой тайны! Брякнули просто так, мол, знаем кое-что… А выходит — у нее и впрямь есть скелет в шкафу!

— М-да… Действительно интересно. Рой Роджерс и Эбигейл Бриджуотер… двадцать лет назад… Я ведь хорошо ее помню в детстве. Всегда мне казалось, что она себе на уме. Может, и не сильно умная, но скрытная, а это, считай, хитрая. Где хитрость, там и мозги, без них ничего не выйдет… Двадцать лет назад… Нет, не помню я ее с Роем. Вот то, что у нее был хахаль из ковбоев с дальних пастбищ, это да. Это было. Симпатичный такой парнишка, вроде нее белобрысый. И молоденький совсем. Люди видели, как они гуляли, когда ковбои приезжали в город.

— А потом?

— А чего потом? Старик Бриджуотер нипочем бы не разрешил своей доченьке выйти за ковбоя, да и сама Эбби не больно-то рассчитывала поселиться на ранчо и всю жизнь дергать коров за титьки. Что ж, она своего добилась. Выскочила за нашего дедугана-мэра, после его смерти отхватит себе приличное состояние. Если повезет, то еще успеет порадоваться жизни.

— Мама!

— Что мама? Сама посмотри. До тридцати она в девках ходила, потом вышла за Лапейна и ни разу ему не изменила — заметь, за пять лет!

— Откуда мы знаем…

— Не волнуйся, ТАКИЕ вещи в Литл-Соноре скрыть невозможно. Да и не стала бы она так рисковать. Ведь мэр ясно указал в завещании: деньги достанутся Эбигейл, только если она будет ему женой столь же верной и непорочной, какой досталась ему невестой… Мы с женой шерифа чуть животики не надорвали. Молодец, Эбби! Лапейн уверен, что взял ее за себя девственницей.

Мы с Чикитой переглянулись, потому что снова подумали об одном и том же. Тетя Меган посмотрела на нас с подозрением и погрозила кулаком.

— Салли, выпорю! И тебя, Джои, за компанию, раз у Исы все руки не доходят. Не лезьте в это дело, ясно? Плохо кончится.

— Мам, ну чего ты…

— Того! Вы, как дети малые, болтаете языками без всякого смысла, а ведь для Эбигейл вопрос слишком серьезен. Лучшие свои годы она угрохала на то, чтобы сорвать джекпот, и теперь растопчет каждого, кто встанет между ней и ее деньгами.

Я кашлянул:

— Да что же это за деньги, тетя Меган…

Она посмотрела на меня спокойными зелеными глазищами и небрежно сообщила:

— Около пяти миллионов долларов. Либо ей — либо на благотворительность.

На некоторое время я утратил дар речи. Чикита издавала слабые булькающие звуки. Я ее понимал — ведь в роли шантажистки выступила именно она. Строго говоря, Эбигейл голову отрывать будет ей…

Пять миллионов баков! Немудрено, что она так позеленела. И дело тут, стало быть, именно в том, что она нарушила условия завещания. Либо изменила Лапейну, уже будучи замужем, либо досталась ему, мягко говоря, не совсем девицей…

И если второе — то виноват в этом именно мой брат Рой. Интересно, а Лаура очень сильно расстроится, если узнает об этом?

Значительно позже, отдышавшись и пробулькавшись, Чикита заявила:

— Что сделано, то сделано. Мы свой ход сделали, теперь будем ждать от Эбигейл Лапейн ответа и надеяться на то, что от Роя и Лори она тем не менее отстанет.

— Слушай, а может, мы зря все это затеяли? Не так уж она и приставала к ним…

— Повторяю для глухих и слабых на всю голову: что сделано, то сделано. Обратно не вернешь. Давай лучше думать, как заставить твоего братца остаться в Литл-Соноре.

Я не стал расстраивать мою девочку. Она и так теперь в группе риска — мстительная Эбигейл Лапейн наверняка будет охотиться за ней, чтобы заставить умолкнуть навеки. Что же касается Роя… Боюсь, никто не сможет заставить его сделать то, чего он делать не хочет.

Мама часто говорит, что от Лоредо Рой унаследовал самую важную фамильную черту.

Упрямство.

14

Гроза над прерией

Когда они приехали на ранчо, небо на западе стало лилово-черным и тяжелым, а по земле заструился горячий воздух. Трава прилегла, и по ней бежали волны, словно по воде. В корале нервно ржали и фыркали лошади, кобылы собирали жеребят в круг, осторожно прихватывая их за уши бархатными губами…

Рой повис на изгороди, совершенно очарованный красивыми животными. Он не был здесь почти двадцать лет и теперь с грустью чувствовал себя туристом, случайно оказавшимся на настоящем техасском ранчо.

Сзади подошел Гай — огромный, загорелый, веселый. Обнял Лори, распорядился отнести чемоданчики с вакциной в весовую, потом хлопнул младшего брата по плечу, отчего Рой едва не свалился с изгороди.

— Ну что, бродяга? Вспоминаешь родные места? Когда-то тебя было не утащить отсюда. Мама тобой, младенцем, усмиряла непокорных кобылок…

Лори вытаращила глаза:

— Это как? Впервые слышу.

Гай засмеялся.

— Семейный секрет. Такое практиковали только Лоредо. Остальные боялись и считали нашу маму чокнутой. Видишь ли, кобыла никогда не затопчет ребенка, особенно маленького, пахнущего молоком. Наш мама привозила грудного Роя и клала его на круп особо норовистых кобыл, которые никак не давались под узду. Сам я не помню, но старые пастухи говорят, что действовало на раз. Они утихомиривались и стояли смирно, а ты гугукал у них на спине.

Лори засмеялась.

— С какого же возраста вы, Роджерсы, в седле?

Гай почесал в затылке.

— Рой — с рождения, Бранд с пяти лет, я с двух. Джои с трех. Эй, сестренка, учти: только Лоредо такие сумасшедшие. Маму страшно осуждали соседи. Ну что, пошли в дом? Сейчас начнется.

Рой повернулся в сторону стремительно наползающей тучи и вдохнул всей грудью остро пахнущий ветром и дождем воздух.

— Вы идите… я немного постою.

На пороге дома Гай негромко сказал в спину Лори:

— Он всегда любил последние минуты перед грозой. Сам не свой становился. Мама все ругалась, потому что сама грозы боится. А папаня смеялся, говорил, что у Роджерсов тотем — буревестник.

— Дядя Кейн по-прежнему дружит с индейцами?

— Само собой. На праздник пригласил все племя. У него же там побратим — Кайтенне Сломанное Копье.

— Здорово! Я так давно не видела их в наших местах.

— Чирикахуа не слишком любят Техас. Тяжелые воспоминания. За Рио-Гранде их встретить куда проще. Но на праздник к Бешеному Кейну они не могли не прийти. Как Рой?

— В каком смысле?

— Ну для начала в смысле работы. Прижился?

— Он хирург от Бога. Мы все получаем искреннее наслаждение и учимся, глядя на него. Твой брат — настоящий профессионал, Гай.

— Приятно слышать. А как на личном фронте?

— Гай Роджерс! Ну ты-то откуда это можешь знать?! Ведь ты же за сорок миль от города находишься!

— Собака лает, ветер носит. К тому же про вас все было ясно с первого же дня.

— Да ну? И что же тебе было ясно?

— Что он в тебя втюрился, вот что. Он едва в драку на нас с Брандом не полез, когда мы начали шуточки отпускать…

— Знаешь, чтобы ты не пользовался непроверенными слухами, я лучше сама тебе скажу: у нас с твоим братом едва не начался служебный роман, нас друг к другу тянет, но я приложу все усилия к тому, чтобы это прекратить, потому что через полгода он все равно…

— Ну и дура!

— Гай!

— Что Гай? Ты как свои операции делаешь, а? Приходишь к столу и говоришь: так, хирург из меня хреновый, пациента я все равно не спасу, но резать нужно, так что не обессудьте?

— Глупости…

— Вот и в отношениях та же фигня! Нельзя заранее смиряться с возможной неудачей. Бороться надо! Уедет он… Да если он в тебя с первого взгляда втюхался, представляешь, что будет через полгода?!

— Ничего. Он уедет в Канаду. Ты плохо знаешь своего брата.

— Упрямая ирландская ведьма!

— У них с Эбби Бриджуотер был роман, когда он еще не был знаменитым хирургом, но он все равно уехал.

— Нашла что вспомнить! Это было двадцать лет назад.

— Думаешь, за эти годы он стал мягче?

Гай сердито отмахнулся от Лори.

— Ничего я не думаю, я просто радуюсь, когда вижу, что у хороших людей все нормально складывается. И злюсь, когда они сами отказываются от своего счастья…

В этот момент за окном ярко полыхнул голубой ослепительный свет, сильно громыхнуло, и голос Роя немедленно перекрыл это грохот:

— Гай! Кобылы убегают! Они сломали огородку!

Гай одним прыжком перелетел через стол, рванулся к двери. Лори кинулась за ним, застыла на пороге, потрясенная прекрасным и пугающим зрелищем…

Виновником случившегося был вороной жеребец-трехлетка. Отделенный от табуна, он бегал в отдельном загоне и с каждой минутой все сильнее нервничал. Когда громыхнуло в первый раз, жеребец со всего маху ударился в изгородь, отделяющую его загон от кораля с жеребыми кобылами.

В образовавшуюся брешь хлынули лошади. Жеребята держались в центре, матери окружали их. Загон для одиночек был слишком непрочен, чтобы выдержать такой напор. Лошади просто смели огородку и кинулись в прерию, не разбирая дороги. Учуяв кобыл, заметались в своем корале жеребцы, били копытами в изгородь, протяжно и злобно ржали, срываясь на визг.

Лори Флоу прижала руки к груди, не в силах совладать с чувствами. Первые тяжелые капли дождя ударили по земле, словно пробуя почву на прочность. Лиловая туча навалилась сверху жирным, расползающимся во все стороны брюхом, подсвеченным оранжевыми сполохами молний. Грохотало уже непрерывно, порывы ветра швыряли песок и соломенную труху.

От всех построек сбегались ковбои. Лори знала почти всех. Сейчас лица у этих веселых и разбитных парней были встревоженными не на шутку.

А потом она увидела Роя.

Лучший хирург Техаса стоял верхом на изгороди и размахивал руками, привлекая внимание Гая. Видимо, тот раньше всех понял намерения младшего брата, потому что внезапно заорал ТАКОЕ, что Лори аж присела. Но Рой только упрямо мотнул головой, потом забрался на первую перекладину, сгруппировался, выжидая чего-то…

Гай повернулся к ковбоям и заорал, перекрывая и гром, и рев ветра:

— Чокнутый придурок! Открывай ворота, парни!!! И в стороны!!!

