Трумен Капоте

Призраки в солнечном свете. Портреты и наблюдения (сборник)

Truman Capote

PORTRAITS AND OBSERVATIONS: THE ESSAYS OF TRUMAN CAPOTE

Compilation copyright © 2007 by The Truman Capote Literary Trust

This translation published by arrangement with Random House, a division of Penguin Random House LLC

All rights reserved

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

© О. А. Алякринский, перевод, 2016

© А. В. Андриевская, перевод, 2001

© Л. Г. Беспалова, перевод, 2001

© А. Л. Борисенко, перевод, 2001

© А. Н. Власова, перевод, 2001

© М. И. Гальперина, перевод, 2001

© В. В. Голышев, перевод, 2007

© В. П. Голышев, перевод, 2001, 2007, 2016

© Е. Е. Гуслярова, перевод, 2001

© Т. В. Долматовская, перевод, 2001

© Г. Н. Ерофеева (наследник), перевод, 1982

© Т. Е. Кузнецова, перевод, 2001

© Н. И. Ставиская, перевод, 2007

© И. С. Стам, перевод, 2001

© Е. А. Суриц (наследник), перевод, 2001

© Сергей Таск, перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство КоЛибри®

* * *

Трумен Капоте – стилист высочайшего класса… надежда современной литературы.

Сомерсет Моэм

Каждая страница этого удивительного тома читается с огромным удовольствием. О чем бы Капоте ни писал, он вдыхает в свой текст настоящую жизнь.

The Washington Post Book World

Трумен Капоте – лучший писатель нашего поколения. В «Завтраке у Тиффани» я не изменил бы ни слова, этой книге суждено стать классикой.

Норман Мейлер

Драматичные, утонченные, восхитительные портреты и наблюдения. Обязательное чтение для всех любителей Капоте.

NPR’s Morning Edition

Рожденный в 1924 году на крайнем юге Америки, Трумен Капоте – отличный автор. Вопреки мнению нормальных критиков, я считаю, что его поздние книги очень хороши, куда лучше его сентиментальных, как бы подернутых паутиной старых американских амбаров, первых книг… такие крепкие и сильные жгуты мышц и сухожилий. Великолепный сухой, ни слова лишнего, стиль.

Эдуард Лимонов

Новый Орлеан

(1946)

Во дворе был ангел из черного камня; ангельская его голова возвышалась над гигантскими листьями таро; застывшие стеклянные глаза ангела, выцветшие, как голубые глаза моряка, смотрели вверх. За ангелом ты наблюдал с кружевного зеленого балкона – моего балкона, потому что я жил за ним, в трех старых белых комнатах с затейливой лепниной на потолках, широкими раздвижными дверьми и стеклянными балконными. Теплыми вечерами за этими открытыми дверьми слышна приятная мелодичная беседа, и ветерок летает, шурша, по комнате, словно пожилые дамы обмахиваются веерами. В такие теплые вечера город затихает. Только голоса: семейный разговор вьется на затянутой плющом террасе, босая женщина напевает без слов, качаясь в кресле на тротуаре, баюкает ребенка и без стеснения кормит грудью; недовольный иностранный голос раздраженной дамы, у себя на балконе ощипывающей цыпленка; перья отплывают от ее руки и лениво по воздуху опускаются на пол.

Однажды утром, кажется, в декабре, холодным воскресеньем, под печальным серым солнцем, я шел через Французский квартал к старому рынку, где в это время года продают изысканные зимние фрукты – сладкие мандарины, двадцать центов дюжина – и зимние цветы, рождественские пуансеттии и белоснежные камелии. У новоорлеанских улиц длинная пустынная перспектива, в тихие часы атмосфера – как у де Кирико; безобидные обыкновенные предметы (лицо за жалюзи в косых полосках света, идущие вдалеке монашки, рука, наклонно высунувшаяся из окна, одинокий черный мальчик на корточках в переулке выдувает мыльные пузыри и грустно наблюдает, как они лопаются, поднявшись) дышат угрозой. И вот в то утро я застыл на месте посреди квартала, заметив боковым зрением зеленый туннель, проход в заросшем дворе. Под зеленым лоскутным светом в конце туннеля стояла нелепого вида белая собака, и что-то погнало меня к ней. Там был фонтанчик; изо рта бронзовой обезьяны тихо струилась вода и печально позванивала, падая на гальку. Он висел на иве, мужчина с бандитским лицом и платиновыми кудрявыми волосами; висел вяло, как ветви самой ивы. В безмолвном задохшемся саду был ужас. Закрытые окна смотрели слепо, следы улиток блестели на гигантских листьях, ничто не шевелилось, кроме его тени. Он покачивался, однако ветра не было. Его перстень с поддельным бриллиантом мигал на солнце, а на руке у него была татуировка, имя Френси. Собака опустила голову и лакала из фонтана; я убежал. Френси – из-за нее он покончил с собой? Новый Орлеан полон тайн.

Стеклянные глаза моего каменного ангела были как солнечные часы: по тому, сколько света они вобрали, ты определишь время: белые в полдень, они постепенно тускнели; в сумерках темные, ночью черные на ночном лице.

Рваные красные губы золотоволосых девиц недобро кривятся на выгоревших, покосившихся фасадах: пейте «Доктор Натт», «Доктор Пеппер», «Нихай», «Грейпид», «Кока-колу». Как всякий южный город, Новый Орлеан весь в рекламах прохладительных напитков; улицы безлюдных кварталов усыпаны крышками от кока-колы, и после дождя они блестят на земле, как потерянные монеты. Плакаты отрываются, мятые, лежат на мостовой, пока грозовой ветер не понесет их по улицам, словно перекати-поле, – а есть такие, кому они кажутся красивыми; есть такие, кто обклеивает у себя стены красотками Доктора Натта, Доктора Пеппера и Кока-колы; красотки улыбаются над кроватями – ночные ангелы-хранители и утренние святые. Повсюду объявления – написанные мелом, печатные, нарисованные: Мадам Ортега – гадание, приворотные зелья, магическая литература, посетите меня; Если вам Нечего Делать – Бездельничайте здесь; Ты готов к встрече с Создателем? Осторожно, Злая Собака; Пожалейте бедных сироток; Я глухонемая вдова, и у меня 2 рта голодных; Внимание, сегодня в нашей церкви поют «Синие крылья» (подпись) Пастор.

В районе Айриш-чаннел когда-то было объявление на двери: «Зайдите и посмотрите, где стоял Иисус».

«И что?» – сказала женщина, открыв на мой звонок. «Хочу посмотреть, где стоял Иисус», – сказал я, и она ответила непонимающим взглядом. Морщины на ее мучнисто-белом лице были будто прорезаны бритвой, у нее не было ни бровей, ни ресниц, и одета она была в ситцевое кимоно. «Ты еще мал, миленький, – сказала она с отрывистым смешком, всколыхнувшим грудь, – рано тебе смотреть, где стоял Иисус».

В моем районе было кафе, совсем неинтересное, самое пустое кафе в Новом Орлеане, прямо похоронное бюро. Хозяйку, миссис Моррис Отто Кунзе, это как будто не огорчало, весь день она сидела за баром, обмахиваясь пальмовым веером, и если когда двигалась, то чтобы прихлопнуть муху. К треснутому зеркалу за баром были приклеены семь маленьких записок, все одинаковые: «Не волнуйтесь из-за жизни… живым вы из нее не уйдете».

3 июля. На прошлой неделе записка от мисс Ю. «Принимаю», и сегодня днем нанес визит. Она очаровательна на свой архаический лад и забавна, хотя забавлять не старается. Когда мы познакомились, я подумал: Эдна Мэй Оливер[1], – и сходство определенно есть. Мисс Ю. говорит обдуманно, но речь ее скачет с одного на другое, а глаза цвета хереса беспрерывно обегают помещение. У мисс Ю. военная выправка, и ходит она с мужской ротанговой тростью – одна нога у нее короче другой, из-за чего у нее живенькая пингвинья походка. «В вашем возрасте это было для меня несчастьем; да, сегодня могу признаться – папе приходилось сопровождать меня на все балы, и там мы сидели в красивых золотых креслицах. Сидели. Ни один джентльмен не пригласил мисс Ю. на танец; хотя нет, как-то зимой приехал молодой человек из Балтимора и… Боже! Бедный мистер Джонс, он упал со стремянки, представляете? – сломал себе шею и умер мгновенно».

Интерес мой к мисс Ю. скорее клинический; признáюсь не без смущения, я не такой ей друг, каким представляюсь ей, близким с ней быть трудно, уж больно сказочный она персонаж: реальный человек – и невероятный. Она – как ее пианино в гостиной, элегантное, но слегка расстроенное. Дом ее, старый даже по здешним понятиям, охраняет поломанная железная изгородь; мисс Ю. живет в бедном районе, завешенном объявлениями о сдаче комнат, кругом бензозаправки и кафе с музыкальными автоматами. Однако в те дни, когда здесь поселились ее предки, – в давнее, понятно, время – не было в Новом Орлеане более красивого места. Дом, осененный наклонными деревьями, снаружи посерел, но внутри фантастическое ее наследство: от стука ее трости, когда она сходит по легкокрылой лестнице, дрожит хрусталь; ее лицо, сердечко из мятого шелка, дымчато отражается в зеркалах до потолка; она опускается (заметим, с какой бережностью к своим костям) в прадедовское кресло, неприязненно суровое вместилище со львиными головами на подлокотниках. Здесь, в прохладном сумраке дома, она прекрасна – и в безопасности. За стенами, за оградой, с мебелью своего детства. «Некоторые рождаются для старости. Я, например, была кошмарным ребенком, совсем никаких достоинств. А старой быть мне нравится. Я чувствую себя как-то более… – она помолчала, обвела рукой сумрачную гостиную, – более соответствующей».

Мисс Ю. не верит в мир за пределами Нового Орлеана: ее обособленность иной раз может выразиться в ошеломляющем замечании. Сегодня, например, когда я упомянул о своей недавней поездке в Нью-Йорк, она сказала: «Да? И как там жизнь, за городом?»

1. Почему, интересно, все таксисты в Н. О. говорят так, как будто их привезли из Бруклина?

2. О здешней еде тебе наверняка прожужжат все уши, и это, вероятно, правда, что такие рестораны, как «Арно» и «Колб», – лучшие в Америке. В этих ресторанах приятная, ленивая атмосфера: медленно крутятся вентиляторы, столы огромны, народу немного, небрежные, но умелые официанты ведут себя так, как будто они сыновья администратора. Один мой приятель, сравнивая Н. О. и Нью-Йорк, заметил как-то, что аналогичное блюдо на севере, помимо того, что оно значительно там дороже, повар дополнит какими-то своими выдумками, разными затеями и фальшивыми аксессуарами. Как и у большинства хороших вещей, в основе новоорлеанской кухни – простота.

3. Мне довольно противна эта назойливая фраза: «очарование старины». Здесь ты найдешь его в архитектуре, в антикварных лавках (где ему и место), в смешении диалектов, звучащих на Французском рынке. Н. О. не более очарователен, чем любой южный город, – даже менее, потому что он самый большой. Главная часть города выросла из духовной низины – эти улицы и районы лежат за пределами туристских маршрутов.

(Из письма к Р. Р.) В квартире подо мной новые жильцы, третьи за год. Этот Французский квартал – кочевье, здравствуйте и до свидания. Когда я сюда приехал, там жил настоящий, чистой пробы негодяй. Неразборчивый, нечистый, бессовестный – распутный сатир. Мистер Бадди, человек-оркестр. Скорее всего, ты видел такого, не здесь, конечно, в каком-нибудь другом городе, потому что он кочует – вместе со своим старым банджо, барабаном, губной гармоникой. Я натыкался на него на разных углах, в окружении бездельников. Узнав, что он мой сосед, я был несколько потрясен. По правде говоря, он был неплохой музыкант – даже превосходный, когда под конец дня пел под гитару для собственного удовольствия, пел пропитым печальным голосом душевные баллады – как ужасно тем, кто полюбил.

«Эй, парень! Ты, наверху…» Я всегда был «ты», он не знал, как меня зовут, и не интересовался узнать. «Спустись, хлопнем по парочке». Его балкон, меньше моего, был увит душистой глицинией, мебели там толком не было, мы сидели на полу в зеленой тени, пили джин, больше похожий на спиртовую растирку, он перебирал гитарные струны, и жалобное их нытье оттеняло его низкий гулкий голос. «Всюду побывал, и там и сям, поездил; шестьдесят пять лет, а любая со мной захороводится, и никто ей больше не нужен, вот так-то вот; сколько жен было, и детей сколько, а что с ними стало, один черт знает… а мне плевать… кроме, может, Ронды Кей. Вот была женщина, скажу, сладкая как мед, а уж меня любила!.. Прямо соком исходила вся, а сама за баптистским священником замужем, и четверо детей – с моим, значит, пятеро. Недосуг было узнать, девочка или мальчик, – мальчик, думаю. Я всегда им заделывал мальчиков… Ну, дело давнее, в Мемфисе это было, в Теннесси. Да всюду я побывал: и в тюрьме, и в богатых красивых домах, в рокфеллеровских домах, всюду поездил, везде побывал».

Так он мог болтать до восхода луны, голос у него делался квакающий, слова цеплялись одно за другое, звучали монотонным напевом.

На его пятнистом морщинистом лице было обманчивое выражение доброты, в нем мерцало порой что-то детское, но глаза косили по-азиатски, а отполированные ногти были длинные и острые, как ножи. «Чесаться сподручней и в драке подспорье».

Носил он что-то вроде костюма: черные брюки, огненные носки, теннисные туфли с прорезанными мысками для вентиляции, визитка, серый бархатный жилет, по его словам перешедший к нему от предка, Бенджамина Франклина, и берет со значками «Голосуйте за Рузвельта». Что говорить – дам у него было множество, каждую неделю другая, и редко когда очередная подруга не стряпала ему обед, а если я заходил к нему, он галантно представлял ее: «Познакомься с миссис Бадди».

Однажды ночью я проснулся с ощущением, что я не один, и в самом деле – в комнате кто-то был; я увидел его в зеркале, при свете луны. Это был он, мистер Бадди, он воровато выдвигал ящики бюро; вдруг выпала моя коробка с центами, и они шумно раскатились по всему полу. Притворяться уже не имело смысла, я включил лампу; мистер Бадди без особого смущения посмотрел мне в глаза и ухмыльнулся. «Послушай, – сказал он, и таким трезвым я его еще не видел. – Послушай, мне надо поскорее выметаться отсюда».

Я не знал, что ответить, а он, покраснев слегка, посмотрел на пол. «Ну, будь другом, у тебя есть деньги?»

Я мог только показать на рассыпавшуюся мелочь; он, ни слова не говоря, опустился на колени, собрал ее и, гордо выпрямившись, вышел вон.

Наутро его уже не было. Приходили три женщины, спрашивали его, но где он, я не знаю. Может быть, в Мобиле. Если увидишь его там, Р., не черкнешь мне открытку?

«Хочу большую толстую мамульку, ага!» Пальцы Дробовика, длинные, как бананы, толстые, как огурцы, бьют по клавишам, нога топает по полу, потрясая кафе. Самое роскошное шоу в городе. Петь ни черта не может, но на пианино шпарит… Слушай: «Летом прохладная, зимой – как печь, можно ли с такой не лечь?» Разевает толстогубый рот, как крокодил, красный озорной язык пробует песню на вкус, совокупляется с ней; сладко, Дробовик, сладко-сладко-сладко. Смотри, как он смеется: лицо одержимого, искореженное пулевым шрамом, все блестит от пота. Есть ли такой человеческий порок, который ему неведом? Но обидно… Белые вряд ли когда видят Дробовика, это – негритянское кафе. Пыльные рождественские украшения расцвечивают шелушащиеся серые стены, оранжевые, зеленые, фиолетовые полоски гофрированной бумаги вокруг голых лампочек колышет ветер усталого вентилятора; хозяин, красивый квартерон с молочно-голубыми глазами под тяжелыми веками, наклоняется над стойкой и орет: «Тут что тебе – благотворительное заведение? Гони четвертак, нигер, живо!»

Субботний вечер. Зал полон табачного дыма и запаха субботних духов. Вокруг сальных деревянных столиков стулья в два ряда; все всех знают, и мир сейчас сократился до этого зала, темного, веселого, ужасного зала; сердце у нас бьется в такт его топанью, всё, что есть радостного в нашей жизни, сейчас сосредоточилось в аспидском блеске его глаз. «Хочу большую толстую мамульку, ага-ага!» Он качается вперед-назад на табуретке, и, когда поднимает голову, чтобы посмотреть на нас, ночь оглашается могучим криком: «Хочу большую толстую мамульку, чтоб у нее дрожали телеса!»

Нью-Йорк

(1946)

Он миф, этот город, комнаты и окна, дымящиеся паром улицы; для всех, для каждого свой миф, голова идола с глазами-светофорами, нежно мигающими зеленым и циничным красным. Этот город, плавающий в реке, как алмазный айсберг, назовите его Нью-Йорком, назовите как хотите; имя не имеет значения, потому что приезжаешь сюда из большого мира в поисках города, убежища, места, чтобы потерять себя или найти, осуществить мечту, в которой ты, оказывается, не гадкий утенок, а прекрасен и достоин любви, как думал, сидя на приступке, когда мимо проезжали «форды», как думал, замышляя поиски города.

Дважды видел Гарбо на прошлой неделе – один раз в театре, она сидела рядом, второй раз в антикварном магазине на Третьей авеню. В двенадцать лет со мной случилось несколько затяжных несчастий: я долго пролежал в постели и бóльшую часть этого времени писал пьесу, где должна была блистать самая красивая женщина на свете – так я охарактеризовал мисс Гарбо в письме, приложенном к пьесе. Но ни пьеса, ни письмо не получили отклика, и я долго нянчил тяжелую обиду – по правде, до недавнего вечера, когда с замиранием сердца узнал женщину в соседнем кресле. Удивительно было увидеть ее такой маленькой и такой яркой: как заметила Лорен Макайвер[2], не ожидаешь яркости при таких чертах.

Кто-то спросил: «Как думаете, она вообще умная?» Вопрос мне кажется возмутительным: какая разница, умная она или нет? Довольно того, что такое лицо просто есть на свете, хотя самой Гарбо, наверное, пришлось сожалеть о довольно трагической ответственности за обладание им. И вовсе это не шутка, что ей всегда хотелось побыть одной. Так оно и есть. Мне представляется, что только тогда она не чувствует себя одинокой: если идешь своим особенным путем, ты несешь в себе некое горе, а на людях скорбеть не стоит.

Вчера она ходила по антикварному магазину с внимательным видом, но ничем на самом деле не интересовалась, и у меня мелькнула сумасшедшая мысль заговорить с ней, просто чтобы услышать ее голос, – но, слава богу, только мелькнула, и вскоре Гарбо вышла на улицу. Я подошел к окну и посмотрел, как она идет широким размашистым шагом в синих сумерках. На углу она помедлила, словно не зная, куда направиться. Зажглись уличные фонари, их свет образовал сплошную белую стену; ветер трепал ее пальто, Гарбо в одиночестве, по-прежнему самая красивая женщина на свете. Гарбо – символ – пошла прямо к этой стене.

Сегодня ланч с М. Как с ней быть? Говорит, что кончились все деньги, а семья решительно отказывается помогать, если она не вернется домой. Жестоко, конечно, но сказал ей, что не вижу другого выхода. С одной стороны, не думаю, что для нее это приемлемо. Она принадлежит к тому племени талантливых бесталанных, которых быстро и необратимо захватывает Нью-Йорк. Они слишком востры, чтобы терпеть провинциальный климат, и недостаточно востры, чтобы свободно дышать в климате желанном, и обретаются лихорадочно на окраинах нью-йоркской культурной среды.

Только успех, и притом на головокружительном пике, может принести облегчение, но для художников без искусства это всегда напряжение без исхода, раздражение без жемчужины в итоге. Она и образовалась бы, возможно, если бы не давила так страшно необходимость успеха. Им необходимо что-то доказать, потому что в среднем классе Америки, откуда они в большинстве происходят, есть испепеляющие слова для чувствительных людей, для своей молодежи с ищущим умом, когда они не могут сразу показать, что предприятия окупаются наличными. Но если цивилизация рушится, разве наличные достаются потомкам? Или статуя, стихотворение, пьеса?

Это не значит, что мир обязан обеспечить М. или кому бы то ни было прожиток; увы, дело обстоит так, что, скорее всего, она не может создать стихотворение – то есть хорошее; тем не менее она важна, потому что ее ценности в большей мере, чем обычно, тяготеют к истине, и она заслуживает лучшей судьбы, чем перейти от затянувшегося отрочества к перезрелым годам без промежутка и возможности что-либо предъявить.

У меня на улице есть мастерская по ремонту радиоаппаратуры; хозяин ее – пожилой итальянец Джо Витале. В начале лета у него на фасаде появилось странное объявление: «Черный Вдов». И буквами помельче: «Следите на этой витрине за новостями о Черном Вдове». Жители квартала недоуменно ждали. Через несколько дней к объявлению добавились две пожелтелые фотографии, сделанные лет двадцать назад, – на них мистер Витале, крепкий мужчина в черном купальном костюме до колен, в черной шапочке и маске. Напечатанные под снимками надписи поясняли, что Джо Витале, которого мы знали только сутулым радиотехником с грустными глазами, в прежней, более счастливой инкарнации был пловцом-чемпионом и спасателем на Рокауэй-бич.

Нам рекомендовали следить за дальнейшими объявлениями; на следующей неделе наше внимание было вознаграждено четким транспарантом: мистер Витале извещал, что Черный Вдов решил тряхнуть стариной. В витрине было стихотворение, и стихотворение называлось «Мечта Джо Витале»; в нем говорилось о том, как он мечтает побороться с волнами и бросить вызов морю.

Назавтра появилось последнее объявление; нас приглашали 20 августа прийти на Рокауэй, потому что он намерен проплыть от этого пляжа до парка Джонс-бич, очень длинную дистанцию. Перед этой датой мистер Витале сидел на складном стуле у входа в мастерскую и наблюдал за реакцией прохожих на его объявления, сидел сонно, задумчиво, кивал и вежливо улыбался, когда соседи останавливались, чтобы пожелать ему удачи. Нахальный парнишка спросил его, зачем он не написал последнюю букву в слове «Вдов», и он терпеливо ответил, что «вдова» с «а» на конце – это для дам.

Несколько дней ничего не происходило. Потом однажды утром мир проснулся и посмеялся над мечтой Джо Витале. О нем было во всех газетах, а бульварные дали еще фотографии на первых полосах. Печальные фотографии, они запечатлели его не в минуту торжества, а в горести: вот он стоит на пляже Рокауэя, а по бокам от него двое полицейских. И большинство газет преподнесли историю одинаково: был такой безумный глупый старик, он намазался жиром, сбежал к морю, но когда спасатели увидели, как далеко он заплыл, они попрыгали в лодки и вытащили его на берег. А этот норовистый смешной старик, стоило им отвернуться, снова принялся за свое, и опять спасатели погребли к нему, и Черный Вдов, вытащенный на берег, как полудохлая акула, услышал не пение русалок, а ругательства, улюлюканье и полицейские свистки.

Правильно было бы пойти к нему и сказать, как тебе обидно за него, какой он храбрый, короче, сказать, что сможешь; смерть мечты не менее печальна, чем смерть вообще, и поистине требует такой же глубокой скорби. Но его мастерская была закрыта, закрыта уже давно, не было нигде и его самого, а его стихотворение оторвалось от витрины и неизвестно куда подевалось.

Хилари попросил прийти пораньше и выпить чаю, пока не явились остальные гости. Несмотря на тяжелую простуду, он не пожелал отменять вечеринку – зачем? Прием гостей – лекарство от всего. В чей бы дом вы ни пришли, если Хилари там, это – его дом, вы его гость. Некоторым кажется, что он ведет себя слишком властно, но хозяева всегда довольны: его яркая персона, громогласные, с хохотом монологи даже самому унылому собранию придают бодрость и очарование. Хилари хочет, чтобы все были ослепительными, сказочными существами; он как-то убеждает себя, что даже самые серые личности наделены легендарным блеском; больше того, он и их в этом убеждает, и этим отчасти объясняется нежность, с какой отзывается о нем не самая мягкосердечная публика.

Еще одно привлекательное свойство у него – он всегда остается собой; всегда рассмешит тебя, когда тебе чертовски хочется плакать, и есть такое странное чувство, что, когда ты уйдешь, он поплачет за тебя. Хилари с бархатным пледиком на коленях, с телефоном в одной руке и книгой в другой; а в соседних комнатах, с разных сторон, – звуки проигрывателя, другого телефона, радио, музыкальной шкатулки.

Когда я пришел на чай, Хилари возлежал на кровати, намереваясь оттуда руководить вечеринкой. Стены этой комнаты увешаны фотографиями почти всех, кого он знал: старые девы, светские дебютантки, чья-то секретарша, кинозвезды, университетские преподаватели, девушки из кордебалета, цирковые уродцы, молодожены из Вестчестера, бизнесмены; они могут с ним расстаться, но он не в силах потерять их – никого и ничего. Книги навалом в углах, от книг прогибаются полки – там и старые школьные учебники, и древние программки спектаклей, и горы ракушек, разбитые патефонные пластинки, мертвые цветы, сувениры; они превращают квартиру в лавку из страны чудес.

Может настать такое время, когда Хилари не будет; его легко уничтожить – и кто-нибудь может захотеть. Не тогда ли совершается переход от невинности к мудрости, когда мы обнаруживаем, что не весь мир нас любит. Большинство из нас узнаёт это слишком поздно. А Хилари еще не знает. Надеюсь, и не узнает никогда – мне было бы горько, если бы он вдруг увидел, что играет на площадке в одиночестве и растрачивает любовь на публику, которой там никогда не было.

Август. Утренние газеты сообщили только, что тепло и ясно, но к полудню стало очевидно, что происходит нечто исключительное, и конторские служащие, вернувшись после обеда, с оторопелыми безутешными лицами обиженных детей бросились названивать в бюро погоды. Ближе к вечеру, когда жара легла на город, как ладонь убийцы на рот жертвы, город извивался, корчился, но крик его был задушен, галоп его пресекся, устремления увяли, он стал сухим фонтаном, бесполезным монументом и впал в кому. Поникшие в испарине просторы Центрального парка напоминают поле битвы, усеянное павшими: в мертвой безветренной тени валяются рядами изнуренные тела, и могильщиками бродят среди них газетные фотографы, запечатлевая бедствие. Ночью жара вскрывает череп города, обнажает его белый мозг и центральные нервы, раскаленные, как нутро электрической лампочки.

Может быть, я гораздо больше успел бы в работе, если бы уехал из Нью-Йорка. Хотя, скорее всего, это не так. Пока не достиг определенного возраста, сельская жизнь кажется скучной, да и природу я люблю не вообще, а в частности. Тем не менее, если ты не влюблен, не удовлетворен, не снедаем честолюбием, лишен любопытства или примирился (это, кажется, нынче синоним счастья), город для тебя – колоссальная машина, предназначенная для беспрерывной растраты времени и истребления иллюзий. Очень скоро поиски, исследования становятся лихорадочными, тревожными до пота – бегом с барьерами бензедрина и нембутала. Где то, чего ты искал? И кстати, чего ты ищешь? Отказался от приглашения – и несчастен; всегда отказываешься и в последнюю минуту являешься незваным. Удержаться трудно, когда что-то нашептывает угрожающе: будешь букой, и любовь упорхнет в окно, не получишь ответа, навсегда уплывет то, чего искал. Да подумай! Оно ждет тебя всего в десяти кварталах, торопись, надень шляпу, не связывайся с автобусом, хватай такси, торопись, звони в дверь: привет, лопух, дурак первоапрельский.

Сегодня мой день рождения, и Сельма, как всегда, не забыла: с утренней почтой пришел ее презент – десять центов, аккуратно завернутые в туалетную бумагу. И по возрасту, и по стажу Сельма – мой самый старый друг; восемьдесят три года она прожила в одном и том же алабамском городке; скрюченная старушка с сухой пепельной кожей и живыми глазами под длинными веками, она сорок семь лет проработала кухаркой в доме у трех моих теток. Но теперь, когда их уже нет на свете, она переехала на ферму к дочери, чтобы посидеть спокойно, по ее словам, и дать себе отдых. Но к подарку было приложено что-то вроде письма, и в нем говорилось, что теперь она в любой день может приехать на автобусе в этот «аграменный город». Это ничего не значит, она не приедет; но угрожает этим – не помню, с каких пор. Летом, перед тем как я увидел Нью-Йорк впервые, мы, бывало, сидели на кухне и разговаривали, и голоса наши лениво плыли целыми днями; а говорили мы больше всего о городе, куда я скоро уеду. В ее представлении, там не было ни деревьев, ни цветов, и она слышала, будто большинство народу там живет под землей, а кто не под землей, те – в небе. Кроме того, там не было «питательной еды», ни хорошей фасоли лима, ни вигны, ни окры, ни ямса, ни колбасы, как у нас. И холодно, говорила она, укатишь туда, в холодную страну, нос отморозишь, вернешься без носа – вот так-то, милый.

Но потом миссис Бобби Ли Кеттл принесла слайды Нью-Йорка, и после этого Сельма стала говорить подругам, что, когда я поеду на север, она поедет со мной. Наш город вдруг показался ей маленьким и убогим. И мои тетки купили ей билет в оба конца с идеей, что она поедет со мной туда и сразу вернется. Все было прекрасно, пока мы не добрались до автостанции; а там Сельма стала плакать и говорить, что она не может ехать, что она умрет так далеко от дома.

Та зима была печальной и снаружи, и внутри. Для ребенка большой этот город – безрадостное место. Позже, когда повзрослеешь и полюбишь, двойное ви́дение, общее с любимым человеком, придает опыту структуру, форму, значение. Путешествие в одиночестве – это странствие по пустошам. Но если любишь по-настоящему, иногда можешь видеть и за себя, и за другого. Так и было у меня с Сельмой. Я все видел вдвойне: первый снег, конькобежцев, скользящих в парке, красивые меховые шубки северных детей, американские горки на Кони-Айленде, машины со жвачкой в метро, волшебную закусочную-автомат, острова на реке и блеск огней в сумерках на мосту, взлетающую голубую ленту театра «Парамаунт», людей, которые изо дня в день приходили на двор и пели одни и те же корявые, хриплые песни, волшебную сказку десятицентового магазина, куда ходишь стибрить что-нибудь после школы; я наблюдал, слушал, копил для тихих часов в кухне, когда Сельма скажет, как бывало: «Расскажи про их город, только правду расскажи, без выдумок». Но по большей части я выдумывал; это была не моя вина, я не мог вспомнить – я будто побывал в тех заколдованных замках, куда наведываются герои легенд: уйдя оттуда, ты уже не помнишь, остается только фантомное эхо чуда, не отпускающее тебя.

Бруклин

(1946)

Заброшенная церковь, «АРЕНДА» уродует ее барочный фасад, поломанные пилоны в углу этой пропащей площади; воробьи гнездятся среди каменных цветов над дверью, исписанной мелом (Килрой был здесь, Сеймур любит Бетти, Ты урод!); внутри, где на разломанные скамьи падает солнечный свет, нашло приют разное бродячее зверье: из-за мутных стекол кошки смотрят на улицу, слышишь странные крики животных, соседские ребятишки подбивают друг друга войти внутрь и выносят кости, утверждая, что человеческие (а то какие же! Говорю, там мужика убили). Неисправимо уродливая, церковь эта символизирует для меня некоторые черты бруклинской натуры: у меня есть смутное предчувствие, что, если такое строение снесут, вместо него быстро воздвигнут другое, такое же старое и безобразное, ибо Бруклин – или цепочка городов, так названная, – в отличие от Манхэттена, не склонен к архитектурным изменениям. Не снисходителен он и к индивидуальности: в отчаянии созерцаешь бесконечные вереницы одинаковых бунгало с деревянной резьбой, домов из бурого песчаника и неизбежный пепельный пустырь, где грустные, милые, ожесточенные дети собирают листья и домашние деревяшки для октябрьских костров, грустные милые дети, которые гоняют по глянцевому августовскому асфальту с криками: «Бей жидов», «Бей итальяшек», «Бей копченых», по обыкновению этой страны, где душевная архитектура, так же как домá, не меняется.

Манхэттенские друзья, избегая сложной и тягостной поездки в метро (Слушай, Б., приезжай, какие-нибудь сорок минут и всего три пересадки, ей-богу), в ответ на любое приглашение говорят «извини». Поэтому я часто грезил о том, чтобы взять в аренду и отремонтировать церковь: кто устоит перед соблазном посетить такое любопытное жилище? Наяву, однако, у меня две комнаты в доме из бурого песчаника, на площади, где стоят двадцать его близнецов, а интерьер дома – темные викторианские дебри: лилейно-бледные, пухлоликие дамы в подопревших греческих одеяниях исполняют традиционные танцы на обоях; потускневшая ваза для визитных карточек в холле и стоячая вешалка, искривленная, как ели на побережье Бретани, – элегантные реликвии бруклинских более благополучных дней; гостиная пучится от пыльной бахромчатой мебели; на старом расстроенном пианино шеренгой выстроилась история семьи в дагеротипах, всюду подголовники, как маленькие рукодельные флаги, объявляющие об эпохе Респектабельности; на бисере ламп сквозняк вызванивает восточные мелодии.

Однако здесь есть телефоны: два наверху, три внизу и сто двадцать пять в полуподвальном этаже. Там, в полуподвале, мои хозяйки, можно сказать, прикованы к коммутатору: миссис К., низенькая женщина с утиной походкой, красным бульдожьим лицом, лиловыми выпуклыми глазами и невероятными оранжевыми распущенными волосами до талии, так же как у ее дочери. Миссис К. – женщина подозрительная, и подозрительность ее того рода, какая бывает у людей, которые все презирают и ищут для этого причину. А бедная мисс К. – просто измученная женщина: мягкая, сладкая, она трудится под грузом усталости с рождения до гробовой доски, и временами я думаю, вправду ли она мисс К., а не Зейсу Питтс[3]. Однако у нас с ней установились гармоничные отношения. В основе их – главным образом то, что оба страдаем головными болями, от которых волосы поднимаются дыбом. Чуть не каждый день она прокрадывается наверх и, посмеиваясь над своим дерзким озорством, просит аспирин; ее мать, поклонница Бернара Макфаддена[4], запрещает аспирин и все лекарства как «жарко́е из дьявольской печи». Их история – обыкновенная история: мистер К., владелец похоронного бюро, «исключительный хозяин», взял и ушел из жизни «без всякого предупреждения, с газетой „Нью-Йорк Сан“ в руках», оставив жену и старую деву-дочь «без видимых средств существования», потому что «один жулик уговорил папу вложить все деньги в фабрику по изготовлению искусственных траурных венков». Тогда они с матерью устроили внизу телефонный коммутатор. Десять лет, днем и ночью, сменяясь, они переключают звонки людям, выехавшим из города или отсутствующим дома. «Это мучение», – говорит мисс К., но скорбь ее наигранная, потому что роль деловой женщины – это самая реальная иллюзия из всех иллюзий ее жизни. «Честно говорю, не помню, сколько уже лет у меня не было часа спокойного. Мама тоже работает, храни ее Бог, но у нее столько болячек, знаете, я ее к кровати чуть ли не привязываю. Ночью, бывает, так голова заболит, смотрю на коммутатор, и кажется, все эти провода – словно руки и пальцы, удушат меня до смерти». Известно, что миссис К. иногда посещала турецкую баню около бруклинской ратуши; обособленность же усталой дочери абсолютна; если верить ей, за восемь лет она покинула полуподвал лишь однажды – и в тот выходной отправилась с матерью в Карнеги-холл, где Макфадден показывал на сцене гимнастику.

С ужасом слышу иногда ночами, как миссис К. взбирается по лестнице, чтобы предстать перед моей дверью: в выношенном атласном кимоно, с распущенными, как у валькирии, волосами, она сверкает на меня мрачным взглядом. «Еще две, – произносит она грубым баритоном, сулящим серу и огонь. – Мы видели из окна, еще две семьи проехали на фургонах».

Когда запасы желчи у нее иссякают, я спрашиваю: «Миссис К., чьи семьи?»

«Африканцы, – говорит она, негодующе моргая по-совиному. – Весь район превращается в сплошной черный кошмар. Сперва евреи, теперь эти; разбойники и воры, все до одного, у меня кровь стынет в жилах».

Подозреваю, миссис К. сама не догадывается, что это не спектакль, – она и вправду испугана: происходящее вовне не укладывается ни в какие ее представления; она жила мужним умом, но теперь его нет, и собственных мыслей у нее никогда не было, а только заемные. На всех дверях она поставила несусветное количество замков и задвижек, на некоторых окнах – решетки, и заведена дворняга с оглушительным лаем: кто-то снаружи, кто-то призрачный хочет попасть внутрь. Она спускается; каждый шаг извещает о ее весе; внизу ее отражение шарится в зеркале; не узнав в нем миссис К., она останавливается, тяжело дыша, и недоумевает, кто это появился; по спине подирает мороз: еще две сегодня, и завтра еще, наводнение, ее Бруклин – исчезнувшая Атлантида, даже ее двойник в зеркале (подарок на свадьбу, помнишь? Сорок лет, ох, что же случилось, скажи мне, Господи?) – даже там кто-то еще или что-то. «Спокойной ночи!» – кричит она. Щелк-щелк замки, заперта калитка, сто двадцать пять телефонов поют в темноте, греческие дамы танцуют в сумраке, дом вздыхает, успокаивается. Снаружи ветер приносит сладкий запах печенья из пекарни в нескольких кварталах отсюда; матросы идут к военно-морской верфи через освещенную площадь, смотрят на брошенную церковь, где их встречает холодный всезнающий взгляд желтых кошачьих глаз. «Спокойной ночи, миссис К.».

Слышал петушиный крик. Сперва странно, потом вспоминаешь о тайном невидимом городе, континенте задних дворов, благоденствующем как нигде: продавец из обувного, галантерейщик – землепашцы. «Собственная редиска, понимаете?» Недавно во Флетбуше арестовали женщину за то, что держала на заднем дворе свиней. Донесли, конечно, завистливые соседи. Вечером, приехав из Манхэттена, бываешь слегка обескуражен, когда видишь в небе настоящие звезды, и они по-настоящему сияют, когда плетешься по усыпанным листьями улицам, полным дымных, ничем не разбавленных запахов осени, и в сумерках, среди тишины, голоса детей, катающихся на роликах, извещают тебя, что ты вернулся: «Миртл, смотри, луна – как хеллоуинская тыква!» Под землей бурлит метро, наверху неон шинкует ночь, и да, я все-таки слышал петушиный крик.

Как группа бруклинцы являют собой преследуемое меньшинство; стараниями неизобретательных и не очень воспитанных клоунов любое упоминание Бруклина вызывает судорожный хохот; из-за этой зубоскальской пропаганды выговор бруклинцев, их наружность и манеры стали синонимом примитивнейших и вульгарнейших проявлений современной жизни. Начиналось это все, может быть, и с добродушных шуток, но свернуло в сторону злобы: теперь жить в Бруклине не совсем прилично. Странный парадокс: в этом районе обыкновенный человек, причисляемый чуть ли не к низам общества, с болезненным упорством отстаивает свою обыкновенность и делает из респектабельности религию; но из неуверенности родится лицемерие, и Большому Анекдоту он смеется громче всех: «Ну, Бруклин – это сдохнуть, умора прямо!» Да, умрешь со смеху, но, кроме того, Бруклин печален, жесток, провинциален, тосклив, человечен, молчалив, хаотичен, горласт, потерян, утончен, горек, инфантилен, невинен, порочен, нежен, загадочен – здесь Уитмен и Харт Крейн нашли стихи, – мифическая земля, в чей берег жалобно плещется зимнее море Кони-Айленда. Здесь почти никто не объяснит дорогу, никто не знает, где что; даже старые таксисты путаются; к счастью, я заработал ученую степень по метро – хотя наука езды по этим рельсам, пронизывающим толщу камня подобно сосудам в ископаемых папоротниках, уверен, требует усердия побольше, чем занятия в магистратуре. Мчишься в бессолнечных беззвездных туннелях с таким чувством, что тебя выбросило куда-то: поезд несет тебя под неправдоподобной землей, где туман и мгла, и только мелькающие мимо знакомые станции напоминают тебе, кто ты есть. Однажды, в грохоте проезжая под рекой, я увидел девушку лет шестнадцати, может быть только еще вступающую в женский клуб, – у нее была корзинка, полная сердечек из алой бумаги. «Купите одинокое сердце», – упрашивала она, проходя по вагону. Но бледным безразличным пассажирам оно не требовалось, и они только листали свои «Дейли ньюз».

Несколько раз в неделю ужинаю в отеле «Чероки». Это пансион, весьма старинный как в смысле декора, так и в смысле обитателей: младшему чероки, как они себя называют, шестьдесят шесть лет, старшему девяносто восемь; преимущественно, разумеется, женщины, но есть и горстка исхудалых вдовцов. Время от времени разражается война между полами; что она началась, легко догадаться: общая комната будет пуста; есть мужская гостиная и дамская гостиная, воинствующие стороны расходятся по своим убежищам: дамы – обиженные и раздраженные, мужчины – по обыкновению, молчаливые и угрюмые. Обе гостиные, помимо унылых скульптур, оборудованы радиоприемниками, и дамы, своим обычно не интересующиеся, включают его на полную громкость, как бы пытаясь заглушить вечерние известия у мужчин. Ор его слышен за три квартала, и хозяин, мистер Литллоу, человек молодой и нервный, бегает туда и сюда, угрожая отнять приемники или, еще хуже, вызвать родственников жильцов. Иногда ему приходится прибегнуть к этой последней мере; взять хотя бы случай мистера Гилберта Крокера, постоянного нарушителя, – в конце концов бедный мистер Литллоу вынужден был вызвать его внука, и вдвоем они прилюдно отчитали старика. «Постоянный источник разлада, – объявил Литллоу, направив палец на виновника, – распространяет грязные слухи об администрации, говорит, что мы читаем его почту, говорит, что мы имеем комиссионные от похоронного бюро „Каскейдс“, сказал мисс Броктон, будто седьмой этаж закрыт потому, что мы сдали его беглой преступнице (убила человека топором, он сказал). Хотя всем известно, что там прорвало трубы. Мисс Броктон сама не своя от страха, у нее очень ухудшилось трепетание сердца. Мы старались смотреть на все сквозь пальцы, но когда он стал бросать из окон лампочки, мы решили, что это уже слишком».

«Дедушка, почему ты бросал лампочки?» – спросил внук, беспокойно взглянув на часы и явно желая, чтобы старик поскорее встретился с Создателем.

«Не лампочки, сынок, – терпеливо объяснил мистер Крокер. – Это были бомбы».

«Ну конечно, дедушка. А почему ты бросал бомбы?»

Мистер Крокер обвел взглядом собравшихся чероки и с хмурой улыбкой указал головой на мисс Броктон.

«Ее… – сказал он, – ее хотел взорвать. Эта грязная свинья, она сговорилась с поваром, чтобы не давать мне шоколадной подливки, и сама бы все сожрала со своим толстым пузом».

Дамы с возмущенным кудахтаньем немедленно собрались вокруг намеченной жертвы, и казалось, что трепетание сердца вот-вот подбросит ее до потолка. Нон-секвитуры[5] миссис Аллен Т. Бонапарте прозвучали звонче всего:

«Убить дорогую мисс Броктон, вообразите! Вы не видели восковые фигуры в Лондоне? Ну, знаете, о каких я говорю: они так похожи, правда?»

И стало ясно, что сегодня вечером из-за приемников задрожат стекла.

Среди обитательниц есть одна настолько внушительная, что перед ней пасует даже Литллоу. Очень величественная, миссис Т. Т. Хьюитт-Смит; когда она входит в столовую, мерцая пожелтелыми плесневатыми бриллиантами, ее явлению не хватает только фанфар: запинающимся шагом она идет к своему столу (тому, что с розой, единственному с розой – бумажной притом), по пути принимая знаки почтения от светски настроенной части контингента: она живой памятник тех далеких времен, когда и в Бруклине наличествовало высшее общество. Но, как почти все, надолго пережившее свой расцвет, она пришла в упадок, превратилась в трагикомический гротеск: помада и румяна, которыми она пользуется неумеренно, выглядят на ее узком, усохшем лице прогорклыми, и удовольствия ее – нездоровые: больше всего ей нравится выступать с садистскими откровениями. Когда в отеле поселилась миссис Бонапарте и впервые вошла в столовую, миссис Т. Т. громогласно объявила: «Я помню это создание, когда ее мать была уборщицей в самой паршивой бане на Кони-Айленде». Другая ее мишень – безответные сестры Уэбстер: «Мой муж всегда их называл „занюханные старые девы“».

Я знаю секрет миссис Т. Т. Она воровка. Сколько лет уже она незаметно прячет дешевые столовые приборы отеля в свою расшитую сумочку, и однажды, надо думать – в минуту затмения, она явилась к хозяину с просьбой спрятать ее коллекцию в сейф. «Но, дорогая миссис Хьюитт-Смит, – сказал Литллоу, благородно скрывая изумление, – вряд ли они могут принадлежать вам. В конце концов, они не в вашем стиле». Миссис Т. Т., недоуменно сдвинув брови, осмотрела ножи и вилки. «Разумеется, нет, – ответила она, – нет, разумеется, у нас всегда были самые лучшие».

Уже несколько недель я не посещал «Чероки». У меня был сон. Приснилось, что бомба мистера Крокера всех их взорвала; правду говоря, боюсь пойти туда проверить.

28 декабря. Голубой хрустальный день, обидно сидеть в душном доме миссис К., и мы с другом пошли прогуляться в Бруклин-Хайтс; из известных мне мест только Бикон-Хилл в Бостоне и Чарлстон сохранили подобное ощущение старины (Vieux Carré[6] в Новом Орлеане стоит особняком из-за его отчетливо иностранного духа); из этих трех Бруклин-Хайтс кажется наименее придуманным и точно наименее эксплуатируемым. Он обречен, конечно; уже сейчас прокладывают туннель, запланировано шоссе; машины со стальными зубьями сгрызают палисады, старые особняки в темной заброшенности дожидаются сноса; новенькие красные «ОСТОРОЖНО! ИДУТ РАБОТЫ» поблескивают в мирной тени игрушечных диккенсовских улиц – Кранберри, Пайнэппл, Уиллоу, Миддоу. Приговором висит в воздухе пыль взорванного камня. В ранних сумерках мы купили ореховый пирог; сидели на скамье и смотрели, как зажигаются соты башен за рекой. Ветер взбивал барашки на холодной воде, пел в струнах моста, кружил крикливых чаек. Откусывая от своей половины пирога, я смотрел на Манхэттен и думал, какие руины он после себя оставил бы; что до Бруклина, археологи будущей цивилизации, так же как таксисты нашей, никогда не постигнут секрета его улиц, их замысла, их маршрутов.

Голливуд

(1947)

Когда приближаешься к Лос-Анджелесу, во всяком случае по воздуху, чувство, вероятно, такое, как если бы ты летел над поверхностью Луны: скалятся снизу доисторические формы – каменная выветренная рябь, палеозойские рыбы плавают в озерах тени между пустынных, опаленных и застывших гор; никакой жизни – только камень, некогда бывший птицей, кости, ставшие песком, папоротники, впаянные в пламенные глыбы. Наконец, приветливая вереница облаков: мы прошли через колдовское дефиле, на горах снег, но землю раскрасили цветы, летнее солнце соседствует с зимним декабрьским морем; вниз, вниз, самолет взрезает перистый золотой невероятный воздух. Ой, я не выдержу, застонала Тельма и пустила себе в рот струйку жевательных подушечек. Тельма села в самолет в Чикаго – молодая негритянка, хорошенькая, прекрасно одетая, и эта поездка в Калифорнию была для нее чудеснейшим событием жизни. «Я знаю, все будет замечательно. Я три года работала капельдинершей в кинотеатре „Лола“ на Стейт-стрит, копила на дорогу. Моя тетя гадает на картах, она сказала: „Тельма, золотко, поезжай в Голливуд, там тебя ждет работа личной секретарши у киноартистки“. Не сказала, правда, у какой артистки. Надеюсь, это не Эстер Уильямс, я не особенно люблю плавание».

Позже она спросила, собираюсь ли я работать в кино, и, решив, что ей будет приятно, я сказал «да». Она очень ободряла меня, обещала, что, когда устроится личной секретаршей и таким образом получит доступ к сильным мира сего, она меня не забудет и окажет всяческую помощь.

В аэропорту я помог ей с багажом, и в итоге мы взяли такси на двоих. Тут выяснилось, что деваться ей некуда, она попросила таксиста просто привезти ее в «середину» Голливуда. Ехали долго, и всю дорогу она сидела на краешке сиденья, глядя в окно с невыносимой внимательностью. Но глазу представилось гораздо меньше, чем ожидалось. «Что-то тут неправильно», – сказала она наконец, словно с ней сыграли скверную шутку, потому что здесь опять, правда слегка замаскированная, была лунная поверхность, повсеместное нигде, но до чего же, если подумать, правильно, что здесь, на краю континента, мы найдем только свалку всего патентованно американского: нефтяные качалки, неторопливые, как сердцебиение демонов, панорамы автомобильных кладбищ, супермаркеты, мотели, – уй, пап, я не знал, что это «шевроле»; уй, пап, уй, мам, – рекламный шум и гам, самое большое, самое широкое, самое лучшее, бескрайнее, усыпленное до беспомощности голым солнцем, шумом моря и неземной свежестью декабрьских цветов.

Пока мы ехали, небо сделалось пепельного цвета, и когда свернули на бульвар Уилшир, Тельма, заботливо дотронувшись до своей изящной шляпки с пером, проворчала, что опасается дождя. «Да ни в жизнь, – сказал шофер, – это ветер гонит пыль из пустыни». Не успел он выговорить последнее слово, как хлынул ливень. Но Тельме некуда было податься – только на улицу, и мы оставили ее там под дождем и ветром, стаскивавшим с нее костюм. На перекрестке нас остановил светофор, она подбежала и просунула голову в окно. «Слушай, голубчик, запомни, что я говорю: проголодаешься или еще что – просто найди меня. – И с милой улыбкой: – Слышишь? Всех удач тебе».

3 декабря. Сегодня стараниями общего друга, Норы Паркер, приглашен на обед к легендарной мисс С. Ее дом окружен крепостной стеной, и в воротах мы были более или менее обысканы охранником, который затем позвонил в дом и доложил о нашем приходе. Все это было очень симпатично; приятно увидеть наконец, что кто-то живет так, как подобает жить знаменитой актрисе. В дверях нас встретила краснолицая перекормленная девочка с приторной красной лентой в волосах.

– Мама думает, я должна занять вас, пока она не спустится, – вяло сказала она и провела нас в большую и, как я теперь понимаю, нелепую комнату.

Комната выглядела так, словно какой-то богатый старый мошенник сам оборудовал для себя шикарное логово: подобострастные низкие кушетки, ворох развратных бархатных подушек, изгибистые, волнистые лампы.

– Хотите посмотреть мамины вещи? – спросила девочка.

Первым ее экспонатом была изящная горка с освещением.

– Это, – девочка показала на фарфоровое изделие, – мамина старинная ваза, она заплатила за нее сумасшедшие три тысячи долларов. А это ее золотой шейкер для коктейлей и золотые чашки. Я забыла, сколько они стоят, но жутко дорого – может, пять тысяч долларов. А видите этот старый чайник? Вы не поверите, какой он дорогой…

Это был монструозный комментарий; под конец его Нора оторопелым взглядом обвела комнату в поисках другой темы и сказала:

– Какие красивые цветы. Они из вашего сада?

– Ну что вы, – снисходительно возразила девочка. – Мама заказывает их каждый день у самой дорогой флористки в Беверли-Хиллз.

– Вот как? – слегка вздрогнув, сказала Нора. – А какой твой любимый цветок?

– Орхидеи.

– Ну, правда? Не могу поверить, что любимый твой цветок – орхидея. У такого юного существа?

Девочка на секунду задумалась.

– Собственно говоря – нет. Но мама говорит, что они самые дорогие.

В это время послышался шелест в дверях; мисс С. вприпрыжку, как девочка, по комнате – ее знаменитое лицо без косметики, заколки на неубранных волосах. На ней был очень обыкновенный байковый халат.

– Нора, дорогая, – сказала она, протягивая руки, – извини, что я так долго. Я была наверху, застилала кровати.

Вчера, взалкав, вспомнил роскошную выставку фруктов в витрине большого магазина, мимо которой не раз с восхищением проезжал. Исполинские апельсины, виноград размером с мячики для пинг-понга, розовые пирамиды яблок. Здесь какой-то фокус с расстояниями: все оказывается не так близко, как ты предполагал, нередко за пачкой сигарет проезжаешь десять миль. Мне пришлось пройти две, прежде чем показался впереди фруктовый магазин. Длинные прилавки были наклонными, чтобы ты издали мог увидеть великолепный товар – яблоки, груши. Я протянул руку к изумительному яблоку, но оно оказалось приклеенным к лотку. Продавщица усмехнулась. «Гипсовое», – сказала она, и я тоже засмеялся, должно быть, слегка натянуто, а потом устало прошел за ней вглубь магазина и купил шесть маленьких квеловатых яблок и шесть маленьких квеловатых груш.

Рождественская неделя. И давно уже вечер. Внизу под окном в долине электрическое озеро лампочек. Из тревожного непостоянства домов на склоне непостоянные глаза смотрят на них, словно они вдруг могут погаснуть, как догоревшие свечки.

Днем я поехал на автобусе из Беверли-Хиллз в центр Лос-Анджелеса. Улицы увешаны гирляндами, мы проехали мимо моторных саней, разбрасывающих за собой белые кукурузные хлопья; на перекрестках в тени искусственных деревьев потные люди в свитерах звенят колокольчиками; из репродукторов на фонарных столбах льется сироп рождественских песенок; на ветвях, как бородатый мех, висит канитель, блестя на солнце девяносто шестой пробы. Ничего более рождественского быть не может – и менее рождественского тоже. Я знал женщину, которая по камню за розовым камнем импортировала итальянскую виллу и заново собрала на скромном коннектикутском лугу. Рождество чужеродно Калифорнии, как та вилла – Коннектикуту. И что за Рождество без детей, если в них вся соль его? На прошлой неделе я встретился с человеком, который подытожил ряд наблюдений словами: «И вы, конечно, знаете, это бездетный город».

Пять дней я проверял его вывод, сперва рассеянно, теперь – с болезненной тревогой; глупость, понимаю, однако с начала этого таинственного исследования я не увидел и полудюжины детей. Но вот еще другая сторона вопроса: больше всего здесь жалуются на перенаселенность; местные, старая гвардия, говорят мне, что город пучит от «нежелательных» элементов – толпы демобилизованных солдат, рабочих, переехавших сюда во время войны, и эти духовные сезонники, молодые, без руля и без ветрил; однако, когда брожу по городу, бывает такое чувство, будто проснулся жутким утром в безмолвном, пустом городе, где за ночь не осталось ни души, как на покинутой «Марии Селесте». Ощущение воскресного безлюдья, ни одного пешехода, машины скользят сплошным лоснистым неслышным потоком, моя тень, движущаяся по белой оцепенелой улице, – как единственный живой элемент на картине де Кирико. Это не уютная тишина американских маленьких городков, хотя физическая обстановка – маленькие веранды, дворы, живые изгороди – часто такая же; разница та, что в настоящем городе ты довольно хорошо представляешь себе, какого рода люди живут за этими нумерованными дверьми, тогда как здесь все кажется преходящим, эфемерным, общей структуры населения нет, и не видно никакого замысла, эта улица, этот дом – грибы случайности; трещина в стене, которая где-то еще может выглядеть трогательно, здесь звучит ноткой, предвещающей гибель.

1. Здесь одна учительница устроила словарный тест и попросила дать антоним «молодости». Больше половины учеников написали «смерть».

2. Стильный голливудский дом не считается гигиеничным, если стены не оживлены живописью парочки современных мастеров. У одного продюсера целая небольшая галерея: он относится к картинам просто как к хорошему капиталовложению. Жена его не столь скромна: «Конечно, мы разбираемся в искусстве. Мы ведь были в Греции. Калифорния – совсем как Греция. В точности. Вы бы удивились. Поговорите с моим мужем о Пикассо, он вам все разложит по полочкам».

В тот день, когда мне демонстрировали их знаменитую коллекцию, я нес обрамщику маленькую цветную литографию Клее. «Симпатичная, – осторожно сказала жена продюсера. – Это вы сами нарисовали?»

Дожидаясь автобуса, увидел П., к которой испытываю восхищение. Она остроумна без злости и, что еще более необычно, сумела прожить тридцать лет в Голливуде, не потеряв достоинства и чувства юмора. Естественно, она небогата. Теперь живет над гаражом. Это интересно, ибо, по здешним понятиям, она неудачница, что, наряду с возрастом, непростительно. Тем не менее успех отдает ей дань, и на кофе к ней собирается вполне блестящее общество, потому что там, над гаражом, она умеет создать атмосферу безмятежности и в каждого вселить ощущение, что у него есть корни. Вдобавок она неистощимый хронист, времена в ее разговоре сдвигаются, скользят, и когда она останавливает на тебе свои васильковые глаза, рядом, чуть задев твой локоть, проходит Валентино, молодая Гарбо вырисовывается у окна, на лужайке возникает и стоит, как сумрачная статуя, Джон Гилберт, старший Фэрбенкс с шумом подъезжает к дому, а на заднем открытом сиденье у него лают два мастифа.

П. предложила отвезти меня домой. Мы поехали через Санта-Монику, чтобы она завезла по дороге подарок для А., грустной нервной дамы, которая после ухода третьего мужа бросила «Оскара» в океан.

В А. меня больше всего занимало то, как она использует косметику: брутально, беспристрастно, с холодной расчетливостью; она наносит краски и пудру так, словно лицо принадлежит кому-то другому, и в результате ей удается загладить то, что сделало с ней время.

Когда мы уходили, вышла прислуга и сказала, что нас хочет видеть отец хозяйки. Мы нашли его в саду с видом на океан; апатичный старик с голубовато-седыми волосами и коричневой, как от йода, кожей лежал с закрытыми глазами в лоскуте солнечного света, и ни один звук не беспокоил его, кроме убаюкивающего плеска волн и дремотного пения пчел. Старики любят Калифорнию, они закрывают глаза, и ветер в зимних цветах говорит им «спи», море говорит «спи»: это прелюдия к раю. От рассвета до заката отец А. следует за солнцем по саду, а в дождливые дни коротает время, делая браслеты из крышек от пивных бутылок. Он дает нам обоим по браслету и голосом, едва слышным из-за медового ветра, говорит: «Веселого Рождества вам, дети».

Гаити

(1948)

На взгляд он, наверное, некрасив: тощий, как обезьяна, с худым лицом, темнокожий, он смотрит (через очки в серебряной оправе, как у учительницы) и слушает безотрывно, с вежливым пристрастным вниманием, и в глазах отражается понимание и сути, и нюансов. С ним ощущаешь какую-то надежность; между вами устанавливается очень редкая связь, когда не чувствуешь своей обособленности.

Сегодня утром я услышал, что ночью у него умерла дочь, восьмимесячная девочка; есть другие дети, он был женат много раз – пять или шесть; и все равно, как это должно быть тяжело – он уже немолод. Мне не сказали, не знаю, будут ли поминки. На Гаити они вычурны, эти поминки, чересчур стилизованны: скорбящие, большей частью чужие люди, когтят воздух, бьются головой о землю, по-собачьи горестно воют в унисон. Когда услышишь их ночью или случайно увидишь с проселочной дороги, это кажется настолько чуждым, что вздрагивает сердце, но потом понимаешь, что, по существу, это артисты.

Ипполит – самый популярный художник-примитивист на Гаити, поэтому у него в доме водопровод, настоящие кровати, электричество; живет он при лампе, при свечах, и все соседи – старые дамы с высохшими кокосовыми лицами, молодые красивые матросы, сутулые изготовители сандалий – могут заглядывать в его жизнь, так же как он – в их. Однажды, довольно давно уже, друг озаботился снять для Ипполита другой дом, солидный, с бетонными полами и стенами, за которыми можно укрыться; но, конечно, этот дом был ему в тягость: скрывать ему нечего, и в комфорте он не нуждается. Это и восхищает меня в Ипполите, в его искусстве нет ничего хитроумно преобразованного, он пользуется тем, что живет в нем самом, а это – духовная история страны, ее напевы и культы.

На видном месте в его мастерской громадная, с широким раструбом раковина, розовая, мудрено закрученная, – какой-то океанский цветок, подводная роза, и, если подуть в нее, она издает хриплый печальный вой, словно ветра: это для моряков, волшебный рог, чтобы призывать ветер, и Ипполит, задумавший кругосветное плавание на своем корабле с красными парусами, упражняется на нем регулярно. Бóльшую часть своей энергии и все свои деньги он употребляет на постройку этого корабля; подобную одержимость часто наблюдаешь у людей, которые планируют собственные похороны и строят себе гробницы. Когда он поднимет паруса и земля скроется за горизонтом, не знаю, увидит ли его кто-нибудь снова.

С террасы, где я по утрам читаю и пишу, видны горы, все синéе и синéе спускающиеся к гавани в заливе. Внизу весь Порт-о-Пренс, город, чьи краски выжжены вековым солнцем до шелушащихся исторических пастелей: небесно-серый собор, гиацинтовый фонтан, ржаво-зеленая ограда. Слева, как город внутри этого, – большой меловой сад вычурных камней; здесь кладбище, сюда, под металлическим светом, среди памятников, похожих на птичьи клетки, понесут его дочь, понесут вверх по склону – дюжина людей в черном и в соломенных шляпах, а в воздухе крепкий аромат душистого горошка.

1. Скажите, почему так много собак? Чьи они и зачем нужны? Шелудивые, с обиженными глазами, они неслышно бегают по улицам стайками, как гонимые христиане; днем они безобидные, но как разыгрывается ночью их тщеславие и крепнут голоса! Сперва одна, потом другая, и всю ночь ты слышишь их гневные, обращенные к луне тирады. С. говорит, что они – как будильник наоборот: как только первая запевает – а это происходит рано, – значит, пора спать. Да и в самом деле пора: в десять город задернул шторы – если это не бурная суббота, когда барабаны и пьяные заглушают собак. Но я люблю слушать утреннюю перекличку петухов, их голоса сливаются в целую бурю многократных эхо. С другой стороны, есть ли что-нибудь более раздражающее, чем гвалт автомобильных гудков? На Гаити владельцы автомобилей обожают сигналить; закрадывается подозрение, что в этом скрыт какой-то политический или сексуальный смысл.

2. Будь это возможно, я снял бы здесь фильм – с музыкальным сопровождением, но в остальном немой; камера будет эффектно брать только архитектуру и предметы. Будет воздушный змей с нарисованным глазом; глаз отрывается, летит по ветру, зацепляется за забор, и мы – глаз, камера – видим дом (такой, как у М. Риго). Это высокое, хрупкое, несколько нелепое здание, не принадлежащее ни к какой определенной эпохе, – бастард с очень отдаленной французской примесью, в унылом викторианском наряде; есть в нем и восточный налет, что-то и от фонарика из гофрированной бумаги. Дом весь в резьбе, его башни, башенки, портики – в кружеве ангельских голов, снежинок, сердечек-валентинок; камера перебирает их, каждый раз слышится дразнящее, не вполне музыкальное «ток-ток» бамбуковых трубок. Вдруг – окно; белые меренги занавесок и большой выпуклый глаз, а потом лицо женщины, как засушенный в книге цветок, агат на ее шее и агатовый гребень в волосах; мы въезжаем сквозь нее в комнату; два зеленых хамелеона пробегают по зеркалу шкафа, где светится ее отражение, и мы видим события, которых никогда не замечает наш глаз: падает лепесток розы, искривляется, наклонившись, картина. И вот мы начали.

3. На Гаити сравнительно мало туристов, а те, кто приезжает, особенно американские пары среднего достатка, сидят в отелях, пребывая в чрезвычайной хандре. Это обидно, потому что из всей Вест-Индии Гаити – самое интересное место. Хотя, если подумать о целях этих отдыхающих, их настроению есть причины: ближайший пляж в трех часах езды, ночная жизнь неувлекательна, ресторанов с выдающейся кухней нет. Кроме отелей, есть всего несколько заведений, где поздно вечером можно выпить рому с содовой, те из них, что поприятнее, – публичные дома среди деревьев, в стороне от Бизонтон-роуд. У всех домов имена, довольно хвастливые – «Парадиз», например. И они непреклонно респектабельны, декорум соблюдается строго: девушки, в большинстве из Доминиканской Республики, сидят на веранде в качалках, обмахиваясь картонками с изображением Христа, и спокойно болтают, смеются – ну прямо обычная летняя сцена в Америке. Непременным считается пиво, а отнюдь не виски и даже не шампанское, и если кто-то желает произвести впечатление, заказывается именно этот напиток. Я знаю одну девушку, которая может выпить тридцать бутылок; она старше других, красит губы лиловой помадой, двигает бедрами, как в румбе, и язычок у нее ядовитый. Благодаря всему этому она популярна, но сама говорит, что не почувствует успеха в жизни, пока не сделает себе все до единого зубы из чистого золота.

4. Правительство Эстиме издало закон, запрещающий прогуливаться по городу босиком: это – суровое постановление и вразрез с экономикой, особенно неудобное для тех крестьян, которые несут на рынок свои продукты пешком. Но правительство, страстно желая сделать Гаити более привлекательным для туристов, считает, что босоногие жители повредят коммерции, что бедность народа не должна бросаться в глаза. В целом гаитяне, конечно, бедны, но это не та грязная, злая бедность, когда надо всячески ее маскировать. Я всегда огорчаюсь, когда подтверждается какое-то расхожее мнение; и все же, думаю, это верно, что самые щедрые из нас те, кому меньше всех досталось щедрот. Почти каждый гаитянин, который приходит к вам в гости, под конец визита дарит маленький и обычно странный подарок: банку сардин, катушку ниток; но преподносятся они с таким достоинством и душевностью, что ах! Сардинка наглоталась жемчужин, а нитки – чистейшее серебро.

5. Вот рассказ Р. Несколько дней назад он вышел за город на этюды. Спускаясь с холма, он вдруг увидел высокую оборванную девушку с раскосыми глазами. Она была привязана к дереву веревкой и проволокой. Она засмеялась ему, и он подумал, что это шутка; но когда попытался отвязать ее, появились дети и стали тыкать в него палками. Он спросил их, почему привязана девушка, но они не ответили, а только смеялись и кричали. Потом подошел старик, он нес тыкву с водой. Р. спросил и его про девушку, и старик со слезами на глазах сказал: «Она плохая, месье, ничего нельзя сделать, такая плохая» – и покачал головой. Р. стал подниматься обратно, оглянулся и увидел, что старик поит девушку из тыквы и последний глоток она выплюнула ему в лицо; старик кротко утерся и ушел.

6. Мне нравится Эстель, и, должен сказать, я охладел к С. из-за того, что ему она не нравится: самый утомительный вид нетерпимости – это когда осуждают за качества, свойственные самим. По мнению С., Эстель похотлива, вульгарна и фальшива; между тем С. сам не лишен этих качеств, за исключением первого. Во всяком случае, бессознательная вульгарность говорит о более тонкой натуре, чем натужная добродетельность. Но, конечно, С. очень «свой» в здешней американской колонии, чьи взгляды, за отдельными исключениями, чаще всего мрачны и неизменно суровы. Эстель не привечают ни в одной компании. «А мне не наплевать? – говорит она. – Слушай, голова, ничего во мне плохого нет, кроме того, что я обалденно красивая, а когда женщина красивая, как я, и не позволяет к себе липнуть всяким балбесам, тогда к черту ее, понимаешь?»

Таких высоких женщин, как Эстель, я редко видел, шесть футов – самое малое; у нее шведского типа лицо с основательным костяком, розоватые волосы, кошачьи зеленые глаза и во внешности что-то такое, как будто ее потрепал ураган. Вообще, она не одна Эстель, а несколько. Одна – героиня не очень хорошего романа – сегодня здесь, завтра там, привет, мучение мое – такого рода шутовство. Другая Эстель – большой щенок, простодушно падкий на любовь: самым неподходящим людям всегда готова приписать самые благородные намерения. Третья Эстель не столько сомнительная, сколько неясная: кто такая Эстель? Что она здесь делает? Долго ли намерена здесь пробыть? Что заставляет ее подняться утром из постели? Время от времени эта третья составляющая множественной мисс Эстель упоминает о своей «работе». Но характер ее работы никогда не обозначается. Большую часть времени она просиживает в кафе на Шан-де-Мар и пьет ромовые коктейли по цене десять центов порция. Бармен всегда спит, и когда ей что-нибудь нужно, она решительно идет к нему и стучит его по голове, как по арбузу, когда проверяют его спелость. За ней повсюду ходит нелепая лопоухая собачка, и обычно с ней бывает кто-то из приятелей. Любимец у нее – бледный чинный мужчина, которого можно принять за продавца Библий; на самом деле он уличный артист, мотается по островам с чемоданом, полным кукол, и полной чепухой в голове. Ясными вечерами Эстель размещает свой штаб за столиком на террасе кафе; местные девушки приходят к ней со своими любовными проблемами: их она рассматривает вдумчиво и грустно. Когда-то она сама была замужем, когда и за кем, не знаю, об этом она говорит расплывчато; но хотя ей всего двадцать пять лет, кажется, было это очень давно. Вчера вечером я проходил мимо кафе, и она, по обыкновению, сидела за своим столиком на тротуаре. Но в этот раз выглядела необычно. Она была в косметике, одета в опрятное консервативное платье, и в волосах у нее рдели две гвоздики – подобного украшения на ней я никак не ожидал. Кроме того, прежде я никогда не видел ее по-настоящему пьяной. «Это ты, голова? Привет, привет, – сказала она, стуча меня в грудь. – Слушай, малыш, сейчас я тебе дам окончательное доказательство. Докажу тебе, что это факт, это факт, что, если кого любишь, он может заставить тебя слопать что угодно. Вот смотри, – она выдернула из волос гвоздику, – он без ума от меня. – И она бросила цветок собачке, сидевшей у ее ног. – Он съест ее, потому что я велю, плюнь мне в глаза».

Но собака только понюхала.

Последние несколько выходных были посвящены «рара», местной музыке, предшествующей карнавалу. Он начался вчера и продлится три дня. «Рара» – это прелюдия карнавала; в субботу после полудня начинают барабаны, сперва по отдельности, один высоко на холме, другой ближе к городу, перебрасываются своими сигналами вкрадчиво, настойчиво, покуда в воздухе не устанавливается всепроникающая вибрация, мерцающая на глади тишины, горячей рябью колеблющая воздух. Здесь, в комнате с синими стенами, я один, и кажется, что все происходящее движимо этим звуком: свет дрожит в графине с водой, полый хрустальный шарик покатился по столу и разбился об пол, ветер подхватывает занавески, завивает страницы Библии, дум-ди-дум. К сумеркам остров принимает распухшую форму барабанного боя. На улице куролесят оркестрики, семейные или тайных обществ, все поют разные песни, которые звучат одинаково; у руководителей перья в волосах, умопомрачительные лоскутные костюмы в блестках и непременно дешевые черные очки; остальные поют и топают ногами, а он кружится, вращает бедрами, качает головой из стороны в сторону, как склочный попугай; все смеются, некоторые пары соединяются в танце и пляшут, откинув головы, с приоткрытыми ртами, дум-ди-дам, ритм вертит их ляжками, их глаза – как яркие луны, дум-ди-дум.

Вчера ночью Р. привел меня в самую гущу карнавала. Мы собирались посмотреть обряд, который будет исполнять молодой хунган, то есть жрец вуду, – имени этого необыкновенного парня я прежде не слышал. Ритуал происходил вдали от города, поэтому мы поехали на «автобусе», вагончике, который способен везти с неудобствами десять пассажиров; ехало, однако, чуть ли не вдвое больше, некоторые в карнавальных нарядах, включая карлика в шапке с колокольчиками и старика в маске, похожей на вороновы крылья. Р. сидел рядом с этим стариком, и тот сказал:

– Ты понимаешь небо? Да, я подумал, ты поймешь, но его я сделал.

На что Р. ответил:

– Так ты, наверное, и Луну сделал?

Старик кивнул:

– И звезды, они мои внучки.

Грубая женщина хлопнула в ладоши и объявила, что старик сумасшедший.

– Нет, милая дама, – возразил тот, – если я сумасшедший, то как же я сделал эту красоту?

Поездка была медленная, автобус спотыкался, вокруг клубилась толпа, в темноте мотались лица в масках, архаический свет факелов проливался на них, как причудливый желтый дождь.

Когда мы добрались до храма над городом, в тихом месте, оглашаемом лишь ночным гудением насекомых, церемония уже началась, хотя сам хунган еще не появлялся. Храм – навес с тростниковой крышей и двумя алтарными комнатами по бокам (их двери были закрыты, потому что за одной из них готовился к выходу хунган) – окружала, наверное, сотня безмолвных, серьезных гаитян. На открытом месте между комнатами семь или восемь босых девушек в белых банданах двигались извилистым кругом, хлопая себя по бокам, и пели под два барабана. Керосиновая лампа бросала на стены колышущиеся дымчатые тени танцовщиц и барабанщиков, сосредоточенных, похожих на лягушек. Внезапно барабаны смолкли, и девушки выстроились коридором перед алтарной дверью. Стало так тихо, что, казалось, можно угадать по звуку породу поющих насекомых. Р. попросил сигарету, но я не дал: кто курит в церкви? Ведь вуду – настоящая и очень сложная религия, пусть ее и не одобряет гаитянская буржуазия – католики, если вообще верующие. Поэтому, кстати, можно объяснить компромиссом то, что в вуду просочилось столько католического: например, почти все алтари у хунганов украшены картинками с Девой Марией и изображениями Младенца Иисуса, который иногда представлен в виде самодельной куклы. И главные функции вуду, мне кажется, по существу, такие же, как у других религий: обращение к богам, символы, усмирить силы зла, человек слаб, но Бог его защищает, где-то там есть волшебство, и обладают им боги, они могут даровать твоей жене ребенка или позволить солнцу сжечь твой урожай, могут украсть дыхание из тела, но и вдохнуть в него душу. Однако в вуду нет границы между миром живых и миром мертвых, мертвые встают и ходят среди живых.

Вот опять застучали барабаны, редкие звучные их удары перемежаются голосами девушек; затем открылась дверь алтаря: три мальчика вынесли блюда с разными веществами: золой, кукурузной мукой, черным порохом, посередине блюда горят свечи, как на именинном пироге; мальчики поставили блюда на круглый камень и опустились на колени, лицом к двери. Барабаны застучали тише, потом раздался ритмичный треск – его издавала сушеная тыква со змеиным хребтом внутри – и внезапно, как материализовавшийся дух, возник хунган и воздушно, птицей пролетел между девушек и вокруг комнаты; его ноги с позванивающими серебряными браслетами на щиколотках словно не касались земли, и алые шелковые свободные одежды шелестели, как крылья. На нем был красный бархатный капюшон, в ухе тускло блестела жемчужина. Время от времени он зависал на месте, как колибри, и пожимал руку прихожанину; пожал мне, и я посмотрел ему в лицо, поразительное обоеполое лицо, красивое несомненно, озадачивающее сочетанием иссиня-черной кожи и европейских черт. Ему было никак не больше двадцати, но в лице проглядывало что-то необъяснимо старое, сонное, окостенелое.

Наконец он взял горсть муки и золы и стал рисовать на земле веве; в вуду есть сотни веве, замысловатых, иногда сюрреалистических рисунков, каждая деталь которых полна значения; чтобы выполнить их, нужна натренированная память, как, скажем, пианисту, чтобы сыграть целую программу Баха, а кроме того, артистизм, художественное мастерство. Барабаны взорвались частой дробью, а он, наклонившись к земле, с головой ушел в работу – точно красный паук плел, только не из шелка, а из золы яростную паутину корон, крестов, змей, фаллических подобий, глаз, рыбьих хвостов. Закончив с веве, он вернулся в алтарную комнату и вышел оттуда уже в зеленом, с большим железным шаром в руках; он остановился, и шар окутался священным голубым огнем, как Земля атмосферой. Не выпуская шара, жрец упал на колени и пополз, сопровождаемый монотонным распевом и рукоплесканиями, а когда шар остыл, он встал и поднял кверху необожженные ладони. Дрожь сотрясла его тело, словно неведомый ветер пролетел сквозь него, глаза у него закатились под лоб, дух (бог или демон) раскрылся, как семя, и расцвел в его плоти: бесполый, неопределимый, он обхватывал руками мужчин и женщин. Кем бы ни был его партнер, они вихрем кружились над змеями и глазами веве, чудесным образом не повреждая их, а когда он менял партнера, брошенный ввергал себя, так сказать, в бесконечность, кричал, рвал на себе грудь. А молодой хунган, блестя от пота, с повисшей жемчужиной, ринулся на дальнюю, закрытую дверь. Он пел, кричал, бил по двери руками, пока на ней не появились кровавые отпечатки. Бился, словно мотылек о громадину электрической лампочки, потому что за этим препятствием, сразу за ним, было волшебство: секрет истины, беспорочный мир. И если бы дверь открылась – чего никогда не будет, – нашел бы он там это недостижимое? Он верил в это, остальное не имело значения.

В Европу

(1948)

Если стоять тихо, можно было расслышать арфу. Мы взобрались на стену, и там, среди пламенеющих, облитых дождем цветов замкового сада, сидели четыре таинственные фигуры – молодой человек, перебиравший струны ручной арфы, и трое заржавленных стариков в латаных черных костюмах; и до чего застывшими выглядели они на фоне зеленоватого грозового неба. Они ели фиги, итальянские фиги, такие мясистые, что у них стекал по подбородкам сок. За садом лежал мраморный берег озера Гарда; воду его будоражил ветер, и я знал, что мне всегда будет страшно в ней плавать, потому что, как искажения за красотой витражей, в пучине этих зловеще-прозрачных вод должны плавать готические твари. Один из стариков далеко отбросил кожуру фиги, и потревоженное трио лебедей зашуршало тростником.

Д. спрыгнул со стены и поманил меня, но я не мог спрыгнуть, еще не мог; потому что здесь была правда, и я хотел, чтобы эта правда продлилась еще на мгновение, я больше никогда не почувствую ее так полно, даже лист шелохнется, и она пропадет, так же как кашель навсегда погубил бы верхнюю ноту Дженни Турель[7]. А что это была за правда? Правда подтверждения: замка, лебедей, парня с арфой, всего мира детской книжки – перед тем, как приехал принц или ведьма напустила свои чары.

Правильно, что я отправился в Европу, – потому хотя бы, что снова мог смотреть вокруг с удивлением. Легче всего это в детстве; после, если вам повезет, вы найдете мост в детство и пройдете по нему. Такой стала поездка в Европу. Это был мост в детство, мост над морями, через леса, прямо в самые ранние ландшафты моего воображения. Так или этак, мне довелось побывать во многих местах, от Мексики до Мэна, а теперь, подумать только, – в такую даль, в Европу, а потом домой, к своему камину, в свою комнату, где сказания и легенды, кажется, вечно живут за пределами нашего города. Вот где жили легенды: арфа, замок, шуршание лебедей.

В тот день – довольно сумасшедшая поездка на автобусе из Венеции в Сирмионе, зачарованную крохотную деревеньку на краешке полуострова, вдающегося в озеро Гарда, самое голубое, самое печальное и безмолвное, самое красивое озеро Италии. Если бы не история с Лючией, вряд ли мы уехали бы из Венеции. Там я был совершенно счастлив, конечно, если забыть про невероятный ее шум – не обычный городской шум, а неумолчно спорящие голоса, шарканье ног, плеск весел. Однажды Оскару Уайльду кто-то посоветовал укрыться там от света. «И стать монументом для туристов?» – сказал он.

Совет, однако, был отличный, и, не в пример Оскару, многие ему следовали: во дворцах вдоль Большого канала образовалась целая колония людей, десятилетиями не показывавшихся в обществе. Самой занимательной из них была шведская графиня: слуги привозили ей фрукты в черной гондоле, увешанной серебряными колокольчиками; их звон создавал впечатление волшебное, но и жутковатое. Но Лючия так нас преследовала, что нам пришлось бежать. Мускулистая девушка, необычайно высокая для итальянки, вечно пахнущая противными приправами, она верховодила шайкой молодых гангстеров – бродячих юнцов, слетевшихся сюда на летний сезон. Они могли быть очаровательны – некоторые из них, – хотя торговали сигаретами, в которых было больше сена, чем табака, и надували при пересчете валюты. Дела с Лючией начались на площади Сан-Марко.

Она подошла и попросила сигарету, и Д., простая душа, не ведающая, что мы отказались от золотого стандарта, дал ей целую пачку «Честерфильда». Никогда еще двух людей не принимали так близко к сердцу. Поначалу это было приятно; Лючия не отпускала нас ни на шаг, оберегая и щедро одаривая плодами своей мудрости. Но часто случались неловкости: во-первых, из-за ее манеры торговаться на повышенных тонах нас всякий раз заворачивали в хороших магазинах; кроме того, она была чрезмерно ревнива, так что мы не могли нормально войти в контакт с кем бы то ни было. Однажды мы случайно встретили на площади безобидную, воспитанную молодую женщину, с которой ехали в одном вагоне из Милана. «Внимание! – хриплым своим голосом сказала Лючия. – Внимание!» И чуть ли не убедила нас, что у дамы скандальное прошлое и срамное будущее. В другой раз Д. отдал одному из ее приспешников штампованные часы – парню они очень нравились. Лючия пришла в ярость. При следующей нашей встрече эти часы висели у нее на груди, а парень, как выяснилось, спешно уехал ночью в Триест.

У Лючии было обыкновение заявляться к нам в отель когда угодно (где она сама жила, мы так и не узнали); шестнадцатилетняя – и то вряд ли, – она усаживалась, выпивала целую бутылку ликера «Стрега», выкуривала все сигареты, до каких удавалось добраться, и в изнеможении засыпала; только во сне ее лицо сколько-нибудь походило на детское. Но случился страшный день, когда администратор остановил ее в вестибюле и сказал, что она больше не может ходить к нам в номера. Это неприлично и недопустимо, сказал он. Тогда Лючия собрала десяток своих самых хулиганистых дружков и устроила такую осаду, что пришлось опустить на дверях железные жалюзи и вызвать карабинеров. После этого мы всячески старались избегать ее.

Но избегать кого-то в Венеции – все равно что играть в прятки в однокомнатной квартире: нет на свете более компактно организованного города. Венеция – нечто вроде музея с карнавальным налетом, огромный дворец как будто без дверей, все здесь соединено, одно переходит в другое. За день снова и снова встречаются те же лица, как предлоги в длинном предложении: свернул за угол, а там Лючия, и часики качаются у нее между грудями. Вот до чего она влюбилась в Д. Но в итоге набросилась на нас с пылкостью оскорбленной; возможно, мы этого заслуживали, но это было непереносимо: как туча мошкары, ее шайка преследовала нас на площади, осыпая бранью; когда мы присаживались выпить, они собирались в темноте поодаль от стола и выкрикивали оскорбительные шутки. Половины мы не понимали, зато с очевидностью понимали все остальное. Сама Лючия открыто в операциях не участвовала, держалась в стороне и управляла их деятельностью дистанционно. Так что в конце концов мы решили покинуть Венецию. Лючия об этом узнала. Ее шпионы были повсюду. В утро нашего отъезда шел дождь, когда наша гондола отвалила, появился мальчик с ошалелыми глазами и бросил нам газетный сверток. Д. развернул его. В газете лежала дохлая желтая кошка, и к ее шее были привязаны все те же дешевые часы. Чувство было такое, будто ты куда-то проваливаешься. А потом мы вдруг увидели ее, Лючию: она стояла одна на мостике над каналом и так перевесилась через перила, что казалось, непременно упадет. «Perdonami, – крикнула она, – ma t’amo» («Прости меня, но я тебя люблю»).

В Лондоне молодой художник мне сказал:

– Как это, должно быть, чудесно – первое путешествие по Европе для американца: вы не можете стать ее частью, вы избавлены от ее горестей… да, для вас здесь только красота.

Я не понял его и обиделся; но позже, после нескольких месяцев во Франции и Италии, осознал, что он был прав: я не часть Европы и никогда ею не стану. Я спокойно могу уехать, когда захочу, и для меня здесь – только сладкое, освященное царство красоты. Но это было не так чудесно, как полагал молодой художник; больно было чувствовать, что не про тебя эти трогательные мгновения, что ты всегда будешь в стороне от этих людей и этого пейзажа; но потом постепенно понял, что и не должен быть частью этого – это может быть частью меня. Внезапно открывшийся сад, вечер в опере, буйные дети схватили цветы и убегают по улице в сумерках, венок для покойника и монахини под полуденным солнцем, парижская пианола и ночные фейерверки четырнадцатого июля, поражающие в самое сердце виды гор и воды (озера, как зеленое вино в чашах вулканов, мелькание Средиземного моря у подножья скал), падающие в сумерках заброшенные башни вдали, хрустальная рака святого Зенона в Вероне, зажженная светом свечей, – всё часть меня, элементы – элементы, из которых сложится моя собственная картина.

Когда мы уехали из Сирмионе, Д. вернулся в Рим, а я – опять в Париж. Странная была поездка. Начать с того, что через дурного билетного агента я заказал место в wagon lit[8] Восточного экспресса, но по приезде в Милан обнаружил, что бронь у меня фальшивая и никакого места для меня не предусмотрено. Если бы я не насел кое на кого, сомневаюсь, что вообще попал бы на поезд – время отпусков, все забито. Все-таки мне удалось протиснуться в по-августовски душное и жаркое купе с шестью другими пассажирами. Название «Восточный экспресс» щекотало нервы ожиданием необычных событий – если верить тому, что рассказывали о нем мисс Агата Кристи или мистер Грэм Грин. Но к тому, что случилось на самом деле, я никак не был подготовлен.

В купе сидели два скучных шведских бизнесмена, один бизнесмен более экзотический, ехавший из Стамбула, учительница-американка и две снежноволосые итальянские дамы с надменным взглядом и ажурными, как рыбий хребет, лицами. Они были одеты как двойняшки – в ниспадающем черном с воздушным кружевом под шеей, заколотым аметистовой брошкой с жемчужинами. Они сидели, сжав руки в перчатках, и ничего не говорили – только когда передавали друг другу коробку с дорогими шоколадками. Кажется, весь их багаж состоял из громадной клетки; в этой клетке, частично накрытой шелковым платком, находился суетливый попугай плеснево-зеленого окраса. Время от времени попугай разражался безумным смехом; тогда дамы обменивались улыбками. Американская учительница спросила их, умеет ли попугай говорить; на что одна из дам с легким кивком ответила: да, умеет, но грамматика у него слабая. Перед итальянско-швейцарской границей таможенники и паспортисты приступили к своим докучливым занятиям. Мы думали, что они закончили с нашим купе, но вскоре они вернулись, несколько человек, и встали за стеклянной дверью, глядя на аристократических дам. По-видимому, они совещались. Все в купе замерли, кроме попугая, смеявшегося жутким смехом. Дамы сидели безучастно. К тем, что стояли за дверью, подошли люди в форме. Тогда одна из дам, трогая аметистовую брошку, обратилась к нам, сперва по-итальянски, потом по-немецки, потом по-английски: «Мы ничего плохого не сделали».

Но тут отодвинулась дверь и вошли двое чиновников. Они даже не взглянули на дам, а сразу подошли к клетке и сдернули с нее платок. Попугай закричал: «Basta, basta»[9].

Поезд резко остановился среди темных гор. От толчка клетка опрокинулась, попугай, вдруг очутившись на воле, с хохотом стал летать от стены к стене, и всполошившиеся дамы тоже полетели его ловить. Тем временем таможенники разбирали клетку; в кормушке обнаружилась сотня бумажных пакетиков с героином, сложенных как пакетики с порошком от головной боли, и в медном шаре на макушке клетки – еще такие же пакетики. Открытие как будто совсем не расстроило дам. Их волновала только потеря попугая: он вдруг вылетел в приспущенное окно, и они в отчаянии звали его: «Токио, ты замерзнешь, Токио, маленький, вернись! Вернись!»

Он смеялся где-то в темноте. В небе висела холодная северная луна, на сияющем диске промелькнула его плоская темная тень. Тогда дамы повернулись к двери; там уже толпились зрители. Надменно, невозмутимо дамы шагнули навстречу лицам, которых как будто бы не видели, и голосам, которых ни за что не пожелают услышать.

Искья

(1949)

Я забыл, зачем мы приехали сюда. Искья. О ней много было разговоров, хотя мало кто действительно ее видел – разве что мельком, за морем, с высот ее прославленного соседа, Капри. Некоторые не советовали туда ехать и приводили страшненькие причины. Вы понимаете, что там действующий вулкан? А про самолет знаете? Регулярный рейс Каир – Рим, и самолет разбился о гору на Искье; уцелели трое, но живыми их никто не видел, их забросали камнями козьи пастухи, потому что захотели поживиться в обломках.

В результате мы провожали взглядом меловой фасад Неаполя со смешанным чувством. День был классический – чуть прохладный для Южной Италии в марте, но хрупкий и высокий, как воздушный змей, и «Принчипесса» бойко шлепала по заливу, словно игривый дельфин. Это было маленькое опрятное судно с крохотным баром и несколько экстравагантным набором публики: заключенными, следовавшими в тюрьму на острове Причида, с другой стороны – молодыми людьми, уходящими в монастырь на Искье. Были, конечно, и менее экзотические пассажиры: островитяне, которые ездили за покупками в Неаполь, и иностранцы, крайне малочисленные, поскольку всех туристов загребает Капри.

Острова – как корабли на вечной стоянке, ступить на остров – все равно что подняться по трапу: возникает чувство какого-то волшебного промежутка в жизни, – кажется, ничего недоброго и пошлого здесь не может с тобой случиться, и когда «Принчипесса» вошла в бухточку Искьи, вид светлых, сливочных, шелушащихся построек на берегу был своим и успокоительным, как собственное сердцебиение. В толчее высадки я уронил и сломал часы – ясный и вопиющий знак, не вызывающий сомнений: с первого взгляда было понятно, что на Искье не место гонке времени, на островах ей вообще не место.

Думаю, можно сказать, что Искья-Порто – столица острова, во всяком случае, самый большой город и даже довольно фешенебельный. Большинство посещающих остров редко двигаются дальше, потому что здесь несколько превосходных отелей, прекрасные пляжи и над морем присел, словно гигантский коршун, ренессансный замок Виттории Колонны[10]. Другие три городка более корявые. Это: Лаччо-Амено, Казамиччоле и на восточной оконечности острова Форио. В Форио мы и намеревались осесть.

Мы ехали туда в зеленых сумерках, под ранними звездами. Дорога шла высоко над морем, там, как блестящие водяные пауки, ползли рыбацкие лодки, освещенные факелами. Носились в сумерках мохнатые летучие мыши; buena sera, buena sera[11], слышались невнятно вечерние голоса, стада коз прыгали на склонах и блеяли, как заржавелые флейты. Наша коляска прокатилась по деревенской площади. Электричества не было, в кафе неверный свет свечей и керосиновых ламп коптил лица мужской компании. После деревни за нами погнались в темноте двое ребят. Когда мы вперевалку стали подниматься по круче и лошадь, уже перед вершиной, в холодном воздухе задышала паром, они, пыхтя, прицепились к задку. Возница щелкал кнутом, лошадь качалась, ребята показывали пальцами: смотрите. Там, вдалеке, был лунно-белый Форио, у краев его мерцало море, слабый вечерний звон поднимался оттуда, как птичья круговерть. «Multo bella?»[12] – сказал возница. «Multo bella?» – сказали дети.

Когда перечитываешь дневник, в памяти снова проводят борозду как раз наименее хлопотливые записи, самые беглые, случайные заметки. Например: «Сегодня Джоконда оставила в комнате набор цветных бумажек. Подарок? За то, что дал ей флакон одеколона? Будут отличные закладки для книг». В памяти отдается. Во-первых, Джоконда. Она красивая девушка, хотя красота ее зависит от настроения: когда мрачна – а это бывает часто, – похожа на миску холодной овсянки; забываешь и о роскоши ее волос, и о кротости средиземноморских глаз. Видит бог, трудится она тяжко: здесь, в pensione[13], она и горничная, и официантка, встает до рассвета и крутится иногда до полуночи. По правде, ей еще повезло, что получила работу: недостаток работы – большая проблема для острова; многие девушки только мечтали бы оказаться на месте Джоконды. Притом что водопровода нет (со всеми вытекающими последствиями), Джоконда ухитряется сделать нам жизнь на удивление удобной. Это самый приятный pensione в Форио и вдобавок выгодный: у нас две громадные комнаты с плиточным полом, высокие двери-жалюзи на железные балкончики с видом на море; еда хорошая и даже слишком обильная – пять блюд с вином на обед и ужин. Все это стоит каждому сто долларов в месяц. Джоконда не говорит по-английски, а мой итальянский… ну, не будем об этом. Тем не менее отношения самые доверительные. При помощи пантомимы и частых обращений к двуязычному словарю мы умудряемся выразить до невероятия много – вот почему с печеньем всегда провал: в хмурые дни, когда делать больше нечего, мы сидим на кухне-патио и экспериментируем с американскими кондитерскими рецептами (толл-хаус[14] – это что?), но всякий раз неудачно, поскольку заняты листанием словаря и уделяем мало внимания самому процессу. Джоконда: «Прошлый год в вашей комнате жил мужчина из Рима. А Рим такой замечательный, как он говорил? Он сказал, что я должна приехать к нему в Рим, это прилично, потому что он ветеран трех войн. Первой мировой войны, Второй мировой войны и войны в Эфиопии. Понятно, какой он старый? Нет, я никогда не была в Риме. У меня есть друзья, которые там были, и они прислали мне открытки. Знаете женщину, которая работает на posta?[15] Вы, конечно, верите в дурной глаз. Вот у нее такой. Поэтому мне так и не пришло письмо из Аргентины».

Пропажа этого письма – большое огорчение Джоконды. Ветреный возлюбленный? Неизвестно. Она не хочет об этом говорить. Столько молодых итальянцев уехало в Южную Америку за работой; есть жены, которые по пять лет ждут от мужа вызова. Каждый день, когда я возвращаюсь с почтой, Джоконда бежит ко мне навстречу. Походы за почтой – добровольная повинность. Так впервые за день я мог повидаться с американцами, живущими на острове: сейчас их четверо, и мы встречаемся в кафе Марии на площади. (Из дневника: «Мы все знаем, что Мария разводит напитки. Но водой ли разводит? Черт, я чувствую себя отвратительно!») Солнце пригревает, бамбуковые занавески Марии побрякивают от ветерка, где еще приятнее ждать почтальона? Мария – укороченная женщина с цыганским лицом – цинично пожимает плечами. Если вам надо что-то достать, от дома до блока американских сигарет, она все устроит; говорят, что она богаче всех на острове. Женщин у нее в кафе не бывает; сомневаюсь, что она бы их пустила. Близится полдень, и народ стягивается к площади: школьники в черных накидках, как черные дрозды, стайками поют в переулках, безработные мужчины собираются под деревьями и грубо хохочут – женщины, проходя мимо, опускают глаза. Приходит почтальон и отдает мне почту для pensione; тогда я должен спуститься с холма и предстать перед Джокондой. Иногда она смотрит на меня так, как будто письмо не пришло по моей вине, как будто это у меня дурной глаз. Однажды она предупредила меня, чтобы я больше не являлся с пустыми руками; тогда я и принес ей одеколон.