Упал на землю тяжелый брус засова, створки ворот распахнулись. Жеребцы кинулись к свободе — но Лори смотрела только на Роя. Он выбрал какой-то ему одному ведомый момент и прыгнул…

… прямо в толпу обезумевших жеребцов!

А еще через минуту, когда отпустил сердечный спазм и вернулось дыхание, Лори увидела, ЧТО НА САМОМ ДЕЛЕ представляют собой всадники из рода Лоредо и наследники Бешеного Кейна Роджерса.

Из темной хрипящей и ржущей массы лошадей вдруг вылетел настоящий кентавр. На спине громадного гнедого жеребца изящно и незыблемо сидел Рой Роджерс. Без седла и стремян, сжимая в руках лишь легкий недоуздок, он, казалось, совершенно без усилий управляется с лошадью. Лори — истинная дочь Техаса — знала, чего стоит такая легкость. Сейчас Рой управлял конем при помощи одних только коленей, как делают индейцы.

Секунда — и со стороны крытых конюшен вырвался в прерию еще один кентавр. Массивный, громадный Гай сейчас выглядел тоненьким подростком — так велик был его конь. Черный как ночь, яростно хрипящий жеребец встал свечкой, заржал гордо и злобно. Гай откинулся в седле так, что оказался лежащим на крупе, параллельно земле.

Рой свистнул один раз — коротко, два — чуть длиннее. Гай ответил одним пронзительным свистом. Оба всадника хлестнули своих коней и помчались в прерию, вслед за кобылами, расходясь на полной скорости все дальше друг от друга, широким веером.

Лори, вне себя от возбуждения, вцепилась в жилистую руку Сэма О'Нила, самого пожилого и опытного загонщика на ранчо.

— Дядя Сэм, миленький, что они делают! Они сумасшедшие!!!

Старик с гордостью кивнул.

— Точно! Они же сынки Бешеного! Только он такие штуки умел устраивать.

— Но они погибнут!

— Дети Исы Лоредо? Никогда в жизни, девочка! Смотри: два жеребца чуют кобыл и соревнуются друг с другом. Они нагонят стадо по-любому. И либо один, либо другой поведет его. А второй будет подгонять сзади. Знаешь, что бывает, когда два парня ухаживают за одной девкой?

— Что?

— Выпендриваются оба, вот что. И делают то, на что обычно не способны. Так и эти жеребчики — ух и хороши же! Гаев Нерон вожак, давно и заслуженно, но малыш Рой точно выбрал ему соперника. Глаз у него верный. Гнедой трехлетка уже не раз пытался отобрать у Нерона корону. Сейчас они схлестнутся, не жалея сил…

Лори смотрела, смотрела, смотрела — и слезы счастья текли у нее по щекам. В этой бешеной скачке по прерии было столько жизни, столько страсти, столько НАСТОЯЩЕГО, дикого, вольного, что хотелось кричать от радости, петь, прыгать на месте.

К этому времени потемнело так сильно, что уже почти ничего не было видно, ну а слышно — и подавно. Где-то далеко колыхалась темная масса — это лошади уносились прочь от «Эль-Брухедо». Гая и Роя вообще было не различить.

Тем временем Сэм и остальные ковбои седлали своих лошадей, кто-то уже выпустил из вольера громадных серых псов — злые языки в городе утверждали, что это вовсе даже и не псы, а волки, которых Гай Роджерс научил лаять. Псы умели самостоятельно собирать стадо или табун, но сейчас без людей им было не справиться.

Ковбои понеслись за жеребцами и довольно быстро нагнали табун, начали окружать и оттеснять его назад. Лишенные вожака, кони хрипели, злобно ржали, били копытами — но подчинялись. Вскоре людям удалось развернуть табун и погнать его обратно к загонам.

Ливень хлынул внезапно, вода встала стеной от небес до земли. Лори мгновенно вымокла до нитки, но сейчас ей было наплевать на это. На смену сумасшедшему возбуждению пришел дикий страх за Роя. Что он может сделать, пусть даже и с Гаем вместе, против обезумевших и перепуганных кобыл…

Высокая стройная девушка с соломенными волосами, выбивающимися из-под потрепанного «стетсона», ободряюще хлопнула Лори по плечу. Кэл, подружка Гая — повариха на ранчо — улыбалась вполне безмятежно.

— Не бойтесь, доктор Флоу. Они не пропадут. Вот увидите, через полчасика вернутся все вместе.

— Кэл, неужели им под силу справиться с целым табуном?

— Сыновьям дяди Кейна и Исабель Лоредо под силу и не такое.

— Рой так давно не был дома…

— Это у них в крови. Лично я совершенно не удивлена. Пойдемте в дом, вы совсем вымокли. Я налью вам кофе, переоденетесь в сухое.

— Да уж. Я думала еще сегодня успеть доехать до соседнего выгона, но теперь сомневаюсь в успехе.

— Даже и не думайте. Пекос наверняка вышел из берегов, так что переправу размыло. Но вы не волнуйтесь — у тамошних ребят все нормально, а вакцину для коров я им отвезу завтра или послезавтра. Так что сегодня спокойно выспитесь и ни о чем не думайте… Лаура, я хотела спросить…

Лори удивленно посмотрела на девушку. В голосе Кэл сквозило явное смущение.

— В чем дело, Кэл?

— Ну… я насчет ночлега… вам с Роем постелить в одной комнате или…

Лори почувствовала, что краснеет.

— Пожалуй, в разных, Кэл, если ты не против. Мы не настолько…

— Хорошо-хорошо, простите меня. Это всё парни — чешут языками невесть что.

— Как только они ухитряются узнавать сплетни?

Кэл рассмеялась.

— О, сплетня — это самая быстрая птичка в прерии. Да и то сказать — чем тут еще развлекаться? Не сердитесь на них.

— Я не сержусь. Посмотри, Кэл! Неужели возвращаются?!

Неясный гул и топот множества копыт нарастал, словно барабанная дробь. Из мглы донеслось ржание, еще мгновение — и хохочущий Гай соскочил с седла, подхватил и закружил Кэл. Еще секунда, и Рой Роджерс, грязный и мокрый насквозь и довольный, словно объевшийся сметаны кот, спешился и потянулся с блаженным стоном. Гай подмигнул Лори.

— Что, братишка, ломит косточки с непривычки? Забыл, каково это, когда все кости в твоем теле перетряхивает, словно в молотилке?

— Да уж! Но все равно здорово! Лори, ты чего?

У Лори по щекам внезапно потекли слезы — это было заметно, даже несмотря на дождь. Рой подошел к ней, обнял, но она уперлась ему в грудь руками, сердито выкрикнула:

— Ты дурак, Рой Роджерс! Понял? Глупый дурацкий дурак! Ты мог погибнуть, мог стать калекой…

Гай и Кэл переглянулись и тихонько удрали в дом. Рой и Лори остались на улице, под проливным дождем. Лори все выкрикивала что-то бессвязное, а Рой улыбался и гладил ее мокрые щеки.

В доме, стоя у окна, Гай задумчиво протянул:

— Кэл, голубка моя, полагаю, постелить им ты можешь все-таки в одной комнате…

— Ты уверен? Она сердится.

— Конечно, сердится. Она же его любит. Мама иногда кидалась в папу сковородками.

— Чокнутые вы все, вот что.

— Вовсе нет. Вари кофе. Рано или поздно до этих двоих дойдет, что они стоят под дождем.

Переодевшись в сухое и сделав несколько глотков обжигающего и горького кофе, Лори немедленно начала засыпать, и тогда Рой осторожно подхватил ее на руки. Кэл наскоро постелила чистое белье на широкую деревянную кровать в гостевой комнате на втором этаже и убежала, стрельнув в Роя озорным взглядом. Рой ничего не замечал.

Он нес Лори на руках так бережно, словно она была маленьким ребенком. Прижимал ее к себе, наслаждаясь теплом ее тела, тонким ароматом лаванды и мирта, исходившим от спутанных пушистых волос.

Он опустил ее на постель, укрыл пледом и немножко постоял, любуясь румяным лицом девушки. Потом повернулся и пошел к двери…

Уже на самом пороге его нагнал негромкий оклик:

— Эй, ковбой!

Рой обернулся.

Лори сидела и смотрела на него, загадочно улыбаясь. Рой почувствовал, как внезапно пересохло во рту…

— Лори…

— Знаешь, я подумала… Языки жителям Литл-Соноры все равно не укоротить. Разве что хирургическим путем, но за это нас лишат лицензии. Поэтому… одним словом, было бы глупо считаться любовниками — и не быть ими на самом деле?

— Лори Флоу, ты развратная девица!

Она тихонько засмеялась.

— Нет. Просто… мне кажется, что я тебя люблю.

Золотистый шелк кожи. Потайной огонь в самой глубине зрачков. Руки — ветви, ноги — корни. Оплетают, обхватывают, связывают.

Дыхание — на двоих одно, но воздуха все равно не хватает, и стоны все прерывистее, а слова — бессвязнее.

Торопиться нельзя, торопиться грех, но и медлить невозможно, иначе сердце разорвется, иначе мир вокруг разлетится на мелкие кусочки.

Он и так разлетается — через мгновение, через вечность, когда в глазах темнеет и тут же вспыхивает ослепительной радугой, и небеса стремительно падают на тебя, а ты взмываешь куда-то за грань, во тьму, в незнакомую Вселенную, где ангелы на облаках трубят в серебряные трубы, и у каждого — твое лицо…

Рой боялся обидеть Лори. Причинить ей боль, смутить или испугать — но она сама, смело и отчаянно, раскрылась навстречу, жадно прижалась, выгнулась в его руках, чтобы через мгновение свернуться тугой пружиной, а потом — вновь растечься по пылающей коже прохладной рекой…

Никогда в жизни он так не хотел женщину. Никакую другую женщину, он это понимал теперь — и поражался, ужасался тому, как часто принимал за любовь нечто совсем иное, глупое и бездарное, пошлое, поверхностное…

Дарить слаще, чем брать. Доставлять удовольствие приятнее, чем получать его. Восхищаться каждым мгновением, когда они едины. Жаждать — и не иметь возможности утолить эту жажду.

Дождь за окном утихал, в открытые окна вливался свежий, пряный воздух ночной прерии, омытой дождем, и Рой Роджерс уснул, баюкая в своих объятиях Лори Флоу и мечтая только об одном: «Засыпать с тобой. Просыпаться с тобой. Слушать твое спокойное дыхание, сгорать в огне твоей шелковой кожи, быть с тобой, в тебе, для тебя — всегда! Потому что я люблю тебя».