А полоски цветной бумаги у меня в комнате оказались не ответным подарком, как я думал. Ими полагалось усыпать статую Девы Марии, недавно доставленную на остров и возимую по деревням. В день, когда она прибыла сюда, все балконы были задрапированы красивыми кружевами, самым тонким постельным бельем или старым покрывалом, если у семьи ничего лучше не было; гирлянды цветов висели на тесных улочках; старые дамы нарядились в самые длинные шали, мужчины расчесали усы, кто-то переодел городского дурачка в чистую рубашку, а детям, одетым во все белое, нацепили ангельские крылья из золотого картона. Процессия должна была войти в город и проследовать под нашим балконом около четырех. Предупрежденные Джокондой, мы заняли свой пост вовремя, чтобы бросать красивые бумажки и кричать, как нас научили, «Viva la Vergenie Immaculata»[16]. Пошел нудный дождичек; в шесть стемнело, но, как и толпа, запрудившая улицу внизу, мы держались стойко. Священник, раздраженно хмурясь, в разлетающихся черных юбках, с ревом унесся на мотоцикле: его послали поторопить процессию. Наступил вечер, вдоль маршрута процессии вытянулась цепочка керосиновых огней. Вдруг, ни с того ни с сего, раздалось бодрое ра-та-та военного оркестра, и с пугающим треском огненная тропа вспыхнула ярче, словно салютуя Деве Марии: в черной вуали, покачиваясь на усыпанных цветами носилках, обложенная золотыми и серебряными часами, она плывет по улице, и следом за ней – половина острова; в тишине, окружающей ее персону, слышны только звуки этого музыкального приношения: тик-тик-тик часов. Позже Джоконда была очень расстроена, обнаружив, что мы все еще сжимаем в руках яркие бумажные ленточки, – от волнения мы забыли их бросить.

«5 апреля. Долгая, рискованная прогулка. Нашли новый пляж». Искья – суровый каменистый остров, напоминающий Грецию и побережье Африки. Апельсиновые деревья, лимонные деревья и на горных террасах серебристо-зеленые виноградники: вино Искьи высоко ценится, «Лакриме Кристи» делают именно здесь. Выйдя из города, скоро оказываешься перед разветвляющимися тропинками, они ведут наверх через виноградники, где черной метелью – пчелы и зеленые огоньки ящериц на распускающихся листьях. Крестьяне коричневые и плотные, как гончарные изделия, и смотрят на горизонт, как моряки, потому что море всегда с ними. Приморская тропинка бежит под отвесными вулканическими скалами; есть переходы, где лучше закрыть глаза – падать будет далеко, и скалы внизу похожи на спящих динозавров. Однажды, бродя среди скал, мы нашли мак, потом другой; они росли среди угрюмых камней, поодиночке, словно китайские колокольчики, подвешенные к бечевке тропы. Маковая тропинка привела нас к незнакомому, спрятавшемуся в скалах пляжу. Вода была такая чистая, что мы видели актиний и кинжальные броски рыб. Недалеко от берега торчали плоские голые камни, похожие на надувные плотики; мы шлепали от одного к другому, вылезали на солнце и смотрели назад, на зеленые террасы виноградников и облачную гору. В одном из камней прибой выточил кресло, и самым большим удовольствием было сидеть в нем под набегавшей и обдававшей тебя волной.

Но на Искье нетрудно наткнуться и на закрытый пляж. Я знаю по крайней мере три, куда не ходят люди. Городской пляж в Форио увешан рыбацкими сетями, и на нем лежат перевернутые лодки. На этом пляже я и встретил впервые семейство Муссолини. Вдова покойного диктатора и трое детей живут здесь, как я понял, в тихом добровольном изгнании. В них есть что-то печальное и жалостное. Дочь молодая, светловолосая, хромая и, видимо, остроумная: местные ребята, когда разговаривают с ней на пляже, все время смеются. Как и всякую простую женщину из местных, синьору Муссолини часто можно видеть в поношенном черном платье, когда она тащится вверх, скривившись под тяжестью продуктовой сумки. Лицо ее обычно ничего не выражает, но раз я видел, как она улыбнулась. В город пришел человек с попугаем, который вытаскивал из стеклянной банки печатные записки с гаданиями, и синьора Муссолини задержалась около него, прочла свою судьбу и улыбнулась загадочной джокондовской улыбкой.

«5 июня. День – белая ночь». Наступила жара, и вторая половина дня здесь – как ночь среди бела дня, ставни закрыты, по улицам шествует сон. В пять снова откроются лавки, в порту соберется народ встречать «Принчипессу», а позже все пойдут гулять на площадь, где кто-нибудь будет играть на банджо, на губной гармонике, на гитаре. Но сейчас сиеста, цельно-голубое небо и крик петуха. В городе два дурачка, и они друзья. Один всегда ходит с букетом цветов и, когда встречает друга, делит букет на две равные части. На безмолвных, лишенных тени улицах только их и видно. Держась за руки, с букетами, они идут по пляжу вдоль каменной стены, которая выдается далеко в море. Я вижу их со своего балкона, они сидят среди сетей и покачивающихся лодок, их бритые головы блестят на солнце, глаза их светлы, как пустое пространство. Ночь среди бела дня – их время, время, когда остров принадлежит им.

Мы прожили весну. За четыре месяца, что мы здесь, потеплели ночи, зеленое, еще зимнее море марта смягчилось и в июне стало синим, голые и серые виноградные лозы оделись первыми зелеными гроздьями. Вылупились бабочки, а на горе полно сластей для пчел; после дождя слышно – да, тихо, – как лопаются бутоны. Мы просыпаемся раньше – признак лета – и вечером ложимся позже, тоже признак. Но этими ночами трудно загнать себя в помещение: луна приближается, моргает на воде с пугающей яркостью. Вдоль парапета рыбацкой церкви, устремившейся в море, как нос корабля, прогуливаются и шепчутся молодые люди, уходят на площадь и дальше, в укромную темноту. Джоконда говорит, что это самая долгая весна на ее памяти и самая красивая.

Танжер

(1950)

Танжер? Два дня теплоходом из Марселя, очаровательное плавание, и если вы бежите от полиции или просто от кого-нибудь бежите – прямая дорога сюда. Окаймленный горами, открытый морю, похожий на белый плащ, брошенный на берегу Африки, это интернациональный остров с чудесным климатом на протяжении восьми месяцев, приблизительно с марта по ноябрь. Здесь изумительные пляжи, длинные полосы сахарно-белого песка и прибоя, и, если у вас к этому вкус, ночная жизнь, хотя и не слишком невинная и не особенно разнообразная, длится от заката до рассвета, что, впрочем, неудивительно, раз большинство народа спит вторую половину дня и мало кто ужинает раньше десяти или одиннадцати. Зато удивительно почти все остальное в Танжере, и перед тем, как ехать сюда, вы должны сделать три дела: привиться от тифа, забрать сбережения из банка и сказать друзьям «прощай». Бог свидетель, вы можете больше их не увидеть. Это вполне серьезный совет: несколько пугает количество людей, которые, приплыв сюда на короткие каникулы, застревают здесь, и дальше проходит год за годом. Потому что Танжер – это резервуар, который вас не отпускает, пространство без времени, где дни проплывают незаметнее, чем пена водопада; так, я представляю себе, идет время в монастыре, тихонько в шлепанцах. Вообще, у них двоих, монастыря и Танжера, есть еще одно общее – самодостаточность. Для простого араба, например, Европа и Америка – одно и то же место, а где оно – не важно, ему все равно. И зачастую европейцы, загипнотизированные бренчанием уда и роевой жизнью вокруг, готовы с этим согласиться.

Много времени проводишь на Пти-Сокко, площади сплошных кафе у подножья касбы[17]. На первый взгляд она может показаться миниатюрным вариантом Галереи в Неаполе, но при близком знакомстве обнаруживаются такие своеобразные и гротескные черты, что ее нельзя уподобить ни одному месту на свете. Пти-Сокко круглые сутки полна народа; на Бродвее, на Пикадилли бывает затишье, но маленькая Сокко гудит день и ночь. Отойдешь на двадцать шагов – и погружаешься в туман касбы; из тумана в шарманочный шум Сокко выплывают призраки – оживленное зрелище; это выставочная площадка проституток, стойбище торговцев наркотиками, шпионский центр; кроме того, это – место, где народ попроще пьет свой вечерний apéritif.

У Сокко свои знаменитости, но это ненадежная слава, потому что в любую секунду любого могут забыть и отбросить: публика на Сокко повидала почти все и крайне переменчива. Сейчас тут звезда – Эстель, красавица, которая ходит так, словно разматывается веревка. Она полунегритянка-полукитаянка и работает в борделе под названием «Черная кошка». По слухам, раньше она была парижской моделью и приплыла сюда на частной яхте; с намерением, разумеется, таким же манером отбыть; но, по-видимому, джентльмен, владелец яхты, в одно прекрасное утро отчалил, бросив ее на произвол судьбы. Первое время ее баловал Моми; Сокко ценила таланты Моми и как танцовщика фламенко, и как рассказчика: где бы он ни присел, там всегда раздавались взрывы хохота. Увы, бедного Моми, экзотического молодого человека, имевшего обыкновение обмахиваться кружевным веером, недавно ночью пырнули ножом в баре, и он выпал из обращения. Менее прославленные, но не менее интересные – леди Уорбэнкс с двумя своими пристяжными, любопытное трио, каждое утро завтракающее за столиком на тротуаре; завтрак у них всегда одинаковый: жареный осьминог и бутылка перно. Знающие люди утверждают, что леди Уорбэнкс, ныне весьма déclassé[18], в свое время была первой красавицей Лондона; возможно, это правда – у нее точеное лицо и, несмотря на тесный матросский костюм, в который она себя втискивает, врожденная элегантность. Но с нравственностью у нее не все так ладно, как могло бы быть, и то же самое можно сказать о ее спутниках. Один – хлопотливый, нахального вида молодой человек, у которого язык – как черпак, загребающий из котла скандальных сплетен; другая – суровая девица-испанка с короткими непослушными волосами и светло-карими глазами. Зовут ее Санни, и мне сказали, что ее финансирует леди Уорбэнкс и она на пути к тому, чтобы стать единственной в Марокко женщиной, возглавляющей организованную шайку контрабандистов. Контрабанда здесь – мощная отрасль, в которой заняты сотни людей, и Санни, как можно понять, располагает судном и командой, еженощно совершающей рейсы через пролив в Испанию. Отношения внутри этого трио не вполне печатные; достаточно сказать, что на троих они собрали все известные пороки. Но Сокко это не интересует, Сокко занимает совсем другой аспект: скоро ли леди Уорбэнкс убьют и кто из двоих это сделает, молодой человек или Санни? Англичанка очень богата, и если этих друзей привязывает к ней алчность, что видно невооруженным глазом, то за убийством дело не станет. А пока что леди Уорбэнкс безмятежно сидит, откушивает осьминога и попивает свое утреннее перно.

Сокко также центр моды, испытательный полигон новейших веяний. Одно новшество, популярное среди щеголих, – туфли, зашнурованные лентами, обвивающими ногу до колена. Непривлекательно, но не так прискорбно, как страсть к темным очкам, овладевшая арабскими женщинами, чьи глаза всегда выглядывали из бурнусов очень завлекательно. Теперь же видишь только большие черные стекла, утопленные, точно угли, в большой снежный ком ткани.

В семь часов вечера жизнь на Сокко в самом разгаре. Это людный час аперитива, на маленькой площади перемешиваются два десятка национальностей, гул их голосов похож на пение гигантских москитов. Однажды, когда мы сидели там, вдруг наступила тишина: по улице, мимо освещенных кафе, весело трубя, двигался арабский оркестр – первый раз в жизни слышал я веселую мавританскую музыку, обычно она звучит как обрывочный погребальный плач. Но, похоже, смерть у арабов не горестное событие, потому что этот оркестр оказался авангардом похоронной процессии, которая извилисто и бодро двигалась сквозь гущу народа. Затем показался и покойник – полуголый мужчина на колышущихся носилках, и дама в стразах, отклонившись от своего столика, прочувствованно отсалютовала ему стаканом «Тио Пепе»; через минуту она уже смеялась золотозубым смехом и что-то затевала, интриговала. И тем же занята была маленькая Сокко.

«Если собираетесь писать о Танжере, – сказал мне один человек, к которому я обратился за некоторыми сведениями, – пожалуйста, не касайтесь подонков, у нас здесь множество приятных людей, и нам обидно, что у города такая плохая репутация».

Ну, я совсем не уверен, что наши с ним определения совпадают, но здесь есть по крайней мере три человека, которых я нахожу чрезвычайно приятными. Например, Джонни Уиннер. Милая, смешная девушка – Джонни Уиннер. Очень молодая, очень американская, и, глядя на ее грустное, задумчивое лицо, трудно поверить, что она способна сама о себе позаботиться, – думаю, что так оно и есть. Тем не менее она прожила тут два года, одна проехала по всему Марокко, одна побывала в Сахаре. Почему Джонни Уиннер хочет жить до конца своих дней в Танжере, конечно, ее дело; но очевидно, что у нее любовь. «А вы разве не полюбили этот город? Проснуться и увидеть, что вы здесь, и знать, что вы всегда можете быть собой и не надо быть кем-то другим? И всегда у вас цветы, и смотреть в окно, наблюдать, как темнеют холмы и зажигаются огни в гавани? Разве вам это не радость?» С другой стороны, она вечно на ножах с городом, когда ни встретишь ее, у нее очередной crise[19]. «Слышали? Чудовищное непотребство: какой-то дурак в касбе покрасил свой дом желтым, и теперь все потянулись за ним – я сейчас постараюсь сделать все, чтобы положить этому конец».

Касба – традиционно синяя и белая, как снег в сумерках, и желтый цвет ее обезобразит. Надеюсь, Джонни своего добьется, хотя ее кампания против того, чтобы очистили Гран[20] -Сокко, потерпела неудачу – это было для нее ударом в самое сердце, и она бродила по улицам в слезах. Гран-Сокко – большая рыночная площадь. Берберы с гор, с их козьими шкурами и корзинами, сидят кружками на корточках под деревьями и слушают рассказчиков, флейтистов, фокусников; зеленные ларьки ломятся от цветов и фруктов, в воздухе дымок гашиша и аромат кориандра, на солнце горят яркие пряности. Все это предполагается переместить в другое место, чтобы разбить здесь парк. «Как же мне не огорчаться? Танжер для меня – как родной дом. Вам понравилось бы, если бы к вам домой пришли и стали передвигать мебель?»

И Джонни сражалась за спасение Сокко на четырех языках – на французском, испанском, английском и арабском; хотя говорит она на любом из них прекрасно, официального сочувствия она добилась разве что от швейцара голландского консульства, а душевной поддержки – от таксиста-араба, который считает ее ничуть не помешанной и бесплатно возит по городу. На днях под вечер мы увидели Джонни, тащившуюся по ее любимой обреченной Сокко; вид у нее был совершенно убитый, и она несла грязного, покрытого болячками котенка. У Джонни было обыкновение с ходу говорить то, что она хочет сказать, и она выпалила: «Я чувствовала, что не могу больше жить, и вдруг нашла Монро, – она погладила котенка, – и он заставил меня устыдиться: ему так хочется жить, и, если он хочет, почему я не должна?»

При виде их, таких замурзанных и несчастных, рождалась уверенность: что-то, как-то их убережет – если не здравый смысл, то любовь к жизни.

У Фериды Грин здравого смысла сколько угодно. Когда Джонни заговорила с ней о ситуации с Большой Сокко, мисс Грин сказала: «Милочка, вы не должны волноваться. Они вечно сносят Сокко, и никогда этого не происходит. Помню, в тысяча девятьсот шестом году ее хотели превратить в центр по переработке китов – представляете, какой запах?»

Мисс Ферида – одна из трех гранд-дам Танжера по фамилии Грин; к ним относится ее двоюродная сестра мисс Джесси и ее невестка, миссис Ада Грин. Во многих вопросах за ними – последнее слово. Всем троим за семьдесят. Миссис Ада славится своей элегантностью, мисс Джесси – остроумием, мисс Ферида, старшая, – мудростью. Родную Англию она не навещала больше пятидесяти лет, однако, глядя на широкополую соломенную шляпу, пришпиленную к волосам, и на черную ленту, свисающую с пенсне, сразу понимаешь, что она выходит из дому на полуденное солнце и ни разу не пропустила чая в пять часов. Каждую пятницу на протяжении всей ее жизни совершается ритуал под названием «Мучное утро». Сидя за столом внизу своего сада и взвешивая каждое прошение, она выдает муку нуждающимся – обычно арабским старухам, которые иначе умерли бы с голоду. Из этой муки они сделают тесто и так дотянут до следующей пятницы. Вокруг этого много шуток и смеха, потому что арабы обожают мисс Фериду, и все эти старухи – безымянные тюки стирки для нас, остальных, – для нее друзья, чьи характеристики она заносит в гроссбух. «У Фатимы скверный характер, но она не плохая», – пишет она об одной. О другой: «Халима хорошая девочка, у нее нет двойного дна». И то же, думаю, можно сказать о самой мисс Фериде.

Всякий проживший в Танжере больше суток непременно услышит о Нисе – как ее, двенадцатилетнюю, подобрал на улице австралиец и по-пигмалионовски сделал из арабской оборванки воспитанную, безупречно элегантную женщину. Ниса, насколько я знаю, единственный в Танжере пример европеизированной арабской женщины, и, как ни странно, ей не прощают этого ни европейцы, ни арабы; последние не скрывают ожесточения и, поскольку она живет в касбе, имеют все возможности дать выход своей злобе: женщины посылают детей писать непристойности на ее двери; мужчины, не задумываясь, плюют на нее на улице; в их глазах, она совершила самый тяжелый грех – стала христианкой. Это должно было бы вызвать ответное возмущение, но Ниса, по крайней мере внешне, даже не понимает, чем тут можно возмущаться. Ей двадцать три года; она очаровательная, спокойная девушка, и просто сидеть вблизи нее, любуясь ее красотой, ее потупленными глазами, руками, изящными, как цветы, – само по себе удовольствие. Она мало видит людей, как сказочная принцесса, сидит взаперти или в тени своего патио, читает, играет с кошками или с большим белым какаду, который подражает каждому ее действию, иногда подлетает к ней и целует ее в губы. Австралиец живет с ней с тех пор, как подобрал ее ребенком, она с ним ни на день не разлучалась. Если что-то случится с ним, Нисе не к кому будет прислониться: арабкой она снова стать не сможет, и вряд ли ей удастся влиться в европейский мир. Но австралиец уже старый человек. Однажды я позвонил в дверь Нисы: никто мне не открыл. В верхней части двери есть решетка, я заглянул в нее и за завесой вьюнов и листьев увидел Нису, стоявшую в тени патио. Я позвонил еще раз, она продолжала стоять, темная и неподвижная как статуя. Позже я узнал, что ночью у австралийца случился удар.

В конце июня, с новолуния, начинается Рамадан. Для арабов Рамадан – это месяц воздержания. С наступлением темноты в воздухе протягивают цветную бечевку, и когда она становится не видна, раковины трубят арабам, что можно пить и есть – днем не дозволено. Эти ночные пиры дышат праздником, и длится он до рассвета. На дальних башнях перед молитвами играют зурны, слышны, но не видны барабаны, где-то за закрытой дверью там-там; из мечетей на узкие лунные улицы льются голоса мужчин, нараспев читающих Коран. Даже высоко на темной горе над Танжером слышится заунывная зурна; торжественная пряжа мелодии вьется по Африке отсюда до Мекки и обратно.

Пляж Сиди-Касем – бесконечный, похожий на Сахару, окаймленный оливковыми рощами; под конец Рамадана сюда стекаются арабы со всего Марокко – на грузовиках, верхом на ослах, пешим ходом; на три дня берег превращается в город, хрупкий город из сна, город цветных огней и кафе под деревьями, на которых висят фонари. Мы поехали туда около полуночи; город открылся внизу, похожий на именинный торт, горящий в темной комнате, и чувство охватило похожее – волнение, страх, что не сможешь задуть все свечи разом. Мы немедленно потеряли своих спутников – в толчее невозможно было держаться вместе, но после первой минуты испуга мы оставили попытки их отыскать; ночь сгребла нас в горсть, и не оставалось ничего другого, как сделаться еще одним восторженным, ошалелым лицом, мелькающим в свете факелов. Всюду играли оркестрики. Голоса, сладкие и душные, как дым кифа[21], разливались над стуком барабанов, и где-то, спотыкаясь между серебряными парящими деревьями, мы увязли в толпе танцоров: стоя кружком, бородатые старики отбивали ритм, а танцоры, такие сосредоточенные, что хоть коли их булавкой, колыхались, словно ими двигал ветер. По арабскому календарю сейчас год тысяча триста семидесятый; когда видишь тень на шелковой стене палатки, наблюдаешь, как семья печет медовое печенье на костре из прутиков, бродишь среди танцоров и слышишь трель одинокой флейты на берегу, легко поверить, что в тысяча трехсот семидесятом году живешь и что время никогда не сдвинется.

Иногда хотелось отдохнуть; под оливами лежали соломенные маты, и когда ты садился на мат, человек подавал тебе стакан горячего мятного чая. Мы пили чай, и в это время мимо прошла странная цепочка мужчин. Они были в красивых свободных одеждах, а первым шел старик, словно выточенный из слоновой кости, и нес чашу с розовой водой, брызгая ею по сторонам под аккомпанемент волынок. Мы встали и вслед за ними вышли из рощи на берег. Песок был холодный, как луна; горбатые дюны спускались к воде, и в темноте вспыхивали огоньки, как будто падучие звезды. Потом процессия скрылась в храме, куда мы войти не имели права – и побрели по берегу дальше. Дж. сказал: «Смотри, звезда упала», – и мы стали считать падучие звезды, их было множество. Ветер шелестел в песке с морским звуком, в свете присевшей оранжевой луны возникали силуэты злодейских фигур, берег был холоден, как снежное поле, но Дж. сказал: «Не могу, у меня глаза совсем слипаются».

Проснулись мы под синим, почти рассветным небом. Мы лежали высоко на дюне, внизу под нами рассыпались по берегу празднующие, их яркие одежды трепал утренний бриз. Как только солнце коснулось горизонта, раздался тысячеголосый рев, и два всадника на неоседланных конях проскакали по берегу, расплескивая воду, и унеслись вдаль. Восход полз к нам по песку, словно занавес поднимался, и мы с дрожью ждали его подхода, зная, что, когда он достигнет нас, мы снова окажемся в нашем веке.

Поездка по Испании

(1950)

Поезд определенно был старый, сиденья обвисли, как щеки у бульдога, некоторые окна отсутствовали, а оставшиеся держались на липкой ленте; по коридору бродила кошка, будто в поисках мышей, и разумно было предположить, что охота ее увенчается успехом.

Медленно, словно паровоз был припряжен к пожилым кули, мы выползли из Гранады. Южное небо было белым и раскаленным, как в пустыне; единственное облако плыло по нему, как кочевой оазис.

Мы ехали в Альхесирас, испанский порт напротив побережья Африки. С нами в купе был средних лет австралиец, в грязном полотняном костюме, с табачными зубами и антисанитарными ногтями. Он сообщил нам, что он корабельный врач. Странно было встретить на сухих, суровых равнинах Испании кого-то, связанного с морем. Рядом с ним сидели две женщины, мать и дочь. Мать – дебелая, пыльная, с медленным неодобрительным взглядом и небольшими усиками. Объект ее неодобрения менялся; сначала она тяжело смотрела на меня: солнце разгорелось, в разбитые окна волнами вваливался зной, и я снял пиджак, что показалось ей невежливым – наверное, справедливо. Позже она невзлюбила молодого солдата, тоже в нашем купе. Солдат и не слишком стеснительная дочь, девушка со спелым телом и мятым лицом боксера, по-видимому, затеяли флирт. Когда в двери показывалась бродячая кошка, дочь изображала испуг, солдат галантно прогонял кошку – таким образом они получали возможность прикоснуться друг к другу.

В поезде было много молодых солдат. В лихо сдвинутых набок пилотках с кисточками, они околачивались в коридорах, курили душистые черные сигареты и смеялись над чем-то своим. Им было весело, но, по-видимому, это было неправильно: когда появлялся офицер, солдаты безотрывно смотрели в окна, точно завороженные красными каменными кручами, рощами олив и суровыми горами. Офицеры были в парадных мундирах – много ленточек, желтой меди, – а у некоторых на боку висели невероятные сияющие сабли. С солдатами они не общались, сидели отдельно в купе первого класса со скучающим видом, чем-то напоминая безработных актеров. И даром небес, я думаю, стало происшествие, давшее им повод побряцать этими саблями.

Купе перед нами занимала одна семья: хрупкий, несколько истощенный и чрезвычайно элегантный мужчина с траурной лентой на рукаве и с ним шесть худых девочек в летних платьях – судя по всему, дочери. Все очень красивые – и отец, и дети, – и одинаковой красотой: волосы с темным блеском, губы цвета красного перца, глаза как вишни. Солдаты заглядывали в их купе и тут же отводили глаза. Как будто посмотрели на солнце.

На остановках две младшие девочки выходили и гуляли под зонтиками. Гулять им посчастливилось часто и подолгу, потому что бóльшую часть времени поезд проводил на стоянках. Никого, кроме меня, это, по-видимому, не раздражало. У нескольких пассажиров, похоже, были друзья на каждой станции, они сидели с ними у фонтана и лениво, подолгу болтали. Одну старуху встречали маленькие группы на десятке с лишним станций. Между встречами она так рыдала, что врач-австралиец встревожился. А, нет, сказал он, я ничем не могу помочь, это она от радости, что увиделась со всеми своими родственниками.

На каждой остановке вдоль поезда, расплескивая воду из глиняных горшков, с криками «Agua! Agua!»[22] носились вихри босоногих женщин и не полностью одетых ребятишек. За две песеты можно было купить целую корзину темного, истекающего соком инжира, а еще были подносы со странными пончиками в белой глазури – выглядели они так, как будто их должна есть девочка в платье для причастия. В полдень, раздобыв бутылку вина, хлеб, колбасу и сыр, мы собрались обедать. Соседи по купе тоже проголодались. Разворачивались свертки, откупоривалось вино, и на время установилась приятная, благожелательная, почти праздничная атмосфера. Солдат поделился с девушкой гранатом, австралиец рассказал забавную историю, ведьмоглазая мать вытащила из грудей завернутую в бумагу рыбу и с угрюмым удовольствием съела.

Потом всех потянуло ко сну. Доктор уснул так крепко, что муха беспрепятственно разгуливала по его лицу с открытым ртом. Вагон объяла тишина. Шесть девочек в соседнем купе клонились обессиленно, как увядшие герани. Даже кошка перестала бродить и смотрела сны в коридоре. Поезд поднялся в гору и тащился по плато среди желтой пшеницы, потом между гранитных скал вдоль глубоких ущелий, где горный ветер тряс непонятные колючие деревья. Один раз в просвете между деревьями я увидел то, что хотел увидеть, – замок на вершине, он сидел на холме, как корона.

Это был разбойничий ландшафт. Ранним летом знакомый молодой англичанин (вернее, знакомый по рассказам) ездил один на машине по этой части Испании, и вот на безлюдном склоне горы его машину вдруг окружили смуглые негодяи. Они ограбили его, потом привязали к дереву и щекотали горло острием ножа. И как раз когда я вспомнил об этом, в сонной тишине без всякой подготовки застучали выстрелы. Пули трещали в деревьях, как кастаньеты, и поезд с недужным скрежетом остановился. С минуту не слышалось ничего, кроме автоматного кашля. И громким, ужасным голосом я сказал: «Бандиты!»

«Bandidos!» – закричала дочь.

«Bandidos», – откликнулась мать, и страшное слово разнеслось по вагону, как сигнал тамтама.

Дальнейшее походило на мрачный фарс. Мы повалились на пол кучей рук, ног, скорченных тел. Только мать не потеряла самообладания – она продолжала стоять и методически прятала свои сокровища. Кольцо засунула в узел волос на голове, без стеснения задрала юбку и отправила инкрустированный перламутром гребень к себе в панталоны. Словно птичье чириканье на рассвете, слышались испуганные голоса чудесных девочек в соседнем купе. В коридоре офицеры рявкали команды и наталкивались друг на друга.

Вдруг – тишина. Снаружи – шелест листьев на ветру и чьих-то голосов. Когда я почувствовал, что лежавший на мне доктор чересчур тяжел, распахнулась наружная дверь купе и в ней возник молодой человек. Для бандита он выглядел недостаточно смышленым.

– Hay un medico el en tren?[23] – с улыбкой спросил он.

Австралиец, сняв твердый локоть с моего живота, встал.

– Я доктор, – сказал доктор, отряхиваясь. – Кто-то ранен?

– Si señor[24]. Старик. Он ушиблен головой, – сказал испанец – увы, не бандит, а просто пассажир.

Рассевшись по местам, с каменными от смущения лицами, мы выслушали рассказ о произошедшем. Выяснилось, что последние несколько часов какой-то старик ехал зайцем, прицепившись к хвосту поезда. В конце концов он не удержался, и солдат, увидев, что старик упал, дал очередь из автомата, сигнализируя машинисту, чтобы тот остановился.

Я надеялся только, что мои соседи не вспомнят, кто первым закричал «бандиты». Кажется, они и не помнили. Доктор взял у меня чистую рубашку для перевязки и пошел к пациенту, а мать, отвернувшись с угрюмой благопристойностью, извлекла из недр свой перламутровый гребень. Мы, а следом за нами дочь с солдатом спустились на землю и прошли под деревья, где уже собрались пассажиры и обсуждали происшествие.

Двое солдат принесли старика. Голова его была обмотана моей рубашкой. Его посадили под деревом, и женщины стали наперебой предлагать ему свои четки; кто-то принес бутылку вина, чему он обрадовался больше. Выглядел он вполне довольным и часто стонал. Дети с поезда кружили около него и хихикали.

Все это происходило в лесочке, пахнувшем апельсинами. Отсюда тянулась тропинка к тенистому выступу над долиной; на дальнем ее склоне по золотой выжженной траве катились волны, будто от землетрясения. Шестеро сестер под присмотром элегантного отца сидели и любовались долиной и сменами света и тени на дальних холмах, держа над собой зонтики, словно гостьи на fête champêtre[25]. Солдаты слонялись вокруг них с неопределенным видом, не решаясь приблизиться; лишь один нахальный дошел до края выступа и дерзко крикнул: «Yo te quiero mucho»[26]. Слова его вернулись глухим мелодичным эхом, и сестры, зардевшись, устремили взгляд вглубь долины.

В небе, хмурая как каменистые холмы, набухла туча, и трава внизу заволновалась, как море перед штормом. Кто-то сказал, что, наверное, будет дождь. Но никто не хотел уходить – ни раненый, расправлявшийся уже со второй бутылкой вина, ни дети, которые, обнаружив эхо, кричали радостные песни в долину. Все это похоже было на праздничную встречу, и мы потянулись к поезду так, словно каждый хотел уйти оттуда последним. Старика в тюрбане из моей рубашки поместили в вагон первого класса, и над ним хлопотали несколько заботливых дам.

В нашем купе пыльная мать угрюмо сидела в прежней позиции. Участвовать в общей суете было ниже ее достоинства. Она устремила на меня сверкающий взгляд. «Bandidos», – произнесла она с мрачным ненужным нажимом.

Поезд тронулся так медленно, что в окно свободно влетали и вылетали бабочки.

Фонтана-Веккья

(1951)

Fontana Vecchia, Фонтана-Веккья, Старый фонтан – так называется дом. Pace, «мир» – это слово вырезано на каменном пороге. Фонтана нет; что-то очень близкое к миру, думаю, было. Дом розовый, стоит над сбегающей к морю долиной олив и миндаля. В ясные дни за проливом виден мысок итальянского сапога – полуостров Калабрия. Позади нас каменистая, извилистая тропа, по которой ходят крестьяне, их ослы и козы; она идет под горой в город Таормину. Жизнь – как будто в самолете или на корабле, вознесенном волной цунами: всякий раз, когда посмотришь из окна или выйдешь на террасу, на миг возникает чувство, что ты, как эта белая голубиная карусель в небе, повис между горами и над морем. Простор уменьшает детали пейзажа до ручного размера: кипарисы – маленькие, как зеленые писчие перья, любое проходящее судно можно подержать на ладони.

Перед рассветом, когда уходящие звезды проплывают за окном спальни, толстые, как совы, на крутой и местами опасной горной тропе наверху раздается шум. Это крестьяне целыми семьями направляются на рынок в Таормине. Из-под копыт спотыкающихся, перегруженных осликов катятся камни, слышатся взрывы смеха, качаются фонари, будто сигналя ночным рыбакам внизу, которые как раз выбирают сети. Позже крестьяне и рыбаки встречаются на рынке: народ невысокий, примерно как японцы, но крепкий; в их жилистой ореховой твердости есть даже какой-то избыток жизни. Если вы усомнились в свежести рыбы, спелости инжира – тут они большие артисты. Si buono[27]: вам пригнут голову, чтобы понюхали рыбу, и объяснят с экстатическим и угрожающим закатыванием глаз, какая она вкусная. Я всегда робею; местные – нет: они невозмутимо перебирают маленькие помидорчики и не постесняются понюхать рыбу или ушибить костяшками дыню. Покупки и приготовление еды – проблема универсальная, я знаю; но после нескольких месяцев на Сицилии даже самая опытная домохозяйка должна остерегаться ловушки… Нет, преувеличиваю: фрукты, по крайней мере в начале их сезона, более чем великолепны, рыба всегда хорошая и паста надежна. Мне говорили, что можно найти и съедобное мясо; не знаю, мне не посчастливилось. Кроме того, небогат выбор овощей; зимой и яйца – редкость. Беда, конечно, в том, что мы готовить не умеем; но, боюсь, наша кухарка – тоже. Она живая девушка, очаровательная, немного суеверная: счета за газ, например, у нас порой астрономические – она плавит на плите в огромных количествах свинец и разливает по формам с разными изображениями. Пока она придерживается простых сицилийских блюд, действительно простых и действительно сицилийских, их, скажем так, можно есть.

Но расскажу о курице. Недавно Сесил Битон[28], отдыхавший на Сицилии, остановился у нас. За несколько дней он слегка осунулся; мы поняли, что надо как-то тщательнее заботиться о его питании. Было послано за курицей, курица явилась, весьма живая и в сопровождении хитрой крестьянки, которая живет выше на горе. Большая черная птица – я сказал, должно быть, очень старая. Нет, возразила женщина, не старая, просто большая. Ей свернули шею, и Г., кухарка, поставила ее вариться. Около двенадцати она пришла и сообщила, что курица еще troppo duro – другими словами, твердая, как гвозди. Мы посоветовали ей продолжать, а сами сели на террасе со стаканами вина и приготовились ждать. Через несколько часов и после нескольких литров вина я пошел на кухню и нашел Г. в критическом состоянии: после варки она запекла курицу, потом поджарила ее, а теперь, в отчаянии, опять принялась варить. Хотя никакой другой еды не было, подавать птицу на стол ни в коем случае не следовало; когда ее поставили перед нами, нам пришлось отводить взгляд: дымящуюся паром тушку венчала отрезанная голова с почернелым гребешком, и она смотрела на нас высохшими глазами. В тот вечер Сесил, прежде живший у других друзей на острове, внезапно сообщил нам, что должен к ним вернуться.

Когда мы сняли Фонтана-Веккья – это было весной, в апреле, – в долине стояла пшеница, такая же зеленая, как ящерицы, бегавшие под ней. Сицилийская весна начинается в январе и собирается в царственный букет, сад волшебника, где всё в цвету: ручей обрастает мятой, мертвые деревья обвиты плетистыми розами, даже суровый кактус выбрасывает нежные цветки. Апрель, пишет Элиот, самый жестокий месяц[29]; но – не здесь. Он светел, как снег на вершине Этны. По склонам взбираются дети и собирают в мешочки лепестки цветов к дню святого, а у рыбаков, несущих корзины с жемчужной pesce[30], за ухом заткнуты герани. Май – и уже закат весны: солнце стало больше, и вспоминаешь, что Африка всего в восьмидесяти милях; на землю бронзовой тенью легли осенние краски. К июню уже поспела пшеница. Мы меланхолически слушали посвист косы на золотом поле. Когда пшеницу убрали, наш домохозяин, которому принадлежало поле, устроил жнецам угощение. Женщин было только две – молодая, кормившая грудью ребенка, и старуха, ее бабка. Старуха обожала плясать; босая, она кружилась вместе с мужчинами и ни за что не соглашалась отдохнуть; посреди мелодии она вскакивала и завладевала каким-нибудь партнером. Мужчины по очереди играли на аккордеоне и танцевали все вместе, как принято в деревенской Сицилии. Это была прекраснейшая вечеринка – танцы без конца и реками вино. После, в изнеможении, я отправился спать и подумал о старухе. После целого дня в поле и танцев весь вечер она должна теперь пять миль идти в гору, чтобы попасть домой.

Это на пляж надо, наоборот, идти вниз; пляжей несколько, и только один из них, Маццаро, особенно людный. Самый симпатичный, Изола-Белла, – в укромной бухточке, где вода чиста как дождевая в бочке. Идти туда – полторы мили; труднее обратный путь. Несколько раз мы ходили в Таормину, обратно брали такси или ехали на автобусе. Но чаще ходили пешком. Купаться можно с марта до Рождества (так говорят закаленные), но я не особенно увлекался, пока мы не купили маску. Маска с круглым стеклом и к ней дыхательная трубка, которая закрывается при нырянии. Когда плывешь в тишине меж камней, тебе как будто открывается новое зрительное измерение: в подводных сумерках, в тревожной близости маячит красная фосфоресцирующая рыбина; твоя тень скользит по полю белой травы, серебряные пузырьки поднимаются над каким-то долгоногим созданием, спящим среди морских цветов, а они колышутся, будто под ветром музыки; морские цветы, эректильные щупальца фиолетовой медузы. Выйдешь на берег – и каким статичным, грубым кажется верхний мир.

Если не на пляж, то есть только одна причина выйти из дому – за покупками в Таормину и выпить apéritif на площади. Таормина, в сущности, продолжение Наксоса, самого раннего греческого города на Сицилии, ведет свое существование с 396 года до н. э. Гёте обследовал ее в 1787 году и описывает так: «Теперь, сидя там, где прежде сидели самые верхние зрители, немедленно признаешь, что ни одна аудитория, ни в одном театре не созерцала такой сцены, какую видишь здесь. Справа, на высоких скалах, громоздятся в воздухе замки, вдали внизу лежит город, и хотя все его здания построены в новое время, такие же, без сомнения, стояли на том же месте в старину. Затем взгляду открывается во всем своем величии Этна, затем слева он охватывает вид морского берега до самой Катаньи и даже до Сиракуз, а затем широкую и глубокую панораму замыкает гигантский дымящийся вулкан, но не страшный, потому что из-за смягчающего действия атмосферы он представляется более удаленным и кротким, чем в действительности». Насколько я понимаю, наблюдательным пунктом у Гёте был греческий театр, поразительная руина на утесе, где до сих пор устраивают концерты и спектакли.

Таормина в самом деле так живописна, как утверждал Гёте, но это еще и странный город. Во время войны здесь был штаб немецкого маршала Кессельринга, так что городу досталось от авиации союзников. Разрушений было немного. Тем не менее война погубила город. До 1940 года он был самым оживленным, если не считать Капри, средиземноморским курортом к югу от Французской Ривьеры. Правда, американцы сюда не ездили, по крайней мере массово, но у англичан и немцев он был популярен. (В путеводителе по Сицилии, написанном англичанином и опубликованном в 1905 году, сказано: «Таормина наводнена немцами. В некоторых отелях им отводят отдельные столы, потому что люди других национальностей не любят сидеть с немцами».) Теперь из-за валютных ограничений немцам разъезжать не приходится, да и англичанам тоже. Монастырь Сан-Доменико, в конце девятнадцатого века превращенный в роскошный отель, в прошлом году заполнялся не больше чем на четверть. А до войны его надо было бронировать за год. Нынешней зимой, в качестве отчаянной меры – в надежде привлечь иностранных туристов, – здесь откроют казино. Желаю им удачи – должен же кто-нибудь приехать и раскупить все эти плетеные шляпы и сумки, которыми завалены магазинчики на Корсо. А для меня Таормина хороша и такая, какая есть; здесь есть все удобства для туриста (водопровод, лавка с иностранными газетами, бар, где можно выпить хороший мартини) – но без туристов.

Город небольшой, и с двух сторон у него ворота. Около одних Порто-Мессина – маленькая, затененная деревьями площадь с фонтаном и каменная стенка, вдоль которой, как птицы на телефонных проводах, располагаются праздные горожане. На одной из первых моих прогулок по Таормине я с удивлением увидел сидящего на стенке старика в бархатных брюках и черном плаще; его оливковая фетровая шляпа была заломлена на манер треуголки; поля ее бросали тень на широкое желтоватое, несколько монголоидное лицо. Это была на удивление театральная фигура; приглядевшись, я узнал в ней Андре Жида. Всю весну и в начале лета я часто видел его там – либо он сидел незаметно на стенке, просто один из стариков, либо пасся у фонтана, завернувшись в плащ подобно шекспировскому персонажу и будто наблюдая за своим отражением в воде: si jeunesse savait, si vieillesst pouvait[31].

Под всеми своими чрезвычайными красотами Таормина – обычный город, и у жителей его обычные занятия и устремления. Но у многих из них, молодых людей в особенности, я сказал бы, психология гостиничных детей, детей, которые выросли при отелях и знают, что все преходяще, что близко к сердцу ничего принимать не надо, поскольку дружбы длятся считаные дни. Эти молодые люди живут, так сказать, «вне города», они тянутся к иностранцам – не столько из корысти, сколько ради того, что знакомство с англичанами или американцами выделяет их, как им кажется, из прочей публики. Примитивно владея несколькими языками, они проводят дни в кафе на площади и ведут вежливые, принужденные беседы с приезжими.

Это красивая площадь на высоком мысу, с видом на Этну и на море. Мимо, бренча колокольчиками, чинным шагом проходят игрушечные сардинские ослики, запряженные в тележки с изящной резьбой; в тележках бананы и апельсины. В воскресенье днем городской оркестр дает оригинальный, но увлекательный концерт и происходит большое гулянье. Оказавшись там, я всегда ищу взглядом дочь мясника, мощную мясистую девицу, которая всю неделю орудует топором со свирепой энергией двух мужчин, а по воскресеньям, причесанная и надушенная, переваливаясь на двухдюймовых каблуках, идет рядом со своим женихом, худеньким юношей, ей по плечо, – и в этом есть романтика, что-то триумфальное, окорачивающее язвительные языки; она величава, уверена в себе, как того и требует дух променада. Иногда на площади появляются странствующие артисты: козлоподобные парни с гор играют на косматых волынках привязчивые мелодии на манер йодлей или весной певец-ребенок, чья семья зарабатывает на жизнь, ежегодно возя его с гастролями по острову; его подмостками был сук на дереве, и там, закинув голову, с трепетанием горла он заливался сопрано, пока голос не сел до грустного шепота.

Когда хожу за покупками, мой последний визит перед возвращением – tabacchi[32]. Все табачные торговцы на Сицилии – люди раздражительные. Их лавки обычно полны народа, но покупатели редко берут больше трех-четырех сигарет; со скупой торжественностью обветренные мужчины выкладывают свои потертые лиры, затем подробно осматривают каждую выданную им сигарету или вялую сигару; кажется, это самый важный момент их дня – посещение табачной лавки; поэтому, должно быть, они так неохотно уступают свое место в очереди. На Сицилии, наверное, два десятка разных газет; они развешаны гирляндами перед табачной лавкой. Однажды, когда я пришел в город, начался дождь. Дождь был не сильный, но улицы опустели, ни души вокруг – и только перед tabacchi, где трепались под дождем газеты с кричащими заголовками, я увидел небольшую толпу. Там стояли мальчики и, сдвинув непокрытые головы, не обращая внимания на дождь, слушали парня постарше, который показывал пальцем на большую фотографию человека, лежащего в луже крови, и читал им вслух: убит Джулиано, застрелен в Кастельветрано. Triste, triste[33], позор, жалость, говорили люди постарше, молодые ничего не говорили, но две девушки вошли в лавку и вынесли экземпляры «Ла Сичилия» с громадной фотографией убитого бандита на первой полосе; они взялись за руки и, укрывая свои газеты от дождя, оскальзываясь на блестевшей улице, убежали.

Потом был август. Мы чувствовали солнце еще до того, как оно всходило. Странно, здесь на открытой горе дни были прохладней, чем ночи, потому что ночью с моря обыкновенно задувал гудящий бриз; на закате он стихал, потом дул с суши на юг, в сторону Греции, Африки. Это был месяц безмолвной листвы, падучих звезд, красных лун, сезон роскошных ночных бабочек, сонных ящериц. Лопались фиги, наливались сливы, твердел миндаль. Как-то утром, проснувшись, я услышал стук бамбуковых палок по миндальным деревьям. В долине и дальше на холмах сотни крестьян с семьями сшибали миндаль, потом собирали его с земли и пели друг другу: один голос запевал, остальные подхватывали – мавританские голоса, песни, похожие на фламенко, песни без начала и без конца, но вобравшие в себя существо работы, жары, жатвы. Сбор миндаля продолжался с неделю, и каждый день пение достигало полубезумного накала. Я не мог из-за него думать; меня переполняло ощущение другой жизни. Под конец, в последние сумасшедшие дни, прекрасные неистовые голоса вырывались будто из моря, из корней миндаля; ты словно заблудился в пещере, наполненной эхом, и даже когда наступала темнота и с ней тишина, даже тогда я слышал, засыпая, пение, и казалось, кто-то хочет снова тебе его навязать и сейчас расскажет жалостную, мучительную историю, поделится каким-то страшным знанием.

В Фонтана-Веккья у нас редко бывали гости; чтобы просто заглянуть мимоходом – слишком далеко идти. Бывало, по нескольку дней никто не стучал к нам в дверь, кроме развозчика льда. Это ученого вида одиннадцатилетний мальчик, светловолосый и остроумный. У него есть молодая красивая тетка, одна из самых привлекательных девушек, каких доводилось видеть, и я часто разговариваю о ней с мальчиком. Почему, хотелось мне знать, у его тети нет кавалера? Почему она всегда одна, почему никогда не танцует на воскресных гуляньях? Мальчик говорит, потому, что не хочет иметь дела с местными мужчинами; она очень несчастна и мечтает только уехать в Америку. Но у меня на этот счет своя теория: мужчины в ее семье так ее ревнуют, что никто не решается к ней подойти. У сицилийских мужчин изрядная власть в отношении того, что можно и чего нельзя делать их женщинам, и, не соврать, женщинам это как будто нравится. Например, у нашей кухарки Г., которой девятнадцать лет, есть старший брат. Однажды утром она явилась с разбитой губой, подбитыми глазами, ножевым порезом на руке и в желто-зеленых синяках с головы до пят. Можно было только изумляться, что она не в больнице. С кривой улыбкой Г. сказала: ну, брату пришлось ее побить, они поссорились – брат считает, что она слишком часто ходит на пляж. Мы, конечно, решили, что это странная претензия. Когда она ходит на пляж – ночью? Я сказал, чтобы она его не слушала, что он безобразник, жестокий. Ее ответ сводился к тому, что нечего мне лезть не в свое дело; она сказала, что ее брат хороший человек. «Он красивый, и у него много друзей – он только со мной жестокий». Тем не менее я пошел к нашему домохозяину и просил предупредить ее брата, что мы не потерпим, чтобы его сестра являлась на работу в таком состоянии. Он был крайне удивлен: почему я брата виню? Брат вправе сделать выговор сестре. Когда я заговорил об этом с развозчиком льда, он согласился с нашим домохозяином и решительно заявил, что, если бы у него была сестра и не слушалась его, он бы тоже ее побил. Однажды вечером в августе, когда луна не лезет ни в какие ворота, у нас с мальчиком состоялась короткая, но леденящая беседа. Он спросил: что вы думаете об оборотнях? Вы боитесь выходить ночью? Как нарочно, в тот день я услышал страшилку об оборотне: один мальчик поздно ночью шел домой, и на него с воем напал зверь – человек на четвереньках. Я рассмеялся. Ты же не веришь в оборотней, правда? – Еще как верю. «Раньше в Таормине было много оборотней, – сказал он, твердо глядя на меня серыми глазами. Потом, презрительно пожав плечами, добавил: – Теперь только два или три».

И вот наступила осень, сейчас она с нами, ветер-тамбурин, прозрачный дым бродит среди желтых деревьев. Год был урожайный для винограда, сладко пахнет опавшими ягодами в преющих листьях, молодое вино. Звезды загораются в шесть; но еще не очень холодно, можно выпить коктейль на террасе и наблюдать при ярком свете звезд, как спускаются с пастбища овцы с лицами Бастера Китона и стадо коз с таким звуком, будто по земле волокут сухие ветви. Вчера нам привезли повозку дров. Теперь мне не страшен приход зимы: что может быть лучше, чем сидеть у огня и ждать весны?

Стиль – и японцы

(1955)

Первым человеком, который произвел на меня большое впечатление – за кругом моей семьи, – был пожилой японский джентльмен мистер Фредерик Марико. У мистера Марико был цветочный магазин в Новом Орлеане. Познакомился я с ним, наверное, лет в шесть – можно сказать, забрел в его магазин, – и за десять лет нашей дружбы, до того, как он внезапно умер на пароходе по пути в Сент-Луис, мистер Марико собственными руками сделал мне десятки игрушек – летучих рыб, подвешенных к проволоке, макет сада, полный карликовых цветков, пушистых средневековых животных, танцовщика с заводным веером, который трепетал три минуты. Эти игрушки, слишком изысканные, чтобы с ними играть, были моим первым эстетическим переживанием – они составляли отдельный мир и задавали норму вкуса. В мистере Марико была большая тайна – не в самом человеке (он был простодушен, одинок и глуховат, что подчеркивало его обособленность), но в том, что, наблюдая за его работой над букетом, ты не мог понять, как он выбирает между этими коричневыми листьями и этим зеленым вьюном, чтобы достичь такого утонченного, сложного эффекта. Годами позже, когда я прочел романы дамы Мурасаки и «Записки у изголовья» Сэй-Сенагон, а еще позже увидел танцовщиков кабуки и три поразительных фильма («Расёмон», «Сказки туманной луны после дождя» и «Врата ада»), память о мистере Марико не поблекла, но тайна его светлых игрушек и карликовых букетов отчасти рассеялась: стало понятно, что его таланты – это составная часть национального дара: японцы, музыканты визуального, обладают абсолютным слухом в отношении цвета и формы.

Абсолютным: когда в театре кабуки поднимается занавес, предчувствие спектакля, frisson[34], к которому он придет, уже есть – в строгом сочетании сочных красок, в экзотически торжественных позах коленопреклоненных артистов, замерших, как фарфоровые изваяния. Или же эта сцена, пантомима в «Расёмоне»: новобрачную, сопровождаемую мужем, несут по лесу в паланкине, и через мелькание солнечного света в листве и сонный притягательный взгляд наблюдающего за ними разбойника камера создает гипнотическое ощущение угрозы.

«Расёмон», конечно, черно-белый фильм, и только во «Вратах ада» палитра раскрылась в полную силу: зеленые абсентовые тона, коричневые, с искрой, как херес. Все это – торжество Стиля, феномен, который развивается сам по себе, независимо от эмоционального содержания, абсолютизация Стиля.

Высокий стиль никогда не был сильной стороной западного театра, во всяком случае, там не создалось ничего такого же химически чистого и самодовлеющего. Что-то отдаленно похожее можно найти в комедии эпохи Реставрации[35] – там, по крайней мере, так же ценилась искусственность. И надо признать, что в гангстерском триллере и в ковбойском жанре американцы создали классически стилизованную форму морального кодекса и поведения. Но это – обрывки, фрагменты, вспышки, тогда как японское чувство стиля рождено многовековой работой серьезной и красивой эстетической мысли. Хотя, как отметил Артур Уэйли[36], в основе этой мысли – страх, страх перед открытым высказыванием, перед эмфазой; поэтому в одной травинке – описание всей вселенной лета, в потупленном взгляде – знак глубокой страсти.

В Японии девятого века и даже раньше переписка шла преимущественно в стихах: культурный японец знал несколько сотен стихотворений и текстов и мог цитировать их к случаю или подкрепить ими свою мысль – а если нет, то сочинить свое собственное, потому что поэзия в те дни была развлечением. Судя по тем развлечениям, которые они нам предлагают сегодня, – по их театру, их фильмам, – обычай этот жив по-прежнему: все это – поэзия коммуникации.

Музы слышны

Отчет о гастролях «Порги и Бесс» в Ленинграде

(1956)

Посвящается Барбаре Пейли

Часть первая

Когда молчат пушки

В субботу 17 декабря 1955 года, сырым и туманным западноберлинским днем, участников американского оперного спектакля «Порги и Бесс» – все 94 человеко-единицы – попросили собраться в репетиционном зале на инструктаж. Инструктаж проводили советник американского посольства в Москве Уолтер Уолмсли-младший и второй секретарь посольства Рой Лаури. Оба они специально приехали в Западный Берлин – проинформировать труппу о предстоящих гастролях в Ленинграде и Москве и ответить на вопросы, если таковые появятся.

Первая в истории поездка американской театральной труппы в Россию – венец четырехгодичного мирового турне «Порги и Бесс» – явилась плодом долгих, запутанных и так до конца и не проясненных переговоров между СССР и компанией «Эвримен-опера, Инкорпорейтед», в лице продюсеров Гершвиновой оперы Роберта Брина и Блевинса Дэвиса.

Русские до сих пор не доставили виз, но громадная труппа – пятьдесят восемь актеров, семеро рабочих сцены, два дирижера, комплект жен и секретарш, шестеро детей с учителем, трое журналистов, два пса и один психиатр – пребывала в полной боевой готовности и прямо-таки горела желанием в ближайшие 48 часов отбыть из Восточного Берлина и через Варшаву и Москву поездом проследовать в Ленинград – расстояние примерно в 1100 миль, занимающее почему-то трое суток езды.

На инструктаж я ехал в такси с миссис Гершвин и квадратным, мускулистым человеком по имени Джерри Лоз, в прошлом боксером, а ныне певцом. Миссис Гершвин, как всем известно, замужем за Айрой Гершвином, братом композитора и автором либретто «Порги и Бесс». В минувшие четыре года она то и дело оставляла мужа дома, в Беверли-Хиллз, и отправлялась с труппой скитаться по свету:

– Айра – коровья лепешка какая-то. Ему из комнаты в комнату перейти – пытка. А я вот, солнышко, прямо цыганка. Обожаю путешествия.

Эта маленькая, хрупкая женщина по прозвищу Ли (сокращенное от Леноры) обожает бриллианты и выходит увешанная ими к завтраку, обеду и ужину. У нее выбеленные перекисью волосы, лицо в форме сердечка и девический голосок. Разговор ее – это случайные, беспорядочно несущиеся вперед обрывки фраз, произносимые звонким, не таящимся от людей шепотом и склеенные ласкательными именами.

– Солнышко, – щебетала она, пока мы сквозь мрак и морось ехали по Курфюрстендам, – вы про елку слышали? Русские устраивают нам рождественскую елку. В Ленинграде. Прелесть какая. Тем более что они вообще не верят в Рождество, да ведь, дорогуша? И потом, Рождество у них гораздо позже. Потому что у них другой календарь. Радость моя, неужели это правда?

– Что они не верят в Рождество? – спросил Джерри Лоз.

– Да нет же, солнышко, – нетерпеливо сказала миссис Гершвин. – Насчет микрофонов. И съемок.

В труппе уже много дней шли разговоры о несоблюдении в России неприкосновенности частной жизни. Ходили слухи, что письма там перлюстрируют, а гостиничные номера полны скрытых камер и микрофонов. Поразмыслив, Лоз сказал:

– Думаю, правда.

– Лапушка, но как же так? – запротестовала миссис Гершвин. – Это же с ума сойти! И где нам тогда сплетничать – в туалете, что ли? И все время стоять и воду спускать? А насчет скрытых камер…

– Думаю, тоже правда, – сказал Лоз.

Миссис Гершвин умолкла и погрузилась в задумчивость, в которой и пребывала до конца нашей поездки. Тут только она не без грусти произнесла:

– Все-таки с елкой – это они молодцы.

Мы минут на пять опоздали и с трудом нашли свободные места в рядах складных стульев, расставленных в репетиционном зале. Зал, с зеркалами во всю стену, был битком набит и жарко натоплен, но, невзирая на это, некоторые из собравшихся, будто уже чуя холодные степные ветры, сидели в пальто и шарфах, специально купленных для поездки в Россию. Процесс приобретения этих предметов одежды оказался пронизан духом конкуренции, благодаря чему во многих присутствовавших было что-то эскимосское.

Собрание открыл Роберт Брин, копродюсер и режиссер «Порги и Бесс». Он представил нам эмиссаров посольства, Уолмсли и Лаури, сидевших за столом лицом к публике. Затем Уолмсли, плотный, средних лет человек, подстриженный под Менкена, объяснил, сухо и растягивая слова, какую «уникальную возможность» являет собой предстоящее турне, и заранее поздравил собравшихся с «громадным успехом», который, он уверен, ждет их по ту сторону «железного занавеса».

– Все, что происходит в СССР, запланировано, а поскольку ваш успех запланирован, я без всяких опасений поздравляю вас уже сейчас.

Мистер Лаури, моложавый, чопорный, напоминающий школьного учителя, видимо, почувствовал, что в комплиментах коллеги чего-то не хватает, и вставил, что Уолмсли, разумеется, совершенно прав, но что «в России вашего приезда ждут с восторгом. Там знают музыку Гершвина. Один мой русский знакомый недавно был в гостях, так там его приятели втроем пропели „Ты теперь моя, Бесс“ от начала до конца».

Исполнители благодарно заулыбались, и слово снова взял Уолмсли.

– Да, среди русских есть и хорошие люди. Очень хорошие. Но у них плохое правительство, – говорил он медленно, с расстановкой, как бы диктуя. – Необходимо все время помнить, что их система правления в корне враждебна нашей. Там такие законы, о которых вы и не слыхивали. Лично я за всю свою жизнь – а у меня большой опыт – ничего подобного не видел.

Тут поднял руку Джон Маккарри. Маккарри играет в спектакле злодея по кличке Краун и выглядит соответственно: большой, тяжелый, зловещий. Вопрос его был таков:

– Допустим, нас в гости позвали. Мы куда ни приедем, нас завсегда приглашают. Так как, идти или нет?

Дипломаты с усмешкой переглянулись.

– Вы, конечно, понимаете, – сказал Уолмсли, – что перед нами этот вопрос не встает. Нас никуда никогда не зовут. Только официально. Впрочем, вас, может быть, и пригласят куда-нибудь. Тогда, разумеется, воспользуйтесь этой возможностью. Насколько мне известно, ваши хозяева разработали обширную программу. У вас минуты не будет свободной. Еще надоест.

Исполнители помоложе от такой перспективы причмокнули, но один из них выразил сомнение:

– Я спиртного в рот не беру. А они, не дай бог, станут произносить эти, как их, тосты, – так как, чтоб, значит, без обиды?

Уолмсли пожал плечами:

– Не хотите – не пейте. Это необязательно.

– Точно, друг, – посоветовал обеспокоенному приятель, – никто не обязан пить, коли не хочет. Не захочешь – мне отдашь.

Теперь вопросы лились рекой. Родители тревожились о детях. Будет ли в России пастеризованное молоко? Будет, но, по мнению господина Лаури, нелишне запастись «Старлаком» – он своих детей поит только им. А воду пить можно? Да, без всяких опасений. Мистер Уолмсли пьет воду только из-под крана. Как обращаться к советским гражданам? «Ну, – сказал Уолмсли, – „товарищ“ говорить не стоит. „Господин“ и „госпожа“ сойдет». – «А как насчет покупок, дороговизна большая?» – «Чудовищная, но это неважно, купить все равно нечего». – «Сколько градусов зимой?» – «До минус тридцати двух». – «А в номере тепло?» – «Очень. Даже слишком».

С главным было покончено, и тут из задних рядов раздался голос:

– Здесь всякие бредни ходят. Говорят, за нами будут хвосты.

– Хвосты? – улыбнулся мистер Уолмсли. – Не исключено. Но это не то, что вы думаете. Если за вами и будут следить, то для вашей же безопасности. Поймите, там на вас будут глазеть толпы. Это не по Берлину гулять. Так что к вам наверняка кого-нибудь приставят. Безусловно.

– Факт тот, – вставил г-н Лаури, – что Министерство культуры очень хотело, чтобы вы приехали, поэтому с вами будут обращаться наилучшим образом, без придирок, не как с другими иностранцами.

Голос из задних рядов настаивал, не без разочарования:

– Мы слышали, что за нами будут следить. И вскрывать письма.

– А-а, – сказал Уолмсли, – это дело другое. Это само собой. Я, например, всегда исхожу из того, что мои письма вскрывают.

Слушатели зашевелились, обводя собравшихся глазами с видом «я же говорил!». Тут поднялась секретарша Роберта Брина, Нэнси Райан. Мисс Райан (Радклифф-колледж, выпуск 1952 года) поступила в труппу три месяца назад, по причине интереса к театру. Она из Нью-Йорка, синеглазая блондинка, высокая, под шесть футов ростом, и очень похожая на мать, без конца фотографируемую светскую красавицу, жену Уильяма Райнлендера Стюарта. Мисс Райан выступила с предложением:

– Мистер Уолмсли, если письма вскрывают, то, может быть, лучше писать открытки? Их можно читать не вскрывая, и они будут быстрее доходить.

Уолмсли явно не видел в идее мисс Райан плюсов – ни в смысле экономии времени, ни в смысле избежания неприятностей. Между тем миссис Гершвин вполголоса уговаривала Джерри Лоза ринуться в бой:

– Ну же, солнышко, спросите его насчет микрофонов!

Лоз поймал взгляд дипломата.

– Тут есть которые беспокоятся, – сказал он, – насчет такой возможности, что у нас в номерах будут микрофоны.

Мистер Уолмсли кивнул.

– По-моему, возможность – это мягко сказано. Исходить надо из того, что они там есть. Но, конечно, наверняка знать невозможно.

Последовала пауза. Миссис Гершвин теребила бриллиантовую брошку и, по-видимому, ждала, что Лоз поднимет вопрос о скрытых камерах, но он не успел, так как слово вновь взял Маккарри.

Он подался вперед, ссутулив мощные плечи. Его мнение такое, сказал он: хватит ходить вокруг да около, пора о деле поговорить.

– А дело вот какое: что отвечать, коли спросят о политике? Я имею в виду негритянский вопрос.

Заданный низким, тяжелым голосом Маккарри, вопрос этот прокатился по залу океанской волной, завладевая на своем пути безраздельным вниманием слушателей. Уолмсли заколебался, как будто прикидывая, нырнуть под волну или проплыть на гребне; одно было ясно – ему не хотелось бы встретиться с ней лицом к лицу.

– Вы не обязаны отвечать на вопросы политического характера, как и они на ваши. – Уолмсли откашлялся и добавил: – Это минное поле, и ходить по нему надо с большой осторожностью.

Поднялся ропот – совет дипломата явно никого не удовлетворил. Лаури начал что-то шептать Уолмсли на ухо, а Маккарри пошептался с женой, меланхоличного вида женщиной, которая сидела рядом с ним, держа на коленях трехлетнюю дочку. Потом он снова заговорил:

– Но нас точно спросят про негритянский вопрос. Они всегда спрашивают. Прошлый год мы ездили в Югославию, так там все время…

– Ну да, конечно, – бесцеремонно перебил его Уолмсли. – Для этого все и задумано. В этом-то вся соль, верно?

Слова эти, а может быть, тон, каким они были сказаны, явно пришлись публике не по нраву; и Джерри Лоз, о чьем бешеном нраве ходили легенды, напрягшись, вскочил на ноги:

– Так чего делать-то? Говорить правду, все как есть, или замазывать? Вам-то что требуется?

Уолмсли моргнул, снял очки и протер их.

– Нет, отчего же, говорите правду, – сказал он. – Поверьте мне, сэр, русские знают о негритянском вопросе не меньше вашего, и им на него абсолютно наплевать. Им важны заявления, пропаганда – то, что можно использовать в их интересах. Следует помнить, что все, что вы скажете в интервью, будет подхвачено американской прессой и перепечатано в газетах у вас дома.

Тут встала с места женщина – первая, открывшая рот.

– Мы все знаем, что дома у нас есть дискриминация, – застенчиво сказала она, и к ней все уважительно прислушались. – Но за последние восемь лет негры многого добились. Мы прошли большой путь, этого у нас не отнимешь. Мы можем с гордостью указать на наших ученых, артистов. И если рассказать об этом в России, то это, наверное, принесет пользу.

В том же духе высказались и другие. Виллем Ван Лоон, русскоговорящий сын покойного историка, ведавший в Эвримен-опере связями с общественностью, был «очень, очень рад, что этот вопрос так подробно обсуждается. На днях я записывал интервью с парой исполнителей на радиостанции для американских военных здесь, в Германии, и было ясно, что в этом пункте, в расовом то есть вопросе, надо быть крайне, крайне осторожным, учтя, что мы так близко от Восточного Берлина и возможность подслушивания…».

– Кстати, – негромко перебил его Уолмсли, – надеюсь, вы понимаете, что нас и сейчас подслушивают.

Ван Лоону это явно не приходило в голову, как и никому из собравшихся, судя по общему ужасу и испуганному озиранию вокруг с целью понять, на кого намекает Уолмсли. Однако подтверждения его слов, в виде таинственных незнакомцев, не обнаружилось. Ван Лоон говорил еще долго, но его бессвязная речь постепенно сошла на нет, как и само собрание. В благодарность слушатели похлопали дипломатам, и оба порозовели.

– Спасибо, – сказал Уолмсли. – Очень приятно было с вами побеседовать. Нам с мистером Лаури нечасто доводится дышать атмосферой кулис.

После этого режиссер спектакля Роберт Брин стал созывать исполнителей на репетицию, но переливание из пустого в порожнее по поводу «брифинга» продолжалось еще долго. Джерри Лоз высказался коротко: «Информации ноль». Миссис Гершвин, наоборот, была подавлена изобилием информации.

– Я просто убита, солнышко. Только подумайте, вот так жить! Все время подозревать и никогда не знать точно. Радость моя, но где же нам сплетничать?

Обратно в гостиницу меня подвез ассистент Брина, Уорнер Уотсон. Вторым его пассажиром был доктор Фабиан Шаппер, американец, оказавшийся студентом Германского института психоанализа. Ходили слухи, что его пригласили в российское турне на случай «стресса» у кого-нибудь из труппы. Правда, в последнюю минуту доктора Шаппера, к большому его огорчению, не взяли: начальство решило, что без психиатра, наверное, все-таки можно и обойтись; возможно, сыграло роль и то, что психоанализ в Советском Союзе не жалуют. Но тогда, в такси, он был занят тем, что уговаривал Уорнера Уотсона «расслабиться».

– Те, кто может расслабиться, – сказал Уотсон, зажигая сигарету заметно дрожавшими пальцами, – не возят такие спектакли на гастроли в Самоварию.

Уотсону под сорок. У него седеющий ежик и карие глаза с робким, безропотным взглядом. В лице его и манере держаться есть что-то размыто-кроткое, какая-то усталость не по летам. Начинал он актером, но с 1952 года, то есть с момента возникновения Эвримен-оперы, состоит при труппе. Главная его обязанность, как он выражается, – «заарканивать всякие штуки». В Берлине он последние две недели дневал и ночевал в советском посольстве, пытаясь хоть что-нибудь заарканить. Но несмотря на сверхчеловеческие усилия, многое так и осталось не заарканенным – например, паспорта, которые и сейчас, накануне отъезда, таились где-то у русских в ожидании виз. Возникли также сложности с поездом, которым труппа отправлялась в Ленинград. Постановочная часть затребовала четыре спальных вагона. На это русские категорически ответили, что предоставят три «мягких». Все три, плюс багажный вагон и вагон для декораций, будут прицеплены к «Голубому экспрессу», советскому поезду, который регулярно ходит из Восточного Берлина в Москву. Муки Уотсона происходили оттого, что он так и не добился от русских плана вагонов, а потому не мог начертить схемы, кому где спать, – и поездка воображалась ему некоей фарсовой Walpurgisnacht[37]: «полок меньше, чем людей». Не удалось ему и выяснить, в каких гостиницах остановится труппа в Ленинграде и в Москве, и проч., и проч. «Они никогда не говорят всего сразу. Только в час по чайной ложке. Сказали „А“ – значит, может, скажут и „Б“, но через сто лет».

Зато сами русские, похоже, не отличались терпением, которого требовали от остальных. Несколько часов назад из Москвы пришла телеграмма, от которой, как считал Уотсон, у него и стали трястись руки. «В случае недоставления партитур посольство Берлине сегодня вечером открытие Ленинграде будет отложено снижением гонорара». Советские уже несколько недель требовали партитуру, чтобы их музыканты начали репетировать заранее, не дожидаясь прибытия труппы. Брин не соглашался, боясь, что его единственный экземпляр оркестровки пропадет в пути. Но телеграфный ультиматум – особенно зловещая концовка – подействовал, и сейчас Уотсон ехал отдавать партитуру в советское посольство.

– Не надо волноваться, – говорил он, отирая с верхней губы капельки пота. – Я вот совершенно не волнуюсь. Мы все это заарканим.

– Постарайтесь расслабиться, – сказал доктор Шаппер.

Дома, в отеле «Кемпински», где жила труппа, я зашел поболтать с женой Брина Вильвой. Она этой ночью прилетела из Брюсселя, где советовалась с врачом. Ее уже давно мучили приступы аппендицита, и, летя позавчера в Брюссель, она понимала, что может понадобиться срочная операция, а тогда – прощай, Россия. В октябре прошлого года она десять дней пробыла в Москве, обсуждая устройство турне с Министерством культуры, – и это «захватывающее» переживание переполняло ее желанием снова там очутиться.

– Все в порядке, доктор сказал, можно ехать. Не представляла, как мне хочется, пока не стала думать: а вдруг не выйдет, – сказала она, улыбаясь.

Улыбка эта отражала не столько положение дел, сколько ее натуру, беспокойную, жаждущую угодить. У миссис Брин большие карие глаза и ямочки на щеках. Волосы цвета кленовых листьев подобраны кверху и заколоты громадными шпильками, которыми вполне можно убить человека. Платье на ней шерстяное, пурпурное. Пурпурный – основной цвет ее туалетов: «Роберт без ума от пурпура». Они с Брином женаты восемнадцать лет. Познакомились в Университете штата Миннесота, на театральном факультете. Какое-то время миссис Брин была профессиональной актрисой, даже играла Джульетту, но, как говорит один их знакомый, настоящее дело ее жизни – «Роберт и Робертова карьера. Хвати у нее бумаги – она бы завернула весь земной шар и вручила ему в подарок».

На взгляд поверхностного наблюдателя, нехватка бумаги миссис Брин не грозит: она повсюду ездит в сопровождении передвижной горы папок, писем и вырезок. Ее обязанность – вести международную корреспонденцию Эвримен-оперы и вообще следить, чтобы «все было хорошо». В этой второй своей ипостаси она и привезла из Брюсселя пакет с игрушками, которые будут розданы детям исполнителей в Ленинграде на Рождество.

– Если, конечно, удастся вырвать их у Роберта и упаковать. – Она указала на ванную комнату, где в ванне плавала армада заводных корабликов. – Роберт без ума от игрушек. Ужас просто, – вздохнула она, – как все это влезет?

Действительно, и спальня, и гостиная, служившая одновременно конторой, были до отказа забиты предметами, упаковка которых представлялась делом нелегким, вроде громадного качелеобразного механизма под названием «Релаксатор».

– Непременно возьму его в Россию. Он всюду со мной ездит. Не знаю, что бы я без него делала.

– Предвкушаете ли вы поездку на «Голубом экспрессе»? – спросила миссис Брин и преувеличенно обрадовалась, услышав, что предвкушаю.

– О, мы с Робертом все бы отдали, чтобы на нем прокатиться! Будет дивно, я уверена. Рассказов на всю жизнь хватит. Но, к сожалению, – голос ее вдруг преисполнился не слишком искренней грусти, – мы с Робертом решили лететь самолетом. Ну, разумеется, мы вас проводим – а когда поезд придет в Ленинград, будем стоять на платформе. То есть надеюсь. Честно говоря, не могу поверить, что это правда произойдет.

Она помолчала; нахмуренные брови на мгновение омрачили ее непорочный энтузиазм.

– Когда-нибудь я вам расскажу, как все было. Сколько людей хотело этому помешать! О-о, какие удары нам наносили! – Она ударила себя в грудь. – Настоящие, не фигуральные. И сейчас тоже. До последней минуты. – Она глянула на пачку телеграмм на столе.

Бриновские беды и без нее были всем известны. Считалось неопровержимым фактом, подтверждавшимся и рекламой, и слухами, что русские, вдохновленные духом Женевы, пригласили «Порги и Бесс» к себе в страну по собственному почину. На самом же деле Эвримен-опера сама напросилась. Брин, давно решивший, что логическим завершением европейского турне доброй воли станет поездка в Россию, взял и написал советскому премьеру, маршалу Булганину, письмо о том, что «Порги и Бесс» с удовольствием предпримет путешествие в Россию, если СССР согласится ее принять. Письмо, как видно, произвело на Булганина благоприятное впечатление, ибо он переслал его в Министерство культуры – возглавляемую Николаем Михайловым государственную монополию, которая контролирует все сферы художественной жизни в Советском Союзе. Театр, музыка, кино, книги, картины – все это подлежит внимательному, и не всегда мягкому, руководству Министерства культуры. Именно оно, с молчаливого согласия Булганина, и начало переговоры с Эвримен-оперой.

Решение это, разумеется, тщательно взвешивалось – гораздо тщательнее, чем приглашение Comedie Française, гастролировавшей в Москве годом раньше, или английского «Гамлета», чья премьера состоялась опять-таки в Москве этой осенью. Обе труппы были приняты с неподдельным восторгом, но куда ни кинь, а риск тут – и со стороны гастролеров, и со стороны хозяев – был чисто эстетическим. Мольер и Шекспир никак не годятся для сегодняшней политической пропаганды.

Другое дело – «Порги и Бесс»: тут по обе стороны «занавеса» была масса оснований для беспокойства. Опера Гершвина, если глянуть на нее в микроскоп диалектики, прямо-таки кишит микробами, к которым у нынешнего русского режима острейшая аллергия. Во-первых, она до крайности эротична – а это не может не вызвать смятения в стране, где законы до того чопорны, что за поцелуи в общественных местах грозит арест. Во-вторых, она страшно богобоязненна: на каждом шагу подчеркивается необходимость веры в горний мир и рассказывается, как помогает человеку религия («опиум для народа»). Далее, в ней некритично рассматривается вопрос о суевериях (см. «Песню Глупца»). Но главное – там во всеуслышание поется, что люди могут быть счастливы, когда у них «изобилие ничего», – а это уже анафема.

Министерство культуры все это, безусловно, учло, но решило, что пилюля – а это явно была пилюля – вдоволь подслащена. В конце концов, простонародные радости – простонародными радостями, а положение американских чернокожих в «Порги и Бесс» – нищей, угнетенной расы, зависимой от жестоких белых южан и сегрегированной в гетто Кэтфиш Роу, – нельзя было бы изобразить приятнее для Министерства культуры, даже поручи оно это кому-нибудь из своих. В силу всех этих соображений летом 1955 года министерство уведомило Эвримен-оперу, что готово предоставить ей красный ковер.

Заручившись согласием России, Брин задал себе вопрос, как туда добраться. На это требовалось примерно 150 тысяч долларов. Первые газетные сообщения о том, что «Порги и Бесс» «приглашена» в Россию, с разной степенью четкости утверждали, что американский Госдепартамент не только будет душой этого, как говорил Брин, «беспрецедентного начинания», но и обеспечит его, начинания, финансовый хребет. В этом был полностью уверен сам Брин, и не без оснований: в минувшие годы все только и делали, что восхваляли Госдепартамент за моральную и финансовую поддержку оперы «Порги и Бесс», которую «Нью-Йорк таймс» назвала «лучшим в истории послом». Однако после нескольких безрезультатных поездок в Вашингтон Брин обнаружил, что на покровительство друзей с берегов Потомака рассчитывать не приходится. По-видимому, они сочли его начинание слишком уж беспрецедентным или, выражаясь их языком, «политически преждевременным». Короче, ни цента.

В театральных кругах Нью-Йорка бытовала теория, что Госдепартамент опасается использования оперы в пропагандистских целях. Защитники мероприятия считали такую позицию идиотской. По их мнению, уже само то, что опера с такой социальной критикой свободно идет в Америке, снимает пропагандистский эффект. Кроме того, говорили они, Россия увидит негров-исполнителей – явно не нищих, не угнетенных, свободно высказывающихся на любую тему, людей образованных, даже блестящих («В конце концов, – говорила миссис Брин, – у нас есть люди, которые в совершенстве владеют иностранными языками. В совершенстве!»), и это изменит стереотипное представление об американских неграх, благодаря которому книга Гарриет Бичер-Стоу все еще остается бестселлером в Советском Союзе.

Газета театральных работников «Верайети» привела в качестве слуха более простое объяснение госдепартаментского поворота на 180 градусов. Согласно этому слуху, против высказалась Программа международного обмена – филиал Американского национального театра и актерской академии (АНТА), – к советам которой в Вашингтоне прислушиваются. По мнению этой организации, Госдепартамент уже достаточно потратил на «Порги и Бесс» и его средства следует распределять равномернее, включив в культурный обмен большее число мероприятий.

При этом и АНТА, и Госдепартамент выразили Эвримен-опере наилучшие пожелания. Это было никакое не отречение, всего лишь лишение наследства. Но наилучшие пожелания не увеличивали бриновского счета в банке, и пока он соображал, как собрать нужную сумму путем частной подписки, произошло неожиданное. Русские взяли и заявили, что сами все оплатят.

Разумеется, не надо быть советологом, чтобы понять, что этот шаг преследовал политическую цель: «уесть» Госдепартамент. Однако именно поэтому американские поклонники Брина радостно приветствовали русское предложение. Им казалось, что Вашингтон устыдится и расщедрится. Но не тут-то было.

Между тем сроки поджимали, и перед Брином встал выбор: либо вообще отказаться от своей затеи, либо позволить советским нажить на ней политический капитал. Соответственно, в Москве был разработан датированный третьим декабря 1955 года контракт между Министерством культуры СССР (в дальнейшем именуемым просто «министерство») и «Эвримен-опера, Инкорпорейтед» (в дальнейшем именуемой просто «компания»). Контракт составляет три с половиной страницы убористого текста и содержит несколько весьма оригинальных пунктов – в частности, обязательство министерства обеспечить русского исполнителя, а именно «одну козу домашнюю». Но суть его – в пункте 5. Если раскрутить перекрученные придаточные этого нескончаемого предложения, то выясняется, что во время пребывания в Советском Союзе компании будет выплачиваться еженедельно 16 тысяч долларов, а это гораздо ниже их обычного гонорара, тем более что платежи будут производиться наполовину «в долларах США в виде банковского чека в Нью-Йорке, а остальное – наличными, в рублях по официальному обменному курсу». (Общеизвестно, что официальный курс – это чистейший произвол: четыре рубля за доллар. Насчет того, каким должен бы быть обменный курс, мнения расходятся, но в Москве на черном рынке за доллар дают десять рублей, а если человек, рискуя Сибирью, вывезет валюту за границу, то получит в Швейцарии всего один доллар за пятнадцать рублей.) В дополнение к этим финансовым соглашениям пункт 5 обещал также, что министерство предоставит компании «бесплатное проживание и питание в отелях первого класса, проезд в спальном вагоне и питание в вагоне-ресторане. Далее, как решено и согласовано, министерство берет на себя все расходы по перевозке участников компании, а также по транспортировке ее сценического оборудования в Советский Союз и по территории СССР, а также обратно, до европейской границы Советского Союза».

В общем и целом русские вкладывали примерно 150 тысяч долларов. Это была не филантропия, а трезвый расчет. Если все спектакли пройдут с аншлагами, в чем никто не сомневался, то министерство получит вдвое больше вложенного, то есть общая сумма доходов с гастролей составит 300 тысяч долларов. С другой стороны, исходя из контракта «министерство – компания» и из закона о доходе относительно себестоимости, получалось, что Эвримен-опера будет нести убытки в размере примерно четырех тысяч долларов в неделю. Оставалось верить, что Брин придумал, как эти убытки покрыть. «Но что именно он придумал – не спрашивайте, солнышко, – говорила миссис Гершвин. – Это тайна, покрытая мраком».

Пока миссис Брин развивала тему «ударов в сердце», вернулся с репетиции ее муж. Не хочет ли он выпить, спросила она. Хочет, и очень даже. Чистого бренди.

Брину лет сорок пять. Он среднего роста и прекрасно сложен, чего нельзя не заметить из-за его пристрастия к узким брюкам и приталенным пиджакам а-ля Эйзенхауэр. Рубашки он носит черные или пурпурные, сшитые на заказ. У него редеющие белокурые волосы, и он всегда – на улице и дома – ходит в черном берете. Лицо его, тонкое, бледное, со впалыми щеками, принадлежит как будто двум совершенно разным людям, в зависимости от того, серьезен он или улыбается. В серьезные моменты, длящиеся иногда часами, оно превращается в мрачную, застывшую маску, как будто он позирует фотографу, велевшему не двигать ни одним мускулом. В такие минуты неизменно вспоминаешь, что Брин, как и его жена, играл на сцене – и не кого-нибудь, а Гамлета, в спектакле, который гастролировал после войны в Европе и шел даже в подлинном Эльсиноре. Но стоит Брину отвлечься от забот или чем-нибудь заинтересоваться, как лицо его переполняется жизнью и мальчишеской веселостью. Сквозь мнимую недоступность и отчужденность вдруг проступает что-то застенчивое, милое и простодушное. Может быть, именно этой двойственностью объясняется то, что какой-нибудь сотрудник Эвримен-оперы ворчит: «С мистером Брином никогда не знаешь, чего ждать», а через несколько минут от него же слышишь: «Его кто угодно обхитрит. Уж очень он добрый».

***

Брин глотнул бренди и поманил меня в ванную, показать, как работает игрушечный кораблик. Это было оловянное каноэ, которым управлял заводной индеец.

– Колоссально, правда? – говорил он, глядя, как индеец гоняет каноэ по ванне. – Что-то невероятное!

У него актерский поставленный голос, такой низкий, что кажется помпезным; холеные руки его движутся в такт словам, но не возбужденно, как у романских народов, а изящно и ритуально-медленно, как будто он служит мессу. Кстати, в молодости он думал о церковной карьере и, прежде чем посвятить себя сцене, год учился на священника.

Я спросил, как прошла репетиция.

– Ну, состав у нас сильный, – ответил он, – но они считают, что успех у них в кармане. Избаловались. Вызовы, знаете ли, овации, восторженные рецензии… Никак им не втемяшить, что гастроли в России – это не просто еще один ангажемент. Там надо превзойти самих себя.

По мнению сторонних наблюдателей, для этого Брину предстояло как следует потрудиться. В 1952 году, когда они с Блевинсом Дэвисом ставили оперу Гершвина (которая в первой постановке Театральной гильдии в 1935 году не имела ни зрительского, ни критического успеха), среди исполнителей были Уильям Уорфилд (Порги), Леонтина Прайс (Бесс) и Кэб Кэллоуэй (Кайфолов). Но с тех пор звезды ушли, ушли и те, кто пришел на их место, а заменившие заменивших были не того калибра. В долгоидущем спектакле вообще очень трудно сохранить уровень исполнения, особенно когда труппа все время в разъездах. Утомительные переезды, сменяющиеся как во сне гостиничные номера и рестораны, наэлектризованная атмосфера совместной жизни и работы – все это, накапливаясь, изнуряет артистов, а это сказывается на спектакле. Немецкий театральный критик Хорст Кюглер, посмотревший «Порги и Бесс» три года назад на Берлинском музыкальном фестивале, пришел в восторг и ходил на нее пять раз; теперь же, посмотрев ее снова, он написал, что спектакль «по-прежнему брызжет энергией и обаянием, несмотря на резко ухудшившееся качество постановки». Всю минувшую неделю Брин репетировал по максимуму, дозволенному профсоюзными правилами; неизвестно было, удастся ли ему вколотить в актеров первоначальную отточенность, – но он и не думал беспокоиться о том, как примут спектакль в Ленинграде. Это будет «разорвавшаяся бомба»! Русские будут «сбиты с ног»! А главное – и тут нечего было возразить – «Такого они не видели!».

Брин допил бренди, и тут жена окликнула его из соседней комнаты:

– Пора переодеваться, Роберт. Они будут здесь в шесть. Я заказала отдельный зал.

– Четверо русских из посольства, – объяснил Брин, провожая меня до дверей. – Приглашены на ужин. Добрые отношения, знаете ли, и все прочее. Побеждает дружба.

У себя в номере на кровати я нашел большой пакет в грубой оберточной бумаге. На пакете стояла моя фамилия, название гостиницы – «Кемпински» – и номер комнаты. Адреса и фамилии отправителя не было и в помине. Внутри оказалось полдюжины толстых антикоммунистических брошюр и написанная от руки открытка, гласившая: «Уважаемый сэр, вы еще можете спастись». Спастись, по-видимому, предстояло от судеб, описанных в приложенной литературе. Она представляла собой подлинные, по утверждению автора, истории лиц, в большинстве своем немцев, которые, кто волей, кто неволей, оказались за «железным занавесом» и сгинули без следа. Как все подлинные истории, они были захватывающе интересны, и я бы прочел их в один присест, если бы не телефонный звонок.

Звонила Бринова секретарша Нэнси Райан.

– Слушай, – сказала она, – ты не против спать со мной? Я про поезд. Понимаешь, получается, что в каждом купе будет по четыре человека, так что придется делать как русские. Они всегда кладут вместе мальчиков и девочек. В общем, мы тут сейчас решаем, кого с кем, и учитывая, кто кого любит, а кто ненавидит, кто с кем хочет, а кто нет, я тебе скажу, это кошмар какой-то. Так что если мы будем вместе с голубками, это сильно упростит дело.

«Голубки» было прозвище Эрла Брюса Джексона, одного из трех исполнителей роли Кайфолова, и Хелен Тигпен, играющей Серену. Джексон и мисс Тигпен уже много месяцев были помолвлены и, согласно рекламным проспектам Эвримен-оперы, собирались обвенчаться в Москве.

Я сказал, что предложение мисс Райан меня вполне устраивает.

– Вот и чудесно, – откликнулась она. – Тогда до встречи в поезде. Если, конечно, визы придут…

К понедельнику, 19 октября, визы и паспорта по-прежнему пребывали в латентном состоянии. Невзирая на это, часа в три пополудни по Берлину уже колесило трио заранее заказанных автобусов, забиравших персонал Эвримен-оперы из гостиниц и пансионов на восточноберлинский вокзал, откуда не то в четыре, не то в шесть, не то в полночь – никто не знал, когда именно, – отправлялся советский «Голубой экспресс».

В холле отеля «Кемпински» собрались те, кого Уорнер Уотсон именовал «наши уважаемые гости». Это были лица, непосредственно не связанные с «Порги и Бесс», но приглашенные руководством ехать в Россию вместе с труппой. К ним относились: приятель Брина, нью-йоркский финансист Герман Сарториус; газетчик Леонард Лайонс, которого официальное досье Эвримен-оперы называло «историком труппы», забыв упомянуть, что он будет по частям отсылать свои исторические записки в «Нью-Йорк пост»; и еще один журналист, лауреат Пулитцеровской премии Айра Вольферт с женой Хелен. Вольферт работает в «Ридерз дайджест», и Брины, которые вырезают и подклеивают все, что пишется о труппе, надеялись, что он напишет для «Дайджеста» статью об их российских похождениях. Миссис Вольферт тоже пишет; она поэтесса. Модернистская, как подчеркнула при знакомстве.

Лайонс нетерпеливо расхаживал по залу в ожидании автобуса.

– Жутко волнуюсь. Ночей не сплю. Перед самым отъездом звонит мне Эйб Бэрроуз – мы соседи – и говорит: «Знаешь, сколько в Москве градусов? По радио сказали, минус сорок». Это было позавчера. Кальсоны купили? – Он задрал брючину и показал полоску красной шерсти. В обычной жизни Лайонс – человек подтянутый, не толстый, но он так укомплектовался на случай морозов, что роскошная меховая шапка, пальто на меху, перчатки и туфли топорщились на нем, как на магазинном воришке.

– Жена Сильвия купила мне сразу три пары. В Саксе. Которые не кусаются.

Герман Сарториус, одетый, как для Уолл-стрит, в костюме и старомодном пальто, сказал, что у него кальсон нет.

– Ничего не успел купить. Только карту. Когда-нибудь пробовали купить автодорожную карту России? Ну, доложу я вам, работка. Пришлось весь Нью-Йорк перевернуть. Как-никак, а в поезде хорошо иметь карту. По крайней мере, понятно, где находишься.

Лайонс кивнул.

– Только знаете, – сказал он, понизив голос и стреляя по сторонам живыми черными глазами, – никому ее не показывайте. Им может не понравиться. Карта все-таки.

– Гм, – сказал Сарториус, явно не понимая, в чем дело. – Ладно, буду иметь в виду.

Все в Сарториусе – седина, рост, вес, джентльменская сдержанность – внушает доверие – свойство, необходимое финансисту.

– Я тут письмо получил от друга, – продолжал Лайонс. – От президента Трумэна. Пишет, чтобы я там вел себя осторожно, а то он теперь не сможет меня вытащить. Представляете себе, статья, а внизу написано: Россия! – воскликнул он и обвел взглядом собравшихся, как будто ища подтверждения, что они разделяют его восторг.

– Есть хочу, – сказала миссис Вольферт. Муж потрепал ее по плечу. У Вольфертов взрослые дети, и они походят друг на друга розовощекостью, серебряными волосами, а главное – несокрушимым спокойствием давно женатых людей.

– Ничего, Хелен, – сказал он, попыхивая трубкой. – Как сядем в поезд, сразу двинем в вагон-ресторан.

– Точно, – одобрил Лайонс. – Водки и икры.

В зал влетела Нэнси Райан, в распахнутом пальто, с развевающимися волосами.

– Никаких вопросов! Полный кошмар! – прокричала она, после чего, разумеется, остановилась и с удовольствием, с которым сообщают дурные вести, произнесла: – Ничего себе – предупредили! За десять минут до отхода! Вагона-ресторана нет. И не будет до русской границы. Тридцать часов!

– Есть хочу! – простонала миссис Вольферт.

Мисс Райан понеслась дальше, на бегу бросив: «Делается все возможное». Это означало, что руководство Эвримен-оперы в полном составе прочесывает сейчас берлинские гастрономы.

Темнело, над городом повисла тонкая сетка дождя, когда наконец автобус, набитый перешучивающимися пассажирами, прогромыхал по улицам Западного Берлина к Бранденбургским воротам, откуда начинался коммунистический мир.

Передо мной в автобусе сидела влюбленная пара: хорошенькая актриска труппы и худосочный юнец, считавшийся западногерманским журналистом. Они познакомились в берлинском джаз-погребке, и он, по-видимому, влюбился: во всяком случае, сейчас он провожал ее на вокзал под шепот, слезы и приглушенный смех. Когда мы подъехали к Бранденбургским воротам, он заявил, что дальше ехать не может: «Мне опасно переезжать в Восточный Берлин». Высказывание, как потом выяснилось, крайне любопытное – ибо кто же вынырнул через несколько недель в России, ухмыляясь, хвастаясь и не в силах правдоподобно объяснить свое появление? Тот самый юнец, по-прежнему утверждавший, что он влюблен, журналист и западный немец.

За Бранденбургскими воротами мы минут сорок ехали сквозь черные километры напрочь разбомбленного Восточного Берлина. Автобусы с остальными прибыли на вокзал раньше нас. Мы встретились на платформе, где уже стоял «Голубой экспресс». Миссис Гершвин в сторонке надзирала за погрузкой своих чемоданов. На ней была шуба из нутрии, а через руку перекинута норковая, в пластиковом мешке на молнии.

– А-а, норка? Это для России, солнышко. Лапушка, а почему он называется «Голубой экспресс», когда он и не голубой вовсе?

Поезд был зеленого цвета – цепь гладких, темно-зеленых вагонов с дизельным паровозом. На боку у каждого вагона были выписаны желтые буквы «СССР», а под ними на разных языках – маршрут: Берлин – Варшава – Москва. Перед входом в вагоны высились щеголеватые советские офицеры в черных каракулевых шапках и приталенных шинелях с раструбами. Рядом стояли одетые победнее проводники. И те и другие курили сигареты в длинных, как у кинозвезд, мундштуках. Они глядели на беспорядочную, возбужденную толчею труппы с каменными лицами, умудряясь сохранять выражение полной незаинтересованности, игнорируя бесцеремонных американцев, которые подходили к ним вплотную и пялились, потрясенные и крайне недовольные тем, что у русских, оказывается, два глаза и нос посередине лица.

Один из исполнителей подошел к офицеру.

– Слушай, парень, – сказал он, показывая на буквы кириллицей, – что значит «СССР»?

Русский нацелил на спрашивающего мундштук, нахмурился и спросил:

– Sind sie nicht Deutch?[38]

– Старик, – сказал актер, – зачем напрягаться? – Он глянул вокруг и помахал Робину Джоахиму, молодому русскоговорящему ньюйоркцу, которого Эвримен-опера наняла в поездку переводчиком.

Оба русских заулыбались, когда Джоахим заговорил на их языке; но удовольствие сменилось изумлением, когда он объяснил, что пассажиры поезда – не немцы, а «американски», везущие в Ленинград и Москву оперу.

– Удивительно! – сказал Джоахим, поворачиваясь к слушавшей разговор группке, в которой был Леонард Лайонс. – Им вообще о нас не говорили. Они понятия не имеют, что такое «Порги и Бесс».

Первым оправившись от шока, Лайонс выхватил из кармана блокнот и авторучку:

– Ну и что? Какова их реакция?

– О, – сказал Джоахим, – они в восторге. Вне себя от радости.

Действительно, русские кивали и смеялись. Офицер хлопнул проводника по плечу и прокричал какой-то приказ.

– Что он сказал? – спросил Лайонс, держа авторучку наперевес.

– Велел самовар поставить, – ответил Джоахим.

На вокзальных часах было пять минут седьмого. Приближался отъезд, со свистками и громыханием дверей. В коридорах поезда из репродукторов грянул марш, и члены труппы, наконец благополучно погрузившиеся, гроздьями повисли в окнах, маша удрученным немецким носильщикам – те так и не получили «капиталистического оскорбления», каковым, предупредили нас, в народных демократиях считают чаевые. Внезапно поезд взорвался единодушным «ура». По платформе бежали Брины, а за ними несся фургон с едой: ящики вина и пива, сосиски, хлеб, сладкие булочки, колбаса всех сортов, апельсины и яблоки. Едва все это внесли в поезд, как фанфары взвыли крещендо, и Брины, улыбавшиеся нам с отеческим напускным весельем, остались стоять на платформе, глядя, как их «беспрецедентное начинание» плавно уносилось во тьму.

Мое место было в купе № 6 вагона № 2. Купе было больше обычного, и что-то в нем было приятное, несмотря на репродуктор, который полностью не выключался, и синий ночник на синем потолке, который полностью не гас. Стены в купе были синие, окно обрамлено синими плюшевыми занавесками, под цвет сидений. Между полками был столик, а на нем лампа под розовым шелковым абажуром.

Мисс Райан познакомила меня с нашими соседями по купе, которых я раньше не видел, Эрлом Брюсом Джексоном и его невестой Хелен Тигпен.

Джексон – высокий, поджарый, провод под током, с раскосыми глазами, эспаньолкой и мрачным выражением. На каждом пальце у него переливаются кольца – брильянтовые, сапфировые и рубиновые. Мы пожали друг другу руки.

– Спокойно, браток, спокойно. Главное – спокойствие, – сказал он и продолжал чистить апельсин, не подбирая падавшие на пол корки.

– Нет, Эрл, – сказала мисс Райан, – главное не спокойствие. Главное – чистота и порядок. Положите корки в пепельницу. В конце концов, – продолжала она, глядя на гаснущие за окном последние одинокие огни Восточного Берлина, – это будет наш дом черт знает сколько времени.

– Вот именно, Эрл. Дом, – сказала мисс Тигпен.

– Спокойно, браток, спокойно. Главное – без напряга. Так ребятам в Нью-Йорке и передай, – сказал Джексон, выплевывая косточки.

Мисс Райан начала раздавать ингредиенты бриновского «пикника в последнюю минуту». От пива и сэндвича с колбасой мисс Тигпен отказалась.

– Прямо не знаю, чем питаться. Ничегошеньки для моей диеты. Мы когда с Эрлом познакомились, я села на диету и спустила пятьдесят шесть фунтов. Пять ложек икры – это сто калорий.

– Да бросьте, ради бога, это же не икра, – сказала мисс Райан, набивая рот сэндвичем с колбасой.

– Я вперед думаю, – угрюмо ответила мисс Тигпен и зевнула. – Никто не против, если я влезу в пеньюар? Хоть устроиться поудобнее.

Мисс Тигпен – концертная певица, поступила в труппу четыре года назад. Это маленькая, пухленькая, обильно пудрящаяся женщина. Она ходит на высоченных каблуках, носит громадные шляпы и выливает на себя тонны «Джой» («самые дорогие духи на свете»).

– Ну, класс, кошечка, – сказал Джексон, любуясь тем, как его невеста устраивается поудобнее. – Выигрышный номер – семь-семь-три, главное – спокойствие. Убль-ди-ду-у!

Мисс Тигпен пропустила эти комплименты мимо ушей.

– Эрл, – спросила она, – ведь правда, это было в Сан-Паулу?

– Что «это»?

– Где мы обручились.

– Угу. Сан-Паулу, Бразилия.

Мисс Тигпен облегченно вздохнула:

– Так и сказала мистеру Лайону. Он спрашивал. Это такой, который пишет в газету. Ты с ним знаком?

– Угу, – сказал Джексон. – Покорешили чуток.

– Вы, может, слышали? – обратилась ко мне мисс Тигпен. – Насчет нас. Что мы в Москве повенчаемся. Это все Эрл придумал. Сама-то я даже не знала, что мы помолвлены. Пятьдесят шесть фунтов спустила – и знать не знала, что мы помолвлены, пока Эрл не придумал повенчаться в Москве.

– Шум на весь мир. – Джексон прищелкивал сверкающими от перстней пальцами, однако говорил медленно и серьезно, явно высказывая заветную мысль. – Первые американские черные в истории женятся в Москве. На всех первых страницах. По телику. – Он повернулся к мисс Тигпен. – И нечего трепать языком. Главное, чтобы магнитные вибрации были правильные. Это тебе не шутка: чтобы вибрации подходили.

– Вы бы видели жениховский костюм Эрла, – сказала мисс Тигпен. – Сшил на заказ в Мюнхене.

– Обалденный, – сказал Эрл. – Это что-то. Фрак коричневый, с персиковыми атласными отворотами. Штиблеты, само собой, под цвет. Плюс пальто с этим, как его, каракулевым воротником. Но, друг, до великого дня никто даже одним глазком не увидит.

Я спросил о дате великого дня, и Джексон признался, что точного числа пока нет.

– Всем мистер Брин занимается. Разговаривает с русскими. Для них это большое дело.

– Еще бы, – сказала мисс Райан, подбирая с пола апельсиновые корки. – Наконец-то все узнают, что есть на свете такая страна – Россия.

Мисс Тигпен, уже в пеньюаре, улеглась на полку и приготовилась изучать ноты; но что-то ее точило, не давало сосредоточиться.

– Я вот все думаю, это ведь не будет иметь силы. У нас там в некоторых штатах, если пожениться в России, это не имеет силы.

– В каких штатах? – спросил Джексон, явно возобновляя надоевший спор.

Мисс Тигпен подумала и сказала:

– В некоторых.

– В Вашингтоне это имеет силу, – вдалбливал он ей. – А Вашингтон – твой родной город. Ну, так если это имеет силу в твоем родном городе, с чего базар?

– Эрл, – устало сказала мисс Тигпен, – может, сходишь поиграешь с ребятами в тонк, а?

Тонком называлась игра, популярная среди некоторых слоев труппы: вариант с пятью картами. Джексон пожаловался, что партию составить невозможно.

– Даже пулю расписать негде. Специалисты (играющие) на койках вперемешку с фрайерами (не играющими).

Открылась дверь купе, и бутафор труппы Даки Джеймс, белокурый, мальчишеского вида англичанин, проходя мимо, объявил на своем кокни:

– Если кто хочет выпить, то мы у себя устроили бар. Мартини… Манхэттен… Виски…

– Даки-то! – сказала мисс Тигпен. – Вот кому счастье! Понятно, что он выпивку раздает. Знаете, чего было? За минуту до отъезда приходит телеграмма. Тетка умерла и оставила ему девяносто тысяч фунтов.

Джексон присвистнул:

– Это настоящими деньгами сколько?

– Двести семьдесят тысяч долларов. Или вроде того, – объяснила мисс Тигпен и, увидев, что ее суженый встает и собирается выйти из купе, спросила: – Ты куда, Эрл?

– Да вот, пойду перемолвлюсь с Даки, – может, сыграем в тонк.

Вскоре к нам пожаловала Тверп, белоснежный щенок боксерской породы. Она весело вбежала в купе и тут же доказала полное незнакомство с санитарией и гигиеной. Следом появилась ее хозяйка, заведующая костюмерной, молодая женщина из Бруклина по имени Мэрилин Путнэм.

– Тверп, Тверп! – звала она. – Ах, вот ты где, негодяйка такая! Негодяйка, ведь правда?

– Правда, – сказала мисс Райан, ползая по ковру и оттирая пятно газетой. – Нам тут жить все-таки. Только этого не хватало.

– Русские не возражают, – заявила мисс Путнэм. Она взяла щенка на руки и поцеловала в лобик. – Тверп плохо себя вела по всему коридору – да, солнышко мое? – а русские только улыбаются. Понимают, что она еще совсем крошка, не то что некоторые. – Она повернулась уходить и чуть не налетела на девушку, которая стояла за дверью и плакала. – Ой, Делириос, милая, – вскрикнула она, – что случилось? Тебе нехорошо?

Девушка отрицательно покачала головой. Подбородок ее задрожал, и громадные глаза наполнились слезами.

– Делириос, не переживай, детонька, – сказала мисс Тигпен. – Присядь-ка – вот так – и рассказывай, в чем дело.

Девушка села. Это была хористка по имени Долорес Сонк; но, как почти все исполнители, она имела прозвище, в данном случае весьма точное: Делириос – И смех и грех. У нее были рыжие волосы, мелко завитые, как у пуделя, и бледно-золотистое лицо, такое же круглое, как глаза, с тем невинным выражением, какое бывает у хористок. Она глотнула и прорыдала:

– У меня пальто пропало! Синее. И шуба. На вокзале остались. Ни страховки, ничего.

Мисс Тигпен прищелкнула языком:

– На такое только ты способна, Делириос.

– Да я тут ни при чем, – сказала мисс Сонк. – Страх такой… Понимаешь, меня забыли. Я автобус пропустила. Представляешь, как жутко было бегать по улицам, искать такси? Да еще никто не хотел ехать в Восточный Берлин. Спасибо нашелся один, который говорил по-английски, так он меня пожалел и говорит, ну ладно, отвезу. Это был просто ужас какой-то. Полицейские нас все время останавливают, и спрашивают, и требуют документы, и – бог ты мой, я уже так и решила, что останусь там, в темноте – глаз выколи, с полицией, с коммунистами и бог знает с кем еще. Думаю, вас мне больше не видать, это точно.

Рассказ об этом «хождении по мукам» вызвал новый взрыв рыданий. Мисс Райан плеснула девушке бренди, а мисс Тигпен погладила ее по руке и сказала:

– Все будет хорошо, детонька.

– Нет, но ты представляешь мое состояние? И вот приезжаю на вокзал – а там вы все стоите! Без меня не уехали. Счастье какое! Прямо хоть всех перецелуй. Ну, я отложила на минутку пальто и давай целовать Даки. Целую его, а про пальто и забыла! Только сейчас вспомнила.

– Знаешь что, Делириос? – сказала мисс Тигпен, по-видимому подыскивая слова утешения. – Ты на это так смотри, что ты необычная: в Россию поехала без пальто.

– Мы тут все уникальные, – сказала мисс Райан. – У всех винтиков не хватает. Только вдумайтесь – катим в Россию без единого паспорта. Ни виз, ни паспортов – ничегошеньки.

Полчаса спустя эти утверждения потеряли смысл, ибо, когда поезд остановился во Франкфурте-на-Одере, где проходит германо-польская граница, какие-то официальные лица вошли в поезд и вывалили на колени Уорнеру Уотсону кучу долгожданных паспортов.

– Ничего не понимаю, – говорил Уотсон, горделиво расхаживая по поезду и раздавая паспорта. – Не далее как сегодня утром мне сказали в русском посольстве, что паспорта отправились в Москву, – и вдруг они появляются на польской границе.

Мисс Райан быстро пролистала свой паспорт и обнаружила, что страницы, где должна быть оттиснута русская виза, пусты.

– О господи, Уорнер! Тут пусто!

– Они дали общую визу на всех. Дали или дадут, не спрашивайте, – сказал Уорнер, и его робкий, усталый голос перешел в хриплый шепот. Лицо у него было серое, лиловые мешки под глазами выделялись, как грим.

– Уорнер, но ведь…

Уотсон протестующе поднял руку.

– Я уже не человек, – сказал он. – Мне надо лечь. Немедленно ложусь спать и не встану до Ленинграда.

– Что ж, ничего не поделаешь, – сказала мисс Райан, когда Уотсон исчез. – Ужасно обидно, что у нас не будет штампа в паспорте. Люблю сувениры.

По расписанию поезду полагалось стоять на границе сорок минут. Я решил выйти и осмотреться. В конце вагона обнаружилась открытая дверь, и я по крутым железным ступенькам спустился на рельсы. Далеко впереди виднелись вокзальные огни и мглистый красный фонарь, раскачивавшийся из стороны в сторону. Но там, где был я, царила полная тьма, только светились желтыми квадратами окна вагонов. Я шел по путям, с удовольствием ощущая свежий холод, и раздумывал, где я – в Германии или в Польше. Внезапно из тьмы выделились бегущие ко мне фигуры, группа теней, которые, надвигаясь, превратились в трех солдат, бледных, плосколицых, в неудобных шинелях до щиколотки, с винтовками на плече. Все трое безмолвно уставились на меня. Затем один из них показал на поезд, хмыкнул и жестом приказал мне лезть обратно. Мы строем двинулись назад, и я по-английски сказал, что приношу извинения, но не знал, что пассажирам из вагонов выходить не разрешается. Ответа не последовало – только хмыканье и жест рукой вперед. Я влез в вагон и, повернувшись, помахал им. Ответного взмаха не было.

– Вы выходили? Не может быть, – сказала миссис Гершвин, когда я шел к себе мимо ее купе. – Не надо, солнышко. Это опасно.

Миссис Гершвин занимала отдельное купе. Таких в поезде было только двое: она и Леонард Лайонс, который пригрозил, что не поедет, если от него не уберут соседей, Сарториуса и Уотсона.

– Ничего против них не имею, – говорил он, – но мне надо работать. Я обязан выдавать на-гора тысячу слов в день. А когда вокруг толкотня, писать невозможно.

Сарториусу и Уотсону пришлось переехать к супругам Вольвертам. Что касается миссис Гершвин, то она ехала одна потому, что, как считало руководство, «ей так положено. Она все-таки Гершвин».

Миссис Гершвин переоделась в брюки и свитер, волосы перехвачены ленточкой, на ногах – пушистые шлепанцы, но брильянты были на месте.

– На улице, должно быть, мороз. Снег лежит. Вам надо выпить горячего чаю. Ммм, чудно, – продолжала она, потягивая темный, почти черный чай из стакана в серебряном подстаканнике. – Этот миляга заваривает чай в самоваре.

Я отправился на поиски чайного человека, проводника из вагона № 2; но, найдя его в конце коридора, обнаружил, что ему приходится бороться не только с раскаленным самоваром. Под ногами у него вертелась Тверп, заливаясь лаем и хватая его зубами за штаны. Кроме того, он подвергался интенсивному допросу со стороны репортера Лайонса и переводчика Робина Джоахима. Маленький, худенький, изможденный русский напоминал болонку. Его вдавленное лицо было иссечено морщинами, говорившими не о возрасте, а о недоедании. Рот его был полон стальных коронок, веки то и дело закрывались, как будто он вот-вот заснет. Раздавая чай и отбиваясь от Тверп, он отвечал на выстреливаемые Лайонсом вопросы, как измученная домохозяйка – переписчику. Он из Смоленска. У него болят ноги и спина и вечно болит голова от переработки. Он получает всего 200 рублей в месяц (50 долларов, но по реальной покупательной способности – гораздо меньше) и считает, что ему недоплачивают. Да, чаевые были бы очень кстати.

Лайонс на минуту перестал записывать и сказал:

– Вот не знал, что им разрешается жаловаться. Послушать его – так он всем недоволен.

Проводник дал мне стакан чаю и предложил сигарету из смятой пачки. Она состояла на две трети из фильтра и годилась на семь-восемь затяжек, но мне не довелось их сделать, потому что, когда я шел к себе в купе, поезд внезапно так качнуло, что стакан и сигарета разлетелись в разные стороны.

В коридор высунулась голова Мэрилин Путнэм.

– Боже мой, – сказала она, обозревая осколки. – Неужто это все Тверп?

В купе № 6 были уже застелены постели на ночь – точнее, на всю поездку, поскольку их ни разу не перестилали. Грубые чистые простыни, хрустящая подушка, пахнущая сеном, одно-единственное тонкое одеяло. Мисс Райан и мисс Тигпен лежали в постели и читали, приглушив, насколько возможно, радио и на палец приоткрыв окно.

Мисс Тигпен зевнула и спросила:

– Эрла не видели, миленький?

Я сказал, что видел.

– Он учит Даки играть в тонк.

– Понятно, – сонно хихикнула мисс Тигпен. – Значит, до утра не вернется.

Я скинул туфли и лег, решив, что минутку полежу, а потом уже разденусь. Наверху, надо мной, мисс Райан что-то бормотала, как будто читая вслух. Оказалось, она учит русский по старому разговорнику, выпущенному американской армией во время войны, на случай если американские солдаты соприкоснутся с русскими.

– Нэнси, – сказала мисс Тигпен, как ребенок, который просит перед сном сказку, – Нэнси, скажи что-нибудь по-русски.

– Я только одно выучила: «Органы – йа ранен… – Мисс Райан запнулась, потом набрала воздуху: – В палавыйе». Ух-х! мне хотелось просто выучить алфавит. Чтоб читать вывески.

– Здорово, Нэнси. А что это значит?

– Это значит «меня ранило в половые органы».

– Господи помилуй, – сказала мисс Тигпен, совершенно сбитая с толку, – на что это тебе?

– Спи, – ответила мисс Райан и погасила ночник.

Мисс Тигпен снова зевнула и подтянула одеяло к подбородку:

– И правда, поспать, что ли?

Вскоре, лежа на нижней полке, я почувствовал, как по поезду движется тишина. Она просачивалась в вагоны подобно зимней синеве лампочки. В углах окна появились морозные узоры; они походили на паутину, сплетенную изнутри. Из приглушенного радио доносилось дрожание балалаек; и странным, одиноким контрапунктом к ним кто-то неподалеку наигрывал на губной гармошке.

– Слышите? – прошептала мисс Тигпен. – Это Джуниор. – Имелся в виду Джуниор Миньят, актер труппы, которому не было еще и двадцати. – Знаете, почему парнишке так одиноко? Он из Панамы. Никогда снега не видел.

– Спи, – приказала мисс Райан.

Вой северного ветра в окне, казалось, повторил ее повеление. Поезд с воплем влетел в туннель. Для меня, так и заснувшего не раздевшись, туннель этот оказался длиной в ночь.

Разбудил меня холод. Через крохотные щелки в окно влетал снег. Под моей полкой его накопилось столько, что можно было слепить снежок. Я встал, порадовавшись, что спал не раздеваясь, и закрыл окно. Оно заледенело. Я протер во льду дырочку и выглянул. Снаружи на краю неба намечались первые признаки восхода, но было еще темно, и полоски утреннего света напоминали золотых рыбок, плавающих в чернилах. Мы находились на окраине какого-то города. Деревенские, освещенные лампами домики сменились бетонными кварталами одинаковых, одинаково заброшенных многоквартирных домов. Поезд прогромыхал по мосту над улицей; внизу, под нами, кренился на повороте, как рахитичный бобслей, старенький трамвай, набитый ехавшими на работу людьми. Через секунду мы подъехали к вокзалу – как я понял, Варшавы. На заснеженной, плохо освещенной платформе кучками стояли люди, притоптывая и похлопывая себя по ушам. К одной кучке подошел наш проводник-чаетворец. Он показал на поезд и что-то сказал, отчего все засмеялись. Воздух взорвался паром от их дыхания. Все еще смеясь, несколько человек направились к поезду. Я снова забрался в постель, так как понял, что они собираются поглядеть на нас в окошко. Одно за другим искаженные лица расплющивались о стекло. Тут же раздался короткий вскрик. Он донесся из купе впереди, и похоже было, что кричит Долорес Суонк. Неудивительно, что она вскрикнула, проснувшись и увидев маячащую в окне ледяную маску. Моих спутниц крик не разбудил; я подождал, ожидая переполоха, но в вагоне опять воцарилась тишина. Только Тверп начала лаять через правильные промежутки времени, отчего я снова заснул.

В десять, когда я открыл глаза, мы находились в пустынном хрустальном мире заледенелых рек и занесенных снегом полей. Белизну там и сям, как узоры на бумаге, расчерчивали полосы елок. Стаи ворон скользили по прочному ледяному, сияющему небу, как на коньках.

– Слушай сюда, – сказал Эрл Брюс Джексон; он только что проснулся и глядел в окно, сонно почесываясь. – Помяни мое слово: здесь апельсины не растут.

Умывалка вагона № 2 являла собой унылое неотапливаемое помещение с заржавелой раковиной и кранами для холодной и горячей воды. К несчастью, из обоих сочилась тоненькая ледяная струйка. В то первое утро у дверей умывалки собралась длиннющая очередь мужчин, с зубной щеткой в одной руке и бритвенным прибором в другой. Даки Джеймс сообразил попросить проводника, деловито раздувавшего угли под самоваром, расстаться с некоторым количеством кипятка, чтобы «ребята хоть побрились как следует». Все решили, что это прекрасная мысль, – но русский, когда ему перевели нашу просьбу, поглядел на самовар так, как будто тот кипел расплавленными брильянтами.

Затем произошло нечто странное. Он подошел к каждому по очереди и легонько провел пальцами по нашим щекам, проверяя заросшесть. В этом прикосновении была доброта, надолго запоминавшаяся.

– Ух ты, миляга, – сказал Даки Джеймс.

Но, завершив свои изыскания, проводник отрицательно покачал головой. Nyet, никаких, он свой кипяток ни за что не отдаст. Джентльмены не настолько заросли, чтобы оправдать такую жертву, да и вообще «разумный» человек должен понимать, что в пути бриться не придется.

– Это вода для чая, – сказал он. – Сладкого, горячего, душу согреть.

Дымящийся стакан кипятка отправился со мной в умывалку. С его помощью я почистил зубы, после чего, опустив в стакан мыло, превратил его в крем для бритья. Получилось липко, но от этого ничуть не хуже.

Покончив с умыванием, свежий как огурчик, я отправился наносить визиты. Леонард Лайонс, занимавший купе № 1, был поглощен профессиональным тет-а-тетом с Эрлом Брюсом Джексоном. Этот последний, явно больше не опасаясь «плохих вибраций», в красках описывал предстоящее московское венчание.

– Блестяще. Просто блестяще, Эрл, – приговаривал Лайонс, вовсю работая авторучкой. – Фрак коричневый. Отвороты кремовые атласные. Так, теперь кто у нас будет шафером?

Джексон сказал, что пригласил на эту роль Уорнера Уотсона. Лайонсу его выбор, похоже, пришелся не по душе.

– Слушайте, – сказал он, постукивая Джексона по коленке, – а вы не думали пригласить кого-нибудь посолиднее?

– Вроде вас?

– Вроде Хрущева, – сказал Лайонс. – Или Булганина.

Глаза у Джексона сузились, как будто он решал, всерьез это Лайонс или разыгрывает?

– Вообще-то, я уже Уорнера пригласил. Но, может быть… если дело так повернется…

– Уорнер поймет, – сказал Лайонс. – Это точно.

Однако Джексона одолевали сомнения.

– Думаете, мистер Брин мне заполучит этих котяр?

– Попытка не пытка, – сказал Лайонс. – Чем черт не шутит – вдруг выгорит, и вы попадете на первую страницу.

– C’est уубли-и-дуу, – сказал Джексон, взирая на Лайонса с безграничным восхищением. – Это вообще, мужик.

Затем я нанес визит Вольфертам. Они делили купе с Сарториусом и Уотсоном – парой, которую Лайонс выжил, причем Уотсона – дважды. Уотсон крепко спал, не зная о грозящей ему отставке в качестве Джексонова шафера. Сарториус и Айра Вольферт сидели, расстелив на коленях громадную карту, а миссис Вольферт, кутаясь в шубу, склонилась над рукописью. Я спросил, не ведет ли она дневник.

– Веду, конечно. Но это – стихи. Я над ними работаю с января. Думала, закончу в поезде. Но при моем самочувствии… Всю ночь не спала, – сказала она упавшим голосом. – Руки как лед. Голова кругом идет от впечатлений. Не понимаю, где я нахожусь.

Сарториус длинным тонким пальцем ткнул в точку на карте:

– Сейчас скажу. Только что Лидице проехали. Еще пять часов по Польше, а там – Брест-Литовск.

Брест-Литовск была первая остановка в России. Там должно было произойти множество событий. Колеса поезда сменят на другие, годные для ширококолейных российских рельсов; прицепят вагон-ресторан; а главное – труппу встретят представители Министерства культуры и вместе с нами отправятся в Ленинград.

– Знаете, что мне это напоминает? – сказал Айра Вольферт, указывая трубкой на суровый пейзаж. – Некоторые места в Америке. На Западе.

Сарториус кивнул:

– Вайоминг в зимнее время.

В коридоре я наткнулся на мисс Райан в красной фланелевой ночной рубашке. Она прыгала на одной ноге, нечаянно наступив на образчик дурного поведения Тверп.

– Доброе утро, – сказал я.

– Не прикасайся, – ответила она и пропрыгала к умывалке.

После этого я зашел в вагон № 3, где разместились семейные – родители с детьми. Было послешкольное время; иначе говоря, утренние уроки только что закончились, и дети были настроены поразвлечься. В воздухе носились бумажные самолетики. На заиндевелых окнах пальцами рисовались карикатуры. Русский проводник, еще более унылый и затравленный, чем его коллега из вагона № 2, так замотался, охраняя советское имущество, что не заметил, что творится с самоваром. Его оккупировали двое маленьких мальчиков, поджаривавших на углях сосиски. Один из них, Дэви Бей, предложил мне кусочек.

– Вкусно, а?

Я сказал, что очень. Если мне так нравится, заявил он, то я могу доесть остальное: он уже съел пятнадцать штук.

– Волков видел? – спросил он.

– Не сочиняй, Дэви, – сказала девочка постарше, Гейл Барнс. – Никакие это были не волки, самые обыкновенные собаки.

– А вот и волки, – сказал Дэви, курносый мальчуган с плутовским прищуром. – Все видели. Из окошка. Они похожи были на собак. Вроде собак, только поменьше. И они что делали – гонялись по снегу кругами. Вроде как играли. Я хотел одного застрелить. Во-о-о-лки! – завопил он и ткнул меня в живот ковбойским пистолетиком.

Гейл выразила надежду, что я все понимаю.

– Дэви еще совсем ребенок.

Гейл – дочь Ирвинга Барнса, одного из исполнителей роли Порги. Ей одиннадцать лет, она самая старшая из шестерых детей, которые исполняют мелкие роли в спектакле. От этого у нее развилось ощущение старшей сестры, отвечающей за остальных. Ее обращение с ними отличается добродетельной твердостью, вежливостью и взрослостью, которым позавидует любая гувернантка.

– Простите, – сказала она, глядя в коридор, где ее подопечные ухитрились открыть окно, впустив порывы арктического ветра. – Боюсь, придется это прекратить.

Но, не успев осуществить свою миссию, Гейл вдруг сама превратилась в ребенка.

– Ой, глядите! – завопила она, высовываясь из того самого окна, которое собиралась закрыть. – Ребята, глядите… люди!

«Люди» были двое детишек на коньках, бежавших по длинной ленте пруда на краю заснеженной рощи. Они бежали быстро-быстро, пытаясь не отстать от поезда, и, когда он просвистел мимо, протянули к нему руки, как будто ловя приветственные клики и воздушные поцелуи, посылавшиеся Гейл с приятелями.

Между тем русский проводник обнаружил, что из его самовара валит дым. Он выхватил обгоревшие сосиски из огня и швырнул на пол. Затем, сунув в рот обожженные пальцы и употребляя, судя по тону, весьма горячие выражения, отогнал детей от окна и рывком его закрыл.

– Да брось ты кукситься, – сказал Дэви. – Тут клево!

В купе № 6 на столе (и на ковре) валялись остатки завтрака: кусочки сыра и обрезки фруктов. Послеполуденное солнце сверкало в стакане кьянти, который крутила в руке мисс Райан.

– Обожаю вино, – сказала она страстно. – С двенадцати лет. Серьезно. Чудом не спилась.

Она отпила глоток и вздохнула от удовольствия, выражавшего общий настрой. Мисс Тигпен с женихом, явно тоже попробовавшие кьянти, устроились в уголке, ее голова лежала у него на плече. Царила дремотная тишина, которую прервал стук в дверь и голос:

– Приехали. Россия.

– Все по местам, – сказала мисс Райан. – Представление начинается.

За окном возникли первые признаки приближения границы: голые деревянные вышки вроде тех, что окружают уголовные лагеря Юга. Далеко отстоя друг от друга, они шагали по пустынному пространству, как гигантские телеграфные столбы. На ближайшей к нам вышке я разглядел человека, смотревшего в бинокль на наш поезд. Поезд между тем на повороте постепенно замедлял ход и наконец остановился. Мы находились на сортировочной станции, в лабиринте путей и товарных вагонов. Это была советская граница, в сорока минутах от Брест-Литовска.

На путях стада женщин, закутанных в платки, как в чадру, но шерстяную, ломами расчищали лед, останавливаясь, только чтобы высморкаться в ободранные красные ладони. Лишь немногие мельком глянули на «Голубой экспресс», да и те навлекли на себя острые взгляды многочисленных милиционеров, без дела стоявших вокруг, сунув руки в карманы шинелей.

– Ужас какой, – сказала мисс Тигпен. – Дамы работают, а мужчины стоят и смотрят. Как не стыдно!

– Вот так-то, детка, – сказал Джексон, подышав на рубиновый перстень и полируя его рукавом. – Здесь каждый мужик – Кайфолов.

– Попробовали бы со мной так обращаться, – ответила мисс Тигпен с ноткой угрозы в голосе.

– Но мужчины-то, мужчины – один другого лучше! – сказала мисс Райан. Ее интерес привлекли двое офицеров, расхаживавших взад и вперед под нашим окном: высокие, сильные, молчаливые типы с тонкими губами и грубыми, обветренными лицами. Один из них поднял голову и, увидев синие глаза и длинные золотистые волосы мисс Райан, сбился с шага.

– Ох, какой это будет ужас! – плачущим голосом сказала мисс Райан.

– Если что, детонька? – спросила мисс Тигпен.

– Если я влюблюсь в русского, – сказала мисс Райан, – полная хана. Мама говорила, что с меня станется. Она сказала, если влюбишься в русского, домой не возвращайся. Но, – продолжала она, и взгляд ее снова обратился к офицеру, – если они все такие…

Однако поклоннику мисс Райан пришлось внезапно забыть о флирте, ибо он превратился в рядового небольшой русской армии, пустившейся на ловлю Робина Джоахима. Джоахим, не скрывавший своей страсти к фотографии, в нарушение правил вылез из поезда, да еще усугубил свой проступок, попытавшись поснимать. Теперь он зигзагами бежал по путям, еле увернувшись от женщины, которая гневно замахнулась на него лопатой, и чуть не попав в руки охранника.

– Хорошо бы, его поймали, – холодно заметила мисс Райан. – Вместе с его чертовым фотоаппаратом. Так и знала, что из-за него у нас будут неприятности.

Однако Джоахим оказался в высшей степени сообразительным молодым человеком. Ускользнув от преследователей, он рывком впрыгнул в поезд, бросил под полку пальто, кепку и фотоаппарат и, окончательно изменив внешность, сорвал роговые очки. Через несколько секунд, когда поезд взяли на абордаж разгневанные русские, он преспокойно вызвался переводить и помогать им искать виновного, для чего пришлось обойти по очереди все купе. Меньше всех веселился Уорнер Уотсон, которого шум пробудил от глубокого сна. Он поклялся, что задаст Джоахиму хорошую взбучку. По его словам, «так не начинают культурный обмен».

Из-за инцидента поезд продержали на сортировочной лишних сорок пять минут. Не обошлось без последствий и для Тверп, ибо русские пришли в ужас, увидев, во что превратился вагон № 2. Как рассказывала потом Мэрилин Путнэм: «Я с ними не церемонилась. Так прямо и говорю: нас, говорю, не выпускают из поезда, чего вы хотите? Ну, они и заткнулись».

***

К Брест-Литовску мы подъехали в светящиеся сумерки. Вдоль последней, привокзальной мили путей выстроились, приветствуя нас, памятники политикам, посеребренные, как дешевые сувениры из «Вулворта». Вокзал стоял на возвышенности, с которой открывался вид на город, темно-синий, с православным собором вдали, чьи луковичные купола и мозаичные башни светились восточными красками, невзирая на надвигавшуюся темноту.

Ходили слухи, что здесь нам разрешат сойти с поезда и, может быть, даже прогуляться по городу, пока будут менять колеса и прицеплять вагон-ресторан. Больше всех этого хотел Леонард Лайонс: «Невозможно выдавать на-гора тысячу слов в день, сидя в поезде. Мне сюжеты нужны!» Более того, Лайонс уже знал, какие именно. Ему требовалось, чтобы исполнители гуляли по Брест-Литовску, распевая спиричуэл. «Вот это сюжет. Это реклама. Удивляюсь, как Брин не додумался».

На остановке двери поезда действительно отворились, но тут же затворились снова, впустив делегацию Министерства культуры в составе пяти человек.

В числе этих эмиссаров была средних лет женщина с выбивающимися из прически мышиного цвета волосами и по-матерински добродушным видом – если бы не глаза. Глаза, тускло-серые, с молочно-белыми точками, смотрели взглядом мумии, не вязавшимся с бодрым выражением лица. На ней было черное пальто и порыжелое черное платье, провисавшее на груди под тяжестью розочки из слоновой кости. Представляя себя и остальных, она перечисляла имена и фамилии без единой паузы, скороговоркой, какой торговец расхваливает свой товар: «Познакомьтесь, пожалуйста: СашаМенашаТемкинКеринскийИворсИвановичНиколайСавченкоПлесицкаяБущенкоРикиСоманенко…»

Впоследствии американцы разделят и упростят все эти имена-отчества, превратив их обладателей в знакомых и понятных мисс Лидию, Генри, а также Сашу и Игоря, двух юнцов, мелких министерских сошек, которые, как и немолодая мисс Лидия, были приставлены к труппе в качестве переводчиков. Но пятого члена квинтета, Николая Савченко, язык не повернулся бы назвать Ником.

Савченко, крупному чину в министерстве, поручено было ведать гастролями «Порги и Бесс». Несмотря на чуть срезанный подбородок, чуть навыкате глаза и склонность к полноте, он являл в высшей степени импозантную фигуру – более шести футов росту, с суровой, не допускающей фамильярности манерой и рукопожатием молотобойца. Рядом с ним его юные подчиненные казались хилыми ребятишками, хотя Саша и Игорь были здоровенными парнями, у которых плечи распирали меховые воротники пальто; а Генри, крошечное паукообразное существо с ушами, красными до лиловости, возмещал недостаток роста яркостью личности.

Не приходилось удивляться, что молодые люди при первой встрече с западными людьми не очень знают, что делать; понятно было, что им боязно пускать в ход английский, выученный в Московском институте иностранных языков и никогда еще не проверявшийся на иностранцах; простительно, что они таращились на американцев, как на пешек в шахматной задаче. Но даже Савченко, казалось, настолько не по себе, что он предпочел бы своим нынешним обязанностям срок на Лубянке. Это, конечно, тоже было извинительно, но все-таки в высшей степени странно, если учесть, что во время войны он два года проработал консулом в советском посольстве в Вашингтоне. Однако и для него американцы были, по-видимому, такой новинкой, что он притворился, будто не говорит по-английски. Он произнес на грубоватом русском языке краткую приветственную речь, которую затем перевела мисс Лидия: «Надеемся, у всех у вас поездка прошла приятно. Жаль, что вы видите нас зимой. Это не лучшее время года. Но у нас есть поговорка: лучше поздно, чем никогда. Ваш визит – это шаг вперед по пути к миру. Когда говорят пушки, музы молчат; когда молчат пушки, музы слышны».

Фраза «музы – пушки», оказавшаяся впоследствии излюбленным выражением Савченко, кульминацией всех его будущих речей, страшно понравилась слушателям («Какая прелесть!», «Здорово, мистер Савченко!», «Круто!»), и Савченко, разгоряченный успехом и чуть расслабившийся, решил, что, пожалуй, незачем держать труппу взаперти. Может быть, гости не откажутся выйти и посмотреть, как меняют колеса?

Оказавшись на платформе, Лайонс стал агитировать за то, чтобы исполнители тут же устроили импровизированный концерт. Однако температура снаружи – минус десять градусов – не настраивала на пение. Большинство из тех, кто был счастлив наконец-то выбраться из «Голубого экспресса», после нескольких минут на морозе, отпихивая друг друга, полезли обратно. Оставшиеся здоровяки стояли и смотрели, как в наступающей тьме рабочие обоего пола отцепляют вагоны и поднимают их домкратами на высоту человеческого роста. После этого из-под поезда в облаке искр выкатывали старые колеса, а с другой стороны вкатывали новые, ширококолейные. Айра Вольверт назвал эту операцию «очень хорошо проведенной»; Герман Сарториус – «в высшей степени впечатляющей»; зато мисс Райан заявила, что это «скучища – умереть можно» и что, если я пойду с ней на вокзал, она поставит мне порцию водки.

Нас никто не пытался остановить. Мы пересекли ярдов сто путей, прошли по земляному проходу между складами и оказались на чем-то среднем между рыночной площадью и автомобильной стоянкой. Она была уставлена ярко освещенными киосками, напоминавшими свечи на именинном пироге. Как выяснилось, во всех киосках по непонятной причине продавалось одно и то же: банки с консервированной лососиной «Красная звезда», баночки сардин «Красная звезда», запыленные флаконы духов «Кремль», пыльные коробки конфет «Кремль», соленые помидоры, волосатые плиты сырого бекона, шлепнутые между ломтями хлеба цвета сажи, неведомые напитки и булочки, вызывавшие почему-то уверенность, что их испекли в июле. Все киоски вели бойкую торговлю, но самого желанного товара ни в одном из них не было. Он находился в руках у частника, старого коробейника-китайца, несшего лоток с яблоками. Яблоки были такие же крохотные и сморщенные, как он сам, но, когда исчезло последнее, очередь явно была безутешна. В дальнем конце площади была лестница, ведущая в здание вокзала. Китаец, сложив пустой лоток, направился туда и уселся на ступеньках рядом с приятелем. Приятель оказался нищим в старой армейской ушанке, с парой костылей, раскинутых, как крылья подбитой птицы. Каждый третий-четвертый из проходящих кидал ему монетку. Китаец тоже дал ему нечто. Это было яблоко. Он оставил одно для нищего и одно – для себя. Приятели сидели и грызли яблоки, прижавшись друг к другу на пронизывающем холоде.

Непрекращающийся плач паровозных гудков, казалось, сплавил едоков яблок, киоски, прохожих, бесшумных, как летучие мыши, со скрытыми мехом лицами, в единый дымный образ скорбного стона.

– В жизни не тосковала по дому. Ни одной минуты, – сообщила мисс Райан. – Но иногда, господи боже ты мой, – сказала она, взбегая по ступенькам и распахивая вокзальную дверь, – иногда вдруг понимаешь, как далеко ты от дома.

Брест-Литовск – один из стратегически важнейших железнодорожных узлов России, поэтому и вокзал в нем – один из крупнейших в стране. Ища, где бы выпить, мы до тонкости изучили высоченные коридоры и серию залов ожидания, в том числе главный, с красивыми дубовыми скамьями, на которых сидело множество пассажиров с немногими пожитками. На коленях они держали детей и бумажные свертки. Идти по каменному полу, промокшему от черной слякоти, было скользко, и в воздухе стоял специфический запах такой плотности, что казался уже не запахом, а давлением. Приезжающие в Венецию часто замечают, какой силы там запахи. В России общественные места – вокзалы и универмаги, театры и рестораны – тоже отличаются мгновенно узнаваемыми запахами. Как сказала, понюхав воздух, мисс Райан: «Ух ты, не хотела бы я флакон такого. Старые носки и миллион зевков».

В поисках бара мы стали наугад открывать двери. Впорхнув в одну из них, мисс Райан тут же выпорхнула обратно: это была мужская уборная. После чего, заметив пару мертвецки пьяных личностей, выходивших из красной дверцы, решила: «Сюда-то нам и надо».

За красной дверцей находился совершенно невероятный ресторан. Он был размером с гимнастический зал и выглядел так, как будто его украшал для выпускного вечера школьный родительский комитет с викторианскими вкусами. Стены были задрапированы алым плюшем. Люстры времен прадедушек заливали тропическими лучами джунгли чахлых фикусов и заляпанных борщом скатертей. Под стать атмосфере убогой роскоши был и метрдотель, белобородый патриарх лет восьмидесяти, не меньше. Он смотрел на нас сквозь толстую, как в матросском притоне, стену папиросного дыма свирепым взглядом, как будто спрашивая, по какому праву мы здесь находимся.

Мисс Райан улыбнулась ему и сказала: «Водка, пжалиста». Старик по-прежнему глядел на нее враждебным, непонимающим взглядом. Тогда она стала произносить слово «водка» на разные лады – «Воудка… Вадка… Водка…» – и даже показала жестами, как опрокидывают рюмку. «Бедняга глух как пробка, – сказала она и крикнула: – Vodka, черт побери!»

Лицо старика не изменилось, но он поманил нас за собой и, следуя русскому обычаю сажать вместе чужих людей, поместил за столик с двумя мужчинами. Оба пили пиво, и старик показал на него, как будто спрашивая, это ли нам нужно. Мисс Райан кивнула, смирившись с судьбой.

Наши соседи по столу оказались совершенно разными. Один, здоровенный бритоголовый парень в выцветшей гимнастерке, был уже в сильном подпитии, как и множество других посетителей, в основном мужчин – либо шумливых, либо что-то бормочущих, навалившись на стол. Второй был загадкой. По виду он бы сошел за уолл-стритовского партнера Германа Сарториуса. Гораздо легче было представить его ужинающим в «павильоне», чем потягивающим пиво в Брест-Литовске. Его костюм был хорошо отутюжен, и видно было, что шил его не он. На рубашке поблескивали золотые запонки. Он один во всем зале был при галстуке.

Через какое-то время бритоголовый солдат заговорил с мисс Райан.

– К сожалению, я не говорю по-русски, – объяснила она. – Мы американцы. Amerikansky.

Это его несколько отрезвило. Взгляд красных глаз медленно, хотя и не полностью сфокусировался. Он повернулся к хорошо одетому человеку и произнес длинную тираду, на которую тот ответил несколькими отточенными, холодными фразами. Последовал обмен резкостями, после чего солдат прошествовал вместе с пивом к соседнему столику, где и сел, злобно глядя на нас.

– Ну что ж, – сказала мисс Райан, отвечая ему таким же злобным взглядом, – значит, не все мужчины одинаково хороши, вот и все.

Зато нашего хорошо одетого защитника она объявила «очаровательным».

– Вроде Отто Крюгера. Странно, мне всегда нравились мужчины в возрасте. Перестань таращиться, он поймет, что мы о нем говорим… Слушай, – продолжала она, обратив мое внимание на его рубашку, запонки и чистые ногти, – как ты думаешь, в России бывают миллионеры?

Тут подоспело пиво: бутылка величиной в кварту и два стакана. Метрдотель налил дюйм пива в мой стакан, затем выжидающе остановился. Мисс Райан первая поняла, в чем дело. «Он хочет, чтобы ты его попробовал, как вино». Поднимая стакан, я раздумывал, принято у советских дегустировать пиво или же это некая церемония, смутная, шампанская память о царском блеске, которую старик возродил, чтобы нас удивить. Я сделал глоток, кивнул, и старик с гордостью наполнил наши стаканы теплым, беспенным пойлом. Но мисс Райан вдруг сказала:

– Не прикасайся к пиву. Какой ужас!

Я ответил, что оно, по-моему, не такое уж плохое.

– Да нет, дело не в этом, – сказала она. – Представляешь, нам нечем заплатить! Я только сейчас сообразила. У нас ни рубля. О боже!

– Простите, вы не согласитесь быть моими гостями? – спросил по-английски мягкий голос с очаровательным акцентом. Говорил хорошо одетый человек, и хотя лицо его не изменило выражения, ярко-синие нордические глаза заиграли лучиками морщинок от нашего замешательства.

– Я не русский миллионер. Такие бывают – я знаю нескольких, – но мне было бы крайне приятно угостить вас пивом. Нет-нет, пожалуйста, не извиняйтесь, – ответил он на заикания мисс Райан, уже откровенно улыбаясь. – Это истинное удовольствие. Необычайное. Не каждый день встречаешь американцев в этих краях. Вы коммунисты?

Разуверив его, мисс Райан объяснила, куда и зачем мы едем.

– Вам очень повезло, что вы начинаете с Ленинграда, – сказал он. – Изумительный город. Тихий, спокойный, по-настоящему европейский. Единственное место в России, где я мог бы жить, то есть я не собираюсь, конечно, но все-таки… Да, люблю Ленинград. Ничего общего с Москвой. Я сейчас еду в Варшаву, а до этого две недели пробыл в Москве. Все равно что два месяца.

Он объяснил, что он норвежец, бизнесмен, занимается заготовкой лесоматериалов и с 1931 года, с перерывом на войну, ежегодно на несколько недель приезжает по делам в Советский Союз.

– У меня русский вполне приличный, друзья считают меня авторитетом по России. Но, по правде говоря, сейчас я понимаю про нее не больше, чем в тридцать первом году. Всякий раз, как приезжаю к вам – я был в Америке – сколько? ну, пожалуй, раз пять-шесть, – мне приходит в голову, что единственные, кто напоминает русских, – это американцы. Надеюсь, вам не обидно? Американцы – широкие люди. Энергичные. А подо всем этим хвастовством – страстное желание, чтобы их любили, гладили по голове, как ребенка или собаку, сказали, что они ничем не хуже других, может, и лучше… Вообще-то, европейцы склонны с этим согласиться. Но сами американцы в это не верят. Все равно знают, что они хуже всех и живут бог знает как. Одни совсем. Точь-в-точь как русские.

Мисс Райан захотела узнать, что говорил солдат, ушедший из-за нашего столика.

– А-а, чепуха, – сказал он. – Пьяная бравада. По какой-то идиотской причине он решил, что вы его оскорбили. Я сказал, что он ведет себя nye kulturni. Запомните: nye kulturni. Это вам очень пригодится: когда эти ребята начинают грубить и надо их осадить, бесполезно говорить «сволочь» или «сукин сын», но скажите, что он некультурный, – сразу сработает.

Мисс Райан начала беспокоиться, как бы нам не опоздать. Мы пожали руку джентльмену и поблагодарили за пиво.

– Вы были очень kulturni, – сказала Нэнси. – И вообще, по-моему, вы даже красивее Отто Крюгера.

– Так и скажу жене, – ответил он, широко улыбаясь. – Dasvidania. Всего наилучшего.

Через час после отправления из Брест-Литовска было объявлено, что первая группа посетителей приглашается в вагон-ресторан. Это событие труппа предвкушала давно, с аппетитом, обостренным, во-первых, реальным голодом, а во-вторых, уверенностью, что для первой русской трапезы советские хозяева непременно зададут «пир на весь мир», или, как выразился один участник труппы, «жрачку до опупения».

Самые скромные желания были у мисс Тигпен: «Пять ложечек икры и кусочек тоста. Это сто тридцать калорий». Миссис Гершвин о калориях не думала вообще: «Уж я-то сразу на икорку налягу, можешь быть уверен, солнышко. В Беверли-Хиллз она стоит тридцать пять доларов фунт». Мечты Леонарда Лайонса вращались вокруг горячего борща со сметаной. Эрл Брюс Джексон собирался «упиться до чертиков» водкой и «обожраться» шашлыком. Мэрилин Путнэм умоляла всех и каждого оставить кусочек для Тверп.

Первая группа, в количестве пятидесяти человек, прошествовала в вагон-ресторан и заняла места за столами на четверых по обе стороны прохода. Столы, покрытые льняными скатертями, были уставлены белым фаянсом и отполированным серебром. Вагон-ресторан выглядел таким же древним, как столовое серебро, и в воздухе, подобно пару, висел запах полувековой стряпни. Савченко не было; роль хозяев играли мисс Лидия и трое молодых людей. Молодые люди сидели за разными столами и переглядывались, как бы безмолвно взывая друг к другу с островков изгнания и тоски.

Мисс Лидия сидела за одним столом с Лайонсом, мисс Райан и мною. Чувствовалось, что для этой немолодой женщины, которая, по ее словам, в обыденной жизни переводит статьи и живет в московской коммунальной квартире, необыкновенным событием, от которого она так разрумянилась, были не разговоры с иностранцами, а то, что она сидит в вагоне-ресторане. Во всем этом – в столовом серебре, в чистой скатерти, в лукошке со сморщенными яблоками вроде тех, которыми торговал китаец, – было что-то, отчего она долго поправляла розочку из слоновой кости и подкалывала разлетающиеся волосы.

– Ага, еда идет! – сказала она, глядя вбок, на квартет приземистых официантов, проковылявших по проходу с подносами, на которых стояло первое.

Те, чье нёбо предвкушало икру во льду и графины с охлажденной водкой, слегка погрустнели при виде йогуртов и газировки с малиновым сиропом. Энтузиазм выразила только мисс Тигпен: «Так бы их и расцеловала! Белков как в бифштексе, а калорий вдвое меньше». Однако миссис Гершвин с другой стороны прохода посоветовала ей не перебивать аппетита.

– Не ешьте этого, солнышко, следующим номером точно будет икра.

Однако следующим номером была жесткая лапша, покоившаяся, как затонувшие бревна, в водянистом бульоне. За супом последовали телячьи котлеты в сухарях, с вареной картошкой и горошком, гремевшим на тарелке, как дробь; для запития были принесены новые бутылки с газировкой.

– Я не о своем желудке беспокоюсь, а о Тверповом, – сказала мисс Путнэм миссис Гершвин, на что та, перепиливая котлету, ответила:

– Как ты думаешь, может, икру подадут на десерт? С такими, знаешь, крохотными блинчиками?

У мисс Лидии надулись щеки, выкатились глаза, челюсти работали как поршни, по шее стекал пот.

– Ешьте, ешьте, – приговаривала она, – ведь вкусно, правда?

Мисс Райан сказала, что все просто замечательно, и мисс Лидия, вытирая тарелку толстенным куском черного хлеба, горячо согласилась:

– Лучше даже в Москве не получите.

В минуту затишья между вторым и сладким она принялась за лукошко с яблоками; гора огрызков все росла, но время от времени мисс Лидия прерывалась, отвечая на вопросы. Лайонс беспокоился о том, в какой гостинице остановится труппа в Ленинграде. Мисс Лидию поразило, что он этого не знает.

– В «Астории»! Номера заказаны за много недель вперед.

Она добавила, что «Астория» – «старомодная, но чудесная».

– Ладно, – сказал Лайонс, – а как в Ленинграде с ночной жизнью, сюжетцы есть?

В ответ мисс Лидия заявила, что ее английский, пожалуй, хромает, и стала со своей московской точки зрения рассуждать о Ленинграде, примерно как житель Нью-Йорка – о Филадельфии: город «старомодный», «провинциальный», «совсем не такой, как Москва». Послушав ее, Лайонс угрюмо заметил:

– Да, похоже, два дня – выше головы.

Тут мисс Райан сообразила спросить, когда мисс Лидия была в Ленинграде в последний раз. Мисс Лидия хлопнула глазами:

– В последний раз? Никогда. Ни разу там не бывала. Интересно будет поглядеть.

Тут у нее тоже возник вопрос.

– Объясните мне, пожалуйста. Почему среди исполнителей нет Поля Робсона? Он ведь черный, нет?

– Да, – ответила мисс Райан, – цветной, как еще шестнадцать миллионов американцев. Вряд ли мисс Лидия полагает, что все они должны быть заняты в «Порги и Бесс»?

Мисс Лидия откинулась на спинку стула, с выражением «меня не проведешь».

– Это оттого, что вы, – сказала она, улыбнувшись мисс Райан, – не даете ему паспорта.

Подали десерт – ванильное мороженое, совершенно замечательное. Позади нас мисс Тигпен говорила жениху:

– Эрл, лапочка, я бы на твоем месте к нему не прикасалась. А вдруг оно непастеризованное?

Через проход миссис Гершвин сообщила мисс Путнэм:

– Я так понимаю, они ее всю отправляют в Калифорнию. В Беверли-Хиллз она по тридцать пять долларов за фунт.

Последовал кофе, а за ним – перебранка. Джексон с дружками оккупировали один из столов и раздали карты для партии в тонк. Тут двое здоровяков из министерства, Саша и Игорь, взяли картежников в вилку и, стараясь говорить твердо, сообщили, что «азартные игры» в Советском Союзе запрещены.

– Друг, – сказал один из игроков, – кто говорит об азартных играх? Надо же чем-то заняться. Не дают нам раскинуть картишки с друзьями – мы жжем стога.

– Нельзя, – настаивал Саша. – Противозаконно.

Мужчины бросили карты, и Джексон, засовывая колоду в футляр, сказал:

– Мухосранск. Местожительство для мертвяков. Ставка – ноль целых ноль десятых. Так ребятам в Нью-Йорке и передай.

– Они несчастливы. Мы сожалеем, – сказала мисс Лидия. – Но надо помнить о наших ресторанных работниках. – Изящным жестом короткопалой руки она указала на официантов с массивными, лоснящимися от пота лицами и очумелым взглядом, которые ковыляли по проходу с тоннами грязных тарелок. – Вы понимаете. Будет плохо, если они увидят, что законы не осуществляются. – Она собрала оставшиеся яблоки и сунула их в матерчатую сумку. – А теперь, – весело произнесла она, – мы идем спать. Распутываем моток дневных забот.

Утром 21 декабря «Голубой экспресс» находился от Ленинграда в сутках езды – то есть на расстоянии дня и ночи, которые, по мере вползания поезда вглубь России, все меньше различались между собой. Уж очень слабо разделяло их солнце, серый призрак, подымавшийся в десять утра, а в три возвращавшийся к себе в могилу. В недолговечные дневные промежутки перед нами по-прежнему расстилалась зима во всей своей непробиваемой суровости: ветки берез, ломавшиеся под тяжестью снега; бревенчатые избы без единой живой души, увешанные сосульками, тяжеленными, как слоновые бивни; как-то раз – деревенское кладбище, бедные деревянные кресты, согнутые от ветра, почти погребенные в снегу. Но там и сям на опустелых полях виднелись стога сена – знак, что даже эта суровая земля когда-нибудь, далекой весной, снова зазеленеет.

Среди пассажиров маятник эмоций уравновесился на точке нирваны между отъездными нервами и приездным волнением. Длившееся и длившееся вневременное «нигде» воспринималось как вечное, подобно ветру, опрокидывавшему на поезд все новые и новые снежные вихри. В конце концов отпустило даже Уотсона.

– Ну вот, – говорил он, зажигая сигарету почти не дрожавшими пальцами, – похоже, нервы я заарканил.

Тверп дремала в коридоре – розовое брюшко кверху, лапы набок. В купе № 6, которое к этому моменту превратилось в вавилон незастеленных постелей, апельсиновых корок, просыпанной пудры и плавающих в чае окурков, Джексон тасовал карты, чтобы не потерять навыка, его невеста полировала ногти, а мисс Райан, как всегда учившая русский, долбила очередную фразу из старого армейского учебника: «Sloo-shaeess-ya ee-lee ya boo-doo streel-yat! Слушайся, или я буду стрелять!»

Единственным, кто остался верен делам, был Лайонс.

– От глазения за окошко денег не прибавится, – твердил он, угрюмо печатая на машинке очередной заголовок: «Шоу-поездом – в Ленинград».

В семь часов вечера, когда прочие отправились на третий за день раунд йогурта и газировки с малиновым сиропом, я остался в купе и поужинал шоколадкой «Херши». Мне казалось, что мы с Тверп – одни в вагоне, но потом мимо двери прошел один из министерских переводчиков, Генри, лопоухий молодой человек ростом с ребенка, – прошел туда, потом обратно, всякий раз бросая на меня взгляд, исполненный любопытства. Ему явно хотелось заговорить, но мешали застенчивость и осторожность. После очередной рекогносцировки он все-таки зашел – как выяснилось, с официального боку.

– Ваш паспорт, – потребовал он с резкостью, которой часто прикрываются застенчивые люди.

Он сел на полку мисс Тигпен и начал изучать паспорт сквозь очки, все время съезжавшие на кончик носа; они были ему велики, как всё – от лоснящегося черного пиджака и расклешенных брюк до стоптанных коричневых туфель. Я попросил его объяснить, что именно ему нужно, тогда я, наверное, смогу ему помочь.

– Это необходимо, – промямлил он в ответ, и уши его запылали, как горящие угли. Поезд проехал, должно быть, уже несколько миль, а он все перелистывал паспорт, как мальчуган, разглядывающий альбом с марками; тщательно проверил памятки, оставленные на страницах иммиграционными властями, но больше всего его заинтересовали данные о профессии, росте, цвете кожи и дате рождения.

– Здесь правильно? – спросил он, указывая на дату рождения.

– Да, сказал я.

– У нас три года разницы, – продолжал он. – Я младший – младше? – я младше, спасибо. Но вы много видели. Да. А я видел Москву.

Я спросил, хотелось ли ему поездить по свету. В ответ последовала странная серия пожиманий плечами и неких суетливых движений, которые он производил, сжавшись внутри своего костюма, и которые означали «да… нет… может быть». Потом он поправил очки и сказал:

– Мне некогда. Я работяга, как он и он. Три года – может случиться, на моем паспорте тоже будет много печатей. Но я довольствуюсь сценичностью – нет, сценой – в воображении. Мир везде один, но здесь, – он постучал по лбу – и здесь, – он приложил руку к сердцу, – переменчивость. Как правильно, переменчивость или перемена?

– И так и так, – ответил я; в его употреблении и то и другое имело смысл.

От стараний, затраченных на лепку фраз, и от избытка стоявших за ними чувств он задохнулся. Немного посидел молча, опершись о локоть, потом заметил:

– Вы похожи на Шостаковича. Правильно?

– Не думаю, – сказал я, – судя по виденным мной фотографиям Шостаковича.

– Мы об этом говорили. Савченко тоже этого мнения, – сказал он тоном, закрывавшим вопрос; кто мы с ним такие, чтобы противоречить Савченко?

С Шостаковича разговор перешел на Давида Ойстраха, знаменитого советского скрипача, недавно гастролировавшего в Нью-Йорке и Филадельфии. Мои рассказы об американских триумфах Ойстраха он слушал так, как будто я расхваливаю его, Генри; сгорбленные плечи расправились, болтавшийся костюм сел на нем как влитой, а каблуки туфель, не достававших до пола, сходились и цокали, цокали и сходились, как будто он плясал джигу. Я спросил, как он думает, будет ли «Порги и Бесс» пользоваться таким же успехом в России, как Ойстрах – в Америке.

– Мне неспособно сказать. Но мы в министерстве надеемся больше вас. Для нас это тяжелая работа, ваша «Порги и Бесс».

Он рассказал, что служит в министерстве уже пять лет, но это его первая служебная командировка. Обычно он шесть дней в неделю просиживает за столом в министерстве («У меня есть мой собственный телефон»), а по воскресеньям сидит дома и читает («Среди ваших писателей очень сильный – Кронин. Но Шолохов сильнее, да?»). «Домом» была квартира на окраине Москвы, где он жил с родителями и, будучи холостым («Моя зарплата еще не равна устремлениям»), спит в одной комнате с братом.

Разговор набирал темп; он съел кусочек шоколадки, он смеялся, каблуки его цокали; и тут я предложил ему в подарок книги. Они стопкой лежали на столе, и взгляд его то и дело на них останавливался. Это был набор дешевых приключенческих романов в ярких обложках, вперемешку с романом Эдмунда Уилсона «На Финляндский вокзал», историей зарождения социализма, и книгой Нэнси Митфорд – биографией мадам де Помпадур. Я сказал, что пусть берет любые, какие хочет.

Он сначала обрадовался. Потом руки его, потянувшиеся было к книгам, заколебались, остановились, и его опять одолел тик; последовали пожимания и съеживания, пока он снова не утонул в глубинах костюма.

– Мне некогда, – сказал он с сожалением.

После чего темы для разговора, по-видимому, иссякли. Он сообщил, что мой паспорт в порядке, и ушел.

Между полуночью и двумя часами ночи «Голубой экспресс» неподвижно стоял на запасном пути недалеко от Москвы. Царивший снаружи холод прокрался в вагоны, создавая на внутренней стороне оконного стекла ледяные линзы; глядя в окно, ты видел лишь расплывчатую призрачность, будто страдал катарактой.

Стоило поезду выехать из Москвы, по вагонам рябью прошло беспокойство; спавшие проснулись и начали квохтать, как куры, обманутые мнимым рассветом; неспавшие налили себе еще по рюмке и обрели второе дыхание.

Мисс Тигпен проснулась как от кошмара, с воплем: «Эрл! Эрл!»

– Нет его, – сказала мисс Райан, которая лежала, свернувшись клубочком у себя на полке, потягивала бренди и почитывала Микки Спиллейна. – Ушел нарушать закон. В соседнем вагоне тайный тонк устроили.

– Не дело это. Эрлу отдыхать бы надо, – недовольно пробурчала мисс Тигпен.

– А ты ему устрой головомойку, – посоветовала мисс Райан. – Пусть только попробует не жениться!

– Нэнси, quelle heure est-il?[39]

– Без двадцати четыре.

В четыре мисс Тигпен опять осведомилась о времени; в десять минут пятого – опять.

– Побойся бога, Хелен. Либо купи часы, либо прими обливион.

Мисс Тигпен рывком откинула одеяло:

– Все равно не засну. Лучше оденусь.

На выбор туалета, косметики и духов ушло час двадцать пять минут. В пять тридцать пять она надела шляпу с пером и вуалеткой и уселась на полку, совершенно одетая, за исключением чулок и туфель.

– Ума не приложу, как быть с ногами. Еще отравишься! – сказала она.

Ее страхи объяснялись тем, что русские направили дамам из труппы циркуляр по вопросу о нейлоновых чулочных изделиях. В условиях сильного холода, объявлялось в нем, нейлон имеет тенденцию разлагаться, что может привести к нейлоновому отравлению. Мисс Тигпен растирала голые ноги и причитала:

– Куда мы едем? Что это за место, где чулки у дамы распадаются прямо на улице и могут ее убить?

– Плюнь, – сказала мисс Райан.

– Но русские…

– Да откуда, к черту, им знать? У них нейлоновых чулок отродясь не было. Вот и болтают.

Джексон вернулся в купе в восемь утра.

– Эрл, – сказала мисс Тигпен, – это ты так будешь себя вести, когда мы поженимся?

– Любонька, – ответил он, устало забираясь на полку, – твой котик отмяукал. У него теперь ноль целых ноль десятых. Убл-и-ду до нитки.

Мисс Тигпен не проявила никакого сочувствия.

– Эрл, не смей спать. Мы, можно сказать, приехали. Хоть капельку поспишь – будешь выглядеть пугалом.

Джексон что-то пробурчал и с головой укрылся одеялом.

– Эрл, – негромко произнесла мисс Райан, – ты знаешь, конечно, что на вокзале будут снимать кинохронику?

В рекордно короткий срок Джексон побрился, переменил рубашку и облачился в шубу цвета тянучки. Он оказался также владельцем сделанной на заказ мягкой шляпы из того же меха. Всовывая руки в перчатки с отверстиями, являвшими миру его перстни, он инструктировал невесту, как вести себя перед кинокамерами.

– Заруби себе на носу, сестренка, фотографы нам ни к чему. Зряшная трата времени. – Он поскреб кольцами окошко и глянул наружу; было пять минут десятого и по-прежнему темно: не лучший фон для фотографий. Но через полчаса тьма превратилась в серо-стальную мглу и обозначилась голубизна падавшего легкого снега.

По вагонам прошел представитель министерства Саша, стуча в двери купе.

– Леди и джентльмены, через двадцать минут мы прибываем в Ленинград.

Я закончил одеваться и протиснулся в битком набитый коридор, где волнение набирало скорость с каждой минутой, как колеса поезда. К высадке была готова даже Тверп, закутанная в шаль и покоившаяся в объятиях мисс Путнэм. Но самой готовой была миссис Гершвин, топорщившаяся норковым мехом и унизанная брильянтами. Кудряшки ее очаровательно выглядывали из-под полей роскошной собольей шапки.

– А-а, шляпа, солнышко? Купила в Калифорнии. Приберегала для сюрприза. Нравится, да? Какой вы душка, солнышко. Солнышко… – сказала она, и во внезапно наступившей тишине голос ее прозвучал неожиданно громко, – приехали!

Секунда потрясенного неверия – и все начали, толкаясь, протискиваться в тамбур. Грустноглазого проводника, поместившегося там в надежде на чаевые, притиснули к стене, даже не заметив. Напрягая каждый мускул, как скаковые лошади, Джексон и Джон Маккарри маневрировали у выхода, сражаясь за право выйти первым. Маккарри потяжелее, и когда двери открылись, первым оказался он.

Он шагнул прямо в серую толпу, на вспышку фотоаппарата.

– Господь с вами, – сказал он женщинам, наперебой совавшим ему букеты. – Господь с вами, тупоголовенькие.

«Когда мы приехали, вокруг летало множество птиц, черных и белых, – писал позднее в дневнике Уорнер Уотсон. – Белые называются sakaros. Записываю это для знакомых любителей птиц. Нас встретило множество приветливых русских. Женщинам и мужчинам из труппы дарили цветы. Интересно, где они их взяли в это время года. Букетики жалкие, как будто собранные детьми».

Мисс Райан, которая тоже вела дневник, записала: «Официальная приветственная группа состояла из великанов-мужчин и задрипанных дам, одетых для встречи гроба, а не театральной труппы (черные пальто, серые лица), но, может, это и была встреча гроба. Мои дурацкие пластиковые галоши все время спадали, так что невозможно было протолкаться сквозь кучу микрофонов и кинокамер, а также людей, сражавшихся за подступы к тому и другому. Брины были тут как тут, Роберт – еще не проснувшийся; зато Вильма – сплошная улыбка. В конце перрона тусклыми латунными буквами блеснуло слово „Leningrad“ – и тут только я поняла, что это не сон».

Поэтесса Хелен Вольферт сочинила для своего дневника длинное, подробное описание. Вот отрывок: «Мы шли по платформе к выходу, а по обе стороны стояли колонны аплодировавших людей. Когда мы вышли на улицу, к нам кинулась толпа зрителей. Полицейские отпихивали их, чтобы дать нам пройти, но люди пихались в ответ с не меньшей силой. Актеры ответили на суетливое тепло встречи изящной любезностью, экспансивностью и чуткостью. Русские в них просто влюбились, и неудивительно: я сама в них влюблена».

К этим записям следует, пожалуй, сделать несколько примечаний. Те, кого мисс Райан называет «великанами-мужчинами и задрипанными дамами», были сто, а то и больше ведущих ленинградских актеров, которым поручили устроить встречу. Поразительно, но им не сказали, что труппа, занятая в «Порги и Бесс», – негритянская; и пока они меняли озадаченное выражение лиц на приветственное, половина труппы уже вышла из вокзала. «Толпа зрителей», отмеченная миссис Вольферт, состояла из рядовых граждан, чье присутствие было вызвано появившейся накануне в «Известиях» заметкой следующего содержания: «Завтра утром в Ленинград прибывает поездом на гастроли американская оперная труппа. Здесь намечены их выступления». Кстати, эти две строчки были первым сообщением в советской печати о бриновском начинании; но, несмотря на краткость, заметка оказалась настолько интригующей, что привлекла добрую тысячу ленинградцев, которые забили вокзал, теснились на лестнице и выплескивались на улицу. Что касается «суетливого тепла», поразившего миссис Вольферт, то я ничего такого не заметил. Там и сям действительно вспыхивали негромкие аплодисменты, но вообще толпа, как мне показалось, созерцала выходивших из дверей исполнителей в каком-то бездонном молчании, в почти кататонической застылости. Невозможно было понять, что они думают о триумфальном шествии американцев – миссис Гершвин, нагруженная букетами, как новобрачная; крохотный Деви Бей, на ходу танцевавший импровизированную Сьюзи-Кью; Джексон, по-королевски помахивавший толпе, и Джон Маккарри, поднявший над головой кулаки, как боксер на ринге.

Но хоть на лицах русских и невозможно было ничего прочесть, у официального историка труппы Леонарда Лайонса мнение сложилось, и очень четкое. Обозрев всю сцену с видом профессионала, он покачал головой:

– Никуда не годится. Зрелищности никакой. Знай Брин свое дело, мы бы вышли из поезда с пением!

Часть вторая

Музы слышны

Ленинградская премьера «Порги и Бесс», которой, по общему мнению, предстояло прогреметь на весь мир, была назначена на 26 декабря. Таким образом, на подготовку и репетиции оставалось пять дней – предостаточно, учитывая, что труппа уже почти четыре года разъезжала по свету. Но режиссер и продюсер спектакля Роберт Брин все поставил на то, что публика, собравшаяся на ленинградскую премьеру, увидит идеальное исполнение негритянской оперы. И сам Брин, и его энергичная партнерша-жена Вильва, и их ассистент, мягкий, но до чрезвычайности нервный Уорнер Уотсон, ни минуты не сомневались, что русских эта музыкальная сказка «собьет с ног», что они «такого не видели». Сторонние наблюдатели, даже вполне благожелательно настроенные, были в этом далеко не убеждены. Словом, куда ни кинь, а для американцев, как и для их русских спонсоров, вечер премьеры обещал быть одним из самых напряженных. До премьеры оставалось еще почти четверо суток; и когда заказные автобусы доставили исполнителей в гостиницу «Астория», накопившееся нервное напряжение сказалось в дележе номеров.

«Астория», расположенная на бескрайней Исаакиевской площади, – интуристская гостиница. Иначе говоря, она подчиняется советскому министерству, ведающему всеми гостиницами, где позволено останавливаться иностранцам. «Асторию» подают, и не без оснований, как лучшую гостиницу Ленинграда. Некоторые считают ее российским «Рицем». Но она и не думает соответствовать западному представлению об отеле люкс. Одна из немногих ее уступок этому представлению – помещение рядом с вестибюлем, рекламирующее себя как Institut de Beaute[40]. Там постояльцам предлагаются Pedicure, Manicure и Coiffure pour Madame[41]. Крапчатой белизной стен и зубодробильными приспособлениями Institut напоминает клинику для бедняков, где заправляют не отличающиеся чистотой сестры, а coiffure, которую получит здесь madame, превратит ее волосы в идеальный «ежик» для сковородок. Рядом находится трио переходящих один в другой ресторанов, громадных пещер, не более радостных, чем самолетные ангары. Тот, что в центре, – самый модный ресторан Ленинграда. Там ежевечерне, с восьми до полуночи, оркестр играет русский джаз для местного haut monde[42], который, как правило, не танцует, а угрюмо сидит за столиками, считая пузырьки грузинского шампанского в липких бокалах. За низким прилавком в холле находится контора «Интуриста»; столы расставлены так, что дюжине служащих все видно, и это облегчает их задачу – следить за приходами и уходами постояльцев. Задачу эту еще более упростили, а то и решили на сто процентов, поместив на каждом этаже дежурную – недреманное око, бодрствующее от зари до зари, никому не дающее уйти, не оставив ключа, и непрерывно, как компостер, записывающее приходы и уходы в толстенный гроссбух. Гудини, может, и сумел бы от нее ускользнуть, но как – неясно, поскольку стол ее обращен одновременно к лестнице и к лифту, старинной, скрипящей на тросах птичьей клетке. Имеется, правда, неохраняемая задняя лестница, ведущая из верхних этажей в отдаленный боковой холл. Для тайного гостя или для постояльца, желающего уйти незамеченным, это вроде бы идеальный путь. Но это только кажется: лестница сверху донизу забаррикадирована деревянными заборчиками, к которым приставлены для верности старые кушетки и armoires[43]. Вполне допускаю, что руководству гостиницы просто некуда девать всю эту мебель: во всяком случае, в номерах для нее не нашлось места. Среднее обиталище в «Астории» напоминает викторианский чердак, где проживает бедный родственник, погребенный под ненужными семье вещами. Мириады романтических мраморных статуй и статуэток; тусклые лампы под тюлевыми абажурами, напоминающими балетные пачки; столы, множество столов, покрытых восточными коврами; бездна стульев; плюшевые кушетки; armoires, в которых умещается пароходный сундук; стены, пестрящие картинами в позолоченных рамах, с изображениями фруктов и сельских идиллий; кровати, скрытые в пещерных альковах за отсыревшими бархатными портьерами; и все это втиснуто в гробовое, непроветриваемое пространство (зимой окна не открываются, да никто бы и не стал их открывать) размером в четыре поездных купе. Есть в гостинице и роскошные пяти- и шестикомнатные апартаменты, но обставлены они точно так же, только еще изобильнее.

Тем не менее участники «Порги и Бесс» отнеслись к «Астории» в высшей степени одобрительно: они ожидали «настолько худшего», а комнаты у них, как оказалось, «уютные», «не без приятности» и, как выразился понимающий в этом «рекламщик» труппы Виллем Ван Лоон, «битком набитые модерном. Во дают!». Но когда артисты впервые переступили порог гостиницы и смешались в холле с китайскими сановниками и казаками в сапогах до колен, оказалось, что вступить во владение этими комнатами в некоторых случаях – дело отдаленное и спорное.

«Астория» распределила комнаты, и в первую очередь номера люкс, на основе иерархии или отсутствия таковой, которая многих обозлила. Согласно теории Нэнси Райан, русские исходили из зарплатной ведомости Эвримен-оперы: «Чем меньше зарабатываешь, тем больше комнату получаешь». Так это или нет, но ведущие исполнители, а также выдающиеся личности, прибывшие в качестве гостей компании, сочли «смехотворным» и «чокнутым, точно чокнутым», что рабочих сцены и костюмеров, плотников и монтеров сразу же повели в номера люкс, тогда как «серьезные люди» должны были довольствоваться чуланами на задворках.

– Они что, издеваются? – спрашивал Леонард Лайонс.

Серьезные основания для недовольства были у другого гостя компании, нью-йоркского финансиста Германа Сарториуса: ему вообще не дали комнаты. Не дали таковой и миссис Гершвин. Она сидела в холле на чемоданах, а вокруг суетились Вильва Брин и Уорнер Уотсон.

– Не тушуйся, детка, – убеждала миссис Брин, прилетевшая днем раньше и воцарившаяся с мужем в шестикомнатном номере, полном асторийского великолепия. – Русские туповаты, кое-что путают, но потом все становится на свои места. Ты вспомни, как я в Москву ездила. – Имелась в виду поездка в октябре прошлого года, в связи с нынешним турне. – Девять дней ушло на двухчасовую работу. Но все получилось чудесно.

– Точно, Ли, – вторил Уотсон, смятенно ероша свой седеющий ежик. – Точно, детка, мы эту комнату точно заарканим.

– Солнышко, я всем довольна, солнышко, – уверяла их миссис Гершвин. – Все думаю, как потрясающе, что мы здесь.

– Подумать только, нам это удалось, – сказала миссис Брин, лучезарно улыбаясь всем вокруг. – И какие дивные, чудные, очаровательные люди. Правда же, чудно было, когда поезд пришел?

– Чудно, – согласилась миссис Гершвин, глянув на кучу засыхающих букетов, врученных ей на вокзале.

– И гостиница дивная, правда ведь?

– Правда, Вильва, – сказала миссис Гершвин без всякого выражения, как будто восторги подруги начали ее утомлять.

– У тебя будет дивная комната, Ли, – заверила миссис Брин.

– Не понравится – поменяем, – добавил Уотсон. – Только скажи, что нужно, и мы это живо заарканим.

– Перестань, лапушка. Это неважно. Не имеет ни малейшего значения. Лишь бы куда-нибудь поселили – я и не подумаю переезжать, – сказала миссис Гершвин, которой суждено было в последовавшие дни трижды потребовать, чтобы ей сменили комнату.

Все это время представители Министерства культуры, во главе с грозным шестифутовым великаном Савченко, умасливали, поддакивали и обещали, что каждому достанется именно та комната, какой он заслуживает.

– Терпение, – умоляла пожилая переводчица мисс Лидия. – Не берите в голову. Комнат у нас полно. Никто не останется на улице.

На что Нэнси Райан сказала, что с удовольствием побродила бы по улицам, и предложила мне пойти прогуляться.

Исаакиевскую площадь окаймляет с одной стороны канал, который, подобно заледенелой Сене, ниточкой вьется через весь город, с другой – Исаакиевский собор, где теперь располагается музей. Мы направились к каналу. Небо было бессолнечно-серым, и в воздухе вились снежинки – летучие крошки, бирюльки, то плававшие, то вихрем носившиеся взад-вперед, как игрушечные хлопья в хрустальном шаре. Стоял полдень, но на площади не было особого движения – лишь одна-две машины да автобус с зажженными фарами. Зато по заснеженным мостовым то и дело змеились запряженные лошадьми сани. По набережной беззвучно скользили лыжники, проходили матери, таща младенцев на саночках. Повсюду, как дрозды, носились на коньках школьники в черных пальто и меховых шапках. Двое из них остановились и уставились на нас. Это были девочки-двойняшки лет девяти, в кроличьих шубках и синих бархатных капорах. У них была одна пара коньков на двоих, но, держась за руки и двигаясь в такт, они умудрялись прекрасно катить каждая на одном коньке. Их красивые карие глаза глядели на нас недоуменно, как будто пытаясь понять, чем мы непохожи на остальных. Одеждой? Помадой на губах мисс Райан? Мягкими волнами ее завитых белокурых волос? В России иностранец быстро привыкает к легкой морщинке между бровями прохожего, которого что-то – непонятно что – в тебе смутило, и он останавливается, всматривается, несколько раз оглядывается, а иногда, повинуясь непонятной силе, поворачивает и идет за тобой. Вот и двойняшки вслед за нами поднялись на перекинутый через канал мостик и продолжали глазеть, когда мы остановились поглядеть на открывавшийся с моста вид.

Канал – в сущности, заснеженная канава – служил площадкой для игр детям, чьи пронзительные крики и смех вместе с колокольным звоном далеко разносились резким, пронизывающим ветром с Финского залива. Обледенелые скелеты деревьев сверкали на фоне строгих дворцов, строем стоявших вдоль набережной до самого Невского. Ленинград, второй по величине и самый северный из крупных городов Советского Союза, строился в угоду царям, а царям по вкусу была французская и итальянская архитектура. Этим объясняется не только стиль, но и расцветка дворцов по берегам Невы и в других старых районах. Преобладают черные и серые парижские тона, но то тут, то там внезапно врывается горячая итальянская палитра: ярко-зеленый, охряной, голубой. Некоторые дворцы превращены в жилые дома, но преобладают учреждения. Петр Первый, высоко ценимый нынешним режимом за то, что ввел на Руси науки, вероятно, одобрил бы мириады телевизионных антенн, осевших, как сонм металлических насекомых, на крыши некогда имперского города.

Мы спустились с мостика, забрели в открытые чугунные ворота и очутились в пустом дворе голубого палаццо. Это оказался вход в лабиринт переходивших друг в друга дворов, соединенных сетью аркад, туннелей и узких, спящих под снегом улочек, чье безмолвие нарушалось лишь цоканьем копыт лошадей, тащивших сани, колокольным звоном да еще хихиканьем двойняшек, неотступно следовавших за нами.

Холод действовал как наркоз: постепенно внутри у меня все так застыло, что можно было делать полостную операцию. Но мисс Райан ни за что не хотела возвращаться.

– Это же не просто так – мы в Санкт-Петербурге, господи боже ты мой! – твердила она. – Мне надо увидеть сколько смогу, а то потом крышка. Знаешь, что я потом буду делать? Сидеть безвылазно в гостинице и печатать Бринам всякую ерунду.

Впрочем, видно было, что долго ей не продержаться: лицо у нее стало багровым, как у пьяницы, на носу появилось белое пятнышко. Еще несколько минут – и она согласилась пуститься на поиски «Астории».

Беда в том, что, как выяснилось, мы заблудились. Последовало кружение по одним и тем же улицам и дворам, до безумия смешившее двойняшек: они просто зашлись от хохота, обняв друг друга, когда мы набрели на старика, коловшего дрова, и стали умолять показать нам дорогу, размахивая руками, как стрелками компаса, и вопя: «Астория! Астория!» Дровосек ничего не понял; он отложил топор и пошел с нами на угол, где велел повторить представление для троих его грязнолицых приятелей. Те поняли не больше его, но куда-то нас повели. По дороге к нам из любопытства присоединились долговязый парнишка со скрипкой и женщина – по-видимому, мясник, так как поверх пальто на ней был забрызганный кровью фартук. Русские гомонили и препирались между собой; мы решили, что нас ведут в милицию, но было наплевать – лишь бы там топили. К этому моменту пленки у меня в носу смерзлись, ресницы начали слипаться от холода – но я все же углядел, что мы вдруг снова оказались на мостике. Мне хотелось схватить мисс Райан за руку и помчаться что было сил, но она заявила, что за проявленную верность наша свита заслуживает узнать разгадку тайны. Вся процессия в полном составе, от дровосека до скрипача, во главе с двойняшками, катившими впереди, как гаммельнские крысоловы, прошествовала через площадь к дверям «Астории». Там они окружили интуристский лимузин и стали допрашивать о нас водителя, а мы вбежали внутрь и рухнули на скамью, вбирая теплый воздух в легкие, как водолазы, долго пробывшие под водой.

– Вы, кажется, ходили гулять, – заметил проходивший мимо Леонард Лайонс и, понизив голос, спросил: – За вами кто-нибудь шел?

– Да, – ответила мисс Райан. – Толпы.

В холле вывесили доску для объявлений. К доске было прикноплено расписание репетиций, а также список развлечений, запланированных советскими хозяевами, – балетные и оперные спектакли, поездка на новом ленинградском метро, поход в Эрмитаж и рождественская вечеринка. Под заголовком «без опоздания» указывались также часы кормления, которые, из-за того что в России утренние спектакли начинаются в 12.00, а вечерние – в 20.00, выглядели так: завтрак 9.30 утра, второй завтрак 11.00, обед 17.00, легкий ужин 23.30 вечера.

Но в 17.00 того, первого вечера я блаженствовал в горячей ванне, и мне не хотелось беспокоиться об обеде. В ванной комнате в предоставленном мне номере на третьем этаже были облупленные зеленовато-желтые стены, холодная батарея и сломанный унитаз, громыхавший как горный поток. Ванна, примерно 1900 года рождения, была усеяна пятнами ржавчины, а из кранов лилась вода цвета йода; но она была горячей, в ней изумительно было париться, и я грелся, лениво размышляя о том, что происходит внизу, в мрачном ресторане, и угощают ли наконец труппу икрой с водкой, шашлыком и блинами в сметане. (Самое смешное, что, как выяснилось впоследствии, им подали точно то же, что в поезде: йогурт, газировку с малиновым сиропом, бульон и панированные телячьи котлеты с горошком и морковью.) Мою дремоту прервал телефон. Какое-то время я не мешал ему звонить, как когда лежишь в ванне у себя дома; потом сообразил, что тут не дом, и вспомнил, как, глядя на телефон, думал, насколько это мертвый для меня предмет в России, абсолютно бесполезный, как если бы у него был перерезан провод. Голый, оставляя ручьи на полу, я взял трубку, и голос мисс Лидии сказал, что мне звонят из Москвы. Телефон стоял на столе у окна, а внизу с пением маршировал полк солдат, и когда Москва оказалась на проводе, почти ничего не было слышно из-за рокота голосов. Звонил человек, которого я никогда в жизни не видел, – корреспондент «Юнайтед пресс» Генри Шапиро.

– Что там происходит? Есть материал?

Он сообщил, что собирался в Ленинград ради «крупного материала» – премьеры «Порги и Бесс», но не смог приехать, так как должен освещать «другое открытие» – Верховного Совета, – которое состоится в тот же вечер в Москве. Поэтому Генри был бы благодарен, если бы я позволил ему позвонить в понедельник после премьеры и рассказал, «как все прошло, как было на самом деле». Я обещал, что постараюсь.

Звонок и шок от стояния голым в холодной комнате вернули меня к реальности. Труппа собиралась на балет, и я начал одеваться.

Тут была загвоздка. Брины постановили, что мужчины должны быть во фраках, а дамы – в полудлинных вечерних платьях.

– Это говорит об уважении, – объяснила миссис Брин, – и вообще, мы с Робертом любим, чтобы все было «гала».

Оппозиционные круги утверждали, что бриновский декрет сделает их посмешищем в стране, где никто не носит фраков и вечерних туалетов ни по какому случаю. Я выбрал компромиссный вариант – серый фланелевый костюм и черный галстук. Одеваясь, я расхаживал по комнате и поправлял изображения цветов и фруктов, которыми были увешаны стены. Все картины несколько покосились после инспекции Леонарда Лайонса, который был убежден, что асториевские номера полны микрофонов. Большинство исполнителей разделяло его мнение – и это неудивительно, поскольку, как сообщили на берлинском инструктаже двое дипломатов из американского посольства в Москве, в России нужно «исходить» из того, что комнаты прослушивают, а письма вскрывают. Да и Брин, назвавший советы дипломатов чепухой, нечаянно подогрел подозрения труппы, выразив надежду, что, кто бы что ни думал, в письмах мы будем просто писать, какая «интересная» страна Россия и как нам тут «весело». Некоторые считали, что он сам себе противоречит: зачем бы этого требовать, если бы он, как и все, не считал, что мы живем в атмосфере микрофонов и пара над чайниками?

На пути к выходу я передал ключи от номера дежурной по этажу, пухлой, бледной женщине с кукольной улыбкой, которая записала в книге «224 – 19.00», номер комнаты и время отбытия.

Внизу бушевал скандал. Участники труппы, разодетые и готовые к выходу, застыли в позах ужаса и стыда, как фигуры в живой картине, а посередине здоровенный, быкоподобный Джон Маккарри топал ногами и вопил:

– Да пусть они провалятся! Не буду я платить черт знает кому семь с половиной баксов, чтобы посидели с ребенком!

Маккарри возмущался ценой, которую запросила русская няня за то, чтобы посидеть с его четырехлетней дочкой, пока они с женой будут смотреть балет. «Интурист» предоставил родителям шестерых детей-участников труппы целый комплект нянь по цене тридцать рублей в час; они договорились о няне даже для Тверп, собачки костюмерши. Тридцать рублей, по курсу четыре к одному, равняется 7,50 доллара, сумма немалая; но для русского покупательная способность тридцати рублей – 1 доллар 70 центов, так что русские, имевшие в виду всего лишь эту скромную сумму, никак не могли понять, почему беснуется Маккарри. Савченко от негодования порозовел, а мисс Лидия побелела. Брин сказал Маккарри какую-то резкость, после чего жена исполнителя, застенчивая женщина с вечно опущенными глазами, промолвила, что, если ее муж будет так милостив замолчать, она останется дома с девочкой. Уотсон и мисс Райан вытолкали артистов из холла и запихнули в автобусы, заказанные на все дни нашего ленинградского проживания.

Позднее Брин извинился перед Савченко за «поведение» некоторых участников труппы. Извинение относилось не только к инциденту с Маккарри. В контракт между Министерством культуры и Эвримен-оперой не входило бесплатное спиртное, и Савченко был в большом горе, так как значительное число лиц заказывало напитки в номер и отказывалось за них платить, причем некоторые дрались с коридорными и осыпали их оскорблениями. Кроме того, до сведения Савченко дошло, что американцы обзывают его и его сотрудников «шпионами». Брин назвал это «неоправданным и возмутительным», и Савченко принял извинения, сказав:

– Ну конечно, приходится ожидать, что в такой большой труппе будут и такие, которые не на высоте.

Балет шел в Мариинском театре, переименованном (хотя никто его так не называет) в Кировский, в честь старого революционера и друга Сталина, чье убийство в 1934 году, говорят, положило начало массовым процессам. Здесь дебютировала прима-балерина Большого театра Галина Уланова, и советские критики до сих пор считают ленинградскую труппу оперы и балета первоклассной. Если не считать венецианского, XVIII века Фениче, на который Мариинка похожа своим размером, убранством и отоплением, это самый красивый театр, какой я видел в жизни. К сожалению, старые кресла заменены деревянными, как в школе, и их некрашенность неприятно контрастирует с изысканными серебристо-серыми тонами мариинского рококо.

В театре было холодно, но, невзирая на это, всем, в том числе и дамам, пришлось оставить пальто в гардеробе; даже миссис Гершвин вынуждена была расстаться со своей норкой, ибо в России считается крайне некультурным, nye kulturni, входить в пальто в театр, ресторан, музей и т. п. Больше всего пострадала от этого мисс Райан. Высокая, яркая блондинка, она была в платье с открытыми плечами, искусно подчеркивавшем изгибы ее фигуры; и когда она, покачивая бедрами, шла по проходу, взгляды мужчин поворачивались к ней, как цветы к солнцу. Вообще появление труппы невероятно взбудоражило публику. Люди вставали с мест, чтобы получше разглядеть американцев, с их фраками, шелками и блестками. Особым вниманием пользовались Эрл Брюс Джексон и его невеста Хелен Тигпен. Они сидели в императорской ложе, где имперский герб заменен серпом и молотом, и Джексон, свесив руку за перила, чтобы видны были его перстни – по одному на каждом пальце, – неторопливо поводил головой то вправо, то влево, как королева Виктория.

– Я умру от холода, если не сгорю со стыда, – сказала мисс Райан. – Ты погляди, они думают, что я выгляжу непристойно.

Действительно, не приходится отрицать, что во взглядах русских женщин на обнаженные плечи мисс Райан был оттенок осуждения.

– Говорила я Вильве, незачем расфуфыриваться, – сказала миссис Гершвин, на которой было вполне подобающее случаю зеленое выходное платье. – Так и знала, что мы будем посмешищем. Все, солнышко, это в последний раз. Но, вообще-то, в чем нам ходить? – И она огляделась вокруг, как будто ища хоть намек на моду среди унылой, бесформенной публики. – Я ничего не привезла некрасивого.

На ряд впереди сидела девушка с волосами, не заплетенными в косы и не свернутыми в угрюмый веревочный жгут; она была подстрижена «под мальчика», что очень подходило к ее занятному, как у фавна, лицу. На ней была черная шерстяная кофточка, на шее нитка жемчуга. Я показал на нее мисс Райан.

– Да я же ее знаю! – воскликнула мисс Райан. – Она с Лонг-Айленда, мы вместе учились в Радклифе! Присцилла Джонсон!

Девушка повернулась к нам, близоруко сощурившись.

– Господи помилуй, Присцилла, что ты здесь делаешь?

– Бог ты мой, вот это да, Нэнси, – сказала девушка, поправляя мальчишескую челку. – А ты что здесь делаешь?

Мисс Райан объяснила, и девушка, которая, как выяснилось, тоже живет в «Астории», сообщила, что ей дали долгосрочную визу в СССР для изучения русского права – предмета, который интересовал ее еще в радклифовском колледже, где она и выучила русский язык.

– Но, солнышко, как можно изучать русское право? – спросила миссис Гершвин. – Оно же все время меняется!

– Бог ты мой. Ха-ха, – сказала мисс Джонсон. – Вообще-то, я не только этим занимаюсь. Еще подготавливаю что-то вроде исследования Кинси. Жутко интересно.

– Еще бы, – сказала мисс Райан. – Один сбор материала чего стоит…

– А-а, это легче легкого, – заверила ее мисс Джонсон. – Я просто в разговоре все время сворачиваю на секс. И что русские о нем думают – вы бы просто упали. Бог ты мой, Нэнси, сколько мужчин имеют любовниц! Или хотели бы иметь. Я пишу статьи для «Вог» и «Харпер Базар». Им это должно быть интересно.

– Присцилла просто гений, – шепнула мне мисс Райан, но тут стали гаснуть люстры и дирижер поднял палочку.

Балет, трехактный с двумя антрактами, назывался «Корсар». В среднем советском балете главное не танцы, а пышность постановки; и «Корсар», хотя и далеко не главная вещь в репертуаре, требует не меньше перемен декораций, чем ревю в «Радио-сити» или «Фоли-Бержер» – театрах, где «Корсар» был бы как дома, разве что первому не подошел бы уровень хореографии, а второй никогда бы не потерпел танца рабынь, закутанных до самого горла. По сюжету «Корсар» очень напоминает «Бахчисарайский фонтан», поэму Пушкина, которую балет Большого театра раздул до одного из своих призовых экспонатов. В «Фонтане» татарский варвар-военачальник похищает юную аристократку и держит у себя в гареме, где в течение трехчасового спектакля с ней происходит множество устрашающих приключений. В «Корсаре» примерно такие же испытания претерпевает сестра-близнец этой девушки: она становится жертвой кораблекрушения (изумительно воспроизведенного, с громом, молнией и потоками воды, низвергающимися на тонущее судно), и ее похищают пираты, после чего в течение трех часов происходит то, о чем я уже говорил. Обе эти сказки, как и бесчисленное множество других, говорят о том, что нынешний советский театр полагается главным образом на легенды и вымысел; и для современного автора, стремящегося выйти за ворота пропагандистского садика, единственная безопасная тропа ведет в лес волшебной сказки. Но даже и фантастическое требует подпорок реального, напоминаний об узнаваемом, человеческом; без этого нет ни жизни, ни искусства, и именно отсутствием того и другого нередко отличается советский театр, считающий, по-видимому, что и то и другое можно заменить трюками, эффектами и техническими чудесами.

Министерство культуры любит хвастаться, что Россия – единственная страна, где населению близка настоящая культура, и реакция публики на «Корсара» это подтверждала: каждая сцена, каждый сольный номер вызывали взрыв аплодисментов, от которых тряслись люстры.

Американцы тоже были в восторге.

– Изумительно, просто мечта, – говорила в антракте миссис Брин миссис Гершвин в кафе-гостиной.

Ее муж тоже похвалил балет. Однако в глазах Брина, щеголеватого человека с лицом то мальчишески улыбчивым, то бесстрастным а-ля Бастер Китон, мелькало беспокойство, как будто он мысленно сравнивает сценическую изощренность «Корсара» с тремя простыми сменами декораций в «Порги и Бесс». Если все дело в постановочных эффектах, то советскую публику, несомненно, ожидало разочарование.

– Не знаю, мне не понравилось, – строптиво сказала миссис Гершвин, когда Брины отошли поговорить с другой группкой. – У меня просто глаза слипались. И не буду я говорить, что нравится, когда не нравится. Они тебе прямо слова в рот вкладывают.

В этом-то и заключалась сложность положения Бринов. Они жили в постоянном страхе, словно родители, пришедшие в гости с детьми и ежеминутно ожидающие дурного поведения и разбитой посуды.

В кафе-гостиной продавалось пиво, спиртное, газировка с малиновым сиропом, сэндвичи, конфеты и мороженое. Эрл Брюс Джексон сказал, что умирает с голоду:

– Но, приятель, тут мороженое – доллар за лизнуть. А сколько они хотят за вот такусенькую шоколадинку, угадай? Пять с половиной!

Мороженое, которое советские власти рекламируют как домашнее изобретение, стало общенародной страстью в 1939 году, после того как СССР импортировал из Америки оборудование для его производства. Зрители, набившие гостиную, стоя ели мороженое ложечками из бумажных стаканчиков и смотрели, как американцы позируют для неофициальных снимков, балансируя с пивной бутылкой на лбу, демонстрируя шимми или подражая Луи Армстронгу.

Во втором антракте я отправился на поиски мисс Райан и обнаружил, что она, стоя в углу у стены, высокомерно курит сигарету в длинном мундштуке и делает вид, что не замечает одутловатых девушек и свинцоволицых женщин, которые стояли вокруг и, хихикая, обсуждали ее облегающее вечернее платье и голые плечи. Стоявший рядом Леонард Лайонс сказал:

– Ну вот, теперь вы знаете, каково приходится Мэрилин Монро. Вот был бы номер, если бы она приехала! Непременно ей скажу.

– О-о-о-о, – простонала мисс Райан, – полцарства за пальто!

К ней подошел человек лет сорока, чисто выбритый, с достоинством державшийся, с фигурой спортсмена и лицом ученого.

– Мне бы хотелось пожать вам руку, – сказал он почтительно. – Я хочу, чтобы вы знали, с каким нетерпением мы с друзьями ожидаем «Порги и Бесс». Могу вас заверить, что для нас это будет величайшим событием. Некоторым из нас удалось достать билеты на премьеру, – продолжал он. – В числе этих счастливцев и я.

Мисс Райан сказала, что рада это слышать, и отметила его прекрасный английский, который он объяснил тем, что провел военные годы в Вашингтоне, в советской закупочной комиссии.

– Но вы вправду меня понимаете? У меня так давно не было возможности поговорить – даже сердце забилось.

По его пристальному, восхищенному взгляду чувствовалось, что сердце у него забилось не только из-за английского языка. Тут лампы замигали, показывая, что антракт окончен; лицо его опало, и он настоятельно, как будто толкаемый какой-то силой, произнес:

– Пожалуйста, позвольте мне снова вас увидеть. Мне бы хотелось показать вам Ленинград.

Приглашение было обращено к мисс Райан, но из вежливости включало Лайонса и меня. Мисс Райан велела ему позвонить в «Асторию», и он записал на программке наши фамилии, а затем написал свое имя и фамилию для мисс Райан.

– Стефан Орлов, – прочла мисс Райан. – Очень мил.

– Да, – сказал Лайонс, – но он не позвонит. Подумает хорошенько – и струсит.

Было договорено, что после спектакля труппа пойдет за кулисы, знакомиться с артистами. Финальная сцена «Корсара» разыгрывается на палубе корабля, увешанного снастями; и когда американцы скрылись за занавесом, сцена оказалась так забита, что половине танцоров пришлось стоять на палубе и карабкаться на канаты, чтобы увидеть западных коллег. Их встретили аплодисментами, длившимися около четырех минут. Только после этого удалось добиться тишины, и Брин произнес речь, начинавшуюся словами: «Это мы должны вам аплодировать. Ваше волнующее мастерство подарило нам незабываемый вечер, и мы надеемся, что в понедельник сможем хоть немного отплатить за доставленное наслаждение».

Пока Брин, а затем директор театра произносили речи, балерины, в поту, просачивавшемся сквозь грим, прокрались к американским артистам и, округлив намазанные глаза, охая и ахая, разглядывали туфли гостей, трогали их платья, вначале робко, а затем посмелее щупали шелк и тафту. Одна из них протянула руку и обняла исполнительницу по имени Джорджия Берн.