15

Эбигейл Лапейн. Агония

Она металась по шикарному особняку, словно тигрица по клетке. С наслаждением расколотила дорогую вазу, расшвыряла по комнате платья. Конечно, самое большое удовольствие она получила бы, если бы кого-нибудь убила, но под рукой был только Слоник, мирно почивавший в своей комнате после обеда с обязательным бромом в супе…

Рассудок Эбигейл колыхался на грани между диким отчаянием и бешеной яростью. В Средние века про нее сказали бы — одержима бесами.

Двадцать лет! Двадцать проклятых лет одиночества, отчаяния, позора и отвращения. С семнадцати до тридцати — красивая молодая женщина! — одна в постели, одна по жизни! Ненавистная маска сладкой идиотки, прилипшая к лицу, чужие слова, слетающие с розовых губ…

И замужество как венец карьеры — достигнутая цель, воплощенная мечта, волшебный приз в скачках длиною в жизнь.

Что вспомнить, а? Торопливые потные руки испуганного щенка Роя? Циничные глаза подпольного абортмахера из Далласа? Первую брачную ночь со стариком Лапейном, его несвежее, зловонное дыхание, слюнявый жадный рот на ее груди, трясущиеся похотливые ручки, шарящие по ее безупречному телу?

О, как она холила и лелеяла это тело! Фарфоровая белизна кожи, гладкость и упругость, все нежелательные волоски долой, даже в совсем уж неприличном месте — художественная стрижка, ежедневные тренажеры, минеральная вода, диеты, слабительное на ночь, витамины под кожу, пилинг, гоммаж, эпиляция, релаксация, тренинг — идиотские слова, а за ними прошедшая впустую жизнь.

Терпеть старика рядом с собой, слушать его булькающий храп, пуканье и кряхтение, а при этом еще и изображать нежную любовь, благодарность, нежность — плата за что?

Как она была благодарна ему, когда он сам — бедный Слоник! — предложил ей спать в разных комнатах. Это произошло через год после свадьбы, бром делал свое дело, Роберу Лапейну теперь больше хотелось просто спать — а не бессильно лапать свою красавицу-жену. Эбби тогда впервые почувствовала к нему некоторую привязанность — и, вполне возможно, это спасло мэру Лапейну жизнь.

По большому счету это ничего не решило: ведь жена мэра маленького городка — это похлеще, чем жена Цезаря. Она не просто вне подозрений — она не должна вызывать даже подозрений, что могут быть подозрения…

Эбигейл отдышалась, вышла из комнаты, спустилась в гостиную и достала из бара бутылку виски. Вернулась к себе, налила виски в большую фарфоровую кружку, из которой предварительно выплеснула в окно букетик ландышей — подарок Слоника. Выпила залпом и сидела несколько минут, оглушенная жгучим пойлом…

… Подозрения. А еще можно вспомнить то единственное, что доставляло ей удовольствие. Пять ночей, проведенных с Джимми Ли. Пять горячих, бурных, бесстыдных, огненных ночей.

Сорок часов. За тридцать шесть лет жизни — сорок часов, когда она была самой собой, когда ее любили и хотели, когда каждая клеточка ее тела плавилась и кипела, каждое прикосновение дарило неземную муку блаженства… и горячее мужское тело, его благословенная тяжесть… неистовые поцелуи, искусанные в кровь губы и синяки засосов на груди — вот этой груди, не кормившей ребенка и не знавшей с тех самых пор нежной ласки мужчины…

Она даже лица Джимми Ли не помнила, только его тело. Сейчас, уже взрослая женщина, она понимала, что и Джимми Ли в свои двадцать четыре с небольшим был всего лишь неопытным мальчишкой, только-только познававшим науку страсти — но тогда он казался ей богом любви, и ее тело сотрясал один оргазм за другим…

Эбигейл дрожащей рукой налила себе еще виски — но в этот момент за дверью послышались шаркающие шаги Слоника. На людях мэр Лапейн держался орлом, носил корсет, красил волосы и вставлял страшно натиравшую искусственную челюсть с белоснежными голливудскими зубищами — однако жили Лапейны уединенно, даже прислуга была приходящая, и потому дома он позволял себе расслабиться. Любящая женушка и так обожает своего Слоника, ведь так?

— Дорогая? У тебя вше в порядке? Я шлышал какой-то шум…

— Я уронила шкатулку, милый. Иди отдохни. Сегодня очень жарко. У меня ужасная мигрень. Прости свою Жемчужинку.

— Милая моя девошька! Ложишь в поштельку и пошпи. Я тоже подремлю. Не штану тебя бешпокоить.

Эбби молча и издевательски отсалютовала закрытой двери кружкой с виски.

Робер Лапейн появился в их городе, купив неподалеку ранчо и громадное стадо коров. Скотиной занимался управляющий, Лапейн же ударился в политику. Застарелый геморрой и хроническая гипертония не позволяли ему выйти на более высокий уровень, но мэр городка — это тоже вполне неплохо, почетно и прибыльно.

Папаша Бриджуотер подружился с Лапейном, потому как они и по возрасту были ровесниками, и по политическим взглядам союзниками — родство душ, понимаете ли. А Эбигейл поняла, что пора действовать, когда однажды за чаем у них в доме Лапейн обмолвился, что денег у него тьма, а завещать их некому — он старый холостяк и, видно, таковым уж и помрет. Эбби, разливавшая чай по тончайшим фарфоровым чашечкам, мило улыбнулась и прощебетала:

— Вам просто не попадалась достойная женщина, мистер Лапейн. И это немудрено — ведь такому выдающемуся человеку трудно подыскать подходящую кандидатуру.

Лапейн расплылся в счастливой и самодовольной улыбке и принялся излагать свою жизненную позицию. Эбби мысленно отщелкивала пункты программы, папаша молчал и хлебал свой чай, но когда дошло дело до нравственных аспектов…

Смущаясь и краснея, Лапейн признался: он старомоден и в женщине превыше всего ценит добродетель. Наше время — время содома. Матери учат своих дочерей, как правильно терять невинность, книжные прилавки завалены непристойной литературой о, страшно сказать, сексе… А ведь раньше особа, утратившая невинность, вообще не могла рассчитывать на замужество. Падшие создания отправлялись прямиком в ад.

— Скажу вам честно, мисс Бриджуотер, когда я еще подумывал о браке, то твердо решил для себя: моей избранницей может стать только достойная во всех отношениях девица. Разумеется, девственница.

В тот вечер все было решено. Папаша Бриджуотер молча и без возражений выписал чек, и Эбби отправилась в Даллас.

Операция по восстановлению девственности оказалась действительно пустяковой, хотя приятного, разумеется, мало. Неделю Эбби провела в Далласе, ходила по магазинам, накупила себе нарядов — скромных, но изящных — и по возвращении в Литл-Сонору приступила ко второму пункту плана завоевания сердца, руки и кошелька мэра Лапейна.

Все вышло просто прекрасно, и свадьба была шик-блеск, а уж первая брачная ночь… Не будь ей так противно, она бы не удержалась и расхохоталась, но отвращение поубавило веселья, и она вполне натурально изобразила все, что нужно было по сценарию.

Через месяц очарованный мэр Лапейн в присутствии двух свидетелей — супруги шерифа Кингсли и святого отца Гримау — подписал новое завещание. Согласно этому документу Эбби Лапейн получала все, Но только при одном условии: если вся ее супружеская жизнь будет примером столь же беспорочного существования, которое она вела до замужества. Другими словами, никаких измен, флиртов и романов на стороне.

Никто не знал, как взбесило ее это условие. Потому что Эбби Лапейн уже предвкушала, как найдет себе в Интернете подходящего мужичка и оттянется с ним на всю катушку, чтобы хоть на время позабыть о слюнявом Слонике. Но на другой чаше весов лежали пять миллионов долларов — и Эбби Лапейн ограничилась тем, что съездила в проклятый Даллас и купила себе последнюю модель вибратора. Тайник для неприличной игрушки она устроила сама, в своей комнате, в стене — и превратилась в Очень Верную Супругу.

Эбби тихо и грязно выругалась, подлила себе виски. Двадцать лет унижений и одиночества — и вот все начинает рушиться, потому что дуре Лауре приспичило заполучить Роя Роджерса в свою сраную больницу, а эта маленькая сучка Салли…

Как она могла узнать? Только от сестры, откуда же еще? Рой Роджерс переспал с Лори, это невооруженным глазом видно, и выложил ей небось веселую рассказку о том, как в детстве пялил нынешнюю мэршу и главу попечительского совета больницы на заднем сиденье ее же собственного авто. Лори растрепала это сестренке, и та решила… Решила что? Срубить денег? Она говорила только о том, что Эбигейл не должна мешать ее сестрице спать с Роем Роджерсом, вполне вероятно, что именно этого она и добивается, ведь девчонке всего семнадцать, в голове полно романтических бредней…

Но Чикита спит с Джои Роджерсом, мелким крысюком, и если она разболтает все ему, то уж этот маленький мерзавец своего не упустит. Джои следовало бы удавить в младенчестве — так считает половина жителей Литл-Соноры, и совершенно правильно считает!

Эбби плеснула в кружку виски. На щеках у нее играл лихорадочный румянец, глаза горели дьявольским огнем.

Рой Роджерс, Лори Флоу, Салли Флоу, Джои Роджерс. Прибавить сюда старую ведьму Меган Флоу — вообще-то она хорошая баба, но ведь дочки наверняка ей все разболтали. Получается — пять человек угрожают благополучию Эбигейл Лапейн. Их всех надо убрать. Стереть. Уничтожить.

Она вскочила и заметалась по комнате. Вытащила из кучи одежды джинсы, клетчатую рубаху, футболку с котенком…

Рой и Лори уехали из города на дальние пастбища, это ничего, это даже хорошо. Их она достанет на дальних подступах к городу. Карабин висит у Слоника в кабинете, ему подарили благодарные сограждане. Патроны в столе — не важно, это потом.

Сначала — Чикита. Потом — Джои. Меган… Черт, слишком много народу. Не важно. Все не важно. Она не даст отобрать у нее деньги. Она их заработала! Своим собственным телом, своим горбом, так сказать. Никто — никто, слышите! Они не могут! Не посмеют!

Эбби торопливо оделась, снова плеснула в кружку виски, посмотрела на бутылку. На дне еще плескалась янтарная жидкость — ничего, она допьет это по дороге.

Эбигейл Лапейн на цыпочках сбежала по лестнице, чудом не свалившись с нее. Виски полыхал в крови, выжигая остатки помраченного разума. Адреналин гулял по жилам. Дикая, неконтролируемая ярость слепила глаза.

Она вывела из гаража джип, села за руль, приложилась к бутылке. Разузнать, где сейчас Джои Роджерс и Чикита…

Джип вылетел из ворот гаража и помчался по тихой улице.

Джои и Чикита шли по дороге, ведущей к дому Роджерсов, и спорили. Чикита настаивала на том, что украшать шатер для банкета шариками — это детский сад и вообще глупость, тем более что все эти чокнутые ковбои наверняка перепьются и начнут по шарикам палить. Джои возражал в том смысле, что шарики — это весело и прикольно, все придут с детьми, а перепиваться никто не собирается, и чем тогда украшать шатер, если не шариками…

Шум мотора они услышали вовремя, но это мало что меняло. Из-за поворота на бешеной скорости вылетел джип мэра Лапейна — огромный сверкающий внедорожник серебристого цвета — и помчался прямо на них.

Джои успел отшвырнуть Салли в сторону, прямо в кювет. Она сильно ударилась головой, разбила колени, перекатилась на спину — и еще успела увидеть, как огромная серебристая машина врезается в Джои, как Джои беспомощно вскидывает руки и взлетает в воздух, а машина продолжает мчаться, на лету ломая и круша тело юноши, словно тряпичную куклу.

Салли закричала тоненько и отчаянно, как кричит подрезанный косой среди травы заяц, как кричит смертельно раненый зверек, почуявший свою неминуемую гибель…

Потом наступила тьма.

16

Лори и Рой. Момент истины

Утро было чистым и звенящим, как жаворонки в небе. Лори проснулась на груди Роя и долго лежала, наслаждаясь ощущением покоя и блаженства, переполнявшего ее душу.

Потом Рой тоже проснулся, но из кровати они вылезли отнюдь не сразу, а только минут через сорок, когда уже никаких сил целоваться не осталось.

Кэл приветствовала их широкой улыбкой и налила по чашке кофе. На плите шкворчали оладьи, яичница с беконом пахла так, что рот у Лори немедленно наполнился слюной, и она почувствовала, что зверски голодна.

Они пили уже по второй чашке, когда входная дверь с треском распахнулась и на пороге вырос бледный как смерть Гай Роджерс. Загорелое обветренное лицо старшего брата было страшным — серое, точно пеплом припорошенное. Лори поперхнулась куском булочки, Рой замолчал и полез из-за стола. Гай шагнул вперед и произнес севшим, треснутым голосом:

— Ребята, собирайтесь по-быстрому. В городе беда… Сейчас по рации передали — авария. Есть раненые, нужна ваша помощь…

Рой хрипло и страшно выдохнул:

— Кто?!

Лицо Гая странно и страшно сморщилось, в темных глазах заблестели слезы.

— Рой… там вроде малыш… Джои… он… погиб!

Вел машину Гай. Рядом с ним сидел, вцепившись в сиденье, Рой, Лори летала вверх-вниз на заднем сиденье.

Прерия ложилась под колеса покорной шлюхой. Порскали в стороны перепуганные насмерть кролики и куропатки.

Лори смотрела на чеканные профили братьев Роджерс. Сейчас они были очень похожи, почти как близнецы — огромный массивный Гай и стройный худощавый Рой. Лори до крови закусывала губу, не замечая, что струйка крови уже бежит по подбородку…

Исабель Роджерс-Лоредо родила своему Кейну трех сыновей одного за другим, а через три года после рождения младшего, Роя, должна была родить дочку. Все шло хорошо, она была здоровой и крепкой женщиной и прекрасно переносила беременность. Что ее понесло на скачки в Сан-Диего…

За свою жизнь Исабель всего три раза вылетала из седла. Третий — самый страшный. На скачках нашелся идиот среди зрителей, который запалил петарду, чтобы отпраздновать победу великой Исабель Лоредо.

Взбудораженная после скачки лошадь понесла прямо на зрителей. Исабель в последний момент диким напряжением всех мышц отвернула в сторону — и вылетела из седла на деревянные ограждения паддока.

Выкидыш, казалось, сделал ее бесплодной. Кейн Роджерс ухаживал за женой, словно самая заботливая нянька в мире. Потом прошло очень много времени.

Они были еще молоды, но у них уже было три сына, и Исабель с Кейном почти примирились с тем, что больше детей у них не будет. Прошло четырнадцать лет — и в сорок один год Исабель родила Джои. Последнего, любимого, маленького, непослушного Джои. «Радость» — так его и назвали.

Индейцы чирикахуа нарекли Джои, сына Кейна, Тайпенне-чи — Тот, Кто Веселит Богов. Подарили ему амулет — изображение рыжей говорливой белки, украшенное перьями жаворонка и малиновки.

Обо всем этом Лори знала от матери, лучшей подруги Исабель.

И вот теперь Джои… Джои…

Нет. Не думать. Не плакать. Не сметь!

Ничего еще не ясно, все не точно, рация хрипела и сипела из-за помех в атмосфере после сильнейшей грозы. В городе была авария, есть раненые, и, стало быть, они с Роем едут РАБОТАТЬ.

Лори не чувствовала слез, струящихся по щекам.

За что наказываете, боги?

В городе было непривычно тихо и страшно. В конце главной улицы переливались синие и красные огни на патрульной машине шерифа Кингсли, Но Гай сразу направил свой джип к больнице. Заглушил мотор, вылез из-за руля, а Рой и Лори уже бежали к входу.

В вестибюле навстречу им поднялся огромный и кряжистый, словно медведь гризли, Кейн Роджерс. Сейчас он выглядел стариком, но слез в глазах не было. Чуть поодаль стояла мраморная и прекрасная статуя — Исабель Лоредо, дочь гордого Мигеля Лоредо, потомка испанских грандов, завоевывавших эту суровую землю. Она посмотрела на Лори отсутствующим взглядом — и Лори утонула в двух омутах боли и отчаяния.

Рой тихо спросил:

— Что, папа?

Лицо Кейна словно треснуло пополам — но он справился с собой и глухо выговорил:

— Его сбила машина. Протащила несколько метров. Я не все понял в вашей докторской абракадабре, но док Грей сказал — множественные переломы и разрывы тканей. Кровотечение сильное…

— Где он?

— В операционной. С ним Тони Бокадеро.

— Он живой?!

— Пока… да.

Рой повернулся и кинулся в коридор, ведущий в операционный блок. Лори рванула за ним.

Они разделись донага и натянули стерильные халаты и брюки, не глядя друг на друга и не стесняясь. Сосредоточенно и тщательно мылись — как привыкли, как и нужно было…

За стеклом — залитая ярким светом операционная. Стерильное царство, вечное поле боя смерти и жизни. У приборов — бледный, осунувшийся Бен Даймон, анестезиолог-реаниматолог, умница, красавец, переехавший сюда по приглашению Лори из Бостона, где у него было шикарное место в лучшей кардиологической клинике штата.

Сестры Кэрол и Джейн Джедд, местные уроженки, ангелы-хранители, скользили, меняли пакеты с физраствором на штативах капельниц.

У стола — Тони Бокадеро и Сэмми Джоунз, уже четыре года принимавшие и лечившие маленьких уроженцев Литл-Соноры, отличные врачи, преданные друзья, профессионалы — но не хирурги!

А на столе — совсем мальчик. Тоненький, жалкий, окровавленный и такой непривычно тихий — Джои Роджерс. И босые ступни Джои вывернуты немыслимым, страшным, НЕЖИВЫМ образом…

Лори всхлипнула — и Рой тут же рявкнул на нее:

— Молчать! Доктор Флоу, извольте держать себя в руках! Вы готовы к операции? Тогда вперед.

Они вошли, стремительные и беспощадные ангелы жизни, в своих зеленых хирургических халатах и шапочках, одинаково целеустремленные и бесстрастные. Встали к столу.

Тони монотонно и быстро выговаривал слова анамнеза:

— Открытый перелом шейки правого бедра, открытый раздробленный перелом лучевой кости правого предплечья, разрыв мягких тканей, кровоизлияние в брюшную полость, ушиб печени с последующим кровоизлиянием, разрыв селезенки…

Человек — одно из самых хрупких и беззащитных созданий на земле.

Хитиновый панцирь жука защищает его от громадного давления.

Мышь, упавшая с шестого этажа, отделывается легким испугом.

Лиса отгрызает лапу, попавшую в капкан, и зализывает рану, чтобы уже через пару дней снова начать охотиться.

Страшные резаные раны от клыков соперника заживают на пуме в течение недели.

Неоперившийся птенец сороки выживает на голой земле, если мать и отец находятся неподалеку и отгоняют от него хищников с помощью всей стаи.

И только человек, давно забывший, как правильно пользоваться своим телом, беззащитен и уязвим.

Крошечный кусочек железа, вылетевший из дула пистолета, превращает его внутренности в кровавую кашу, а придуманная и сконструированная им самим машина способна в доли секунды превратить венец природы в груду окровавленных лохмотьев…

Берегите человека. Не дайте ему умереть.

— Скальпель… зажим… зажим… тампон… тампон… тампон… льется, черт… пот!.. зажим… Показания?

— Семьдесят на сорок пять. Аритмия.

— Кэрол, адреналин по весу.

— Опасно, у него осколок сломанного ребра…

— Зажим… тампон… Лори, внимательнее, беру аорту… есть… тампон… Кэрол, нашатырь…

— Рой, что с тобой?!

— Продолжай операцию, доктор Флоу.

— Я не могу…

— Можешь! Ты хирург. Пожалуйста, девочка…

Он не смог бы этого объяснить. Сотни операций, огромный опыт, профессионализм — все это отступило вдруг перед простой человеческой слабостью.

Перед Роем на столе лежал его маленький братишка, малыш Джои, непоседа и болтун, ходивший в детстве хвостиком именно за Роем, скучавший по нему и писавший ему такие смешные письма про все на свете — и про то, как он его любит и скучает.