– Господи помилуй, дитятко мое драгоценное, – сказала мисс Берн, сердечная, с прекрасным характером женщина, – да обнимай сколько душе угодно. Приятно, когда тебя любят.

Был уже почти час ночи, когда автобусы тронулись обратно в «Асторию». Места в этих холодильниках на колесах располагались точно так же, как в автобусах на Мэдисон-авеню. Я сидел на длинном заднем сиденье между мисс Райан и мисс Лидией. За окном, желтя снег на пустынных улицах, зимними светлячками мелькали фонари. Мисс Райан, глянув в окно, сказала:

– До чего все-таки красивые эти дворцы под фонарями!

– Да, – сказала мисс Лидия, подавляя сонный зевок, – частные дома очень красивые. – После чего, как будто вдруг пробудившись от сна, добавила: – Бывшие частные дома.

На следующее утро мы с Лайонсом и миссис Гершвин отправились на Невский проспект за покупками. Невский, главная улица Ленинграда, втрое короче Пятой авеню, но вдвое шире; переходить на другую сторону сквозь ряды заносимых на снегу машин – дело опасное, да и бессмысленное, ибо магазины по обе стороны – государственные, торгующие одинаковыми товарами по одинаковым ценам. Охотники за скидками, искатели «чего-нибудь эдакого» на Невском пали бы духом.

Лайонс вышел из дому с мечтой найти «миленькое Фаберже» для оставленной дома жены. После революции большевики продали французским и английским коллекционерам почти все шкатулки и пасхальные яйца, созданные Фаберже для царского развлечения; немногие его работы, оставшиеся в России, выставлены в ленинградском Эрмитаже и в кремлевской Оружейной палате. На международных рынках начальная цена шкатулки Фаберже сегодня – более двух тысяч долларов. Однако все эти сведения не производили на Лайонса ни малейшего впечатления: он был уверен, что сразу же и по дешевке купит «своего» Фаберже в комиссионном магазине. В чем был резон, ибо если бы этот Фаберже существовал, то его можно было бы обнаружить, пожалуй, только в комиссионном магазине – государственной закладной лавке, где человек может тут же, не сходя с места, обратить в наличные остатки таимого семейного достояния. Мы побывали в нескольких таких заведениях, продуваемых сквозняком и отдающих печалью аукционных залов с их «продается-продается – продано». В самом большом из них всю стену опоясывал застекленный прилавок, содержимое которого – страшноватое собрание самых разных предметов – напоминало дадаистский эксперимент. Туфли, сношенные настолько, что в них щемяще угадывалась форма ступни предыдущего владельца, стояли под стеклом аккуратно, рядами, как сокровища – каковыми и являлись, по цене от 50 до 175 долларов за пару; туфли окаймлял набор женских шляп – фривольных колпачков и бархатных «корзин» с громадными полями; далее сюрреалистическое разнообразие и ценность содержимомго взмывали в стратосферу: испорченный веер (30 долл.), использованная пуховка для пудры (7 долл.), янтарный гребень с выломанными зубьями (45 долл.), грязные авоськи (100 долл. и выше), серебряная ручка от зонтика (340 долл.), ничем не примечательные шахматы из слоновой кости, где не хватало пяти пешек (1450 долл.), целлулоидный слон (25 долл.), розовая алебастровая кукла, потрескавшаяся и облезлая, как будто долго лежала под дождем (25 долл.). Все эти предметы, тянувшиеся на многие ярды, были расставлены и пронумерованы с тщательностью, с какой расставляют вещи кого-то умершего и нежно любимого, и это благоговение делало выставку пронзительно горькой.

– Неужто это кто-нибудь покупает? – спросил Лайонс.

Но стоило оглядеться – и оказывалось, что есть люди, которым, за неимением ничего другого, траченный молью веер и серебряная ручка от зонтика кажутся прекрасными, заманчивыми, достойными указанной цены. По российскому календарю до Рождества оставалось еще две недели, но русские предпочитают дарить подарки на Новый год, и комиссионный, как и все остальные магазины на Невском, был битком набит транжирами. Никакого Фаберже Лайонс не нашел, но один закладчик вынул откуда-то уникальную табакерку XIX века – громадный топаз, разрубленный на две половинки и выдолбленный изнутри. Однако не подошла цена – 80 000 долларов, покупателю хотелось чего-нибудь подешевле.

Миссис Гершвин собиралась подарить каждому члену труппы «чудный» рождественский подарок («Они все-таки четвертое Рождество вместе, солнышко, а мне так хочется показать этим чудным людям, как я к ним отношусь»), и ей нужно было кое-что докупить, хотя она притащила из Берлина целый чемодан подарков. Поэтому, с трудом пробившись через толпу («Тут жизнь бьет ключом, ничего не скажешь», – заметил Лайонс), мы зашли к меховщику. Там самым дешевым был соболий жакетик, продававшийся или, скорее, не продававшийся за 11 000 долларов. После этого мы побывали в антикварном магазине, если верить «Интуристу», самом «шикарном» в Ленинграде.

Антиквариатом при ближайшем рассмотрении оказались подержанные телевизоры, ведерко для льда, старый американский электровентилятор, несколько видавших виды бидермайеров и несчетное число картин, изображавших сцены исторического характера, но не значения.

– Чего вы ожидали, лапушка? – спросила меня миссис Гершвин. – Русского антиквариата нет. А что есть, то французское.

В поисках икры мы зашли в два местных «Вандома», магазина деликатесов; там были африканские ананасы, израильские апельсины, китайские ли-чжоу – но икры не было и в помине.

– Ну откуда, откуда я взяла, что рабочие мажут икру на хлеб вместо масла? – убивалась миссис Гершвин. Она, по ее словам, удовольствовалась бы чашкой чая, и это привело нас в советский вариант «Шрафта». Это была подвальная темница, где официантки в сапогах, с бумажными коронами на голове вброд пробирались по залитым мокрой грязью полам, разнося мороженое и неправдоподобные пирожные кучкам угрюмых немолодых женщин. Но миссис Гершвин пришлось обойтись без чая, так как мест не было, даже стоячих.

Пока никто не сделал ни одной покупки. Миссис Гершвин решила попытать какой-нибудь универмаг. По дороге Лайонс, запасшийся фотоаппаратом, то и дело останавливался и снимал продавщиц спичек, вишневощеких девушек, тащивших елки, и цветочные лотки на углах, которые зимой торгуют искусственными розами и бумажными тюльпанами, засунутыми в горшки, как настоящие. Каждая его фотографическая вылазка порождала затор в пешеходном движении и галерею молчаливых зрителей, которые, когда он снимал их тоже, улыбались, а иногда хмурились. В какой-то момент я заметил человека, который маячил среди зрителей, но как бы к ним не относился. Это был крупный кривоносый мужчина, все время державшийся позади. На нем было черное пальто и каракулевая шапка, а пол-лица скрыто громадными темными очками, какие носят лыжники. Не доходя до универмага, я потерял его из виду.

Универмаг напоминал луна-парк. Он состоял из прилавков и альковов, уставленных словно призами из тира: дешевыми куклами, уродливыми самоварами, гипсовыми зверюшками, туалетными наборами в гнездышках из мягкого шелка, каким обивают гробы. Миссис Гершвин едва не стало дурно от запаха протухшего клея, и нам пришлось быстро уйти из отдела кожтоваров и еще быстрее – из отдела парфюмерии. За нами по магазину следовали толпы, и когда в алькове, отданном шляпам, я начал мерить шапки из каракуля, вокруг сгрудилось не меньше тридцати ухмыляющихся, толкающихся русских. Они требовали, чтобы я купил вон ту или вот эту, нахлобучивали одну за другой мне на голову и приказывали продавщице нести еще и еще, пока шляпы не стали падать с переполненного прилавка. Кто-то, наклонившись, поднял с пола упавшую шляпу; это был человек в лыжных очках. Шляпа, которую я выбрал наугад в отчаянной спешке, оказалась не того размера. Эта поделка из фальшивого каракуля стоила 45 долларов; а благодаря сложной системе оплаты, принятой во всех советских магазинах, от последней бакалейной лавочки до ГУМа, на реализацию сделки понадобилось сорок минут. Вначале продавец дает вам квитанцию, и вы несете ее в кассу, где переминаетесь с ноги на ногу, пока кассирша производит вычисления на счетах – метод, несомненно, эффективный, но лучше было бы, если бы какой-нибудь изобретательный советский человек придумал автоматическую кассу; после того как деньги уплачены, кассирша ставит на квитанции штамп, и вы несете ее обратно продавцу, который к этому моменту обслуживает еще пятерых человек; в конце концов он все-таки примет квитанцию, сходит к кассиру для проверки, вернется, выдаст вам покупку и отправит в отдел упаковки, где вы выстоите еще одну очередь. По завершении этого процесса мне была выдана шляпа в зеленой коробке.

– Солнышко, умоляю, – взмолилась миссис Гершвин, когда Лайонс тоже захотел купить шляпу, – не заставляйте нас опять через все это проходить.

Когда мы уходили из магазина, лыжных очков видно не было. Однако вскоре они вынырнули на обочине группки, смотревшей, как Лайонс фотографирует торговцев елками в заснеженном дворе. Там-то я и забыл коробку со шляпой, которую, видимо, поставил на минутку на землю, чтобы похлопать онемевшими руками. Потерю я заметил лишь через несколько кварталов. Лайонс и миссис Гершвин великодушно выразили готовность идти на поиски, но оказалось, в этом нет необходимости – ибо, повернувшись, мы увидели направлявшиеся к нам Лыжные Очки, в его руках болталась зеленая коробка. Он передал ее мне с улыбкой, сморщившей кривой нос. Я едва успел его поблагодарить – он приподнял шляпу и ушел.

– О-хо-хо, подумать только, какое совпадение! – радостно загукал Лайонс, и проницательные глаза его заблестели оживлением. – Ну, от меня-то он не укрылся!

– От меня тоже, – призналась миссис Гершвин. – Но, по-моему, это просто восторг. Чудно, что о нас так заботятся. Чувствуешь себя до того защищенной. Ну правда, лапушка, – она явно решила во что бы то ни стало убедить Лайонса в своей правоте, – ну разве не приятно, что в России нельзя ничего потерять?

После ланча в «Астории» я подымался на лифте к себе в номер вместе с Айрой Вольфертом, бывшим военным корреспондентом, который вроде бы собирался писать для «Ридерз дайджест» статью об Эвримен-опере.

– Только вот никак сюжет не найду, – жаловался Вольферт. – Видишь все одно и то же. А поговорить не с кем. С русскими то есть. У меня прямо клаустрофобия начинается: как только заведешь разговор о политике – сразу все те же обрыдшие фразы. Беседовал я тут с Савченко, он вроде неглупый мужик, ну я его и спрашиваю, это ведь частный разговор, неужто вы вправду верите в то, что говорите об Америке? Ну, вы знаете, он говорил, что у нас всем правит Уолл-стрит. С ними невозможно разговаривать. В этом их соцреализме ни капли реализма. Вчера вот разговариваю с одним русским – не буду называть, из тех, с кем мы познакомились, – так он сует мне записку. Просит позвонить его сестре в Нью-Йорке. Потом встречаю его на улице. Отвожу в переулок и говорю: «Что здесь, черт побери, творится?» А он отвечает: «Все в порядке, но лучше не высовываться». Все в порядке, только он мне записки сует! – Вольферт прикусил курительную трубку и покачал головой. – Ни капли реализма. Сплошная клаустрофобия.

Отворяя дверь номера, я слышал, что внутри звонит телефон. Звонил поклонник мисс Райан Степан Орлов, с которым я познакомился на балете. Он сказал, что звонил мисс Райан, но никто не отвечает. Я посоветовал позвонить в апартаменты Бринов, так как мисс Райан устроила себе офис в одной из их комнат.

– Нет, – ответил он нервным и извиняющимся тоном, – мне не стоит опять звонить. Так сразу. Но когда я смогу повидать Нэнси? И вас? – добавил он тактично.

Я спросил, не зайдет ли он в гостиницу, выпить и поговорить. Последовала пауза, такая длинная, что я решил, что нас разъединили. Наконец он ответил:

– Это не очень удобно. Но, может быть, встретимся, скажем, через час?

– Конечно, – сказал я, – только где?

– Обогните собор. Исакий. Идите, не останавливайтесь, я вас увижу. – И он, не попрощавшись, повесил трубку.

Я спустился к Бринам и рассказал мисс Райан о приглашении. Она очень обрадовалась – я знала, что он позвонит! – но тут же пала духом.

– Мне надо срочно напечатать эту штуку в шести экземплярах, – объяснила она, вставляя в машинку слои бумаги и копирки.

«Штука» оказалась двухстраничным письмом Брина американскому послу в России Чарльзу Болену. Письмо начиналось с благодарности за то, что посол с супругой приедут в Ленинград на премьеру «Порги и Бесс»; но основная часть послания была выдержана в тоне огорченном и недовольном. Дело в том, что совершалось-то советское турне с ведома и согласия американского Госдепартамента, но официально спонсором мероприятия он не был. Более того, финансовую базу турне заложило советское Министерство культуры. Невзирая на это, Брин считал «глубоко огорчительным», что к труппе не приставили кого-нибудь из посольства, кто стал бы свидетелем «ежедневных, ежеминутных личных контактов и стихийных проявлений дружеского тепла». Это, по мнению Брина, было необходимо, если посольство собирается «подготовить об этом беспрецедентном начинании полный и всесторонний отчет, которого все ожидают».

«Необходимость такой документации связана не только с нынешним визитом доброй воли, при всей его важности, но и с культурным обменом в будущем, – писал Брин. – Трудно представить, какие усилия мы предприняли, чтобы все прошло гладко, и какое бесконечное количество мелочей надо предусмотреть, чтобы обмен принес желанные плоды. Такого рода документация призвана отмечать не только успехи, но и аспекты, нуждающиеся в улучшении, а также возможные неудачи».

– Степану нежнейший привет, – наказывала мисс Райан, когда я уходил на свидание. – Если это будет стихийное проявление дружеского тепла, обязательно расскажи, я занесу в бортовой журнал.

Имелся в виду дневник «Порги и Бесс», который вело начальство.

От «Астории» до полуготической массы Исаакиевского собора рукой подать. Я вышел точно в три тридцать – время, назначенное Орловым, – но, выйдя, сразу же увидел Лыжные Очки. У обочины стоял интуристский ЗИС, и впереди сидел этот человек, разговаривая с водителем. Первой моей мыслью было вернуться в гостиницу; это было, вероятно, разумно, поскольку Орлов не хотел, чтобы о нашем рандеву знали. Но потом я решил не торопясь пройти мимо машины и посмотреть, что будет; при этом нервозность и смутное чувство этикета побудили меня кивнуть человеку. Он зевнул и отвернулся. Я пересек площадь и, оказавшись в тени Исаакия, оглянулся. Машины на месте не было. Я побрел вокруг собора, делая вид, что любуюсь им. Делать вид было незачем, тротуары были пусты, но меня не покидало чувство, что я у всех на виду совершаю нечто не вполне законное. Тьма крылом охватила небо, как ворóны, с карканьем кружившие над головой. На третьем круге у меня появились подозрения, что Орлов передумал. Чтобы забыть о холоде, я начал считать шаги, но, насчитав двести шестнадцать, повернул за угол и наткнулся на сцену, от которой ход чисел остановился, как разбитые часы.

Происходило следующее: четверо мужчин в черном стояли против пятого, прижатого к стене собора. Они молотили его кулаками, швыряя вперед и с размаху ударяя корпусом, как американские футболисты, тренирующиеся на резиновой кукле. В сторонке стояла женщина, прилично одетая, с сумкой под мышкой, как будто ожидая, пока приятели закончат деловой разговор. Не будь вороньего карканья, это был бы кадр из немого фильма: никто не издавал ни звука. Когда четверо нападавших отпустили пятого, оставив его распростертым на снегу, они, равнодушно глянув на меня, вместе с женщиной зашагали прочь, не обменявшись ни словом. Я подошел к лежавшему. Это был толстяк, такой тяжелый, что мне было бы его не поднять, и от него разило сивухой так, что скорпионы бы не выдержали. Крови не было, он был в сознании, пытался заговорить и не мог; он смотрел на меня снизу вверх, как глухонемой, пытающийся объясниться глазами.

Подъехала машина с зажженными фарами. По черно-белым клеткам на дверцах я понял, что это такси. Задняя дверца открылась, и меня окликнул Степан Орлов. Наклонившись к нему, я стал объяснять, что произошло, просить помочь человеку, но он спешил, не слушал меня, все время повторял «Садитесь», «Да садитесь же» и наконец, с потрясшим меня бешенством, – «Идиот!». С этими словами он втащил меня в машину. Такси развернулось, и фары высветили лежащего. Пальцы его скребли снег, как щупальца насекомого, безжалостно опрокинутого на спину.

– Прошу прощения, – сказал Орлов уже нормальным голосом, которому сумел придать интонацию искреннего извинения, – но чужие драки… не так уж интересны, понимаете ли. А теперь – удовольствие. Мы идем в «Восточный». – Он упомянул об отсутствии мисс Райан и выразил «глубокое» сожаление, что она не смогла прийти. – Такую девушку, как Нэнси, хочется сводить именно в «Восточный». Прекрасная еда. Музыка. Восточная атмосфера.

При том, какой тайной была обставлена наша встреча, мне показалось странным, что теперь мы едем в такое веселое и публичное место, о чем я ему и сказал. Он обиделся.

– Я ничего не боюсь, но я не полный кретин. «Астория» – горячая точка. Понимаете? Туда ходить не стоит. А так почему бы нам с вами не повидаться? – спросил он сам себя. – Вы – певец, а меня интересует музыка.

Он полагал, что мы с мисс Райан поем в «Порги и Бесс». Я исправил его ошибку, объяснив, что пишу, и это ему не понравилось. В тот момент он закуривал, и губы его, чуть вытянувшиеся, чтобы задуть спичку, затвердели.

– Корреспондент? – спросил он, оставив спичку гореть. Я сказал, что нет, не в том смысле, какой он имеет в виду. Он задул спичку.

– Не выношу корреспондентов, – сказал он предостерегающе, как бы предупреждая, чтобы я не вздумал ему лгать. – Шваль. А американцы, должен сказать, хуже всех. Шваль на швали.

Мне подумалось, что теперь он, может быть, видит ситуацию в менее безобидном свете, и я сказал, что если такси довезет меня куда-нибудь, откуда можно дойти до «Астории», то мы дружески распрощаемся. Он истолковал это как протест против его отношения к американским репортерам.

– Извините, вы меня неправильно поняли. Я восхищаюсь американским народом.

Он объяснил, что годы, прожитые в Вашингтоне, были «незабываемо счастливыми».

– Русские, которые жили в Нью-Йорке, всегда свысока относились к русским, которые жили в Вашингтоне; они говорили: «Дорогой мой, Вашингтон – это так скучно, так провинциально!» – Он сам засмеялся, изобразив grande dame[44]. – Но мне там нравилось. Жара. Американский виски. Ужасно нравилась моя квартира. Откроешь окно, нальешь себе виски, – он как будто заново переживал все это, – сидишь в одном белье, пьешь виски и слушаешь радиолу на полную громкость. И знакомая есть. А то и две. Какая-нибудь да забежит.

«Восточный» – это ресторан при гостинице «Европейская», за углом от Невского. Не представляю себе, почему Орлов утверждал, что там восточная атмосфера, – разве что из-за нескольких иссохших пальм в кадках. Атмосфера если и была, то обескураживающая: грязноватых желто-коричневых стен и полупустых столиков. Орлов был явно не в своей тарелке, то и дело поправлял галстук и приглаживал волосы. Мы шли по пустому пространству для танцев, а четверо музыкантов, стоявших среди пальм и таких же иссохших, как они, выскребали вальс. По лестнице мы поднялись на балкон, где были неприметные кабинки.

– Вы наверняка думаете, что «Астория» шикарнее, – сказал он, когда нас усадили. – Но это для иностранцев и больших снобов. Здесь – для небольших снобов. Я очень небольшой сноб.

Он явно не мог себе позволить походов в «Восточный», и это меня беспокоило. Правда, на нем было пальто с роскошным собольим воротником, шляпа из тюленьей кожи. Но костюм его был из плохого, тонкого материала, а накрахмаленная свежесть белой рубашки почему-то подчеркивала обтрепанные манжеты и воротник. Тем не менее он сделал роскошный заказ, и нам принесли четырехсотграммовый графин водки и громадную порцию икры, которая горкой высилась в серебряной мороженице, обложенная гренками и ломтиками лимона. Мельком вспомнив о миссис Гершвин, я принялся за мягкие, несоленые, жемчужно-серые бусинки, съел все до последней, и Орлов, изумившийся быстроте, с какой это было проделано, спросил, не хочу ли я еще. Я сказал, что больше не смогу, но, поняв, что я смогу, он отправил официанта за добавкой, а сам предложил тост за мисс Райан.

– За Нэнси, – произнес он, осушил стопку, затем, снова ее наполнив, – за Нэнси. Очень красивая девушка, – и, наливая третью, – за красавицу Нэнси. Красивая девушка. Красавица.

От быстрого заглатывания водки его бледное, почти красивое лицо раскраснелось. Он сообщил, что может, не пьянея, выпить «сколько угодно», но постепенное затухание искорки разума в его красивых голубых глазах опровергало это хвастливое заявление. Ему захотелось выяснить, полагаю ли я, что мисс Райан к нему неравнодушна.

– Потому что, – объяснил он с чрезмерной доверительностью, – она очень красивая девушка и мне нравится.

Я сказал, что заметил, что он о ней очень высокого мнения.

– Но вы думаете, я идиот? Потому что мне под сорок и я уже пять лет женат? – Он положил руку на стол ладонью кверху и показал мне золотое обручальное кольцо. – Никогда не причиню вреда семье, – сказал он благоговейно. – У нас двое детей, девчушки.

О жене он сказал, что она «не красавица, но мой лучший друг» и что, помимо детей, их связывают общие интересы, так что их брак – это «серьезно». Известно, что в России люди свободных профессий редко вступают в брак с кем-то из другой сферы деятельности. Врачи женятся на врачах, адвокаты – на адвокатах. Орловы, как я понял, преподавали математику в одной и той же ленинградской школе. Главным их удовольствием были театр и музыка; они по очереди стояли за билетами на «Порги и Бесс», но в результате им разрешили купить всего один билет.

– Теперь жена делает вид, что ей вовсе и не хочется. Чтобы я мог пойти.

В прошлом году они в качестве новогоднего подарка друг другу купили телевизор, но теперь жалеют, что потратили деньги на такую «скучную детскую игрушку». Зато его жена любит ходить в кино, а он ходил бы с восторгом, если бы опять стали показывать американские фильмы.

– Хотел бы я знать, что случилось с этой красавицей, Джоан Беннетт? И с этой, Ингрид Бергман? А как там Джордж Рафт? Прекрасный актер! Он еще жив?

Если не считать разногласий по поводу кино, вкусы жены полностью совпадали с его собственными; они даже, по его словам, любят один и тот же вид спорта – «лодочный» – и уже много лет копят на парусную лодку, которую собираются держать в деревне под Ленинградом, где каждое лето проводят два месяца отпуска.

– Я этим живу – плыть на лодке через поэзию наших белых ночей. Непременно приезжайте в белые ночи. Это награда за девять месяцев тьмы.

Водка кончилась, и Орлов, потребовав пополнения, стал ворчать, что я за ним не поспеваю. Он сказал, что ему «противно смотреть», как я «пригубливаю», и потребовал, чтобы я «пил как человек» или уходил. Меня поразило, как легко и приятно выпить стопку одним глотком, и это, похоже, не произвело никакого эффекта, кроме щекочущего тепла и ослабления способности критически мыслить. Мне стало казаться, что Орлов прав, что в атмосфере ресторана действительно есть что-то восточное, какой-то мавританский уют, и музыка оркестра, стрекотавшего среди пальм, как цикады, приобрела манящий, ностальгический ритм.

Орлов, который уже начал повторяться, сказал:

– Я хороший человек, и у меня хорошая жена, – повторив это трижды, прежде чем добраться до следующей фразы: – Но у меня крепкие мускулы. – Он согнул руку в локте. – Я страстный. Страстный танцор. Жаркой ночью, с открытым окном, и радиола на полную мощность. Какая-нибудь да зайдет. И мы танцуем, вот так, с открытым окном, а за окном жаркая ночь. Мне только этого и надо. Потанцевать с Нэнси. Красивая. Очень красивая девушка. Понимаешь? Просто потанцевать. Просто… Где она? – Рука его сгребла скатерть. Столовое серебро загремело на полу. – Почему Нэнси здесь нет? Почему она нам не поет? – Запрокинув голову, он запел: – Missouri woman on the Missisipi with her apron strings Missouri woman drags her diamond rings by her apron strings down the bad Missouri on the Missisipi blues…

Голос его зазвучал громче, он перешел на русский и продолжал орать нечто, смутно напоминающее «Сент-Луис блюз». Я поглядел на часы. К моему изумлению, было уже девять вечера. Мы просидели в «Восточном» почти пять часов, а это означало, что я не так трезв, как думаю. Осознание и доказательство нанесли удар одновременно, как пара наемных убийц, поджидавших в засаде. Столики начали кружиться, лампы – раскачиваться, как будто ресторан был кораблем, плывшим по бурному морю. По моей просьбе, вернее, настоятельному требованию Орлов потребовал счет, но продолжал петь, считая рубли и спускаясь по лестнице; он в одиночку провальсировал по танцплощадке, не обращая внимания на оркестр, под собственный аккомпанемент: «Missouri woman you’re a bad Missouri woman on the Missisipi blues…»

Перед входом в «Восточный» кто-то торговал резиновыми зверушками. Орлов купил кролика и передал мне:

– Скажи Нэнси – от Степана.

Затем он потащил меня по улице, отходившей от Невского. Когда тротуары исчезли, стало ясно, что мы направляемся не в «Асторию». В этом районе дворцов не было: я как будто снова брел по трущобам Нового Орлеана, с неасфальтированными улочками, сломанными заборами, оседающими деревянными домишками. Мы миновали заброшенную церковь, где ветер причитал над куполами, как вдова над могилой. За церковью опять начались тротуары, а с ними имперский фасад города. Орлов направился к освещенным окнам кафе. Прогулка по холоду его утихомирила и несколько отрезвила. У дверей он сказал:

– Здесь лучше. Для работяг.

Меня как будто швырнули в медвежий ров. Ярко освещенное кафе было до отказа набито горячими телами, сивушным дыханием и запахом мокрого меха от рычащих, скандалящих, хватающих друг друга за грудки посетителей. Вокруг каждого из столиков толпилась куча мужчин.

Единственными женщинами были три похожие как близнецы официантки, дюжие квадратные бабы с лицами круглыми и плоскими, как тарелки. Они не только обслуживали посетителей, но и работали вышибалами. Спокойно, профессионально, со странным отсутствием злобы и с меньшей затратой усилий, чем иному – зевнуть, они отвешивали удар, которым вышибало дух у мужчины вдвое крупнее их. Помоги боже тому, кто вздумал бы сопротивляться. Воительницы надвигались на него втроем, лупили, пока он не падал на колени, и буквально вытирали им пол, оттаскивая бесчувственную оболочку к дверям и выбрасывая в ночь. Некоторые, явно persona non grata, вообще не попадали внутрь: стоило в дверях появиться кому-то нежелательному, как дамы выстраивались в стремительно несущийся клин, вышибавший его на улицу. При этом им не чужда была вежливость. Орлова они встретили улыбкой: думаю, на них произвели впечатление его соболий воротник и дорогая шляпа. Одна из них проводила нас к столику, за которым сидели двое молодых забияк в кожаных пальто, с выступающими челюстями, и велела освободить нам место. Один согласился, другой стал спорить. Она схватила возражавшего за волосы и начала выкручивать ему ухо.

Продавать водку, в принципе, разрешается только ресторанам высшей категории, а кафе в эту категорию не входило. Поэтому Орлов заказал русский коньяк – отвратительный напиток, поданный в больших, полных до краев чайных стаканах. С беспечностью человека, сдувающего пену с пива, он разом опрокинул треть стакана и спросил, «нравится» ли мне кафе и нахожу ли я его атмосферу «жесткой»? Я ответил, что нравится и что нахожу.

– Жесткой, но не хулиганской, – уточнил он. – В порту – да, там хулиганство. А здесь просто нормальное место. Для работяг. Никаких снобов.

За нашим столиком сидели еще человек восемь. Заинтересовавшись мной, они начали растаскивать меня по частям, как сороки: выдернули из рук зажигалку, стащили с шеи шарф и стали передавать все это из рук в руки, пристально разглядывая, ухмыляясь, показывая – даже самые молодые – испорченные зубы, морщины, не объясняемые возрастом. Ближайший ко мне ревниво старался завладеть моим вниманием. Сколько ему лет – сорок или семьдесят, – угадать было невозможно. У него не хватало одного глаза, и благодаря этому обстоятельству он умел проделывать фокус, который все время заставлял меня смотреть. Смысл его состоял в пародировании Христа на кресте. Отхлебнув пива, он раскидывал руки и ронял голову. Через минуту струйка пива, как слеза, вытекала из красного зияния его пустой глазницы. Соседям по столу это казалось невероятно смешным.

Другим любимцем кафе был паренек, бродивший по залу с гитарой. Купи ему выпивку – и он пел тебе песню. Спел он и для Орлова, который перевел мне слова, объяснив, что это одна из песен, которые «мы любим». Это была жалоба моряка, тоскующего по деревне, где прошла его юность, и по утраченной любви по имени Нина. «Ее глаза, зеленые как море». Парень пел хорошо, с тоскливыми фламенковскими переливами, но чувствовалось, что он не думает о словах. Его мысли и взгляд были обращены ко мне. В белом лице его была грусть, как будто нарисованная, клоунская. Но мне не давали покоя его глаза. Не сразу я понял почему: они напомнили мне глухонемую мольбу в глазах человека, оставшегося лежать на паперти. Когда он закончил, Орлов велел ему спеть другую песню. Но вместо этого парень заговорил со мной.

«I… you… mother… man». Он знал с десяток английских слов и произносил их с трудом. Я попросил Орлова перевести, и они заговорили по-русски. Звучало это так, как будто парень опять поет. Голос его сплетал в прозе печальную мелодию, а пальцы пощипывали струны гитары. В глазах у него появились слезы, и он стер их, размазав грязные полосы на щеках, как ребенок. Я спросил Орлова, что он говорит.

– Да ничего особенного. Меня политика не интересует.

Что парень говорит о политике, было непредставимо, и я продолжал расспросы. Орлов начал раздражаться:

– Да ерунда это. Муть. Просит, чтобы вы ему помогли.

Слово «помощь» – help – паренек понял.

– Хелп, – сказал он, усиленно кивая. – Хелп.

– Ну, не муть? – сказал Орлов. – Отец, говорит, у него был англичанин, а мать полька, и поэтому, говорит, в нашей стране с ним очень плохо обращаются. Хочет, чтобы вы написали британскому народу. Что-то вроде того. Хочет в Англию.

– Инглиш мэн, – сказал парнишка, с гордостью показывая на себя. – Хелп.

Как помочь – было непонятно, а он все глядел на меня, и блеск надежды у него в глазах постепенно затмевался отчаянием.

– Хелп, – повторил он с упреком. – Хелп. Хелп.

Орлов дал ему несколько монет и заказал песню. Песня была смешная, с бесконечными припевами, и хотя паренек пел ее вяло, как будто исполняя надоевшую работу, главные строчки с хохотом орали все, даже официантки. Одноглазый, раздосадованный тем, что смеются не над его фокусом, влез на стул и стоял, изображая Христа. Пиво сочилось у него из пустой глазницы и капало по щеке.

Без пяти двенадцать – время закрытия – официантки начали предостерегающе включать и выключать свет. Но посетители продолжали петь, цепляясь за эти последние мгновения, как будто им ужасно не хотелось покидать кафейное братство, выходить на холодную улицу и одиноко брести по морозу домой. Орлов сказал, что пройдется со мной до Исаакиевской площади, но сначала – последний тост. Тост он произнес «за долгую, счастливую жизнь. Так ведь говорят?». Да, ответил я, именно так.

Парень с гитарой заслонил нам выход. Расходясь, посетители все еще напевали его песню; их голоса отдавались эхом на улице. Официантки выставляли последних завсегдатаев и гасили огни.

– Хелп, – сказал парень, осторожно взяв меня за рукав. – Хелп, – повторял он, глядя на меня в упор, когда официантка по требованию Орлова оттолкнула его, чтобы дать нам пройти. – Хелп, хелп, – крикнул он мне вслед, но тут за нами закрылась дверь, и слова его превратились в смутные звуки, таявшие, как ночной снег.

– Я думаю, он ненормальный, – сказал Орлов.

– Может, Нью-Йорк разбомбили, а мы знать ничего не знаем, – говорил Лайонс финансисту Герману Сарториусу в автобусе, который вез труппу с утренним визитом в Эрмитаж. – Сроду не бывал в таком месте: газету не прочтешь – узнать хоть, что в мире делается. Как в тюрьме.

Сарториус, высокий, седеющий, импозантно учтивый человек, признался, что ему тоже не хватает западных газет, и вслух подумал, не будет ли «некорректно» попытаться узнать в каком-нибудь ленинградском банке курс акций на нью-йоркской бирже.

Как оказалось, за ними сидел именно тот человек, который мог снабдить их всеми необходимыми сведениями. Его бизнес заключался в том, чтобы знать, что делается за «железным занавесом», в первую очередь в Америке. Это был русский, по имени Джозеф («зовите меня Джо») Адамов. Он приехал в Ленинград записать интервью с исполнителями «Порги и Бесс» для радиостанции, которая вещает на страны за пределами советской орбиты. Таланты Адамова используются в передачах, рассчитанных на американцев или, во всяком случае, на англоязычных слушателей. Передачи состоят из последних известий, музыки и мыльных опер, пенящихся пропагандой. Эти радиопьесы просто ошеломляют, причем не грубостью содержания, а тонкостью актерской игры. Голоса, притворяющиеся «среднеамериканскими», звучат именно по-среднеамерикански: когда человек говорит, абсолютно веришь, что он фермер со Среднего Запада, техасский ковбой, рабочий из Детройта. Даже детские голоса знакомы, как хруст хлебцев Уити или удар по бейсбольному мячу. Адамов похвастался, что ни один из актеров никогда не выезжал из России: их произношение изготовлено здесь, в Москве. Часто сам играя в своих пьесах, Адамов довел американское произношение до такого совершенства, что обманул даже Лайонса, который сказал:

– Прямо оторопь берет. Так и хочется спросить, как его занесло так далеко.

И в самом деле, Адамову место явно на углу Бродвея и 51-й, с экземпляром «Верайети» под мышкой. Сленг его не мешало бы подновить, зато произносилось все несообразно быстро, углом рта.

– Ну, музеи – это не моя стихия, – говорил он, когда мы подъезжали к Эрмитажу, – но если кому такая ерунда нравится, то хата, говорят, знатная, всего полно.

Это смуглый, плосколицый человек лет тридцати пяти, дергающийся, нервно хихикающий, с «держащейся на кофе» оживленностью; его бегающие глаза становятся еще более бегающими, когда он под нажимом вынужден признаться, что выучил английский в Нью-Йорке, где жил с восьми до двенадцати лет с дедушкой-эмигрантом. Сам он предпочитает на американском эпизоде не задерживаться.

– Я пацан был, – объясняет он, как бы говоря: откуда мне было знать?

Живущий в Москве иностранец, хорошо знакомый с Адамовым, заметил, что он «не дурак. Оппортунист – это да, на ходу подметки режет». А другой московский завсегдатай, итальянский корреспондент, сказал:

– А-а, si, синьор Адамов. Живчик с котом.

Короче говоря, Адамов достиг успеха, а это означает – как везде, но в России особенно, – что он пользуется привилегиями, недоступными рядовому гражданину. Из этих привилегий он больше всего ценит двухкомнатную холостяцкую квартиру на улице Горького: судя по его рассказам, он ведет жизнь турка в гареме.

– Хотите познакомиться с классными девочками – звякните, когда будете в Москве.

Между прочим, кое-кто из труппы «Порги и Бесс», по его мнению, «очень даже классные девочки», особенно большеглазая хористка по имени Долорес («Делириос») Суон. В музее, где экскурсантов разделили на взводы по двенадцать человек, Адамов специально включил мисс Суон в группу, куда входили среди прочих Вольферты, миссис Гершвин, Нэнси Райан, Уотсон и я.

Эрмитаж – это часть Зимнего дворца, сравнительно недавно перекрашенного в холодный имперский chartreuse-vert[45]. Мили серебристых окон смотрят на парк и на широкую гладь Невы.

– Зимний дворец начали строить в тысяча семьсот шестьдесят четвертом году и закончили через семьдесят восемь лет, – сообщила экскурсоводша, мужеподобная девица с манерой «нечего рассусоливать». – Он состоит из четырех зданий и вмещает, как вы видите, величайший музей мира. Мы стоим перед Посольской лестницей, по которой послы поднимались на аудиенцию к царю.

В кильватере этих мифических послов наша группа поднялась по мраморной лестнице, изгибавшейся под филигранным бело-золотым потолком. Мы прошли, как по дну морскому, по великолепной зале из малахита и увидели окна во всю стену. Некоторые на мгновение остановились поглядеть на знаменитую камеру пыток, Петропавловскую крепость, видневшуюся сквозь дымку на другом берегу Невы.

– Идемте, идемте, – торопила экскурсоводша. – Есть много чего посмотреть, и мы не выполним свою миссию, если будем останавливаться для бессмысленных зрелищ.

Непосредственной нашей миссией было посещение Золотой кладовой.

– Там у них то, что надо, – царские драгоценности и прочая дребедень, – сообщил Адамов мисс Суон.

Запертые двери подвала охранял взвод коренастых амазонок в форме, с пистолетами в кобуре. Адамов, показав большим пальцем на охрану, сказал Уорнеру Уотсону:

– Спорим, у вас в Америке нет баб-ментов?

– Ну почему же, – робко сказал Уотсон. – Конечно, у нас есть женщины-полицейские.

– Есть-то есть, – сказал Адамов, и влажное луноподобное лицо его побагровело от смеха, – но не такие толстухи, верно?

Пока отмыкались сложные замки на стальных дверях хранилища, экскурсоводша объявила:

– Дамы, оставьте, пожалуйста, сумки у сторожей.

И добавила, как бы во избежание очевидного истолкования этих слов:

– Дело в том, что дамы могут уронить сумки и причинить ущерб. Такое бывало.

Хранилище разделено на три небольших, освещенных канделябрами помещения. Первые два отведены под уникальнейшую из экспозиций музея, изысканную панораму скифского золота: браслетов и пуговиц, холодного оружия, тонких, как бумага, листьев и цветочных венков.

– Первого века штуковины, – сказал Адамов. – До нашей эры, нашей эры, всякая такая мура.

Третья комната скучнее и ослепляет великолепием. Дюжина застекленных прилавков (с металлическим штампом производителя: Холланд и Ко., 23 Маунт-стрит, Гровенор-сквер, Лондон) пылала огнями аристократических безделушек. Трости из оникса и слоновой кости, птицы с изумрудными язычками, букет лилий из жемчуга, букет роз из рубина, кольца и шкатулки, рябившие дрожащим блеском, как воздух в жаркий день.

Мисс Суон пропела: «Бри-бриллианты – лучший друг девчонки»; кто-то крикнул: «Эрла Джексона сюда, где он?» – и ему ответили: «Ты ж понимаешь, этот котяра так рано не подымется. Ну, будет жалеть, что пропустил! С его-то стекляшками».

Адамов прочно встал перед прилавком, где была коллекция Фаберже – и один из немногих миниатюрных символов царской власти – корона, держава и скипетр.

– Прелесть какая, – вздохнула мисс Суон. – Правда, мистер Адамов?

Адамов по-отечески улыбнулся:

– Главное, тебе нравится, малышка. По мне, так это все сплошная дрянь. Кому от этого польза?

Айра Вольферт, жевавший незажженную трубку, похоже, был того же мнения.

– Терпеть не могу драгоценностей, – сказал он, сердито глядя на поднос со сверкающими безделушками. – Не отличаю циркония от бриллианта. Разве что цирконий лучше. Больше блестит.

Он обнял за плечи жену.

– Слава богу, жена у меня не любит украшений.

– Да нет же, Айра, люблю, – сказала миссис Вольферт, уютная женщина, склонная высказывать твердые убеждения в полувопросительном тоне. – Я люблю произведения искусства. А это все – обман и мишура. Когда я на такое гляжу, то просто заболеваю.

– Я тоже, но по-другому, – сказала мисс Райан. – Все бы отдала вон за то колечко – с тигровым глазом.

– Я от такого просто заболеваю, – повторила миссис Вольферт. – Такие вещи я не называю произведениями искусства. Вот это, – она указала на свою простенькую брошку из мексиканского серебра, – я называю произведением искусства.

Миссис Гершвин тоже занималась сравнениями.

– Мне ничто подобное даже не снилось, – говорила она, потерянно перебирая свои бриллианты. – Лучше бы не приходить. Меня такая злость берет – так бы и треснула мужа.

– Если бы можно, вы бы что взяли? – спросила мисс Райан.

– Все, солнышко, – ответила миссис Гершвин.

Мисс Райан кивнула:

– Точно, а дома разложить это все на полу, раздеться догола – и кататься.

Вольферту ничего этого было не нужно, он хотел «выбраться отсюда и поглядеть на что-нибудь интересное», о чем и сообщил экскурсоводше. Она в ответ препроводила всех к выходу и пересчитала выходивших по головам. Километров через шесть поредевшая группа приволоклась в последний выставочный зал на ногах, подгибавшихся от двухчасового осмотра египетских мумий и итальянских Мадонн, глазения на прекраснейших, но чудовищно развешенных старых мастеров, ощупывания гробницы Александра Невского и изумления парой Голиафова размера сапог, принадлежавших Петру Первому.

– Которые этот прогрессивный человек, – сказала экскурсоводша, – сделал своими руками.

В последнем зале она велела нам «подойти к окну и посмотреть на висячие сады».

– Но где, – проблеяла мисс Суон, – где эти сады?

– Под снегом, – сказала экскурсоводша. – А это, – и она показала на последний номер программы, – это наш знаменитый павлин.

Павлин, экзотическая причуда работы часового мастера XVIII века Джеймса Кокса, был привезен в Россию в подарок Екатерине Второй. Игрушка заключена в стеклянную клетку размером с садовую беседку. В центре – павлин, примостившийся среди золоченой листвы бронзового дерева. Рядом на ветках сидят филин, петух и белка. У подножия дерева разбросаны грибы, один из которых образует циферблат часов.

– Когда бьет час, происходят интереснейшие события, – объяснила экскурсовод. – Павлин распускает хвост, петух кукарекает, филин моргает, а белка грызет орех.

Адамов хмыкнул:

– Мне начхать, что она делает. Дурь сплошная.

Мисс Райан устроила ему нагоняй. Почему, хотела бы она знать, он так относится к «продукту творческого воображения»? Адамов пожал плечами:

– Что тут творческого? Куча работяг слепнет, чтобы миледи смотрела, как павлин распускает хвост. Гляньте на эти листья. Сколько труда, подумать страшно! И все ради ерунды. Бесполезной дряни. Ты что это, малыш? – (Ибо мисс Райан начала что-то записывать в блокнот.) – Ты что, записываешь все мои глупости?

Пораженная, мисс Райан объяснила, что записывает новое впечатление от игрушки.

– Мм, – сказал он голосом, далеко не таким добродушным, как его улыбка. – Думаешь, я кретин, да? Ладно, записывай. Я тебе скажу, почему мне это не нравится: потому что я сгнию, а этот павлин все будет хвост распускать. Все музеи таковы. Напоминания о смерти. О смерти, – повторил он с нервным смешком, перешедшим в безрадостный гогот.

К павлину подошла куча солдат из другой экскурсии. Тут как раз стали бить часы, и солдаты, бритоголовые деревенские парни в унылых форменных штанах, провисавших на заду, как пеленки, оказались перед двойным волшебством: они пялились на иностранцев и смотрели, как в бледном свете Зимнего дворца мигают золотые глаза филина и светятся бронзовые перья фазана. Американцы и солдаты теснились поближе к часам, послушать пение петуха. Человек и искусство, на мгновение вместе, живые, неподвластные старухе Смерти…

Был сочельник. Переводчики из Министерства культуры под руководством Савченко собственноручно установили в асторийской столовой елку и украсили ее самодельными открытками и паутинками золотого дождя. Актеры, размякшие по случаю четвертого совместного Рождества, накупили друг другу тонны подарков: елку опоясывал двадцатифутовый ковер пестрой ленточно-целлофановой неразберихи. Подарки предстояло открыть ровно в полночь. Но полночь уже давно пробила, а мисс Райан у себя в комнате все еще заворачивала пакеты и рылась в чемоданах, выискивая безделушки взамен подарков, которые не позаботилась купить.

– Может, подарить кому-нибудь из детишек кролика? – сказала она.

Речь шла о резиновом кролике, которого ей передал через меня Степан Орлов. Кролик уютно устроился у нее на постели среди подушек. Она чернилами навела ему усы, а на боку написала печатными буквами: «Степан-кролик».

– Нет все-таки, – решила она. – Подарю – так никто в жизни не поверит, что я подцепила русского ухажера. Вернее, чуть не подцепила.

Орлов больше не звонил.

C моей помощью мисс Райан отнесла подарки в столовую, как раз к окончанию раздачи даров. Ради праздника детям разрешили не ложиться, и теперь они, как самум, носились по обрывкам оберточной бумаги, прижимая к груди новых кукол и паля газировкой из водяных пистолетов. Взрослые танцевали под звуки русского джаз-банда, доносившиеся из соседнего зала, где был ресторан. Мимо пронеслась в танце миссис Брин, с обрывком серпантина на шее.

– Дивно, правда? – сказала она. – Вы ведь рады? Все-таки не каждое Рождество встречаешь в Ленинграде!

Официантки – студентки английского отделения, добровольно вызвавшиеся обслуживать сегодня американскую труппу, – скромно отказывались танцевать.

– Да плюнь, киска, – воззвал кто-то к одной из них, – давай возьмем и расплавим этот их «занавес».

Водка, пособница праздничной атмосферы, постепенно растопила сдержанность представителей Министерства культуры. Каждый из них получил от труппы подарки, и мисс Лидия, которой досталась пудреница, целовала всех без разбора.

– Как мило, как любезно, – говорила она, неустанно созерцая в зеркальце свое одутловатое лицо.

Даже угрюмый Савченко, холодный как лед Санта-Клаус, или Дед Мороз, как его называют в России, казалось, готов был забыть о своем достоинстве – во всяком случае, не протестовал, когда к нему на колени плюхнулась юная хористка и стала целовать, приговаривая:

– Ну что ты глядишь сварливым старым медведем? Ты же просто душка, вот ты кто, мистер Савченко!

Брин тоже нашел слова симпатии для начальника из Министерства культуры.

– Выпьем за человека, которого мы должны благодарить за прекрасный праздник, – сказал он, воздев к небу стопку водки, – за нашего лучшего друга, Николая Савченко.

На что Савченко, утерев с губ помаду, ответил тостом:

– За свободный культурный обмен между нашими странами. Когда говорят пушки, музы молчат, – в сотый раз процитировал он свой любимый афоризм. – Когда молчат пушки, музы слышны.

Радиочеловек из Москвы «Джо» Адамов деловито записывал моменты праздника на портативный магнитофон. Восьмилетний Дэви Бей, которому было предложено высказаться, произнес в адамовский микрофон:

– Здравствуйте все, с Рождеством вас. Папа хочет, чтобы я шел ложиться, но нам здорово весело, и я не пойду. А еще мне подарили кораблик и пистолет, но, вообще-то, я хотел самолет и не столько одежек. Здесь всем ребятам понравится, приезжайте с нами играть! У нас есть жвачка, и я знаю хорошие места для пряток.

Адамов записал также «Тихую ночь, святую ночь», которую актеры, собравшись вокруг елки, спели на такой громкости, что заглушили «умпа-умпа» оркестра из соседнего зала. Актерам подпевали Айра Вольферт с женой. Вольферты, у которых взрослые дети, заказали телефонный разговор с Америкой.

– Сегодня вечером все наши дети соберутся вместе, а завтра разъедутся кто куда, – сказала миссис Вольферт, когда псалом был допет. – Ох, Айра, – она сжала руку мужа, – мне никаких подарков не нужно, лишь бы разговор состоялся.

Разговор не состоялся. Они прождали до двух часов ночи и пошли спать.

После двух рождественская вечеринка постепенно просочилась в соседний зал, «ночной клуб» «Астории», которому по субботам, в единственный день, когда посетителей там больше, чем обслуживающего персонала, разрешается работать после полуночи. Советская манера сажать вместе незнакомых людей не способствует оживленной беседе, и в громадном, мрачном зале, набитом сливками ленинградского общества, было неестественно тихо. Считаные единицы, главным образом молодые офицеры, танцевали под чинную музыку со своими девушками. Остальные – актеры, режиссеры, художники, группа китайских военных, комиссары с тяжелыми подбородками и их разбухшие золотозубые жены – неподвижно сидели за столиками, ко всему безразличные, как будто их выбросило кораблекрушением на коралловый риф.

Мгновенно оценив обстановку, Эрл Брюс Джексон сказал:

– Эй, фрайера, как насчет подбавить жару, чтобы небо с овчинку?

Пятеро исполнителей тут же реквизировали эстраду. Гостиничные музыканты и не думали возражать. Все они были поклонниками американского джаза, а один, приверженец Диззи Гиллеспи, собрал громадную коллекцию, слушая иностранные радиопередачи и записывая музыку на пластинки, сделанные из старых рентгеновских снимков. Джуниор Миньят поплевал в трубу, Лоренцо Фуллер ударил пальцами-бананами по клавишам, Мозес Ламар, громила с лужеными легкими, затопал ногой, отбивая такт, и разинул громадную, как у аллигатора, пасть:

– Grab you’hat, grab you’ coat, leave yo’worry on de do’step…

Эффект был такой, как будто потерпевшие крушение завидели на горизонте корабль. На лицах прорезались улыбки, как развернутые флаги; столики опустели – все ринулись танцевать.

– …just direct yo’feet…

Суворовец-китаец отбивал чечетку, русские теснились у эстрады, завороженные наждачным голосом певца, неотступным барабанным фоном.

– …to de sunny sunny SUNNY… – (пары раскачивались, обнявшись), – side ah de street!

– Зомби-то как дергаются! – заметил Джексон и прокричал Ламару: – Они спеклись, парень, спеклись. Плесни-ка бензинчику, пусть еще веселее скачут. Ла-ба-ди-ди-да!

Миссис Брин, пастушка, с улыбкой взиравшая на своих овечек, повернулась к Лайонсу:

– Вот видите? Мы их прошибли. Роберту удалось то, что не удавалось дипломатам.

На что скептик Лайонс ответил:

– Я так скажу: Рим горит, а скрипки играют.

За одним из столиков я заметил Присциллу Джонсон, товарку мисс Райан, изучавшую российское право и писавшую, по ее словам, статьи о советских любовных нравах. Она сидела с тремя русскими, один из которых, шишковатый небритый тролль с пенистыми черными волосами, плеснул в стакан шампанского и сунул мне.

– Он хочет, чтобы вы подсели к нам, и лучше не кочевряжьтесь, – посоветовала мисс Джонсон. – Он дикарь или что-то вроде того. Но жутко интересный.

Это был грузинский скульптор, несущий ответственность за героические статуи в новом ленинградском метро. Его «дикарство» проявлялось во внезапных диких заявлениях.

– Видишь вон того, в зеленом галстуке? – спрашивал он по-английски, указывая на человека в другом конце зала. – Жалкий трус. МВД. Хочет мне неприятностей.

Или:

– Мне на Западе нравится. Я когда был в Берлине, познакомился с Марлен Дитрих. Она в меня втюрилась.

Двое других, муж и жена, молчали, пока мисс Джонсон со скульптором не отправились танцевать. Тогда женщина, бледная как смерть брюнетка с монгольскими скулами и зелеными миндалевидными глазами, сказала мне:

– Какой отвратительный человечишко. Грязный какой. Грузин, конечно. Эти южане!

Она говорила по-английски с напускной изысканностью, с напряженной старательностью Лизы Дулиттл.

– Я мадам Нервицкая. Вы, конечно, знаете моего мужа, шансонье, – сказала она, представляя мне джентльмена вдвое старше ее, лет пятидесяти с гаком, когда-то красивого человека, со вздутым животом и обвисшим подбородком. Он был загримирован: пудра, карандаш для бровей, чуть-чуть румян.

Когда выяснилось, что я о нем никогда не слышал, жена его была поражена.

– Не знаете Нервицкого? Знаменитого шансонье?

Изумление ее было оправданно. В Советском Союзе Нервицкий – знаменитость, идеал юных девушек, которые умирают от его исполнения баллад. В двадцатые и тридцатые годы он жил в Париже, где пел в кабаре и имел некоторый успех. Когда с этим начались перебои, поехал в турне по притонам Дальнего Востока. Жена его, хотя и русского происхождения, родилась в Шанхае. Там она познакомилась с Нервицким и вышла за него замуж. В 1943 году они переехали в Москву, где она стала сниматься в кино, но без особого успеха.

– Вообще-то, я художница. Но не собираюсь подольщаться к тем, от кого все зависит. А это необходимо, чтобы выставляться. И потом, когда разъезжаешь, очень трудно писать.

Нервицкий практически круглый год разъезжает по России с концертами. В данный момент у него была серия концертов в Ленинграде.

– У Нервицкого аншлаг больше, чем у негров, – сообщила его жена. – Мы идем к неграм на премьеру. – Она добавила, что это наверняка будет «восхитительно», потому что «негры такие забавные, а здесь забавного мало». – Работа, работа, и все. Мы так устаем, что нам не до забав. Вам не кажется Ленинград абсолютно мертвым? Прекрасным трупом? А Москва! Москва не такая мертвая, зато какое уродство! – Она сморщила носик и содрогнулась. – Вы из Нью-Йорка, мы вам, наверное, кажемся ужасно убогими? Скажите правду. Я очень убого одета?

Мне так отнюдь не казалось. На ней было простое черное платье, на шее золотая цепочка, на плечах – норковое боа. Собственно говоря, это была самая красивая и элегантно одетая женщина, виденная мной в России.

– Ну да, вам неловко сказать. Но я знаю. Гляжу на ваших приятельниц, на этих американок, и чувствую свою убогость. Ничего приятного, ласкающего кожу… дело не в бедности. Деньги у меня есть… – Она запнулась. К нашему столику возвращались мисс Джонсон со скульптором.

– Извините, – сказала она, – мне бы хотелось вам кое-что сказать наедине. Вы танцуете?

Джаз-банд играл обжимательную «Somebody Loves Me», и толпа танцующих с ошеломленными, преображенными лицами слушала скрежещущий голос Ламара: «…who can it be oh MAY-be ba-by MAY-be it’s you!»

Мадам Нервицкая танцевала прекрасно, но мускулы ее были напряжены, руки холодны как лед.

– J’adore la musique des negres[46]. Она такая порочная. Такая отвратительная, – сказала она и тут же, не переводя дыхания, зашептала скороговоркой мне в ухо: – Для вас и ваших друзей в России все, должно быть, очень дорого. Послушайте моего совета, не меняйте доллары. Продайте вашу одежду. Только так можно получить рубли. Продайте. У вас любой купит. Если без шума. Я живу здесь, в гостинице, номер пятьсот двадцать. Скажите приятельницам, чтобы несли мне туфли, чулки, то, что поближе к коже. Что угодно, – говорила она, впившись ногтями мне в рукав, – скажите им, я куплю что угодно. Все-таки, – вздохнула она уже обычным голосом, поверх вскриков Миньятовой трубы, – все-таки негры – это сплошное очарование.

Немного в стороне от Невского стоит здание с аркадами, напоминающее римский собор Святого Петра. Это Казанский собор, главный антирелигиозный музей Ленинграда. Внутри, в атмосфере витражного мрака, начальство устроило гран-гиньольный обвинительный акт против церковных догматов. Статуи и зловещие портреты пап чередой следуют по галереям, как процессия колдунов. С бесчисленных карикатур косятся священнослужители, делающие развратные предложения монашеского вида женщинам, упивающиеся оргиями, угнетающие бедняков, и пирующие богачи. Музей демонстрирует свой любимый тезис: церковь, в особенности католическая, существует единственно для охраны капитализма. На одной из карикатур, громадной, написанной маслом, Рокфеллер, Крупп, Хетти Грин, Морган и Форд роются руками в горе монет и окровавленных касок.

Казанский собор любят дети. Это и понятно, ибо экспозиция изобилует сценами пыток и зверств из комикса ужасов. Учителя, ежедневно прогоняющие сквозь музей орды школьников, с трудом оттаскивают их от аттракционов вроде Палаты инквизиции. Палата представляет собой реальное помещение, населенное восковыми, в человеческий рост, фигурами четырех инквизиторов, наслаждающихся муками еретика. Обнаженная жертва прикована к столу, и двое истязателей в масках прижигают ее горящими угольями. Уголья зажигаются электричеством. Дети, которых все-таки удалось оттащить, то и дело прокрадываются обратно, взглянуть еще разок.

Снаружи, на колоннах, поддерживающих аркады собора, развернута другая экспозиция. Грубые рисунки мелом, заурядные граффити из мужской уборной. О них и упоминать бы не стоило, просто вначале видеть их здесь странно. Но потом понимаешь, что нет, не странно. В каком-то смысле именно здесь им и место.

Среди экскурсий, запланированных хозяевами для труппы «Порги и Бесс», антирелигиозные музеи не фигурировали. Наоборот, в воскресенье, в Рождество, они предложили на выбор католическую мессу или баптистскую службу. Одиннадцать членов труппы отправились в ленинградскую баптистскую церковь, насчитывающую две тысячи прихожан. Среди этих одиннадцати была Рода Боггс, играющая в спектакле продавщицу клубники. Днем я случайно наткнулся на мисс Боггс, одиноко сидевшую в асториевском ресторане. Эта кругленькая, веселая женщина с медового цвета кожей всегда очень прибрана, но сейчас ее лучшая воскресная шляпка съехала набекрень, и она все прикладывала и прикладывала к глазам промокший от слез платочек.

– У меня сердце кровью обливается, – сказала она, и грудь ее затряслась от рыданий. – Я вот с таких лет в церковь хожу, но ни разу так не было, что Иисус здесь, рядом – только руку протянуть. Детонька, Он был там, в церкви, это у них было на лице написано. Он пел вместе с ними, и никогда я не слышала такого пения. Там все больше старички и старушки, а старичкам ни в жисть так не спеть, коли Иисус не подтянет. А потом пастор, чудный такой старичок, говорит нам, цветным: мол, сделайте милость, спойте спиричуэл, – так они слушали, слова не проронив, только все глядели, глядели, как будто им говорят, что Христос всюду, что с Ним никто не одинок, то есть они и сами это знали, но вроде как рады были услышать. Ну вот, а потом пора было уходить. Расставаться. И что же, ты думаешь, они сделали? Встали все разом, как один человек, вынули белые платки, машут ими и поют «Бог с тобой, коли встретимся». Поют, а у самих слезы рекой, и у нас тоже. Детонька, меня просто перевернуло. Крошки проглотить не могу.

До премьеры оставалось меньше суток. В тот вечер окна «Астории» долго не гасли. Всю ночь в коридорах слышались торопливые шаги, телефонные звонки и хлопанье дверей, как при приближении катастрофы.

В апартаментах номер 415 посол Болен с супругой принимали помощников и приятелей, только что прибывших вместе с ними поездом из Москвы. Гости, в том числе второй секретарь посольства Рой Лаури, один из двух дипломатов, проводивших в Берлине «инструктаж» для исполнителей, держались тише воды ниже травы, так как Боленам хотелось, чтобы об их присутствии стало известно как можно позже. Они затаились настолько успешно, что на следующее утро Уорнер Уотсон, полагая, что дипломатический контингент прибывает самолетом, отправился в аэропорт с букетом для миссис Болен.

Прямо под посольскими апартаментами, в номере 315, миссис Брин раскачивалась на релаксаторе, как на качелях, а муж ее оттачивал речь, которую собирался произнести перед поднятием занавеса. Кто-то посоветовал ему нейтрализовать таящиеся в «Порги и Бесс» возможности для коммунистической пропаганды, подчеркнув, что в ней изображена не сегодняшняя, а давно миновавшая жизнь американских негров, поэтому он добавил фразу: «„Порги и Бесс“ повествует о прошлом. К настоящему она имеет такое же отношение, как к жизни в России при царе».

В номере 223 сидел за машинкой Леонард Лайонс, печатавший черновик заметки о премьере для газеты «Нью-Йорк пост».

«На сцене висели флаги обеих стран, СССР и США, – писал он заранее. – Когда американский флаг вывешивали здесь в предыдущий раз, в Америке было всего 45 штатов. Представитель Министерства культуры специально звонил, узнать, сколько штатов соединено теперь. Вчера главная костюмерша нашила на старый флаг еще три звезды».

Страница кончилась, Лайонс вставил новую, со свежей копиркой, но старую не выбросил, а отнес в уборную и отправил в небытие. По его мнению, уничтожать использованную копирку было вернее, не то советские, а может быть, конкуренты-репортеры выследят ее и выведают, что он написал. Действительно, гостиница кишмя кишела журналистами. Здесь была «Сатердей ивнинг пост» в лице боленовского шурина Чарльза Тейера. Тейер, как и Сульцбергер из «Нью-Йорк таймс» приехали вместе с Боленами. «Сатердей ревью» собиралась направить Гораса Саттона, «Тайм» и «Лайф» уже имели на месте команду журналистов и фотографов, а миссис Ричард О’Молли из московского бюро Ассошиэйтед Пресс на всех парах катила в Ленинград экспрессом «Красная стрела», тем самым, на котором днем раньше прибыл корреспондент Си-би-эс Дан Шорр.

На втором этаже, в номере 111, Шорр, массивный тридцатипятилетний холостяк, одновременно правил рукопись, раскуривал трубку и диктовал по телефону стенографистке в Москву.

– О’кей, вот текст. Шапки сами вставите. Поехали. – И он начал читать с машинописных листов: – «Завтра вечером курсив Порги и Бесс запятая первая американская труппа за всю историю России запятая начнет советские гастроли перед избранной аудиторией в две тысячи двести человек повторяю две тысячи двести в ленинградском Дворце культуры запятая но еще до спектакля негритянские актеры и певцы имели бешеный успех точка Уже самым фактом своего существования шестьдесят исполнителей произвели невероятное впечатление на этот запятая второй по величине город Советского Союза…» Верно ведь, второй?

Шорр еще минут двадцать бубнил в телефон факты и слухи. Длиннющие очереди ленинградцев всю ночь простояли в снегу, чтобы за 60 рублей (15 долларов) купить билеты, которые за углом продаются вдвое-втрое дороже.

– Погоди-ка, какой синоним для черного рынка, чтоб цензуру проехало? О’кей, пиши «за углом».

К концу он говорил:

«Они подарили Ленинграду Рождество запятая какого не было в истории точка До четырех утра шло веселье вокруг елки запятая предоставленной заботливым советским правительством запятая с пением рождественских псалмов и спиричуэлз точка…» Да знаю, знаю, это уже через край. Но я волнуюсь, честное слово, сам видишь. Взаимопроникновение культур и все такое. А вообще-то, знаешь, здесь кайфово. С этими, из «Порги и Бесс», не соскучишься. Как в цирке.

В понедельник утром исполнители собрались во Дворце культуры на генеральную репетицию. Вначале советские собирались ставить спектакль в милом Мариинском театре, но спрос на билеты был такой, что они решили удвоить прибыль и перенесли постановку в громадный Дворец культуры. Дворец, нагромождение грязно-оранжевого бетона, был сляпан в 1930-е годы. Снаружи он напоминает распадающийся супермаркет, а внутри – каток, прежде всего температурой. Но Дэви Бей, как и другие дети из труппы, решили, что это «клевое место», особенно широчайшие кулисы, где были черные ниши для пряток, масса канатов, на которых можно качаться, и суровые рабочие сцены, здоровенные мужчины и еще более здоровенные женщины, которые гладили их по головке, угощали леденцами и называли ласкательным именем «Алышка».

В машине со мной на репетицию ехали два министерских переводчика: мисс Лидия и высокий, представительный юноша по имени Саша. Мисс Лидия, любящая поесть, была вне себя от возбуждения, как будто предвкушала роскошный обед.

– Мы увидим ее, ведь правда? Наконец-то мы увидим эту «Порги – Бесс», – приговаривала она, ерзая на сиденье. И тут я сообразил, что, конечно же, только сейчас мисс Лидия и ее коллеги из министерства наконец-то смогут сами оценить «эту Порги – Бесс» – миф, так давно поглощающий их время и энергию. Даже для Савченко это будет впервые.

По дороге мисс Лидия то и дело с восторгом показывала на афиши спектакля. Часто повторявшаяся фамилия Брин была набрана крупнее и ярче, чем Гершвин, а фамилии отсутствующего копродюсера Блевинса не было вовсе. Накануне в разговоре с Уотсоном миссис Гершвин заметила, что в России имя Гершвина «едет в багажном отделении», на что Уорнер ответил:

– Пойми, Ли, в этот раз главным должен быть Роберт. Он так решил. Ему это просто необходимо.

– Как ты можешь сидеть неподвижно? – осведомилась мисс Лидия у Саши. – Сейчас мы это увидим.

Саша действительно сидел совершенно неподвижно. Вид у него был зеленый, затравленный – и было отчего. Утром Савченко ввел Брина в пике, сообщив, что театральные программки еще в наборе и в ближайшие дни их получить не удастся. Это была настоящая катастрофа: в программках рассказывалось содержание оперы, и Брин боялся, что без них зрители не поймут, что происходит на сцене. Тогда Савченко подсказал решение. Почему бы одному из министерских переводчиков не выходить на сцену перед началом каждого акта и не излагать его содержание? Выбор пал на Сашу.

– Куда я дену ноги? – говорил он, уставившись в одну точку, загипнотизированный страхом сцены. – Как мне говорить, когда у меня в горле пересохло?

– Ты только подумай, какая честь! – успокаивала его мисс Лидия. – Там будут важные персоны. Тебя заметят. Если бы ты был моим сыном, Саша, я бы тобой гордилась.

В затемненном зрительном зале Дворца культуры Саша и мисс Лидия нашли места в четвертом ряду. Я сел позади них, между Савченко и «Джо» Адамовым, которые дружно исследовали свои рты с помощью зубочисток. Остальные человек тридцать русских, выцыганивших приглашения на просмотр, взразброс сидели в первых рядах. Среди них были московские журналисты и фотографы, приехавшие освещать премьеру. В яме оркестр, приглашенный из московского Театра Станиславского, легко и уверенно прогонял увертюру. Дирижер, Александр Смолленс, американец русского происхождения, дирижировавший всеми воплощениями «Порги и Бесс» (в том числе и первым, 1935 года), сказал, что оркестр из Театра Станиславского – шестьдесят первый в его жизни и лучший из всех.

– Блестящие музыканты, работать с ними – одно удовольствие. Обожают партитуру, есть темп, есть ритм. Теперь только чуть больше страсти – и все.

На авансцене появился Брин, в берете, куртке и облегающих ковбойских штанах. Он жестом показал исполнителям, что пора выстраивать мизансцену первого явления. Тусклые репетиционные лампы над головой затеняли лица актеров, обесцвечивали декорации и подчеркивали их морщинистую изношенность. Декорации, несложные, чисто функциональные, изображали угол Кэтфиш-роу – домишки с балконами и закрытыми ставнями. И вот, повинуясь сигналу Брина, сопрано, перегнувшись через балконные перила, начала песню, которой открывается опера, «Summertime». Мисс Лидия эту мелодию узнала. Она покачивала головой в такт и напевала себе под нос, пока Савченко не постучал ее по плечу, пробурчав замечание, от которого она съежилась.

В середине спектакля Адамов ткнул меня локтем и сказал:

– Я нормально говорю по-английски, нет? Так вот, мне не понять, чего они вопят. Диалект этот хренов! Думаю…

Но я так и не узнал, что он думает, ибо Савченко обернулся и посмотрел на нас взглядом, удавившим Адамова. Прочие русские хранили молчание, какого и Савченко не мог бы пожелать. Суровые профили, вырисовывавшиеся в свечении, шедшем от сцены, были так же мало обезображены выражением, как профили на монетах.

После того как была пропета последняя ария, все молча проследовали в раздевалку. Савченко с мисс Лидией, Сашей и еще двумя министерскими юношами, Игорем и Генри, вместе ждали пальто в гардеробе. Я подошел к ним и спросил мисс Лидию, что она думает о виденном. Она прикусила губу и бросила взгляд на Савченко, который твердо сказал:

– Интересно. Крайне интересно.

Мисс Лидия кивнула, но ни она, ни Саша, ни Игорь с Генрихом не рискнули употребить какое-нибудь другое определение.

– Да, – говорили они все, – интересно. Крайне интересно.

«Порги и Бесс» продолжается в среднем два с половиной часа, но этот последний прогон, со множеством остановок, длился с десяти утра до двух. Исполнители, раздраженные от голода и мечтавшие поскорее оказаться в гостинице, были очень недовольны, когда после ухода русских зрителей Брин уведомил их, что репетиция еще не закончена. Он собирался перережиссировать выходы на аплодисменты.

На сегодняшний день, притом что в одиночку на вызовы выходили только исполнители двух главных ролей, прощальные выходы занимали уже шесть минут. Немногие спектакли могут надеяться, что зрители будут аплодировать в течение шести минут. Но теперь Брин решил растянуть эти шесть минут до бесконечности, превратив их практически в «отдельный маленький спектакль».

– Легкая импровизация, – говорил он. – Вроде повтора на бис.

Идея состояла в том, что под барабанный бой по сцене пройдет каждый участник труппы, маша публике, подмигивая и напрашиваясь на аплодисменты. Решено было, что почести от зрителей получат даже бутафор, костюмерша и электрик, не говоря уже о режиссере. Одно из двух: либо Брин рассчитывал на вулканические овации, либо опасался обратного и решил обеспечить продолжительные аплодисменты постановкой этого «стихийного» дополнительного выхода. Естественно, в столь деликатных дипломатических обстоятельствах зрители не станут уходить, пока на сцене еще как бы продолжается спектакль.

Исполнителям главных ролей были предоставлены личные лимузины. Обратно в «Асторию» меня подвозила в своем лимузине Марта Флауэрс, которая играет Бесс в очередь с Этель Айлер и которую поставили выступать нынешним вечером. Я спросил, волнуется ли она перед премьерой.

– Я-то? Как сказать. Я тут уже два года. Меня одно волнует – небось порчу голос для серьезного дела.

Мисс Флауэрс недавно закончила Джульярдскую музыкальную школу и намеревается выступать с сольными концертами. Она маленькая и самоуверенная. Улыбается она или нет, уголки ее губ всегда опущены, как будто она попробовала недозрелую хурму.

– Устала я, вот это точно. Что это за климат для певицы? Все время надо за горлом следить, – сказала она, растирая шею. – Другая Бесс – ну, знаешь, Этель – вообще заболела. Простудилась. Лежит с температурой и все прочее. Так что мне придется петь завтра днем – и вечером, наверное, тоже. Если так пойдет, недолго вообще загубить голос.

Она рассказала, что будет делать с этой минуты и до поднятия занавеса.

– Надо обязательно поесть. Но сначала приму ванну. В твоей плавать можно? Моя огромная – плавать можно. Потом посплю. Мы собираемся в театре в шесть. Где-то в шесть тридцать, должно быть, буду влезать в костюм и цветок этот пришпиливать. А потом, думаю, как следует насижусь.

В шесть тридцать, в момент, когда мисс Флауэрс, вероятно, сидела у себя в уборной и пришпиливала к волосам бумажную розу, миссис Брин и миссис Гершвин находились в апартаментах Боленов, куда их пригласили выпить перед отъездом во Дворец культуры. У самого Брина было столько дел, что он не смог воспользоваться посольским приглашением и отправился в театр раньше.

Выпивку – виски с водой из-под крана – подавали помощник Болена Рой Лаури и миссис Лаури, пара, гармонично подобранная по скромной, учительски старомодной манере держаться. Была здесь также близкая подруга миссис Болен, Марина Сульцбергер, живая и остроумная жена корреспондента «Нью-Йорк таймс», который тоже присутствовал, чтобы оживить хозяевам ведение беседы. Не то чтобы миссис Болен, безмятежно энергичная женщина с внимательными голубыми глазами и цветом лица как у молочницы, не способна была поддержать любой, самый затруднительный разговор. Но, учитывая укоризненное письмо Брина Болену, нынешняя встреча представителей Эвримен-оперы и Госдепартамента обещала быть непростой. Что до посла, то по его любезному виду никто бы не заподозрил, что он получил такое письмо. Болен – профессиональный дипломат, прослуживший более 25 лет, причем бóльшую часть в Москве, где поначалу занимал пост второго секретаря, нынешний пост Лаури, а в 1952 году был назначен послом, – до сих пор сохраняет сходство со своей фотографией 1927 года, года выпуска из Гарварда. Жизненный опыт огрубил его красивое лицо спортсмена, просолил волосы и уменьшил, а то и вовсе уничтожил мечтательную naïveté[47] в глазах. Но прямота, простота и закаленность юности его не покинули. Он полулежал в кресле, потягивал виски и беседовал с миссис Брин, как будто они сидели в гостиной загородного дома, с огнем в камине и валяющимися на полу собаками.

Но миссис Брин нипочем не могла расслабиться. Она сидела на краешке стула, как будто пришла наниматься на работу.

– Как дивно, что вы приехали. Как чудно, – говорила она детским голоском, непохожим на ее собственный. – Это так много значит для исполнителей.

– Вы думаете, мы могли такое пропустить? – спросил Болен, а жена его добавила:

– Да ни за что на свете! Это главное событие зимнего сезона. Мы ни о чем другом не говорили, правда ведь, Чип? – обратилась она к мужу, назвав его семейным именем.

Миссис Брин скромно опустила глаза, щеки ее порозовели.

– Это так много значит для исполнителей.

– Это так много значит для нас, – сказала миссис Болен. – Не так здесь весело, чтобы позволить себе такое пропустить. Да что там, мы бы были тут, даже если бы всю дорогу пришлось пешком прошагать. На карачках бы приползли.

Миссис Брин на секунду подняла глаза и остро глянула на супругу посла, как будто заподозрив иронию; но, успокоенная простым и открытым лицом миссис Болен, снова опустила веки.

– Просто дивно с вашей стороны, – пролепетала она. – И конечно, мы все предвкушаем прием в Москве.

– Ах да… прием, – сказала миссис Болен с ноткой резиньяции в голосе. Болены обещали через две недели дать прием у себя в резиденции по случаю московской премьеры спектакля.

– Мы с Робертом надеемся, что там будет мистер Булганин. Хотим лично его поблагодарить за любезный прием. Министерство культуры оказало Роберту замечательную дань уважения. Семь слонов из слоновой кости.

Речь шла о пластмассовых слониках, которые подарил Брину Савченко.

– Очень мило, – сказала миссис Болен машинально, как будто потеряв нить разговора. – Конечно, кто именно придет, точно сказать нельзя. Мы рассылаем плюс-минус двести приглашений, но русские никогда не отвечают, так что невозможно знать, кто придет и сколько.

– Точно, – подтвердил посол. – На этих ребят нельзя рассчитывать, пока они не войдут в дверь. Ни на одного. А если они сами устраивают прием, то приглашают в последнюю минуту. Когда известно, что в Кремле будет большой сбор, весь дипломатический корпус освобождает вечер, сидит и ждет – вдруг позвонят. Бывает, сел обедать – а тут звонок. Приходится все бросать и бежать. Слава богу, хоть наряжаться не требуется.

Это было возвращение к предыдущей теме, крайне болезненной для миссис Брин. Она глубоко опечалилась, узнав, что Болен не собирается идти на премьеру в смокинге. Вообще-то, ее стремление, чтобы все было «гала», шло еще дальше: она воображала, что посол будет, как ее муж, во фраке. Но…

– Мне и в голову не пришло брать смокинг, – сказал Болен, трогая пуговицу темно-серого костюма, который, по его мнению, вполне подходил к случаю. – Здесь их никто не носит. Даже на премьеру.

В другом углу тему кройки и шитья разрабатывали и углубляли миссис Гершвин и миссис Сульцбергер.

– Ну конечно, ни к чему расфуфыриваться. Я это все время твержу Вильве. Мы тут на балет ходили, так были просто посмешищем. И из-за чего тут огород городить? Из-за какого-то глупого «Порги»?

– Вообще-то, – сказала миссис Сульцбергер, уроженка Греции, и ее умные глаза заискрились средиземноморским лукавством, – вообще-то, русским не помешало бы поглядеть на прилично одетых людей. Ходить в таком виде просто непростительно. Когда мы только приехали, я их жалела. – Она объяснила, что они с мужем живут в Советском Союзе уже две недели, гостят у Боленов. – Думала, они так одеваются – и вообще вся эта серость, потому что они жутко бедные. Но знаете? На самом деле ничего подобного. Они так выглядят, потому что хотят. Нарочно.

– Да, – сказала миссис Гершвин. – Я точно такого же мнения.

– Интересно, – размышляла вслух миссис Сульцбергер, – русские такие ужасные, потому что их всегда били? Или их всегда били, потому что они такие ужасные?

– Да, – сказала миссис Гершвин. – Я точно такого же мнения.

Лаури поймал взгляд посла и со значением посмотрел на часы. У дверей гостиницы мурлыкал лимузин, готовый доставить в театр Болена. Прочие ЗИСы – целая улица светящихся машин – ожидали появления миссис Брин с миссис Гершвин, Савченко с Адамовым и сотрудников Агентства печати, «Тайм-Лайф», Си-би-эс. Приближалась минута, когда машины поползут по площади, как похоронный кортеж.

Болен допил виски и проводил гостей к дверям.

– Вам не о чем беспокоиться, – говорил он миссис Брин. – Русские – очень музыкальный народ. У вас рубли из ушей полезут.

– Он прелесть. И она очень милая, – говорила миссис Гершвин, когда они с миссис Брин спускались по лестнице.

– Да, он дивный. Но, – и по-детски робкий голосок миссис Брин вдруг повзрослел, – мы с Робертом так хотели, чтобы все было «гала».

– Солнышко, нельзя же быть «гала», если на тебя все будут пялиться, – заметила миссис Гершвин, усыпанная брильянтами, которые сверкали так, что казалось, она двигается под светом юпитеров. – Хотя, честно говоря, русским очень не помешало бы поглядеть на нарядных людей. Ходить в таком виде просто непростительно. Когда мы только приехали, мне было их жалко, но теперь…

На другом конце города, у Дворца культуры, припорошенные снегом толпы глядели на прибытие билетовладельцев, а внутри, в зале, уже сидело довольно много людей, истекавших потом в огнях кино- и телесъемки. По сторонам сцены стояли корзины цветов, желтых и белых, а над просцениумом плавали скрещенные флаги – переплетение звезд и полос с серпом и молотом. За кулисами, где щебет флейт и стоны гобоев настраивавшегося оркестра отдавались эхом, как звуки леса, Марта Флауэрс, полностью одетая и, несмотря на отдаленный усиливающийся рокот зала, невозмутимо спокойная, готовилась, как и предсказывала, «насидеться как следует».

И она оказалась права. Начало было назначено на восемь, но занавес поднялся в девять ноль пять, а опустился в одиннадцать сорок. К полуночи я был дома, в «Астории», и ждал звонка Генри Шапиро, московского корреспондента «Юнайтед пресс», который сказал, что позвонит мне после премьеры узнать, «как все было. Что было на самом деле». В таких вещах абсолютной истины не существует, есть только мнения. И пытаясь сформулировать свое мнение, решая, что сказать Шапиро, я растянулся на кровати и выключил свет. Глаза у меня болели от недавнего блеска вспышек, в ушах негромко жужжали телекамеры. Более того, пока я лежал в темноте, в голове у меня как будто прокручивалась пленка, бессвязное буйство кадров: Марта Флауэрс, семенящая к рампе и посылающая зрителям воздушный поцелуй; Савченко, расхаживающий по фойе и слушающий разговоры о спектакле; ужас в глазах у Саши; мисс Райан, закрывающая лицо руками. Осознанным усилием я замедлил пленку и пустил ее прокручиваться с самого начала.

Все началось с публики – армии, стоявшей по стойке «смирно», пока оркестр играл гимны обеих стран (Савченко любезно настоял на том, чтобы первым исполнялся «Звездно-полосатый флаг»). Затем в кадре появились отдельные лица: посол Болен с женой, Сульцбергеры, Лаури, мисс Райан и Леонард Лайонс, сидевшие все вместе в первом ряду. Около них, на возвышении, отходившем от края сцены, терпеливо ждал окончания гимнов эскадрон фотографов. После этого возвышение стало напоминать осажденную крепость: фотографы палили не переставая, а ассистенты перезаряжали фотоаппараты. Некоторые, вроде Дана Шорра из Си-би-эс, отчаянно метались между аппаратами и магнитофонами, фиксируя предпремьерные церемонии. Но нужды в такой спешке не было. Речи, с переводом, длились ровно час.

Русские особенно не рассусоливали. Молодой щеголеватый балетмейстер ленинградского театра Константин Сергеев пожал Брину руку и сказал в микрофон:

– Дорогие собратья по искусству, добро пожаловать. Мы в СССР всегда со вниманием и уважением относились к искусству Соединенных Штатов. Мы знаем и любим произведения таких художников, как Марк Твен, Уолт Уитмен, Гарриет Бичер-Стоу, Джек Лондон и Поль Робсон. Мы ценим талант Джорджа Гершвина, и поэтому нынешняя встреча – громадная радость для нас.

Потом миссис Гершвин говорила:

– Я чуть в обморок не упала, когда он Гершвина сунул в одну кучу со всеми этими коммунистами.

Брин поклонился Сергееву и приблизился к микрофону, безупречно одетый. В прекрасно сидевшем смокинге и накрахмаленной рубашке.

«Нервы не выдержали» – так объяснила потом мисс Райан, почему ее босс в последнюю минуту отказался от фрака и белого галстука. Но теперь, судя по реакции Брина на встретившие его аплодисменты, нельзя было поверить, что у него вообще есть нервы. Гладкое лицо его с белокурыми волосами, обесцвеченное резким светом ламп и взрывающимися вспышками, хранило выражение отстраненной, задумчивой сосредоточенности, как будто он столько раз воображал происходящее в мечтах, что для него все это было сном; и когда он заговорил, размеренный похоронный тембр его актерского голоса еще усилил впечатление, что он воображает себя на пустой сцене и обращается к воображаемой публике, в преддверии идеального для его «я» момента, который когда-нибудь станет явью. Воображаемая публика отличается покорностью; но Брин все говорил и говорил, а за ним тащился перевод, и постепенно люди, собравшиеся во Дворце культуры, тоже стали переговариваться между собой. Изящным жестом grand seigneur[48] Брин представил посла Болена и миссис Болен, которые поднялись с мест и наклоном головы ответили на аплодисменты. Предполагалось, что посол произнесет речь, но, к великому облегчению Болена и неудовольствию Брина, советские, крайне чувствительные к дипломатическому протоколу, потребовали исключить этот пункт из программы за неимением персоны «соответствующего ранга», которая могла бы произнести ответную речь. Представлены были также миссис Гершвин и дирижер Александр Смолленс, которому хлопали особенно щедро, поскольку Брин объявил, что он «родился здесь, в Ленинграде». Продолжая представления, Брин познакомил публику с исполнителями, не занятыми в сегодняшнем спектакле: со второй Бесс, Этель Айлер, которая настолько оправилась от простуды, что вылезла из кровати и влезла в облегающее голубое вечернее платье с глубоким декольте; с Лоренцо Фуллером. Фуллер произнес «несколько слов», в том числе выученную наизусть русскую фразу «Добро пожаловать, друзья». Публика одобрительно заревела. Но когда стрелки часов полезли к девяти, даже исступленно снимавшие фотографы приостановились и стали поглядывать на часы.

– Черт, – сказал кто-то из корреспондентов, – им бы нужно было гонг повесить, для регламента.

Брин как будто его подслушал, ибо церемония представления внезапно закончилась.

В театре стало тихо, как на насесте в час заката; зрители усаживались поудобнее, в уверенности, что сейчас поднимется занавес и перед ними откроется то, за что они платили свои рубли, – «Порги и Бесс». Но вместо этого появился Саша. Он шел по сцене на негнущихся ногах, пошатываясь, как по палубе пиратского корабля перед казнью. В руках у него трепетал пучок машинописных страниц, смертельно бледное, без кровинки, лицо блестело от пота. Как только зрители поняли, что он здесь делает, насест превратился в осиное гнездо. Они больше не могли вынести ни одного слова о представлении, они хотели видеть его, и все тут. Мятеж, разразившийся на ярусах, откуда послышались громкие крики, передался оркестру: люди хлопали, свистели, топали ногами.

– Бедный Саша, бедный, бедный мальчик, – сказала мисс Райан, закрывая лицо руками. – Какой ужас. Не могу на это смотреть.

Несколькими рядами дальше Сашины приятели, Игорь и Генри, сгорбились на стульях, но мисс Лидия, не такая чувствительная, кидала на соседей убийственные взгляды, явно готовая треснуть их сумкой по голове. Между тем Саша, стоя на сцене, продолжал читать, бормоча себе под нос, как будто читая заклинания против оглушительного рева; как до него Брин, он завяз в паутине сна, мертвящего кошмара, когда оказываешься голым на улице. Наконец Смолленс поднял палочку, и, пока Саша пятился за кулисы, зазвучала увертюра.

Скоро выяснилось, что публика жалеет о том, что не слушала Сашин пересказ двухактной истории, о которой повествует опера. Скелет истории таков: калека-нищий Порги влюбляется в чарльстонскую потаскушку Бесс. Увы, эта неврастеничная молодая особа находится под вредным влиянием двух других джентльменов. Один, Кайфолов, торговец наркотиками и воплощенный дьявол, сделал из нее наркоманку, другой, привлекательно мускулистый бандит по кличке Краун, монополизировал ее сексуальные импульсы. Порги избавляется от соперника, убивая его. За этот подвиг его отправляют в тюрьму, а Бесс пока утоляет печали наркотическим кутежом, в процессе которого Кайфолову удается уговорить ее забыть Порги и рвануть с ним в Нью-Йорк. «Там наше место, сестренка», – поет он, и под его песню они отправляются в путь, к сахарным огням Гарлема. В последней сцене Порги, которого признали невиновным в убийстве Крауна, отправляется на север в повозке, запряженной козами, уверенный, что найдет Бесс и вернется с ней домой. Сюжетная линия вроде бы прямее линейки, но она изложена сложным вокально-хореографическим языком, способным запутать любую аудиторию, отгороженную языковым барьером, особенно если и музыка, и стиль танца, и режиссерское решение – все это terra incognita[49] для подавляющего большинства людей, собравшихся во Дворце культуры.

«Summertime» отзвучал, но аплодисментов не последовало. Первый выход Порги прошел необъявленным. Исполнитель роли, Лесли Скотт, допел «Женщина – штучка на время» и сделал паузу, ожидая аплодисментов. Их не было, и на сцене произошла минутная заминка. Оправившись, исполнители перешли к напряженной, взвинченной сцене игры в крэп. Среди зрителей прошел ропот: они как будто спрашивали друг друга, что все это значит, зачем эти мужчины возбужденно кидают кости? Ропот набирал силу и превратился в потрясенное «ах», когда Бесс при первом появлении высоко задрала юбку, поправляя чулок. Мисс Райан шепнула Лаури:

– Если для них это слишком, что дальше будет?

Не успела она это вымолвить, как Кайфолов начал свои остроумные, сладострастные пируэты, зажегшие новые фейерверки изумления. Игра в крэп заканчивается тем, что Краун убивает соседа Порги. Следует сцена похорон; вдова убитого поет «Моего больше нет», а жители Кэтфиш Роу раскачиваются в такт пению, образуя трайбалистское кольцо вокруг гроба. На этом месте какой-то советский сановник повернулся к сидевшему рядом репортеру и по-русски сказал:

– Ага, теперь понятно: они собираются его съесть.

Между тем покойника, несъеденного, препроводили в могилу, и опера продолжилась оптимистической арией Порги «I’ve got Plenty of Nothing». Скотт, крупный, плотный баритон, проревел арию со страстью, которая неминуемо должна была вызвать бурю аплодисментов. Но бури не было.

Упорное безмолвие зрителей объяснялось, похоже, не апатией: скорее, тут была недоуменная сосредоточенность, тревожное желание понять; они слушали без улыбки, с напряженным вниманием, как студенты на лекции, боясь пропустить что-то главное, какое-то слово или фразу, которая окажется ключом к разворачивающейся перед ними мистерии. Лишь к концу первого акта по театру пронеслось тепло, приходящее с пониманием. Оно было ответом на «Теперь ты моя, Бесс», дуэт главных действующих лиц. Вдруг всем стало ясно, что Порги и Бесс любят друг друга, что их дуэт выражает радость и нежность, и зрители, тоже обрадованные, обрушили на исполнителей овацию, недолгую, но бурную, как тропический ливень. Однако музыка перешла в бравурную мелодию финала первого акта «Не могу стоять на месте» – и в зале опять воцарилась засуха. Сцена эта пересыпана фольклорным юмором; и время от времени изолированное фырканье, одинокие смешки показывали, что в зале есть люди, понимающие юмор. Занавес опустился. Тишина. Начал зажигаться свет; публика моргнула, как будто только сейчас поняв, что первый акт кончился, перевела дух, как после русских горок, и начала аплодировать. Аплодисменты длились тридцать две секунды.

– Они не в себе, – сказал Лаури, повторяя букву бриновского пророчества, но каким-то образом преобразив его дух. – Никогда такого не видели.

Если русские и были не в себе, то не они одни. Американские журналисты совещались, собравшись в кружок.

– До них не доходит, – жаловался сбитый с толку Дан Шорр озадаченному фотографу из «Тайм-Лайф».

Да и миссис Болен, шедшая по проходу вслед за мужем, выглядела горько задумавшейся. Позднее она объяснила, что таилось за этим ее выражением:

– Я думала: ну вот, сели в лужу. Что теперь делать?

В переполненном фойе улыбающаяся миссис Брин высказывалась оптимистичнее: по ее мнению, спектакль проходил «дивно». Один из репортеров, перебив ее, спросил, почему в таком случае русские «будто воды в рот набрали». Миссис Брин поглядела на него так, как будто за ним вот-вот придут санитары.

– Но они и не должны аплодировать, – сказала она. – Роберт так задумал. Никаких аплодисментов. Разрушают настрой.

Вольферты были согласны с миссис Брин: по их мнению, премьера будет триумфальной.

– Мы это в первый раз смотрим, – сказал Вольферт. – Не люблю мюзиклов. Чепуха на постном масле. Но этот очень даже ничего.

Русскоговорящая американка Присцилла Джонсон весь антракт занималась тем, что подслушивала разговоры публики.

– Они шокированы, – сообщила она. – Считают все жутко аморальным. Но, бог ты мой, они не виноваты, что им не нравится. Такая второсортная постановка – вот что меня огорчает. Будь она правда хорошей, можно было бы считать, что дело в них. Жаль, жаль, – повторяла она, покачивая головой и перебирая свои браслеты. – Вся эта компания – Брины, реклама и прочее, – бог ты мой, провал их доконает.

Савченко с Адамовым, как и мисс Джонсон, бродили по фойе, собирая мнения.

– Очень большой успех, – вот все, чего можно было добиться от Савченко; зато Адамов, заметно обогативший свой сленг за счет обучения у исполнителей, сказал:

– Ну ладно, собрались фраера и не секут. Не врубаются. Ну и что такого? У вас в Нью-Йорке, что ли, нету фраеров?

Мимо прошли мадам Нервицкая с мужем.

– О, мы в восторге, – сказала она, помахивая мундштуком длиной с саблю. – Нервицкий считает, что это tres deprave[50], а я нет. Меня вся эта мерзость просто чарует. Этот ритм, этот пот. Все-таки негры ужасно смешные! А зубы какие!

Подойдя поближе, она сказала:

– Вы сообщили приятельницам? Номер пятьсот двадцать. Не звоните, просто заходите тихонько и приносите все, что можно. Я очень хорошо заплачу.

У прилавка со стаканом минеральной воды в руках стоял Степан Орлов.

– Друг, – сказал он, хлопая меня по плечу, – как повеселились, а? Наутро, знаете ли, жене пришлось буквально силком поднимать меня с постели. Шнуровать мне туфли, галстук завязывать. Без злобы, вы понимаете: со смехом. – Он достал бинокль и стал в него смотреть. – Я видел Нэнси. Думал: заговорить? Но решил: нет, Нэнси сидит со сливками общества. Вы ей скажете, что я ее видел?

Я пообещал, что скажу, и спросил, нравится ли ему «Порги и Бесс».

– Мне хотелось бы иметь билеты на все представления. Это переживание. Мощное. Как Джек Лондон. Как Гоголь. Никогда не забуду, – ответил он, засовывая бинокль в карман.

Он нахмурился, открыл рот, собираясь что-то добавить, но передумал и выпил воды; потом опять передумал и решил все-таки высказаться:

– Дело не во мне. Что мы, старики, думаем, вообще неважно. Важно, что думает молодежь. Важно, что им в душу запали новые семена. Сегодня, – продолжал он, обводя взглядом фойе, – вся эта молодежь не будет спать ночь. Завтра начнется насвистывание. Жужжание в аудиториях, нудное, раздражающее. А летом будет свистеть весь город. Молодые будут гулять по набережным и напевать. Они не забудут.

За кулисами, где исполнители готовились ко второму акту, царило спокойствие. Лесли Скотт, нимало не обеспокоенный приемом предыдущего акта, сказал с ухмылкой:

– До них долговато доходит, это точно. Но вообще-то, публика всегда раскочегаривается только к дуэту «Ты теперь моя, Бесс», а он прошел нормально. Дальше на всех парусах пойдем.

Марта Флауэрс, приводившая в порядок грим, сказала:

– Такая публика, сякая публика – не вижу никакой разницы. И вы бы не видели, если бы два года пахали.

Но Саша, которому предстояло опять рассказывать либретто, не обладал профессиональным savoir[51] Марты Флауэрс, и на него было страшно смотреть: с поникшей головой, держась за балетную перекладину, как боксер за канаты, он оцепенело слушал ободряющие слова, которые нашептывали его секунданты, Игорь и Генри.

К Сашиному изумлению, второй раунд оказался победоносным. Публике страстно хотелось знать, что произойдет в следующем действии, и Саша, который две недели спустя поступил на актерское отделение МХАТа, с восторгом рассказывал об убийстве Крауна и аресте Порги. Уходил он со сцены под грандиозную овацию, а мисс Лидия продолжала хлопать даже после того, как в зале погас свет.

Чувственность – аспект, больше всего мешавший советским, – в первые двадцать минут второго акта достигает пика – с Эверест вышиной. Песня «Стыда у меня нет» и сопровождающая ее хореография типа «тряси, да поживее» оказались настолько точно названными и ярко проиллюстрированными, что русским стало не по себе. Но настоящий афронт для пуритан – это следующая, любимая сцена режиссера, которую он все заострял и заострял на репетициях. Начинается она с попытки Крауна изнасиловать Бесс – он прижимает ее к себе, хватает за зад, за грудь, – а кончается тем, что Бесс насилует его – срывает с него рубашку, обхватывает руками и извивается, корчась, как бекон на сковородке. Затемнение.

У части публики тоже произошло затемнение в мозгах.

– Ну и ну, – сказал кто-то из корреспондентов, и голос его далеко разнесся во внезапно наступившей тишине, – на Бродвей их бы с таким не пустили!

На что американская журналистка ответила:

– Какая чушь. Это лучшая сцена в спектакле.