То, что машина сделала с Джои, было ужасно. Удар был такой силы, что буквально разорвал тело юноши в нескольких местах. Нога была почти оторвана от туловища, но это все не так страшно, это можно пришить, восстановить, срастить, а вот кровопотеря колоссальная, чудо, что он еще жив…

И внезапно Роя затрясло. Руки, еще вчера сдерживавшие могучего жеребца, дрожали мелкой спазматической дрожью, инструменты вываливались из пальцев. Перед глазами поплыла мерзкая зелень, к горлу подкатил комок тошноты. В таком состоянии он не сможет сшивать порванные сосуды, не говоря уж о тончайших тканях селезенки и печени…

Он отступил от стола, и Лори, его красавица, умница, девочка немыслимая, немедленно подхватила, продолжила, словно и не было никакой заминки. Ее тонкие сильные пальцы двигались быстро и ловко, сновали, позвякивая инструментами, и голос из-под марлевой маски, отдающий команды медсестрам, был спокоен и тверд.

Чувствуя, как нарастает гул в ушах, Рой молча повернулся и вышел, на ходу сдирая с лица маску, кажущуюся кляпом. Жадно глотал разинутым ртом воздух, всхлипывая и шепотом матерясь на самого себя…

Мать при виде него осела на стул, побелела смертельно, но он махнул рукой:

— Нет-нет, это я сплоховал. Операция идет, все нормально. Лори умница. Я сейчас продышусь…

От рододендронов шагнула вперед белая как полотно кудрявая девушка с огромными зелеными глазами, полными слез. За ее плечом — тетя Меган, черноволосая, с пронзительным и яростным взглядом.

Это Чикита, подумал Рой. Девчонка Джои и сестра Лори. Почему у нее повязка на голове?

— Рой… Это Эбигейл! Она сбила его машиной и все давила, давила… а он спас меня! Это меня она должна была убить! Джои меня отбросил в сторону, а сам…

— Что с тобой?

— Да ерунда! Сотрясение мозга и пара ссадин, а Джои… Джои…

— Не реви. Твоя сестра его сейчас вытаскивает с того света. Погодите, при чем здесь Эбигейл?

Тетя Меган яростно фыркнула и едва удержалась, чтобы не отвесить травмированной дочке подзатыльник.

— Я им говорила, бестолковым щенкам! Они полезли в осиное гнездо с голой жопой — и вот результат. Вздумали шантажировать Эбигейл ее прошлым — якобы знают все и расскажут, если она вздумает мешать вам с Лори. А у Эбигейл на кону денежки старого хрыча, нашего мэра. Она и взбесилась. Ехала убивать Чикиту, вот Джои и подвернулся…

Рой устало потер рукой лоб.

— Это из-за того, что случилось двадцать лет назад? Она ненормальная, да? Ее поймали?

— Ну… в некотором роде. Она врезалась в дерево на полном ходу. Жаль, такая красота, а хоронить придется в закрытом гробу. Всмятку.

— Меган…

— Прости, Иса, но бешеных собак принято пристреливать.

В этот момент в динамике раздался голос Кэрол Джедд:

— Доктор Роджерс, срочно пройдите в операционную. Повторяю: доктор Роджерс, срочно пройдите…

Рой повернулся и кинулся обратно. В голове стало ясно и пусто — всего одна мысль осталась.

Джои уходит. Лори не справилась…

— Ты мне нужен, у меня рук не хватает. Остановка сердца!

— Давайте разрядник. Кэрол, готова? Двести. Всем отойти.

— Готова.

— Разряд.

— Пусто.

— Двести пятьдесят. Руки! Разряд!

— Пусто.

— Триста. Разряд!

— Есть сигнал! Давай, малыш, живи!!!

— Лори, зажим! Кровотечение в перикарде. Тампон! Прижигание готовим. Тампон…

— Рой, справа…

— Вижу. Держу. Шей.

Сшивайте разорванное, отрезайте ненужное, всегда шейте красное с красным, белое с белым, желтое с желтым — и почти наверняка не ошибетесь.

Мы не боги и не ангелы — но иногда, когда удается немыслимое и получается невозможное, происходит чудо.

И тогда мы становимся немножечко похожи на Бога…

17

Рой и Лори. Временное помутнение

Когда они вышли на улицу, небо было уже темно-синим и на нем горели звезды.

Лори и Рой уселись на горячий камень парапета, прислонились к стене спинами и закрыли глаза. Говорить не хотелось.

Позади остались восемь часов сложнейшей операции — Джои они вдвоем сшивали буквально по кусочкам.

Когда они вышли из операционной, в вестибюле никого не было. Умница Кэрол вышла чуть раньше и сказала всем ожидавшим окончания операции, что Джои жив, очень слаб, но уже вполне стабилен, что доктора Роджерс и Флоу — Кэрол назвала их именно так, хотя в вестибюле собрались исключительно ближайшие родственники означенных докторов — совершили чудо, и что теперь волноваться не нужно, а нужно пойти и отдохнуть.

Исабель Лоредо-Роджерс заплакала — впервые за весь этот страшный, жаркий, томительный день — и позволила мужу и сыну увести себя домой. До машины Гай просто нес мать на руках…

Меган Флоу увезла домой совсем расклеившуюся и рыдающую Чикиту. Лиззи Джедд передвинула свой стол, загородив проход в операционный блок, и даже шериф Кингсли не смог прорваться через эту толстенькую и решительную медсестричку.

Разошлись жители Литл-Соноры, оглушенные и потрясенные случившимся. Словом, сейчас Лори Флоу и Рой Роджерс остались одни.

Они сидели у теплой стены и молчали. Внутри плескалась пустота — блаженное и вялое состояние, знакомое каждому хирургу, завершившему сложнейшую операцию.

Потом, когда мрак сгустился, а звезд стало значительно больше, Рой молча нащупал безвольную руку Лори и слабо пожал ее в темноте.

— Доктор Флоу, позвольте выразить вам мое искреннее профессиональное восхищение. А если по-простому — ты спасла жизнь моему брату.

— Заткнись. Ты сделал самое сложное.

— Вовсе нет. Я сломался.

— Рой, прекрати. Такое бывает, это совершенно естественно. Я, например, боюсь делать маме уколы.

— Но делаешь?

— Если припрет. Вообще-то Чикита сама справляется. А здесь… не надо ничего объяснять.

— Я врач. На меня рассчитывают. Если я буду впадать в истерику…

— Это не истерика. Ты это знаешь, я это знаю, все это знают. Помолчи. Давай отдохнем.

Сидели и молчали. Держались за руки. Потом Рой вздохнул и потянул к себе Лори.

— Моя девочка…

Лори отстранилась.

— Я вся в кровище и в поту. Хочется помыться. Кто бы нас домой отвез…

— Ты поедешь к нам.

— Еще чего! Исабель надо отдохнуть.

— Мама либо спит, либо ждет нас. Поехали.

— Ты в таком виде домой собираешься?

Рой засмеялся в темноте.

— Знаешь, вот в этом преимущество работы в родном городе. Можно просто сесть в машину в чем был и отправиться домой. Лори, пожалуйста, поехали?

— Хорошо. Только потому, что я не хочу домой. У меня нет сил, а мама наверняка ждет разъяснений.

Они с трудом поднялись и медленно пошли к машине Роя, так и стоявшей на парковке.

Уже по дороге домой, когда они проезжали мимо дома мэра, Лори вдруг охнула и прижала руки ко рту.

— Рой, ведь мы даже не думали… Что она наделала! И зачем?..

Лицо Роя окаменело. Голос прозвучал жестко и горько:

— Эбигейл сама сломала свою жизнь. И чуть было не сломала жизнь другим. Она мертва, и я не хочу ничего о ней говорить.

— Рой, вы с ней…

— Мы с ней никогда не были — «мы». Чтобы ты не думала больше об этом — она была моей первой женщиной. Мне казалось, что я ее люблю. Я ошибался. Никогда я не был ей нужен, она просто обманула меня, но и сама при этом сильно страдала.

— Вы…

— Она сделала аборт. Сказала, что это мой ребенок. Два года спустя я узнал, что она меня обманула. Просто использовала.

— Господи…

— Вот именно. Она совершила ошибку, за которую в итоге расплачивалась всю жизнь. Несла страшный крест — и эта ноша оказалась ей не по силам.

— Но ведь ты из-за нее не хотел оставаться?

— Из-за нее тоже. Это трудно объяснить. Эбигейл что-то убила во мне. Доверие? Нежность? Желание любить? Я не жил все эти годы, Лори. Просто закрыл какую-то часть себя неприступной стеной, не позволял чувствам взять верх над разумом. Сейчас все изменилось. Ты это сделала.

— Рой… Я понимаю, сейчас не время, но… ты… не останешься?

— Давай поговорим об этом позже? Пожалуйста, девочка. У меня нет сил — ВООБЩЕ. Я даже спать не хочу.

— Хорошо. Прости.

— Ты меня прости. Ты намучилась не меньше моего, но капризничаю опять я. Сейчас будем отдыхать.

В доме Роджерсов горел свет — почти во всех окнах. Только в спальне Исабель на втором этаже было темно и шторы задернуты…

Кейн и Гай сидели в кухне и пили самогон — сосредоточенно, страшно, самозабвенно. Два здоровенных мужика снимали стресс — а он не снимался, и огромная бутыль была уже наполовину пуста, но оба лучших загонщика Техаса оставались трезвыми как стеклышко.

Миксер и Блендер кинулись к Рою в ноги и закружились, издавая жалобные попискивания и скулеж. Рой наклонился и погладил зверей обеими руками.

— Все в порядке, звероферма. Ваш хозяин вернется к вам. Не скажу, что скоро, но вернется.

Лори смущенно протиснулась мимо Гая и села у плиты. Звенящая усталость разливалась по всему телу, ноги были ватными.

Дядя Кейн молча сунул ей стакан с прозрачной желтоватой жидкостью. Самогон Роджерса был единственным напитком в округе, способным составить конкуренцию ликерцу Меган Флоу — горел он ясным синим пламенем, вкусом напоминал перезревшее яблоко, а с ног валил после второй дозы…

Дядя Кейн опрокинул в себя очередную порцию, выдохнул и вдруг глухо сказал, глядя в стол:

— Когда она Джои рожала, ей сказали, что исход неясен. Она же в Далласе рожала, Иса. Так уж получилось. Доктора бегали вокруг нее со шприцами и все норовили обезболивающее вколоть. Говорили, мол, в сорок один год рожать смертельно опасно… А когда Джои родился, сказали, что он слабенький, может не выжить. А он просто маленький был очень, а так — орел! Головку начал держать рано, заговорил в одиннадцать месяцев… Когда уж побольше стал — не плакал никогда. Упадет, бывало, разобьет нос или коленки — и бежит к матери, утешать ее. Не плачь, ма, говорит, мне не больно. А Иса — она ж, вы знаете, какая. Она табун разворачивала движением бровей, а над Джои дрожала. Он разобьется — а у нее с сердцем плохо…

Рой кашлянул в углу:

— Пап, не надо…

— Да я ничего, сынок, я так… Последыш он, понимаете? Когда своих заведете, узнаете. Вы уже здоровые мужики были, по девкам шастали — а он младенчик. Нам с Исой подарок… от богов. И все, что мы с вами не умели или не успели, все ему досталось. Кто-то говорит — Джои бешеный или там язва, но я-то знаю: он добрый, как котенок. И такой же игрун, баловник… Но зла в нем нету.

Кейн Роджерс вдруг зарыдал — сухо, без слез, страшно и отчаянно. Гай скрипнул зубами, стиснул — в огромном кулаке разлетелся на мелкие осколки стакан. Рой молча и стремительно сунул брату полотенце — зажать окровавленную руку, а сам сел рядом с отцом и обнял его за широкие плечи.

— Па… Все будет хорошо, обещаю. Он выжил — и будет жить долго и счастливо. Я никуда не уеду, пока он не поправится. Джои молодой, сильный… он твой сын, па. Он справится. Самое страшное уже позади. Спасибо Лори…

— И тебе, сынок. Ты прости меня, мальчик. Я к тебе очень часто бывал несправедлив. Мне все хотелось, чтобы мой сын был таким же… какими я привык видеть настоящих мужиков… Ты такой молодец, Рой! Такой молодец…

В окна вливался запах жасмина и резеды. Ночь плыла над Литл-Сонорой, даря успокоение, неся облегчение, стирая следы дневной трагедии…

Лори и Рой поднялись в его спальню рука об руку, легли в постель — и мгновенно провалились в темный, тяжелый, мертвый сон без сновидений.

Потянулись дни напряженные и тревожные, неприятные и горькие, дни горестей и радостей, маленьких побед и страшных разочарований.

Джои оставался стабильно тяжелым, но динамика была явно положительной. Сиделок у него было море, так что вскоре он должен был пойти на поправку.

Мэр Лапейн подал в отставку, заперся в своем доме и сразу очень постарел — он все никак не мог поверить в случившееся.

Эбигейл Лапейн похоронили тихо и без особых почестей. Через два дня после ее похорон тихо скончался в своем доме полковник Бриджуотер — умер во сне от остановки сердца.

Рой и Лори проводили вместе почти все свободное время, не разлучаясь ни на работе, ни вне ее. Правда, ночевала Лори всегда дома — почему-то ей казалось, что сейчас не время быть счастливой…

А в конце недели, прошедшей со дня страшной трагедии, в больницу Литл-Соноры пришло заказное письмо…

Лори сидела за столом в своем кабинете и тупо рассматривала желтый конверт. На нем значился обратный адрес: Канада, Торонто, клиника Сент-Жозеф.

Она прекрасно понимала, что означает это письмо. Разумеется, глупо было предполагать, что врача уровня Роя Роджерса станут долго мурыжить, прежде чем взять на работу.

Все казалось нереальным. Всего две недели назад она, Лаура Флоу, танцевала стриптиз на мальчишнике в честь дяди Кейна Роджерса, после которого силой вынудила Роя Роджерса согласиться на работу в больнице Литл-Соноры. И вот — конец этой истории…

Лори покосилась на аппарат для уничтожения бумаг. Сунуть туда желтый конверт — мало ли, затерялось письмецо на почте, не дошло вовремя до адресата?

Детский сад. Разумеется, Рой письмо получит.

И все закончится. Короткая сказка их любви, страшноватая и волшебная, как и положено сказке.

Лори вздохнула и сунула письмо в ящик стола. Через минуту в дверь постучали. Улыбающийся и веселый Рой Роджерс заглянул в ее кабинет и подмигнул.

— Эй, Лори, как насчет верховой прогулки? Тони согласился подежурить два дня подряд, так что мы могли бы съездить к Гаю в «Эль-Брухедо», а оттуда — к излучине Пекоса, где стоят лагерем индейцы. Нужно отвезти им приглашения на праздник.

— Хорошо. Съездим.

— Лори? Что-то случилось?

— Нет. Все нормально. Я просто немного устала. Плохо спала ночью. И вообще — неприятности дома.

— Ой господи! Что случилось?

— Ты не поверишь. Отец возвращается.

— Что?!

— Вот именно. Мой отец возвращается домой — по этому поводу мама стоит на ушах, Чикита с ней ссорится, а я никак не могу выспаться.

— Да откуда он взялся — извини, но после стольких лет?

— Мой папа — это бродячий цирк в одном лице. Семнадцать лет не давать о себе знать — и вдруг прислать телеграмму, что он собирается приехать и остаться насовсем…

— Может, он самоубийца?

— Рой Роджерс! Ты говоришь о моей матери!

— Вот именно. Тетя Меган его убьет. Разве не она говорила, что этот человек достоин геенны огненной?

— Что ж, сейчас она решила взять обязанности геенны на себя. По этому поводу меня выгоняют из моей комнаты — там будет жить папа.

— А где будешь жить ты?

— Вариантов немного. С Чикитой в одной комнате — но это почти исключено. В гостевой на первом этаже — но там нет окна, я долго не протяну. И на работе — у нас пустует кабинет психотерапии, там мне самое место.

— Ты шутишь? Лори, нельзя же жить на работе…

— Ну Бен же живет.

— Так переезжай к нам!

— С чего бы?

— Ну в некотором роде мы с тобой…

Лори глубоко вздохнула. Сейчас или никогда.

— Видишь ли, Рой… Мы с тобой — это понятие очень туманное.

— Ты меня разлюбила?

— Нет. Я тебя не разлюбила. Но вот это — тебе.

И она протянула Рою желтый конверт. В душе что-то оборвалось, и странный далекий голос заметил с непонятным ехидством:

— Ну вот, собственно, и все…

Рой молча вскрыл конверт, прочитал то, что было написано на официальном бланке, и вышел в коридор, даже не посмотрев на Лори Флоу. Она устало прикрыла глаза и откинулась на спинку стула.

Все правильно. Все так и должно быть. Нельзя пахать на арабских жеребцах, нельзя забивать гвозди микроскопом, нельзя заставить доктора Роя Роджерса работать в больнице захолустного городка, даже если этот городок — родина доктора Роя Роджерса. Жаль, они с Эбигейл так и не успели воспользоваться именем Роя, чтобы выбить для больницы оборудование и дополнительные дотации. А с другой стороны — хорошо, что так быстро. Через полгода такой жизни Лори Флоу проводила бы Роя в Канаду, а сама пришла бы к себе в кабинет да и повесилась бы в нем от тоски.

Лори с силой провела ладонями по лицу. Ничего. Все проходит — пройдет и это. В конце концов, у нее было две недели счастья. Некоторые и этим похвастаться не могут.

Она вышла в коридор, дошла до кабинета Роя, заглянула — пусто. Вышла на пост, окликнула Лиззи:

— Рой не проходил?

— Проходил. Он домой пошел. Сказал, срочное дело. Нужен? Позвонить?

— Нет-нет. Я просто… не важно.

— Он какой-то встрепанный был. И довольный.

— Ясно. Ладно. Я у себя.

Она терпела до вечера — все заставляла себя не думать о письме из Канады и о том, как Рой мгновенно забыл обо всем на свете, едва взяв его в руки.

И еще — Лори изо всех сил заставляла себя забыть о ночах, проведенных в объятиях Роя. О его поцелуях, о ласках, о признаниях, сделанных горячечным, сбивчивым шепотом.

О том, как она была счастлива эти две сумасшедшие недели.

Еще две недели спустя Джои впервые после операции появился на улице. Нельзя сказать, что он вышел — потому что Лиззи и Чикита вывезли его в инвалидной коляске, — но зато прогулка длилась целых полчаса, по прошествии которых Джои просто уснул.

Был он слабый, как новорожденный котенок, бледный и очень сильно похудевший, но в темных глазах уже горел прежний задорный огонек, и на бледных губах играла ехидная улыбка.

Все это время Рой не отходил от младшего брата. Каждое утро делал ему массаж, потом занимался с ним гимнастикой, разминал одеревеневшие мышцы… И Рой, и Лори были врачами, и потому иллюзий не питали — Джои предстоял долгий курс реабилитации.

День рождения Кейна Роджерса справили тихо, по-семейному. Лори, Чикита и Меган Флоу были приглашены, пришли и индейцы — старинные друзья Кейна. Праздник вышел не очень громким, но веселым, а большое торжество Роджерсы обещали устроить ближе к осени, когда Джои твердо встанет на ноги.

Лори не заговаривала с Роем о письме, но с каждым днем отчаяние в ее душе прибывало, словно холодная вода, постепенно затапливающая подвал… Рой тоже молчал о письме, стал мрачен и задумчив, часто во время обеденного перерыва уходил на задний двор больницы и сидел там, разговаривая сам с собой и яростно жестикулируя, — Лори видела его в окно собственного кабинета.

В один прекрасный день в кабинет к Лори заявился Робер Лапейн. Сильно постаревший, он волочил ноги и больше не выпячивал горделиво впалую грудь. Лори было его жалко, и она все прятала глаза, но бывший мэр сразу взял быка за рога:

— Доктор Флоу, я в последнее время неважно себя чувствую… по понятным причинам. Не хочу ходить вокруг да около: я переписал завещание.

— Мистер Лапейн…

— Девочка моя, не перебивайте меня, пожалуйста. Вы знаете, что все мое имущество и раньше должно было пойти либо на благотворительные цели, либо… моей супруге. В связи со сложившимися обстоятельствами… Словом, я подумал — а зачем мне какой-то неизвестный благотворительный фонд, который наверняка займется присвоением денег и прочими безобразиями? Ведь в Литл-Соноре есть отличное место для вложения капитала. Это наша больница. Ну и… отчасти я чувствую свою вину перед городом и его жителями.

Лори покачала головой.

— Вы ни в чем не виноваты, мистер Лапейн. И вы — хороший человек. Вас никто не обвиняет…

— Она была моей женой, девочка. И это я — вернее, и я тоже — довел ее до такого состояния. Когда старик женится на молодой женщине, он должен отдавать себе отчет, что она выходит за него отнюдь не из соображений страсти. Ладно! Как бы там ни было, все мои деньги поступят на счет больницы. Вы, как главный врач, можете уже сейчас заказывать необходимое оборудование… все, что вам потребуется. Я просто подпишу чек.

— Мистер Лапейн, это необычайно щедрый подарок, и я от имени всех горожан…

Старик устало махнул рукой:

— Брось, малышка. Об одном прошу тебя лично — не дай мне умереть в полном одиночестве, ладно? Когда я почувствую, что дело идет к концу, помести меня в палату. И будь рядом, когда…

Он не договорил, но Лори торопливо кивнула, пряча наливающиеся слезами глаза.