Лесли Скотт предсказывал, что второй акт «пройдет на всех парусах», и его прогноз почти оправдался. Попутный ветер принесла с собой песня продавщицы клубники. Тут, как в любовном дуэте, и мелодия, и ситуация – женщина продает клубнику на улице – были русским понятны, и они были очарованы. После этого каждая сцена принималась благожелательно; и если спектакль не прошел «на всех парусах» – вероятно, слишком много воды утекло, – то и не потонул, благополучно доплыв до конца.

Когда занавес упал и начались вызовы, тележурналисты и фотографы стали носиться по проходам, снимая параллельно хлопавших русских и кланявшихся исполнителей.

– Они потрясены, – опять изрек Лаури, а жена его закончила вечным: «Они никогда такого не видели».

Аплодисменты, которые, по словам опытного очевидца, «ни в какое сравнение не идут с премьерой в Большом театре», длились логичное количество выходов, после чего быстро стали угасать. И тут-то, когда люди уже вставали с мест, Брин затребовал более явного успеха, бросив в бой «стихийный», сверх программы, выход на аплодисменты, срепетированный сегодня днем. Один за другим исполнители выходили на сцену, кружась и раскачиваясь под барабанный бой.

– О боже, – простонала мисс Райан, – только не это! Не надо выклянчивать!

Последовала проверка на прочность, в ходе которой зрители пошли на компромисс: настоящие аплодисменты заменились равномерными хлопками. Прошло три минуты, четыре, пять, шесть, семь. Наконец, после того как похлопали электрикам и т. п. и мисс Флауэрс послала публике прощальный воздушный поцелуй, Брин, раскланявшись в последний раз, позволил опустить занавес.

Американского посла с супругой, а также разных советских чиновников провели за кулисы, пожать руки исполнителям.

– Не понимаю, из-за чего сыр-бор, – весело покрикивала миссис Гершвин, протискиваясь сквозь царившее за кулисами столпотворение. – Из-за какого-то глупого Порги.

Савченко пробился к миссис Брин. Деревянно пожав ей руку, он сказал:

– Хочу поздравить вас с очень большим успехом.

Миссис Брин прикоснулась платочком к глазам, вытирая несуществующие слезы.

– Эта овация. Дивно, правда? – Она глянула на мужа, который вместе с Боленами позировал для фотографов. – Такая дань восхищения Роберту.

Выйдя из театра, я довольно долго шел, прежде чем увидел такси. Впереди шли трое, два молодых человека и девушка. Как я понял, они только что посмотрели «Порги и Бесс». Голоса их звонко отдавались на затененных, снежно-безмолвных улицах. Они говорили все разом, возбужденная болтовня перемежалась пением: зазывный крик продавщицы клубники, обрывок «Summertime». Потом девушка, явно не понимая слов, но фонетически их запомнив, пропела: «There’s a boat that’s leavin’ soon for New York, come with me, that’s where to belong, sister…» Спутники аккомпанировали ей свистом. Орлов сказал: «А летом вы только это и будете слышать. Они не забудут».

Надежда, таившаяся в этих молодых, которые не забудут, перед которыми открылись новые горизонты, – этого ведь достаточно, думал я, чтобы сказать Генри Шапиро, что премьера прошла на ура? Это не был успех «разорвавшейся бомбы», которого ожидали владельцы Эвримен-оперы, – это была победа более тонкого свойства, значимая, плодотворная. И все-таки, когда я лежал у себя в номере и наконец зазвонил телефон, меня охватили сомнения.

«Как все прошло? Как было на самом деле?» – вопросы эти требовали журналистского ответа, без тонкостей. Мог ли я, не кривя душой, дать Шапиро радужный отчет о том, как приняли оперу? Мне хотелось бы именно этого; подозреваю, что именно это ему хотелось услышать. Но я все не поднимал трубку, а в голове у меня вертелось множество «если бы»: если бы у русских были программки, если бы торжественная часть была покороче, если бы от публики меньше требовалось, если бы… я наконец решился и взял трубку. Но звонила мисс Лидия, сказавшая, что просит извинения, что мне кто-то звонил из Москвы и его разъединили. В тот вечер звонков больше не было.

В двух главных газетах города, «Смене» и «Вечернем Ленинграде», появились рецензии на спектакль. Болен нашел обе статьи «в целом прекрасными. Очень вдумчивыми. Видно, что они отнеслись к делу серьезно».

Критик «Вечернего Ленинграда» писал: «„Порги и Бесс“ – работа, отмеченная блестящим талантом и необыкновенным мастерством… тепло принята публикой». Дальше эта мысль растягивалась на полторы тысячи слов. Он хвалил партитуру («Музыка Гершвина мелодична, искренна, пропитана негритянским музыкальным фольклором. В ней масса по-настоящему выразительных, разнообразных мелодий»), режиссуру Брина («Спектакль мастерски срежиссирован и захватывает динамичностью и размахом»), дирижера («Музыкальная сторона спектакля на очень высоком уровне») и, наконец, исполнителей («на редкость гармоничный ансамбль…»). Легкий нагоняй получило либретто: рецензент заметил в нем «элементы экспрессионизма и мелодраматизма, а также избыток подробностей из сферы уголовного следствия». Не забыл «Вечерний Ленинград» нажать и на политическую педаль: «Мы, советские зрители, понимаем, как разлагающе действует капиталистический строй на сознание, ум и нравственность народа, задавленного нищетой. Это переводит пьесу Хейуорда, в музыкальной обработке Гершвина, в разряд музыкальной драмы». Но такого рода соображения представлялись простым pianissimo по сравнению с оглушительными пропагандистскими аккордами, которых ожидали противники гастролей «Порги и Бесс».

Второй критик, Ю. Ковалев, писавший в «Смене», упомянул фактор, оставленный без внимания «Вечерним Ленинградом». «Неприятное впечатление производит поразительно эротическая окраска некоторых танцевальных сцен. Трудно винить в этом специфику национального танца. Скорее виноваты тут режиссерский вкус и, вероятно, „традиция“, восходящая к бродвейскому „бурлеску“ и „ревю“. Но в целом, – продолжал Ковалев, – „Порги и Бесс“ – одно из интереснейших событий театрального сезона. Это прекрасно сыгранный спектакль, яркий, полный движения и музыки. Он свидетельствует о высокой талантливости негритянского народа. Возможно, не все в музыке и постановке будет одобрено советскими зрителями, не все им будет понятно. Мы не привыкли к натуралистическим деталям в танце, к чрезмерно джазовому звучанию симфонического оркестра и т. д. Но несмотря на это, спектакль расширяет наше представление об искусстве современной Америки и знакомит с неизвестными ранее гранями музыкальной и театральной жизни США».

Рецензии появились только в четверг, через три дня после премьеры. К тому времени они уже никого не интересовали, и труппа листала их, позевывая.

– Ну да, написали, спасибо, но кого это волнует? – выразил общее мнение один из исполнителей. – Какая разница, что русские думают? Главное – что дома пишут. Все остальное – чепуха.

Что пишут в Америке – труппа уже знала, ибо во вторник Брин получил телеграмму из нью-йоркского филиала Эвримен-оперы. Мисс Райан отпечатала текст в нескольких экземплярах и, когда мы встретились в холле, вывешивала один экземпляр на доску объявлений.

– Привет, – сказала она. – Угадай, что было? Звонил Степан Кролик. Приглашал на танцы. Как ты думаешь, можно? Если он действительно имеет в виду танцы? Вообще-то, мне все равно, я бы с Джеком-потрошителем пошла, лишь бы подальше от «Порги и Бесс». – С этими словами она прикнопила к доске телеграмму.

«Роберт Брин Гостиница Астория Ленинград СССР точка

Здесь восторженные статьи весь декабрь 27 газет точка все пишут о десятиминутной овации точка

Заголовки журналах – „Ленинград в восторге от Порги и Бесс“ точка

Ассошиэйтед Пресс говорит про громадный спрос на билеты и количество зрителей точка

Заголовок телеграммы „Порги завоевывает похвалы в России“ на публикации АП точка

Передовая „Миррор“ „Дипломаты от сердца к сердцу – исполнители взяли Ленинград песней запятая мы гордимся ими“ точка

Публикация АП в некоторых газетах запятая говорит московское радио запятая назвало премьеру громадным успехом точка

Сегодня передовая Сульцбергера в „Нью-Йорк таймс“ „Порги и Бесс прорубает новое окно на Запад“ точка

Передовая в сегодняшнем журнале – „сногсшибательный успех“ точка

Эн-би-си Си-би-эс блистательные отзывы точка

Поздравляем всех и каждого».

– Конечно, это пришло не точно в таком виде, – заметила мисс Райан, перечитывая телеграмму. – Брины кое-что убрали, а кое-что добавили. Там было: «„Таймс“ пишет, что успех был умеренный». Сто против одного, что Вильва это вырезала! Но вообще-то, – она вздохнула и улыбнулась, – если все хорошо, так почему бы и не приукрасить немножко? Вильве главное – чтобы всем было хорошо, и это в общем мило.

Весь вечер члены труппы, проходя через холл, останавливались и читали телеграмму из Нью-Йорка. Прочтя, они ухмылялись и уходили пружинистой походкой.

– Ну, как тебе нравится, друг? – сказал Эрл Брюс Джексон Уорнеру Уотсону, читавшему телеграмму с ним рядом. – Мы в историю вошли!

На что Уотсон, потирая руки, ответил:

– Ага, точно. Историю мы заарканили.

Князь в своих владениях

(1956)

Молодые японки, как правило, непрерывно хихикают, и маленькая горничная с четвертого этажа гостиницы «Мияко» в Киото не была исключением. От бурной веселости и попыток ее подавить щеки девушки порозовели (по сравнению с китаянками у японок в лице обычно больше красок), а пухлая фигурка в кимоно, расцвеченном пионами и анютиными глазками, вся так и сотрясалась. Никакой особой причины для подобного ликования вроде бы не было; но на японку смех нападает и без явного повода. Я всего лишь попросил проводить меня к одному из номеров.

– Вы идешь видеть Маррон? – ахнула она, сверкая, как и большинство ее соотечественников, многочисленными золотыми зубами.

После чего, слегка косолапя, крошечными скользящими шажками – а другой походки у девушки в кимоно и быть не может, – она повела меня лабиринтами коридоров, пообещав по дороге:

– Я стукну вам Маррон.

Звука «л» в японском нет, так что под «Марроном» горничная подразумевала Марлона – американского актера Марлона Брандо; в то время он находился в Киото на натурных съемках фильма, который компания «Уорнер бразерс» и Уильям Гетц ставили по роману Джеймса Миченера «Сайонара».

Легонько постучав в дверь к Брандо, моя провожатая звонко крикнула: «Маррон!» – и унеслась по коридору прочь; рукава ее кимоно развевались, как крылья крупного длиннохвостого попугая. Дверь отворила очередная изящная, как куколка, горничная, у которой тоже немедленно случился припадок беспричинного истерического веселья. Откуда-то из дальней комнаты послышался голос Брандо:

– Ты чего, лапулька?

Но девушка, зажмурившись от смеха, сунула себе в рот, словно орущий младенец, пухлые кулачки и не могла произнести ни слова.

– Да ты чего, лапуля? – снова спросил Брандо, появляясь в дверях.

– А, это ты, привет, – бросил он, увидев меня. – Что, уже семь?

Дело в том, что мы договорились в семь поужинать вместе; я опоздал минут на двадцать.

– Ладно, снимай туфли и проходи. Я заканчиваю. Вот что, лапочка, – обратился он к горничной, – принеси-ка нам льду.

Глядя вслед засеменившей прочь девушке, он подбоченился и, усмехаясь, сказал:

– Я от них умираю, просто умираю. А еще от детишек. Вот чудо-то, верно? Разве можно их не любить, этих маленьких япончиков?

«Мияко», где жила чуть ли не половина съемочной группы «Сайонары», – самая известная в Киото гостиница, оборудованная в так называемом западном стиле; номера здесь большей частью обставлены прочными, но безликими и громоздкими европейскими столами, стульями, кроватями и тахтами. Для удобства же японских постояльцев (они, конечно, предпочитают привычное убранство, но стремятся в «Мияко» из соображений престижа), а также для тех заезжих иностранцев, что жаждут ощутить подлинно японскую атмосферу, но не имеют охоты к тяготам жизни в настоящей японской и, следовательно, неотапливаемой гостинице, в «Мияко» есть несколько номеров люкс, отделанных в традиционном национальном стиле. Брандо остановил свой выбор на одном из таких. Там было две комнаты, ванная и застекленный балкон. Если бы не висевшие и валявшиеся повсюду вещи Брандо, комнаты эти могли бы служить яркой иллюстрацией любви японцев к подчеркнуто пустому пространству. Полы были застелены рыжевато-коричневыми циновками татами, на них лежало лишь несколько подушек в шелковых чехлах; в нише висела длинная узкая картина, на которой был изображен плавающий в воде золотистый карп; ниже, на тумбочке, стояла ваза с тщательно составленным букетом из красных листьев и лилий на длинных стеблях. В дальней, более просторной комнате (которую постоялец превратил в нечто вроде кабинета, там же он ел и спал) стоял низенький лакированный столик и лежал набитый соломой тюфяк. В убранстве этих апартаментов сошлись несхожие до полярности представления об уютном жилище, свойственные японцам и людям западной культуры: если местные жители стремятся подчеркнуть скромность обстановки, отсутствие выставляемого напоказ имущества, то европейцы и американцы склонны к прямо противоположному. Наблюдать разом обе эти тенденции можно было потому, что Брандо явно не желал пользоваться скрытым за бумажными раздвижными дверцами вещевым шкафом. Казалось, он вытащил на обозрение все свои пожитки. Несвежие рубашки и носки, туфли, свитера, пиджаки, шляпы и галстуки валялись кругом, словно тряпье, снятое с огородного пугала. А в придачу еще фотоаппараты, пишущая машинка, магнитофон и электрический обогреватель, трудившийся так старательно, что нечем было дышать. Там и сям лежали надкушенные фрукты, стояла коробочка знаменитой японской клубники – каждая ягода величиной с куриное яйцо. И книги, груды глубокомысленных сочинений; среди них можно было заметить «Постороннего» Колина Уилсона, а также разнообразные труды по буддистским сутрам, по дзен-буддистской медитации, по учению йогов о дыхании, по индуистскому мистицизму, но никакой изящной словесности: Брандо не читает художественной литературы. Он утверждает, что с 3 апреля 1924 года, то есть со дня своего рождения в городе Омаха, штат Небраска, он не открыл ни единого романа. Однако, при всем пренебрежении к беллетристике, он жаждет ее создавать, и длинный лакированный столик был сплошь уставлен переполненными пепельницами и стопками бумаги, содержавшими результат его последнего творческого порыва, а именно сценарий фильма под названием «Вспышка багрянца».

Судя по всему, как раз перед моим приходом Брандо трудился над своим произведением. На циновке сидел по-японски, на пятках, смиренного вида молодой человек – назову его Марри (мне еще прежде говорили, будто этот парень помогает Марлону писать) – и перелистывал рукопись «Вспышки багрянца». Положив пачку страниц на ладонь, словно прикидывая ее вес, он сказал:

– Слушай, Map, а что, если эту порцию я сначала просмотрю у себя в номере, а потом мы с тобой снова сбежимся, часиков, скажем, в половине одиннадцатого?

Брандо помрачнел; видимо, его не обрадовала мысль о возобновлении творческих усилий на ночь глядя. Как я потом узнал, он слегка прихворнул, весь день провел в номере и теперь был не в духе.

– А это что? – спросил он, указывая на два продолговатых свертка, лежавших на лакированном столике среди плодов его литературной деятельности.

Марри пожал плечами: свертки принесла горничная, больше ему ничего не известно.

– Люди без конца шлют Мару подарки, – объяснил он мне. – Сплошь и рядом мы понятия не имеем, кто их прислал. Правда, Map?

– Да уж, – отозвался Брандо, срывая красивую обертку; в Японии почти всё, включая и самые банальные покупки в рядовых магазинах, упаковывают с редким изяществом.

В одном свертке оказались конфеты, во втором – беленькие рисовые печеньица, похожие на пушистые облачка, но, как выяснилось, бетонной твердости. Ни в одном пакете не было визитных карточек или открыток от дарителей.

– Здесь только голову повернешь – глядь, а какой-то японец уже сует тебе очередной подарок, – сказал Брандо. – Совсем помешались на подарках.

Мощными челюстями он разгрыз одно рисовое печеньице и протянул обе коробки нам с Марри.

Марри отрицательно мотнул головой; он решил непременно вырвать у Брандо обещание снова встретиться с ним в половине одиннадцатого.

– Позвони мне примерно в это время, – произнес наконец Брандо. – Посмотрим, как все сложится.

Я знал, что Марри – всего лишь один из тех, кого в съемочной группе «Сайонары» называли «шайкой Брандо». Помимо литературного помощника, туда входит Марлон Брандо-старший, обычно исполняющий обязанности менеджера у собственного сына; мисс Левин, хорошенькая темноволосая секретарша; и персональный гример Брандо. Расходы на переезды и на жизнь всей этой свиты во время съемок оплачивала, согласно контракту, компания «Уорнер бразерс». Вопреки расхожим представлениям, киностудии обычно не отличаются подобным великодушием. Один из служащих компании позже объяснил мне особую снисходительность к Брандо следующим образом:

– Вообще-то, нам такая щедрость не свойственна. Компания ни за что не стала бы потакать бесконечным капризам. Но тут… Понимаете, этому фильму просто необходима крупная звезда. Ведь на самом деле только звезда обеспечивает кассу.

Кое-кому в съемочной группе стало казаться, что ближайшее окружение Брандо старательно оберегает его от контактов с коллегами, не давая возможности «узнать его получше», как им бы хотелось. Брандо пробыл в Японии уже больше месяца и все это время держался любезно, просто, но с достоинством; он проявлял неизменную готовность к совместной работе, даже стремился увлечь ею других, особенно актеров, однако, в сущности, оставался недоступным для окружающих. Во время томительных перерывов между съемками он любил, уединившись, читать философские трактаты или записывать что-то в школьную тетрадку. После рабочего дня, вместо того чтобы принять приглашение коллег и пойти с ними куда-нибудь выпить, съесть в ресторане блюдо из сырой рыбы и побродить по старинным кварталам Киото, где издавна по традиции обитают гейши, вместо того чтобы содействовать атмосфере большого многодневного семейного праздника, которая, как принято думать, непременно возникает в группе во время натурных съемок, Брандо обычно возвращался в гостиницу и безвыходно сидел там. Поскольку с наибольшим пылом кинозвездам поклоняются люди, сами работающие в кино, Брандо вызывал жгучий интерес у съемочной группы, а его холодноватая отчужденность, подогревая любопытство, рождала у коллег безотчетную досаду. Даже Джошуа Логан, режиссер фильма, поработав с Брандо две недели, был вынужден признать:

– Из всех, с кем мне доводилось встречаться, не считая Гарбо, Марлон – самый замечательный человек. Настоящий гений. Но я не могу постичь, чтó он собой представляет на самом деле. Я о нем не знаю ровно ничего.

В номер снова заглянула горничная, и Марри, выходя, едва не зацепился ногой за подол ее кимоно. Поставив на стол чашу со льдом, горничная зарумянилась, хихикнула и, от переполнявшей ее радости затопотав, как гарцующий пони, крошечными, похожими на копытца ножками в белых носочках с отделенными от остальных большими пальцами, объявила:

– Яброчныпирог! Сегодня вечером в меню яброчныпирог!

– Яблочный пирог! – простонал Брандо. – Лучшего и желать нельзя.

Растянувшись на полу, он ослабил пояс, глубоко врезавшийся в его пухлый живот.

– Я же должен сидеть на диете. А мне хочется только яблочного пирога и чего-нибудь в том же роде.

За полтора месяца до съемок «Сайонары», еще в Калифорнии, Логан велел Марлону похудеть на десять фунтов, и до приезда в Киото ему удалось сбросить семь. Однако в Японии он вновь набрал, да не семь фунтов, а вдвое больше, и виной тому был не только обожаемый американцами яблочный пирог, но и вкуснейшая японская кухня с характерным для нее обилием сладковатых, крахмалистых и жареных блюд. Теперь же, еще больше распустив пояс и задумчиво поглаживая живот, Брандо внимательно изучал меню, в котором на английском языке был представлен широкий выбор яств западной кухни; вслух напомнив себе: «Я обязан худеть!», он заказал суп, бифштекс с жареной картошкой и тремя видами овощей, а также тарелку спагетти, булочки с маслом, бутылку сакэ, салат, сыр и сухое печенье.

– А яброчныпирог, Маррон?

Брандо вздохнул:

– С мороженым, голубушка.

Хотя трезвенником Брандо не назовешь, по отношению к спиртному он проявляет куда большую умеренность. Пока мы дожидались заказанного в номер ужина, он налил мне щедрую порцию водки со льдом, а себе – крохотный глоточек, только поддержать компанию. Вновь растянувшись на полу, он откинул голову на подушку, приспустил веки, а затем совсем закрыл глаза. Казалось, он погрузился в тревожную дремоту: веки его подрагивали, а когда он заговорил, то голос – хорошо поставленный, бесстрастный и любезный, но в то же время удивительно юный: в нем слышалась пытливость, даже ребячливость, – голос этот словно бы доносился из сонного далека.

– Вот уже лет восемь, а то и девять, как я живу крайне безалаберной жизнью, – говорил он. – Разве что последние два года оказались чуть получше. Меньше толок воду в ступе. Вы когда-нибудь наблюдались у психоаналитика? Поначалу мне было страшно. Вдруг, думаю, уйдут порывы вдохновения, которые только и делают меня художником, творцом. Впечатлительный человек воспринимает пятьдесят образов там, где другой уловит не больше семи. Чуткие люди очень ранимы; их легко обидеть, задеть просто потому, что они чуткие. И чем ты впечатлительнее, тем бесчеловечнее будут с тобой обходиться, оставляя рубцы на всю жизнь. Нельзя раскрываться. Нельзя позволять себе предаваться чувствам, потому что они и без того тебя обуревают постоянно. Психоанализ помогает. Мне он, во всяком случае, помог. И все равно, последние восемь-девять лет я прожил очень безалаберно, в каком-то сумбуре…

Он все говорил и говорил, словно бы для того только, чтобы просто слышать свой голос; речь Брандо нередко производит такое впечатление: как многие целиком поглощенные собой люди, он склонен к пространным монологам. Признавая за собой эту особенность, он объясняет ее по-своему:

– Окружающие ведь вообще ничего не говорят. Их, кажется, хлебом не корми – дай только меня послушать. Поэтому говорю один я.

Он лежал, закрыв глаза; висевшая под потолком лампа освещала его гладкое белое лицо, и я живо вспомнил ту минуту, когда впервые увидел его. Было это в 1947 году, в Нью-Йорке; как-то зимним днем случилось мне попасть на репетицию пьесы Теннесси Уильямса «Трамвай „Желание“», в которой Брандо играл Стэнли Ковальского. Именно эта роль принесла ему всеобщее признание, хотя он уже и раньше привлек внимание нью-йоркских театралов своими студенческими работами в драматической школе Стеллы Адлер и несколькими выступлениями в бродвейских спектаклях. Он сыграл в пьесе «Придорожное кафе» Максвелла Андерсона, а потом Марчбэнкса (Кандиду[52] играла Кэтрин Корнелл), и знатоки неоднократно отмечали его одаренность. Режиссер спектакля «Трамвай „Желание“» Элиа Казан тогда сказал, а недавно повторил снова:

– Марлон просто-напросто лучший актер в мире.

Но в тот памятный день, десять лет назад, он был сравнительно неизвестен; я, во всяком случае, понятия о нем не имел и, придя загодя на репетицию «Трамвая», увидел пустой зал, а на сцене – дюжего парня, крепко спящего на столе под безжалостным светом софитов. Парень был атлетически сложен – руки как у штангиста, грудь, на которой, правда, лежала раскрытая книга «Основные труды Зигмунда Фрейда», – как у Чарлза Атласа, к тому же на нем была белая футболка и хлопчатобумажные брюки, – словом, я принял его за рабочего сцены. Но потом вгляделся в его лицо. Впечатление было такое, будто к мускулистому торсу приставили совершенно чужую голову, как бывает на фотоколлажах. В этом лице, несмотря на тяжелый подбородок, не было и тени жесткости, и его суровая красота казалась едва ли не ангельски утонченной и нежной: упругая кожа, просторный лоб, широко расставленные глаза, орлиный нос, мягкие, полные чувственные губы. Ни намека на заурядного прозаичного Ковальского, созданного Уильямсом. Тем интереснее было наблюдать, с какой поистине хамелеоновой легкостью Брандо меняет окраску, преображаясь в своего жестокого, пошлого героя, с каким блеском и непринужденностью, словно коварная саламандра, являет иную личину, а его собственная индивидуальность исчезает без следа. И вот, девять лет спустя, в Киото, в этом гостиничном номере мои воспоминания о Брандо 1947 года точно так же рассеялись, растворились в его образе 1956 года. Однако нынешний Брандо, что развалился на татами и, ни на миг не прерывая своего монолога, лениво попыхивал сигаретами с фильтром, оказался, естественно, совершенно другим человеком; да иначе и быть не могло. Он потолстел, лоб стал выше, потому что волосы повыпали; он разбогател (за участие в «Сайонаре» ему полагалось тысяч триста долларов плюс процент от сборов картины); по выражению одного журналиста, «для послевоенного поколения он стал новым Валентино», то есть такой знаменитостью мирового масштаба, что даже здесь, в Японии, выходя из гостиницы, он для маскировки непременно надевает не только темные очки, но и марлевую хирургическую повязку. (В Японии последний элемент камуфляжа вовсе не outré[53], поскольку многие местные жители носят точно такие же маски, полагая, что тем самым препятствуют распространению инфекции.) Таковы некоторые перемены, произошедшие в нем за последние десять лет. Заметно было и еще кое-что. Изменились глаза. Хотя они по-прежнему цвета кофе-эспрессо, исчезла застенчивость, и следа не осталось от прежней ранимости, проглядывавшей в них; теперь он смотрит на окружающих уверенно, даже, пожалуй, с нескрываемой жалостью, словно витает в таких сферах, куда другим, к его сожалению, доступа нет. (Ощущая на себе этот полный неизменного сострадания взгляд, люди реагируют по-разному: одна молодая актриса громко провозглашала Марлона «истинно и в высшей степени духовным человеком, мудрым и необычайно искренним, – это же по глазам видно». Зато кто-то из приятелей Брандо говаривал: «Как он на вас смотрит, черт побери! Будто прямо-таки исходит от жалости. Под этим взглядом вас не тянет перерезать себе глотку?») И все же в лице его по-прежнему сквозит едва уловимая нежность. Теперь – почти неуловимая. Дело в том, что за прошедшие годы он попал в переделку, получил перелом носа, однако в результате лицо его приобрело мужественность в общепринятом смысле этого слова. Исхитрившись, я все-таки ввернул вопрос:

– Как же тебя угораздило нос сломать?

– …а под этим я вовсе не разумею, что я всегда несчастлив. Помню, был я как-то в апреле на Сицилии. День жаркий, вокруг все цветет. Я люблю цветы, особенно пахучие. Гардении. Словом, стоял апрель, я приехал на Сицилию и пошел один прогуляться. Улегся на цветочном лугу. Заснул. И испытал счастье. Тогда я был счастлив. Что? Ты что-то сказал?

– Да, спросил, как ты сломал нос.

Он потер нос и усмехнулся, будто вспомнил миг такого же блаженства, что пережил в тот день, задремав на сицилийском лугу.

– Это было давно. Во время боксерского поединка. Я тогда играл в «Трамвае». Мы – несколько рабочих сцены и я – частенько спускались в котельную и там бесились, устраивали потасовки. Как-то вечером я схватился с одним из них, и – хрясь! Ну, я надел пальто и пошел в ближайшую больницу, где-то рядом с Бродвеем. Нос мой был расквашен всерьез. Прежде чем вправлять его, пришлось вкатить мне обезболивающее и уложить в постель. Нельзя сказать, что я очень расстроился. «Трамвай» шел уже почти год и жутко мне надоел. Однако нос мой зажил довольно быстро, и, скорее всего, я почти сразу вернулся бы на сцену, не устрой я одну штуку Айрин Селзник. – При упоминании миссис Селзник, финансировавшей постановку пьесы Уильямса, он ухмыльнулся еще шире. – Этой Айрин Селзник палец в рот не клади. Если уж она чего захочет, то в лепешку разобьется, а свое получит. И она очень хотела, чтобы я продолжал играть тот спектакль. Как только я услыхал, что она собирается навестить меня в больнице, раздобыл бинтов, йоду, марганцовки – и за дело; когда она вошла в палату – боже правый, у меня был такой вид, будто мне всю голову оттяпали. Самое меньшее. И голос, словно я при смерти. «Ах, Марлон, малыш, – говорит она, – бедный ты, несчастный!» А я в ответ: «Ни о чем не беспокойтесь, Айрин. Я сегодня же вечером буду на сцене!» Тогда она говорит: «И думать не смей! Обойдемся без тебя… еще… ну, еще несколько дней». – «Нет-нет, – говорю, – я в полном порядке. Я хочу работать. Скажите всем, что приеду сегодня же вечером». И тут она заявляет: «Да на тебя ведь смотреть страшно, бедняжечка ты мой. Я запрещаю тебе являться в театр». Так я остался в больнице и отдохнул на славу. – (Недавно, вспоминая этот случай, миссис Селзник заметила: «Нос ему вправили крайне неудачно, лицо у него совсем переменилось. Стало каким-то жестким. Я ему из месяца в месяц твердила: „Лицо тебе испортили вконец. Пусть теперь заново сломают нос, а потом вправят“. К счастью, он меня не послушал. Теперь-то я, честно говоря, убеждена, что в кино он добился таких успехов только благодаря сломанному носу. Он стал по-мужски очень привлекательным. Раньше он был чересчур красив».)

Впервые Брандо приехал на тихоокеанское побережье в 1949 году, он играл главную роль в фильме «Мужчины» – о ветеранах войны, у которых парализованы ноги. В то время его критиковали за неотесанность, за пристрастие к черным кожаным курткам, к мотоциклам вместо «ягуаров» и к скромным секретаршам вместо старлеток; мало того, голливудские колумнисты язвительно прохаживались насчет отношения Брандо к кинобизнесу, которое сам он в начале своей кинокарьеры охарактеризовал так: «Я все это еще не бросил единственно потому, что не хватает духу отказаться от денег». В своих интервью он не раз повторял, что менее всего мечтает стать «просто киноактером». «Время от времени я могу сняться в кино, – как-то заявил он, – но в основном намерен работать на сцене». Тем не менее после «Мужчин», имевших скорее succès d’estime[54], нежели кассовый успех, он снялся в экранизации «Трамвая „Желание“»; сыграв Ковальского в фильме, он сразу стал кинозвездой, как в свое время сделался театральной звездой на Бродвее. (Фактически кинозвездой считается любой исполнитель, способный обеспечить кассовые сборы независимо от качества фильма, в котором участвует; такие экземпляры встречаются крайне редко, сегодня едва ли наберется с десяток актеров, действительно заслуживающих этого высокого звания. К ним принадлежит и Брандо; как приманка для массового зрителя он среди особей мужского пола уступает, вероятно, только Уильяму Холдену.) За последние пять лет он сыграл мексиканского революционера («Да здравствует Сапата!»), Марка Антония («Юлий Цезарь») и помешавшегося на мотоциклах несовершеннолетнего преступника («Дикарь»); завоевал награду киноакадемии за роль портового головореза («На набережной»); выступил в роли Наполеона («Дезире»); пел и танцевал в роли матерого преступника («Парни и куколки»); также снялся в роли переводчика на Окинаве («Чайная церемония») – натурные съемки, как и съемки «Сайонары» (его десятого по счету фильма), частично проходили в Японии. Но, не считая недолгих выступлений как-то летом в репертуарном театре, Брандо на сцену уже не вернулся.

– А зачем? – вяло отозвался он на мое замечание. – У кино куда большие возможности. В его власти содействовать добру. Нравственному развитию. Пусть не все, но некоторые фильмы могут, – те, которые я хочу снимать.

Он помолчал, словно прослушивая пленку с записью собственной речи. Вероятно, ее звучание ему не понравилось; во всяком случае, нижняя челюсть его задвигалась, будто он заставлял себя дожевать что-то малоприятное. Устремив взгляд в пространство, он вдруг спросил:

– Что за радость болтаться в Нью-Йорке? И вкалывать на Черил Крофорд и Роберта Уайтхеда?

Мисс Крофорд и Уайтхед – это два самых известных театральных постановщика, и ни у той ни у другого Брандо работать не случалось.

– И потом, чтó бы я там играл? – продолжал он. – Для меня и ролей-то нет.

Однако если сложить вместе все пьесы, которые предлагали ему в любой театральный сезон руководители бродвейских театров в надежде заинтересовать Брандо, то эта стопа, вероятно, оказалась бы выше самого актера. Теннесси Уильямс жаждал видеть его в главных ролях своих последних пяти пьес; самую недавнюю из них, «Орфей спускается в ад», которая должна была выйти как раз в то время, он написал специально для двух звезд, для Брандо и итальянской актрисы Анны Маньяни.

– Я легко могу объяснить, почему я не стал играть «Орфея», – сказал Брандо. – Там есть прекрасные сцены, едва ли не лучшие из всего, что написал Теннесси, и у Маньяни роль великолепная; в ней есть глубина, и зритель это понимает; мне с Маньяни там тягаться невозможно. Ведь герой, которого должен был играть я, тот парень, Вэл, он же ни рыба ни мясо. Я так и не понял, что ему по сердцу, а что претит. Ну а пустоту сыграть невозможно. Я так Теннесси и сказал. Он все пытался исправить положение. Переделывал текст, наверное, раза два. Но… – Брандо пожал плечами. – Короче, я вообще не имел ни малейшего намерения выходить на сцену вместе с Маньяни. Во всяком случае, в той роли. Да от меня бы мокрое место осталось!

Поразмыслив немного, он добавил:

– Мне кажется… Собственно, я даже уверен, что Теннесси неизменно отождествляет меня с Ковальским. Конечно же, мы друзья, и он знает, что по-человечески я полная противоположность Ковальскому, ведь он воплощает в себе все то, чего я не приемлю: крайнюю бесчувственность, грубость, жестокость. И все-таки после того, как я сыграл эту роль, представление Теннесси обо мне изменилось. Оттого я и не уверен, способен ли он написать для меня что-нибудь в совсем иной цветовой гамме. Я согласился сняться в «Парнях и куколках», только чтобы поработать в более светлых тонах – в желтом. А до того самым ярким из всех цветов, что я играл, был красный. А затем все темнее. Коричневый. Серый. Черный. – Смяв пачку из-под сигарет, он стал подбрасывать ее на ладони, как мячик. – Для меня на сцене ролей нет. Их никто не пишет. Ну давай. Скажи, какую роль я мог бы сыграть?

В отсутствие стóящих современных произведений, быть может, он согласился бы поработать в пьесах мастеров прошлого? – поинтересовался я. Несколько достойных актеров, снимавшихся с ним в фильме «Юлий Цезарь», с восхищением отзывались о его толковании роли Марка Антония, утверждая, что у него есть все данные – хватило бы только воли – испытать свои силы в вершинных ролях мировой драматургии, возможно, даже попробовать сыграть Эдипа.

На мои напоминания о тех дифирамбах Брандо не отреагировал; вернее, он, по обыкновению, и не слушал собеседника. Однако, заметив наступившее молчание, немедленно нарушил его:

– Фильмы, конечно же, очень быстро устаревают. На днях я посмотрел «Трамвай» – это уже очень старомодная картина. И все-таки возможности у кино огромные. Сколько важного можно сказать одновременно множеству людей. О дискриминации, о ненависти, о предрассудках. Я хочу сниматься в картинах, где ставятся вопросы, актуальные сегодня для всего мира. Пусть даже в форме развлечения. Для этого я и основал собственную независимую кинокомпанию.

Протянув руку, он с нежностью потрогал рукопись «Взрыва багрянца» – первый сценарий, который должна была запустить в производство независимая компания «Пеннбейкер продакшнс», детище Брандо.

А «Взрыв багрянца» удовлетворяет его как основа для тех высоких целей, которые он себе ставит?

Марлон невнятно забормотал в ответ. Затем буркнул что-то еще. А в ответ на просьбу повторить сказанное более отчетливо вдруг выпалил:

– Это вестерн.

И сам не смог сдержать улыбки, перешедшей в смех. Хохоча во все горло, он катался по полу.

– Господи, да как я теперь посмотрю друзьям в глаза?

Немного успокоившись, он сказал:

– Впрочем, если говорить серьезно, первый фильм обязан принести прибыль. Иначе второго уже не будет. Я почти разорен. Нет, правда, какие уж тут шутки. Я потратил год и двести тысяч долларов собственных денег, пытаясь выжать из разных писателей сносный сценарий. Причем на мои, готовенькие идеи. Последний был настолько ужасен, что я решил написать сценарий сам. И ставить фильм тоже буду сам.

Сам себе продюсер, сам режиссер и сам же играет главную роль. Это удавалось только Чарли Чаплину; мало того, Чаплин и музыку к своим фильмам сочинял сам. Однако многие опытные профессионалы – как Орсон Уэллс, к примеру, – не выдерживали куда меньшего груза обязанностей, чем тот, который собрался взвалить на себя Брандо. Тем не менее, когда я заметил, что, перегрузив телегу, можно и лошадь потерять, он мгновенно отпарировал:

– Взять хотя бы продюсера. Чем он занимается, кроме подбора актеров? Я в этом деле разбираюсь куда лучше других, а ведь работа постановщика к чему сводится? Именно к подбору актеров.

На самом деле едва ли найдется в киноделе мастер, который придерживался бы того же мнения. Собрать тех, кто будет создавать фильм, то есть сценариста, режиссера, актеров, операторов и прочих членов съемочной группы, еще полдела; хороший продюсер обязан уметь утихомиривать взрывы эмоций, устранять разногласия и ублажать самолюбие самых разных людей, но главное – должен в совершенстве владеть бухгалтерским искусством, не упуская мимо рук ни доллара, ни цента.

– Впрочем, если говорить серьезно, – с неожиданной рассудительностью произнес Брандо, – «Вспышка» вовсе не только обычная белиберда про индейцев и ковбоев. Это фильм про парня-мексиканца, фильм о ненависти и дискриминации. О том, что происходит с обществом, где существуют такие явления.

В «Сайонаре» тоже есть попытки критиковать расовые предрассудки, ведь фильм повествует о том, как американский военный летчик влюбляется в японку, танцовщицу мюзик-холла, чем повергает в великое огорчение как собственное начальство, так и хозяев мюзик-холла, на которых работает его возлюбленная. У последних, правда, новоявленный кавалер их танцовщицы вызывает возражения не по расовому признаку, а просто-напросто самим фактом своего существования, потому что девушка работает в чисто женском коллективе (у которого, между прочим, есть подлинный прототип, труппа «Такарацука»); руководство мюзик-холла всячески пропагандирует миф о том, что вне стен театра девушки – а их там сотни – якобы ведут монашеский образ жизни, не омраченный присутствием особ мужского пола – не важно, каких убеждений или цвета кожи. Роман Миченера завершается сценой, в которой влюбленные горестно говорят друг другу «сайонара», что значит «прощай». В фильме, однако, это слово, а следовательно, и название картины утратили смысл; Восток и Запад сходятся в финале так близко, что вот-вот отправятся регистрировать брак. На конференции, которую Брандо устроил по прибытии в Токио, он сообщил присутствовавшим – а собралось около шестидесяти журналистов, – что подрядился сниматься в этом фильме потому, что «он прицельно бьет по предрассудкам, которые не дают нам добиться мира во всем мире. Эта вроде бы чисто любовная история на поверку критикует предрассудки, существующие и у японцев, и у нас»; кроме того, он участвует в картине потому, что она дает ему «бесценную возможность» поработать у режиссера Джошуа Логана, который может научить его, «что надо делать, а чего делать не надо».

Но с тех пор прошло время. И теперь, пренебрежительно фыркнув, он говорит:

– О, «Сайонара», обожаю! Этакая возвышенная сентиментальная чушь. А ведь предполагалось, что она станет серьезным фильмом о Японии. Ну и что? Я в ней снимаюсь просто ради денег. Эти денежки пойдут в бюджет моей собственной компании. – Он задумчиво подергал губу и снова фыркнул. – Там, в Калифорнии, я отсидел на обсуждениях сценария в общей сложности двадцать четыре часа. Логан мне говорил: «Мы будем рады любым твоим предложениям, Марлон. Хочешь что-нибудь изменить – меняй, и все тут. А если тебе что-то не по нраву, так перепиши сцену, напиши ее по-своему».

Друзья Марлона с гордостью утверждают, что, понаблюдав за любым человеком минут пятнадцать, Брандо способен в точности воспроизвести его манеру. И судя по тому, с каким совершенством – меня даже оторопь взяла – он воспроизвел голос Логана, его легкий южный акцент, его печальный взгляд, в то время как сам он весь лучился, трепеща от вдохновения, друзья не слишком преувеличивают способности Брандо.

– Переписать сцену? Господи, да я весь их чертов сценарий перелопатил. А они возьмут из него строк восемь, не больше. – Он снова презрительно фыркнул. – Все, сдаюсь. Роль я сыграю, но душу в нее вкладывать не стану. Иногда мне кажется, что разницы все равно никто не замечает. В первые дни съемок я еще пытался играть. А потом провел эксперимент. Постарался все, что можно, делать не так, как надо. Гримасничал, закатывал глаза, жестикулировал, произносил текст с самыми дикими интонациями – все это не имело к моей роли никакого отношения. И что же Логан? «Великолепно! – говорит. – Снято!»

Здесь, пожалуй, уместно привести фразу Брандо, которая частенько мелькает в его речи: «Из всего того, что я мелю, всерьез говорится только сорок процентов». Логан, режиссер театра и кино, своими художественными достижениями («Мистер Робертс», «Юг Тихого океана», «Пикник») завоевавший широкое признание и щедрые награды, опирается только на собственный энтузиазм – так птица в полете опирается на воздушные токи. Потребность творческого человека верить в самоценность своего творчества не нуждается в доказательствах. Вера Логана в любое собственное начинание сродни религиозному восторгу; как и положено вере, она ограждает его от губительных сомнений в своих силах. Все, что было связано с фильмом «Сайонара» (к его съемкам он готовился два года), доставляло Логану чистейшую радость; ему даже в голову не приходило, что звезда его картины может испытывать несколько меньший душевный подъем. Куда там!

– Марлон говорит, – время от времени повторял Логан, – что никогда прежде он не бывал так доволен съемочной группой.

И еще:

– Впервые в жизни я работаю с таким увлеченным, гораздым на выдумку актером. А до чего легко он меняет рисунок роли! С полуслова ухватывает указания режиссера и притом всегда умеет добавить свои краски. Это он сам наделил своего героя акцентом южанина; я бы до такого не додумался, а ведь какая точная деталь – просто великолепная.

Однако к тому вечеру, когда мы с Брандо ужинали у него в номере, Логан начал ощущать, что не все так уж гладко в их с Марлоном отношениях. Он объяснял это тем, что группа теперь сосредоточилась на съемках японской натуры (уличной толпы, пейзажей, спектаклей в местных мюзик-холлах), а не на игровых сценах, и он еще не начал работать с Брандо над самыми трудными эпизодами, которые явятся испытанием для них обоих.

– Этим мы займемся уже в Калифорнии, – говорил Логан. – Там наступит черед снимать игровые сцены в павильоне. Брандо прекрасно справится, мы отлично поладим.

Была и другая причина тому, что Логан не мог уделять своему главному актеру необходимое внимание и теснее сблизиться с ним: выяснилось, что он совершенно не понимает той самой японской культуры, которая главным образом и побудила его снимать картину. Пленившись много лет назад японским театром, Логан очень рассчитывал перемежать сюжетные эпизоды в «Сайонаре» подлинными съемками сцен из спектаклей классического японского театра кабуки, театра масок но, из постановок театра марионеток бунраку. В глазах высоколобых знатоков они должны были придать фильму особый лоск. Именно с этой целью вместе с продюсером Уильямом Гетцем Логан больше года вел переговоры с гигантской кинокомпанией «Сётику», в значительной мере контролирующей театры Японии. Владыка империи под названием «Сётику» – маленький неулыбчивый человечек восьмидесяти с лишним лет по фамилии Отани; есть у него и prénom[55] – Такэдзиро, но мало кто из ныне живущих знаком с ним настолько близко, чтобы осмелиться обратиться к нему по имени. Сын мясника (и, следовательно, изгой для исповедующих буддизм японцев), Отани вместе с ныне покойным братом основал и взлелеял компанию «Сётику», в которой получало зарплату больше служащих, чем в любом другом японском концерне. Это магнат не меньшего масштаба, чем Кокити Микимото, покойный властелин предприятий по искусственному выращиванию жемчуга; вся индустрия развлечений находится под мощной дланью Отани. Мало того что его концерн полностью контролирует классический театр Японии, Отани же является владельцем самой обширной в стране сети кинотеатров и мюзик-холлов, выпускает множество фильмов, а также имеет пакет акций в радио- и телевещании. С точки зрения такого воротилы, сделки с господами вроде Логана и Гетца выглядят, надо полагать, как повод выпить лишь малюсенькую порцию сакэ. Тем не менее он поначалу очень благоволил к их затее, главным образом потому, что на него произвело впечатление пылкое восхищение Логана театрами кабуки, но и бунраку, этими тремя бесспорно настоящими жемчужинами в короне старика, которыми он больше всего дорожит. (По мнению некоторых знатоков, своим постоянным процветанием эти древние искусства обязаны его щедрости.)

Однако Отани отнюдь не филантроп. Когда переговоры между компанией «Сётику» и руководством съемочной группы «Сайонары» вроде бы подошли к концу, выяснилось, что «Сётику» предоставила руководству «Сайонары» право фотографировать сцены в спектаклях прославленного токийского театра кабуки за весьма кругленькую сумму; за еще более солидное вознаграждение компания также разрешила американцам использовать по своему усмотрению труппу кабуки, пьесы и актеров театра но и кукловодов бунраку. «Сётику» дала согласие и на участие в съемках своих танцовщиц; это было особенно важно, потому что изображенная в романе Миченера труппа «Такарацука» разобиделась на автора за «дискредитацию» и наотрез отказалась от сотрудничества.

Логан уезжал в Японию таким окрыленным, что способен был перелететь туда без помощи самолета.

– Отани предоставил нам полную свободу действий, все будет настоящее, – говорил он. – Никаких подделок под кабуки, никакой второсортности, все самое что ни на есть доподлинное – такого еще ни в одной картине не было.

Но его мечтам не было суждено сбыться, ибо на том берегу Тихого океана Логана со товарищи ожидал их собственный Перл-Харбор. Отани редко появляется в обществе; его обычно представляют любезные помощники, и как только Логан с Гетцем сошли с самолета, несколько обходительных японцев сообщили им, что в финансовые расчеты «Сётику» вкралась ошибка и по сравнению с первоначальными запросами сумма изрядно выросла. Продюсер Гетц запротестовал. В ответ Отани, уверенный, что главные козыри все равно у него на руках (в конце концов, не зря же голливудские деятели прилетели сюда, в Японию, вместе с дорогими актерами, дорогой съемочной группой и дорогим оборудованием), снова увеличил запрашиваемую сумму. Тогда Гетц, которому в делах тоже палец в рот не клади, прекратил переговоры и заявил режиссеру, что придется создать собственные кабуки, но, бунраку и чисто женский кордебалет, набрав других, не связанных контрактами актеров.

Тем временем токийская печать вовсю трубила про непредвиденные осложнения. Несколько газет, включая «Джапан таймс», намекали, что «Сётику» заслуживает осуждения за «вероломство»; другие же издания, выступавшие в поддержку «Сётику» или хотя бы против «Сайонары», выражали великую радость оттого, что американцам не удастся «опошлить наши лучшие художественные традиции» своим фильмом, поставленным по «вульгарному роману, в котором японский народ представлен отнюдь не в лучшем виде». Газеты, настроенные против «Сайонары», с особым удовольствием сообщали, что Логан нанял мексиканца Рикардо Монтальбана на роль ведущего артиста театра кабуки (по традиции в кабуки выступают одни лишь мужчины, поэтому женские роли, более важные и трудные, поручают только специально обученным актерам; именно такого актера и должен был изображать Монтальбан), а потом «имел наглость» приглашать подлинного премьера театра кабуки сняться в танцевальных сценах вместо Монтальбана, а это, заметил один японский журналист, все равно что «попросить Этель Бэрримор сняться в качестве дублерши».

Словом, местная пресса проявляла обостренный интерес ко всему, что происходило в Киото, городе, расположенном в ста тридцати милях южнее Токио. Именно в Киото, где находится множество древних храмов, где синие холмы и окутанные мглой озера так и просятся на пленку, где старательно сохраняется дух старой Японии, где по-прежнему существует элегантный квартал гейш и улицы освещаются бумажными фонариками, – именно там американцы и решили снять большинство натурных сцен. В итоге съемочная группа столкнулась в Киото с таким количеством трудностей, на какое едва ли рассчитывали даже ее недоброжелатели. Особенно трудно было уговорить местных жителей сняться в картине – явление редкостное, ведь обыкновенно японец прямо-таки жаждет быть запечатленным на пленке. Правда, нашим киношникам удалось насобирать с бору по сосенке исполнителей но и кукловодов, не связанных контрактом с «Сётику»; но вот чтобы укомплектовать приличный женский кордебалет, пришлось просто землю носом рыть. (Местные мюзик-холлы представляют собой чисто японский, абсолютно целомудренный вариант «Фоли-Бержер», где выступают лица одного только дамского пола; спектакли посещает на удивление мало мужчин; в зале, почти как на сцене, находятся преимущественно девушки.) В надежде пополнить состав танцовщиц администрация «Сайонары» развесила по городу афиши, оповещавшие о конкурсе, на котором отберут «сто самых красивых японских девушек». Конкурс был назначен на два часа пополудни в холле гостиницы «Киото»; ожидался большой наплыв участниц. Победительниц, однако, не оказалось, потому что не было и конкурсанток: никто в «Киото» не пришел.

Тогда продюсер Гетц, один из огорченных членов конкурсного жюри, прибег, и небезуспешно, к другой уловке: девиц стали выманивать прямо из местных кабаре и баров. А Киото, как, впрочем, и любой японский город, – это поистине Валгалла для завсегдатаев подобных заведений. По относительному количеству кабаков, торгующих крепкими напитками, он превосходит Нью-Йорк, а разнообразие местных салунов просто поразительно: от уютных бамбуковых клетушек на четверых до многоэтажных, сплошь в неоновых огнях храмов развлечений, где, как и положено у склонных к подражательству японцев, гвоздем программы являются ансамбли, специализирующиеся на ча-ча-ча и рок-н-ролле, квартеты американских народных инструментов, chanteuses existentialistes[56] и восточного вида певцы, исполняющие песни Коула Портера с акцентом американских негров. Но какими бы скверными или, напротив, роскошными ни были эти заведения, им неизменно присуща одна особенность: там всегда наготове стайка девиц, в чьи обязанности входит ублажать и «доить» посетителей. Множество этих изысканно одетых, замысловато причесанных и неустанно веселых jolies jeunes filles[57] сидят в барах и ресторанах, потягивают «парфе д’амур» (густой лиловый коктейль, ныне здесь очень модный) и выполняют обязанности гейш для бедных: не подрывая нравственных устоев, они несут душевное облегчение и мужчинам, уставшим от брачных уз, и возбужденным, жаждущим развлечений холостякам. Нередко приходится видеть, как четыре красотки ублаготворяют одного. Но когда руководство съемочной группы взялось отлавливать этих девиц, оно столкнулось с тем, что ночные труженицы совершенно не склонны вставать спозаранку, а без этого ведь киносъемки не обходятся. На какие только ухищрения не пускались члены группы, дабы в нужный час залучить этих прелестниц на съемочную площадку и воспользоваться их талантами, – разве что только не раздавали обручальных колец.

Другое досадное осложнение было связано с Военно-воздушными силами США. Сотрудничество с ними имело для съемок жизненно важное значение, но, первоначально пообещав помощь, теперь военные заколебались – уж очень они не одобряли одной из главных сюжетных пружин: речь шла о том, что во время войны в Корее некоторых американских летчиков, женившихся на японках, принудительно отправляли на родину. Возможно, такое действительно случалось, возражало военно-воздушное начальство, но вовсе не было официальной политикой Пентагона. Логана поставили перед дилеммой: либо вырезать указанные оскорбительные намеки, а это значило произвести масштабную вивисекцию картины, либо не трогать их и тем самым лишиться помощи военно-воздушных сил. Логан предпочел хирургическое вмешательство.

Затем возникли новые трудности с мисс Миико Така, исполнявшей роль танцовщицы из труппы «Такарацука» – девушки, сумевшей воспламенить сердце американского военного летчика, которого играл Брандо. Сначала Логан попытался пригласить на эту роль Одри Хепбёрн, но, получив вежливый отказ, принялся подыскивать неизвестную публике актрису и остановил свой выбор на мисс Така, неяркой, но хорошенькой американке японского происхождения; она держалась мило, просто и с достоинством, никогда не играла ни в театре, ни в кино, а служила в лос-анджелесском туристическом агентстве, откуда шагнула, по ее собственному выражению, «прямо в эту сказку про Золушку». Ее драматические таланты – как, впрочем, и таланты Реда Баттонса, бывшего кафешантанного, а потом телевизионного хохмача, игравшего в «Сайонаре» одну из главных ролей, притом что актерская подготовка у него была едва ли лучше, чем у мисс Така, – явно вызывали у режиссера некоторые опасения; однако, к изумлению и восхищению многих, Логан не терял присутствия духа и даже, вопреки всему, хорошего настроения.

– Все у нас получится! – твердил он. – Мне главное – проследить, чтобы они не ухмылялись в камеру и как можно реже открывали рот. Брандо, во всяком случае, сыграет прекрасно, он-то и придаст картине необходимый блеск.

У Брандо, однако, были иные намерения.

– Все, сдаюсь, – не раз говорил он. – Брошу это дело, и точка. Сяду и буду отдыхать. Наслаждаться Японией.

В тот же вечер, когда мы сидели у него в номере, Япония подала Брандо неожиданный повод насладиться местным колоритом: к нему явился посланец от администрации гостиницы; сияя улыбкой, кланяясь и потирая руки, словно намыливая их, он объявил:

– Ах, мисса Маррон Брандо… – и смолк, лишившись дара речи от неловкости своего поручения. Ведь он пришел просить вернуть «презенты» – пакетики с конфетами и рисовым печеньем, которые Брандо не только вскрыл, но, пробуя, едва ли не уполовинил. – Ах, мисса Маррон Брандо, это осипика. Их надо быро доставрать в дуругой номер. Поросим порошений! Поросим порошений!

Брандо со смехом вручил ему коробки. Когда посланец увидел наполовину опустошенные дары, глаза у него посерьезнели, но улыбка не исчезла, а скорее застыла. Он попал в переплет, в котором нелегко было сохранять знаменитую японскую вежливость.

– А, – еле слышно произнес он, и радость от найденного решения раздвинула его онемевшие в улыбке губы. – Раз они вам осень нравитися, вы дорзен осатавить один коробоська себе. – Он протянул Брандо рисовые печенья. – А они, – очевидно, он имел в виду законного владельца подарков, – поручит дуругой. Вот, теперь висе доворен.

Он очень кстати оставил нам рисовые печенья, потому что заказанный нами ужин, видимо, все еще булькал на кухонной плите. По приходе я стал рассказывать Брандо об одном знакомом мне молодом американце, про которого Марлон меня как-то спрашивал. Этот юный буддист в течение пяти лет вел созерцательную жизнь в общине на территории храма Ниси-Хонгани в Киото. С мечтательным выражением на лице Брандо слушал о человеке, ушедшем от мира ради духовного – на восточный, конечно, лад – существования. Он на удивление сосредоточенно внимал моему рассказу про нынешнюю жизнь юноши и был озадачен, даже огорчен тем, что жизнь эта не состоит целиком – или вовсе не состоит – из отшельничества, молчания и стертых в кровь коленей от постоянного молитвенного их преклонения. Вовсе даже наоборот: за стенами храма моему юному буддисту принадлежали три уютные солнечные комнаты, заполненные книгами и граммофонными пластинками. Помимо молитв и чайных церемоний, он умел и смешать мартини. У него было двое слуг и «шевроле», на котором он частенько ездил в местные кинотеатры. Кстати, раз уж речь зашла о кино: узнав, что Марлон Брандо приехал в Киото, приятель мой выразил горячее желание познакомиться с ним. Марлон не нашел в моем рассказе ничего забавного. Напротив, он задел в его душе пуританскую струну, отнюдь не слабую у Брандо; по его представлениям, не может быть истинно набожным человек столь du monde[58], как герой моего рассказа.

– Это напоминает один давешний эпизод на съемках, – сказал он. – Работали мы в храме, и вдруг подходит какой-то монах и просит у меня карточку с автографом. Спрашивается, зачем монаху мой автограф? И моя карточка?

Он вопросительно поглядел на валявшиеся повсюду книги, многие из которых были посвящены различным мистическим материям. В свое время, прибыв в Токио, Брандо на первой же пресс-конференции заявил, что очень рад снова приехать в Японию, поскольку видит в этом еще одну возможность «исследовать роль буддизма как культурного фактора, определяющего мышление японцев». Лежавшая кругом литература зримо свидетельствовала, что он не отступился от своих ученых, а порою и заумных штудий.

– А мне бы вот чего хотелось, – вдруг произнес он. – Хотелось бы поговорить с человеком, который в этих вещах вправду разбирается. Потому что…

Но тут он смолк, отложив объяснение на потом: в номер скользящими шажками, словно на коньках, просеменила горничная, с трудом удерживая в обеих руках огромные подносы с едой; когда ужин на лакированном столике был накрыт, мы по-японски опустились коленями на подушки напротив друг друга.

– Потому что, – снова начал Брандо, вытирая руки маленьким пропаренным полотенцем: в Японии это непременный пролог к каждому приему пищи, – я серьезно размышлял о… очень серьезно думал, не бросить ли мне все. Эту гонку за актерским успехом. Какой в ней смысл, если она не ведет ни к чему новому. Положим, ты добился успеха. Тебя наконец признали, ты всюду желанный гость. Но на том и всё, точка, больше из этого ничего не следует. Просто-напросто сидишь сиднем на сказочной карамельной горе и мало-помалу зарастаешь толстенной коростой. – Он потер полотенцем подбородок, словно снимая присохший грим. – Слишком большой успех может погубить точно так же, как сплошные неудачи.

Опустив глаза, он без всякого аппетита посмотрел на еду, которую горничная, непрерывно хихикая, распределяла по тарелкам.

– Конечно, – неуверенно произнес он, будто вертел в руках монетку, пытаясь установить, какая сторона блестит ярче, и уж ею заняться вплотную, – невозможно терпеть неудачи постоянно. Тогда просто не выживешь. Ван Гог! Вот пример того, что происходит с человеком, который так и не дождался признания. Он утрачивает связь с окружающим, становится отщепенцем. Но сдается мне, успех может сотворить с человеком то же самое. Знаешь, я ведь очень долго не понимал, что на меня такое свалилось, – а это был огромный успех. Я тогда совершенно ушел в себя, в свои трудности и не смотрел вокруг, не обращал ни на что внимания. Бывало, часами бродил глубокой ночью по нью-йоркским улицам и ничего не видел. Я никогда не был уверен, что актерство – это именно то, чем мне нравится заниматься. Потом, когда я уже играл в «Трамвае» и он шел месяца два, как-то вечером – но смутно, очень смутно – до меня донесся рев публики. Такое было впечатление, что я спал, а проснувшись, обнаружил, что сижу на карамельной куче.

Но прежде чем овладеть этой приторной высотой, Брандо успел познать злоключения, ведомые каждому молодому человеку, который один, без связей, без денег и без приличного культурного багажа (Брандо ведь так и не получил аттестата о среднем образовании, потому что его исключили из Шаттукской военной академии города Фарибо, Миннесота, перед самым окончанием курса; он называл это заведение «дурдом») приезжает в Нью-Йорк из сельской глуши (у Брандо это все-таки был городок Либертивилл, штат Иллинойс). В первые годы своей нью-йоркской жизни он то снимал один комнату с мебелью, то пополам с кем-нибудь – квартиру почти без мебели и все это время пребывал в нерешительности, не зная, что избрать: курсы актерского мастерства или временную работу в органах социального обеспечения. А однажды он устроился лифтером в отель, принадлежащий гостиничной сети «Бест».

Один из его приятелей, тесно общавшийся с ним в давние, докарамельные времена, в известной мере подтверждает тот довольно-таки сомнамбулический образ Брандо, который возникает из его собственных воспоминаний.

– Марлон был мрачным молчуном, что было, то было, – рассказывал этот приятель. – Казалось, он тайком выгородил себе укромный чуланчик и то и дело забивается туда, чтобы вволю потерзаться сомнениями или порадоваться в одиночку, как скряга у сундука с золотом. Правда, Угрюм-городом жизнь его не ограничивалась. При желании он умел в одно мгновение сбросить с себя это уныние. Любил побеситься совсем по-мальчишески. Одно время он жил в солидном старом доме на Пятьдесят второй улице, там неподалеку есть маленькие джазовые клубы. Так он, бывало, нальет в бумажные пакеты воды и, забравшись на крышу, швыряет их вниз на головы выходящих из клуба пьянчуг. На стене в его комнате висел афоризм: «Ты не живешь, если сам того не сознаешь». Н-да, в квартире вечно стоял шум и гам: Марлон барабанит на бонго, тут же крутятся пластинки, юнцы из актерской студии, толпы людей и куча голодранцев, которых он где-то подобрал. Он ведь был очень добрым. Такого бесхитростного человека я больше не встречал. Ему было наплевать на людей, которые могли оказать ему протекцию; он, можно сказать, из кожи вон лез, чтобы обойти их стороной. Конечно, все это – его симпатии и антипатии к людям определенного сорта – отчасти шло от его неуверенности в себе, от чувства собственной неполноценности. Среди его друзей ровни ему почти не встречались, ведь ему пришлось бы соперничать с ними, понимаете? В основном это были бездомные и его поклонники, словом, те, кто так или иначе от него зависел. То же самое и с девушками. Вечно его сопровождали невзрачные простушки типа заштатной секретарши; довольно славные, но толпы поклонников их уж точно не осаждали.

Последнее, по словам бабушки Брандо, было свойственно ему и в подростковом возрасте.

– И всегда-то Марлон выбирал косеньких девчушек, – говорила она.

Горничная разлила сакэ по крошечным, не больше наперстка, пиалочкам и удалилась. Знатоки этого чуть резковатого напитка из риса утверждают, что могут различить по вкусу и качеству свыше пятидесяти его сортов. Однако человеку несведущему кажется, что все варианты сакэ готовят в одном чану: зелье это очень напоминает пунш, поначалу приятный, но быстро надоедающий; голову сакэ не туманит, если, конечно, не пить его квартами, что вошло в привычку у многих японских bons vivants[59]. Оставив сакэ без внимания, Брандо принялся за бифштекс. Мясо было великолепное. Японцы по праву гордятся качеством своей говядины. А вот макароны, очень популярное в Японии блюдо, отменным вкусом не отличались, как, впрочем, и остальная еда – мешанина из гороха, бобов и картошки. Выбор кушаний, надо признать, был вообще довольно странным. Находясь в Японии, едва ли стоит заказывать блюда западной кухни; однако там порою наступают минуты, когда от одной мысли об очередной порции сырой рыбы, сукияки и риса с водорослями тошнота подступает к горлу, и как бы изысканно ни готовили, как бы красиво ни подавали бульон из угря, или жареных пчел, или маринованную змею и щупальца осьминога, непривычный к таким яствам желудок бурно восстает.

Пока мы ели, Брандо снова принялся обсуждать возможность отказаться от своего звездного положения ради жизни, которая радует уже тем, что «куда-то ведет». Он выбрал компромиссное решение.

– Значит, так; вернувшись в Голливуд, я непременно сделаю вот что: уволю секретаря и перееду в дом поменьше, – объявил Брандо и вздохнул с облегчением, словно уже сбросил с себя надоевшую обузу и начал новое, неприхотливое существование.

– Не стану держать ни повара, ни горничной, – расписывал он прелести будущей новой жизни. – Только уборщицу, которая будет приходить дважды в неделю. Но… – он нахмурил брови и сощурил глаза, словно что-то мешало ему разглядеть предстоящее блаженство, – где бы ни стоял дом, он должен быть окружен забором. Из-за этих господ с карандашиками в руках. Ты понятия не имеешь, что это за публика. Писаки чертовы. Необходимо огородиться забором, чтоб не лезли. А вот с телефоном, наверное, ничего уж не поделаешь.

– С телефоном?

– Он прослушивается. Мой, во всяком случае.

– Неужто прослушивается? И кем же?

Он что-то буркнул, продолжая жевать бифштекс. Вдаваться в подробности ему явно не хотелось, однако сомнений на сей счет у него не было.

– Когда я разговариваю с друзьями, мы переходим на французский. Или вроде как бопперский жаргон, который сами и придумали.

Вдруг из номера выше этажом донесся шум: шаги, приглушенные голоса, напоминавшие журчание льющейся по трубе воды.

– Ш-ш-ш! – зашипел Брандо и, подняв к потолку настороженный взгляд, прислушался. – Говори потише. Они же могут все услышать.

Как выяснилось, «они» – это его коллега, актер Ред Баттонс с женой, занимавшие номер люкс над апартаментами Брандо.

– Гостиница-то, можно сказать, из бумаги сделана, – едва слышно продолжал Марлон; на лице у него было сосредоточенное выражение, как у ребенка, поглощенного очень сложной игрой.

Это выражение лица многое в нем объясняло: и его скрытность, и привычку оглядываться, и склонность к переговорам по телефону на специальном жаргоне, отчего беседа с ним частенько принимает заговорщический характер, будто речь идет о какой-то подрывной политической деятельности, таящей в себе немалый риск. Брандо не произносил ни слова. Я тоже. Не слышно было и супругов Баттонс, – во всяком случае, никаких отчетливых звуков не долетало.

Во время этого затянувшегося безмолвия мой хозяин заметил под грудами тарелок письмо и, не прерывая трапезы, принялся за чтение – как английский джентльмен, штудирующий за завтраком утреннюю газету. Внезапно вспомнив о моем существовании, он обронил:

– Это от одного моего приятеля. Он снимает документальный фильм о жизни Джеймса Дина. Хочет, чтобы дикторский текст читал я. Может, и соглашусь. – Отбросив письмо, он пододвинул к себе яблочный пирог, украшенный сверху щедрой порцией тающего ванильного мороженого. – А может, и нет. Порой меня что-то заденет за живое, да только не надолго, минут на семь, не больше. Ровно на семь минут. Для меня это предел. Я сам не понимаю, как это я еще ухитряюсь вставать по утрам с постели. – Прикончив пирог, он задумчиво уставился на мою порцию; я протянул ему тарелочку. – Но я еще подумаю над предложением насчет Дина. Работа может оказаться совсем не пустячной.

Молодого киноактера Джеймса Дина при жизни разрекламировали как типично американского «сбившегося с пути парня»; он сделал яркую карьеру, воплотив в себе непонятое поколение бесшабашной молодежи, решавшей свои проблемы с помощью ножа. В 1955 году Дин погиб в автомобильной аварии, а фильм «Гигант», в котором он играл главную роль, еще не вышел на экраны. Стремясь предотвратить возможные пагубные последствия смерти актера для коммерческого успеха очень дорогостоящей картины, рекламные агенты студии принялись раздувать из его трагической гибели сенсацию и по иронии судьбы сотворили миф о Дине с заметным некрофильским душком. Хотя Брандо был на семь лет старше Дина и куда сильнее в профессиональном плане, в сознании киноманов эти два актера оказались неразрывно связаны. Многие критики, писавшие о первом фильме Дина «К востоку от Эдема», отмечали в его игре сходство – на грани плагиата – с актерской манерой Брандо. Дин и в жизни явно не чурался очень лестного и самого искреннего подражания: носился на мотоциклах, играл на барабанах бонго, изображал из себя буяна, часами нес интеллектуальный вздор и старательно создавал в газетах образ яркой экстравагантной личности, в которой искусно и довольно впечатляюще переплелись заурядный гадкий мальчик и таинственный сфинкс.

– Нет, мы с Дином никогда особенно не дружили, – отвечая на мой несколько удививший его вопрос, сказал Брандо. – Так что если я и возьмусь читать дикторский текст, то вовсе не ради былой дружбы. Мы были едва знакомы. Но я стал для него прямо-таки idée fixe[60]. Он подражал всему, что бы я ни делал. Вечно старался сойтись со мной поближе. Часто звонил. – Брандо снял воображаемую телефонную трубку и, хитро улыбаясь, как завзятый любитель подслушивать, приложил ее к уху. – Он приставал к телефонистке, умоляя соединить со мной или передать мне его слова, а я слушал, но в разговор никогда не вступал. И никогда ему не отзванивал. Нет, в конце концов я…

Его речь прервал звонок настоящего телефона.

– Да? – взяв трубку, произнес он. – Слушаю. Откуда?.. Из Манилы?.. Нет, я никого в Маниле не знаю. Скажите, что меня нет. – Он повесил трубку. – В конце концов я познакомился с Дином на вечеринке. Он из кожи вон лез, изображая сумасшедшего. Я с ним заговорил. Отвел его в сторонку и спросил: неужто он, мол, не понимает, что болен? Что ему нужно лечиться? – При этом воспоминании на лице Брандо появилась уже знакомая мне мина просветленного сочувствия, только более отчетливая, чем прежде. – Он стал меня слушать. Сказал, что знает про свой недуг. Я назвал ему одного психоаналитика, и он уехал. И работать он, по крайней мере, стал лучше. Мне кажется, он уже вот-вот отыскал бы свой собственный актерский путь. Но этакое прославление Дина совершенно неуместно. Потому я и думаю, что документальный фильм может сыграть важную роль. Нужно показать, что не был он вовсе героем; нужно показать, каким он был на самом деле – просто растерявшийся парнишка, который пытается разобраться в себе самом. Это надо сделать обязательно, и я не прочь это сделать – возможно, во искупление кое-каких моих собственных грехов. Как, например, участие в «Дикаре». – Он говорил о странном фильме, в котором играл роль главаря шайки фашиствующих молодчиков. – Но… Кто знает? Ведь семь минут для меня – предел.

С Дина разговор перешел на других актеров, и я спросил, кто из них вызывает у Брандо уважение. Он глубоко задумался; время от времени губы его подрагивали, готовясь произнести то или иное имя, но всякий раз он, видимо, менял свое решение. Тогда я сам предложил несколько кандидатур: Лоуренса Оливье, Джона Гилгуда, Монтгомери Клифта, Жерара Филипа, Жана-Луи Барро. Брандо наконец очнулся.

– Верно, Филип хороший актер. Да и Барро тоже. Боже, что за чудесная картина «Дети райка»! Быть может, лучшая на свете. Знаешь, то был единственный раз в жизни, когда я влюбился в актрису, вообще в человека на экране. Я прямо-таки с ума сходил по Арлетти. – (Кинолюбители разных стран прекрасно помнят парижскую звезду Арлетти благодаря обаянию ума и женственности, которыми она наделила героиню в знаменитом фильме Барро.) – Я ведь был в нее по-настоящему влюблен. Впервые приехав в Париж, я прежде всего попросил познакомить меня с Арлетти. И шел на встречу с ней так, будто шел к святыне. Мой идеал женщины. И бац! – Он хлопнул ладонью по столу. – Какая ошибка, какое разочарование! Оказалось, она та еще штучка!

Вошла горничная, чтобы убрать со стола; en passant[61] она по-родственному погладила Брандо по плечу – в награду, как я понял, за вчистую опустошенные тарелки. Подоткнув под голову подушку, он снова рухнул на пол.

– Я тебе вот что скажу, – начал он. – Спенсер Трейси – вот актер, на которого мне нравится смотреть. Он обычно сдерживается, изо всех сил сдерживается, а потом вдруг как рванет, и сразу – в самую точку; и тут же снова прячется в скорлупу. Трейси, Муни, Кэри Грант. Они знают, что делают. У них есть чему поучиться.

Пальцы Брандо принялись выписывать в воздухе затейливые завитушки: казалось, он хотел жестами выразить то, чего не мог описать словами.

– Игра ведь штука очень тонкая, – сказал он. – Хрупкая, пугливая, только чуткому режиссеру удается выманить ее из актерского нутра. А на киносъемках самый важный момент, самый пик вчувствования наступает обычно где-то в третьем дубле; к этому времени режиссеру достаточно шепнуть тебе слово, и у тебя все словно само собой выстраивается. Гэджу – так прозвали Элию Казана, – как правило, это удается. Он творит с актерами чудеса.

Любой артист, наверное, тут же уловил бы, о чем говорит Брандо, но мне понять его было нелегко.

– Все дело в том, что происходит внутри тебя на третьем дубле, – продолжал он, подчеркивая каждое слово, но суть его речи от этого не становилась для меня яснее.

Одну из самых запоминающихся сцен Брандо сыграл в фильме Казана «На набережной»: он с Родом Стайгером в роли его брата-рэкетира едет в машине, и брат признается, что везет его в ловушку, на верную гибель. Я попросил Брандо, если этот эпизод фильма подходит для примера, растолковать мне, как здесь проявилась его теория «пика вчувствования».

– Ладно. Впрочем, нет. Погоди, давай разберемся. – Он прищурился, хмыкнул себе под нос. – С той сценой намучились, семь дублей сделали; и все равно мне не нравилось, как она написана. Все пронизано враждой. Я уже был сыт той картиной по горло. Натуру снимали в Нью-Джерси, глухой зимой; стужа – не приведи бог! А у меня тогда были свои личные переживания. Из-за женщины. А та сцена… Постой, постой. Семь дублей сделали, потому что Род Стайгер никак не мог перестать плакать. Он из тех, кого хлебом не корми – дай поплакать. Мы играли сцену снова и снова. Но вот припомнить, в какой момент и почему она стала мне совершенно ясна, не могу. Когда я в первый раз, вместе с Гэджем, увидел «На набережной» в просмотровом зале, фильм меня так ужаснул, что я, ни слова ни говоря, ушел.

Месяцем раньше один приятель Брандо мне сказал:

– Над чем бы Марлон ни работал, он всегда ополчается на это произведение. Или на какую-то его часть. Либо он восстает против сценария, либо против режиссера, либо против кого-то из артистов. И вовсе не всегда способен сам разумно объяснить это, просто ему вроде как легче, если он чем-то недоволен: выпускает пар. Такой уж у него характер. Возьмите хотя бы «Сайонару». Ставлю доллар против десяти, что рано или поздно он найдет, к чему придраться. Может, прицепится к Логану. А может, к такой-рассякой Японии. Сейчас-то он Японию обожает. Но у Марлона никогда не знаешь, чего ждать в следующую минуту.

Я размышлял, не сказать ли Брандо об этой якобы «характерной его особенности»; может, поинтересоваться, не считает ли он это наблюдение верно отражающим его натуру? Но он словно бы предвосхитил мой вопрос:

– Мне лучше держать язык за зубами. Здесь, на съемках «Сайонары», я уже дал кое-кому понять, как я ко всему этому отношусь. Но ведь у меня обычно день на день не приходится, отношение может быстро измениться.

***

Ровно в половине одиннадцатого позвонил Марри.

– Я вышел с девушками поужинать, – сообщил он; его голос перекрывал танцевальную музыку и гомон посетителей бара, так что даже я отчетливо слышал каждое слово. Судя по всему, Марри предпочитал не традиционные рестораны Киото, где принято снимать обувь и люди передвигаются бесшумно, как кошки, а те, где ходят в туфлях. – Мы уже заканчиваем. Ну и как? Ты все прочитал?

Брандо задумчиво взглянул на меня, а я – на свое пальто. Однако он сказал:

– Мы пока еще треплемся. Перезвони мне через часик.

– Ладно. А?.. Хорошо. Слушай, здесь Миико. Она спрашивает, ты получил цветы, которые она тебе послала.

Брандо неспешно перевел взгляд на застекленный балкон; там в центре круглого бамбукового столика стояла ваза с астрами.

– Угу. Скажи ей от меня большое спасибо.

– Сам скажи. Она тут, рядом.

– Нет! Эй, погоди минутку! Господи, это же так не делается. – Но возражать уже было поздно. Марри отошел от телефона, и Брандо, повторяя «это же так не делается», покраснел и съежился, как смущенный мальчишка.

Следом в трубке раздался голос, принадлежавший его партнерше по «Сайонаре» мисс Миико Така. Она спросила, как он себя чувствует.

– Уже лучше, спасибо. Съел несвежую устрицу, только и всего. Миико?.. Миико, очень было любезно с вашей стороны прислать мне цветы. Они очень красивые. Я как раз сейчас ими любуюсь. Астры, – добавил он так, словно, собравшись с духом, решил прочесть стихотворную строчку, – мои любимые цветы…

Я ушел на балкон, предоставив Брандо и мисс Така вести свою беседу более приватно. Расположенный под окнами гостиницы сад, где с soigné[62] простотой располагались лишь камни и деревья, был окутан туманом, наползавшим с мелководных речушек и украшенных многочисленными каскадами каналов, которых в Киото великое множество. Они пересекают город во всех направлениях, там и сям встречаются водоемы, недвижные, как свернувшаяся змея, и веселые водопадики, чье журчание напоминает хихиканье молоденьких японок. Бывший когда-то столицей империи, а теперь превратившийся в музей японской культуры, настоящую сокровищницу красоты, которую пощадили в войну даже американские бомбардировщики, Киото вдобавок со всех сторон окружен водой; за обступившими город холмами тянутся по насыпям узкие дороги, а вокруг раскинулось серебристое зеркало рисовых полей. В тот вечер, несмотря на стелившийся туман, отчетливо синели на фоне ночного неба окрестные холмы, потому что выше молочной мглы воздух был чист и прозрачен; над холмами – небо, на нем яркие звезды и серп ущербного месяца. Можно было разглядеть отдельные кварталы города. Неподалеку располагалась группа домов с загнутыми кверху крышами, темнели фасады аристократических зданий, построенных из шелковисто поблескивающего дерева и при этом казавшихся нордически строгими и не менее таинственными, чем какой-нибудь каменный дворец Сиены. Рядом с ними уличные фонари сияли особенно ярко, а разноцветные лампы над входными дверями отбрасывали насыщенный свет, как цвета кимоно: розовый и оранжевый, лимонно-желтый и красный. Дальше тянулось плоское однообразие современной застройки: широкие проспекты, неоновое освещение, бетонный небоскреб, казавшийся менее надежным, более непрочным, чем сделанные словно бы из бумаги домики, столпившиеся у подножия гиганта.

Брандо закончил разговор. Выйдя на балкон, он заметил, с каким вниманием я разглядываю окрестности.

– А ты бывал в Наре? – спросил он. – Там очень интересно.

Да, сказал я, бывал, и там действительно интересно. «Древняя, старинная Нара», как неизменно называл ее местный чичероне, расположена в часе езды от Киото. Это – городок-картинка, окруженный дивным парком. Здесь нашла свое идеальное воплощение гениальная способность японцев, не прибегая к насилию, заставлять природу вести себя не свойственным ей образом. Огромный, полный святилищ парк представляет собой музейный зал, где овцы спокойно щиплют травку, где под аккуратно подстриженными соснами бродят стада ручных оленей и, как венецианские голуби, охотно позируют с парочками молодоженов; дети там безнаказанно дергают козлов за бороду; старики в черных накидках с норковыми воротниками сидят на корточках по берегам озер, сплошь покрытых цветущим лотосом, и, хлопая в ладоши, собирают стаи пятнистого и красного карпа, жирного, с толстой, как у форели, спинкой; рыбины дают пощекотать себе рыльца, а потом жадно поедают хлебные крошки, которые им сыплют старики. Меня несколько удивляло, что сей Эдем без змия так привлекает Брандо. Зная его пристрастие ко всему неизбитому и не слишком опутанному условностями, трудно было предположить, что столь аккуратный, полностью покорившийся человеческой воле пейзаж найдет отклик в его душе.

– Н-да, хорошо бы мне жениться, – произнес он вдруг, словно в связи с разговором о Наре. – Хочу иметь детей.

Пожалуй, это заявление было не настолько non sequitur[63], как могло бы показаться; тихая упорядоченность Нары как раз и могла навести на мысль о браке, о семье.

– Человеку необходима любовь, – продолжал Брандо. – А иначе зачем и жить? Люди ничем не отличаются от мышей. Они рождаются с тем же самым предназначением. Производить потомство.

(«Мне мало доводилось встречать таких добрых людей, как Марлон, – говорил его друг Элиа Казан. – Быть может, он – самый добрый из всех». Это замечание Казана наполняется особым смыслом, когда наблюдаешь, как Брандо общается с детьми. Он всегда только радовался, когда маленькие японцы – прелестные, бойкие кривоногие ребятишки с жесткими челками и вишневым румянцем на щеках – резвились возле съемочной площадки. Он замечательно с ними ладил, держался непринужденно, весело, доброжелательно; реагировал на все с такой живостью, так охотно участвовал в их шалостях, что казался их ровесником. И выражение снисходительного сочувствия, даже соболезнования, с которым он смотрел на некоторых взрослых, совершенно исчезало при взгляде на ребенка.)

– Зачем тогда жить? – повторил он, трогая букет, присланный от мисс Така. – Кроме как для любви? В этом-то вся моя беда. Я не способен никого любить.

Он вернулся в освещенную комнату, постоял там, словно ища что-то – может, сигарету? Взял в руки пачку. Пусто. Похлопал по карманам валявшихся там и сям брюк и пиджаков. Гардероб Брандо больше уже не наводит на мысль о шайке уличных хулиганов; в одежде он перешел – или вернулся – к изысканному шику бандитов эпохи сухого закона: черные шляпы с опущенными спереди и поднятыми сзади полями, полосатые костюмы, темные рубашки и галстуки пастельных цветов. Сигареты все же удалось разыскать; он затянулся и тяжело плюхнулся на тюфяк. Вокруг губ выступили капли пота. Ровно гудел электрический обогреватель. В комнате стояла тропическая жара – хоть выращивай орхидеи. Наверху, в номере Баттонсов, снова послышался шум, но Брандо явно потерял к соседям всякий интерес. Он курил и размышлял. Затем, словно в продолжение своих мыслей, произнес:

– Не могу. Любить не могу. Никому не доверяю настолько, чтобы целиком ему отдаться. Но я уже готов к этому. И очень этого хочу. Быть может, вот-вот… Мне и правда нужно… – Глаза его сузились, но в голосе не было и намека на напряжение, он звучал тускло, равнодушно, отстраненно, словно Брандо обсуждает героя какой-то пьесы, играть которого ему надоело, да только он повязан контрактом. – Ведь… для чего же еще жить-то? Только для этого. Чтобы кого-нибудь любить.

(В ту пору Брандо, как вы понимаете, был холостяком. Время от времени он позволял себе полуофициально обручиться – то с честолюбивой писательницей и актрисой по имени мисс Блоссом Пламб, то, наделав куда больше шуму, с мадмуазель Жозанн Марьяни-Беранже, дочкой французского рыбака. Но ни в том ни в другом случае официального объявления о предстоящем браке так и не появилось. Месяц назад, однако, Брандо в один прекрасный день вдруг и почти тайком обвенчался в городке Игл-Рок, штат Калифорния, со смуглой, закутанной в сари юной актрисулькой, называвшейся Анна Кашфи. В прессе появились противоречивые сообщения: то ли она чистокровная индианка, буддистка из Дарджиллинга, то ли родившаяся в Калькутте дочь супругов О’Каллаган, англичан, ныне живущих в Уэльсе. Брандо до сих пор не внес ясности в эту историю.)

– Во всяком случае, у меня есть друзья. Нет. Нету, – возразил он, будто ведя словесный бой с воображаемым противником. – Да нет, есть, конечно, – решительно опроверг он сам себя, утирая пот с верхней губы. – У меня много друзей. От некоторых я даже ничего не скрываю. Держу их в курсе. Они знают, что со мной происходит. Кому-то же нужно доверять. Ну, не совсем, конечно. Что мне делать, я решаю сам, без чьих-либо инструкций.

Я спросил, распространяется ли это доверие и на профессиональных советчиков. Сколько я мог понять, Брандо, к примеру, очень полагается на указания Джея Кантора, молодого сотрудника Американской музыкальной корпорации, представляющей интересы Брандо.

– А, Джей, – сказал Брандо. – Джей делает то, что ему велю я. У них я один такой.

Задребезжал телефон. Снова звонил Марри: оказывается, час уже прошел.

– Да, все еще треплемся, – сказал в трубку Брандо. – Слушай, давай я тебе сам позвоню… Ну, так через часок с небольшим. Ты будешь у себя в номере?.. Ладно.

Он повесил трубку.

– Славный парень, – промолвил он. – Хочет стать режиссером – когда-нибудь. Про что это я говорил? А, мы рассуждали о друзьях. Знаешь, как я завожу друга? – Он слегка наклонился ко мне, будто собираясь сообщить забавную тайну. – Я действую очень ненавязчиво. Кружу вокруг него, кружу. Еще и еще. Потом постепенно начинаю приближаться. И вдруг касаюсь его, но еле заметно… – Он протянул ко мне пальцы, чуткие, словно усики насекомого, и легонько дотронулся до моего плеча. – Затем отступаю, – продолжал он, полуприкрыв один глаз, в то время как другой, широко раскрытый, блестящий, гипнотизировал меня à la Распутин, – отступаю. Пережидаю немножко. Повергаю его в недоумение. И в точно рассчитанный момент снова иду на сближение. Касаюсь. Кружу. – Теперь его квадратная рука с тупыми пальцами описывала окружности, словно в ней была зажата веревка, которой он обвязывал кого-то невидимого. – Он и не подозревает, что происходит. А пока он разберется – уже поздно, попался в сети. Он мой. Иногда при этом вдруг обнаруживается, что у него никого больше и нет, кроме меня. Понимаешь, в основном это люди, которым не к чему прислониться; их всюду отвергают, обижают, все они по-своему увечны. А я хочу им помочь, я для них центр притяжения. Я – князь. Князь во владеньях своих.

(Описывая вельможу и его подданных, один из бывших жителей княжеского поместья рассказывал:

– Такое впечатление, что в доме Марлона двери вообще никогда не запираются. Когда он жил в Нью-Йорке, дверь была открыта всегда. Дома Марлон или нет, зайти мог любой, и заходили все, кому вздумается. Приходишь, а там уже слоняются десять-пятнадцать типчиков. Странное было ощущение, потому что никто вроде бы никого по-настоящему не знал. Просто собирались там, как на автовокзале. Кто-то спит в кресле. Кто-то читает бульварные газетки. Одиноко танцует какая-то девица. Или покрывает лаком ногти на ногах. Никому неведомый комик из ночного клуба проверяет на присутствующих свой номер. В уголке молча играют в шахматы. И гремят барабаны: бах, бум, бах, бум! Но вот пить не пили никогда – чего не было, того не было. Разве что время от времени кто-нибудь предложит: «Давайте сгоняем на угол за фруктовой водой с мороженым». И для всех Марлон был главным и единственным связующим звеном, на него все и ориентировались. Он, бывало, ходит по комнате, время от времени отзывая в сторонку то одного, то другого, и толкует с каждым отдельно. Как вы, наверное, заметили, Марлон не может и не станет разговаривать с двумя собеседниками одновременно. Он никогда не принимает участия в общем разговоре. Всегда задушевно, с глазу на глаз – только с одним человеком. А иначе, по-моему, и невозможно, коли очаровывать всех и каждого одним и тем же способом. Но даже если вы раскусили, как он это делает, отношение к нему не изменится. Потому что, когда наступит ваш черед, у вас сразу возникнет ощущение, что в комнате никого, кроме вас, нет. И в целом мире тоже. Такое чувство, что он взял вас под свою защиту и все ваши огорчения и беды принимает близко к сердцу. И не верить ему невозможно; он прямо-таки лучится искренностью. Потом, бывает, закрадываются разные мысли: «Может, это всего лишь игра? А если так, то для чего? Что ты можешь ему дать? Ничего, кроме – и в этом соль – любви. Той любви, которая дает ему власть над тобой. Иногда Марлон напоминает мне потерявшего родителей ребенка, который пытается теперь компенсировать свое сиротство, став доброжелательным главой огромного сиротского приюта. Но ведь он и за стенами своего заведения жаждет, чтобы его все любили».)

Хотя наберется десятка два свидетелей, готовых оспорить последнее утверждение, сам Брандо будто бы сказал в одном интервью следующее:

– Допустим, я вхожу в комнату, где находится сто человек; если хоть один там меня недолюбливает, я это сразу почувствую и непременно уйду.

Тут следует добавить, что в группе, где Брандо верховодит, его почитают в интеллектуальном плане как отца, а в эмоциональном – как старшего брата. Комик Уолли Кокс, лучше всех, пожалуй, знающий Брандо, называет его «философом-творцом, очень глубоким мыслителем», поясняя: «Он по-настоящему раскрепощает своих друзей».

Брандо зевнул; было уже четверть второго. Не пройдет и пяти часов, как он, вымывшись, побрившись и позавтракав, должен явиться на работу, где гример придаст его бледному лицу бронзовый оттенок, необходимый при съемках цветного фильма.

– Давай выкурим еще по сигаретке, – предложил он, когда я потянулся за пальто.

– А ты не думаешь, что тебе стоит поспать?

– Так ведь тогда придется вставать. Утром я обычно понять не могу, зачем вообще вставать. И думать-то об этом страшно. Лучше не ложиться. – Видимо, вспомнив свое обещание позвонить Марри, он покосился на телефон. – Работа, во всяком случае, не убежит, позже наверстаю. Хочешь выпить?

Звезды в небе померкли, начался мелкий нудный дождь, и мысль о стаканчике на сон грядущий тешила душу, тем более что мне предстояло топать к себе в гостиницу с добрую милю. Я налил себе водки; Брандо отказался составить мне компанию. Впрочем, потом он взял у меня стакан, отхлебнул, поставил его между нами и вдруг сказал – словно бы небрежно, однако со скрытым чувством:

– А моя мать… Она развалилась на части, как треснувшая фарфоровая безделушка.

Я нередко слышал от друзей Брандо фразу: «Марлон боготворил свою мать», однако до 1947 года, до премьеры спектакля «Трамвай „Желание“» почти никто из его окружения не был знаком с отцом или матерью начинающего актера; о его семье было известно ровно столько, сколько он считал нужным сообщить.

– Марлон всегда очень ярко живописал свою жизнь дома, в Иллинойсе, – рассказывал мне один из его приятелей. – Услыхав, что его родня приедет в Нью-Йорк на первый спектакль «Трамвая», мы все сгорали от любопытства. И не знали, чего ждать. В день премьеры Айрин Селзник устроила прием в клубе «Двадцать один». Марлон пришел с матерью и отцом. Более привлекательную пару трудно себе представить. Оба высокие, красивые, невероятно обаятельные. Особенно поразило меня – да, наверное, и всех остальных – отношение к ним Марлона. Куда только девался тот лихой парень, которого мы знали! В их присутствии он превратился в образцового сына: сдержанного, почтительного, очень вежливого и чрезвычайно внимательного.

Брандо, третий ребенок и единственный сын, родился в Омахе, штат Небраска, где его отец торговал гипсовыми изделиями; однако вскоре семья переехала в Либертивилл, штат Иллинойс. Они поселились в большом, но довольно бестолково построенном доме, стоявшем в сельском пригороде; во всяком случае, семейству Брандо хватало сельских угодий вокруг дома, чтобы держать гусей, уток, кроликов, лошадь, датского дога, двадцать восемь кошек и корову. Доить корову входило в обязанности Бада[64], как прозвали в семье маленького Марлона. Судя по рассказам, Бад был общительным и честолюбивым мальчиком. Первый же встречный немедленно вовлекался в какое-нибудь состязание. Кто быстрее всех бегает? Кто дольше других может не дышать? Кто расскажет самую невероятную историю? Бад был вдобавок бунтарем; каждое воскресенье, в любую погоду, он неизменно сбегал из дому. Но и он, и обе его сестры, Фрэнсис и Джослин, были очень близки с нежно ими любимой матерью. Много лет спустя Стелла Адлер, в свое время обучавшая Марлона актерскому мастерству, назвала миссис Брандо «очень красивым, неземным, вечно юным созданием, заплутавшимся в нашем мире». Всюду, где бы она ни жила (а умерла она в 1954 году), миссис Брандо неизменно играла главные роли в постановках местных драматических кружков и всегда жаждала более ярко освещенных подмостков, чем те, что предлагала ей жизнь. Эту жажду переняли и ее дети. Фрэнсис занялась живописью; Джослин, ныне профессиональная актриса, увлеклась театром. Бад тоже унаследовал от матери любовь к сцене, однако в семнадцать лет объявил, что желает стать священником. (Тогда, как и теперь, Брандо пребывал в поисках веры. По удачному выражению одного из учеников Брандо, «ему необходимо отыскать в своем существовании, в себе самом нечто неизменно истинное, за что он мог бы жизнь положить. На меньшее ведь такая сильная личность и не согласится».) Потом его отговорили от церковной карьеры, исключили из школы, в 1942 году не взяли в армию из-за больного колена; тогда Брандо собрал вещи и уехал в Нью-Йорк. На этом пухлый, патлатый и неудачливый юнец Бад уходит со сцены и появляется взрослый и очень одаренный Марлон.

Но Брандо не забыл Бада. Когда он говорит о том мальчике, каким он когда-то был, создается впечатление, что мальчик этот по-прежнему живет в нем, словно время не смогло отдалить мужчину от ранимого, обуреваемого желаниями подростка.

– Отец был ко мне равнодушен, – говорил Брандо. – Что бы я ни делал, его это не интересовало и не радовало. Теперь-то я отношусь к этому спокойно. Теперь мы друзья. И отлично ладим.

Последние десять лет Брандо-старший ведает финансами сына; помимо компании «Пеннбейкер продакшнс», в штате которой числится Брандо-старший, оба они участвуют в целом ряде предприятий, включая ферму в Небраске по производству зерна и крупного рогатого скота; Брандо-младший вложил в нее немало своих денег.

– Но мама была для меня всем. Целый мир сосредоточился в ней одной. Я старался как только мог. Бывало, прихожу домой из школы… – Он помолчал, словно давая мне возможность вообразить тогдашнего Бада: вот он с книжками под мышкой идет, волоча ноги, по залитой предзакатным солнцем улице. – А дома никого. И в холодильнике пусто. – Волшебный фонарь высвечивает новые кадры: пустые комнаты, кухня. – Потом вдруг дребезжит телефон. Звонят из какого-нибудь бара. И незнакомый голос сообщает: «Тут у нас одна дамочка. Приди-ка забери ее».

Брандо внезапно замолчал. В наступившей тишине картинка потускнела или, вернее, застыла: Бад стоит у телефона. Наконец, сделав большой скачок во времени, кадры снова стали сменяться. Баду уже восемнадцать:

– Если она и вправду сильно меня любит, если доверяет мне, думал я, мы сможем поехать в Нью-Йорк вместе; будем там с ней жить, я буду о ней заботиться. Однажды, уже позже, такое и впрямь случилось. Она бросила отца и переехала ко мне. В Нью-Йорк. Я тогда играл в одной пьесе. Как же я старался! Но что ей моя любовь? Она ее почти не замечала. И в конце концов вернулась домой. А в один прекрасный день… – его ровный голос стал еще ровнее, однако в нем ощущалось растущее эмоциональное напряжение, и вскоре можно было различить призвук болезненного замешательства, – мне стало все равно. Она еще была там. В комнате. Цеплялась за меня. Но я отпустил ее, и она рухнула. Просто у меня уже не хватало терпения – не мог я наблюдать, как у меня на глазах она разваливается на части, будто треснувшая фарфоровая безделушка. Я взял и переступил через нее. Вышел – и все. С полным равнодушием. С тех пор я к ней равнодушен.