Это тоже дар — или кара. Ангелы жизни, иногда мы должны взять человека за руку и проводить его до порога смерти. Потому что умирать не всегда больно — но всегда страшновато. Ведь там — неизвестность, и потому очень важно, чтобы в последний земной миг кто-то держал тебя за руку…

В конце июля Исабель Роджерс увезла своего младшего сына на дальние пастбища. За ними приехал Гай, Джои с удобствами разместили на заднем сиденье машины, он расцеловался с Лори, Лиззи, Кэрол, Джейн и Сэмми, крепко пожал руки Бену Даймону и Тони Бокадеро.

— Спасибо, доктора! Я — ваш должник, а всякий в этих краях знает: Джои Роджерс отдает любые долги всегда и во всем. Так что, если что, обращайтесь. И спасибо еще раз. Лори, поцелуй Чикиту, ладно? Скажи — злые родственники разлучают нас, но сердце мое принадлежит только ей, и я…

— Хватит балаболить. Чикита поехала вперед, верхом, и сейчас, наверное, уже ждет тебя на ранчо. Ты учти, раненый: я горой стою за мою младшую сестренку, так что ты там особо не вольничай.

— Лори! О чем ты говоришь?! У меня после аварии все отшибло напрочь, тебе разве Рой не говорил? Только духовное общение! Ребенка мы с Чикитой усыновим…

Лори закатила глаза к небу, а Исабель рассмеялась.

— Вот же трепло! Сын мой, не говори ерунды. Лори, детка, спасибо и до встречи.

Через месяц состоялся праздник. Честно говоря, апофеозом торжества было появление загорелого и окрепшего Джои Роджерса — он вступил под сень большого белого шатра, опираясь на палку, но совершенно самостоятельно, и был встречен бурными аплодисментами. Исабель подмигнула Лори, и та с изумлением повернулась к Рою.

— Рой, это чудо! У него же половина костей была раздроблена…

— Это не чудо, а мама. А вот мама у нас — чудо. Кобылье молоко, дикий мед, медвежье сало. Воздух прерии, прогулки верхом…

— Верхом?! И ты, хирург, позволил?

— Не родился еще тот хирург, который может что-то позволить или не позволить маме Исе. Лори, нам надо поговорить.

— Я знаю. Ты хочешь прямо сейчас?

— Ну раз уж я начал… Все равно ты будешь сидеть и думать об этом весь праздник.

— Хорошо, пойдем. Только не в больницу, умоляю. Пойдем на обрыв?

Они ускользнули незамеченными и вскоре уже сидели в густой траве, свесив ноги с высокого обрыва над рекой. В воздухе разливался медовый аромат, гудели пчелы, и небо на западе стало розоватым…

Рой негромко сказал:

— Я получил ответ из Канады.

— Да. Я поняла сразу.

— И не спрашивала, что в письме?

— Зачем? Я и так знаю — подтверждение приглашения. Ты не тот врач, которым можно бросаться.

— И что ты скажешь?

— Только два слова: ты уволен.

— Что?!

Лори усмехнулась, сорвала длинную травинку и сунула ее в рот.

— Нет ничего хуже затянувшейся шутки, слишком долгого тоста и занудного анекдота. Мы весело и бурно начали — надо вовремя закончить. К тому же… я ведь преследовала меркантильные цели, когда заполучила тебя в нашу больницу. Хотела выбить под твое имя оборудование и дотации… Теперь обстоятельства изменились. Лапейн оставил больнице все свое состояние. На эти деньги мы можем хоть международный центр хирургии открыть.

— Лори, ты уверена, что мы сейчас говорим только о работе?

— Рой, а о чем же еще мы говорим? Ты мечтал о работе в Торонто, ты хочешь расти дальше в профессиональном смысле. Да, конечно, я могу напомнить, что ты обещал остаться здесь до декабря, но что это в конечном счете изменит?

— Лаура! Прекрати немедленно и посмотри на меня. Нас ничто не связывает, кроме работы?

Она посмотрела ему в глаза — спокойно и грустно.

— Нас связывает постель. Нас связывает страсть. Нас связывает непреодолимое желание целоваться и держаться за руки, гулять вместе под звездами, заниматься любовью — но все это рано или поздно пройдет. В один прекрасный день ты начнешь тяготиться этим маленьким городком, вспомнишь, что это я заставила тебя остаться здесь, и возненавидишь меня. Кроме того…

— Что?

— С каждым днем мне все труднее отказаться от привычки встречать твой взгляд, чувствовать твои руки, спать с тобой в одной постели. Лучше уж отпустить тебя с миром, сохранив прекрасные воспоминания.

— Лори…

— Уезжай и будь счастлив. Я не буду тебя провожать, но знай, что я не плачу в своем кабинете, а улыбаюсь и желаю тебе удачи.

Она легко поднялась на ноги и ушла обратно к шатру — гордая, сильная, смелая дочь Техаса, доктор Лаура Флоу, его Лори…

Рой остался сидеть на обрыве. Легкое дуновение ветра — и рядом с ним абсолютно бесшумно опустился на землю пожилой грузный индеец с темным непроницаемым лицом. Праздничная куртка из оленьей кожи была расшита зелеными и красными бусинами, в черных как смоль волосах — переломленное пополам перо серой цапли. Кайтенне, друг и названый брат его отца. Вождь небольшого племени индейцев чирикахуа. Рой негромко сказал:

— Ан-хуг, вождь. Я рад тебя видеть.

— Анх! Я тоже. Ты вырос, мальчик. Теперь ты — мужчина. Только грустный.

— Да. Веселым меня сейчас не назовешь. Меня только что уволили, кстати.

— Скво с серыми глазами и мужскими руками?

— Почему с мужскими? У Лори очень даже красивые ручки.

— Она умеет работать ими, как мужчина. Она целительница. Хорошая скво. Почему ты не берешь ее в жены?

Рой даже поперхнулся от возмущения. Вот вам! На дворе двадцать первый век, эпоха так и сыплет событиями — а для индейцев мир не изменился с тех пор, как Гитчи Маниту бродил по земле и учил первых людей добывать огонь! «Почему не берешь в жены»!

— По-твоему, я должен перекинуть ее через седло и увезти в свой вигвам?

Кайтенне хитро улыбнулся и погрозил Рою пальцем.

— У тебя нет никакого вигвама. И она не дастся так просто — понадобится веревка. Но насчет перекинуть через седло — не самый плохой метод. Вполне действенный. Даже в наши дни.

— Ох, не знаю я… Кайтенне, ты мудрый вождь, дай мне совет. Еще весной мне казалось, что я очень хочу уехать в Канаду, работать там в клинике, писать диссертацию… теперь я ни в чем не уверен. Как мне быть?

Вождь помолчал, а потом негромко и напевно сказал:

— У Детей Ветра много путей в жизни. Они бродят разными тропами. Но однажды голос крови начинает призывать их, и тогда они срываются с насиженных мест и возвращаются туда, где все началось. Хочешь понять, как жить дальше? Я не знаю. Это ведь твоя жизнь. Только помни: троп, по которым можно идти, множество, но все они начинаются от родного порога. Главное — не забыть именно это.

Закат вовсю полыхал над прерией. Вождь давно ушел. Рой Роджерс все сидел и смотрел в багряное небо, и на лице его блуждала счастливая улыбка.

18

Джои. Эпикриз

Папа был в ярости. Мама тоже была в ярости. Гай говорил такие слова, какие при детях — то есть при мне и при Салли — говорить нельзя ни в коем случае. Даже Бранд изволил гневаться и сделать ему выговор. Но этот чокнутый — мы сейчас говорим о моем брате Рое, который спас мне жизнь, — упрямо поджал губы, собрал вещички сразу после грандиозного праздника — юбилея свадьбы мамы и папы — и умотал восвояси.

Я, честно говоря, боялся появляться в больнице. Физиотерапия — это прекрасно, но смотреть на зареванную Лори и не знать, что сказать в утешение, мне совершенно не хотелось.

Однако плохо я ее знал. Лори была весела и бодра, как птичка, сама лично провела мне сеанс физиотерапии, осмотрела мое, не побоюсь этого слова, бедро, сделала рентген — в общем, была деятельной и жизнерадостной. Я не стал совершать самую распространенную ошибку — пытливо заглядывать в глаза и невинным голосом интересоваться, как она себя ТЕПЕРЬ чувствует…

А потом стало и вовсе не до этого, потому как в кабинет, где я все еще сидел в одних трусах, ворвалась растрепанная Чикита и заорала:

— Лори! Папа приехал!

Вот тут Лори и сломалась. Уронила папку с историей болезни, немножко пометалась, бросилась к шкафу переодеваться — обо мне все забыли, и я приготовился к волшебному зрелищу, но Лори успела дойти только до маечки, когда вспомнила обо мне и вытолкала меня, бедного инвалида, в коридор.

Дело в следующем: папаша Флоу удрал от тети Меган, когда она была беременна Чикитой. Лори тогда, соответственно, было двенадцать лет, а мне — год и два месяца. Как вы понимаете, я дядечку Флоу в связи с этим не помню вовсе, а вот Лори помнит, и довольно хорошо.

На самом деле мне все рассказывали, что он хороший человек. А удрал, потому что тоже ирландец. Все ирландцы немножко чокнутые, неугомонные и склонные к авантюрам люди. Кроме того, от тети Меган кто угодно сбежит…

Короче, мы все быстренько собрались и поскакали смотреть на нового папу. Чикита очень нервничала, а вот Лори не очень, ну а я был совершенно спокоен, потому что дядя Флоу меня очень выручил своим появлением. У тети Меган я бы никогда не осмелился просить руки ее дочери.

Речь не обо мне, так что подробности сватовства узнаете в другой раз. Результатом возвращения мистера Флоу было то, что Лори решила переехать из родного дома — для начала в больницу. Там есть жилые коттеджи, в одном из которых обитает Бен Даймон. Во второй переехала Лори.

О Рое она не заикалась, ну и я тоже с глупостями не лез. Осень пролетела быстро, приближалось Рождество, и тут мою пышечку Чикиту осенила очередная эпохальная идея…

Нет, сначала я вам все-таки коротенько расскажу о том, что и как переменилось у нас в Литл-Соноре.