Затренькал телефон. Его дребезжание словно вывело Брандо из забытья; он стал озираться, будто проснулся в незнакомой комнате; затем криво улыбнулся и, буркнув «черт, черт, черт!», потянулся к телефону.

– Извини, Марри, – сказал он в трубку. – Как раз собирался тебе позвонить… Нет, он уже уходит. Но знаешь что, давай на сегодня отложим. Уже ведь второй час ночи. Почти два… Да… Обязательно. Завтра.

Я тем временем надел пальто, готовый попрощаться. Брандо проводил меня до порога, где я надел свои туфли.

– Ну что ж, сайонара, – с усмешкой сказал он. – Вели портье вызвать тебе такси.

Я уже шел по коридору, как вдруг он крикнул вслед:

– Послушай! Не придавай значения тому, что я тут плел. У меня ведь день на день не приходится.

Если можно так сказать, в ту ночь он явился мне снова. Вестибюль «Мияко» был пуст. За конторкой ни души, на улице – ни единого такси. А ведь даже в разгар дня затейливая вязь, в которую сплетаются улочки Киото, не раз играла со мной злые шутки; тем не менее я пустился в путь под ледяной моросью дождя, надеясь, что взял верное направление. Никогда прежде не ходил я по чужеземному городу в такую поздноту. Какой разительный контраст с дневной суетой, когда центральные кварталы Киото заполонены, словно в национальный праздник, толпами подвыпивших гуляк – гомон стоит, как в зале для игры в патинко, да и ранним вечером здесь все иначе, ведь в Киото это самая удивительная пора: в переулочках, словно ночные цветы, вспыхивают гирлянды фонариков, блистательные гейши с фарфоровыми лицами и пышными париками, покрытыми лаком и увешанными серебряными бубенчиками, спешат, покачиваясь на крошечных ножках, чтобы не опоздать к началу до тонкости разработанного ритуала изящного застолья. Но в два часа ночи этих изысканных фантастических созданий уже не увидишь, все кабаре закрыты; мне встречались только коты, пьянчужки да девицы легкого поведения; у входных дверей, как водится, кучами тряпья валялись нищие; какое-то время меня сопровождал уличный музыкант-оборванец, наигрывавший на флейте средневековую мелодию. Я уже прошел гораздо больше мили, измучился, и наконец один из бесчисленных переулков вывел меня к знакомым местам – к главной улице, вокруг которой располагались большие магазины и кинотеатры. Тут-то я и увидел Брандо. Шестидесяти футов высотой, голова не меньше, чем у самой величественной статуи Будды, он смотрел с афиши над кинотеатром – грубо размалеванная реклама фильма «Чайная церемония». Поза его тоже смахивала на позу Будды; лицо, на котором застыла безмятежная улыбка, блестело под дождем в свете уличного фонаря. Да, божество; но не только: на самом деле – просто молодой человек, сидящий на карамельной куче.

Из «Наблюдений»

(С Ричардом Аведоном)

(1959)

Ричард Аведон

Ричард Аведон – человек с одаренными глазами. На этом описание закончено, любое добавление – вишенка на торте. Его карие, обманчиво нормальные глаза, жаждущие разглядеть сокрытое, ухватывающие сам дух, идущие по следу ускользающей правды, настроения, лица, – вот важнейшая особенность; а еще врожденная погруженность в ремесло, в фотографию, без чего необычные глаза и нервно-чувствительный ум, их заряжающий, не смогли бы передать то, что они поглощают в дистиллированном виде. Дело в том, что при всей его словоохотливости и нескрываемом желании поддерживать беседу – в этом он похож на пчелу, летающую зигзагами в стремлении собрать пыльцу одновременно с десятка цветков, – Аведон не слишком-то красноречив; он обретает истинный язык в молчании, пока устанавливает камеру, а его голосом, тем, что звучит с похвальной ясностью, является тихий звук затвора, – и вот оно, навсегда застывшее мгновение, сфокусированное с помощью восприятия.

Родился он в Нью-Йорке, и ему уже тридцать шесть, хотя по виду не скажешь: стройный, лучистый, еще не обросший щетиной, строптивый, как жеребенок в мае, – ни дать ни взять недавний выпускник колледжа. Вот только в колледже он никогда не учился и даже не окончил средней школы; скорее, производит впечатление мальчика-вундеркинда, небесталанного поэта, который уже в десять лет обзавелся нераздвижной фотокамерой и в охотку приступил к делу всей своей жизни. Стены его комнаты от пола до потолка были обклеены картинками из журналов, фотографиями Мункачи, и Стайхена, и Ман Рэя. Подобные интересы, столь необычные для подростка, говорят о том, что он был не только не по годам развитой, но и несчастный. Еще какой, со счастливой улыбкой подтверждает он, рано бежавший из родительского дома. Когда он не получил диплома об окончании школы, его отец, человек здравомыслящий, сказал ему: «Вперед! Вливайся в армию неграмотных». В пику отцу, но отчасти и выказав послушание, он поступил в торговый флот. Под эгидой этой организации он и получил свою первую формальную подготовку как фотограф. Позднее, уже после войны, он учился в нью-йоркской Новой школе социальных исследований, где Алексей Бродович, в то время арт-директор журнала «Харперс базар», вел особый класс по экспериментальной фотографии. Так произошел союз достойного учителя с достойным учеником. В 1945-м, пустив в ход свои редакторские связи, Бродович поспособствовал профессиональному дебюту своего незаурядного студента. А уже через год новичок крепко стоял на ногах. Его работы регулярно появлялись в «Харперс базар», и в «Лайфе», и в «Театральном искусстве», а также на выставках, их широко обсуждали и хвалили за изобретательные приемы, острые идеи, за юношеское восприятие движения и кроветворную живость, которые он умудрялся вложить в такую статичную структуру, как фотография. Проще говоря, ничего подобного никто прежде не видел, а поскольку он обладал выносливостью, был трудолюбив и в довершение очень талантлив, естественным образом за десять лет стал самым высокооплачиваемым, в целом наиболее успешным американским фотографом своего поколения и уж точно самым влиятельным, если судить по огромной массе его подражателей.

– Моей первой моделью, – вспоминает Аведон, – стал Рахманинов. У него была квартира в доме, где жили мои дедушка с бабушкой. Мне было около десяти, и я часто прятался за мусорными баками на черной лестнице, сидел там часами, слушая, как он репетирует. И в один прекрасный день я отважился нажать на дверной звонок. Я спросил, можно ли его сфотографировать. Будем считать, что это положило начало моей книге.

Вот этой самой книге. Она была задумана с целью сохранить лучшие работы Аведона, а также его наблюдения – вкупе с моими. Окончательный отбор казался делом невыполнимым: во-первых, портфолио разбухло до невероятия, а во-вторых, Аведон еще больше усложнял проблему постоянным желанием что-то добавить – например, позвонить в дверь новоявленных Рахманиновых, вызывавших у него понятный интерес, но по какой-то невероятной случайности избежавших его вездесущего объектива. Это нас подводит к близкой теме – выбору героев этой книги, к некой системе приватного увенчания их лаврами за особые способности или красоту. Однако такой принцип отбора был бы спорным. Общей связующей нитью является лишь то, что Аведон этих людей сфотографировал и таким образом сказал о них, по его расчетам, нечто существенное.

Похоже, его притягивают лица как таковые. Читатель неизбежно отметит, что автор часто сосредотачивается на стариках и, даже когда снимает людей среднего возраста, безжалостно подчеркивает их трудовые морщины. В результате временами он получал обвинения в злонамеренности.

– Юность никогда меня не увлекала, – объясняет Аведон. – В юном личике я редко вижу что-то красивое. То ли дело опущенные уголки губ Моэма. Или руки Исак Динесен. Там столько всего написано и столько всего можно прочесть, если человек умеет читать. Большинство персонажей этой книги кажутся мне святыми. Они одержимы. Одержимы чем-то. Танцевать, являть красоту, рассказывать истории, решать загадки, играть музыку на улице. Рот Дзаваттини, глаза Эскудеро, улыбка Мари-Луизы Буске. Это же проповеди о дерзости.

Однажды Аведон позвал меня в свою студию. Обычно тебя там встречали гудящие люминесцентные лампы и потные модели, измотанные ассистенты и назойливые телефонные звонки, но в тот зимний вечер это было пустое тихое прибежище, вызывавшее ассоциации с белыми хлопьями снега, ложащимися бесшумно, как кошачьи лапы, на уличный фонарь.

Аведон в носках расхаживал среди сияющей ряби из лиц – смеющихся, воспламененных весельем и бесшабашностью, напряженных от желания передать распирающую их изнутри бурю, их тягу к искусству, их нечеловеческую красоту; но были там и самые заурядные лица, а также потерянные и безумные; смешение лиц, которые оказывали на тебя ошеломляющий эффект. Отпечатки были разложены рядами на полу, как огромные игральные карты, и заполоняли собой всю студию. Окончательный отбор для книги. Мы осторожно ходили между рядами в этом саду из обрезанных деревьев, стараясь не наступить никому на щеку и не раздавить ничей нос (а то, глядишь, еще завопят в голос), и Аведон сказал:

– Иногда мне кажется, что на всех моих фотографиях изображен я сам. Я озабочен, как бы точнее выразиться, ну, в общем, человеческими комплексами. Но не являются ли они моими собственными? – Он обхватил свой подбородок, переводя взор с доктора Оппенгеймера на отца Дарси. – Я ненавижу камеру. Вечно она встревает между мной и объектом. Как бы я хотел работать одними глазами!

Потом он указал пальцем на три отпечатка одной фотографии, портрета Луи Армстронга, и спросил, какой мне больше нравится. По мне, так все они были одинаковыми, пока он не объяснил, в чем разница: одна чуть темнее второй, а на третьей убрана тень.

– Сделать удовлетворительный отпечаток, – снова заговорил он, и в голосе появилось напряжение, идущее от повышенного перфекционизма, – который будет содержать все, что ты задумал, часто бывает куда сложнее и опаснее, чем организовать собственно сеанс позирования. Во время съемок мне сразу становится понятно, когда получился правильный кадр. А вот перенести образ из камеры на свет божий – это совсем другое. Я делаю до шестидесяти отпечатков одной фотографии, а если это поможет ее улучшить хотя бы еще на йоту, сделаю и сотню. И тогда невидимое станет видимым, а сокрытое – явным.

Мы дошли до конца последнего ряда, остановились и окинули взглядом блестящую черно-белую россыпь, пятнадцатилетний урожай местного виноградника. Аведон пожал плечами.

– Вот и всё. Конец. Визуальные символы того, что я хотел сказать, заключены в этих лицах. По крайней мере, – добавил он, и лицо его сделалось по-настоящему озабоченным, еще один визуальный символ человеческой природы, в каком-то смысле, если говорить об удачливости, тщеславное, безответное, непреходящее желание вечно испытывать подлинное удовлетворение, – я на это надеюсь.

Джон Хьюстон

Конечно, лучшие фильмы по сути своей антилитература; кино как средство самовыражения принадлежит не писателям и не актерам, а режиссерам, многие из которых, однако, – примером может служить Джон Хьюстон – в пору ученичества подвизались на студиях в качестве сценаристов. Хьюстон говорил: «Я стал режиссером, потому что не мог больше смотреть, как издеваются над моими текстами». Вероятно, существовали и другие причины; этот долговязый, томный денди (должно быть, так изобразил бы ковбоя Обри Бердслей) в избытке наделен тем желанием властвовать, которое отвергает Дзаваттини[65].

Творчество Хьюстона неотделимо от его личности, его работы точно очерчивают причудливые пейзажи его души (так же как происходит это с Эйзенштейном, Бергманом и Виго), что, в общем-то, несвойственно режиссерской профессии: большинство фильмов нисколько не обнаруживают душевного содержания их создателей. По этому случаю позволительно будет сказать несколько слов о самом Хьюстоне, о его стилизованной индивидуальности как о черте индивидуального стиля. Вкрадчивость шулера, орудующего на речном пароходе, скрытая под балаганной бравадой, заразительный, но невеселый смех, никогда не достигающий неласковых глаз; глаза в теплых лучиках морщин, подобные неподвижным сонным ящерицам, разомлевшим на солнце; уверенная обольстительность заговорщического взгляда и флер мужского товарищества – все это нужно ему самому не меньше, чем публике; так маскирует он ледяную опустошенность, отсутствие живого чувства; ибо секрет успеха классического соблазнителя – заклинателя, если хотите, – в том, чтобы самому не чувствовать, не давать воли эмоциям – не то он перестанет быть хозяином положения, хозяином «картины»; итак – человек одержимостей, а не страстей, романтический циник, убежденный в том, что и добродетель, и злодейство, так же как простое упорство, получат в конце одну и ту же награду – чек с выведенным на нем нулем. При чем здесь его фильмы? При том. Возьмите, к примеру, сюжет его первой и лучшей до сих пор работы «Мальтийский сокол»: главный предмет вожделения героев – драгоценная безделушка, выполненная в виде сокола; все подряд предают и убивают друг друга за это сокровище – дабы убедиться в конце, что он и не драгоценный, и не подлинный; всего лишь свинцовая имитация, подделка, обман.

Такова тема – и развязка – большинства хьюстоновских фильмов: таково «Сокровище Сьерра-Мадре», где золото старателя, за которое проливалась кровь, в буквальном смысле пущено по ветру, «Асфальтовые джунгли», «Алый знак доблести», «Победи дьявола» и, конечно, «Моби Дик», этот тупиковый символ полного поражения. Хьюстона редко привлекали сюжеты, которые не рисовали бы человеческую участь чем-то вроде дурной шутки, шулерской игры, где горошины нет ни под одним из наперстков; даже сценарии, написанные им в ранней молодости, – «Высокая Сьерра» и «Хуарес» – подтверждают эту склонность. Его искусство, как это часто бывает с искусством – а он, когда хочет, может быть настоящим художником, – в большой степени призвано компенсировать человеческий изъян. Эмоциональный пробел, заставляющий считать жизнь не более чем мошенничеством (и мошенник ведь тоже обманут), становится той песчинкой, что дает начало жемчужине; Хьюстон-человек расплачивается тем, что сам становится подобием мальтийского сокола.

Чарли Чаплин

Незадолго до своего отъезда из Америки в 1952 году – отъезда, к прискорбию, навсегда – Чарли Чаплин попросил Аведона сфотографировать его для паспорта, и во время этой рутины, сеанса позирования, Чаплин устроил сатирическое шоу, привычную клоунаду – дух, рогатый Пан, высмеивающий брюзгливый мир государственных границ (как территориальных, так и мысленных); такое фото очаровательный бродяга с удовольствием вклеил бы в свой паспорт и потешил бы, негодник, скучающих таможенников. Как же забавно вспомнить постепенно меркнущую дорогу времен чаплинского немого кино, эту голую пыльную тропу, по которой в конце очередного приключения маленький бродяжка уходит, уменьшаясь в размерах, со своим узелком… вспомнить и вдруг осознать, куда его увела петляющая дорога – в Швейцарию, подумать только! а этот жалкий узелок… он ведь был наполнен зелеными бумажками! их хватило, чтобы купить мраморное поместье для царя горы, с видом на озеро, синеющее, как синяя птица… а вон беседка «Хеппи-энд», где обновленный бродяга в окружении очаровательной бродяжки-невесты и семерых милых бродяжат слоняется, обнюхивая любимые цветы. Так и должно было случиться (человек, создавший «Огни большого города», «Золотую лихорадку» и «Новые времена», творения законченные и совершенные, как лев, как вода в озере, заслужил, здесь и сейчас, это блаженство), так почти и случилось, но нет: в последние годы Чаплина одолела раздражительность, он считает, и, вероятно, заслуженно, что Америка обошлась с ним несправедливо – пресса, Госдепартамент, – и теперь, гуляя в своей вилле, он сыплет проклятиями… что ж, его право, и все-таки жаль, ведь это расточительно – его последний фильм «Король Нью-Йорка», в котором он с досадой тычет во все американское, напрочь лишен действия… ну разве что помог ему очистить зоб от желчи.

Чаплин проторил себе путь к гениальности и еще к одному, куда более редкому, преимуществу: единственный владелец собственной лавки – финансист, продюсер, режиссер, сценарист и звездный актер в одном лице. У ребенка должен быть один отец – таково предписание природы; а вот необходимость совместного распыления семян является редким проклятием киноискусства, и по этой окаянной пустоши расхаживают редкие великаны и столь же редкие середнячки. Честь им и хвала.

Лебединая стая

Запись из дневника семнадцатилетнего Патрика Конвея во время поездки в Брюгге в 1800 году: «Сидел на каменной стене и наблюдал стаю лебедей, что плотной армадой дрейфовала вдоль излучин канала, сливаясь с сумерками, и их оперенье скользило по водной глади, точно шлейфы белоснежных бальных платьев. Они напомнили мне красивых женщин; я подумал о мадемуазель де В., и меня охватил холодный спазм восторга, озноб, как будто я услыхал декламацию чудесного стихотворения, облеченную в слова дивную музыку. Красивая женщина, изысканно элегантная, всегда производит на нас глубокое впечатление, подобно произведению искусства, изменяя погоду нашего сердца; и что же это такое, неужели легкомыслие? Едва ли».

В межконтинентальной стайке лебедей, дрейфующих по страницам наших журналов, выделяется пара недавно оперившихся многообещающих птенцов, которые в один прекрасный день превратятся в вожаков. Однако, как гласит расхожее мнение, красивая девица, будь ей двенадцать или двадцать лет, хотя и может удостоиться внимания, еще не заслуживает восхищения. Ее можно будет увенчать этим лавровым венком спустя несколько десятилетий, когда, коли ей удастся не растерять бремени щедрых даров природы и остаться верной приличествующим лебедю клятвам, она обретет аудиторию коленопреклоненных воздыхателей, ибо ее достижение воплощает строгую дисциплину, требует терпения гиппопотама, непредвзятости врача, а также и соучастия художника, того, чьим единственным творением является ее тленная индивидуальность. Более того, истинное достижение должно выйти далеко за пределы внешних данных. Наиглавнейшим здесь является голос, его тембр, как и что им произносится; если наша лебедушка глупа, то голос следует утаивать – не обязательно от мужчин (толика глуповатости редко уменьшает мужской пиетет, хотя она, вопреки всем мифам, редко его и увеличивает), а скорее от умных женщин, этих блистательных обладательниц дурного глаза, – они ведь одновременно и смертельные враги лебедя, и его убежденные почитатели. Разумеется, безупречная Жизель, это тишайшее воплощение непорочности, сама является умной женщиной. Умнейшие легче всего поддаются убеждению, и вовсе не с помощью рассуждений о политике или Прусте или прицельно пущенных бандерилий хитроумия; и уж конечно, не благодаря наличию какого бы то ни было позитивного фактора, но как раз в отсутствие оного: тут все дело в высокой самооценке. Сама природа приобретенного ею богатства предполагает способность взглянуть на себя со стороны; тем не менее, когда кто-то вдруг замечает, что она либо выражением лица, либо своим поведением выдает осознание производимого ею впечатления, то это все равно как во время банкета иметь несчастье случайно заглянуть на кухню.

Чтобы добавить более правдивую ноту – а она должна прозвучать, хотя бы из справедливости к их сородичам с куда более грубым оперением, – заметим, что истинные лебеди почти никогда не бывают женщинами, отвергнутыми природой и людьми. Бог наградил их изящным скелетом; некто куда менее значимый, а именно отец или муж, осчастливил лучшим заменителем красоты – привлекательным банковским счетом. Быть образчиком выдающейся красоты, причем неувядающей красоты, – в этих высотах – удовольствие дорогое; можно даже с высокой степенью точности подсчитать, во сколько обойдется ежегодная финансовая подкормка – но, впрочем, стоит ли провоцировать революцию? Если бы все дело сводилось только к денежным тратам, то многочисленная армия воробьев быстренько превратилась бы в стаю лебедей.

Возможно, неувядающая царевна-лебедь скользит по волнам сжиженной корысти – но сей факт не в силах объяснить природу этой птицы: ее талант, как и всякий, состоит из свойств, которые не купишь ни за какие деньги. Ибо лебедь – всегда результат приверженности определенной системе эстетической мысли, это код, трансформированный в автопортрет; то, что мы видим, – воображаемый портрет, расчетливо спроецированный на публику. Вот почему некоторые женщины, не будучи красивыми в точном смысле этого слова, но сумевшие одержать победу над своей заурядной наружностью, временами могут внушать иллюзию лебедя; созданный в их воображении образ самих себя так четко выверен и так изобретательно разукрашен внешними эффектами, что мы поддаемся их чарам и даже убеждаемся в их неподдельности, – они и вправду неподдельны; в каком-то смысле manqué[66] лебедь (в нашем портфолио имеется два изумительных примера тому) обладает чарами куда более властными, чем натуральный (на сегодняшний день классическими образчиками этого типа являются мадам Аньелли, лебедь numero uno[67] в Европе, и, в Америке, несравненная миссис Уильям С. Пейли); в конце концов, творение, порожденное человеческой природой, пробуждает куда более утонченный человеческий интерес и является предметом более утонченного обожания, чем результат одинокой деятельности природы.

И напоследок: появление лебедя в переполненном зале вызывает у некоторых людей острое ощущение дискомфорта. Если верить этим «лебедененавистникам», их враждебность возникает вовсе не из ревности, но, как они сами дают понять, из тени «холодности» и «нереальности», которую отбрасывает лебедь. Но разве не правда, что впечатление холодности, обычно ложной, неразрывно связано с совершенством? И быть может, на самом деле эти критиканы испытывают страх? В присутствии очень красивых людей, как и в присутствии очень умных, нас охватывает ужас, провоцируя чересчур нервную реакцию, и именно страх, равно как и восхищение, вызывает озноб, который пронзает нас словно сосулькой, убивая на мгновение, когда в поле нашего зрения вплывает лебедь.

Пабло Пикассо

В 1981 году нашей Земле, если она по-прежнему будет вращаться вокруг Солнца, предстоит отпраздновать столетие Пикассо. Так уж ему повезло, великий человек наверняка доживет и до этого юбилея; он всегда на виду, всегда доступен средствам массовой информации: вполне вероятно, что по этому случаю телевидение, выйдя за рамки общечеловеческой морали, продемонстрирует художника обнаженным, подобно античному божеству. Пикассо, чудо-ребенок, родился в Малаге – краю фиг, камней и гитар; годы его не изменили: всегда оставаясь чудом и в чем-то ребенком, он блистал мальчишеским задором, непризнанием канонов, неутолимым любопытством. Как говорил его старейший друг Хайме Сабартес, «Пабло – это само любопытство. Он любопытнее сотни миллионов женщин». Когда Пикассо исполнилось тринадцать лет, его отец, желчный андалусский учитель рисования, который вымучивал из себя поздравительные открытки с натюрмортами во вкусе барселонской буржуазии, вручил сыну свои палитру и кисти и никогда больше к ним не прикасался; это была в своем роде первая победа Пикассо – и он принялся засевать пажити своего времени художниками, которые творили в его тени, паслись у его ног. Если задуматься, то кажется удивительным, почему эти ребята не объединились, чтобы уничтожить спрута от искусств; Пикассо был не столь профессионален, как Матисс, и не обладал композиционным чутьем Брака, но благодаря своему бурному воображению и нескончаемым потокам художественных новшеств он обогнал всех их: он – победитель.

Коко Шанель

Однажды Шанель, маленькая и аккуратная, как воробушек, шумная и энергичная, как дятел, в одном из своих бесконечных монологов сказала, имея в виду очень дорогой стиль «бедной сиротки», который она разрабатывала в эти десятилетия: «Отрежьте мне голову, и мне тринадцать лет». Но ее голова всегда была на плечах, наверное, уже в тринадцать лет или чуть позже, когда один богатый «добрый господин», первый из благодарных и благожелательных покровителей, спросил малышку Коко, дочь баскского кузнеца, научившего ее помогать ему подковывать лошадей, какой жемчуг она предпочитает, черный или белый. «Никакой, – ответила она. – Я предпочитаю, chéri, немного денег, чтобы открыть магазинчик». Так появилась Шанель, модельер-провидец. Являются ли творения модельера крупным вкладом в развитие культуры, неважно (возможно, что и так: Мейнбохер, Баленсиага – это люди, в творческом отношении более значимые, чем многие поэты и композиторы), но такую деловую женщину, целеустремленную и многогранную, как Шанель, хочется запечатлеть документально, что отчасти выполняют фотографии ее загадочного лица: с одной стороны, милый облик из медальона-сердечка, с другой – сухая алчная карьеристка; посмотрите, как напряжена ее тонкая шея – точно старое многолетнее растение, все еще стремящееся вверх, хотя его уже подпалило солнце успеха, – оно неизменно светит с холодного неба амбиций для этих беспокойных талантов, воспламененных желанием и питаемых своим эгоцентризмом, неумолимая энергия которого толкает вперед всех нас, бездеятельных и апатичных. Шанель живет одна в квартире напротив отеля «Ритц».

Марсель Дюшан

Дюшан, уроженец Руана, третий сын в многодетной семье среднего класса, где многие были отмечены художественными дарованиями, с 1915 года живет в Нью-Йорке. На протяжении сорока четырех лет американской жизни он создал единственную картину («Новобрачная, раздеваемая своими холостяками» – масло на прозрачном стекле размером с церковный витраж) и больше не завершил ни одной; фактически он оставил живопись уже в 1913 году, когда его полотно «Обнаженная, спускающаяся по лестнице» (о котором современный критик заметил: «Сделайте три оборота на месте, дважды стукнитесь лбом о стену, и если удар будет достаточно сильным, вам станет понятен смысл этой картины!») произвело скандальную сенсацию, выделившись среди тысячи шестисот работ предшественников современного искусства на исторической Арсенальной выставке[68]. «Но, – возражает Дюшан, – если я перестал писать, это вовсе не значит, что я забросил искусство. Все хорошие художники создают не более пяти шедевров, которые и делают им имя. Все прочее не имеет особого значения. А пять обладают энергией шока. Шок – это главное. Если я создал пять хороших произведений – то этого вполне достаточно. А можно сказать и так: я не умер в тридцать один год, как Сёра, я просто исчерпал вдохновение и утратил тягу к живописи. Как вам это?» Его вдохновение, во всяком случае его талант играть в искусство, а именно в этом заключается инфантильный и сегодня вовсе не шокирующий шарм его картин, не увял полностью: используя свое неограниченно свободное время, он придумывал сюрреалистические флаконы для духов, снял первый в истории абстрактный фильм, занимался дизайном интерьеров (например, драпируя потолки мешками из-под угля), создал портативный музей Дюшана, в котором собрал миниатюрные копии своих самых известных работ (в том числе фиал, наполненный «Воздухом Парижа»), и изобретал ради собственного удовольствия иные псевдоформы игрушечного искусства. Но что его занимает, кажется, очень серьезно, так это шахматы, забава более серьезного стиля, предмет, которому он посвятил ставший теперь редкостью том импровизаций: тираж в тысячу экземпляров был отпечатан на трех языках под названием (держите крепче свои береты!) «Opposition et Cases Conjugees, Opposition und Schwesterfelder, Оппозиция и поля соответствия». Дюшан объясняет, что «тут все дело в запертых пешках, когда у тебя остается единственный способ выиграть – ходить королем. Такое случается один раз на тысячу партий. И кто сказал, – добавляет он, – что моя игра в шахматы не является художественной деятельностью? Игра в шахматы очень пластична, ты конструируешь игру. Это механическая скульптура, с помощью шахмат человек создает красивые задачи, и эта красота созидается головой и руками. К тому же шахматы чище, в социальном плане, чем живопись, потому что ведь нельзя же шахматами зарабатывать деньги, да?»

Но даже предположим, что вы бы смогли, а вот Дюшан, без сомнения, – нет. Он часто заявлял о своем антимеркантилизме, порой доходившем до ненависти к финансам («Нет! Живопись не должна быть модной! Как только появляются деньги, деньги, деньги – она превращается в офис на Уолл-стрит!»); и уж конечно, его жилище на четвертом этаже запущенного мрачного дома без лифта в невзрачном манхэттенском переулке сильно не дотягивает до стандартов лимузинного комфорта; в этой квартире, оформленной в духе птенцового периода современного китчеватого искусства, нет ничего такого, что могло бы пострадать от дождя, за исключением небольшой картины Матисса и гигантского полотна Миро; это святилище, которое красноречиво характеризует человека, пожелавшего остаться самим собой, вполне свободным и незаметным. Внизу на почтовом ящике висит потускневшая, но блистательная табличка: «Матисс-Дюшан-Эрнст». Дело в том, что нынешняя мадам Дюшан – бывшая мадам Матисс, жена Пьера, сына великого художника; что же до Эрнста, то это седовласый и по-мальчишески розовощекий сюрреалист Макс, одно время снимавший ту же самую квартиру. Сам порядок имен, как своего рода табель о рангах, соответствует значимости этих художников.

Жан Кокто и Андре Жид

Андре Жид, этот морализирующий имморалист, писатель, одаренный искренностью, но обделенный воображением, не любил Жана Кокто, чьи таланты по воле муз, падких на каверзы, являлись негативами его собственных: как в жизни, так и в творчестве Кокто отличали богатое воображение и жизнерадостная неискренность. Любопытно, однако, что именно Жид оставил наиболее точный и, как следствие, наиболее доброжелательный портрет этого старейшего enfant terrible.

Жид пишет в своем дневнике в августе 1914-го: «Жан Кокто договорился встретиться со мной в английской чайной на углу улицы де Понтье и авеню д’Антэн. Мне совсем не хотелось с ним снова видеться, несмотря на его исключительную любезность: он патологически несерьезен, его идеи, остроты, переживания, праздничный блеск его повседневной речи – все это шокирует меня, как щеголянье роскошью в дни голода и скорби. Одет он почти по-солдатски, нынешний бедлам его только бодрит. Он не изменил ни одной из своих привычек, но теперь в его обычной оживленности сквозит нечто военное. О бойне в Мюлузе он говорит, уснащая речь забавными эпитетами и пантомимой, он имитирует сигналы горна и свист шрапнели. Видя, что ему не удается меня развлечь, он меняет тему, напускает на себя печаль; он хочет печалиться вашей печалью, вмиг заражается вашим настроением и исповедует вам его. Потом рассказывает о Бланш, передразнивает мадам Р., рассказывает о даме из Красного Креста, кричавшей на лестнице: „Мне обещали пятьдесят раненых солдат сегодня утром – где мои пятьдесят раненых солдат?“ При этом он крошит на блюдце и поклевывает кекс с изюмом, временами голос его со странными модуляциями внезапно повышается, он смеется, наклоняется к вам, трогает вас рукой. Как ни странно, мне кажется, он был бы хорошим солдатом. Сам он твердит об этом и уверяет, что был бы смелым. Ко всему он относится с беспечностью дворового мальчишки; с ним, как ни с кем другим, я чувствую себя донельзя неповоротливым, тяжеловесным и угрюмым».

Весной 1950 года на пьяцце сицилийского городка, где он отдыхал в последний год своей жизни, Жид снова встретился с Кокто, и автору данных заметок довелось присутствовать при этом прощальном свидании. По обыкновению, устроившись на пьяцце, Жид выдремывал на солнце утренние часы; он сидел, потягивая из бутылки соленую воду, взятую прямо из моря, – закутанный в черную мохнатую накидку неподвижный мандарин в широкополой темной шляпе, затеняющей все его суровое, цвета серы лицо: праздный праведник-истукан; к нему никто не обращался, и он ни с кем не заговаривал, разве что иногда подзывал какого-нибудь деревенского ганимеда, привлекшего его внимание. Как-то утром декорации оживляет Кокто – помахивая тростью, он прогуливается по пьяцце и прерывает стальную дрему il Vecchio[69] (как называют местные ragazzi[70] восьмидесятилетнего мэтра). Тридцать пять лет прошло с того чаепития во время войны, но во взаимоотношениях этих двух людей ничего не изменилось. Кокто по-прежнему старается развлечь, по-прежнему радужнокрылая стрекоза вальсирует над жабьей головой, приглашая полюбоваться и напрашиваясь в жертвы. Колокольчики, дребезжащие на шеях ослов, запряженных в повозки, не могут заглушить его звонкой веселости; он приплясывает вокруг Жида, мечет искры едких острот, которые жалят, как сицилийское солнце, бурлит, источает восторги, треплет старика по колену, гладит по руке, мнет плечо, целует в иссохшую монгольскую щеку – куда там, il Vecchio непробуден: сытую лягушку не прельщает еда такой причудливой расцветки; но вот наконец он хрипит: «Да перестань ты мельтешить. Тебя слишком много».

Точно: Кокто слишком много. Его всегда было много, с той поры, как в семнадцать лет в опиумном облаке взошла его звезда. Вот уже пятое десятилетие этот вечный сорванец хозяйничает во всеобщем мюзик-холле, часто и с блеском меняя облачения: поэт, романист, журналист, драматург, дизайнер, художник, создатель балетов и фильмов, профессиональный собеседник. Как правило, то, что он примеряет, сидит на нем хорошо, иногда великолепно. Но особенно удается ему роль катализатора, роль глашатая и пропагандиста чужих идей и талантов: Радиге и Жене, Сати и Орика, Пикассо и Берара, Ворта и Диора. Кокто идеально совпал со своим временем и как никто другой повлиял на нынешнюю французскую эстетику. Именно его родство с эпохой, его исключительная связь с современностью вызывали неприязнь il Vecchio. «Я не стремлюсь слиться с эпохой, я стремлюсь хлынуть за ее берега» – таков был девиз Жида, девиз весьма похвальный. Но разве не может тот, кто сегодня подстегивает нашу волю, если не хлынуть, то хотя бы просочиться в чей-то завтрашний день?

Мэй Уэст

Однажды некий отчаянный молодой человек с обширными связями задумал устроить необычное чаепитие – в честь Мэй Уэст, выступавшей в то время в одном из ночных клубов Манхэттена. Разливать чай пригласили леди Эдит Ситуэлл – сия титулованная особа приняла приглашение из любви ко всяческой экстравагантности. Нью-йоркская элита, взбудораженная предстоящей встречей двух дам столь широкой и несхожей по своему происхождению известности, заключала пари.

Молодого человека заранее поздравляли с удачной выдумкой: «Дорогой, это будет гвоздь сезона!»

Однако все пошло вкривь и вкось. Леди позвонила и, сославшись на ларингит, принесла свои извинения. К шести чаепитие было в разгаре; казалось, мисс Уэст также разочарует собравшихся. Рассерженные гости роптали, в семь часов расстроенный хозяин удалился к себе в спальню. Через десять минут прибыла почетная гостья, и те, кто остался, были вознаграждены за столь долгое ожидание. Вознаграждены, но несколько сбиты с толку. Все знакомые аксессуары были в наличии: золотистая шевелюра, глаза в форме ятагана с ресницами-саблями, кожа белая, как брюхо змеи. Знакомые формы – песочные часы в ранге Биг-Бена – мечта арестанта. Все было на месте, кроме самой мисс Уэст.

Та самая Мэй? Не может быть. И все-таки это была она: неловкая, застенчивая и робкая, неуловимо целомудренная женщина, чье позднее появление, несомненно, было вызвано тем, что она долго топталась у входа, не решаясь позвонить. Наблюдая за ее улыбкой, порхающей вокруг губ, точно пугливый мотылек, но так и не садящейся на них; слыша, как она хрипло шепчет «очньпрятно», спасаясь бегством при малейшей угрозе продолжения беседы, каждый с изумлением вспоминал неукротимую силу ее сценического «я», его подавляющую, абсолютную органичность. Изъятая из защитной оболочки своего искрометного искусства, из этого бесполого символа раскрепощенной сексуальности, она оказалась совершенно беспомощной: длинные ресницы трепетали, точно усики перевернутого на спину жука.

Только однажды проявила себя иная Мэй. На мероприятии присутствовала решительная молодая девица, которая, приблизившись к актрисе, заявила:

– На прошлой неделе я видела «Бриллиантовую Лил», это восхитительно!

– Да, милая? Где?

– В музее. В Музее современного искусства.

В смятении мисс Уэст поспешила укрыться за манерной бесцеремонностью своей знаменитой маски:

– Что ты несешь, крошка? В ка-а-ком му-у-зее?

Луи Армстронг

Конечно, Сачмо забыл. Тем не менее он был одним из первых друзей автора этих строк. Я познакомился с ним, когда мне было четыре, году в 1928-м он, довольно упитанный, воинственно-счастливый темнокожий Будда, играл на борту колесного прогулочного парохода, ходившего между Новым Орлеаном и Сент-Луисом. Неважно почему, но я довольно часто плавал на этом пароходе, и для меня сладостная ярость трубы Армстронга, его по-лягушачьи, во весь рот «Приди-ко-мне-крошка» – кусочек прустовского пирожного «мадлен»: передо мной вновь встают лунные вечера на Миссисипи, тянется мутный свет приречных городов; звук речных гудков, похожий на зевок аллигатора; я слышу шум рассекаемой пароходом бронзовой реки, слышу всегда, топ! топ! улыбающегося Будду, отбивающего ногой ритм, когда он поет «Солнечную сторону улицы», и молодоженов, отплясывающих банни-хаг в салоне, потных, несмотря на тальк, осовевших от контрабандного самогона. Сэч был добр ко мне, он говорил, что у меня есть талант, что мне нужно выступать на сцене; он давал мне бамбуковую трость и шляпу с зеленой лентой и каждый вечер объявлял с эстрады: «Дамы и господа, а сейчас мы представим вам одного из славных американских детей, он станцует для вас чечетку». После представления я обходил пассажиров, собирая в шляпу пяти- и десятицентовики. Так прошло все лето, я сделался богат и самодоволен, но в октябре река стала неспокойной, луна побледнела, меньше стало пассажиров. Водным прогулкам, а вместе с ними и моей карьере пришел конец. Шесть лет спустя я написал моему бывшему, ныне знаменитому благодетелю из школы-интерната, откуда хотел сбежать, не сможет ли он устроить меня в Коттон-клуб или еще куда-нибудь, если я приеду в Нью-Йорк. Ответа не последовало, может быть, он так и не получил мое письмо – не важно, я все равно любил его и люблю.

Хамфри Богарт

Если внимательно послушать человека, то обнаружишь повторяющиеся, характерные для него ключевые слова. У Хамфри Богарта в выразительной персональной речи мелькают несказанно непечатное «bum»[71] и «professional» – два таких вербальных опознавательных знака. Человек в высшей степени моральный – кто-то, слегка преувеличивая, назвал бы его чопорным, – он использовал «профессиональный» в качестве платиновой медали для тех, чье поведение одобрял; а слово «подлец», награда со знаком минус, он произносил с почти пугающим неудовольствием. «Мой старик, – сказал он однажды о родном отце, уважаемом нью-йоркском враче, – умер, оставив десять тысяч долларов долга, который мне пришлось выплатить до последнего цента. Он не обеспечил ни жену, ни детей. Пройдоха». Этим же словом он окрестил тех, кто обманывал своих жен и жульничал с налогами, всех нытиков, сплетников, большинство политиков и писателей, пьющих женщин и женщин, презиравших пьющих мужчин, но прощелыгой номер один был тот, кто отлынивал от работы, кто, строго говоря, не был «про» в своем деле. А он, видит бог, был. Да, он мог играть в покер до рассвета и пить бренди за завтраком, но всегда являлся вовремя на съемочную площадку, уже в гриме, и исполнял свою роль до последней запятой (всегда играл одну и ту же роль, само собой, но ведь нет ничего труднее, чем блестящие повторы). Так что в Богарте не было ни на йоту жулика-пройдохи. Он был актером без теорий (ну разве что с одной: получать высокие гонорары), без надрыва, но с темпераментом. И поскольку понимал, как важна для артистического выживания дисциплина, он продержался и оставил след.

Эзра Паунд

Родился в 1885 году. Провинциал из Айдахо. Преподавал в колледже. Откуда был изгнан за «чрезмерную склонность к богемному поведению». Вскоре нашел утешение среди родственных душ за границей. В двадцать три года, сидя впроголодь на одной картошке в Венеции, выпустил «A Lume Spento»[72] – первый сборник стихов, из которого вспыхнула пламенная дружба с Йейтсом, заметившим: «Грубый и задиристый, он постоянно оскорбляет чувства людей, хотя в нем, мне кажется, есть некая гениальность и безграничная благожелательность». Благожелательность – это еще мягко сказано! Между 1909 и 1920 годами, живя сначала в Лондоне, а потом в Париже, он настойчиво содействовал чужим карьерам (именно Паунду посвятил Элиот «Бесплодную землю», и именно Паунд добыл денег, позволивших Джойсу завершить «Улисса»). Его великодушие вынужден был признать даже Хемингуэй, который не так уж часто хвалил кого-то за доброту. «Итак, – писал он в 1925 году[73], – у нас есть Паунд – крупный поэт, который тратит на свою поэзию, скажем так, лишь одну пятую часть времени. Остальное же время он старается способствовать успеху, как материальному, так и творческому, своих друзей. Он защищает их, когда те подвергаются нападкам, он пристраивает их в журналы и вызволяет из тюрьмы. Он дает им взаймы. Он продает их картины. Он организует их концерты. Он пишет о них статьи. Он знакомит их с богатыми женщинами. Он заставляет издателей покупать их рукописи. Он может ночь напролет сидеть у их постели, когда они уверяют, будто находятся при смерти, и заверяет их завещания. Он авансом оплачивает им больничные расходы и отговаривает от самоубийства. А в итоге мало кто из них удерживается от того, чтобы при любой удобной возможности не всадить ему нож в спину».

И все же он ухитрялся регулярно выпускать книжечки стихов, исторгать свои «Песни» («эпос странствий литературной души», как определила их, со свойственной ей меткостью, Марианна Мур) и делать серьезные, хотя и безуспешные попытки проявить себя в скульптуре и живописи. А потом его охватила страсть к изучению экономики («История, которая пренебрегает экономикой, – просто чепуха»), он развивал нелепые экономические концепции, которые и привели его к краху: в 1939 году, окончательно став омуссолинившимся италофилом, он начал вести на римском радио передачи, проникнутые фашистскими настроениями, в результате чего в Америке его обвинили в измене. В 1945 году по приказу командования американских войск, высадившихся в Италии, он был интернирован. Несколько недель его, как чумного зверя в зоопарке, держали в железной клетке под открытым небом в Пизе. А спустя несколько месяцев, накануне процесса по обвинению в государственной измене, признали душевнобольным – каковым можно объявить любого поэта, чья творческая душа находится в полном здравии. И последующие двенадцать лет он провел взаперти в психиатрической больнице Святой Елизаветы в округе Колумбия. Находясь там, он опубликовал «Пизанские песни» и получил Болингеновскую премию, что вызвало шквал негодования в кругах литературных болванов.

Как бы то ни было, дождливым апрельским днем 1958 года Паунд – семидесятидвухлетний старик, чья некогда огненно-рыжая борода поседела, а лицо то ли сатира, то ли святого было исчеркано морщинами, словно строками печальной повести, – предстал в Вашингтоне перед судьей Болитой Дж. Лоузом[74], и тот объявил его «неизлечимо безумным». Неизлечимым, но «безвредным» настолько, что он мог выйти на свободу. На что Паунд заявил: «Всякий, кому уготовано жить в Америке, безумен!» – и начал готовиться к отъезду в Италию.

Есть фотографии, сделанные незадолго до его отплытия. Надменный, насмешливый, плотно зажмурив глаза и выкрикивая обрывки бессмысленной песни[75], он шагал взад-вперед, точно все еще мерил шагами железную клетку в Пизе – или, скорее, клетку, которой стала для него жизнь.

Сомерсет Моэм

Говорит самоуверенно-категоричный юнец Холден Колфилд, этот Гекльберри Финн с северной Парк-авеню, рассказчик повести «Над пропастью во ржи» Дж. Сэлинджера: «А вот, например, такая книжка, как „Бремя страстей человеческих“ Сомерсета Моэма, – совсем не то. Я ее прочел прошлым летом. Книжка, в общем, ничего, но у меня нет никакого желания звонить этому Сомерсету Моэму по телефону. Сам не знаю почему. Просто не тот он человек, с которым хочется поговорить. Я бы скорее позвонил покойному Томасу Харди. Мне нравится его Юстасия Вэй»[76].Что ж, умник Холден вроде бы метил точно в цель – но промахнулся. Мистер Моэм вовсе не хочет, чтобы ему звонили, он хочет, чтобы его читали; хотя его проза слишком безличная и слишком ясная и рациональная, чтобы вызвать читательскую любовь, он добился желаемого: не так давно бригада аудиторов подсчитала, что в течение каждого часа он ежеминутно зарабатывает на потиражных тридцать два доллара. Это вовсе не свидетельствует о том, что он хорош. А ведь он хорош! Был бы Холден начинающим писателем, ему бы стоило дозвониться до старика: тот мог бы многому его научить, ибо мало кому удалось так строго следовать хитроумным правилам повествования. Желательно знать эти правила, особенно если вы, подобно большинству начинающих, намерены их сломать.

За последние двадцать лет мистер Моэм сделал больше прощальных выходов, чем сэр Гарри Лодер[77]: каждую его новую книгу объявляли лебединой песней, и сегодня, в свои восемьдесят пять, он постоянно грозит в последний раз осчастливить нас выдающимся писательским дерзанием. Раз ему хочется пуститься в это путешествие, то остается только собраться на пирсе и в знак благодарности за все доставленные нам радости от всей души пожелать ему bon voyage[78].

Исак Динесен

Рунгстед – городок на побережье между Копенгагеном и Эльсинором. Среди путешественников XVIII века ничем другим не примечательная деревня славилась красотой своей гостиницы. Эта гостиница, хотя уже больше не служит пристанищем для кучеров и их пассажиров, до сих пор пользуется известностью как дом почетной гражданки Рунгстеда баронессы Бликсен, она же Исак Динесен, она же Пьер Андрезель.

Баронесса, легкая как перышко и хрупкая, как горсть ракушек, принимает в пустоватой, сверкающей гостиной со спящими тут и там собаками, согреваемой камином и кафельной печью: комната, в которой она, эффектное создание, словно сошедшее со страниц одной из своих «Готических новелл», сидит, закутавшись в колючую волчью шкуру и британский твид, на тощих, как у перепелки, ногах шерстяные чулки и меховые домашние туфли, а шея, способная пролезть в кольцо, скрыта воздушным сиреневым шарфом. Годы добавили ей изысканности, этой женщине-легенде, пережившей приключения, посильные лишь мужчине с железными нервами: она охотилась на львов и свирепых буйволов, хозяйничала на африканской ферме, летала над Килиманджаро на первых опасных самолетах, врачевала масаи; время проявило ее сущность – так виноград превращается в изюм, а цветок розы – в розовое масло. Даже если вам не довелось узнать ее историю, баронесса запоминается сразу как la vraie chose, нечто значимое. Образ столь многолик, его грани излучают гордое сияние интеллекта и способности к состраданию, иначе говоря, мудрость – что не может быть простой случайностью; равно как и эти глаза, подтемненные, прячущиеся в норе, не могли достаться ординарной женщине.

Если посетитель приглашен на чай, баронесса угощает его легким ужином: сначала херес, затем разнообразие гренок и пестрота мармеладов, холодные паштеты, жареная печенка, блинчики с апельсиновым вареньем. Но хозяйка не может разделить трапезу, ей нездоровится, она ничего не ест, совсем ничего, разве что устрицу, одну клубничку, бокал шампанского. Зато она говорит; как большинство людей искусства и, несомненно, все бывшие красавицы, она достаточно сосредоточена на себе, чтобы с удовольствием обсуждать собственную персону.

Уголок ее губ, едва тронутых помадой, кривит улыбка скорее паралитического свойства, и она говорит по-английски с британским акцентом: «Да, эта старая гостиница может поведать о многом. Она принадлежала моему брату, я выкупила ее; „Последние рассказы“ оплатили последний взнос. Теперь она моя, полностью. У меня есть идея по поводу этой гостиницы после моей смерти. Здесь будет птичник, сад, парк, будет птичий заповедник. Пока я жила в Африке, на моей ферме в горах, я даже и не думала, что вернусь в Данию. Когда я окончательно поняла, что ферма уплывает, что я теряю ее навсегда, именно тогда я начала писать свои рассказы; чтобы забыть невыносимое. И во время войны тоже; мой дом служил перевалочным пунктом для евреев, бегущих в Швецию. Евреи на кухне и наци в саду. Я должна была писать, иначе можно было сойти с ума, я написала „Пути возмездия“, вовсе не политическую притчу, однако меня позабавило, сколько людей истолковали роман именно таким образом. Странная порода нацисты. Я часто спорила с ними, дерзила им. Нет, не думайте, что я хочу показаться храброй, я ничем не рисковала; они являли собой такое мужское общество, им просто безразлично мнение женщины. Еще булочку? Угощайтесь, пожалуйста. Я наслаждаюсь, глядя, как другие едят. Сегодня ждала почтальона; надеялась, он принесет новую партию книг. Я так быстро читаю, что меня трудно насытить. От искусства я требую воздуха, атмосферы. В наши дни выбор очень скуден. Мне никогда не надоедают книги, которые я люблю, могу перечитывать их по двадцать раз – могу и читаю. „Король Лир“. Я всегда сужу о человеке по его мнению о „Короле Лире“. Конечно, хочется и чего-то нового, других лиц. У меня талант дружить, друзья – вот моя высшая радость: путешествовать, бывать в разных местах, знакомиться с людьми и располагать их к себе».

Время от времени баронесса действительно путешествует. Опершись на заботливую руку обреченно веселой мисс Клары Свенсен, своей давней компаньонки и секретаря («Милая Клара. Вообще-то, я взяла ее на место поварихи. После трех никуда не годных обедов я набросилась на нее: „Милочка, вы самозванка. Признавайтесь!“ Она расплакалась и сказала, что она школьная учительница с севера Дании, влюбленная в мои книги. Однажды она увидела мое объявление насчет кухарки. Вот и пришла; и хотела остаться. Так как готовить она не умеет, мы условились, что она будет секретарем. Я крайне сожалею об этом решении. Клара ужасающий тиран»), баронесса отправляется в Рим или Лондон, обычно пароходом («Самолетом не путешествуешь; тебя просто пересылают как бандероль»). В январе прошлого года, 1959-го, она впервые посетила Америку, страну, которой обязана своим первым издателем и читателями. Ей оказали прием, какого удостаивалась, пожалуй, только Дженни Линд[79]; по крайней мере, никого из литературных знаменитостей не встречали так после Диккенса и Шоу. Она смотрела с экранов телевизоров и со страниц журнала «Лайф», единственное запланированное публичное чтение переросло в марафон спекулянтов билетами, ей аплодировали стоя, и никто, Господь свидетель, никогда не был почетным гостем на таком бесчисленном множестве приемов («Это было восхитительно! Нью-Йорк; ах! Вот, оказывается, где все происходит! Обеды и ужины, шампанское, шампанское; все были безмерно добры. Приехав туда, я весила 65 фунтов, а вернулась домой – 53; врачи не понимали, как я еще жива, они утверждали, что я уже должна была умереть, но мне и самой это давно известно. Смерть годами со мной заигрывает. Нет, мы живем, а Клара – Клара прибавила четырнадцать фунтов»).

Это приятие огромного возраста и его последствий – отнюдь не стоическое ожидание конца; проблескивает здоровая надежда: «Хочу закончить книгу, хочу увидеть, как созревают фрукты следующим летом, хочу вновь повидать Рим, Гилгуда в Стратфорде[80], может быть, Америку. Ах, если бы. Почему же я так слаба?» – вопрошает она, теребя смуглой костлявой рукой сиреневый шарф; и этот вопрос, сопровождающийся боем каминных часов и ворчанием мисс Свенсен, призывает гостя откланяться и дать баронессе возможность вздремнуть на кушетке у огня.

На прощанье посетитель может получить в подарок экземпляр любимой из написанных ею книг («Потому что она о настоящих вещах»), прекрасного романа «Из Африки». Дарственная надпись гласит: «Je repondrai – Карен Бликсен».

– «Je repondrai», – поясняет она, стоя в дверях, подставляя щеку для поцелуя, – «Я отвечу» – чудесный девиз. Я позаимствовала его у семейства Финч-Хэттанов. Он мне нравится, потому что я верю, в душе у каждого из нас есть ответ.

Ее собственный ответ был «да» жизни, и ее искусство вторит этому девизу эхом, которое будет звучать еще долго.

Дом в Бруклин-Хайтс

(1959)

Я живу в Бруклине. Это мой выбор.

Те, кому неведомо его очарование, вправе спросить почему. Ибо в общем и целом это довольно-таки неприглядный район. Настоящий заповедник безвкусицы, где даже noms des quartier[81] наводят уныние: Флэтбуш, Флашинг-авеню, Бушвик, Браунсвил, Ред-Хук… И все же в этом царстве грязно-серого, без единого намека на зелень встречаются оазисы, чудесные исключения из правил, милые памятники славной старины. Среди этих мнимых миражей самый яркий пример – микрорайон, где обитаю я: его называют Бруклин-Хайтс. Хайтс[82] – потому что он расположен на вершине утеса, с которого открывается, точно с высоты птичьего полета, вид на Манхэттенский и Бруклинский мосты, на ослепительные высотки Нижнего Манхэттена и судоходные маршруты, которые соединяют реку с заливом и океаном, бурливо огибая застывшую в эффектной позе статую Свободы.

Я плохо знаю подлинную историю Хайтс. Однако я верю (но вам доверять мне не стоит), что самый старый здешний дом – он сохранился и даже обитаем – принадлежит моим соседям по двору мистеру и миссис Филип Бафтон. Серебристо-серое здание в колониальном стиле, укрытое в тени буйной листвы, было построено в 1790 году для некоего капитана дальнего плавания. На старинных гравюрах, относящихся к периоду 1830-х годов, Хайтс предстает симпатичной портовой гаванью, где вечно теснились мачты с тугими парусами; лучшие дома в этой части города, особенно выстроенные в федералистском стиле, первоначально предназначались для семей шкиперов торгового флота. Парадно строгие, элегантные и старомодные, как первые визитные карточки, эти дома олицетворяют эпоху сноровистых слуг и солидного домашнего комфорта; лошадей в красивых сбруях с бубенцами (в нашей округе полным-полно бывших каретных мастерских – эти здания из розового кирпича нынче, разумеется, перестроены и превращены в миленькие, если не сказать – кукольно-миленькие, жилища); кажется, будто в них до сих пор прячутся призраки бородатых отцов-мореходов и их жен-домоседок в изящных чепцах, преданных прародителей будущих великих кланов банкиров и великосветских невест. Так продолжалось лет сто или около того; это была эпоха укрытых в тени деревьев улиц, переулков, обсаженных плакучими ивами, буйных садов, которые в августе наполнялись жужжанием шмелей и душистыми ароматами трав; эпоха доносящихся с реки пароходных гудков, надутых ветром парусов; а перед гаванью раскинулся огромный зеленый луг, где мирно паслись коровы и стаи бабочек порхали в воздухе и где летом детвора день-деньской играла под порывами свежего бриза, а зимой стук санок эхом отскакивал от утоптанного декабрьского снега.

Но было ли все тут именно так? Возможно, я создал слащаво-розовую картинку в стиле открытки-валентинки. Как бы то ни было, моя валентинка обретает строгий вид черно-белой литографии, если посмотреть на здешний пейзаж глазами Генри Уорда Бичера, чья церковь во второй половине девятнадцатого века стала доминировать в духовной жизни Хайтс. Открытый в 1883 год великий Мост теперь висел над рекой, а порт, разраставшийся год от года, становясь все более громкоголосым центром большого бизнеса, изгнал играющих детей с луга, сначала превратив сам луг в пустошь, а потом окончательно его изничтожив, чтобы освободить место для величественных черных пакгаузов, набитых заморскими тарантулами да гниющими бананами.

И вот этот район, похожий на клубок укромных аллей и спрятавшихся от посторонних глаз тихих двориков и улочек, что бегут прямо, а потом вдруг сужаются и начинают петлять, к 1910 году претерпел еще более глубокие перемены. Потомки крахмальноворотничкового стада преподобного Бичера стали облюбовывать себе иные пастбища, а племена иммигрантов, которые поначалу ютились по окраинам Хайтс, быстрым набегом заняли освободившиеся места. После чего многие из оставшихся тут, точно осадок на дне бутылки, благородных старожилов стали покидать свои особняки, которые ожидал либо снос, либо превращение в многоквартирные халупы.

Что дало повод Эдмунду Уилсону, посвятившему в 1925 году пару абзацев, как он считал, мертвому и агонизирующему Хайтс, с отвращением удостоверить: «Симпатичные здания из красного и розового кирпича все еще достойно представляют эпоху Генри Уорда Бичера; но на всех них теперь лежит печать вечного покоя: похоже, их окончательно поразила немота. На улицах вы еще можете случайно заметить хорошо одетого джентльмена, медленно совершающего свой неспешный моцион, но в целом респектабельность исчезла, а выжила лишь вульгарность. Пустую тишину разрывают пронзительные вопли итальянской ребятни и нескончаемые рулады механических пианино, несущиеся из обшарпанных многоквартирных домов под аккомпанемент человеческих голосов, которые кажутся такими же механическими, как и звуки музыки. По ночам неосвещенные улицы оказываются во власти пьянчуг, вываливающихся на тротуары из темных подъездов, и мне известен случай, когда на улице в двух кварталах от местного почтамта и районного муниципалитета по меньшей мере три недели валялась дохлая лошадь и никому в голову не пришло ее убрать».

При всем готическом колорите этой зарисовки с натуры микрорайон тем не менее даже тогда еще не утратил, если отвлечься от дешевых съемных квартир, былого очарования, которое привлекло сюда когорты молодых художников и писателей. В первой волне прибывших в Хайтс новых поселенцев был Харт Крейн, чей цепкий глаз поэта, увидев открывшийся из окна вид, нашел тему будущей поэмы «Мост». Потом, вскоре после успешной публикации романа «Взгляни на дом свой, ангел», тут поселился Томас Вулф, известный следопыт ночного Бруклина: в его квартире стоял самый знаменитый в литературной истории холодильник, который он эксплуатировал до тех пор[83], пока его «многолюдный труп» не отправили домой, на холмы Каролины. Как-то в начале сороковых один дом – и, ей-богу, единственный такой – на Миддаг-стрит стал пристанищем для славной компании квартиросъемщиков, среди которых были У. Х. Оден, Ричард Райт, Карсон Маккаллерс, Пол и Джейн Боулз, британский композитор Бенджамин Бриттен, импресарио и сценограф Оливер Смит, авторша романов про убийства мисс Джипси Роуз Ли и шимпанзе вместе со своим дрессировщиком. Все обитатели этой многоквартирной башни из слоновой кости, которые оплачивали вскладчину уборку, освещение, отопление, работу поварихи (бывшей хористки «Клуба Коттон»), поселились там по приглашению домовладельца – Джорджа Дэвиса, оригинального редактора, писателя, fantaisiste[84], джентльмена с острым, как нож гильотины, языком, но при этом благодушного и мягкосердечного, ныне покойного и искренне оплакиваемого.

Нет больше ни Джорджа, ни его дома: его снесли во время войны ради какого-то абсурдного градостроительного проекта. И вообще, в истории микрорайона именно военный период ознаменовал его полную деградацию. Многие из сохранившихся старых построек были реквизированы армейским начальством под казармы и солдатские столовые, и неотесанные завсегдатаи обходились с ними примерно так же, как солдаты генерала Шермана с особняками старого Юга. Потому что никому до них не было дела. Потому что всем было на них наплевать. Все и плевали – до тех пор, пока вскоре после войны в Хайтс не хлынули новые поселенцы, отважные пионеры, заявившиеся сюда с метлами и ведрами краски: амбициозные молодые манхэттенцы, с успехом делавшие карьеры врачей-юристов-уоллстритчиков и им подобных и мечтавшие возродить разрушенные устои выверенного очаровательного комфорта.

Хайтс встретил их очень гостеприимно, предложив просторные дома с множеством комнат, готовые к перестройке в частные особняки, подходящие для традиционных больших семей; и молодые пары либо уже создали такие семьи, либо стремительными темпами их создавали. Здесь все благоприятствовало воспитанию детей: уличное движение не очень интенсивное, воздух чистый, пахнущий морем, масса зеленых уголков и тихих крылечек для детских игр, а самое главное, есть Эспланада, сущее раздолье для любителей роликовых коньков (катание на роликах запрещено, но сорванцы плюют на запрет!). И хотя Эспланада мало похожа на облюбованный бабочками луг, этот широкий променад с видом на гавань стал удачной заменой огромному пастбищу, где когда-то резвились мальчишки и девчонки.

Словом, эксперимент по возрождению Хайтс длился в течение десятка лет или дольше и наконец достиг стадии, когда уже можно назвать его fait accompli[85]. На подоконниках красуются цветущие герани; в зависимости от времени года сквозь кроны деревьев пробиваются солнечные лучи или собранные в кучи осенние листья горят по углам скверов; повозки с цветами громыхают по улицам, и цветочники нараспев нахваливают свой товар; на заре раздается кукареканье: одна местная дама держит у себя в саду кур и петуха. Зимними ночами, когда ветер приносит из порта прощальные гудки отплывающих судов и разбрасывает над крышами клочья дыма из печных труб, возникает ощущение, мимолетное, но явственное, как мерцание огня в камине, что время совершило полный круг, вернулось вспять и тебе удалось углядеть приятные сердцу отблески ушедшего прошлого.

Хотя я давно знал этот микрорайон, время от времени наезжая сюда в гости к знакомым, мое близкое общение с ним началось два года назад, когда один мой друг купил особняк на Уиллоу-стрит. Как-то чудесным майским вечером он пригласил меня на смотрины. Дом страшно мне понравился и даже пробудил зависть. Двадцать восемь комнат, просторных, с высокими потолками, в каждой – действующий камин с облицовкой из мрамора. Красивая белая лестница изгибом лебединого крыла взмывала вверх к застекленной крыше, солнечные лучи легко пробивались сквозь янтарно-золотистую преграду. Отличные полы: крепкие, глянцевые доски, а уж стены! Да, в 1820 году, когда был выстроен этот особняк, люди умели ставить стены – толстые, с бизона, непроницаемые ни для свирепого мороза, ни для жестокого зноя.

Высокие, от пола до потолка, окна вели на просторную заднюю веранду, сразу напомнившую мне Луизиану. Веранда под навесом густой зелени, полностью скрытая, точно утонувшая в лиственном море, старыми, но на удивление могучими ветками, усыпанными тяжелыми, как виноградные кисти, гроздьями глицинии. А позади крыльца был сад: тюльпанные деревья, цветущие груши и тяжело раскачивающаяся на пушистой ветке форзиции черно-красная птица.

В сумерках мы с другом сидели на крыльце и обсуждали важный вопрос, не без помощи мартини: я посоветовал ему выпить еще бокал, очередной. Было уже совсем поздно, когда он наконец внял моим доводам. Да-да: двадцать восемь комнат – это чересчур для одного, и да, это будет честно, если я займу несколько.

Вот так я поселился в особняке из желтого кирпича на Уиллоу-стрит.

Частенько я целую неделю не «выезжаю в город» и не «пересекаю мост», как наши соседи именуют поход на Манхэттен. Озадаченные друзья, уверенные, что я обрек себя на скуку провинциальной жизни, интересуются: «Но чем же ты там занимаешься?» Позвольте заявить: в здешней жизни масса увлекательного! Вспомните полковника Рудольфа Абеля, русского секретного агента, самого главного из всех, пойманных когда-либо в Америке, который возглавлял целую шпионскую сеть! Знаете, где его взяли? Прямо здесь! На Фултон-стрит! Устроили ему ловушку в доме между магазином деликатесов Дэвида Сэмпла и мастерской по ремонту телевизоров Фрэнка Гамбуццы. Фотография Фрэнка, ухмыляющегося так, будто это он лично поймал шпиона, потом появилась в журнале «Лайф», как и портрет официантки из бара «Мьюзик бокс», куда полковник регулярно заходил пропустить стаканчик-другой. А мы, завистливые соседи, не могли смириться с тем, что в «Лайф» не пропечатали и наши физиономии. Ведь Фрэнк и официантка из бара вовсе не единственные, кто знал этого полковника. Такой обходительный джентльмен… ну, кто бы мог подумать!

Вынужден признать: мы тут не каждый день ловим шпионов. Но почти каждый день нашей жизни отмечен маленькими сенсациями: то в порт зайдет диковинный «торговец», на который надо поглазеть, то на ветку форзиции спланирует птица с оперением невиданной раскраски, то – и это весьма волнующее событие! – в «Кнэпп» прибудет новый груз. «Кнэпп» – это батарея лавчонок, а точнее, похожих на пещеры складов, выстроившихся рядком на Фултон недалеко от Пайн-Эппл-стрит. Хозяином – хотя это слишком скромное обозначение для столь внушительной фигуры… нет, царем, великим султаном, владеющим этими райскими копями, является мистер Джордж Кнэпп, которого близкие друзья называют Папой.

Папа – кругосветный путешественник. От него приходят открытки: сегодня он в Севилье, завтра в Копенгагене, потом в Милане, а на следующей неделе в Манчестере, и везде и всюду он охвачен покупательской страстью. Его покупки: синяя фаянсовая посуда из датского замка, розовые пузырьки из старинной лондонской аптеки, английская медная утварь, барселонские светильники, сундуки из Баттерси, французские пресс-папье, итальянские магические шары, греческие иконы, статуэтки венецианских мавров, испанские святые, корейские комоды и прочий хлам, но хлам изысканный: семейство тряпичных кукол, сломанные пуговицы, чучело кенгуру, вольер для сов под стеклянным колпаком, фишки от забытых древних игр, банкноты давно обанкротившихся государств, зонтик-трость из слоновой кости sans[86] купола, расписные ночные горшки и кружки с прорезями для питья, ходики без стрелок, скрипки без струн, солнечные часы весом в семьсот фунтов, черепа, высушенные змеиные позвоночники, слоновьи ногти, бубенцы от санок, эскимосские резные украшения из кости, чучела рыбы-меч на деревянных подставках, средневековые табуреты для дойки, проржавевшие мушкеты и потускневшие зеркала эпохи вальса.

Из заморских путешествий Папа возвращается в Бруклин в сопровождении своих сокровищ. Неупакованные диковинки внавалку добавляются к уже грозящей обрушиться вам на голову куче: венецианские мавры пританцовывают в таинственном мраке, рыба-меч рассекает атлантическую мглу складского помещения. Постепенно все это отсюда исчезнет: антикварных дел фантазеры и безвестные жрецы красоты погрузят их в свои повозки и растащат по городу. А пока все на месте, давайте пороемся в этой куче. Среди барахла вы наверняка отыщете жемчужину, а может быть, и золотой самородок. Взять хотя бы это пресс-папье с плененной на лету хрустальной стрекозой. Если хотите, возьмите ее прямо сейчас, потому что завтра, да-да, буквально на следующий же день, вы увидите ее в витрине магазина на Пятьдесят седьмой улице за впятеро большую цену.

У Папы есть партнер – его жена Флоренс. Она родом из Панамы, красивая, цветущая, высокая, ухоженная настолько, что даже в рабочих штанах, из которых не вылезает, она выглядит очень изысканно; эта женщина всегда держится с горделивым достоинством, а с покупателями она подчеркнуто немногословна, окатывая их презрительным взглядом, мол, «или берите, или уходите», – но дело в том, что бедняжка знает: ей не дозволено не то что продавать, но даже называть цену. Это разрешено только Папе, с его феноменальной памятью и впечатляющей способностью незамедлительно отыскивать нужный товар в беспорядочной груде товаров. Уроженец Бруклина, выросший в порту, в неизменной шляпе и с навечно прилипшей к губе потухшей сигарой, толстенький, кругленький однорукий живчик с величавой походкой, грозным голосом и застенчивыми, но цепкими глазами, которыми он, заикаясь в минуты раздражения, часто-часто моргает, Папа тем не менее в глубине души эстет. Упрямый эстет, который не терпит пустопорожней болтовни и не приемлет никаких возражений по поводу назначенной им цены, а просто заявляет: «Положите на место!» или «Если найдете такую же на Манхеттене за половину моей цены, я отдам вам ее даром!» Они чудная пара, эти Кнэппы. Я обследую их музей по нескольку раз на неделе, а уж ближе к октябрю, когда Франклинова печка в виде ведьминой избушки согревает комнату, а Флоренс подает сидр с изумительными орехово-финиковыми кексами, которые она выпекает в старых банках из-под кофе, я и вовсе торчу у них целыми днями. Иногда в такие праздничные вечера Папа вдруг озирается вокруг, начинает часто-часто моргать, как бы не веря своим глазам, а затем изрекает таким тоном, словно окружающие его со всех сторон романтические сокровища грозят вцепиться в него мертвой хваткой: «Я, наверно, сошел с ума. Посвятить себя такому дурацкому бизнесу. Одни только капиталовложения какие! Ну скажи мне, только честно, разве я не сумасшедший?»

Конечно нет! Вот если бы ко мне с таким вопросом пристала миссис Корнелиус Оостхёйзен…

Кажется невозможным, чтобы некто уровня миссис Оостхёйзен удостоил меня знакомством. Я же этим счастьем обязан фунту мяса. Вот как было дело. Посыльный мясника доставил мне покупку. В мой пакет по ошибке вложили вырезку, предназначенную миссис О. Прочитав ее фамилию на квитке и прекрасно зная ее дом – печальное шато цвета граната, напоминающее старый особняк Швабов на манхэттенском Риверсайд-драйв, – я решил сам отнести ей пакет, даже не мечтая лично встретиться с сей рафинированной дамой, но лишь лелея надежду хотя бы одним глазком заглянуть в ее счастливое пристанище. Счастливое, ибо там, как мне рисовало воображение, работало не меньше шести слуг во главе с дворецким. Нельзя сказать, что это единственный в Хайтс maison de luxe[87], – мы благословенны соседством с несколькими представителями лимузинной жизни, – но несомненно, что миссис О. – истинная la regina di tutti[88].

Приблизившись к ее владениям, я заметил особу в каракулевой шубе, которая сердито давила на кнопку звонка и одновременно стучала медным кольцом в дверь.

– Черт бы тебя побрал, Мейбл! – рявкнула она, обернулась и, увидев, что я поднимаюсь по ступенькам, смерила меня испепеляющим взглядом – рослая, внушающая ужас копия хрупкой и ничуть не устрашающей Марианны Мур[89] (которая, стоит напомнить, тоже бруклинская дама). Бесцветные глаза без ресниц, тонкие как бритвы губы, копна серебряного пуха на голове. – А, это вы! Я вас знаю! – осуждающе заявила она; тут дверь за ее спиной отворилась, и на пороге показалась старушка-ирландка в фартуке до пола. – Полагаю, вы пришли подписать петицию. Очень благоразумно с вашей стороны!

Бормоча объяснения и рассыпаясь в подобострастных любезностях, я передал ей упакованную вырезку, а дама, точно я сунул ей сверток с протухшей рыбой, с опаской сжала его двумя пальцами и держала так, пока служанка не заметила:

– Мэм, молодой человек принес мясо для Мисс Мэри.

– Ах вот как! Ну, тогда не стой как истукан, Мейбл, возьми пакет! – И, глядя на меня теперь с меньшим недоумением (на что я не мог ответить ей тем же), продолжала: – Вытирайте ноги и входите. Обсудим петицию. Мейбл, скажи Мерфи, пусть приготовит чай и подаст печенье… Что? У стоматолога? Я же говорила, чтобы он не трогал этот зуб! Ну что за несносный болван! – гудела она, ведя меня в прихожую. – И почему он не отправился к гипнотизеру, как я ему посоветовала? Мэри! Мэри! – воскликнула она, когда к нам навстречу вышла симпатичная псина немыслимой породы: к туловищу, в котором угадывалась помесь спаниеля и чау-чау, были приделаны ноги таксы. – У Мейбл твой обед! Мейбл, отведи Мисс Мэри на кухню. А мы попьем чаю с печеньем в красной гостиной.

В гостиной, где красными оказались только фарфоровые розы в вазе да марципановая клубника в корзинке, мой взгляд привлекли обрамленные бархатными гардинами окна, из которых открывался потрясающий вид: небо, силуэты небоскребов на горизонте и темнеющий вдалеке лесистый кусочек Статен-Айленда. Во всех прочих отношениях эта комната, смахивающая на приторный бисквит, тяжеловесная и унылая, как кусок бидермайерского торта[90], не представляла никакого интереса.

– Здесь была спальня моей бабушки. А отец использовал ее как гостиную. Корнелиус, мистер Оостхёйзен, умер в этой комнате. Скоропостижно. Слушал по радио речь этого деятеля Рузвельта. Сердечный приступ. По причине злобы и сигар. Надеюсь, вы не курите… Садитесь. Не сюда! Вон там, у окна. Так… теперь эта… да где же она? Я положила ее в ящик! Или отнесла наверх? Чертов Мерфи, этот ужасный тип вечно роется в моих вещах… Нет, вот же она – моя петиция!

Сей документ описывал – и осуждал – планы местной религиозной секты, которая приобрела несколько жилых домов в Хайтс с намерением их снести и выстроить на их месте общежитие для своих членов. Под петицией протеста уже стояла дюжина подписей: среди них фигурировали подписи сестер Сили, мистера Артура Вира Винсона, миссис Макей Браунлоу – потомков тех ребятишек, что некогда играли на здешнем лугу; это были старожилы, пережившие худшие времена своего района, те немногие счастливчики, что регулярно посещали чопорные чайные посиделки, устраиваемые миссис О. Она не стала тратить излишнее красноречие, убеждая меня в неоспоримой важности их коллективной жалобы, а просто ткнула пальцем: «Подписывайте!» – этакая леди Кэтрин де Бёр, наставляющая мистера Коллинза[91].

Подоспел херес. А вместе с ним и коты – ветераны уличных боев, увенчанные шрамами, с облезлыми шкурами и мутными глазами. Миссис О., указывая на наименее презентабельного из них, отъявленного забияку с тигриными полосками, заявила:

– А вот этого можете забрать. Он пробыл у нас месяц, мы обеспечили ему идеальные условия проживания, и я уверена, вы к нему быстро привяжетесь. Собаки? Что еще у вас за собаки? Я, знаете ли, не признаю чистокровных пород! Их приютит любой! Я подобрала Мисс Мэри на улице. И Красотку Луизу, и Мышку, и Милого Уильяма. Все мои собачки и кошки – с улицы! Выгляните-ка из окна в сад! Видите вон там, под райским деревом… холмики с памятными знаками. Это могилки, некоторые я помню еще с детства. Под морскими раковинами похоронены золотые рыбки. Под желтыми кораллами – канарейки. Под тем белым камнем покоится кролик. А под этим крестом из камешков – моя любимица, первая Мисс Мэри! Мой ангелочек, она пошла купаться на речку и подхватила простуду, которая свела ее в могилу. Я, помню, дразнила Корнелиуса, мистера Оостхёйзена, все говорила ему… ха-ха… говорила, что планирую и его положить там рядышком с моими любимцами. Ха-ха… А ему было совсем не смешно. Да. Так вот о чем я: не страшно, что у вас собаки в доме. Этот кот Билли сильный духом, он сумеет за себя постоять. Нет, я настаиваю, чтобы вы его забрали! Потому что больше я не могу держать его в доме, он дурно влияет на остальных, а выпустить его на волю – так он снова вернется к беспутной жизни в переулке Сент-Джордж. Учтите: если откажетесь, это останется на вашей совести!

Но ее увещевания ни к чему не привели, поэтому расстались мы прохладно. Но на Рождество она прислала мне открытку с литографическим изображением райского дерева, несущего печальный караул над костями усопших. И еще как-то раз, столкнувшись в булочной при покупке шоколадных кексов, мы обсудили возмутительное безразличие общественности к ее петиции: увы, старые дома все-таки были снесены, и строительство общежития для религиозного братства уже шло полным ходом. Кроме того, она с немым укором (вам должно быть стыдно!) проинформировала меня, что кот Билли, вышедший из-под ее опеки, вернулся к прежней греховной жизни в переулке Сент-Джордж.

Тенистый переулок Сент-Джордж позади старенького кинотеатрика давно стал пристанищем для бродяг разного пошиба: пьянчуг, что забредают сюда через мост из Чайнатауна и Бауэри и соседствуют с местными городскими сумасшедшими, и котов, которых тут пруд пруди: они собираются стаями ближе к вечеру, а потом, когда наступает ночь, в переулке появляются странноватого вида женщины, вроде тех фанатичек в черных одеяниях, что кружат по кошачьим аренам в Риме[92], – они своим беспрестанным «кис-кис-кис» зовут четвероногих подкрепиться измельченной семгой. (Я вовсе не хочу сказать, что миссис О. грешит этой нездоровой наклонностью: что касается животных, то она – хотя и, может быть, несколько перегибает палку – имеет самые добрые намерения, что не так уж нетипично для Хайтс, где принято заводить домашних животных, переманивая их с улиц. Но что и впрямь удивительно, так это количество бродячих собак и кошек, наводнивших наш микрорайон, словно инстинкт подсказывает им, что тут наверняка найдется добрый человек, который не сможет равнодушно смотреть на животное, бредущее за ним по пятам под проливным дождем, и обязательно заберет его в свой теплый дом, нагреет молока и вызовет доктора Вассермана, Берни – молодого, но знающего ветеринара, каких мало, чья стерильная клиника оглашается звуками Баха и лаем выздоравливающих псов.)

Только что, в связи с этими заметками, я рыскал по иероглифическому бедламу, который я называю своим дневником. Это очень странные, прямо-таки таинственные записи, большинство из которых остаются загадкой даже для меня. Одному Богу известно, что значит «Гром на Кобра-стрит». Или «Диарея банальностей на семнадцати наречиях». Если только это не про одного местного зануду-полиглота, способного болтать на множестве языков, но не умеющего внятно изложить свои мысли ни на одном. А вот «Сводить Т. и Г. в Г. и Т.» расшифровывается элементарно.

Первые инициалы относятся к моим двум друзьям, а другие – к ресторану недалеко от моего дома. Может быть, вы слыхали о нем: «Гейдж и Толлнер». Как «У Колба» или «У Антуана» в Новом Орлеане, «Гейдж и Толлнер» существует с конца девятнадцатого века, и тут во многом сохранена первоначальная атмосфера. Пляшущий свет газовых светильников – это вам не современная обманка освещения «под старину»; крепкие столы с мраморными столешницами и великолепные зеркала в золоченых рамах не воспринимаются сентиментальным напоминанием об ушедшем былом – скорее, это свидетельство серьезности намерений владельцев, которые удостоили нас желанием сохранить это заведение таким, каким оно было в день открытия в 1874 году. Сразу и не поймешь, – потому что в оформлении интерьера нет никаких якорно-корабельных финтифлюшек, обычно используемых для декорирования аквариумов, – что специализация «Гейджа и Толлнера» – морепродукты. Лучшие в городе! Рыбные похлебки с моллюсками, которые одобрил бы наипривередливейший гурман из штата Мэн. Омары, способные умиротворить Нерона. Сам я – aficionado[93] мягкопанцырного краба: тушеный краб с половинкой лимона и бокал ледяного шабли – предел мечтаний! Здешние официанты – чопорные, но улыбчивые негры, гордящиеся своим ремеслом, – вносят немалый вклад в репутацию «Гейджа и Толлнера». На рукавах их накрахмаленных курток нашиты шевроны, количество которых соответствует выслуге лет в ресторане, и будь это армия, многие из них дослужились бы до генералов[94].

А неподалеку расположен другой ресторан, чуточку менее именитый, но такого же почтенного возраста и предлагающий почти такое же меню: «У Джо» (между прочим, Джо – это привлекательная молодая женщина). А на дальних окраинах Хайтс, где Бруклин вновь становится просто Бруклином, есть цыганская улица с цыганскими кафе (пока вы потягиваете мавританский чай из стеклянных чашек, вам предскажут будущее и сделают татуировку); есть тут еще и арабско-армянский квартал с множеством ресторанчиков, пропитанных пряным духом, где можно купить, прямо с пылу с жару, своего рода хрустящие блинчики, посыпанные кунжутом, – иногда я покупаю такие блинчики и отправляюсь в порт, чтобы поделиться с чайками, но по пути все съедаю сам, и птицам ничего не достается. Прогулка по мосту летним вечером, когда прохладный ветер поет в стальных тросах, звезды парят над головой, а корабли проплывают под ногами, действует опьяняюще, особенно если ты предвкушаешь наслаждение кисло-сладкими ароматами и дымным вкусом жареного поросенка в Чайнатауне.

Вот еще запись в дневнике: «Наконец-то лицо в отеле с привидениями!» Это значит: после месяцев наблюдений, в разные сезоны, в разное время, я заметил кого-то в окне вроде бы пустующего здания на Уотер-стрит у подножия Бруклинских холмов. Я частенько прогуливаюсь к одинокому зданию на берегу реки, потому что в минуты уныния меня увлекает романтическая мысль на старости лет поселиться в этом отеле, укромном, как гора Афон, и труднодоступном, как крепость Крак де Шевалье в пустынных горах Сирии. В дневное время почти ничто не нарушает уединенного покоя этого места: глухой пьяццы, точно сошедшей с полотна де Кирико, с видом на реку, – а ночью тут и вовсе царит кромешная тишина: ни звука, кроме гудков в тумане да приглушенного шепота шин на мосту, нависающем сверху темной громадой. Все объято покоем, и во тьме лишь виднеются мерцающие огоньки проплывающих буксиров и паромов.

Отель трехэтажный. В освещенных солнцем окнах дрожат отблески водной глади да отражения мозаичных осколков моста, но за стеклами не заметно никакого движения. Гостиничные номера – несмотря на свидетельства об обратном: молочные бутылки на подоконниках, шляпы на вешалках, неприбранные постели и включенный вечерами свет, – кажутся незаселенными: за все время слежки я не заметил там ни единой живой души! Может быть, постояльцев постигла судьба моряков «Марии Селесты»[95]: услышав стук в дверь, они открывали и сталкивались нос к носу с таинственным незнакомцем, который тут же заглатывал их целиком. А что, если именно этого самого незнакомца – не исключено, что так и было, – я заметил тогда в окне? «Наконец-то лицо в отеле с привидениями!» Я видел его лишь однажды – ясным холодным апрельским днем; это был плешивый мужчина в майке, который поднял фрамугу окна, потянулся, раскинув волосатые руки, зевнул во весь рот, полной грудью глотнул речной бриз – и исчез. Нет, если подумать здраво, моей ноги не будет в этом отеле! Потому что либо он меня сожрет, либо… моя тайна разобьется вдребезги. В детстве мы падки на тайны: запертые сундуки, шепотки за закрытыми дверями, загадочные фигуры, что маячат среди деревьев и поджидают тебя во тьме за световым кругом от уличного фонаря; но по мере взросления все становится легко объяснимым, и наша способность изобретать приятные тревоги иссякает: очень жаль – нам всю жизнь надобно верить в отели с привидениями.

Недалеко от отеля начинается дорога, что тянется вдоль реки. Безмолвные мили складов с выбитыми стеклами в окнах с деревянными рамами, доки, огромными морскими пауками распластавшиеся на берегу. С мая по сентябрь, когда наступает la saison pour la plage[96], эти доки становятся прыжковыми трамплинами для отчаянных мальчишек – в то время как надушенные кривляки, нынешние властелины порта, когда-то сами обожавшие нырять с дощатых настилов, надменно курсируют взад-вперед в своих двухцветных (банан-помидор) автоколесницах. Портовые краны подцепляют трактора, тюки хлопка и несчастных коров и грузят их на корабли, идущие в Баию, Бремен и в порты, названия которых обозначаются азиатскими иероглифами.

Если у тебя в порту завелись друзья, можно иногда самому подняться на борт «торговца», позагорать на палубе или просто весело провести время, а может быть, даже получить приглашение отобедать в кают-компании – я, к примеру, всегда с готовностью соглашаюсь, хотя немного смущаюсь, если меня приглашают скандинавы: они всегда накрывают роскошные столы, извлекая из холодильников горы копченых «закусочек» и ледяной аквавит. Но остерегайтесь греческих судов: скверная кухня, никакого спиртного, кроме узо – мерзкого лакричного сиропчика. И еще – по крайней мере, по моему скромному мнению любителя поесть на дармовщинку – набеги на французские торговые суда не приносят ожидаемого удовольствия.

Моряки на буксирах обычно наливают кофе, а в зимние холода, когда река сурово волнуется, нет ничего приятнее, чем укрыться от промозглого ветра в теплой каюте, сесть рядом с печуркой и согреться кружкой черного яванского кофе. По пути то и дело попадаются крошечные пляжики, и как-то раз, дело было воскресным вечером на закате, я заметил на берегу нечто, что заставило меня приглядеться пристальнее, – и все равно я не поверил своим глазам. В наших краях можно встретить моряка любого вида, даже затянутых в саронг индусов, даже рослых сенегальцев, чьи ониксовые ручищи отливают синевой и покрыты желтыми татуированными цветами и яркими граффити на могучих торсах (типа «Je t’aime»[97], «Суровая судьба», «Мими Чанг» или «Adios, Amigo»[98]). Коренастые русские тоже встречаются – они вышагивают по порту в широченных брюках-клеш, похожих на пижамные штаны. Но те трое босоногих моряков, которых я заметил на камнях, освещенных лучами закатного солнца, показались мне мифическими морскими дьяволами, русалками в мужском обличье: у них были по-женски длинные, до плеч, жесткие космы с белыми, как у альбиносов, прядями, а в ушах поблескивали золотые серьги. То ли полномочные послы из жемчужного дворца Посейдона, то ли обычные мореходы, эти викингокудрые матросы с готического Севера, отдыхавшие после долгого перехода, навсегда остались в кунсткамере моей памяти, как хрустальная призма, которую держишь против света, вертя и так и сяк, пытаясь разглядеть выгравированный внутри загадочный рисунок.

После некоторых раздумий даже запись «Гром на Кобра-стрит» удается расшифровать. В Хайтс никакой Кобра-стрит нет, но есть улица, которой вполне подходит это название: она круто спускается с холма и убегает к темным закоулкам верфи. Хотя и не относясь к Хайтс, улица затаилась, словно сторожевая змея у ворот, на самой границе микрорайона. Сомнительные забегаловки, вонючие пивнушки и невзрачные кондитерские соседствуют тут с ветхими многоквартирными домами, которые с архитектурной точки зрения представляют собой живописную мешанину: потемневшие от времени каменные особняки соседствуют с вариациями в стиле облагороженных нужников на плантациях Миссисипи.

Вот где промышляют Кобры, то есть шайки «малолетних» преступников; слово «Кобра» красуется у них на свитерах или намалевано краской, отливающей пугающим фосфоресцирующим блеском, на спинах их кожаных курток. Эта взбегающая по крутому склону улица находится под их полным контролем, она – часть их «зоны», как они ее называют, по сути, ее крохотный пятачок, так как могучее братство Кобр пытается заявить свои права на куда более обширные участки городской территории. Я далеко не храбрец – au contraire[99], и, честно говоря, эти парни, которым на вид можно дать и двенадцать, и двадцать, заставляют мое сердце колотиться, как у грешника на воскресной службе. Тем не менее, если мне хотелось сократить себе путь, для чего нужно было пройти по их «зоне», я собирался с духом и принимал вызов…

В последний раз, когда я отважился на такое путешествие – вероятно, оно и впрямь стало последним в моей жизни, – у меня при себе был хороший фотоаппарат. Солнце спряталось за тучи, которые предвещали то ли грозу, то ли ливень. Чумазая ребятня прыгала через скакалку, а те, что постарше, стояли группкой у фонарного столба и наблюдали со скучающими взглядами и хмурыми лицами: стая Кобр в испещренных надписями джинсах и в ковбойских сапогах. Их глаза, сонные, мутные наглые глаза, уставились на меня, шагающего по улице. Я перешел на другую сторону и сразу понял – для этого не нужно было даже оглядываться, – что Кобры изготовились к атаке и поползли следом за мной. Потом раздался свист; играющие дети притихли, веревка перестала взлетать над их головами. Кто-то из шайки, прыщеватый парень с фиолетовым родимым пятном и бандитской маской, прикрывающей нижнюю часть лица, крикнул: «Эй ты, белячок, дай глянуть на твой фотик!» Ускорить шаг? Притвориться, что не расслышал? Но любой вариант казался взрывоопасным. «Эй, белячок, ты-ты! А ну иди сюда!»

Меня спас гром. Удар грома прокатился вдоль улицы, словно потерявший управление грузовик. Мы невольно взглянули вверх: на нас смотрело небо, готовое извергнуть из себя грозу. Я заорал: «Дождь! Дождь!» – и рванул вперед. Я мчался в сторону Хайтс, к своей цитадели, к этому бастиону буржуазного благополучия. Я несся по Эспланаде, где молодые мамочки спешно катили домой коляски, спасаясь от надвигающегося бедствия. Остановился отдышаться под мятущейся листвой растревоженных вязов и снова припустил; увидел цветочника с повозкой, полной цветов, – он пытался успокоить перепуганную громом лошадь; увидел впереди в двадцати ярдах… потом в десяти… в пяти… и вот он передо мной: особняк из желтого кирпича на Уиллоу-стрит. Я дома! Счастье, что живой.

Лола

(1964)

Да, подарок, как ни посмотри, был странный. Ужасающий, по правде говоря. Поскольку у меня и без того хватало питомцев – два пса, английский бульдог и керри-блю-терьер. Мало того, я почти никогда не чувствовал расположения к птицам: честно сказать, они неизменно вызывали у меня гадливость; на берегу, когда чайки то взмывают ввысь, то пикируют, я (к примеру) могу легко запаниковать и пуститься наутек. Как-то – мне тогда было лет пять-шесть – воробей, влетев ко мне в окно, не мог вылететь обратно и метался по комнате до тех пор, пока я чуть не потерял сознание от мешанины чувств: там наличествовала и жалость, но сильнее всего был страх. Вот почему я не без смятения принял рождественский подарок Грациеллы – уродливого вороненка с безжалостно обкорнанными крыльями.

С тех пор прошло двенадцать лет: подарок я получил рождественским утром в 1952-м. Я жил тогда в Сицилии, на горном склоне, в доме из блекло-розового камня, расположенном в серебристой оливковой роще; в нем имелось множество комнат и терраса с видом на покрытую снежным колпаком вершину Этны. Далеко внизу в солнечные дни виднелось море, синее, как павлиний глаз. Дом был очень красивый, хоть и не слишком удобный, в особенности зимой, когда выли, ревели северные ветры, когда, чтобы согреться, пьешь вино и все равно каменный пол леденит, как поцелуй мертвеца. При любой погоде – обглоданный ли зимой, обугленный ли солнцем – дом был бы не вполне пригоден для жилья, если б не Грациелла, служанка из деревни, – она приходила с утра пораньше и не уходила, пока я не отужинаю. Этой приземистой, чересчур плотно сбитой девице исполнилось семнадцать; ноги у нее были точно у сумоиста – кривоватые, с мощными икрами. Лицо у нее при всем при том было прехорошенькое: золотисто-карие, как местный домашний бренди, глаза, щеки румяные; губы – и того румяней; дивный смуглый лоб; гладко причесанные черные волосы – их, чтобы из строгой прически не выбился ни один волосок, закрепляли два испанских гребня. Жизнь у Грациеллы была тяжелая, и она, посмеиваясь и не ропща, работала без передышки: на отца, первого деревенского пьянчугу, во всяком случае, не из последних; на мать, набожную истеричку; на Паоло, старшего брата, – его она обожала, притом что он не реже раза в неделю поколачивал ее и отбирал жалованье. Мы сдружились с Грациеллой, и, как и следует быть, на Рождество нам предстояло обменяться подарками. Я подарил Грациелле свитер, шарф и зеленые бусы. Она, повторюсь, одарила меня воронихой.

Я уже упомянул, что ворониха была уродиной. Не то слово. Она была и ужасная, и жалкая разом. Я бы, даже с риском разгневать Грациеллу, тут же отпустил ее на волю, будь она в состоянии позаботиться о себе. Но крылья ее обрезали слишком коротко – летать она не могла; могла лишь ковылять, черный клюв ее был разинут, точно рот идиота; глаза потускнели и омертвели. Грациелла, вскарабкавшись на угрюмые вулканические склоны над Бронте, поймала ее в ложбине, где вóронам раздолье, – там нет ничего, кроме камней, терний и корявых деревьев. Грациелла сказала:

– Я поймала ее рыбацкой сетью. В ложбине полным-полно птиц, я носилась там взад-вперед. Забросила сеть – в ней запутались две птицы. Одну я отпустила. Другую, вот эту вот, поместила в коробку из-под туфель. Принесла домой и обрезала ей крылья. Вороны очень умные. Головастей попугаев. И лошадей. Если ей расщепить язык, ее можно научить разговаривать.

Нe то чтобы Грациелла была жестокой: просто ее, как и прочих жителей Средиземноморья, страдания братьев наших меньших не трогали. Когда я запретил ей калечить воронихе язык, она вскипела и даже потеряла интерес к бедной птахе; отныне забота о благополучии воронихи легла на мои плечи.

Я держал ее в свободной, совершенно пустой – без мебели – комнате; держал взаперти, как безумного родича. Я думал: что ж, крылья скоро отрастут, и тогда она улетит. Но вот настал и миновал Новый год, недели шли одна за другой, и со временем Грациелла призналась, что ее рождественский подарок сможет снова вознестись в небеса не раньше чем через полгода.

Мне ворониха была противна. Противно было навещать ее; помещалась она в самой холодной из комнат моего холодного дома, да и выглядела птица такой заброшенной, такой предельно жалкой. Тем не менее ее одиночество понуждало меня наведываться к ней – хотя поначалу ее, по всей видимости, мои визиты радовали еще меньше, чем меня: она шествовала в угол, поворачивалась ко мне спиной – молчаливый узник, застывший, нахохлясь, между миской с водой и плошкой еды.

Со временем я, однако, почувствовал, что к моему присутствию относятся не так уж неблагосклонно; ворониха больше не избегала меня, заглядывала мне в глаза, издавала грубые, немелодичные, но вроде бы приветливые звуки – приглушенно каркала. Нам стало кое-что открываться касательно друг друга: я обнаружил, что ей нравится, когда я почесываю ей голову, она поняла, что меня забавляют ее игривые клевки. Вскоре она научилась балансировать на ребре моей ладони, потом – сидеть у меня на плече. Она повадилась целовать меня – то есть осторожно пощипывать клювом мой подбородок, щеки, мочку уха. Все так, и тем не менее она по-прежнему казалась мне – хотя не исключено, что это я себе внушил, – отталкивающей: похоронная масть, птичьи перья на ощупь были мне так же противны, как рыбья чешуя, как змеиная кожа.

Однажды утром – январь шел к концу, но весна в Сицилии наступает рано, бутоны на миндальных деревьях уже распустились, и дымка цветочных ароматов колыхалась над округой, – однажды утром я обнаружил, что ворониха сбежала. В комнате, где она обреталась, имелись выходящие в сад застекленные двери; ночью они каким-то образом приоткрылись, не исключено, что не выдержали напора разгулявшегося в ту пору сирокко, приносившего с собой колкий песок африканских пустынь. Так или не так, а ворониха исчезла. Я прочесал сад; Грациелла облазила горный склон. Прошло утро, прошел и день. К ночи мы обыскали все, что только можно: цепкие заросли диких кактусов, могилы на близлежащем кладбище, провонявшую мочой летучих мышей пещеру. Мало-помалу, пока мы гонялись за воронихой, до меня дошло: я очень привязался к Лоле. Лола! Имя всплыло, как молодой месяц в вышине, его не зовешь, не ждешь, а вот он – тут; до сих пор я не хотел давать ей имя: дать имя – такое было у меня чувство – это признать, что она моя навеки.

– Лола! – кричал я в окно. И в конце концов лег.

Заснуть, как и следовало ожидать, я, разумеется, не смог. Не давали спать такие картины: Лола, в ее горло вонзаются кошачьи зубы; рыжий кот утаскивает Лолу в пиршественную палату некой заляпанной кровью, усеянной перьями пещеры. Или Лола, пригвожденная к земле, беспомощная, прячется бог весть где, пока голод и жажда не прикончат ее.

– Л-о-о-о-ла-а-а!

В доме мы ее не искали. А что, если она не покидала дом или только ушла через одну дверь и вернулась через другую? Я зажег свечу (электричество у нас то и дело выключалось), начал обходить комнату за комнатой, и в одной из них – гостиной, которой мы никогда не пользовались, – свеча выхватила из темноты два знакомых глаза.

– Вот ты где, Лола.

Она ступила на мою ладонь; вернувшись в спальню, я посадил ее на медное изножье кровати. Она ухватилась за прут коготками и устало спрятала головенку под изуродованное крыло. Вскоре она заснула, заснул и я, заснули и псы (сплетясь клубком перед камином, где едва тлели распространявшие запах эвкалипта поленья).

У псов еще не было случая встретиться с Лолой, и на следующее утро я не без опасения представил им ее: от них обоих, в особенности от керри-блю, можно было ожидать чего угодно. Но раз уж Лола вознамерилась жить с нами, хочешь не хочешь, а надо было их познакомить. Я поставил Лолу на пол. Бульдог обнюхал ее расплюснутым, похожим на трюфель носом, зевнул, но не потому, что не нашел в ней ничего для себя интересного, а потому, что пришел в замешательство: в замешательстве псы всегда зевают. Он явно не знал, что перед ним. Еда? Игрушка? Керри склонился ко второму варианту. Он потрепал Лолу лапой. Загнал в угол. Она отбивалась, клевала его морду, каркала так, будто ругалась последними словами, хрипло, злобно. Бульдог струсил; опрометью бросился вон из комнаты. Даже керри попятился – осел, таращился на Лолу: недоумевал.

С тех пор псы зауважали Лолу. Выказывали ей всяческое почтение. Она полоскалась в их миске с водой; когда приносили еду, не довольствуясь своей, всякий раз совершала набеги на их плошки, выбирая все, что ей глянется. На бульдоге ездила верхом; взгромоздившись на его широкий крестец, рысила по саду, как цирковой наездник на неоседланной лошади. Вечерами, втиснувшись между псами, располагалась у камина и, попробуй они шелохнуться или как-то иначе нарушить ее покой, вонзала в них клюв.

Лола, когда Грациелла ее поймала, была, по-видимому, совсем юной, едва ли не птенцом. К июню она увеличилась втрое, стала размером с цыпленка. Крылья у нее отросли или почти что отросли. Но летать тем не менее она не могла. Вернее, не желала. Предпочитала ходить. Когда псы отправлялись на прогулку, Лола вприпрыжку трусила рядом. Однажды меня осенило: а ведь Лоле невдомек, что она птица. Она мнит себя собакой. Грациелла со мной согласилась, и мы оба рассмеялись – сочли это милым заскоком, ни она, ни я не предвидели, что это Лолино заблуждение неминуемо окончится трагедией: ее настигнет рок, как и всех тех из нас, кто изменяет своей природе, упорствует в своем стремлении быть не тем, кто ты есть.

Не отличайся Лола вороватостью, она и вовсе не пользовалась бы крыльями. Однако предметы, которые она имела обыкновение утаскивать: блестящие вещички, виноградины и авторучки, сигареты, – обычно помещались довольно высоко; поэтому, чтобы добраться до столешницы, ей порой приходилось вспархивать. Однажды она стащила вставную челюсть. Зубы принадлежали гостье, моей нравной пожилой приятельнице, тонной даме. Она заявила, что не видит тут ничего смешного, и разразилась слезами. Мы – увы! – не знали, где Лола прячет свою добычу. (Грациелла утверждала, что все вороны – воровки и у них у всех есть схоронки, куда они сносят украденные сокровища.) Самое разумное было хитрым манером заставить Лолу показать, куда она утащила челюсть. Лола обожала золото: косилась алчным взглядом на золотое кольцо, которое я иногда носил. Вот почему мы (Грациелла и я) решили использовать кольцо как приманку: оставили его после обеда на столе, с которого Лола подчищала крошки, а сами спрятались за дверью. Едва Лола сочла, что ее никто не видит, она схватила кольцо и, выбежав из столовой, припустила по коридору в «библиотеку» – унылую комнатенку, заставленную дешевыми изданиями классиков в бумажных обложках, принадлежавшими прежнему владельцу. Она вспрыгнула с пола на кресло, с него на полку, затем, словно в расселину на горном склоне, ведущую в пещеру Али-Бабы, протиснулась между двумя книгами и скрылась – исчезла, совсем как Алиса в Зазеркалье. Полное собрание сочинений Джейн Остин – вот где она устроила тайник, в нем, когда мы его отыскали, в придачу к похищенной челюсти, нашлись давно потерянные ключи от моей машины (я не подозревал Лолу: думал, сам их посеял), ворох бумажных денег – тысячи лир, разодранных на мелкие клочки, они не иначе как предназначались на подстилку ее будущего гнезда, старые письма, мои парадные запонки, аптечные резинки, мотки бечевки, первая страница рассказа, который я забросил, так как не мог найти первую страницу, монетка в один цент, засохшая роза, хрустальная пуговка…

В начале лета Грациелла объявила о своей помолвке, ее парня звали Лукино – у него была осиная талия, сальные курчавые волосы и профиль кинозвезды. Он слегка болтал по-английски, слегка по-немецки; носил зеленые замшевые туфли и раскатывал на собственной «веспе». Грациелла имела все основания считать, что отхватила завидного жениха; и все же меня ее выбор не радовал. Я понимал, что она слишком простодушная и неиспорченная, попросту слишком хорошая для такого хлюста, как Лукино (его знали за полупрофессионального жиголо, обслуживающего одиноких туристов: шведских старых дев, немецких вдов и вдовцов), притом что – чего греха таить – такими делами промышлял в этой деревеньке не он один.

Но радость Грациеллы была так безмерна, что ее – волей-неволей – приходилось разделять. Она развесила фотографии Лукино по всей кухне – над плитой, над раковиной, на внутренней стороне дверцы холодильника и даже на дереве, растущем за кухонным окном. Роман, естественно, препятствовал ее заботам обо мне: теперь на нее, как заведено в Сицилии, ложилась штопка жениховых носков, стирка (нагрузка нешуточная!), притом что она часами корпела над приданым – вышивала белье, прилаживала фату. Нередко на обед мне подавалась тарелка твердых как лед спагетти, на ужин – холодная яичница. А то и вовсе ничего; Грациелла вечно норовила уйти побыстрее: в сумерках она встречалась со своим возлюбленным на площади – они делали променад. И все же, оглядываясь назад, я не ставлю Грациелле в строку ее счастье: оно было прологом к самому страшному горю.

Как-то августовским вечером ее отцу (горячо любимому, при всем его пьянстве) был поднесен (американским туристом – кем же еще!) большой стакан неразбавленного джина с условием выпить зараз, отец осушил стакан – и его разбил паралич. А назавтра стряслась беда еще страшнее: Лукино, носившийся по деревенским дорогам на своей «веспе», задавил на повороте трехлетнюю девочку. Я отвез Лукино и Грациеллу на похороны; после похорон, по дороге домой, Лукино не проронил ни слезинки, Грациелла же стенала и рыдала так, будто у нее разрывалось сердце; я решил, что она оплакивает погибшую девочку. Но нет, она оплакивала себя, свою горемычную судьбу: Лукино, по всей вероятности, грозила тюрьма и – наверняка – колоссальные выплаты в возмещение ущерба, так что свадьба не состоится, не состоится еще долго (если состоится вообще).

Бедняга свалилась. Врач предписал ей постельный режим. Как-то я зашел проведать Грациеллу, узнать, как она себя чувствует. В надежде подбодрить болящую, я взял с собой Лолу. Вопреки моим ожиданиям, вид птицы поверг Грациеллу в ужас: у нее вырвался истошный вопль. Она сказала, что Лола – ведьма, сказала, что у Лолы malocchio, дурной глаз, и что эти две беды: удар, разбивший ее отца, и несчастный случай с Лукино – козни Лолы, кара за то, что она поймала ворону и обрезала ей крылья. Грациелла сказала: да, да, это так; дети и те знают, что в ворон вселяются черные, злые силы. И:

– В ваш дом я больше ни ногой.

Урезонить ее не удалось. Так же как и ни одну другую прислугу. Поскольку из россказней Грациеллы соткалась легенда, будто в моем доме тебя беспременно сглазят; будто не только у Лолы, но и у меня большой силы malocchio. Ничего страшнее в Сицилии о человеке сказать нельзя. Хуже того, от этого обвинения не защититься. Вначале я отшучивался, хотя ничего смешного в этой истории не находил. Встречные, столкнувшись со мной на улице, осеняли себя крестным знамением, а за моей спиной складывали пальцы, изображая бычью голову с рогами – магический знак, имеющий целью обезвредить мой злокозненный, наводящий порчу, оправленный рогом глаз.

Как-то я проснулся среди ночи и решил (с ходу) – надо убираться. Уехать до рассвета. Нелегкое решение: я прожил здесь два года, и меня не прельщала перспектива – вот так вдруг – стать бесприютным. Бесприютным с двумя здоровенными псами и не приученной к клетке чуднóй птицей. Тем не менее я набил машину вещами; выглядела она что твой рог изобилия на колесах: из окон торчали туфли, книги, удочки; упихнув в несколько толчков барахло, я ухитрился втиснуть псов. А вот для Лолы места не осталось. Ей пришлось примоститься на моем плече – устройство далеко не идеальное: Лола была пассажиром нервным, и стоило мне резко повернуть или крутануть машину, как она клекотала или испражнялась.

Через Мессинский пролив, через Калабрию мы двинулись к Неаполю, к Риму. Такое путешествие приятно воскресить в памяти: порой, в полудреме, передо мной проносятся его картины. Привал в калабрийских горах, неприветливое синее небо, козье стадо внизу, ласкающее слух слабое попискиванье пастушьей дудочки – и Лола, заглатывающая хлебные крошки, вымоченные в красном вине. Или мыс Палинуро, глухой, окаймленный лесом калабрийский берег, где, когда мы грелись под еще теплым октябрьским солнцем, из чащи выскочил кабан, по-видимому намереваясь на нас наброситься. Никто, кроме меня, не запаниковал – я бросился в море. Псы не отступили, не отступила и Лола, она хлопала крыльями, подбадривала псов хриплым карканьем; сообща они загнали кабана назад в лес. В тот же день к вечеру мы добрались до руин Пестума: лучезарный вечер, небо – точно еще одно море, месяц – точно корабль на якоре, качающийся в звездистой бухте, повсюду – куда ни глянь – блесткий от лунного света мрамор, разрушенные храмы давно прошедших времен. Мы спали на берегу, вплотную подступавшем к развалинам; вернее, спали они, Лола и псы. Меня изводили комары и мысли о конечности жизни.

Мы решили провести зиму в Риме, для начала сняли номер в гостинице (через пять дней администрация выставила нас, хотя гостиница была далеко не перворазрядная), затем квартиру в доме № 33 на виа Маргутта, узкой улочке, которую часто писали посредственные художники; славилась она тем, что ее населяли полчища бесхозных кошек – они ютились в заросших внутренних двориках и питались милостями выживших из ума старух, хрычовок, ежедневно обходивших кошачьи дебри, волоча за собой мешки с объедками.

Наша квартира располагалась на последнем этаже: чтобы добраться до нее, приходилось преодолеть шесть пролетов крутой темной лестницы. В ней было три комнаты и балкон. Снять эту квартиру меня побудил прежде всего балкон; после просторов, открывавшихся глазам с моей сицилийской террасы, балкон имел, несомненно, более чем скромный обзор, безмятежный и совершенный, как свет от камина: десяток блекло-рыжих, линяло-охряных римских крыш, десяток окон в доме напротив (за ними разворачивались сценки семейной жизни). Лоле полюбился балкон. Она практически не покидала его. Ей нравилось, взгромоздившись на край каменной балюстрады, наблюдать за течением жизни на мощенной булыжником улице: как старухи кормят маргуттских кошек; как бродячий музыкант, являвшийся что ни день, дудит на волынке до тех пор, пока жители, не в силах дольше терпеть этот шантаж, не швырнут ему монету; как статный точильщик ножей оповещает о своем приходе песней, исполненной баритоном, донельзя смахивающим на бычий рык (домохозяйки бежали к нему со всех ног!).

Когда солнце вставало, Лола принимала ванну на балконной балюстраде. Для омовений использовалась серебряная супница; резво плюхнувшись в супницу – вода в ней едва прикрывала дно, – Лола выскакивала и, словно сбрасывая с плеч хрустальный плащ, топорщила перья, затем в течение долгих, напоенных блаженством часов дремала на солнце, закинув голову, разинув клюв, смежив глаза. Эти картины действовали умиротворяюще.

По-видимому, так думал синьор Фиоли. Он садился у окна – оно выходило прямо на наш балкон – и не спускал с Лолы глаз, пока она не скрывалась из виду. Синьор Фиоли возбудил мое любопытство. Я разузнал, как его зовут и кое-что о его жизни. Ему стукнуло девяносто три года, на девяностом году он потерял дар речи: когда ему требовалось привлечь внимание семьи (овдовевшей внучки и пятерых взрослых правнуков), он звонил в небольшой колокольчик. Во всем остальном он, хоть и не покидал никогда своей спальни, обходился без посторонней помощи. Зрение у него было великолепное: он видел все, что проделывает Лола, и если она проделывала что-либо особо забавное или нелепое, его суровое, в высшей степени мужественное старческое лицо смягчала улыбка. Он был краснодеревщиком, основанная им мастерская еще функционировала на первом этаже дома, где он жил; трое из его правнуков работали там.

Как-то утром, за неделю до Рождества, – с тех пор, как Лола вошла в мою жизнь, прошел почти год – я налил в Лолину супницу минеральную воду (она предпочитала купаться в минеральной воде, и чем пузыристее, тем лучше), вынес супницу на балкон, помахал синьору Фиоли – тот, как обычно, сидел у окна, ожидая, когда Лола приступит к утреннему туалету, – затем ушел в комнату, сел за стол, принялся писать письма.

Вскоре до меня донесся призывный звон колокольчика синьора Фиоли: звук привычный, я слышал его по двадцать раз на дню, но никогда он не звучал подобно бешеному стуку смятенного сердца. Я пошел посмотреть, что стряслось, – и что же я увидел: на балюстраде нежилась разомлевшая солнцепоклонница Лола, а за ее спиной полз по-пластунски прокравшийся по крышам здоровенный рыжий котяра, и глаза его горели зеленым огнем.

Синьор Фиоли тряс колокольчик. Я заорал что есть мочи. Кот выпустил когти, прыгнул. Но Лола – едва ли не в последний миг, – видимо, почувствовала, что ей грозит опасность. Соскочила с балюстрады, упала в пустоту. Обманутый в своих ожиданиях кот, синьор Фиоли и я следили за ее диковинным спуском.

– Лола! Лети, Лола, лети!

Но хоть Лола и расправила крылья, двигаться они не двигались. Неспешно, величаво, словно за ее спиной открылся парашют, она планировала все ниже и ниже.

По улице в это время проезжал грузовичок. Сначала я испугался, что Лола приземлится перед ним: опасность достаточно серьезная. Однако случилось нечто куда худшее, более жуткое и пугающее. Лола опустилась на мешки, наваленные в кузове грузовика. И там и осталась. Грузовик же покатил дальше: завернул за угол и уехал с улицы Маргутта.

– Лола, вернись! Лола!

Я кинулся вдогонку, кубарем скатился с шести скользких каменных пролетов лестницы; грохнулся; ободрал колени; потерял очки (они слетели с носа и разбились о стену). Выбравшись на улицу, я бросился к повороту, за которым скрылась машина. Вдали сквозь заволокшую глаза пелену – слезы боли в придачу к близорукости – я различил, что грузовичок остановился на красный свет. Но до того, как я до него добежал, задолго до того – красный свет потух, и грузовичок, уносящий Лолу, навеки увозящий ее от меня, влился в поток машин, бурлящий на площади Испании.

С тех пор как кот прыгнул, не прошло и пяти минут. Однако на то, чтобы проделать путь назад, подняться в квартиру, подобрать и спрятать разбитые очки, у меня ушел целый час. И все это время синьор Фиоли сидел у окна, ждал – на лице его было написано горестное недоумение. Увидев, что я вернулся, он позвонил в колокольчик, призывая меня выйти на балкон.

Я сказал ему:

– Она мнила себя не птицей.

Он наморщил лоб.

– Собакой.

Он еще сильнее наморщил лоб.

– Она сгинула.

Это он понял. И склонил голову. Склонил голову и я.

Джейн Боулз

(1966)

Прошло, наверное, шесть или семь лет с тех пор, как я в последний раз видел современную легенду по имени Джейн Боулз; и за все это время до меня не доходило никаких известий о ней – по крайней мере, от нее самой. Но я уверен: она ничуть не изменилась, что подтверждают те, кто недавно побывал в Северной Африке и беседовал с ней, сидя в каком-нибудь сумрачном кафе в касбе. Джейн более или менее все та же: с похожей на бутон георгина копной коротко стриженных вьющихся волос, со вздернутым носиком, с сияющими шаловливым блеском, немного безумными глазами и очень необычным голосом (хрипловатым сопрано), и та же мальчишеская манера одеваться, фигурка школьницы и чуть прихрамывающая походка. Мы познакомились больше двадцати лет назад, и тогда она производила впечатление вечного мальчика-подростка, обладая необычайной привлекательностью, свойственной только юности, но при этом по ее жилам бежала не кровь, а жидкость куда холоднее, и Джейн была наделена острым умом, той эксцентричной мудростью, которой не мог бы похвастаться никакой ребенок, будь он хоть самый одаренный вундеркинд.

Когда я впервые встретил миссис Боулз (в 1944 или в 1945 году), она уже пользовалась известностью в определенных кругах: хотя ей в ту пору было чуть за двадцать, она опубликовала своеобычный и многими замеченный роман «Две серьезные дамы»; потом вышла за талантливого композитора и писателя Пола Боулза и вместе с мужем поселилась в гламурном пансионе, устроенном в Бруклин-Хайтс покойным Джорджем Дэвисом. Их соседями по пансиону были Ричард и Эллен Райт, Уистан Хью Оден, Бенджамин Бриттен, Оливер Смит, Карсон Маккаллерс, Джипси Роуз Ли и (насколько я помню) дрессировщик шимпанзе, живший там вместе с одной из звезд своего обезьяньего шоу. Словом, та еще была компания! Но миссис Боулз, благодаря своему таланту и связанным с ним даром к оригинальным прозрениям и по причине характерного для нее удивительного сочетания откровенности игривого щенка и утонченности капризной кошки, даже в такой мощной труппе неизменно оставалась блистательной примой.

Джейн Боулз – многоопытный полиглот, она безукоризненно владеет французским, испанским и арабским, – вот почему, вероятно, диалоги в ее рассказах звучат, по крайней мере для моих ушей, словно английские переводы с какой-то восхитительной смеси иных наречий. Более того, миссис Боулз – самоучка, и знание языков – результат ее кочевой жизни: из Нью-Йорка она отправилась в Европу и изъездила ее вдоль и поперек, потом, спасаясь от надвигающейся войны, отправилась в Центральную Америку и в Мексику, а потом недолго блистала в теперь уже историческом ансамбле в Бруклин-Хайтс. С 1947 года она практически постоянно живет за границей: в Париже и на Цейлоне, но главным образом в Танжере, – в сущности, Джейн и Пола Боулз теперь можно назвать настоящими танжерцами, настолько сильно они привязались к этому морскому порту с белыми домиками, тенистыми двориками и крутыми улочками. Танжер состоит из двух несочетаемых частей: одна – скучный современный район, застроенный офисными зданиями и угрюмыми жилыми высотками, а другая – холмистая касба, опутанная лабиринтом средневековых улочек, тупиков и пропитанных ароматами кифа и мяты площадей, откуда рукой подать до порта, с его гомонящими толпами моряков и воплями пароходных гудков. Боулзы обосновались в обеих частях: у них стерильная комфортабельная квартира в современном квартале и еще есть пристанище в самом сердце нищего арабского района – глинобитный дом, возможно, самое крошечное в городе жилище: потолки там такие низкие, что из комнаты в комнату приходится пробираться буквально на четвереньках, сами же комнаты напоминают серию очаровательных почтовых открыток с репродукциями картин Вюйяра[100] – повсюду мавританские подушки, рассыпанные по коврам с мавританскими орнаментами; все комнатки уютные и аккуратные, как малиновый торт, освещенные диковинными светильниками и дневным светом, проникающим через окна, из которых открывается вид на высокое небо над морем, на минареты и корабли, на чистенькие синие крыши соседних домов, что ступенями призрачной лестницы спускаются к крикливой набережной. По крайней мере, таким мне запомнился этот дом после моего единственного визита к ним однажды на закате, дай бог памяти, пятнадцать лет назад.

Строчка из Эдит Ситуэлл: «Джейн, Джейн, утренний свет снова скользит в щелочку…» Это из стихотворения, которое мне всегда нравилось, хотя я, как часто бывает с творчеством этой поэтессы, совершенно не понимаю его смысла. Если только «утренний свет» не метафорический образ памяти (?). Мои же приятные воспоминания о Джейн Боулз связаны с нашим месячным соседством в мило-убогом отельчике на рю дю Бак морозной парижской зимой в январе 1951 года. Многие вечера я просиживал в уютном номере Джейн (помню, там было полно книг, рукописей, продуктов, а под ногами юлой вертелся белый щенок-пекинес, приобретенный ею у испанского матроса); долгими вечерами мы слушали патефон, пили теплый яблочный бренди, а Джейн стряпала на электроплитке изумительное густое жаркое: о да, она прекрасно готовит и любит поесть, как можно понять из ее рассказов, изобилующих описаниями трапез и блюд. Стряпня – один из ее дополнительных талантов, а еще она пугающе точный имитатор и умеет с ностальгическим восхищением воспроизводить голоса любимых певиц – Хелен Морган, например, или своей близкой подруги Либби Холман. Много лет спустя я написал рассказ «Средь дорожек, ведущих в Эдем», в котором, сам того не осознавая, наделил героиню некоторыми чертами Джейн Боулз: едва заметной хромотой, очками и блестящим даром имитировать чужие голоса. («Мэри выждала, словно прослушав вступление, и…

– Не покидай меня, нет, не надо, здесь ты – в окошке свет. Все так хорошо, когда ты рядом, все плохо, когда тебя нет.

Мистер Белли был поражен, потому что услышал тот самый голос – голос Хелен Морган, та же чувственная мягкость, изысканность, та же нежная вибрация на высоких нотах. Но это было не подражание, казалось, так звучал собственный голос Мэри О’Мигэн, обнаруживая ее подлинную тайную сущность»[101].)

Я вовсе не имел в виду миссис Боулз, когда придумывал Мэри О’Мигэн – персонаж, на нее никоим образом не похожий, но в том и заключается сила того незабываемого впечатления, которое всегда производила на меня Джейн, что какая-то ее частица должна была проявиться таким вот образом. В ту зиму Джейн сочиняла «В летнем домике» – пьесу, которая позднее была талантливо поставлена в Нью-Йорке.

Я не большой любитель театра: не могу высидеть до конца спектакля; тем не менее я ходил на постановку «В летнем доме» трижды, и вовсе не из чувства симпатии к автору, но потому, что это образчик едкого остроумия, с мощным непривычным привкусом нового освежающе-горьковатого напитка – тех самых свойств, благодаря которым мое внимание когда-то привлек ее роман «Две серьезные дамы».

Моя единственная претензия к миссис Боулз в том, что ее творчество страдает недостатком не качества, а количества. В этом томе собрано все, что она, так сказать, может выставить на книжной полке. И сколь бы мы ни были за это благодарны, остается пожелать, чтобы она писала еще. Однажды, обсуждая коллегу, владевшего куда более бойким пером, чем каждый из нас, Джейн заметила: «Но ему-то легко. Ему надо просто повертеть рукой. Просто повертеть рукой». На самом деле писать никогда не просто; на тот случай, если кто-то не знает, это тяжелейший труд, и для Джейн, я уверен, это тяжесть на грани физической боли. А как же иначе? Ведь и свой язык, и свои сюжеты она ищет на торных тропах и в зыбких каменоломнях: никогда не сбывающиеся отношения между персонажами, интеллектуальный и физический дискомфорт, в который она их погружает и который заставляет ощутить сполна; у нее если комната – то пыточная, если городской пейзаж – то порождение неоновой тоски. И все же, хотя ее мировоззрению присущ трагический взгляд на жизнь, Джейн Боулз – очень смешной писатель, она даже в каком-то смысле юморист, но, между прочим, юмор у нее вовсе не черный. Черная комедия, как именуют этот жанр его исполнители, предъявляет нам, в самых успешных его проявлениях, лишь милую фикцию, лишенную какого бы то ни было сочувствия. Тонкое постижение эксцентричности и разобщенности людей, столь характерное для прозы Джейн Боулз, требует от нас дать высокую оценку ее мастерству.

Экстремальная магия

(1967)

Август 1966 года. Плыву на яхте «Тритона». Вместе со мной: Джанни и Марелла Аньелли (наши хозяева), Сташ и Ли Радзивилл, Лучана Пиньятелли, Эрик Нильсен, Сандро Дурсо, Адольфо Караччьоло, его дочь Аллегра и его племянник Карло. Семь итальянцев, один датчанин, один поляк и двое американцев (Ли и я). Гм…

Пункт отправления: Бриндизи. Этакий сексуальный морской порт на итальянской Адриатике. Пункт назначения: острова и побережье Югославии; двадцатидневный круиз закончится в Венеции.

Сейчас одиннадцать вечера, мы надеялись отплыть в полночь, но наш капитан, весьма строгий господин из Германии, жалуется на поднявшийся ветер и считает, что рисковать не стоит и отплывать надо не раньше чем завтра до рассвета. Ну и ладно! С борта яхты видны огни кафе на набережной и доносятся звуки фортепьяно, африканские и норвежские моряки придирчиво осматривают симпатичных шлюшек, помахивающих сумочками (одна из них очень бойкая девица с волосами цвета жгучего перца).

Вздох. Стон. О боже, только бы удержаться за стенку! Ну ползи же, ползи, боже ты мой, ну давай же! Ради бога! Не торопись, только не торопись, раз ступенька, два ступенька… Да, я выползаю из своей каюты (где зеленые волны бьются о стекло иллюминатора), буквально ползу наверх, к вожделенному убежищу – в салон.

«Тритона» – роскошная яхта, выстроенная по образцу плоскодонного греческого шлюпа. Она принадлежит графу Тео Росси, который сдал ее в аренду супругам Аньелли для нашего круиза; здешняя обстановка напоминает квартиру коллекционера произведений искусства, обладающего изысканным чувством юмора. Салон представляет собой оранжерею с цветущими растениями; огромное полотно Рубенса занимает всю стену над стоящими рядком кушетками, обитыми коричневым бархатом.

Но этим утром, в первый же день нашего путешествия, когда нас застиг небольшой шторм между Италией и Югославией, в салоне, куда я наконец-то вполз, царит полный разгром. Телевизор перевернут, бутылки из бара катаются по полу. Повсюду валяются тела, словно растерзанные трупы после стремительного набега индейцев. Одно из самых великолепных тел – это Ли (Радзивилл). Когда я проползаю мимо нее, она приоткрывает глаз, мутный от морской болезни, и трагическим шепотом произносит:

– А, это ты. Который час?

– Девять. Около того.

Стон.

– Только девять? И это будет продолжаться весь день! Ну почему я не послушалась Сташа. Он предупреждал, что нам не стоит плыть. Как ты себя чувствуешь?

– Надеюсь, жить буду.

– Выглядишь ужасно. Весь желтый. Ты выпил таблетку? Должна помочь. Немного.

Эрик Нильсен, лежа вниз лицом и как-то завалившись набок, словно ему всадили в спину топор, говорит:

– Заткнитесь! Мне хуже, чем вам!

– Беда с этими таблетками, – продолжает Ли. – После них ужасно пить хочется. Просто умираешь от жажды. Но если выпить воды, будет мутить еще больше!

Это верно – в чем я убедился, проглотив две таблетки. Жажда – еще слабо сказано: состояние было как у пленника, пробывшего в Сахаре полгода или больше.

Стюард приготовил завтрак-буфет, но никто к нему не притронулся – пока наконец не появилась Лучана (Пиньятелли). Прелестная Лучана – сама безмятежность: ее брючки безукоризненно отглажены, каждая прядь золотистых волос безукоризненно уложена, а ее лицо, в особенности глаза, – просто триумф искусства макияжа.

– Ох, Лучана, – глухо произносит Ли скорбным голосом, – и как тебе это удается?

Лучана, намазывая тост маслом, а сверху абрикосовым джемом, отзывается:

– Что удается, дорогая?

– Так сделать лицо. Меня всю трясет – я помаду не могу удержать в пальцах. А если бы я попыталась наложить тени на веки и выписать все эти тонюсенькие линии, то просто выколола бы себе глаза.

– Трясет? – переспрашивает Лучана, хрустя тостом. – А, ясно. Тебе неприятно, что яхту болтает. Но ведь болтает не так ужасно, правда?

Вмешивается Эрик:

– Замолчи, девушка. Я сто раз плавал в море, но ни разу не страдал морской болезнью.

Лучана пожимает плечами:

– Как угодно. – Потом она зовет стюарда, который враскачку входит в салон. – Сварите мне, пожалуйста, яйцо!

Ли стонет:

– Боже, Лучана. Ну как ты можешь?

Ближе к вечеру того же дня, когда «Тритона» приблизилась к каменистым берегам Черногории, море успокоилось. Все мы, чувствуя себя намного лучше, высыпали на палубу и стали всматриваться в хрустально-зеленые воды за бортом. Внезапно трое моряков на корме начинают орать и жестикулировать: в погоню за нашей яхтой устремился огромный дельфин.

Дельфин выпрыгнул из воды, сделав в воздухе изящный кульбит, и игриво нырнул, его прыжок – точно материализовавшийся хохот; потом он снова выпрыгнул – и после этого окончательно исчез в морской пучине. Тогда моряки, перегнувшись через борт, начали насвистывать на разные лады – их странный мелодичный свист похож на песню ундины: по поверьям моряков, этот свист должен заставить морское животное вернуться. И оно возвращается! И вновь воспаряет над морской гладью в венке из искрящихся брызг.

Дельфин направил нашу яхту вдоль берега к пещере, а затем повернул обратно, к привычному глубоководью, и уплыл в открытое море, уже потемневшее под покровом сумерек.

Вдали мерцают огоньки деревеньки; но только Джанни (Аньелли), этот неугомонный искатель приключений, хочет высадиться на берег. У остальных пассажиров возобладал здравый смысл. В любом случае я привык давать другим возможность отправляться на утомительный осмотр достопримечательностей: мне никогда не доставляло удовольствия обременять себя посещением церквей и прочих памятников старины. Я предпочитаю людей, ресторанчики и содержимое магазинных витрин. К несчастью, Югославия, притом что она счастливо отличается от большинства социалистических стран, тем не менее поражена той же самой tristesse[102], объята той же атмосферой бескрайней пустоты, которая начинается сразу по ту сторону Берлинской стены, где, стоит тебе туда угодить, некуда пойти и нечем заняться.

Как оно обычно бывает в этих странах, магазинные полки завалены товаром, но тебе и в голову не придет что-нибудь купить, даже в качестве сувенира для злобной мачехи. Иногда встречаются уличные торговцы, продающие довольно симпатичные коврики местного производства, а если ты любитель ликеров, то лучший в мире мараскин, поистине шедевр искусства дистилляции, производится именно в Югославии. В остальном же – полный ноль, просто ад для шопоголика.

И о здешних ресторанах слова доброго не скажешь: как и в России, сервис тут крайне ненавязчивый, а блюда – суровое испытание на прочность желудка. Ужин в лучшем ресторане Дубровника – так себе удовольствие. Но что при этом удивительно – на крестьянских базарах огромный выбор продуктов. В больших приморских городах, скажем в Сплите, рынки похожи на необъятные лоскутные одеяла с яркими узорами, выложенными из помидоров и персиков, охапок роз и гор мыла, солений и свиных окороков и разделанных туш, свисающих на крюках. И над всем этим, то есть над всем буквально, роится зудящая туча ос. Эти осы словно эмблема политического режима, незримая угроза – они редко жалят, но от них никуда не деться, потому что они являются непременной деталью югославского пейзажа, частью здешней атмосферы, от которой нет спасения даже на борту «Тритоны», где во время нашего обеда на палубе танцующие осы висят желтой дымкой над вином и дынями.

Вчера нам подали на обед довольно необычные дыни – с толстой полосатой кожурой и пористой сочной мякотью, как у канталуп. Марелла воскликнула: «Просто divino![103] Интересно, откуда дыни?» И миленькая принцесса Пиньятелли, которая почти все наше путешествие проводит за чтением книги под названием «Любители сорить деньгами» (автор – Люциус Биб), делает стойку и переспрашивает: «Меллоны?[104] Меллоны – из Питтсбурга!»

– Недели вполне достаточно. А уж десять дней – абсолютный максимум, – замечает Сташ (Радзивилл), имея в виду тот отрезок времени, который он считает для себя возможным посвятить яхтенному круизу; явно большинство из тех, кто еще способен вынести свое суждение, разделяют его мнение: десять дней – это предел, вне зависимости от приятной компании или восхитительных пейзажей. Но я с ними не согласен. На мой взгляд, чем дольше длится круиз, тем больше он опьяняет – это странный дрейф между явью и сном, это наркотик, в котором смешаны солнце, движение и проплывающие мимо пейзажи и который одновременно будоражит и убаюкивает дух, удерживая его в состоянии чуткой полудремы.

Кроме того, мне нравится распорядок дня на «Тритоне». Утренние часы мы проводим на берегу, в портовых городах или островных деревушках; около полудня наша компания, группками по двое или по трое, возвращается на борт, а затем мы садимся на моторки и снова уплываем к уединенным бухточкам и пляжам, где можно часок поплавать. Когда все опять в сборе, мы располагаемся на верхней палубе под палящим солнцем – кто выпить стаканчик, а кто позаниматься физкультурой под руководством Лучаны («Моя фигура улучшилась на семьдесят процентов с тех пор, как я занялась тяжелой атлетикой»). Потом обед (итальянский шеф-повар, масса всевозможных вариаций на тему пасты, набираю по полфунта в день, ну и черт с ним!). Как только мы приступаем к обеду, яхта поднимает паруса; всю вторую половину дня мы плывем к следующему порту, куда обычно прибываем на закате.

Вчера, покинув ленивый покой узкой бухты, напоминающей норвежский фьорд, мы отправились на двух моторках обследовать изумительную акваторию скалистого островка. Там-то мы и наткнулись на того неприятного рыбака.

Это был рослый симпатичный мужчина, коричневый от загара, в одних джинсах, закатанных до колен; не молодой – но моложавый в свои пятьдесят. Его крепкая лодчонка стояла на якоре как раз в бухточке, где мы намеревались поплавать. Он и его команда – трое рыбаков куда мельче своего капитана – разводили на берегу костер под большим железным котелком. Капитан, сжимая в руке секач, нарезал выловленную рыбу крупными кусками и бросал их в котелок.

Эрик предложил купить у них рыбы, и мы отправились вплавь к берегу, а потом Эрик и я направились к рыбакам договориться о покупке. Ни один из них и ухом не повел при нашем приближении. Они, точно опасаясь чего-то, притворились, будто не замечают нас. Наконец Эрик обратился к ним по-итальянски, который многие югославские моряки понимают: он поздравил их с богатым уловом и, указав на большую зубатку, поинтересовался о цене. Мрачный капитан ехидно хмыкнул и отрезал: «Триста долларов». Причем по-английски.

Тут подоспела Марелла:

– Он думает, что мы американцы. Вот почему он такой грубый. – Она обратилась к капитану, который невозмутимо продолжал нарезать рыбу: – Я – итальянка.

На что тот ответил по-итальянски:

– Итальянцы тоже не подарок! Чего ради, – вдруг заорал он, тыча пальцем в котелок, где аппетитно тушились куски рыбы, – вы приперлись сюда и таращитесь на нашу еду? Мы что, таращимся на вашу еду? – Он мотнул головой в сторону нашей яхты, скользящей по чистейшей лазури моря. – Мы разве поднимаемся на ваш роскошный корабль и заглядываем вам в рот?

– Ну, – заметила Марелла, когда мы ретировались, – его можно понять. В чем-то этот дядька прав.

– Лично я считаю, – возразил Эрик, – что на него надо пожаловаться в Бюро по туризму.

Ну что нового можно сказать про Дубровник? Он похож на кусок Венеции, лишенной каналов и цвета: серый средневековый итальянский город без итальянской живости. Осенью и зимой, благодаря обезлюдевшим улицам, он, должно быть, особенно впечатляет; но сейчас город кишит экскурсантами-отпускниками, заполонившими все тротуары. И для этих отпускников здешнее правительство организовало на удивление бурную ночную жизнь, которая отличается от всего, что ваш покорный слуга видел в других так называемых коммунистических странах (а их, за исключением Китая с Албанией, я посетил немало).

В ночных клубах на склонах гор, откуда открываются изумительные виды на море, веселье длится до утра; в частности, в одном заведении под открытым небом, рядом с самым настоящим казино, дают представление, напоминающие эротические пляски в докастровской Гаване. И представьте себе: звездой этого шоу оказался не кто иной, как легендарный кубинец старых времен – Супермен.

Тем, кто еще помнит гаванского Супермена, будет интересно узнать, что его номер, который некогда включал в себя неистовый половой акт на ярко освещенной сцене, изменился: теперь Супермен является мужской половиной танцевального дуэта. С партнершей они извиваются под грохот барабанов-бонго, постепенно раздевая друг друга, и вот уже Супермен, почти совершенно голый, изготовился перейти к той стадии представления, которая некогда принесла ему славу, – но тут номер завершается. Все это выглядит просто смешно, хотя, по-моему, аудитории так не кажется: реакция обомлевших зрителей сродни умопомрачению прыщавых подростков, попавших на показ Энн Корио[105].

Покинув зону теплого и влажного южного климата, мы идем на дизеле к северу, где воздух, хотя еще только поздний август, уже пронизан послесентябрьским холодком. Такое впечатление, что сверху опустился холодный хрустальный шар и всосал в себя, обдав зябким дуновением, и изумрудное море, и небо, и густо зеленеющие берега: пропала унылая серость каменистого черногорского пейзажа, с его субтропической бледностью, и теперь с каждым днем чем дальше на север мы продвигаемся, тем все более живописной становится земля; появились рощи, и поля диких цветов, и виноградники, и пастухи с их нехитрой трапезой у самой кромки Адриатики.

Я охвачен какой-то экстремальной магией, предвкушаемым счастьем – как всегда происходит, когда я ощущаю приближение осени, потому что осень кажется мне не финишем, но стартом, настоящим началом нового периода жизни.

А наше путешествие завершилось в дымке венецианского вечера. Сквозь висящий над морем туман, смазавший огни на площади Сан-Марко, под скорбный звон буев, вызванивающих предупреждения о мелководье, «Тритона» вошла в печальнейший и красивейший из городов мира и бросила якорь напротив собора Санта-Мария делла Салюте.

Настроение на борту не сказать что печальное; моряки, многие из которых венецианцы, насвистывают и весело покрикивают, закрепляя швартовы и спуская шлюпки. В салоне Эрик и Аллегра танцуют под патефон. А я, укрывшись под покровом темноты на верхней палубе, наслаждаюсь моментом – меня радует приятная прохлада, и мерцание масляных фонарей, и мысль о предстоящем визите в бар «У Гарри».

Весь день я морил себя голодом только для того, чтобы… О, какая же это радость шагнуть из ночи в гомонящее тепло бара «У Гарри» и запить сэндвичи с креветками бокалом ледяного мартини – или тремя!

Призраки в солнечном свете

Съемки фильма «Хладнокровное убийство»

(1967)

Жарким полднем в конце марта в здании суда на высоких пшеничных равнинах западного Канзаса Ричард Брукс обернулся ко мне между съемочными дублями и довольно укоризненно спросил: «Над чем вы смеетесь?»

– Да так, ни над чем, – сказал я, но если честно, я просто вспомнил вопрос, который мне когда-то задал Перри Смит, один из двух убийц, суд над которыми мы здесь повторно воспроизводили.

С момента его ареста прошло тогда всего несколько дней, и вопрос, который он мне задал, звучал так: «Там были представители кинематографа?» Интересно, что бы он подумал об этой сцене: софиты, установленные в зале, где проходил суд над ним и Ричардом Хикоком, скамья присяжных, и на ней – те самые люди, которые вынесли им приговор, мурлычущие генераторы, треск камеры, техники, перешептываясь, топчутся среди толстых катушек электрического кабеля.

Наш первый разговор с Перри Смитом состоялся в начале января 1960 года. Это был холодный день, искрящийся как сосулька; мы со Смитом беседовали в офисе шерифа, в комнате, где ветра прерии наваливались на окна, высасывали стекла и трясли рамы. Я и сам довольно заметно трясся, потому что уже больше месяца работал над книгой «Хладнокровное убийство», и если бы мне не удалось установить контакт с этим молодым полуирландцем-полуиндейцем, я был бы вынужден отказаться от своего проекта. Адвокат, назначенный судом, убедил Смита со мной поговорить, но скоро стало понятно: Смит жалеет о том, что дал согласие. Он держался отстраненно, подозрительно, он замкнуто прикрывал глаза; потребовались годы, сотни писем и бесед, прежде чем я до конца проник за эту маску. Тогда же его не интересовало ничего из того, что я говорил. Он довольно высокомерно начал выяснять, какие у меня верительные грамоты. Что за книги я пишу и как они называются? Хм, сказал он, после того как я перед ним отчитался, он никогда не слышал ни обо мне, ни о моих книгах; но, может быть, я написал чего-нибудь для кино? Да, один раз: «Посрами дьявола». Сонные глаза чуть оживились. «Вот как? Это я помню. Смотрел его потому, что там играет Хэмфри Богарт. А вы, э… знакомы с Богартом лично?» Когда я ответил, что Богарт мой близкий друг, он улыбнулся взволнованной, хрупкой улыбкой, которую я вскоре очень хорошо узнал. «Богарт, – произнес он так тихо, что голос его на фоне ветра за окном едва можно было расслышать. – Вот это актер! У меня он самый любимый. Я „Сокровище Сьерра-Мадре“ смотрел просто не знаю сколько раз. Мне этот фильм нравится еще и из-за того старика – Уолтер Хьюстон, кажется? Который играл сумасшедшего старателя. Вылитый мой папаша Текс Смит. Один в один. Так меня это поразило – ничего не могу с собой поделать». Потом он сказал: «Вы были тут вчера вечером? Когда нас привезли?»

Он имел в виду вечер накануне съемок, когда двоих убийц в наручниках в сопровождении целого полка полицейских привезли из Лас-Вегаса, где они были арестованы, для того чтобы судить в суде округа Финней, который находится в Гарден-Сити, штат Канзас. Сотни людей несколько часов прождали в темноте и на холоде, чтобы увидеть их хотя бы мельком; толпа, заполнившая площадь, почти благоговейно затихла при их появлении. Съехались представители прессы со всего Запада и Среднего Запада; было также несколько телевизионных групп.

Я сказал – да, я там был – и даже заработал легкую пневмонию, чем могу доказать, что не вру. Он выразил мне сочувствие: «С пневмонией шутки плохи. Но скажите мне – я так испугался, что ничего не разобрал. Когда я увидел толпу, я подумал, господи Исусе, эти люди разорвут нас на кусочки. Какой, к чертям, государственный палач. Они повесят нас прямо на месте. Что, вероятно, было бы не самой плохой идеей. Я имею в виду – для чего проходить весь этот процесс? Суд и все прочее? Это же просто фарс. Все равно в конце концов эти деревенские невежи нас повесят». Он пожевал губу; на лице его появилось выражение какой-то застенчивой робости – как у ребенка, ковыряющего носком ботинка землю. «Я хотел бы узнать, там были представители кинематографа?»

В этом был весь Перри – в жалких лингвистических претензиях (осторожное козыряние словами типа «кинематограф») и в тщеславии, которое вынуждало его приветствовать признание любого вида, независимо от его природы. Он пытался это скрывать, подавлять в себе, однако был несомненно рад, когда я сообщил ему, что это событие действительно было заснято на кинопленку.

Теперь, семь лет спустя, я тихонько смеялся при этом воспоминании, но не стал отвечать на вопрос Брукса, потому что молодые люди, исполнявшие роли Перри и Дика, стояли поблизости, а я в их присутствии чувствовал себя крайне неловко. Они меня смущали. Я видел фотографии Роберта Блейка (Перри) и Скотта Уилсона (Дик) прежде, чем их утвердили на роли. Но познакомился с ними только в Канзасе, когда приехал на съемки. И встреча с ними, необходимость видеть их изо дня в день явилась для меня таким испытанием, которое мне совсем не хочется проходить еще раз. Это не имеет никакого отношения к моей реакции лично на них как на индивидуумов: оба они глубоко чувствующие, по-настоящему одаренные люди. Просто, несмотря на очевидное физическое сходство с прототипами, их фотографии не подготовили меня к гипнотической силе действительности.

Особенно Роберт Блейк. Увидев его в первый раз, я подумал, что при свете дня вижу призрак с гладкими волосами и сонным взглядом. Я не мог представить себе, что это человек, притворяющийся Перри, – он был Перри – и ощущения, которые я испытал при этой мысли, были похожи на ощущения человека, в свободном падении летящего в кабине лифта. Те же знакомые глаза на знакомом лице изучали меня, словно незнакомца. Было такое чувство, как будто Перри воскрес, но страдает от амнезии и совершенно меня не помнит. Потрясение, разочарование, беспомощность – эти эмоции вкупе с надвигающимся гриппом заставили меня поехать домой, в мотель «Хлебный край» в предместьях Гарден-Сити. В этом мотеле я часто останавливался в течение нескольких лет, пока шла работа над «Хладнокровным убийством». Воспоминания о тех годах, об одиночестве бесконечных зимних ночей и кашле несчастных коммивояжеров в соседних номерax захватили меня подобно внезапному канзасскому циклону и бросили в кровать.

Выдержка из моего ежедневника: «Сейчас, после того как я меньше чем за тридцать минут выпил пинту скотча, немного полегчало. Утром проснулся в жару, с включенным телевизором и совершенно не мог понять, где я и почему. Все кажется нереальным или слишком реальным, как обычно воспринимается отраженная действительность. Вызвал доктора Максфилда, он сделал мне укол и назначил лечение. Но корень зла кроется в моем мозгу».

Фраза насчет «отраженной действительности» вполне ясна, но, вероятно, я должен растолковать свое понимание этого явления. Отраженная действительность – сущность действительности, преувеличенная правда. Когда был маленьким, я придумал такую игру. Я, например, разглядывал пейзаж: деревья, облака и пасущиеся на травке лошади; потом выбирал какую-нибудь одну деталь – скажем, колышущуюся под ветерком траву – и руками делал для нее «рамку». Теперь эта деталь становилась сущностью пейзажа и охватывала, в уменьшенном виде, истинную атмосферу картины, слишком обширной для того, чтобы быть охваченной иными средствами. Или, если я попадал в незнакомую комнату и хотел понять ее и характер ее обитателей, я переводил взгляд с предмета на предмет, пока глаз мой не натыкался на что-нибудь такое – столб света, ветхое фортепьяно, узор на коврике, – что, на мой взгляд, содержало в себе тайну этого места. Искусство заключалось в том, чтобы отобрать детали, либо воображаемые, либо, как в «Хладнокровном убийстве», дистиллированные из действительности. Так было с книгой, так же было и с фильмом – за тем исключением, что я свои детали выбирал из жизни, а Брукс дистиллировал их из моей книги: действительность, дважды пропущенная через сознание и оттого лишь более истинная.

Как только книга была выпущена, многие продюсеры и режиссеры выразили желание снять по ней фильм. На самом же деле к тому времени я уже решил, что если фильм будет когда-нибудь снят, то в роли посредника между книгой и экраном я хотел бы видеть режиссера Ричарда Брукса. Помимо того, что я давно питал уважение к его профессионализму художника, он был единственным режиссером, который согласился с моей собственной концепцией того, как должна быть экранизирована книга, и был готов рискнуть. Это был единственный человек, который полностью был готов принять два важных пункта: я хотел, чтобы фильм был черно-белый, и еще я хотел, чтобы в нем снимались не известные широкой публике актеры – то есть те, у кого нет «имиджа». Хотя у нас с Бруксом разное восприятие, мы хотели, чтобы фильм дублировал действительность, чтобы актеры были максимально похожи на свои прототипы и чтобы фильм снимался там, где происходило дело в реальности: в доме убитых Клаттеров; в тех многочисленных канзасских лавочках, где Перри и Дик покупали веревку и пластырь для того, чтобы связать жертв и заклеить им рты; в том самом здании суда; в тюрьме, на бензозаправочных станциях, в гостиничных номерах, на шоссе и городских улицах – везде, где они побывали во время и после преступления. Это была сложная процедура, но единственно возможная для того, чтобы избавиться почти от всех элементов фантазии и чтобы действительность могла достичь должного уровня отражения.

Особенно остро я почувствовал это, когда мы с Бруксом вошли в дом Клаттеров во время подготовки к съемкам сцен самого убийства. Вновь выписки из дневника: «Целый день провел на ферме Клаттеров. Любопытное ощущение – снова оказаться в доме, где я так часто бывал, и при столь полной тишине: тихий дом, простые комнаты, деревянные полы, которые скрипят при каждом шаге, окна, выходящие на прерии и золотистые от пшеницы поля. После убийства там никто так и не жил. Ферма была куплена техасцем, и сын его иногда останавливался в доме. Конечно, дом не пришел в упадок; однако он казался заброшенным, словно огородное пугало, которому некого пугать. Нынешний владелец разрешил Бруксу снимать в доме. Значительная часть прежней мебели все еще была не распродана, и главный помощник Брукса, Том Шау, проделал невероятно кропотливую работу, отслеживая и возвращая недостающие предметы обстановки. Комнаты выглядели точь-в-точь как тогда, когда я осматривал их в декабре 1959 года – то есть вскоре после того, как было обнаружено преступление. Стетсон мистера Клаттера висел на вешалке для шляп. На фортепьяно стояли раскрытые ноты Нэнси. Очки ее брата лежали на бюро, и линзы отбрасывали солнечные зайчики.

Но в „рамку“ я заключил именно жалюзи. Жалюзи, закрывавшие окна в кабинете мистера Клаттера – комнате, через которую убийцы проникли в дом. Войдя туда, Дик раздвинул полоски и поглядел, не увидел ли их в лунном свете какой-нибудь свидетель; и перед уходом из дома, после грохота выстрелов, глаза Дика сквозь полоски жалюзи изучали ландшафт, а сердце его колотилось от страха, что четыре ружейных выстрела могли разбудить сельскую глушь. И теперь актер, исполняющий роль Дика и так странно похожий на Дика, должен был повторить эти действия. Прошло восемь лет, семья Клаттеров погибла, и Дик тоже мертв, но жалюзи существуют по-прежнему, все еще висят на тех же самых окнах. Таким образом действительность через какой-то объект продлевает себя в искусстве; и именно это особенно важно в фильме, ради этого он и снимается: действительность и искусство должны переплестись так, чтобы невозможно было провести между ними черту».

«Почти вся сцена убийства снимается в полной темноте, если не считать света софитов. Так еще никто не снимал, потому что обычно софиты не могут создать достаточно мощное освещение, чтобы можно было обойтись без дополнительных источников света. Специально для нас техники придумали софиты, работающие на специальных батареях, испускающие плотные столбы белого света, – и когда лучи блуждают в темноте, пересекаясь и встречаясь, выглядит это весьма эффектно».

«Внимательность Брукса к деталям иногда доходит просто до смешного. Сегодня он заметил, что в перерыве между съемками кто-то из съемочной группы курил в доме Клаттеров. Вдруг он хлопнул в ладоши и крикнул: „Эй! А ну прекратите! Мистер Клаттер никогда не позволял курить в своем доме, так что я тоже не позволю“».

Тогда, сломленный гриппом и напряжением от того, что вновь воскресил в памяти печальные события, я оставил Брукса и его компанию, чтобы они могли спокойно работать без моего пристального надзора. Никакой режиссер не выдержит, если автор сценария будет стоять у него над душой и заглядывать через плечо. Хотя мы были единодушны, я понимал, что мое присутствие всех нервирует, в том числе и меня самого. Брукс был только рад, что я ушел.

Вернувшись в Нью-Йорк, я удивился, что люди так мало расспрашивают меня о том, как продвигаются съемки. Гораздо больше их интересовало, как местные жители относятся к тому, что у них на глазах делают кино: много ли недовольных? Или, наоборот, сочувствующих? Какова их реакция? Чтобы ответить на этот вопрос, я должен обратиться к тем впечатлениям, что я приобрел в течение нескольких лет, потраченных на сбор материала по всему округу Финней.

Когда я туда приехал в 1959 году, я не знал никого и никто, кроме местного библиотекаря и нескольких школьных учителей, никогда обо мне не слышал. Так случилось, что первый человек, у которого я взял интервью, оказался единственным настоящим врагом, которого я там нажил, – по крайней мере единственным, кто тайно и явно отнесся ко мне враждебно (здесь есть некоторое противоречие, однако это сказано точно). Этот малый был, да и теперь остается, редактором местной ежедневной газеты, «Гарден-Сити телеграм», и поэтому имел постоянную возможность публично выражать свое враждебное отношение ко мне и к той работе, которую я пытался выполнить. Он подписывал свою колонку «Билл Браун» и сам был такой же простой, как это имя, худощавый всклокоченный мужчина с грязно-бурыми глазами и таким же лицом. Конечно, я понимал его негодование и сначала даже ему посочувствовал: какой-то «нью-йоркский писака», как он частенько меня величал в своих статьях, вторгается в его владения и собирается писать книгу о «грязном» деле, которое лучше всего закрыть и забыть. Его постоянной темой было: «Мы хотим забыть нашу трагедию, а этот нью-йоркский писака нам не дает». Поэтому я нисколько не удивился, когда Браун начал кампанию против того, чтобы Брукс снимал канзасские сцены в Гарден-Сити и Холкомбе. Теперь его запев звучал так: появление «этих людей из Голливуда» привлечет в город «нежелательные элементы», и все в округе Финней пойдет к чертям. Мистер Браун пыхтел и кипел, но все его усилия ни к чему не привели. По той простой причине, что большинство людей, которых я встречал в западном Канзасе, разумны и всегда готовы помочь; я бы не выжил без их неизменной доброты, и среди них я обрел друзей, которые будут дороги мне до конца жизни.

Это было в марте прошлого года. В сентябре я отправился в Калифорнию, чтобы ознакомиться с предварительным монтажом готового фильма. Приехав, я встретился с Бруксом, и на следующий день он показал мне картину. Брукс – очень скрытный человек; он дрожит над своими сценариями, запирает их на ночь и никогда никому не дает читать полную версию. Съемки «Хладнокровного убийства» закончились в июне, и с тех пор Брукс работал только с киномехаником и ножницами, ни одной живой душе не показывая, что получилось. Пока мы с ним говорили, он пребывал в каком-то невероятном напряжении, совершенно не вяжущемся с этим твердым и энергичным человеком. «Конечно, я нервничаю, – сказал он. – А как же иначе? Это же ваша книга – что, если вам не понравится?»

Что, если мне не понравится? Превосходный вопрос; и, как ни странно, вопрос, который я ни разу не задавал себе, в основном потому, что лично отбирал ингредиенты этого блюда, а своим суждениям я всегда доверяю.

На следующий день, когда я пришел на студию «Коламбия пикчерс», Брукс нервничал еще больше. Боже, как он был мрачен! Он сказал: «Бывали у меня трудные моменты с этой картиной. Но сегодня – самый тяжелый». На этих словах мы вошли в просмотровый зал, словно в камеру смертников.

Брукс поднял трубку телефона, связанного с кабиной киномеханика.

– Ладно. Начинай.

Лампы померкли. Белый экран превратился в дорогу на исходе дня: шоссе № 50 вьется под иссушенным небом через равнину, пустую, как ореховая скорлупа, и унылую, как мокрые листья. Вдалеке на горизонте появляется серебристый автобус, приближаясь, увеличивается и, гудя, проносится мимо. Музыка: одинокая гитара. Изображение меняется, и титры идут на фоне салона автобуса. В нем тяжело висит дрема. Только усталая маленькая девочка бродит по проходу, постепенно приближаясь к затемненным задним сиденьям, соблазнившись одиноким, бессвязным треньканьем струн. Она находит музыканта, но мы его не видим; она что-то ему говорит, но мы не можем расслышать что. Гитарист чиркает спичкой, чтобы зажечь сигарету, и пламя частично освещает его лицо – лицо Перри, глаза Перри, сонные, отсутствующие. Картинка растворяется, появляется Дик. Потом Дик и Перри в Канзас-Сити, потом мы видим Холкомб и Герберта Клаттера, завтракающего в последний день своей жизни. Камера вновь возвращается к его будущим палачам: контрапункт, повторяющий композицию моей книги.

Сцены сменяются с поразительной плавностью, но меня все больше и больше захватывает чувство утраты; сердце мое сжимает ледяное кольцо, подобное морозному ореолу вокруг осенней луны. Не из-за того, что я вижу на экране, с этим все в порядке, а из-за того, чего на нем нет. Почему опущено то-то и то-то? Где Бобби Рапп? Сьюзен Кидвелл? Почтмейстерша и ее мамаша? Пока я об этом думал и не мог сосредоточиться на происходящем, фильм вспыхнул – в буквальном смысле. Я увидел на экране крошечный огонек, змейку пламени, которая разделила экран надвое и покрыла изображение рябью. Пленка резко остановилась, и в тишине Брукс сказал: «Ничего страшного. Небольшая авария. Такое бывает. Через минуту мы все поправим».

Я был благодарен этой аварии, потому что, пока киномеханик устранял неполадку, я успел решить спор, который вел сам с собой. Слушай, сказал мне внутренний голос, ты несправедлив и требуешь невозможного. Фильм длится всего два часа, и это разумно. Если бы Брукс включил сюда все, что ты хотел показать, все нюансы, за которые ты так дрожишь, фильм занял бы девять часов! Так что перестань дергаться. Смотри то, что есть, и суди только это.

Я послушался, и это было похоже на плавание в знакомом море, когда тебя вдруг удивляет неожиданная волна зловещей высоты или захватывает стремительное течение, увлекает на глубину и, всего избитого, выбрасывает на пустынный берег, – только, к сожалению, это был не дурной сон и не «просто кино», но сама действительность.

Экран погас; лампы под потолком снова зажглись. Но опять, как и в номере мотеля в Гарден-Сити, мне показалось, что я не могу вспомнить спросонок, где я. Рядом сидел человек. Кто он такой и почему он так пристально смотрит, как будто ждет от меня каких-то слов? Ах, это Брукс. И я наконец говорю: «Кстати, спасибо».

Греческие заметки

(1968)

Несколько лет назад итальянские друзья пригласили меня в круиз по греческим островам на борту необыкновенно изящной парусной яхты. Мы должны были отплыть из порта Пирей июльским утром. Море было спокойным, судно сверкало, капитан и его команда ожидали нас в наглаженных костюмах, белых, как церкви Миконоса, и я, о да, там был! К несчастью, внезапная трагедия, смерть члена семьи, помешала моим друзьям приехать, но, хотя сами они не смогли меня сопровождать, по их настоянию я отправился в плавание без них. Вы можете себе такое представить? Целая яхта в распоряжении одного-единственного пассажира. Только безумный богач или отпетый себялюбец мог бы задумать подобное приключение. Однако, раз уж со мной такое произошло по воле случая, я не испытывал ни чувства вины, ни сомнений. Avanti!

И вот некоторые заметки о том путешествии.

Персики

Я не люблю греческие вина; но есть у них одно белое нерецинированное вино, столь же сухое и легкое, как лучшие итальянские соаве. Оно называется «Царь Минос», и вот сейчас, сидя под звездным небом в кормовой части палубы, я выпил полбутылки, закусив двумя огромными персиками. Персики эти размером с канталупу и цветом напоминают ее в разрезе. А мякоть у них восхитительно упругая, сочная и сладкая, как изысканный ликер. Удивительно думать, что это плоды греческого острова, взращенные на скалистом куске пустыни посреди моря. И трудно себе представить, что такие персики можно было бы вырастить в буйных персидских садах, не говоря уж о здешних иссушенных солнцем камнях. Но это так, ибо повар купил их на Санторини, где мы встали на ночную стоянку.

Команда сошла на берег: вверх, ВВЕРХ по крутой тропе в деревню Санторин. Изрядное восхождение – но после нескольких тысяч шагов с вершины открываются головокружительные виды. Я совершил такое путешествие сегодня днем, верхом на тощем ослике, умученном назойливыми мухами, храни Бог его утомленную душу. Самому стало стыдно. К тому же до боли отсидел зад. Обратно вернулся пешком.

Небо, звездный костер ярко пылает, как бескрайнее небо над Сахарой. Покачиваются на волнах плоскодонки. Множество плоскодонок на якоре в бухте. Музыка из прибрежной таверны. Перед таверной танцует старик, распространяя перегар узо. Холодный «Царь Минос» греет мои жилы, на языке все еще ощущается вкус персиков, ароматом персиковой кожуры пропитан мягкий солоновато-кислый воздух.

Мелтеми

Ох уж этот проклятый ветер – мелтеми. Вчера мы попали в его ловушку, что неизбежно случается летом в греческих морях, ведь этот чертов ветер дует и дует весь июль и август. Однажды я провел лето на Кикладах, на острове Парос, который, несомненно, является любимой добычей мелтеми: здесь он редко стихает и носится по острову, голося на разные лады, и кажется, что это завывают призраки утонувших моряков, всех моряков, погибших у этих берегов за несколько столетий.

Мелтеми – очень злой ветер, колючий, действующий на нервы. Только подумайте, какой урон он наносит экономике, повседневному рациону островитян: если рыбаки не могут выходить в море ловить рыбу, а они и не могут, когда налетает ревущий мелтеми, то и так довольно скудное меню жителей острова ополовинивается.

Апрель – лучшая пора для поездок сюда. В полях расцветают дикие цветы, дикие анемоны, белые фиалки, а вода, зеленая, как весенняя листва, уже достаточно теплая для короткого заплыва. Апрель… или конец сентября, когда вода все еще теплая (если вы не против соседства с мигрирующими гусями, стаи которых внезапно опускаются с небес и плавают рядом с вами), а мелтеми уже прекратил свои налеты.

Но до вчерашнего дня я никогда не встречался с ним в открытом море. Когда он налетел, я сидел в своей каюте и оттуда услышал, как он приближается от горизонта – по нарастающему грозному шуму, напоминающему хлопанье множества птичьих крыльев. Судно накренилось, закрутилось на месте, в иллюминатор стали заглядывать рыбы; казалось, еще вот-вот – и мачта переломится, а мы вольемся в команду погибших моряков, чьи жалобные крики слышатся в вое мелтеми. Ближе к вечеру ветер стих, и мы поспешили укрыться в бухте.

Страшная история

В нашем экипаже есть югославы, греки, но в основном итальянцы. Капитан – итальянец. Он не в восторге от яхты, потому что вообще не любит парусники, даже такую жемчужину Эгейского моря, как «Креол» Ниаркоса. По его словам, такие круизы, конечно, очень романтичны, но это слишком трудоемкое занятие для команды. Капитан говорит по-английски, и довольно неплохо; он сравнительно молод, у него драматический взгляд и скорбный голос; он вполне мог бы стать актером, а ведь все актеры лжецы, я еще ни одного не встречал, который бы им не был. Но возможно, наш капитан не лжец. Как бы там ни было, утром мы миновали Делос без остановки, потому что я уже дважды был на этом острове. Вид мраморных руин, проплывающих вдали, в трепещущей лавандовой дымке, напомнил капитану одну историю. За обедом он мне ее рассказал. И поклялся, что это чистая правда.

«Это случилось, когда мне было семнадцать лет, я тогда плавал на яхте, владельцем которой был англичанин лорд Сикл. Этот лорд Сикл часто отдавал яхту в аренду, и в августе того года ее арендовала красивая англичанка – вдова лет, я бы сказал, сорока, очень высокая, с тонкой талией, вся такая элегантная… Был у нее сын, лет шестнадцати или около того, тоже очень красивый и элегантный. Но калека: у него была сухая нога в ортопедической скобе, и он ходил с двумя костылями. И он был гений, этот паренек. Ученый. Именно ради него мать и организовала тот греческий круиз: ему хотелось повидать места, о которых он читал в книгах.

Они прибыли в сопровождении горничной и слуги, больше с ними никого не было, и я потом часто думал: какая жалость, может быть, ничего бы и не случилось, если бы они взяли с собой знакомых.

Парень мечтал осмотреть один необитаемый островок к северу от Делоса, но точно не помню где. Островок был крошечный, никто из нас о нем никогда не слышал, а парень знал про него и рассказывал, что там есть хорошо сохранившийся старинный храм.

Мы прибыли к островку после полудня, и из-за мелководья нам пришлось бросить якорь в миле от берега. Парень просто ликовал от восторга. Ему взбрело в голову увидеть этот храм при свете луны и поспать на берегу моря. Он упросил мать взять еды и провести на острове ночь. Мать его сильно любила, даже чересчур. Она только рассмеялась и попросила собрать им корзинку еды.

Я сам их отвез туда на шлюпке и высадил на берег, и я же на рассвете вернулся на остров их забрать. Парень был мертв, обглодан до голых костей, а мать бродила по воде, и ее было просто не узнать – обезумевшая, с жуткими рваными ранами на теле.

Спустя только несколько месяцев, проведенных в афинской больнице, она смогла предстать перед дознавателями и рассказать, что же там произошло. Вот что она рассказала: „Сначала все было хорошо. Мы бродили вокруг храма до сумерек, а потом устроили пикник на его ступенях. Мой сын Эрик предупредил, что в ту ночь будет полнолуние. Мы видели огни яхты вдалеке, и я пожалела, что мы не взяли с собой кого-то из матросов. Потому что, когда луна взошла и стала яркой, что-то меня насторожило. А вскоре я услышала странные звуки. Когти! Жуткий шорох. И тут на нашу еду набросилась огромная коричневая крыса. А за ней другая, и еще одна, и еще… Из храма выскочили тучи крыс, они живым ковром шевелились в лунном свете. Эрик закричал и попытался убежать, но споткнулся, упал, и мне пришлось тащить его за руки в воду, но крысы набросились на нас, они даже поплыли за нами в море, им удалось выгнать Эрика на берег… Никто не слышал моих криков о помощи, и я всю ночь и кричала, и рыдала, стоя в воде, истекая кровью“».

Капитан раскурил сигару и завершил свой рассказ: «Эта женщина до сих пор жива. Она в Ницце. Я ее там видел – все сидит в шезлонге на променаде. Голова покрыта плотной вуалью. Говорят, она все время молчит».

Наблюдения

1. Многим образованным грекам свойственно снобистское увлечение: они просто одержимы уходом за ногтями, они бесконечно холят их, отращивая на мизинцах длиннющие, как у азиатских красоток. Тем самым они дают понять простонародью, что работают головой, а не руками.

2. У греческих бизнесменов тоже есть эксцентричное хобби: они постоянно теребят янтарные или костяные четки, перебирая нервными пальцами бусины одну за другой, поглаживая и пересчитывая их. Говорят, это занятие снимает стресс от деловых забот и предотвращает язву.

3. У греков, и мужчин и женщин, есть общие медицинские предрассудки. В самой захудалой деревушке найдется торговец штампованными из тончайших листов полированной жести кистями рук, сердцами, ступнями, глазами, ушами. Если, скажем, вы перенесли сердечный приступ, нужно приобрести жестяное сердце и носить его с собой – тогда больной орган чудесным образом выздоровеет сам собой. Круг свято верящих в эту магию не ограничивается крестьянами или домохозяйками из среднего класса, но включает и массу интеллектуалов. Как-то, когда я жил на Паросе, я упомянул в беседе с профессором Каллиопе, известным лингвистом, что мой отец практически ослеп и что я сам боюсь в старости потерять зрение. Тогда он подарил мне пару жестяных глаз и настоял, чтобы мы отправились, несмотря на изнуряющую августовскую жару, в женский монастырь в горах, где обитала знаменитая аббатиса-чудотворница, обладавшая колдовской силой; он уверял, что, как только она благословит эти побрякушки, все мои тревоги вмиг улетучатся. В монастыре я почувствовал себя миссионером, попавшим в плен к готтентотам: не привыкшие к визитерам монахини обступили меня и, хихикая, принялись тыкать в меня пальцем и ощупывать – в прямом смысле слова ощупывать, словно оценивая, буду ли я достаточно сочным после того, как меня сварят в котле. Но профессор очень быстро их утихомирил и нам принесли холодной воды и леденцов, которые пахли розами, а внутри каждого был спрятан розовый лепесток. Что же до аббатисы, то мы опоздали: она опочила на предыдущей неделе.

Голубая бухта

Любой пейзаж навевает на меня скуку, если я не могу себе представить, как было бы хорошо приобрести здесь участок: обычно, если какое-то место вызывает во мне хотя бы малейший эмоциональный отклик, у меня тотчас же возникает намерение купить или построить тут дом. В своем воображении я создал сотни таких землевладений. Но теперь произошло нечто куда более серьезное. В последние несколько дней мы плавали вокруг Родоса, много раз останавливаясь у изумительного заливчика близ Линдоса. Один мой американский знакомый, у которого есть домик на горе над Линдосом, повел меня взглянуть на место, которое, по его мнению, мне следует приобрести. Теперь это и мое мнение. Это каменный фермерский дом на берегу подковообразной бухточки. Тут идеальный песчаный пляж, а вода, защищенная со всех сторон скалами, безмятежна и поблескивает точно сапфир в витрине ювелирной лавки. Я бы мог купить этот дом за три тысячи долларов, а вложив еще пять или шесть тысяч, сделать из него конфетку. Эта перспектива распаляет мое воображение.

Ночью я размышляю: да, надо купить; а утром вспоминаю: политика, патриархальные нравы, неподходящие эмоциональные привязанности, невероятная сложность греческого языка, – в общем, триллион препятствий. А может, все же стоит набраться мужества? Ведь мне никогда не найти места столь же идеального, как это.

В кафе

Я покинул яхту в Родосе и тем же утром вылетел в Афины. И вот незадолго до полуночи я сижу один в кафе под открытым небом на площади Конституции. Посетителей немного, хотя среди них я узнаю одну даму, которую видел много лет назад в Танжере, где она была истинной Королевой касбы (что-то вроде тамошней Красотки Южных Штатов[106]): Эуджения Бэнкхед, еще более болтливая сестра Талуллы[107]. Она о чем-то спорит с чернокожим спутником.

Подумать только, многие из трансконтинентальных бродяг, которые раньше не вылезали из Танжера, теперь обретаются в Афинах. На противоположной стороне улицы, прямо напротив меня, толпятся блудодеи на любой вкус, от мускулистых портовых работяг до аппетитных египетских милашек в завитых платиновых париках.

Стоит жара, и вездесущая афинская пыль висит в воздухе белой дымкой, покрывает пеленой мостовую и мой столик, точно белесый налет на языке желтушного больного. Я вспоминаю каменный домик в голубой бухте. Это все, что мне остается: вспоминать о нем.

Голос из облака

(1969)

Другие голоса, другие комнаты» (название мое собственное, это не цитата) были напечатаны в январе 1948 года. Я писал роман два года, и он у меня был не первым, а вторым. Рукопись первого я никому не предлагал, и теперь она утеряна; роман назывался «Летний круиз» – скромная, объективная история, действие которой происходило в Нью-Йорке. Неплохая, насколько помню: сделанная умело и довольно интересная, но лишенная напряженности и боли, своеобразия личного взгляда и не отражавшая тревог, которые господствовали тогда в моей эмоциональной жизни и воображении. «Другие голоса, другие комнаты» были попыткой изгнать бесов, бессознательной, интуитивной попыткой, ибо я не сознавал, что роман – за исключением нескольких происшествий и описаний – в сколько-нибудь существенной степени автобиографичен. Перечитывая его теперь, я нахожу подобный самообман непростительным.

Конечно, причины для такого стойкого неведения были, и несомненно охранительные: огнезащитный занавес между писателем и истинным источником его материала. Поскольку я потерял контакт со смятенным юношей, писавшим эту книгу, и только бледная тень его обретается во мне сегодня, мне трудно восстановить состояние его ума. Однако я попытаюсь.

Когда роман вышел в свет, критики, от самых благосклонных до самых враждебных, отмечали, что я, очевидно, испытал сильное влияние таких южных художников, как Фолкнер, Уэлти и Маккаллерс – трех авторов, которых я действительно хорошо знал и которыми восхищался. Тем не менее критики ошибались, что, впрочем, и понятно. Из американских писателей самыми важными для меня были – в произвольном порядке – Джеймс, Твен, По, Кэсер[108], Готорн, Сара Орн Джуитт[109], а из заморских – Флобер, Джейн Остин, Диккенс, Пруст, Чехов, Кэтрин Мэнсфилд[110], Э. М. Форстер, Тургенев, Мопассан и Эмилия Бронте. Собрание, более или менее чуждое «Другим голосам, другим комнатам», ибо очевидно, что ни один из этих писателей, за возможным исключением Эдгара По (к тому времени ставшего смутным детским увлечением, подобно Диккенсу и Твену), не был тем необходимым предшественником, без которого названный роман не мог появиться. Вернее, все они были – в том смысле, что способствовали моему литературному развитию, как бы к нему ни относиться. Подлинным же источником была трудная, подпольная личность автора. Книга открыла мне глаза на нее, отпустила меня на волю, и, как в ее пророческой последней фразе, я стоял и смотрел на мальчика, который остался позади.

Я родился в Новом Орлеане и был в семье единственным ребенком: родители развелись, когда мне было четыре года. Развод протекал сложно, с большим взаимным озлоблением, по каковой причине большая часть моего детства прошла в переездах между домами родственников в Луизиане, Миссисипи и сельской Алабаме (от случая к случаю я посещал школы в Нью-Йорке и Коннектикуте). Самостоятельное чтение было гораздо важнее официальных занятий, которые были бесплодны и закончились в семнадцать лет, когда я устроился на работу в журнале «Ньюйоркер». Работа досталась не бог весть какая: я разбирал рисунки и делал вырезки из газет. Тем не менее мне повезло, что я ее получил, поскольку я твердо решил, что ноги моей не будет в ученой аудитории колледжа. Я считал, что человеку либо дано стать писателем, либо нет, и никакая команда профессоров на конечный результат не повлияет. Я и сейчас полагаю, что был прав, по крайней мере применительно к себе. Правда, теперь понимаю, что, посещая колледж, большинство молодых писателей скорее приобретут, чем потеряют, – потому хотя бы, что преподаватели и однокашники составят подневольную аудиторию, а нет одиночества худшего, чем у художника, вызревающего без некоего подобия отклика.

Я проработал в «Ньюйоркере» два года и за это время напечатал в маленьких литературных журналах несколько рассказов. (Некоторые я предлагал своим хозяевам, но их не принимали, хотя один вернулся с таким отзывом: «Очень хорошо. Но романтично не в том плане, какой подходит журналу».) Кроме того, я писал «Летний круиз». Чтобы закончить эту книгу, я отважился бросить работу, уехал из Нью-Йорка и поселился у родственников-хлопкоробов, живших в глухом углу Алабамы: хлопковые поля, пастбища, сосновый лес, проселки, ручьи и ленивые речки, совы, сойки в голом небе, далекие свистки поездов и в пяти милях провинциальный городок – Нун-сити моего романа.

Приехал я туда в начале зимы, и атмосфера просторного фермерского дома, отапливаемого печами и каминами, как нельзя лучше подходила неоперившемуся романисту, искавшему тишины и уединения. Семья поднималась в половине пятого, завтракала при электрическом свете и выходила работать с восходом солнца – оставляя меня одного и наедине со все возраставшей паникой. Ибо чем дальше, тем больше казался мне «Летний круиз» мелким, умненьким, непрочувствованным. Другой язык, тайная духовная география вызревали во мне, завладевали ночными снами и дневными грезами.

Однажды морозным декабрьским днем я очутился далеко от дома – шел лесом, вдоль таинственного, глубокого, очень чистого ручья по направлению к месту, которое называлось Мельницей Шляпника. Сама мельница, стоявшая на ручье, давно была покинута; когда-то фермеры возили туда молоть кукурузу. В детстве с ребятами-родственниками мы часто ходили туда купаться и ловить рыбу; однажды, когда я лазал под мельницей, меня ужалила в колено мокасиновая змея – точно так, как это происходит с Джоулом Ноксом. И теперь, когда я пришел на брошенную мельницу с осевшими серебристо-серыми бревнами, то потрясение всколыхнулось в памяти; вернулись и другие воспоминания – об Айдабеле, вернее, о девочке, которая превратилась в Айдабелу, о том, как мы бродили и плавали по прозрачному ручью, где жирные крапчатые рыбы нежились в солнечных заводях; Айдабела вечно пыталась поймать их руками.

Меня охватило волнение: своего рода творческая кома. Возвращаясь домой, я заблудился и ходил по лесу кругами, потому что в голове у меня вертелась уже целая книга. Обычно, когда приходит сюжет, он появляется – или кажется так – in toto[111]: долгий, протяженный разряд молнии, который затемняет окружающее, так называемый реальный мир, и высвечивает только этот вдруг открывшийся псевдовоображаемый ландшафт, страну оживших фигур, голосов, комнат, настроений, погоды. И все это при рождении – как сердитый, яростный тигренок; надо успокоить его, приручить. В чем, конечно, и состоит главная задача художника: укротить и оформить первичное творческое видение.

Было темно, когда я вернулся домой, и холодно; но я не чувствовал холода из-за огня внутри. Тетя Люсиль сказала, что волновалась из-за меня, и была огорчена тем, что я не хочу ужинать. Спрашивала, не заболел ли я; я ответил – нет. Она сказала: «Вид у тебя больной. Ты белый как простыня». Я пожелал ей спокойной ночи, заперся у себя, кинул рукопись «Летнего круиза» в нижний ящик бюро, взял несколько заточенных карандашей, чистый блокнот желтой линованной бумаги, забрался одетый на кровать и с трогательным оптимизмом вывел: «„Другие голоса, другие комнаты“ – роман Трумена Капоте». Затем: «Нынче путешественник должен добираться до Нун-сити как сумеет…»

Это необычно, но почти с каждым писателем случается иногда так, что какая-то вещь пишется словно бы помимо воли и без усилий: как будто он секретарь, записывающий голос из облака. Трудность в том, чтобы поддерживать связь с призрачной диктующей персоной. Оказалось, что сообщение это интенсивнее всего по ночам – так же, как лихорадка после сумерек. Поэтому я пристрастился работать всю ночь, а весь день – спать; мой распорядок огорчал семейство и постоянно вызывал неодобрительные замечания: «У тебя все шиворот-навыворот. Ты погубишь свое здоровье». Так что весной я поблагодарил моих раздраженных родственников за гостеприимство, за их терпение, которое я так долго испытывал, и купил билет на междугородный автобус до Нового Орлеана.

Там я снял спальню в перенаселенной квартире креолов, живших на Ройал-стрит во Французском квартале. Спальня была маленькая и жаркая, почти целиком занятая медной кроватью, и шумная, как сталелитейный завод. Под окном громыхали трамваи, из-за подвыпивших туристов, которые знакомились с Французским кварталом, и пьяных драчливых солдат и матросов на улице стоял постоянный галдеж. Я по-прежнему держался ночного расписания, и дело двигалось; к концу осени книга была наполовину написана.

Одиночество мое не было вынужденным. Тут я родился, и у меня оставалось много друзей, но поскольку я не желал этого знакомого мира и предпочитал замкнуться в мною же сотворенной вселенной Джизуса Фивера, Зу и гостиницы «Морок», никого из знакомых я не навещал. Общение мое ограничивалось креольской семьей – добрыми рабочими людьми (муж был докером, а жена швеей) – да продавцами в магазинах и прислугой в кафе. Хотя Новый Орлеан не такой уж большой город, я, как ни странно, не сталкивался со знакомыми. Только раз, по случайности, – с отцом. И в этом есть некоторая ирония, учитывая, что центральной темой романа, тогда еще не осознанной, были именно поиски этой по существу воображаемой личности.

Я редко ел больше чем один раз в день – обычно когда кончал работу. Тогда, с рассветом, я шел по влажным улицам между балконами, мимо собора Святого Людовика на Французский рынок – квадратную площадь, туманным ранним утром забитую грузовиками фермеров-овощеводов, рыбаков с Мексиканского залива, торговцев мясом и цветочников. Рынок пах землей, травами, экзотическими пряностями, гремел, шумел, забивал уши звуками оживленной торговли. Я любил его.

Центром притяжения на рынке было кафе, где подавали только горький черный кофе с цикорием и восхитительные, только что поджаренные, с хрустящей корочкой пончики. Я открыл это заведение в пятнадцать лет и привязался к нему. Всем завсегдатаям хозяин кафе давал прозвища; меня он звал Жокеем, имея в виду мой рост и сложение. Каждое утро, когда я принимался за кофе и пончики, он со зловещим смешком предупреждал меня: «Смотри, Жокей. Так никогда не наберешь веса».

В этом кафе я и познакомился пять лет назад с прототипом кузена Рандольфа. Вообще-то, образ Рандольфа был навеян двумя людьми. Когда-то, совсем еще ребенком, я провел несколько летних недель в старом доме в Пасс-Кристиане, Миссисипи. Из той поры запомнил мало – только что там был пожилой человек, инвалид-астматик, который курил лекарственные сигареты и шил замечательные лоскутные одеяла. Когда-то он был капитаном траулера, но болезнь заточила его в затемненную комнату. Сестра научила его шить; в результате он открыл в себе прекрасную способность делать картины из ткани. Я часто заходил к нему в комнату, и он расстилал на полу одеяла, похожие на гобелены, – чтобы я полюбовался букетами роз, парусным кораблем, вазой с яблоками.

Другой Рандольф, духовный прародитель моего героя – тот, с которым я познакомился в кафе, был пухлый молодой блондин; говорили, что он умирает от лейкоза. Хозяин звал его Рисовальщиком: он всегда сидел в углу один и рисовал в большом блокноте посетителей – шоферов, скотоводов. Однажды вечером я заметил, что выбран моделью; порисовав какое-то время, он, шаркая, подошел к моему табурету у стойки и сказал: «Ты вундеркинд, правда? Я вижу по твоим рукам». Я не знал, что такое «вундеркинд»; я подумал, что он либо шутит, либо с сомнительными намерениями заигрывает. Но тут он объяснил мне слово, и я был польщен: это совпадало с моим собственным частным мнением. Мы подружились; после мы встречались не только в кафе, но и прогуливались лениво по набережной.

Все это происходило летом. Осенью я уехал в школу на востоке, а когда вернулся в июне и спросил хозяина, где Рисовальщик, он сказал: «Умер. Написали в „Пикиюне“. Ты знал, что он богатый? Ну да. В газете писали. Оказывается, его семья владела половиной земли вокруг озера Понтчартрейн. Представляешь? Кто бы мог подумать?»

Книга была закончена в обстановке, далекой от той, где я ее начал. Я странствовал и работал в Северной Каролине, в Саратога-Спрингс, в Нью-Йорке и, наконец, в арендованном доме на острове Нантакет. Там, за столом у окна с видом на небо, песок и прибой, я дописал последние страницы, еще не веря в то, что этот миг наступил – чудо, пьянящее и огорчительное.

Я не очень люблю перечитывать свои книги: что сделано, то сделано. Вдобавок я всегда боюсь обнаружить, что мои ругатели правы и сочинение не так хорошо, как мне хотелось думать. Пока не встал вопрос о нынешнем переиздании, я к этому роману, в общем, не прикасался. На прошлой неделе я прочел его целиком.

И? И, как я уже сказал, был поражен его символическими увертками. Кроме того, если некоторые места мне кажутся написанными искусно, другие вызывают неловкость. В целом же чувство было такое, как будто я прочел свежую рукопись совершенно постороннего человека. Он произвел на меня впечатление. Ибо в том, что он сделал, есть загадочное свечение странно окрашенной призмы, поднесенной к свету, и еще – страдальческая, умоляющая напряженность, как в письме потерпевшего крушение моряка, засунутом в бутылку и брошенном в море.

Сесил Битон

(1969)

Название книги «Лучшее из Битона» – цепляющее, но неточное, если в такой книге не представлены блестящие образчики многогранного таланта Битона: сценические декорации, театральные костюмы, эскизы и картины, страницы из замечательных дневников и хотя бы несколько цитат из бесед, демонстрирующих его дар красноречия, ибо Сесил, несомненно, один из немногих живых классиков в этой стремительно выходящей из моды области.

Я не знаю, потому что никогда у него не спрашивал, но подозреваю, что сам бы Сесил предпочел, чтобы о нем помнили за достижения в иных видах искусства, нежели фотография, – это обычное свойство людей, которые развивают в себе массу разных талантов: они часто предпочитают игнорировать свой врожденный дар. Можно сказать, что у Битона не просматривался какой-то основной талант до тех пор, пока он, будучи весьма амбициозным, но легкомысленным молодым человеком, обладавшим необычайной остротой чувственного восприятия, не пристрастился к фотокамере. Именно фотокамера, что любопытно, высвободила его скрытые творческие наклонности.

И при всем великолепии его прочих муз, чему есть немало осязаемых подтверждений, именно Битон-фотограф стал фигурой культурной значимости, причем не только благодаря блистательности его собственных фоторабот, но и благодаря их влиянию на творчество многих прекрасных фотографов последних двух поколений. Неважно, признают ли и осознают ли они это, среди лучших современных фотографов в разных странах едва ли найдется хоть один, кто не был бы, пусть в небольшой степени, обязан Сесилу Битону. Почему? Ответ – в его фотографиях. Даже в самых ранних его работах угадывается будущее влияние на многих фотохудожников. Например, портреты леди Оксфорд и Эдит Ситуэлл[112], сделанные им в двадцатые годы: до него никто не снимал лица в такой манере, окружая их неоромантическими стилизованными декорациями (стеклянные кружева, статуи в масках, формы для выпечки и экстравагантные костюмы – все это неизменные аксессуары своеобычного сюрреализма Битона), и не пользовался таким ярким, словно лакирующим, светом. И вот что важно: его портреты не «устарели», притом что в плане техники это так называемые «модные» фотографии (отношение фотографов к модной фотографии, да и место, которое она занимает в их карьере, остается довольно-таки двойственным. За исключением Картье-Брессона, человека материально независимого, я не могу навскидку вспомнить ни одного фотографа, прилично зарабатывающего на жизнь своим ремеслом, который бы отказался сотрудничать с глянцевыми журналами или рекламными агентствами. Почему бы и нет? Такая работа дисциплинирует художника и подстегивает его воображение. Битон, как многие другие, создал самые интересные фотоработы, вынужденно оставаясь в тесных рамках коммерческих условностей. Но в общем фотографы, похоже, не испытывают большого удовольствия от тяжкого труда на этом поле – я не имею в виду Битона: он слишком профессионален и слишком непретенциозен, чтобы не считать подарком судьбы возможность творческих побед в любом стиле).

Но с другой стороны, остается вопрос о неувядаемости его фотографий, о безвластии времени над ними. Разумеется, в ряде случаев Битон уже будто бы заранее состаривает свои портреты, помещая персонажей в прошлое, – как, например, в разнообразных пастишах викторианских дагеротипов: сочетание современности с давно минувшим создает свое время – застывший миг. Но когда говорят о вневременном, совсем не то имеют в виду. А что же тогда? Возьмем любой фотопортрет из серий, именуемых им «Секвенции времени»: это люди, которых Битон имел возможность запечатлевать на фотопленке в течение целых четырех десятилетий. И вот мы наблюдаем, как с годами медленно грузнеет Пикассо, сохраняя почти маниакальный блеск глаз, или как меняется Оден: вначале смахивает на морщинистого щенка английской гончей, а в финале это одряхлевший, прокуренный хозяин своры гончих, или Кокто – сперва хрупкий, свежий, шикарный, словно росток ландыша в январе, а потом, с перстнями на пальцах, он предстает ожившим воспоминанием Пруста. Каждый портрет по отдельности производит неизгладимое впечатление безотносительно к прочим вариациям секвенции: любой из них являет собой исчерпывающий и неустаревающий образ персонажа. Испытываешь ощущение ирреальности, печали, но вместе с тем и восторга, когда видишь эти лица, плывущие сквозь время, – и застывшие во времени благодаря изощренным манипуляциям света и тени.

Не так трудно распознать влияние Битона в творчестве других фотографов. Более затруднительно определить тех, кто повлиял на него. Несомненно, он многим обязан барону де Мейеру[113], с его оригинальным и трагическим талантом, пионеру стилизованных фотопортретов, печатавшихся в журнале «Вэнити фэйр». Битон, сам обладавший тонким чувством элегантности, был первым прямым потомком покойного ныне барона. Еще Битона восхищал Стейхен; впрочем, назовите мне хоть одного фотографа, кто бы не испытал влияния Стейхена. На мой взгляд, творчество Битона отражает не столько художественные источники, сколько его личные общественные интересы и настроения его времени. Например, в 1938–1939 годы он часто снимал своих моделей не среди цветов и глянцевых аксессуаров студии, а в проемах выбитых окон заброшенных домов и фабричных зданий. Эти фотоработы как история болезни недалекого будущего, как предвестие бомбардировок, что вот-вот начнутся.

И коль скоро об этом зашла речь, одна из вершин его творчества – военные фотографии, такие разные по сюжету: задымленные виды Лондона после бомбежки, кадры истерзанного неба и перебинтованных детей[114]. В них художник достигает брутальной патетики и сочетания более резких цветов в сравнении с теми, которые зритель обычно ассоциирует с его фотографической палитрой. То же можно сказать и о работах Битона, созданных им в Индии и Китае – странах, где он служил в годы войны. И хотя это не фронтовые репортажи, как у Шима и Капы[115], но они тем не менее являются горькими поэтическими свидетельствами о войне, иллюстрирующими еще одну сторону таланта Битона, которая, к сожалению, осталась недооцененной. В наши дни профессиональный фотограф по необходимости оказывается чуть ли не профессиональным туристом: журнальные редакторы, соблазняя фотографов неплохими гонорарами, загоняют их на самолеты, и те гоняются по всему миру бог знает за чем. Журналы субсидируют даже самых бесталанных фотографов (и, кстати замечу, девяносто процентов – если не девяносто пять – штатных фотографов и впрямь бездарны: на самом деле все это не что иное, как грандиозное жульничество, и даже кое-кто из очень немногих по-настоящему одаренных фотографов втайне считают себя жуликами). Но Сесил всегда был заядлым бродягой и еще в юности совершил плавание на грузовом судне из Гаити в Марокко. Да и я, будучи легким на подъем, сталкивался с мистером Б. в самых неожиданных местах. На пляже в Вайкики под ритмы хулы[116], в оливковой роще на Сицилии, в греческом монастыре, в вестибюле отеля «Риц» в Барселоне, у бассейна отеля «Бель-Эйр», за столиком кафе в танжерской касбе, на джонке в Гонконгской бухте, за кулисами бродвейского спектакля, на telepherique[117] в Швейцарских Альпах, в доме гейши в Киото, среди руин монастыря Ангкор-Ват, в храмах Бангкока, на борту яхты «Систер Энн» Дейзи Феллоуз[118], в гарлемском ночном клубе, в венецианском палаццо, в лавке парижского antiquiare[119], в лондонском обувном магазине и так далее и тому подобное. Должен сказать, я видел Битона в разных климатических зонах, в разных состояниях души и тела, и мне нередко удавалось наблюдать, как он работает с камерой, – более того, мы даже иногда сотрудничали: мои тексты сопровождали его фотоработы. У меня был подобный опыт соавторства и с другими фотографами, в частности с Анри Картье-Брессоном и Ричардом Аведоном, которых я безмерно уважаю. Вместе с Битоном, думаю, они должны делить первые три места в любом списке лучших фотографов мира. Но как же по-разному каждый них творит! Аведон – по преимуществу студийный фотограф; во всяком случае, сам он убежден, что находится на пике творческой формы только в окружении отлаженного оборудования и сонма заботливых ассистентов. Не так давно мы с Аведоном работали над репортажем в более чем спартанских условиях на американском Среднем Западе; ассистента при нем не было, и он пользовался новомодной японской камерой, на одном ролике которой умещается больше сотни кадров. Мы все утро работали, как каторжные, исколесили не один десяток миль сквозь зной и пыль, и потом, вернувшись в мотель, Аведон вдруг объявляет мне с нервным смешком, что все наши труды пошли насмарку: он давно уже отвык работать без помощников, которые всегда готовят для него камеру, и попросту забыл вставить пленку в свое японское чудо техники…

Картье-Брессон – совсем другая tasse de thé[120]: он полагается исключительно на самого себя. Помню, однажды я наблюдал, как работает Брессон на улицах Нового Орлеана: он порхал по тротуару, словно возбужденная стрекоза, на его шее болтались три «Лейки», а четвертую он прижимал к глазу и то и дело нажимал на спуск: клик-клик-клик (создавалась полная иллюзия, что камера была продолжением его тела) – он снимал с радостной одержимостью, точно в религиозном экстазе. Нервозный, веселый, увлекающийся, Брессон – художник-«отшельник», отчасти фанатик.

Не таков Битон. С безмятежным (иногда колючим) взглядом голубых глаз, слегка вздернув брови, он держится непринужденно и даже отстраненно. Взяв в руки камеру, он всегда точно знает, что делать, и это главное: ему не требуется ни настраиваться на нужное настроение, ни искать эффектные ракурсы. Я никогда не слышал, чтобы Сесил, подобно многим его коллегам, рассуждал о Технике, об Искусстве, о Честности. Он просто делает фотографии в надежде, что у него их купят. Для него важен сам процесс работы. А при личном общении с Битоном сразу замечаешь свойственное ему умение создать у вас иллюзию, будто время может тянуться бесконечно. Понятно, что вся его жизнь строго подчинена неумолимо жесткому графику, но при этом он производит впечатление праздного джентльмена, расслабленного тропическим солнцем: если через десять минут ему надо быть в аэропорту, а он беседует с вами по телефону, он никогда не скомкает разговор, а будет до последней секунды одаривать вас роскошью своих учтивых манер. И можете не сомневаться: черта с два он опоздает на свой рейс! Столь же галантно, как с телефонными собеседниками, он ведет себя и со своими моделями. У всякого, кто позирует Битону, возникает ощущение легкого парения в пространстве – словно его не фотографируют, а пишут маслом, причем в роли живописца выступает некая незримая сила. Но Битон здесь – вот он! Пусть вас не обманывает его бесшумная походка: он всегда умудряется оказываться в нужном месте в нужный момент – в этом ему почти нет равных. Его визуальный интеллект – признак гения: никогда не будет изобретена такая фотокамера, которая смогла бы запечатлеть больше, чем способен увидеть его глаз. Когда слушаешь, как Битон описывает, в строго визуальных терминах, человека, или комнату, или пейзаж, – кажется, что это речь оратора, которая может быть уморительной, или безжалостной, или изысканно красивой, но в любом случае безусловно блистательной. Вот то главное – замечательный визуальный интеллект, которым насыщены его фотоработы, пускай и в разбавленной концентрации, что ярко отличает творчество Битона; тот эликсир бессмертия, за который историографы в следующем столетии будут ему благодарны больше, чем мы сегодня.

Белая роза

(1970)

Серебристый июньский денек, июньский денек в Париже, тридцать три года назад. Я стою во дворе Пале-Рояля, разглядываю высокие окна, гадаю, за каким из них квартира Колетт, гранд-мадам французской словесности. И то и дело посматриваю на часы: в четыре у меня встреча с этой легендарной писательницей, она пригласила меня на чай – приглашение я получил благодаря любезности Жана Кокто, – и это после того, как со свойственной юности бестактностью сказал, что из всех французских писателей безоговорочно почитаю лишь Колетт, причем это всех включало: и Жида, и Жене, и Камю, и Монтерлана, не говоря уж о господине Кокто. Разумеется, без великодушного покровительства Кокто великая дама никогда не удостоила бы меня приглашения: кто я был – всего-навсего молодой американский писатель, опубликовавший одну-единственную книгу «Другие голоса, другие комнаты», о которой она слыхом не слыхивала.