Если совсем коротко, то почти ничего. Разве что бывший мэр Лапейн откинул коньки — в середине октября. Умер он в нашей больнице, потому как Лори ему обещала, что не оставит его в одиночестве. В принципе он был неплохой дядька… но на похороны я не ходил, потому что хоронили Лапейна рядом с могилой его обожаемой супруги, а я и так до сих пор видел по ночам во сне, как на меня несется серебристый джип, за рулем которого сидит эта фурия…

Что еще… У шерифа Кингсли родился шестой внук, а пегая кобыла принесла гнедого жеребеночка. Бен Даймон развелся со своей бостонской женой и сделал предложение Лиззи Джедд. Тони Бокадеро выписал из Хьюстона какую-то навороченную камеру для новорожденных и стал напоминать молодую мамашу — уж до того он этой камерой гордился и пылинки с нее сдувал, но когда я спросил, чего он так от нее балдеет, если она еще ни разу не работала, Тони немедленно на меня наорал в том смысле, что типун мне на язык и чтоб никогда в жизни этой камере и не работать. В нее, оказывается, суют недоношенных детенышей, чтобы они не померли. Век живи, век учись…

В середине ноября папа Флоу изволил гоняться за мной с кнутом, а эта змея, тетя Меган, противным голосом подбадривала его с крыльца, но предупреждала, чтобы сильно не бил — я все-таки после травмы. Я скакал, как хромой олень, и пытался объяснить этим дикарям, что все просто прекрасно и совершенно не стоит таких нервов. Про что я? Да про то, что мы с Чикитой немножечко дали маху… короче, весной полку Роджерсов прибудет.

Конечно, Салли несовершеннолетняя. В любом большом городе меня бы затаскали по судам, а ее определили бы под опеку… я бы еще рекомендовал расстрелять тетю Меган и дядю Джейка Флоу! Но у нас не большой город, а Литл-Сонора. Шериф страшно радовался за нас, его жена немедленно принялась откладывать распашонки, из которых стремительно вырастал их шестой внучок, а мэр города…

Мэр города тоже очень радовался, потому что он — мой папа. Да, так уж получилось. Папу выбрали осенью, и теперь все дети в округе дразнят меня «мэрским Джои». Дети, цветы жизни. Что с них взять…

Когда все подуспокоилось, начинался Декабрь, а значит, приближался день рождения Лори. Растолстевшая Чикита прыти не растеряла, и вот тут-то ее и осенило.

— Мы устроим ей девичник!

— Ну и чего? Какой мне-то в этом интерес?

— А мы устроим девичник с мужиками.

— Интересно. И что там будет?

— Танцы до упаду, тортик, фейерверк и сюрприз.

— Какой еще сюрприз, любимая?

— Типичный. Стрип-ти-зер!

— О нет!

— О да!

— Чикита, я еще не в форме, так что…

— А вот ТЫ здесь абсолютно ни при чем…

Я махнул рукой. С беременными спорить бесполезно. А мужика-стриптизера даже Чиките заказать слабо, так что лучше сделать вид, что ничего не слышал.

В «Хмельном койоте» было яблоку негде упасть. Все веселились, горланили песни и то и дело провозглашали тосты за «нашу докторицу Лори». В углу мамаша Меган наливала избранным своего ликерца. Папаша Флоу отплясывал с Лиззи Джедд джигу, а Бен Даймон тихо угорал от ревности. Виновница торжества, она же Лори Флоу, сидела верхом на перевернутой пивной бочке, на голове у нее был бумажный колпак, во рту дудка, в руке стакан с элем — и только очень большой пессимист мог углядеть в ней признаки любовной тоски. По мне, так она и не вспоминала о моем брате, хотя это странно. Мы, Роджерсы, обычно производим на женщин убийственное впечатление…

Я почуял неладное, едва погас свет. Я на этот счет дока, будь спок! Неладное я с некоторых пор чую именно что задницей и практически в любом состоянии. Темно, светло — роли на самом деле не играет.

Так вот, когда погас свет, я почуял неладное. Когда заиграли первые аккорды «Шляпу можешь не снимать» — подозрения мои окрепли. Ну а когда из служебной комнаты выкатили здоровенный торт — метра два высотой, весь в бенгальских огнях и ленточках — о, тогда я как никогда был близок к позорному бегству.

В этот момент крышка торта отлетела в сторону, бенгальские огни вспыхнули ярче — и я временно утратил дар речи…

Это был настоящий ковбой. Кожаные портки, сапоги со шпорами, «стетсон», черная бандана, закрывающая пол-лица… И абсолютно голый торс. Шикарный, надо сказать, торс. Накачанный, загорелый, в меру волосатый… в принципе, если я буду вести правильный образ жизни и хорошо есть, то скоро и у меня будет точно такой же торс. Знаете, почему я в этом так уверен?

Да потому что полуголый ковбой, вылезший из торта, был моим родным братом Роем Роджерсом!

И прежде, чем радость узнавания посетила Лори Флоу, ковбой быстренько раскрутил лассо, вполне профессионально его бросил — и юбилярша (да-да, Лори стукнул тридцатник, но об этом мы молчим!) оказалась связанной по рукам и по… рукам. Ноги у нее были свободны, но ими она обнимала бочку, так что все равно ничего не могла сделать.

А потом Рой подошел к ней и сорвал с лица бандану. Лори побледнела, потом покраснела, а потом завопила:

— Немедленно развяжи меня!

Рой ухмыльнулся на редкость противно.

— Ну уж нет! Сначала пообещай кое-что.

— Ни за что!

— Тогда — стриптиз! Да, девчонки?

Разумеется, эти глупые курицы ответили радостным визгом, а дальше начались и вовсе чудеса.

Я не узнавал своего брата. Рой, которого я знал раньше, скорее умер бы, чем согласился станцевать стриптиз. Рой нынешний сдвинул шляпу на затылок, не спуская горящих глаз с Лори Флоу, и начал ОЧЕНЬ медленно расстегивать пуговицы на ширинке джинсов…

Впоследствии Рой признавался: риск был велик. Лори могла пойти на принцип, и тогда ему пришлось бы снять портки. Но Чикита, как и всегда, оказалась на высоте. Королева интриги, я же говорю.

Моя девочка была уверена, что Лори взревнует своего ненаглядного Роя к девицам и не позволит им созерцать все его, так сказать, достоинства, да еще в ее присутствии. Лори завопила:

— Ладно! Говори!

— Отлично. Выходи за меня замуж.

— Подумаю.

— Стриптиз!

— Нечестно, девушка должна подумать, прежде чем отвечать. Это традиция!

— Хорошо, думай. Подумала?

— Да. Я согласна. Что-то еще?

— Да. Возьми меня на работу.

Наступила почти полная тишина. Только мама Иса и тетя Меган о чем-то хихикали в углу. Небось ликерцу перебрали…

Лори Флоу посерьезнела и склонила голову на плечо. Сейчас у них с Роем был такой вид… будто в баре, кроме них, вообще никого нет.

— Рой… Ты серьезно говоришь?

— Разумеется. Я собираюсь жениться на тебе, Лаура Флоу, и нам придется жить вместе. Ты этот город не бросишь, я знаю наверняка. А я… а я вернулся. И больше никуда не хочу уезжать.

— А как же клиника в Торонто? Диссертация? Карьера?

— Ну поработал я там. Хорошая клиника, очень хорошая. Прекрасные врачи. Толпа медсестер-красавиц. Аппаратура. Знаешь, Лори, они отлично справляются и без меня.

— Рой…

— Ты была права во всем, девочка. Абсолютно во всем. Мы врачи. Мы спасаем жизни. И совершенно не важно, где мы это делаем — в крошечной амбулатории посреди бескрайних прерий или в шикарной клинике большого города. Главное — спасти. Кроме того, я стал плохо спать по ночам, мне все время душно и першит в горле. После воздуха Литл-Соноры большие города кажутся газовой камерой.

— Но я…

— А диссертацию я напишу и здесь. Вон возьму Джои в качестве подопытного пациента и напишу. У него столько диагнозов, и половина — смертельные, так что мне хватит на несколько диссертаций.

— Рой…

— Лори, а самое главное — я люблю тебя. Я не могу без тебя жить. Я хочу провести с тобой всю оставшуюся жизнь — и тогда, возможно, нам повезет и мы отправимся на тот свет тоже вместе. Теперь дело только за тобой. Ты согласна?

Как вы думаете, что она ответила? Ну разумеется, ДА!

Эпилог

В марте родился наш с Чикитой сын. В мае — дочка Роя и Лори. В июне мы все переехали на ранчо «Эль-Брухедо», к Гаю, потому что Кэл стало трудно справляться с хозяйством в одиночку — пузо у нее налезает на нос. Ждем двойню.

Рой остался в Литл-Соноре, типа, дежурным врачом, но приезжает через день, верхом. Иногда по выходным, когда папа посылает к черту обязанности мэра и тоже приезжает к нам, они вчетвером садятся на коней и устраивают мне, детям и девочкам показательную выездку — мама Исабель, папа Кейн, Гай и Рой. Ничего красивее я в жизни не видел — и Бранд со мной согласен.

Кузнечики звенят, жаворонки щебечут, жеребята скачут в высокой траве, смешно задирая голенастые ноги, — и я начинаю думать, что чирикахуа абсолютно правы. Ничего не меняется в этом прекрасном мире, только мы сами себе придумываем разные истории, создаем трудности — а потом преодолеваем их, надсадно хрипя и кашляя…

А всего-то и надо — остановиться, лечь посреди цветущей прерии на траву, посмотреть в бездонное небо над головой и засмеяться, услышав, как твой ребенок произнес первое слово…

Вот до чего они меня довели! Стал философом!

В воздухе разлито столько любви, столько нежности, столько счастья, что я думаю… Ну мне просто кажется… что скоро в нашей семье опять будет прибавление. Во всяком случае, так сказала тетя Меган, а уж кому и знать, как не ирландской ведь… уважаемой женщине с особым даром предвидения.

И жизнь продолжается…

P. S. А диссертацию-то он про меня все-таки пишет! Брат называется!

Content

Сандра Мэй
Хочу замуж!

1 Джои

2 Рой

3 Лори

4 Доктор Лаура Флоу

5 джои

6 Рой и Лори

7 Доктор Рой Роджерс и его ассистентка

8 Лори. Семейный шабаш

9 Рой. Анатомия порока

10 Эбигейл. Как страшно быть блондинкой…

11 Рой, Лори, Эбигейл и проект века

12 Лори и Рой. Разговоры по душам

13 Джои. Меж двух огней…

14 Гроза над прерией

15 Эбигейл Лапейн. Агония

16 Лори и Рой. Момент истины

17 Рой и Лори. Временное помутнение

18 Джои. Эпикриз

Эпилог