Было уже четыре часа, и я поспешил подняться; меня предупредили, чтобы я не опаздывал и не засиживался: хозяйка дама в летах, к тому же чуть ли не калека – она почти не встает с постели.

Колетт приняла меня в спальне. Я был поражен. Потому что именно так и должна была выглядеть Колетт. Как тут было не поразиться. Рыжеватые, курчавые, даже несколько негроидные волосы, косо поставленные глаза бездомной кошки, подведенные сурьмой; искусно подкрашенное лицо, подвижное, как вода… нарумяненные щеки… тонкие и тугие, как натянутая проволока, накрашенные губы ядовито-алого, нагло-шлюховатого колера.

Да и комната была воплощением затворнической роскоши ее более дольних книг, таких, скажем, как «Chéri» и «La Fin de Chéri»[121]. Июньское солнце не проникало в комнату: бархатные портьеры были задернуты. Я отметил шелковистые стены. Теплый розовый свет, струившийся из задрапированных блекло-розовыми шарфами ламп. В воздухе, как дымка, как туман, витал аромат – запах роз в нем мешался с запахом апельсинов, лайма и мускуса.

Итак, в таком вот антураже возлежала она, опираясь на груды отороченных кружевами подушек, глаза ее горели жизненной силой, добротой и злорадством. На коленях, точно еще одна шаль, растянулась необычайного серого окраса кошка.

Однако сильнее всего меня впечатлила в этой комнате не кошка и не ее хозяйка. Стеснительность, волнение – не знаю, что причиной, – только, окинув Колетт беглым взглядом, я не мог заставить себя смотреть на нее, вдобавок язык у меня прилип к гортани. Вместо этого я сосредоточился на том, что показалось мне какой-то волшебной коллекцией, отрывком сна. Это было собрание старинных хрустальных пресс-папье.

Их тут было не меньше сотни – они занимали два стола по обе стороны кровати: хрустальные шары, в которых заключались зеленые ящерки, саламандры, букетики millefiori[122], стрекозы, корзиночки с грушами, бабочки, присевшие на папоротник, спирали, розовые и белые, голубые и белые, искрящиеся точно фейерверк, свернувшиеся клубком кобры с жалом наизготове, прехорошенькие композиции анютиных глазок, роскошных пуансеттий.

В конце концов мадам Колетт сказала:

– Я вижу, мои снежные хлопья вас заинтересовали?

Я понял – еще бы не понять, – что она имеет в виду: эти предметы чем-то напоминали застывшие навек снежные хлопья, ослепительные, не подверженные таянию узоры.

– Да, – сказал я. – Они прекрасны. Прекрасны. Но что это такое?

Она объяснила, что это вершина достижений хрустальных дел мастеров: стеклянное чудо, сотворенное первыми искусниками величайших хрустальных фабрик Франции – Баккара, Сен-Луи, Клиши. Взяв наугад одно из пресс-папье, крупное, на диво красивое, заигравшее тысячью красок, она показала мне дату – 1842; дата была скрыта в одном из бутончиков.

– Все без исключения лучшие пресс-папье изготовлены от тысяча восемьсот сорокового до тысяча восемьсот восьмидесятого. Потом это художество пришло в упадок. Я начала собирать их лет сорок назад. Тогда они вышли из моды, и на блошином рынке можно было отхватить потрясающие образцы за сущие гроши. Теперь на первоклассные пресс-папье цены, конечно же, запредельные. Собирателей сотни, а экземпляров, достойных внимания, от силы тысячи три-четыре на них на всех. Вот это, к примеру. – Она протянула мне хрустальный шар размером с бейсбольный мяч. – Это пресс-папье Баккара. Оно называется Белая роза.

Многогранное пресс-папье невероятной – без единого пузырька – прозрачности было украшено лишь простой белой розой с зелеными листьями, утопленной точно по центру шара.

– Что оно вам напоминает? Какие мысли вам приходят при виде его? – спросила мадам Колетт.

– Трудно сказать. Оно приятное на ощупь. Прохладное и умиротворяющее.

– Умиротворяющее. Да, это вы верно сказали. Я часто думаю, что недурно было бы унести их с собой в могилу, на манер фараонов. Но какие образы возникают у вас?

Я повертел пресс-папье в приглушенном розовом свете и так и сяк.

– Нарядных девушек, идущих к причастию.

Она улыбнулась:

– Прелестно. И очень точно. Теперь я понимаю, что Жан говорил дело. Он сказал: «Голубушка, не обманись. С виду это ангельский отрок. Но он не имеет возраста, и ум у него коварный».

Коварный-то коварный, но не такой коварный, как у моей хозяйки, – она постучала пальцем по пресс-папье в моей руке и сказала:

– Слушайте, я хочу, чтобы вы оставили его себе. На память.

И так обрекла меня на гибельную в финансовом отношении судьбу: с этой минуты я стал «коллекционером» и долгие годы, словно меня кто обязал, не зная ни отдыха, ни срока, рыскал везде и повсюду – от пышных залов Сотби до жалких лавчонок старьевщиков Копенгагена и Гонконга – в поисках прекрасных французских пресс-папье. Времяпрепровождение весьма дорогостоящее (сейчас цена этих objets[123] в зависимости от их качества и редкости колеблется от 600 до 15 000 долларов), и за все время, что я за ними гонялся, мне всего два раза посчастливилось приобрести их задешево, правда, оба раза покупки были неслыханно удачные – и сверх меры вознаградили меня за множество жестоких разочарований.

Первое приобретение мне посчастливилось сделать в большой запущенной бруклинской лавке, где торговали старьем. Я рассматривал хлам и дребедень, выставленные в застекленной, плохо освещенной горке, и тут взгляд мой упал на пресс-папье из Сен-Луи с цветочным узором и накладками ярко-красного фарфора. Когда я разыскал хозяина и осведомился о пресс-папье, выяснилось, что он понятия не имеет ни что это за штука, ни какая ей цена, а цена ей была тысячи четыре долларов. Он отдал ее за двадцать, и я почувствовал себя чуть ли не прохвостом, а впрочем, какого черта: мне в первый и последний раз удалось одержать верх над дельцом.

Второй раз мне так повезло в лонг-айлендском Ист-Хэмптоне. Я забрел на аукцион, не ожидая ничего особенного, и так оно и оказалось, выставлялись в основном плохие картины и не бог весть какая мебель из старинного лонг-айлендского дома на взморье. И тут – вот уж чего не ожидал, так не ожидал – среди скопления керамики и маловыразительного фаянса я увидел нечто потрясающее: поистине великолепное millefiori пресс-папье в форме чернильницы. Я понял – вот оно, и в результате усердных поисков нашел дату изготовления: 1840 – и инициалы автора Ж. С. глубоко внутри нижнего букетика. Открытие это я сделал часов в одиннадцать утра, а чернильницу выставили на аукцион лишь в три. В ожидании аукциона я мерил шагами зал вне себя от волнения, прикидывая: догадается аукционист или кто-нибудь из публики о том, какой редкости и ценности эта чернильница, – да на такие деньги можно было бы дать образование паре сиамских близнецов. Если я вас фраппировал, а, думается, так оно и есть, могу сказать одно – вот что выделывает с нами собирательство.

Как бы там ни было, аукционист назначил первоначальную цену в двадцать пять долларов, и мне сразу стало ясно: он явно не знает, что продает; знает ли это кто-нибудь из публики – вот в чем вопрос? В зале сидело сотни три людей – среди них немало с наметанным глазом. Как оказалось, один, имеющий смутное представление о ее ценности, все-таки нашелся: молодой делец из Нью-Йорка – он приехал торговать мебель, о пресс-папье мало что знал, но ему достало сметки понять, что перед ним нечто из ряда вон выходящее. Когда мы подняли цену до трехсот долларов, в зале начали перешептываться и переглядываться: не могли взять в толк, что такого в этой стекляшке, чтобы отваливать за нее столько денег. Когда мы дошли до шестисот долларов, всполошился и аукционист, соперник же мой весь взмок; по зрелом размышлении он заколебался. И пресекающимся голосом поднял цену до шестисот пятидесяти долларов, я сказал: семьсот – это его доконало. После торгов он подошел ко мне и спросил, как я считаю, стоит ли эта штукенция семисот долларов. «Не семисот – семи тысяч», – ответил я.

Кое-кто, путешествуя, возит с собой фотографии друзей, родных, любимых – и я так делаю. Но в придачу я беру с собой черный мешочек, куда укладываю шесть пресс-папье, обернутых – каждое по отдельности – фланелью: пресс-папье, несмотря на свою тяжеловесность, очень хрупки, к тому же, подобно склочному выводку братьев и сестер, плохо совместимы; простейший способ оббить или разбить пресс-папье – столкнуть их. А раз так – зачем я таскаю их за собой, уезжая на день-другой в Чикаго или в Лос-Анджелес? А затем, что, если их расставить, самый унылый и безликий гостиничный номер с ними становится теплым, нестандартным и покойным. И вот еще зачем: когда уже без четверти два, а сон все не идет, от созерцания безмятежной Белой розы нисходит умиротворение, и со временем белизна розы претворяется в белизну сна.

От случая к случаю я дарю пресс-папье особо близкому другу, и неизменно одно из самых мне дорогих, ибо как сказала Колетт в тот давно отошедший в прошлое день, когда я отнекивался от ее подарка, говоря, что не могу принять вещь, столь явно ею любимую: «Мальчик мой, дарить имеет смысл только то, что дорого тебе самому».

Автопортрет

(1972)

Вопрос: Если бы пришлось жить всегда на одном месте – не переезжая, – где бы ты хотел жить?

Ответ: О господи. Какое жуткое допущение. Намертво прирасти к одному-единственному месту… Я, между прочим, за последние тридцать лет где только не побывал и дома имел по всему свету. Но – странное дело – где бы ни оседал: в Испании, в Италии или в Швейцарии, Гонконге или Калифорнии, Канзасе или Лондоне, – я всегда оставлял за собой квартиру в Нью-Йорке. Это что-нибудь да значит. Так что, если бы вопрос встал ребром, я бы выбрал Нью-Йорк.

В: Почему? Он грязный. Опасный. Во всех отношениях трудный.

О: Хммм. Да. Но, хоть я подолгу могу предаваться уединению в горах ли, на пустынном ли берегу, я, по сути, горожанин. Я люблю тротуар. Как он цокает под моим шагом. Люблю ломящиеся витрины, круглосуточные рестораны; стон ночных сирен – зловещий, но живой; магазины, куда можно вдруг за полночь ввалиться за книгой или пластинкой.

И в этом смысле Нью-Йорк – единственный в мире истинный город. Рим – провинциальный и шумный. Париж – хмурый, надутый и – странно сказать – чересчур пуританский. Лондон? Все мои американские друзья, которые туда подались, убийственно талдычат: «Ах, Лондон такой цивилизованный город!» Не знаю. Быть абсолютно мертвым, скучным до предела – это цивилизованно? И вдобавок – Лондон это же такое захолустье! Каждый варится в собственном соку, вечно одни и те же лица. Все знают все про твои дела. Там можно вести лишь две отдельные жизни, не больше.

То ли дело Нью-Йорк, вот настоящий город. Тут ты можешь двоиться, троиться и множиться, быть сразу десятью разными лицами, иметь сразу десять разных компаний, и никогда они не пересекутся.

В: Ты предпочитаешь людям животных?

О: Я примерно одинаково к ним отношусь. И между прочим, я замечал что-то скрыто жестокое в тех, кто всерьез больше любит собак, кошек и лошадей, чем людей.

В: А сам-то ты не жесток?

О: Бывает. На словах. Сформулируем так: врагу моему, в отличие от моих друзей, я не завидую.

В: И много у тебя друзей?

О: Семеро, скажем, на кого я могу вполне положиться. И еще человек двадцать, которым я, в общем-то, доверяю.

В: Какие качества ты хочешь видеть в друзьях?

О: Во-первых, чтоб дураками не были. Несколько раз я влюблялся в глупых, да еще каких; но это дело другое – можно быть влюбленным в кого-то, не имея с этим человеком решительно ничего общего. О господи, так большинство и женится, и потому столько несчастливых браков.

Обычно я с лету определяю, можем ли мы с кем-то подружиться. Это когда не надо заканчивать фразу. То есть ты что-то начал говорить и вдруг, на середине, понимаешь, что ему – или ей – уже все понятно. Такая разновидность ментально-эмоциональной устной стенографии.

Кроме ума, мне еще важно внимание: я внимателен к друзьям и хочу того же взамен.

В: И часто тебе приходилось разочаровываться в друге?

О: Не то чтобы очень. Я вступаю, случается, в заведомо сомнительные отношения (с кем не бывает?), но всегда иду на это с открытыми глазами. Больней тот удар, который застигает врасплох. Меня трудно застигнуть врасплох. Хотя несколько раз я был глубоко задет.

В: Ты человек правдивый?

О: Как писатель – да; я думаю – да. А в жизни – это как посмотреть; кое-кто из моих друзей считает, что, рассказывая о событии, передавая новость, я склонен кое-что переиначивать, пережимать. Сам я называю это «оживлять». Другими словами, форма искусства такая. Поэзии и правде порою тесно в одной постели.

В: Чем ты любишь заполнять свой досуг?

О: Не сексом, хотя бывают у меня периоды вдохновения. Но когда секс выходит за рамки случайного препровождения времени, он делается чересчур утомителен и дорог, как последнее определение ни толкуй.

На самом деле я люблю читать. Всегда любил. Мало кто из современных писателей мне особенно нравится. Хотя среди наших американцев я зачитывался поздней Флэннери О’Коннор, Норманом Мейлером, Уильямом Стайроном, Юдорой Уэлти, Кэтрин Энн Портер, ранним Сэлинджером. Ах, да мало ли кем. Мне никак не нравится беллетристика Гора Видала, но документалист он отличный. То же относится и к Джеймсу Болдуину. Но в последние лет десять я предпочитаю перечитывать старое. Испытанное вино. Пруст. Флобер. Джейн Остин, Рэймонд Чандлер (великий американский художник, без дураков), Диккенс (к шестнадцати годам я перечитал всего Диккенса и вот недавно опять полностью прошел весь этот круг).

Я неравнодушен и к кинематографу, хоть часто удираю с середины фильма. В кино я люблю ходить только один и только среди бела дня, при почти пустом зале. Тогда я могу сосредоточиться на том, что я вижу, и уйти, когда мне заблагорассудится, ни с кем не обсуждая загодя преимущества такого проекта: подобные обсуждения – в моем случае – всегда ведут к недоразумениям и ссорам.

Работать я предпочитаю с утра, часов пять, а потом, если я один в городе, в любом городе, я встречаюсь с кем-нибудь из друзей в ресторане (в Нью-Йорке это «Лафайетт», «La Cote Basque», «У Орсини», Дубовый зал в «Плазе» и, пока он, увы, не закрылся, – «Колони»). Многие говорят, что терпеть не могут ланч, он их томит, полнит, разбивает им день. Мой день он только организует. Я могу встретиться кое с кем из мужчин, но, вообще-то, предпочитаю красивых или, по крайней мере, исключительно привлекательных, живых и острых женщин. Я числю в этой категории нескольких очень юных особ (Лалли Уэймот, Аманду Берден, Пенелопу Три, Луис Меладо – последняя, увы, замужем за скучнейшим биржевиком). Хотя, вообще-то, ни одна женщина не заслуживает самого высшего балла, покуда не выработает в себе стиля, внешности и остроумия вне и помимо легких обольщений юности; и тут в мой неполный и пристрастный список войдут Барбара Пейли, Слайм Кейт, Глория Гиннес, Ли Радзивилл, Уна Чаплин, Глория Купер, Филлис Гарриман, Кэй Грэм… так можно долго продолжать, хотя больше пятидесяти не наберется. Заметьте: все упомянутые – частные, не известные публике лица; что же до некоторых известных лиц – Гарбо, скажем (весьма эгоистическая и скучная женщина), или Элизабет Тейлор (чувствительная парвеню с неколебимыми, но весьма наивными понятиями: раз уж переспала с мужчиной, обязана идти за него замуж) – allure[124] их ремесло.

Хотя меня, я знаю, считают очень общительным и хотя сказанное выше служит, я понимаю, этому подтверждением, на самом деле я люблю быть один. Люблю быстроходные элегантные машины, уединенные мотели, их генераторы льда, жутковатую безвестность; так что, бывает, сажусь за руль и, никого не известив, не придумав места назначения, один-одинешенек качу за тысячу миль. Однажды я обратился-таки к психиатру; а мне бы вместо этого, откинув верх, мчать навстречу ветру и блеску солнца.

В: Чего ты больше всего боишься?

О: Не смерти, нет. Конечно, я не хочу мучиться. Но мысль, что как-нибудь ночью я засну и больше не проснусь, не очень меня тяготит. Все же какая-то перемена. В 1966-м я чуть не погиб в автомобильной катастрофе – меня выбросило через ветровое стекло, головой вперед, – и, хоть был серьезно ранен и уверен, что, как определил ее Генри Джеймс, «выдающаяся вещь» (смерть) топчется рядом, я лежал в полном сознании в луже крови и перебирал в уме знакомые телефонные номера. Потом я перенес операцию по поводу рака, и по-настоящему противно в этом было только то, что пришлось бессмысленно мыкаться неделю со дня, когда был поставлен диагноз, до утра, когда меня положили под нож.

Честно говоря, мне кажется нелепой и даже непристойной вся эта косметическая и медицинская индустрия, построенная на жажде вечной юности, боязни старости, ужасе смерти. Да кому это надо, к чертям собачьим, – жить вечно? А выходит, почти всем; но это же идиотство. В конце концов, существует ведь реально такая вещь, как насыщение жизнью: когда все уже было и тотально повторяется.

Бедность? Фанни Брайс сказала как-то: «Я пробовала богатство и бедность. Богатство, ей-богу, лучше». Ну а я не согласен; во всяком случае, не думаю, что деньги играют определяющую роль в чьем-то самоощущении или (глупое слово) «счастье». Я близко знаю немало очень богатых людей (я не считаю богатым того, кто не может срочно собрать 50 миллионов долларов в твердой валюте); а кое-кто, когда не в духе, поговаривает со зла, что с другими я и не знаюсь (на что всего лучше возразить, что те когда-никогда выдадут чек и уж точно не попросят взаймы). Тем не менее я утверждаю: я не знаю ни одного богатого человека, который был бы больше доволен жизнью и меньше страдал от ее передряг, чем прочие смертные. Меня же равно устраивает то и другое: меблирашка в грязном закоулке Детройта или старые апартаменты Коула Портера в «Уолдорф Астории», которые декоратор Билли Болдуин преобразил в некий остров изысканнейшей и тончайшей неги. Чего бы я правда не вынес, так это золотой середины: жужжания газонокосилки и оросителя за ранчо с гаражом на две машины в Скарсдейле или на Шекерс-Хайтс. Но кто, между прочим, сказал, что я не сноб? Я говорю только, что бедности я не боюсь.

Провал? Провал – приправа, сообщающая особый привкус успеху. Нет уж, наглотался этого яда, этих пуль (особенно когда работал в театре), теперь увольте, с меня хватит. Честно говоря, мне с высокой горы плевать, кто там что обо мне болтает в кулуарах или печатно. Конечно, когда был молодой, только начал публиковаться – дело другое. Да и сейчас еще дело другое в одном-единственном случае: злоупотребление доверием по-прежнему выводит меня из себя. А в остальном – любая критика, поношение, разгром так же неинтересны мне, так же от меня далеки, как горы на луне.

В: Так что же тебя пугает?

О: Мысль, что вдруг я утрачу разум. И, пресный, пустой, побреду тропой безумья и, в соответствии с загадкой дзен-буддистов, до конца своих загубленных дней буду слушать однорукие хлопки.

В: Что тебя возмущает? Если есть на свете такое?

О: Намеренная жестокость. Жестокость жестокости ради, физическая и словесная. Убийство. Смертная казнь. Когда бьют детей. Травят животных.

Как-то, давным-давно, я обнаружил, что у моего лучшего друга, у восемнадцатилетнего, роман – в полном смысле слова – с собственной мачехой. Я тогда был потрясен, возмущен; что говорить, теперь я не испытываю подобных чувств и, оглядываясь назад, понимаю, что это, может быть, было благо для них обоих. С тех пор никакие социально-нравственные сюжеты меня, разумеется, не удивляют и не возмущают. Не то пришлось бы возглавить многомиллионный парад доморощенных лицемеров.

В: Вот уже шесть лет прошло с тех пор, как ты издал «Хладнокровное убийство». Над чем ты работал потом?

О: Выпустил отдельной книгой повесть «Гость на День благодарения». Помогал при создании фильма «Трилогия» – это по моим трем рассказам: «Как я провел одно Рождество», «Мириам», «Средь дорожек, ведущих в Эдем»; сделал документальный фильм о смертной казни – «Смертный ряд, США», который был заказан каналом Эй-би-си, но так и не показан в этой стране (в других – пожалуйста, например в Канаде) по причинам и поныне загадочным и неразъясненным. Недавно кончил сценарий по «Великому Гэтсби» Скотта Фицджеральда – этот почти безупречный короткий роман дьявольски труден для переработки, ибо напичкан затяжными реминисценциями и почти целиком состоит из как бы закулисных сцен. Я лично остался доволен своим сценарием, однако о продюсерах – «Парамаунт пикчерс» – сказать этого нельзя; не завидую тому, кто возьмется все заново переписывать.

«Хладнокровное убийство» отняло у меня почти пять лет жизни, да еще год ушел на выздоровление – если годится такое слово; дня не проходит, чтоб на душу мне не легла тень этого опыта.

Кстати, еще до того, как засел за «Убийство», точней, едва кончил «Завтрак у Тиффани», в 1957-м, я начал готовить планы и наметки к большому роману, который тогда носил, как, впрочем, и теперь носит, название «Услышанные молитвы», порожденное наблюдением святой Терезы: «Больше слез проливается над услышанными молитвами, чем над неуслышанными». По-моему, она права: какие бы желания ни исполнились, им на смену сразу идут другие. Как борзые в погоне за заводным зайцем: им вовек его не догнать. Чего только мы не желаем. На похоронах Роберта Кеннеди была одна его подруга, очень близкий ему человек, и, помню, она рассказывала: «Была такая жара. Убийственная. А в траве поджидала могила, под прохладным большим деревом. И вдруг я ему позавидовала. Позавидовала этой зеленой тишине. Подумала: „Хорошо тебе, Бобби, слава богу, можно отдохнуть“».

«Услышанные молитвы» – очень сложная по структуре и самая длинная из всех моих книг – втрое длинней, чем все мои остальные сочинения, вместе взятые. Чуть не весь последний год меня торопили, надо было кончать поскорей; но литература живет собственной жизнью; не станет плясать под чужую дудку. «Услышанные молитвы» – такое колесо о двенадцати спицах; а вертит его одна исключительно молодая особа, у нее было полсотни романов, могла бы за кого угодно выйти замуж, но вот поди ж ты – двенадцать лет любит мужчину, который ей в отцы годится, но не предлагает ей руку, ибо женат, а развестись потому не может, что метит – и не без реальных надежд – в президенты.

В: Если бы ты не выбрал писательства, творчества, кем бы ты хотел стать?

О: Стал бы юристом. Я частенько об этом подумывал, и кое-какие юристы, даже один прокурор и один весьма видный судья, мне говорили, что из меня вышел бы первоклассный адвокат, хотя мой голос, часто обозначаемый как «тонкий и детский» (помимо всего прочего), мог бы тут оказаться помехой.

А еще я бы не отказался жить на содержании, да что-то никто не рвется меня содержать – во всяком случае, больше недели.

В: Ты делаешь физические упражнения?

О: Да, массаж.

В: Ты умеешь стряпать?

О: Для гостей – нет. Для самого себя я готовлю всегда одно и то же. Крекеры и томатный суп-пюре. Или печеную картошку со свежепробойной черной икрой.

В: Если бы «Ридерз дайджест» вдруг заказал тебе статью для рубрики «Человек, которого невозможно забыть», о ком бы ты написал?

О: Боже упаси от такого заказа. Но если… вдруг… хм… надо подумать. Роберт Фрост, наш поэт-лауреат, – вот весьма запоминающаяся фигура. Старый негодяй, каких свет не видывал. Я с ним познакомился, когда мне было восемнадцать; он, кажется, счел меня недостаточно смиренным служителем у его алтаря. Так или иначе, из-за его хамского письма к Гарольду Россу, тогдашнему издателю «Ньюйоркера», под чьим началом я служил, меня погнали с первой и последней моей табельной работы. Впрочем, он, кажется, оказал мне услугу; я сел и написал свою первую книгу «Другие голоса, другие комнаты».

В детстве, до девяти лет, я жил у немолодой и незамужней родственницы в глухой и дальней части Алабамы. Мисс Сук. Самой ей было не больше двенадцати лет – по умственному развитию, чем объясняется ее чистота, робость, странная, неожиданная мудрость. Я про нее написал два рассказа – «Гость на День благодарения» и «Как я провел одно Рождество». По обоим сделаны телевизионные фильмы, в которых Джеральдин Пейдж играет мисс Сук со сверхъестественным очарованием и точностью. Мисс Пейдж, кстати, тоже человек незабываемый. Джекил и Хайд; доктор Джекил на сцене, мистер Хайд вне ее. Тут дело во внешности; она – обладательница ног совершенней, чем у Марлен Дитрих, и, будучи актрисой, умеет создать иллюзию немыслимого обаяния. В жизни же она, бог знает зачем, упорно прячется под ведьмовскими париками и сверхнелепыми нарядами.

Кстати, я не слишком люблю актрис или актеров. Один мой друг, кто – не припомню, сказал: «Все актрисы больше чем женщины, все актеры – меньше чем мужчины». Спорное наблюдение; но бесспорно объясняющее, по-моему, причину нашего тотального театрального бума. Только вот беда – большинство актеров (или актрис) глупы. И – как правило – чем талантливее, тем глупей. Сэр Джон Гилгуд, милейший из людей, какая стать, пластика, а голос! Но, увы – в этот голос ушли все его мозги. Марлон Брандо. Ни один актер моего поколения не обладает бóльшими природными дарами; но и никто другой не претворяет умственную убогость в такой безвкусный балаган. Исключение, пожалуй, составляет Боб Дилан: изощренный музыкальный (?) надуватель, корчащий простодушного (?) революционера и задушевного деревенщину.

Но довольно об этом. И зачем было начинать.

В: Какое самое обнадеживающее слово во всяком языке?

О: Любовь.

В: А самое опасное?

О: Любовь.

В: Тебе когда-нибудь хотелось кого-нибудь убить?

О: А тебе? Нет? Положа руку на сердце? Ну а я все равно не поверю. Каждый хоть один раз да хотел кого-нибудь убить. Истинная причина большинства самоубийств – что на мучителя пороху не хватило. Что до меня, если б желание могло претвориться в действие, я бы составил конкуренцию Джеку-потрошителю. Одно удовольствие воображать, как замыслы, планы, удивление, ужас сменяются на лице злодея, превращенного в жертву. Прелестно успокаивает. И слонов считать не надо.

Не так давно мой доктор мне посоветовал перейти на хобби более полезное, чем прелюбодейство и дегустирование вин. Спросил, нет ли у меня чего на примете. Я сказал: «Да, есть – убийство». Он хохотал, я тоже, но я-то не шутил. Бедняга и не подозревал, какую чудную готовил я ему кончину, когда, провалявшись восемь дней с чем-то, весьма смахивавшим на холеру, я так и не добился у него визита.

В: Каковы твои политические симпатии?

О: Мне нравились несколько политиков, и более сюрреалистический компот трудно вообразить. Эдлай Стивенсон был мне другом, и неизменно щедрым другом; он умер, когда мы с ним гостили вместе в одном доме, я, помнится, смотрел, как слуга паковал его пожитки, и вот, когда чемоданы были уложены, но еще открыты, я вошел в комнату и угостился одним из его галстуков – своего рода сентиментальная кража, ибо накануне вечером я этот галстук расхвалил и он мне обещал его подарить. С другой стороны, мне нравится и Рональд Рейган. Многие мои друзья, когда я так говорю, думают, что я их морочу. Но это отнюдь не шутка. Стивенсона и Рейгана, людей донельзя непохожих, сближает скромность, прямота («вот я тебе смотрю в глаза; я весь как на ладони»), которая редко встречается среди нас, грешных, не говоря уж о политиках. Пожалуй, сенатор от Нью-Йорка Джейкоб Джевитс и губернатор Рейган друг друга недолюбливают чисто интуитивно. На самом деле, я думаю, они легко бы могли поладить и образовать интереснейший политический альянс. (Конечно, на самом-то деле я вечно нахваливаю губернатора Рейгана и сенатора Джевитса потому, что мне нравятся их жены, хоть те еще более несхожи, чем мужья; миссис Джевитс – такой подшлифованный, однако же неукрощенный шалопай, женщина-ребенок с неотразимым голосом, и сексапильным взором, и словарем, свежим, соленым, бруклинским, как сами волны, плещущиеся о берег Кони-Айленда. Что же до миссис Рейган – не знаю, в ней что-то есть такое от маленьких американских городков, что-то из милого прошлого: королева выпускного бала проплывает мимо на цветочном троне.)

Лучше всего я знал двух политиков – президента Кеннеди и его брата Роберта. Те тоже были совершенно непохожи и не так близки, как принято считать; во всяком случае, младший брат ужасно боялся старшего…

В: Неужели же нам опять придется слушать про этих Кеннеди? И вообще, ты уклоняешься от темы, тебя спросили не о политиках, но о собственных твоих политических симпатиях.

О: У меня их нет. Я никогда не голосую. Хотя, если бы позвали, мог бы присоединиться почти к любой демонстрации протеста: антивоенной, за свободу Анджелы Дэвис, за равноправие женщин и прочее.

В: Будь твоя воля, кем бы ты стал?

О: Невидимкой. Был бы то видимым, то невидимым, как захочу. Какие возможности! Власть, богатства, нескончаемые эротические наслаждения!

В: Какие у тебя главные пороки? И добродетели?

О: Пороков у меня нет, в моем словаре и понятия такого не существует. Главная моя добродетель – я человек благодарный. Насколько помню, я ни разу не предал того, кто был добр ко мне. Но коль скоро искусство есть возмещение тех радостей, какими нас обделила жизнь, самую живую свою благодарность я оставляю тем поэтам, живописцам и музыкантам, которые всего более мне возместили. Подлинное произведение искусства – единственное чудо, высшее волшебство; все прочее – биология либо арифметика. Уж кажется, я неплохо разбираюсь в писательском ремесле; а вот читаю что-то настоящее, прекрасное и весь плавлюсь в изумлении: ну как он это делает? Как такое возможно?

В: Вернемся немного назад, и ты сам заметишь некоторую непоследовательность в своих ответах. То ты утверждаешь, что намеренная жестокость – самый непростительный грех. То признаешься, что бываешь жесток в разговоре, а то и вовсе сообщаешь, что лелеял намерения убийства.

О: У того, кто постоянно последователен, голова набита трухой. Моя же голова (изнутри) пусть и являет странноватое что-то, но все-таки там не труха.

В: Предположим, ты тонешь, какие, ты думаешь, образы, согласно классической традиции, пронесутся у тебя в голове?

О: Знойный день в Алабаме, в году… э-э, 1932-м, значит, мне восемь лет, я на огороде, кипящем пчелами, волнами жара, срываю и сую в корзинку репу и пунцовые скользкие помидоры. Потом, среди сосен и жимолости, бегу к глубокому, холодному ручью, купаюсь, мóю репу и помидоры. Птицы, птичий оркестр, солнце горит в листве, репа жалит язык: радость вовеки, аллилуйя. Совсем близко мокасиновая змея вьется, струится по воде; я не боюсь.

Через десять лет. Нью-Йорк. Военное время, джаз на Западной Пятьдесят второй; кабаре «Знаменитая дверь». И там – моя самая любимая в Америке певица – тогда, ныне и присно – мисс Билли Холидей, леди Дэй, Билли, целый сад в волосах, наркотический взгляд скользит в грубо-лиловом ламповом свете, губы выжимают слова: «Здравствуй, боль моя, ты снова здесь, со мной!»

Июнь 1947-го. Париж. В уличном кафе за рюмочкой с Альбером Камю, он меня наставляет: нельзя так болезненно относиться к критике. (Эх, не дожил! Поглядел бы на меня сейчас!)

На Средиземном море, на острове, стою у окна пансиона, оглядываю пассажиров вечернего катера, прибывшего с материка. Вдруг с чемоданом на пристани – кто-то, кого я знаю. И так близко знаю. Кто-то, со мной распрощавшийся, и самым решительным тоном, всего несколько дней тому назад. Кто-то, кажется, передумал. Что-то будет: драгоценная радость? Подделка? Или любовь на всю жизнь? (Это она и была.)

Молодой человек с черными зализанными волосами. Кожаной упряжью руки прижаты к бокам. Дрожит; что-то мне говорит, улыбается. Я слышу одно: шум крови в моих ушах. Двадцать минут спустя он, мертвый, болтается на веревке.

Еще через два года. Из апрельских альпийских снегов я скатываюсь в долину италийской весны.

В Париже, на кладбище Пер-Лашез, стою у могилы Оскара Уайльда, затененной довольно нескладным Эпстайновым ангелом; едва ли его одобрил бы Оскар.

Париж. Январь 1966-го. «Ритц». Странный друг приходит меня проведать с дарами: охапка белой сирени, совенок в клетке. Совенка, оказывается, надо кормить живыми мышами. Слуга в «Ритце», добрый человек, отсылает его на житье к своей родне, на ферму в Провансе.

Ох, как бегут, как бегут теперь слайды. Смыкаются волны. Вечер, осенний сад, я собираю яблоки. Выхаживаю щенка-бульдожку, смертельно больного чумкой. И щенок оживает. Сад в Калифорнии. В пальмах прибоем ревет ветер. Совсем рядом – лицо. Что это я вижу – Тадж-Махал? Или всего лишь Эсбери-парк? Или это любовь на всю жизнь? (Не было ее, нет, – о господи, неужели?)

И снова все вертится, все назад, назад; моя дорогая мисс Сук сшивает лоскутное одеяло, и такие на нем виноградные гроздья и розы, и все это она натягивает на мой подбородок. У постели керосиновая лампа; мисс Сук поздравляет меня с днем рождения и ее задувает.

А в полночь звонит церковный колокол: мне исполнилось восемь лет.

И снова – ручей. Вкус сырой репы на языке, летняя вода целует мое голое тело. И вот тут-то, тут, виляя, танцуя по пятнам солнца, немыслимо гибкая, смертельная, меня настигает мокасиновая змея. Но я не боюсь; ведь я не боюсь?

Предисловие к сборнику эссе «Собаки лают»

(1973)

Это было, скорее всего, весной 1950 или 1951 года, точно не помню, потому что я потерял свои записные книжки, относящиеся как раз к тому периоду. Стоял теплый день в конце февраля – самый разгар весны на Сицилии. Я беседовал с дряхлым стариком с монголоидным лицом, который, невзирая на солнечную погоду и разлитый в воздухе аромат цветущего миндаля, был облачен в толстый черный плащ и черную бархатную шляпу-борсалино.

Моим собеседником был Андре Жид, и мы сидели на приморской стене с видом на огненную синеву волнующихся древних вод.

Мимо шел почтальон, мой приятель. Он вручил мне несколько писем, и в одном из них я обнаружил газетную вырезку со статьей, довольно неблагожелательной по отношению ко мне (будь она благожелательной, никто бы и не подумал мне ее прислать).

Выслушав мои стенания по поводу статьи и вредоносности всего племени литературных критиков, великий французский мастер нахохлился, точно старый мудрый… ну, скажем, ястреб… и произнес: «Не обращай внимания. Помни старую арабскую поговорку: „Собаки лают, а караван идет“».

Я потом частенько вспоминал его замечание, иногда рисуя причудливую романтическую картину: мысленно представлял себя планетарным бродягой, этаким туристом в Сахаре, бредущим темной пустыней по направлению к шатрам и кострам, возле которых тихо переговариваются грозные туземцы, а потом замирают, заслышав предупредительный лай своих собак. Мне кажется, я посвятил очень много времени приручению туземцев и их собак – или бегству от них, – о чем, по-моему, и свидетельствует содержание этой книги. Мои описания, портреты людей и воспоминания о местах я воспринимаю как своего рода прозаическую карту, обзорный курс географии моей жизни за последние три десятилетия, примерно с 1942 по 1972 год. Все, о чем здесь говорится, фактически точно, что вовсе не значит, будто все это правда, хотя я и старался, насколько возможно, к ней приблизиться. Журналистика, однако, не может быть абсолютно чистой и честной – как и фотокамера, потому что, в конце концов, искусство – это не дистиллированная вода: личные предпочтения, предрассудки и прихотливая выборочность оскверняют чистоту безупречной правды.

Самые ранние эссе в этом томе, юношеские впечатления о Новом Орлеане и Танжере, острове Искья, Голливуде, испанских поездах, марокканских празднествах и проч., вошли в «Местный колорит» – тонкую книжку, изданную небольшим тиражом в 1951 году и теперь уже ставшую библиографической редкостью. Я пользуюсь случаем переиздать вошедшие в нее эссе по двум причинам: первое – ностальгия, напоминание о том времени, когда мой взгляд на мир был менее узок и более лиричен; второе – потому что эти короткие впечатления – распускающиеся бутоны, первый всплеск моего интереса к документальной прозе, жанру, в который я вторгся намного смелее пять лет спустя в «Музы слышны», которые тоже были изданы отдельной книжкой.

Про «Музы слышны» я могу сказать, что мне доставляло удовольствие писать это произведение, а писательство у меня редко ассоциируется с удовольствием. Я воображал его как короткий комический роман; мне хотелось, чтобы он вышел максимально в русском стиле, не в том смысле, чтобы он напоминал русскую литературу, но чтобы воспринимался как царский objet, как замысловатое изделие Фаберже, вроде, например, его музыкальной шкатулки, из которой струится, дрожа, озорная искрометная мелодия.

Многие персонажи той книги, и американские, и советские, сочли «Музы слышны» обычной шалостью. Однако, судя по моему журналистскому опыту, мои портреты никогда не приносили удовлетворения их прототипам. Или если поначалу тот или иной герой не видел в моих оценках и описаниях ничего обидного для себя, потом, под влиянием друзей и родных, он начинал выражать придирчивое недовольство.

Из всех моих натурщиков больше всех недоволен был герой «Князя в своих владениях» – Марлон Брандо. Хотя и не найдя никаких неточностей, он тем не менее счел мой портрет недоброжелательным, если не сказать коварным вторжением в тайное тайных страдающей и интеллектуально утонченной личности. Мое мнение? Это довольно точное и вполне сочувственное описание уязвленного молодого человека, несомненно гениального, но явно не блещущего умом.

Однако портрет Брандо интересен мне по чисто литературным причинам; собственно, поэтому я его и написал – чтобы решить трудную задачу и добиться литературной цели. Моя позиция заключалась в том, что репортаж может быть таким же отшлифованным и высоким видом искусства, как и любой иной прозаический жанр – очерк, рассказ или роман; в 1956 году, когда вышел этот портрет, подобная точка зрения не была столь распространена, как сегодня, когда она стала, пожалуй, чересчур популярной. Я задумался: каков низший уровень журналистики, на котором при всем желании нельзя сделать из дерьма конфетку? И решил: это так называемые интервью с кинозвездами, вроде публикующихся в журнальчике «Сильвер скрин». Безусловно, нет ничего проще возвыситься над такого рода писаниной. Выбрав Брандо предметом задуманного мной эксперимента, я решил испытать свое снаряжение (основным элементом которого является талант запоминать довольно длинные беседы, способность, которую я тренировал во время работы над книгой «Музы слышны», ибо я свято верю в то, что записи в блокноте – или, того хуже, использование диктофона – это искусственный трюк, который искажает, если не уничтожает непринужденность, возникающую между наблюдателем и наблюдаемым, нервной колибри и ее потенциальным ловцом). Запоминать пришлось немало, но на следующее утро после «интервью» я все записал, а потом потратил целый месяц на то, чтобы облечь эссе в окончательную форму. Самый важный урок, усвоенный мной тогда: я научился контролировать «статичный» текст, раскрывать характер и удерживать настроение без поддержки сюжета, который для писателя то же, что для скалолаза веревка и альпеншток.

В «Собаки лают» две вещи особенно ярко демонстрируют различие между повествовательным и «статичным» письмом. «Поездка по Испании» была веселым экзерсисом; подстегиваемая быстрым чередованием событий, она соскользнула с кончика карандаша за считаные часы. А вот в эссе «Дом в Бруклин-Хайтс», где динамика повествования основана на письме как таковом, все зависит от того, как предложения звучат, тормозят, балансируют и сшибаются. Такая проза может быть жгучей, как красный перец, вот почему она и нравится мне куда больше, чем «Поездка по Испании», хотя я и понимаю, что эта последняя – лучше или, по крайней мере, приятнее на вкус.

Большинство вошедших в эту книгу эссе публиковались в течение многих лет в различных изданиях, но до сих пор еще не находили прибежища под одной крышей. Одно из них, «Лола», имеет любопытную историю. Это эссе, написанное с целью избавления от навязчивого призрака ушедшего друга, купил один американский журнал, где оно несколько лет провалялось в столе, потому что активно не нравилось главному редактору. Он заявил, что не понимает, о чем оно, и, более того, нашел его отталкивающим, мрачным. Я не согласен; и все же я могу его понять, ибо инстинктивно он взглянул сквозь сентиментальную пелену этой невымышленной истории и понял, сам того не осознавая, о чем там на самом деле шла речь: об опасностях и обреченности непонимания и неприятия пределов придуманной личности, классификаций, навязанных посторонними, – это как если бы птица стала верить, что она собака, или Ван Гог настаивать, что он художник, а Эмили Дикинсон – что она поэтесса. Но без подобных ошибочных суждений и подобной убежденности моря бы уснули, а вечные снега так и остались бы нетоптаными.

Элизабет Тейлор

(1974)

Несколько лет назад, а точнее говоря, больше пятнадцати, мы с другом решили включить в программу нью-йоркской общественной жизни серию коллективных обедов с участием неожиданного гостя; затея показалась нам достаточно забавной для февраля, самого унылого месяца в Нью-Йорке, поэтому мы с другом пригласили четырех приятелей поучаствовать в таком обеде на частной квартире. Задумка заключалась в том, чтобы каждый из нас шестерых привел с собой одного «таинственного» гостя – интересного и знаменитого, с кем никто из нас лично не был знаком. Мой выбор пал на доктора Роберта Оппенгеймера, но он в тот день прийти не смог, и теперь я уж не вспомню, кем я его заменил.

Зато я помню, кого привела леди Кийт, в ту пору миссис Лиланд Хейворд[125]. Леди Кийт, которую друзья зовут Слим, – высокая, смешливая аристократка, выросшая в Калифорнии (в Северной Калифорнии, следует уточнить), обладательница самых красивых ног, лодыжек и ступней среди ныне существующих. Ее «таинственная спутница» – Элизабет Тейлор – рядом с ней выглядела карлицей: дело в том, что у Тейлор, как и у миссис Онассис, ноги кажутся коротковатыми по сравнению с торсом, а голова слишком крупной для ее роста; но вот лицо с пресловутыми фиолетовыми глазами – это греза каторжника, мечта секретарши: нереальное, недостижимое, но в то же самое время застенчивое, неприкрыто беззащитное, очень приветливое, с проблесками недоверчивости, вспыхивающими в фиолетовых глазах.

До того дня мы встречались лишь однажды – летом у нашего общего знакомого на его ферме в Коннектикуте. В то время ее третий муж, сексапильный крепыш-коротыш Майк Тодд, которому было суждено разбиться в авиакатастрофе, пока еще был жив-здоров и женат на красивой девочке, похоже, души в нем не чаявшей.

Часто, когда супружеские пары устраивают слюнявую демонстрацию своих отношений, на виду у всех целуя, обнимая и тиская друг друга, можно предположить, что их роман переживает трудный период. Но не то у этой пары. Я помню, как в тот день они, держась за руки, загорали на траве среди маргариток и целовались, а толстые щенки-ньюфаундленды, целый выводок, их было то ли шесть, то ли восемь, карабкались на них и увязали лапами в их волосах.

Но, встретившись с Элизабет Тейлор в тот вечер, я был по-настоящему ею очарован, по крайней мере как личностью; как актриса она всегда мне нравилась – начиная с «Национального бархата» и далее по списку, и особенно в роли богатой девушки в «Месте под солнцем».

За годы, прошедшие с нашей первой встречи, в ее жизни много чего произошло, в том числе две трагедии: гибель Майка Тодда и брак с «певцом» Эдди Фишером – событие практически столь же неуместное, как и греческая свадьба миссис Кеннеди. И все же ни то ни другое происшествие не омрачило того ослепительного шарма, который излучала Тейлор.

Обед был долгим, мы успели поговорить о многом. Моим первым открытием стало то, что, несмотря на забавную тягу к непечатным словам, она по многим вопросам придерживалась довольно-таки строгих, едва ли не пуританских взглядов. Например, Тейлор возмущала сама мысль, что ей придется сыграть неудачливую любительницу наслаждений в экранизации романа Джона О’Хары «Баттерфилд, 8»; но, подчиняясь контрактным обязательствам перед студией, она была вынуждена сняться в этой роли (за которую потом получила премию американской киноакадемии), хотя и мечтала от нее отказаться, потому что, цитирую, «мне эта девушка не нравится, мне не нравятся ее взгляды на жизнь. Эта ее ничтожная пустота. Все эти мужчины. Готовность спать с кем попало».

Тут я вспомнил разговор, который у меня как-то состоялся с Мэрилин Монро (не то что я сравниваю Тейлор и Монро, они слишком разные, это птицы разного полета, первая – знающая себе цену профессионалка, вторая – жутко неуверенная в себе, одаренная от природы самоучка). Но моральная позиция Монро была такой же: «Я не признаю разовый секс. Может быть, это неправильно, но уж если я влюбляюсь в парня, то чувствую, что должна выйти за него. Сама не знаю почему. Наверное, по дурости. Но так я чувствую. Ну а если нет, то все равно я должно ощущать нечто особенное. Не просто физическое влечение. Это может показаться странным, учитывая мою репутацию, возможно и заслуженную. Хотя я не считаю, что заслужила ее. Люди просто не понимают, как это иногда происходит. Без твоего сознательного согласия. Внутреннего согласия».

Вторым открытием для меня стала начитанность Тейлор – не то чтобы она этим бравировала или корчила из себя интеллектуалку, но она любит книги и читает, хотя и довольно беспорядочно, очень много. И она обсуждала со мной прочитанное с глубоким пониманием литературного процесса; в общем, волей-неволей я задумался о мужчинах в ее жизни – за исключением Майка Тодда, который определенно был парнем ярким, как электрическая лампочка, как неоновая вывеска, все ее предыдущие мужья явно не отличались большим умом: Никки Хилторн, Майкл Уайлдинг, мистер Фишер… и о чем же эта молодая женщина, обладающая тонким и быстрым умом, могла с ними беседовать? «Ну что ж, ведь не всегда приходится жарить рыбу, которую хочется пожарить… Некоторые мужчины, которые мне очень нравились, не интересовались женщинами».

Потом мы начали обсуждать нашего общего приятеля Монтгомери Клифта, молодого актера, с которым она снялась в «Месте под солнцем» и которого нежно и трепетно опекала. Она сказала: «А знаете, это ведь случилось у меня дома. Точнее, сразу же после того, как он ушел от меня. Он в тот вечер много выпил и просто не справился с управлением. Вообще он умел держать себя в руках – до автокатастрофы. Он всегда много пил, но после той катастрофы подсел на все эти таблетки и болеутоляющие. От судьбы не уйдешь, сколько ни пытайся. Я не видела его уже больше года. А вы?»

Я ответил, что мы недавно виделись. Клифт позвонил за несколько дней до Рождества, и, судя по голосу, все с ним было нормально. Он спросил, какие у меня планы на день; планов никаких не было, я собирался пройтись по магазинам, купить подарков к Рождеству, и он пригласил меня пообедать в «Ле Павильон»[126], но с условием: чтобы я потом взял его с собой на шопинг. За обедом он выпил пару мартини, голова у него была ясная, он беспрестанно шутил, а потом отлучился в туалет и там, должно быть, что-то принял, потому что минут через двадцать уже был в полном улете.

Мы зашли в бутик «Гуччи», там он нахватал с вешалок и вывалил на прилавок две дюжины очень дорогих свитеров. Потом вдруг сгреб свитера в охапку и выбежал с ними на улицу – а там шел проливной дождь. Он швырнул свитера на мокрый асфальт и принялся их топтать.

Персонал «Гуччи» отнесся к его выходке спокойно. Один из продавцов, взяв ручку и пустую квитанцию, спросил у меня: «На чье имя выписать чек на оплату этих свитеров?» Парень действительно не знал, кто это такой, и попросил предъявить какое-нибудь удостоверение личности. Я вышел на улицу, где Монти все еще топтал свитера (собрав вокруг себя толпу изумленных зевак), и спросил, есть ли у него с собой платежная карта. Он надменно взглянул на меня и с апломбом изрек: «Мое лицо – вот моя платежная карта!»

Глаза Тейлор, как всегда подернутые влажной поволокой, затуманились: «Ему так жить нельзя. Это убьет его!» Она оказалась права. Это его убило. Клифт умер вскоре после того, как они вместе снялись во «Внезапно прошлым летом», причем роль он получил во многом благодаря ее состраданию и настойчивости: в тот период продюсеры уже наотрез отказывались работать с ним. В этом фильме он в последний раз проявил выдающееся актерское мастерство, как и Тейлор, которая исполнила одну из лучших своих ролей, если не считать более позднюю, тонко сыгранную роль сварливой и истеричной жены-алкоголички в экранизации пьесы Олби «Кто боится Вирджинии Вульф?».

По прошествии еще нескольких лет мы встретились снова, на этот раз в Лондоне: там она коротала время в ожидании поездки в Рим, где должны были начаться съемки злополучной «Клеопатры». Она вместе с Подавальщиком, как многие друзья тогдашней миссис Фишер называли мистера Фишера, занимала пентхаус отеля «Дорчестер».

Я бывал в этом самом пентхаусе не раз, так как когда-то там жил мой приятель. Оливер Мессел[127] декорировал апартаменты по своему вкусу, и они стали выглядеть как картинка – по крайней мере, выглядели раньше: стоило туда вселиться Тейлор, как там появилась свора линяющих кошек и испражняющихся где ни попадя собак и вообще воцарилась атмосфера такого вселенского хаоса, что заметить следы былого присутствия Мессела стало трудновато.

В первый же вечер, когда я увидел Тейлор посреди этого бедлама, она попыталась всучить мне очаровательную трехцветную кошечку, которую подобрала на улице. «Как нет? Это очень жестоко с твоей стороны! Я же не смогу увезти все это!» И она развела руками, демонстрируя необъятность своей ноши: орава животных, которых хватило бы на целый зоомагазин, секретарь, который разливал напитки, горничная, которая то и дело вбегала с новыми платьями («Все эти платья доставлены из Парижа. Но многие придется вернуть. Я не могу себе их позволить. У меня просто нет денег. И у него тоже нет. Вот у Дебби Рейнольдс[128] – уж прости за выражение – есть!»), не говоря о Подавальщике, который сидел на краю кушетки и тер глаза, словно пытаясь стряхнуть остатки сна.

– В чем дело? – повернулась она к нему. – Почему ты трешь глаза?

– Болят от чтения! – пожаловался он.

– Какого чтения?

– Ну, та книженция, которую ты мне сказала прочитать. Я пытался. Но не могу осилить…

Она презрительно отвернулась от него и пояснила:

– Он имеет в виду «Убить пересмешника». А ты читал? Роман только что вышел. По-моему, чудная книга.

Да, я читал. Между прочим, я ей рассказал, что автор книги Харпер Ли – моя подруга детства. Мы вместе выросли в небольшом городке в штате Алабама, и ее книга имеет более или менее автобиографическую основу, это roman à clef[129], – например, Дилл, один из главных героев, – это вроде как я.

– Вот видишь! – обратилась она к мужу. – Хотя у меня нет соответствующего образования, я сразу поняла, что это правдивая книга. А я люблю правду.

Подавальщик недоверчиво посмотрел на нее:

– Да неужели?

Через несколько дней я позвонил ей утром. Секретарь сообщил, что она в больнице, и это позднее подтвердили заголовки вечерних лондонских газет: «ЛИЗ В КРИТИЧЕСКОМ СОСТОЯНИИ».

Когда же я услышал в телефонной трубке голос мистера Фишера, в нем звучали нотки неподдельной скорби: «Похоже, мне суждено потерять мою девочку!» В том, что именно это было ему суждено, он оказался прав – но в другом смысле.

Потом я узнал, что она все-таки не умерла, и заехал в больницу передать ей какие-то книги. К моему удивлению, меня отвели прямо к ней. Меня поразила теснота палаты, и хотя ее положили не в общее отделение, эта крохотная комнатушка размером с кладовку, куда с трудом втиснули узкую койку и деревянный стул, вовсе не показалась мне достойной ареной для разыгравшейся битвы между жизнью и смертью Королевы кино.

Тейлор держалась молодцом, хотя по ее виду сразу было понятно, что она еле выкарабкалась с того света. Ее лицо было белее больничных простыней, а глаза без макияжа, распухшие, с синими кругами, напоминали глаза заплаканного ребенка. Ее спасли от осложнений после острой пневмонии.

– Мои бронхи и легкие были словно охвачены черным пламенем. Врачам пришлось проделать мне дырочку в горле, чтобы выпустить огонь наружу. Вот смотри! – И она тронула ранку на шее, которая была заткнута резиновой затычкой. – Если ее вытащить, у меня пропадет голос! – С этими словами она вынула затычку, у нее и вправду пропал голос, отчего я жутко занервничал, а она развеселилась.

Она смеялась, но я не слышал ее смеха, пока затычка не вернулась на место.

– Второй раз в жизни я почувствовала – нет, поняла, – что умираю. Или третий. Но сейчас все было по-настоящему. Такое было ощущение, что плывешь по океану в шторм. А потом как будто переваливаешься за край горизонта. А в ушах гремит рев океана. Наверное, это я такие звуки издавала, когда силилась дышать. Нет, – ответила она на мой невысказанный вопрос, – я не боялась. Просто не было времени бояться. Слишком была занята борьбой за жизнь. Мне очень не хотелось попасть за край горизонта. Да я и не попаду. Не тот тип.

Возможно, не тот. В отличие от Мэрилин Монро или Джуди Гарленд, которые как раз стремились попасть за край горизонта, перепрыгнуть через темную радугу и которые, прежде чем им это в конце концов удалось, отправлялись в такие путешествия бессчетное число раз. И все же была некая связующая нить между ними троими – Тейлор, Монро и Гарленд – последних двух я знал довольно хорошо, – да, что-то их связывало. Эмоциональный экстремизм, пагубная потребность больше быть любимыми, чем любить, бесшабашная готовность неумелого игрока потерять большие деньги после серии мелких выигрышей.

– Хочешь шампанского? – спросила она, указывая на бутылку «Дом Периньона» в ведерке со льдом возле кровати. – Мне, вообще-то, нельзя. Ну да черт с ним… Уж коли я выдержала все то, что пережила… – Она рассмеялась, опять вытащила резиновую затычку из разреза на горле, и ее смех вновь превратился в немоту.

Я откупорил бутылку шампанского и наполнил два больничных пластиковых стаканчика.

Она отпила и вздохнула:

– О, отличное! Я, вообще-то, люблю только шампанское. Одно плохо – после него изо рта дурно пахнет. Скажи мне, а у тебя когда-нибудь было ощущение, что ты умираешь?

– Да, один раз, когда у меня лопнул аппендикс. И еще раз: я шел по ручью, и меня укусил щитомордник.

– Ты испугался?

– Ну, я же был ребенком. Конечно испугался. Не знаю, испугался бы я сейчас или нет.

Она поразмыслила над моими словами и продолжала:

– Вся загвоздка в том, что я просто не могу позволить себе умереть. Не то что у меня есть какие-то серьезные актерские обязательства – до Майка, до того, как с ним это случилось, я планировала уйти из кино; я решила: с меня хватит. Нет, есть финансовые обязательства, эмоциональные. А что будет с моими детьми? Или с моими собаками, если уж на то пошло? – Она допила шампанское, и я снова наполнил ее стаканчик. Потом она заговорила, как будто обращаясь к самой себе: – Все люди хотят жить. Даже когда они не хотят, им только кажется, что они не хотят. Но вот во что я точно верю: со мной что-то должно случиться. И это все изменит в моей жизни. Как думаешь, что это может быть?

– Любовь?

– Но какая любовь?

– Ну… Обычная.

– Это не может быть что-то обычное.

– Может быть, религиозное прозрение?

– Чушь! – Она озабоченно закусила губу. Но через мгновение рассмеялась. – А как насчет любви вместе с религиозным прозрением?

После этого мы увиделись спустя еще несколько лет, и мне тогда показалось, что это я пережил религиозное прозрение. Дело было как-то зимним вечером в Нью-Йорке, я сидел в лимузине вместе с Тейлор и Ричардом Бартоном – одаренным выходцем из шахтерской семьи, который заменил Подавальщика.

Шофер отъезжал – или, вернее, пытался отъехать – от бродвейского театра, где шел спектакль с участием Бартона. Но машина не могла двигаться из-за того, что тысячи, буквально тысячи людей, запрудивших улицу, кричали, смеялись и требовали хотя бы одним глазком увидеть звездных любовников – самую знаменитую пару с тех пор, как миссис Симпсон соизволила принять предложение короля[130]. К стеклам лимузина прижимались, точно призраки, мокрые лица; корпулентные девицы в состоянии полной экзальтации и либидозного возбуждения дубасили кулаками по крыше; и сотни зевак, высыпавших из соседних театров, смешались с толпой хохочущих и рыдающих поклонников Бартона и Тейлор. Вся это напоминало застывшую на горном склоне лавину, которую не смогла бы сдвинуть с места никакая сила, даже эскадрон конных полицейских, врезавшихся в толпу и добродушно охаживающих дубинками спины истеричных театралов.

Бартон, светлоглазый мужчина с благозвучным голосом уроженца валлийских долин и неровной угреватой кожей, о которую впору было зажигать спички, явно наслаждался происходящим.

– Это просто феноменально, – сказал он, широко улыбнувшись и обнажив два ряда дорогостоящих зубов. – Каждый вечер Элизабет приезжает забрать меня после спектакля, и вечно нас окружают эти… эти… эти…

– Сексуальные маньяки, – сухо подсказала ему супруга.

– Эти восторженные толпы, – с укором поправил он, – ожидающие… ожидающие…

– Увидеть парочку чудиков-греховодников. Ради бога, Ричард, неужели ты не понимаешь, что все это происходит по единственной причине – потому что они считают нас греховодниками и чудиками!

Какой-то старик взобрался на капот и начал выкрикивать непристойности, но тут лимузин резко дернулся вперед, и старик скатился с капота прямо под копыта гарцующих лошадей.

Тейлор выглядела расстроенной.

– Вот это меня всегда заботит. Что кто-нибудь будет ранен.

Но Бартона такая вероятность не тревожила.

– Недавно с нами был Синатра. Так он не мог спокойно на это смотреть. Фрэнк признался, что с ним никогда не было ничего подобного. Это произвело на него впечатление!

Да, верно, это производило впечатление. Угнетающее. Все это явно угнетало Тейлор, и когда мы наконец добрались до их номера в отеле, где перед входом бесновалась очередная толпа поклонников, она налила себе тройную порцию водки. И Бартон от нее не отстал. За водкой последовало шампанское, а из ресторана прибыл весьма скромный полуночный набор закусок, которые Бартон и Тейлор с аппетитом смели. Я давно подметил: у актеров и танцоров после выступлений пробуждается зверский голод – при этом они умудряются каким-то непостижимым образом сохранять вес (как Тейлор, которая в жизни вовсе не кажется той пышечкой, какой она иногда выглядит на фотографиях: камера имеет свойство прибавлять лишних тридцать фунтов – даже Одри Хепбёрн тут не исключение).

Постепенно начинало ощущаться тугое напряжение между ними: их диалог быстро превратился в язвительную перепалку, что сразу заставило вспомнить мужа и жену в «Кто боится Вирджинии Вульф?». Но все же это было напряжение любовного романа, напряжение между двумя людьми, которые испытывали физическое и психологическое влечение друг к другу. Джейн Остин как-то заметила, что вся литература вращается вокруг двух тем: любви и денег. Бартон, необычайно словоохотливый собеседник, быстро раскрыл первую тему («Я люблю эту женщину. Это самая интересная и восхитительная женщина из всех, кого я знал») и вторую («Я неравнодушен к деньгам. У меня раньше их никогда не было, а теперь есть, и я хочу – ну, не знаю, что в вашем понимании значит быть богатым, но это то, кем я хочу быть»). Высказавшись на эти две темы, он заговорил о литературе – не об актерстве, а о писательстве («Я никогда не хотел быть актером. Я всегда хотел стать писателем. Вот кем я буду, если этот цирк когда-нибудь закончится. Писателем!»).

Когда он произнес эти слова, глаза Тейлор засияли от гордости. Ее восхищение этим мужчиной осветило все вокруг, точно сотня японских фонариков.

Когда он вышел за очередной бутылкой шампанского, она призналась:

– Да, мы ссоримся. Но, по крайней мере, с ним уж если ссоришься, то всегда есть из-за чего. Он умница. Он всё читал, у нас всегда найдется тема для разговора – нет такого, что бы я не могла с ним обсудить. Все его друзья… Эмлин Уильямс[131] говорил ему: ты дурак, что на ней женишься! Ведь он был великим актером. Мог стать великим актером. А я была просто никто. Кинозвездочка. Но ведь самое главное – это то, что происходит между мужчиной и женщиной, которые любят друг друга. Вообще между людьми, которые любят друг друга.

Она подошла к окну и раздвинула шторы. Начался дождь, и дождевые капли забарабанили по оконному стеклу.

– В дождь у меня всегда глаза слипаются. Больше не хочу шампанского. Нет, нет, не уходи! Все равно будем пить. А потом или у нас все будет очень хорошо, или мы опять поругаемся. Он считает, что я слишком много пью. Я точно знаю, что он пьет слишком много. А я просто пытаюсь поднять себе настроение. Не хандрить. Мне всегда хочется быть там, где он. Помнишь, давно-давно я сказала тебе, что есть нечто, ради чего я хочу жить?

Она задернула шторы, отгородившись от дождя, и бросила на меня невидящий взгляд – Галатея, вглядывающаяся в далекий горизонт.

– Ну и что ты скажешь? Как думаешь, что нас ждет? – Но этот вопрос уже имел заготовленный ответ. – По-моему, когда находишь то, о чем всегда мечтал, это означает не начало всего, а начало конца.

Музыка для хамелеонов

(1979)

Она высокая и стройная, лет семидесяти, седая, изящная, не черная, не белая – золотистая, цвета рома. Мартиникская аристократка, живет в Фор-де-Франсе, но есть у нее квартира и в Париже. Мы сидим на террасе ее дома, просторного, элегантного дома, построенного будто из деревянных кружев; он напоминает мне некоторые старые дома в Новом Орлеане. Пьем мятный чай со льдом, слегка приправленный абсентом.

По террасе бегают наперегонки три зеленых хамелеона. Один замирает у ног мадам, выбрасывает раздвоенный язык, и она замечает:

– Хамелеоны. Удивительные создания. Как они меняют окраску. Красные. Желтые. Светло-зеленые. Розовые. Лиловые. Вы знаете, что они очень любят музыку? – Она смотрит на меня красивыми черными глазами. – Вы мне не верите?

Днем она рассказала мне много любопытного. Что ночью ее сад кишит огромными ночными мотыльками, что ее шофер, важный господин, который привез меня к ней на темно-зеленом «мерседесе», отравил свою жену и бежал с Чертова острова[132]. Она описала деревню в северных горах, где живут исключительно альбиносы: «Маленькие люди с розовыми глазами, белые как мел. Иногда их встречаешь на улицах Фор-де-Франса».

– Конечно, я вам верю.

Она наклоняет серебряную голову:

– Нет, не верите. Но я вам докажу.

С этими словами она переходит в салон, прохладную тенистую комнату с медленными потолочными вентиляторами, и садится за отлично настроенный рояль. Я остаюсь на террасе, но отсюда мне видно ее – элегантную пожилую даму, в которой смешалось много кровей. Она начинает сонату Моцарта.

Постепенно собрались хамелеоны: десяток, еще десяток, в большинстве зеленые, несколько алых и лиловых. Они пробегали по террасе и располагались в салоне – чуткая, увлеченная музыкой аудитория. Но музыка оборвалась: моя хозяйка вдруг встала, топнула ногой, и слушатели рассыпались, как искры от взорвавшейся звезды.

Теперь она смотрит на меня:

– Et maintenant? C’est vrai?[133]

– В самом деле. Но это так странно.

Она улыбается:

– Alors[134]. Весь остров переполнен странностями. Вот этот дом населен призраками. Их здесь много. И не только ночью. Иные появляются средь бела дня, вполне нахально. Дерзко.

– На Гаити это тоже обычное дело. Призраки часто прогуливаются днем. Однажды я видел целую компанию – они работали в поле под Петьонвилем, собирали жуков с кофейных деревьев.

Она принимает это к сведению и продолжает:

– Oui. Oui[135]. Гаитяне приставляют к работе своих мертвецов. Это хорошо известно. Мы своих оставляем с их скорбями. И шалостями. Гаитяне такие черствые. По-креольски. И купаться там нельзя – страшные акулы. И москиты: громадные, назойливые. У нас на Мартинике москитов нет. Совсем.

– Я заметил; удивлялся – почему?

– Мы сами удивляемся. Мартиника – единственный остров во всем Карибском море, не страдающий от москитов, и никто не может этого объяснить.

– Может быть, их поедают ваши ночные мотыльки?

Она смеется:

– Или призраки.

– Нет. Думаю, призраки предпочли бы мотыльков.

– Да, пожалуй, мотыльки – более призрачная снедь. Будь я призраком, ела бы что угодно, только не москитов. Добавить вам льда в стакан? Абсента?

– Абсента. У нас он недоступен. Даже в Новом Орлеане.

– Моя бабка по отцу – из Нового Орлеана.

– Моя тоже.

Она подливает мне абсент из сверкающего изумрудного графина.

– Тогда мы, возможно, родственники. Ее девичья фамилия – Дюфон. Алуетт Дюфон.

– Алуетт?[136] Неужели? Очень мило. В Новом Орлеане я знал два семейства Дюфонов, но с обоими не в родстве.

– Жаль. Забавно было бы называть вас кузеном. Alors. Клодин Поло сказала мне, что вы впервые на Мартинике.

– Клодин Поло?

– Клодин и Жак Поло. Вас знакомили на обеде у губернатора.

– Припоминаю: он высокий, видный мужчина, Первый президент Апелляционного суда Мартиники и Французской Гвианы, к которой принадлежит Чертов остров.

– Поло. Да. У них восемь детей. Он горячий сторонник смертной казни.

– Вы, кажется, путешественник? Как же случилось, что не бывали здесь раньше?

– На Мартинике? Знаете, мне не хотелось. Здесь убили моего хорошего друга.

Красивые глаза мадам смотрят чуть менее дружелюбно. Она медленно произносит:

– Убийства здесь редкость. Мы не буйный народ. Серьезный, но не буйный.

– Серьезный. Да. У людей в ресторанах, на улицах, даже на пляжах очень строгое выражение лиц. Они выглядят озабоченными. Как русские.

– Надо иметь в виду, что рабство отменили здесь только в тысяча восемьсот сорок восьмом году.

Связи я не понимаю, но объяснения не спрашиваю, потому что она уже говорит:

– Кроме того, Мартиника – très cher[137]. Кусок мыла, который продают в Париже за пять франков, здесь стоит вдвое дороже. Тут все дороже вдвое, потому что все привозное. Если смутьяны своего добьются и Мартиника станет независимой от Франции, тогда всему этому конец. Мартиника не может существовать без французских субсидий. Мы просто погибнем. Alors, кое у кого из нас озабоченные лица. Но в целом вы находите население привлекательным?

– Женщин. Я видел поразительно красивых женщин. Воспитанные, гибкие, с величественной осанкой, с изящным кошачьим телосложением. И есть в них какая-то прелестная агрессивность.

– Это сенегальская кровь. У нас ее много. А мужчины – на ваш взгляд, они не так привлекательны?

– Да.

– Согласна. Мужчины непривлекательны. По сравнению с нашими женщинами они выглядят незначительными, заурядными, vin ordinaire[138]. Понимаете, Мартиника – матриархальное общество. В таких странах, в Индии например, мужчины мало что собой представляют. Вижу, вы смотритесь в мое черное зеркало.

Я смотрюсь. Взгляд то и дело рассеянно обращается к нему, тянется невольно, как к бессмысленному мельканию ненастроенного телевизора. В нем есть какая-то пустая притягательность. Поэтому поверхностно опишу его – в манере тех «новых» французских романистов, которые, расставшись с сюжетом, характером и структурой, ограничиваются длиннейшими, в страницу, описаниями контуров одиночного предмета, механики изолированного движения, стены, белой стены со скиталицей-мухой. Итак: предмет в гостиной мадам – черное зеркало. В высоту оно восемнадцать сантиметров, в ширину пятнадцать. Оно вложено в потертый чехол из черной кожи, наподобие книги. И чехол лежит на столе раскрытый, как роскошное издание, которое можно взять и полистать; но ни читать, ни разглядывать в нем нечего – кроме тайны собственного облика, возвращенного черной поверхностью, погруженного в бездонные глубины, в коридоры мрака.

– Оно принадлежало Гогену, – объясняет хозяйка. – Вы, конечно, знаете, что он жил и работал здесь до того, как поселился среди полинезийцев. Это было его черное зеркало. Вполне обычная вещь у художников девятнадцатого века. Ван Гог таким пользовался. И Ренуар.

– Не совсем понимаю. Пользовались для чего?

– Чтобы освежить зрение. Обновить восприятие цвета, тональных переходов. От работы их глаза уставали, и они отдыхали, глядя в эти черные зеркала. Как гурман на банкете, между изысканными блюдами, чтобы вернуть вкусу остроту, пьет sorbet de citron[139]. — Она берет со стола томик с зеркалом и подает мне. – Я часто смотрю в него, когда глаза устают от избытка солнца. Оно успокаивает.

Успокаивает, но и беспокоит. Чернота, когда долго в нее всматриваешься, перестает быть черной, а становится серебристо-синей, дверью в тайные видения; как Алиса, я на пороге путешествия в Зазеркалье, и не так уж хочу его предпринять.

Издалека доносится ее голос, дымчатый, безмятежный, вежливый:

– Так у вас здесь убили друга?

– Да.

– Американца?

– Да. Он был очень талантливым человеком. Музыкантом. Композитором.

– А, помню – он писал оперы. Еврей. У него были усы.

– Его звали Марк Блицстайн.

– Но это было давно. По крайней мере пятнадцать лет назад, если не больше. Насколько я понимаю, вы остановились в новом отеле. «Ля Батай». Как он вам?

– Очень приятный. Там некоторая суматоха – открывают казино. Управляющего казино зовут Шелли Китс. Сначала я решил, что это шутка, но, оказывается, его действительно так зовут.

– В «Ле Фуляре», симпатичном рыбном ресторанчике в Шолшере – это рыбацкая деревня, – работает Марсель Пруст. Марсель – официант. Здешние рестораны вас разочаровали?

– И да, и нет. Они лучше всех остальных карибских, но слишком дорогие.

– Alors. Все привозное, я же говорю. Мы даже овощей не выращиваем. Местные люди слишком апатичны.

На террасу влетает колибри и беспечно повисает в воздухе.

– Но дары моря у нас великолепны.

– И да, и нет. Я никогда не видел таких огромных омаров. Просто киты, доисторические создания. Я заказал омара, но он был безвкусным, как мел, и таким жестким, что у меня выпала пломба. Как калифорнийские фрукты – с виду загляденье, но без всякого аромата.

Она, с невеселой улыбкой:

– Что ж, прошу прощения.

И я сожалею о своих словах, понимаю, что был бестактен.

– На прошлой неделе я обедала в вашей гостинице. На террасе над бассейном. И была шокирована.

– Чем же?

– Купальщицами. Иностранные дамы собрались вокруг бассейна, ничем не прикрытые сверху и мало чем внизу. У вас в стране это допускают? Чтобы практически голые женщины выставляли себя напоказ?

– В общественных местах, таких как бассейны в отелях, – нет.

– Вот именно. И не думаю, что здесь это надо терпеть. Но и туристов нам раздражать накладно. Какими-нибудь туристскими достопримечательностями поинтересовались?

– Вчера мы поехали посмотреть дом, где родилась императрица Жозефина.

– Я никому не советую туда ездить. Этот старик, куратор, – такой болтун! И даже не знаю, на каком языке он хуже всего говорит – на французском, английском или немецком. Скучнейший тип. Как будто сама поездка туда недостаточно утомительна.

Наш колибри улетает. Вдалеке слышатся звуки «стальных оркестров» из железных бочек, тамбурины, пьяные хоры («Се soir, ce soir nous danserons sans chemise, sans pantalons» — «Сегодня вечером, сегодня вечером мы танцуем без рубашек, без штанов») – они напоминают нам, что это Карнавальная неделя на Мартинике.

– Обычно, – объявляет моя хозяйка, – я уезжаю с острова на время Карнавала. Это невозможно. Грохот, вонь.

Собираясь на Мартинику с тремя спутниками, я не знал, что мы попадем туда как раз на Карнавальную неделю; уроженец Нового Орлеана, я был сыт такими празднествами. Но мартиникская разновидность оказалась на удивление живой, спонтанной и яркой, как взрыв бомбы на фабрике фейерверков.

– Мы, мои друзья и я, получили удовольствие. Вчера вечером видели чудесный парадец – пятьдесят мужчин с черными зонтами, в шелковых цилиндрах; на их торсах фосфоресцирующими красками нарисованы были скелеты. Прелестные старые дамы в париках из золотой канители, с блестками, наклеенными на лица. А мужчины в белых свадебных платьях своих жен! А миллионы детей с горящими свечами, как светляки! Вообще-то, мы едва избежали катастрофы. Мы взяли напрокат машину в отеле, въехали в Фор-де-Франс, и, как раз когда ползли в толпе, у нас спустила шина. Нас тут же окружили красные черти с вилами…

Мадам довольна:

– Oui. Oui. Мальчики, одетые красными чертями. Этому обычаю сотни лет.

– Да, но они танцевали на машине. Со страшным ущербом для нее. На крыше отплясывали самбу. А мы не могли ее бросить, боялись, что они совсем ее разгромят. Тогда самый спокойный из моих друзей, Боб Макбрайд, вызвался сменить колесо тут же, на месте. Сложность заключалась в том, что на нем был белый полотняный костюм и он не хотел его испортить.

– Поэтому он разделся. Очень разумно.

– По крайней мере, это было смешно. Наблюдать, как Макбрайд, мужчина весьма солидный, раздевшись до трусов, пытается сменить колесо, а вокруг бурлит карнавальное безумие и красные черти тычут в него вилами. К счастью, бумажными.

– Но мистер Макбрайд справился?

– Если бы нет, сомневаюсь, что злоупотреблял бы сейчас вашим гостеприимством.

– Ничего бы не случилось. Мы не буйный народ.

– Ну что вы! Я не имел в виду, что нам угрожала опасность. Это было просто… приключение.

– Абсента? Un реи?[140]

– Чуточку. Спасибо.

Возвращается колибри.

– Ваш друг композитор?

– Марк Блицстайн.

– Я всегда так думала. Однажды он у меня обедал. Его привела мадам Дерен. В тот вечер был еще Сноудон. Со своим дядей, англичанином, который построил все эти дома в Мустике.

– Оливер Мессел.

– Oui. Oui. Мой муж еще был жив. У мужа был прекрасный слух. Он попросил вашего друга сыграть на рояле. Тот играл немецкие песни. – Она встает, расхаживает по комнате, и я вижу, как изящна ее фигура, как воздушно вырисовывается она под кружевным зеленым парижским платьем. – Это я помню, но не могу вспомнить, как он погиб. Кто убил его?

– Два матроса.

– Здешние? С Мартиники?

– Нет. Два португальских матроса с судна, которое стояло в порту. Он познакомился с ними в баре. Марк работал здесь. Писал оперу и снимал дом. Привел их к себе…

– Да, вспоминаю. Они его ограбили и избили до смерти. Это было ужасно. Кошмарная трагедия.

– Трагическая случайность.

Черное зеркало передразнивает меня: «Зачем ты это сказал? Это не было случайностью».

– Но полиция поймала тех моряков. Их судили и отправили в тюрьму в Гвиане. Не знаю, там ли они до сих пор. Можно спросить у Поло. Он должен знать. Как-никак, он Первый президент Апелляционного суда.

– В сущности, это неважно.

– Неважно? Этих негодяев надо было бы отправить на гильотину.

– Нет. Но я был бы не против увидеть, как они собирают жуков с кофейных деревьев на Гаити.

Оторвав взгляд от демонического блеска зеркала, я вижу, что моя хозяйка вернулась с террасы в сумрачный салон. Звучит фортепьянный аккорд, еще один. Мадам будто пробует ту же мелодию. Скоро собираются любители музыки, хамелеоны, – алые, зеленые, лиловые. Слушатели рассаживаются на терракотовой террасе неровными рядами, напоминая цепочки написанных нот. Моцартовская мозаика.

Вот так и получилось

(1979)

Сцена: камера в корпусе строгого содержания тюрьмы Сан-Квентин в Калифорнии. В камере одна койка, ее постоянный обитатель Роберт Босолей и его гость вынуждены сидеть рядом, довольно тесно. Камера опрятна, прибрана, в углу стоит отлакированная гитара. Но сейчас конец зимнего дня, и здесь холодновато, промозгло, словно в тюрьму просочился туман с залива Сан-Франциско.

Несмотря на холод, Босолей сидит без рубашки, в хлопчатых тюремных брюках, и ясно, что он доволен своим видом, в частности своим телом, по-кошачьи гибким, упругим – притом что в заключении он уже более десяти лет. Его грудь и руки – панорама татуировок: злющие драконы, извивающиеся хризантемы, развернувшиеся змеи. Некоторые считают его на редкость красивым; так оно и есть, но это шпанская красота голубого мачо. Неудивительно, что в детстве он работал актером и снялся в нескольких голливудских фильмах; позже, еще совсем молодым человеком, какое-то время был протеже Кеннета Ангера, режиссера-экспериментатора («Восход Скорпиона») и писателя («Голливудский Вавилон»); Ангер даже взял его на главную роль в незаконченном фильме «Люцифер поднимается».

Роберт Босолей, ему сейчас тридцать один год, – таинственная фигура в общине Чарльза Мэнсона; точнее (это так и не было прояснено во всех сообщениях о группе), в нем ключ к кровавым эскападам так называемой семьи Мэнсона, в том числе убийству Шерон Тейт, Ло Бьянко с женой и их друзей.

Все началось с убийства Гэри Хинмана, уже немолодого профессионального музыканта, который подружился с несколькими членами «семьи» и, к несчастью для себя, жил одиноко, на отшибе, в каньоне Топанго, округ Лос-Анджелес. Хинмана связали в его домике, несколько дней мучили (среди прочих надругательств, ему отрезали ухо) и в конце концов милосердно перерезали горло. Когда обнаружили тело Хинмана, раздутое, окруженное тучей жужжащих мух, полиция увидела на стене надпись кровью («Смерть свиньям»), и такие же надписи вскоре были найдены в домах мисс Тейт и супругов Бьянко.

Но за несколько дней до убийств Тейт и Бьянко Роберт Босолей был пойман в машине, принадлежавшей Хинману, арестован, помещен в тюрьму и обвинен в убийстве несчастного музыканта. Тогда-то Мэнсон и его дружки и подружки, чтобы отмазать Босолея, задумали серию убийств, подобных убийству Хинмана: раз Босолей изолирован во время этих убийств, как он может быть виновен в том зверстве? Так, похоже, рассуждала мэнсоновская кодла. Иначе говоря, Текс Уотсон и юные дамы – мокрушницы Сюзен Аткинс, Патриция Кренвинкел, Лесли Ван Хутен совершали свои сатанинские вылазки из преданности «Бобби» Босолею.

Р. Б. Странно. Босолей. Французское. Французская фамилия. Означает «Красивое солнце». Хер-то. На этом курорте не много солнца увидишь. Слышишь туманные горны? Как паровозные гудки. Ноют, ноют. А летом хуже всего. Тут, наверно, летом больше тумана, чем зимой. Погода. Сволочная. Я никогда не выйду. Послушай только. Ноют, ноют. Ты где сегодня побывал?

Т. К. Да здесь. Немного поговорил с Сирханом.

Р. Б. (смеется). Сирхан Б. Сирхан. Я знавал его, когда меня держали в камере смертников. Больной. Ему здесь не место. Ему в Атаскадеро надо сидеть. Жвачки хочешь? Да, похоже, ты хорошо здесь освоился. Я видел тебя на дворе. Удивляюсь, как это надзиратели позволяют тебе гулять по двору одному. Пришьет кто-нибудь, смотри.

Т. К. Зачем?

Р. Б. А так просто. Но ты здесь часто бываешь, а? Мне ребята говорили.

Т. К. Раз пять или шесть, когда собирал материал.

Р. Б. Я тут только одного места не видел. Но хотел бы увидеть эту яблочно-зеленую комнатку. Когда мне пришили хинмановское дело и вынесли смертный приговор, долго держали потом в камере смертников. Покуда суд не отменил приговор. Так что я интересовался зеленой комнаткой.

Т. К. На самом деле там скорее три комнаты.

Р. Б. Я думал, эта комнатка круглая, а посередине – вроде застекленного иглу. С окнами, чтобы свидетели снаружи увидели, как человек задыхается от этих персиковых духов.

Т. К. Да, это газовая камера. Но когда заключенного приводят, он из лифта входит прямо в комнату «содержания», примыкающую к комнате свидетелей. В комнате «содержания» две камеры – на случай, если надо казнить двоих. Обычные камеры, вроде этой, и приговоренный проводит там последнюю ночь перед утренней казнью – читает, слушает радио, играет в карты с охраной. Но что интересно – я обнаружил третью комнату в этих маленьких апартаментах. Она за закрытой дверью, рядом с комнатой «содержания». Я просто открыл дверь и вошел, и охранники даже не подумали меня остановить. Более поразительной комнаты я никогда не видел. Знаешь, что в ней? Все, что осталось от казненных, все имущество, которое было при них в комнате «содержания». Книги, Библии, вестерны в мягких обложках, романы Эрла Стенли Гарднера, Джеймс Бонд. Старые пожелтелые газеты. Некоторые – двадцатилетней давности. Незаконченные кроссворды. Недописанные письма. Фотографии возлюбленных. Выцветшие, ломкие снимки детей. Жалкое, печальное зрелище.

Р. Б. Ты видел когда-нибудь, как там газуют?

Т. К. Один раз. Но он устроил из этого веселье. Он был рад умереть, хотел, чтобы все кончилось; уселся в кресло так, словно пришел к дантисту снимать зубной камень. А в Канзасе видел, как двоих повесили.

Р. Б. Перри Смита? И, как его… Дика Хикока? Но когда повиснут, думаю, они уже ничего не чувствуют.

Т. К. Так нам говорят. Но на виселице они продолжают жить – пятнадцать, двадцать минут. Бьются. Хватают воздух – тело еще дерется за жизнь. Я не вынес этого, меня рвало.

Р. Б. Может, ты не такой хладнокровный, а? Выглядишь хладнокровным. Так что Сирхан – скулил, что его держат в режимном?

Т. К. Пожалуй. Ему одиноко. Хочет быть с другими заключенными. Влиться в общие ряды.

Р. Б. Счастья своего не знает. В общей его точно замочат.

Т. К. Почему?

Р. Б. Да потому же, почему сам замочил Кеннеди. Слава. Половина людей, которые убивают, – они хотят прославиться. Чтобы их фото были в газетах.

Т. К. Но ты не поэтому убил Гэри Хинмана.

Р. Б. (молчание).

Т. К. Вы с Мэнсоном хотели, чтобы Хинман дал вам денег и свою машину, и когда он отказался… Ну…

Р. Б. (молчание).

Т. К. Я вот подумал. Я знаю Сирхана и знал Роберта Кеннеди. Я знал Ли Харви Освальда и знал Джека Кеннеди. А ведь такое совпадение почти невероятно.

Р. Б. Освальда? Ты знал Освальда? Правда?

Т. К. Я встретил его в Москве, когда он сбежал. Как-то вечером я обедал с приятелем, корреспондентом итальянской газеты, – он заехал за мной и спросил, не возражаю ли я, если мы сперва поговорим с молодым американцем-перебежчиком, неким Ли Харви Освальдом. Освальд жил в «Метрополе», старом, царских времен отеле, неподалеку от Красной площади. В «Метрополе» был большой мрачный вестибюль, полный теней и мертвых пальм. В сумраке, под мертвой пальмой, сидел Освальд. Худой, бледный, тонкогубый – вид голодающего. И с самого начала злой: скрипит зубами, глаза беспрестанно бегают. Ярился на всех: на американского посла, на русских, что не разрешают ему остаться в Москве. Мы разговаривали с ним полчаса, и мой итальянский приятель решил, что статьи он не стоит. Очередной параноидальный истерик – московские леса кишели такими. Я и не вспоминал о нем потом много лет. До покушения, когда его фотографию показали по телевидению.

Р. Б. Ты что же, выходит, единственный, кто знал их обоих – Освальда и Кеннеди?

Т. К. Нет. Была еще американка, Присцилла Джонсон. Она работала в московском бюро «Юнайтед пресс». Знала Кеннеди, а с Освальдом познакомилась примерно тогда же, когда и я. Но скажу тебе кое-что еще, почти такое же занятное. О людях, которых убили твои друзья.

Р. Б. (молчание).

Т. К. Я их знал. По крайней мере, из тех пяти человек, кого убили в доме Тейт, я знал четверых. С Шерон Тейт я познакомился на Каннском фестивале. Джей Себринг раза два меня стриг. С Абигейл Фолджер и ее любовником Фриковским я однажды обедал в Сан-Франциско. Иначе говоря, знал я их по отдельности. И надо же, чтобы в тот вечер они собрались в одном доме, дожидаясь, когда нагрянут твои друзья. Ничего себе совпадение.

Р. Б. (закуривает, улыбается). Знаешь, что я скажу? Скажу, что знакомство с тобой не приносит удачи. Черт. Только послушай. Стонут, стонут. Я замерз. Тебе холодно?

Т. К. Что ж ты не наденешь рубашку?

Р. Б. (молчание).

Т. К. Странная штука с татуировками. Я беседовал с несколькими сотнями людей, осужденных за убийство, – по большей части, за многократные убийства. И единственное, что я нашел в них общего, – наколки. Процентов восемьдесят из них были густо покрыты наколками. Ричард Спек. Йорк и Латам. Смит и Хикок.

Р. Б. Надену свитер.

Т. К. Если бы ты не сидел здесь, если бы мог жить, где захочешь, делать, что хочешь, – где бы ты жил и что делал бы?

Р. Б. Катался бы. На моей «хонде». По береговому шоссе – виражи, вода, волны, солнце. Из Сан-Франциско в Мендосино, через сосновые леса. Я бы спал с девушками. Играл бы музыку, оттягивался, покуривал замечательную траву из Акапулько, смотрел, как садится солнце. Подбрасывал плавник в костер. Девочки, гашиш, мотоцикл.

Т. К. Гашиш можно здесь добыть.

Р. Б. И всё остальное. Любой наркотик – за деньги. Тут люди на всем двигаются, кроме роликовых коньков.

Т. К. Ты так и жил, пока не арестовали? Катался, двигался? Работать когда-нибудь приходилось?

Р. Б. От случая к случаю. Играл на гитаре в барах.

Т. К. Насколько я понимаю, ты был ходок. Правитель целого сераля. Сколько детей ты наделал?

Р. Б. (молчание; но пожимает плечами, ухмыляется, курит).

Т. К. Удивляюсь, что тебе оставили гитару. В некоторых тюрьмах запрещают, потому что струну можно снять и использовать как оружие. Как удавку. Ты давно играешь?

Р. Б. Да, с детства. Я был из этих, знаешь, голливудских детишек. Снялся в двух фильмах. Но родители были против. Правильные люди. Да меня и не тянуло к актерству. Хотел только писать музыку, играть и петь.

Т. К. А как же твой фильм с Кеннетом Ангером – «Люцифер поднимается»?

Р. Б. Да.

Т. К. Как ты ладил с Ангером?

Р. Б. Нормально.

Т. К. Почему тогда Ангер носит медальон на шее? На одной стороне твоя карточка, а на другой изображена лягушка и надпись: «Бобби Босолей, превращенный в лягушку Кеннетом Ангером». Так сказать, амулет в стиле вуду. Наложил на тебя проклятие за то, что, по слухам, ты его кинул. Удрал от него среди ночи на его машине… И еще что-то.

Р. Б. (сузив глаза). Это он тебе сказал?

Т. К. Нет, я с ним не знаком. Но мне говорили другие люди.

Р. Б. (берет гитару, настраивает, подыгрывает себе, поет). «Это песня моя, это песня моя, моя темная песня, моя темная песня…» Все хотят узнать, как я связался с Мэнсоном. Через музыку. Он тоже немного играет. Как-то ночью я катался с моими дамами. Заехали мы в придорожный кабак, в пивную. Возле него стояло много машин. Зашли, а там был Чарли со своими женщинами. Разговорились, поиграли вместе; на другой день Чарли зашел ко мне в фургон, и все – его люди и мои люди – решили гужеваться вместе. Братья и сестры. Семья.

Т. К. Ты относился к Мэнсону как к лидеру? Сразу ощутил его влияние?

Р. Б. Да что ты. У него были свои люди, у меня – свои. Если кто на кого влиял, так это я на него.

Т. К. Да, он увлекся тобой. Так он утверждает. Кажется, такое действие ты оказываешь на многих людей – и мужчин, и женщин.

Р. Б. Что случается, то случается. И все это – хорошо.

Т. К. Ты считаешь, что убивать невинных людей – тоже хорошо?

Р. Б. Кто сказал, что они невинные?

Т. К. Ладно, к этому мы вернемся. А пока скажи: какова твоя мораль? Как ты отличаешь хорошее от дурного?

Р. Б. Хорошее от дурного? Всё — хорошее. Раз случилось, значит хорошее. Иначе бы не случилось. Так жизнь течет. Двигается. Я с ней двигаюсь. Я в ней не сомневаюсь.

Т. К. То есть и в убийстве не сомневаешься. Ты считаешь, это «хорошо», потому что «случилось». Справедливо.

Р. Б. У меня своя справедливость. Понимаешь, я живу по своему закону. Я не уважаю законов этого общества. Потому что оно само не уважает своих законов. Я устанавливаю свои законы и по ним живу. У меня свое понятие о справедливости.

Т. К. И какое же у тебя понятие?

Р. Б. Я считаю, что происходит, то и получается. Что случается, то и выходит. Так жизнь течет. И я теку вместе с ней.

Т. К. Все это маловразумительно – во всяком случае, для меня. И я не считаю тебя глупым. Попробуем еще раз. По твоему мнению, это нормально, что Мэнсон в тот день послал Текса Уотсона и женщин, чтобы убить совершенно незнакомых и ни в чем не повинных людей…

Р. Б. Я же говорю: кто сказал, что неповинных? Они надували людей на покупке наркотиков. Шарон Тейт и ее компания. Они подбирали ребят на Стрипе[141], привозили домой и пороли. Снимали это на пленку. Спроси у полицейских – они нашли фильмы. Конечно, правду тебе не скажут.

Т. К. Правда в том, что Бьянко, Шарон Тейт и ее друзей убили, чтобы выручить тебя. Их смерть напрямую связана с убийством Гэри Хинмана.

Р. Б. Я тебя слышу. Я чую, откуда ветер дует.

Т. К. Копировали убийство Хинмана – в доказательство того, что не ты его убивал. И таким образом думали вытащить тебя из тюрьмы.

Р. Б. Вытащить меня из тюрьмы… (Кивает, улыбается, вздыхает – польщен.) Ничего этого на суде не всплыло. Женщины на допросе пытались рассказать, как всё было на самом деле, но никто их слушать не хотел. Газеты и телевизор вдолбили людям, что мы затевали расовую войну. Злые негры ездят и расправляются с хорошими белыми людьми. А на самом деле… как ты сказал. В газетах нас называют «семьей». Только в этом они не соврали. Мы и были семьей. Мы были как мать и отец, брат, сестра, дочь, сын. Если член нашей семьи был в опасности, мы этого человека не бросали. Вот, из любви к брату, брату, которого посадили по обвинению в убийстве, и получились эти убийства.

Т. К. И ты об этом не сожалеешь?

Р. Б. Нет. Если это сделали мои братья и сестры, значит это хорошо. Всё в жизни хорошо. Она течет. Всё в ней хорошо. Всё – музыка.

Т. К. Когда ты ждал казни, если бы тебе пришлось потечь в газовую камеру и дохнуть этих персиков, это бы ты тоже одобрил?

Р. Б. Раз так всё получилось. Всё, что случается, – хорошо.

Т. К. Война. Голодающие дети. Боль. Жестокость. Слепота. Отчаяние. Равнодушие. Все – хорошо?

Р. Б. Что это ты на меня так смотришь?

Т. К. Так. Наблюдаю, как меняется твое лицо. Одна минута, легчайший поворот головы – и оно такое мальчишеское, невинное, обаятельное. А потом… ну, действительно, можно увидеть в тебе Люцифера с Сорок второй улицы. Ты видел «Ночь должна наступить»? Старый фильм с Робертом Монтгомери? Там проказливый, приятнейший, невинного вида молодой человек странствует по сельской Англии, чарует пожилых дам, а потом отрезает им головы и возит с собой в кожаной шляпной коробке.

Р. Б. А я тут с какого боку?

Т. К. Я подумал – если бы сделали ремейк, перенесли историю в Америку, превратили героя Монтгомери в молодого шатуна с карими глазами и табачным голосом, ты был бы очень хорош в этой роли.

Р. Б. Хочешь сказать, что я психопат? Я не псих. Если нужно применить силу, я применю, но убивать – это не по мне.

Т. К. Тогда я, наверное, глухой. Ошибаюсь я, или ты мне минуту назад сказал, что неважно, какое зверство человек над человеком учинил, это всё равно хорошо – все хорошо?

Р. Б. (молчание).

Т. К. Скажи мне, Бобби, кем ты себя считаешь?

Р. Б. Заключенным.

Т. К. А кроме этого?

Р. Б. Человеком. Белым человеком. И стою за все, за что должен стоять белый.

Т. К. Да, один охранник сказал мне, что ты тут верховодишь Арийским братством.

Р. Б. (враждебно). Ты-то что знаешь о Братстве?

Т. К. Что это компания крутых белых мужиков. Общество несколько фашистского склада. Что оно родилось в Калифорнии и распространилось по всей американской тюремной системе, на север, на юг, на восток и на запад. Что тюремное начальство считает его опасным культом, опасным для порядка.

Р. Б. Человек должен защищать себя. Мы в меньшинстве. Ты не представляешь, как это туго. Мы все тут больше боимся друг друга, чем свиней. Ты каждую минуту должен быть начеку, если не хочешь, чтобы тебе сунули перо. У черных и мексиканцев свои банды. И у индейцев, или я должен сказать «коренных американцев» – так величают себя эти краснокожие: сдохнуть просто! Еще как туго. С расовым напрягом, с политикой, с дурью, картами и сексом. Черным только дай добраться до белых ребят. Хлебом не корми, дай засунуть свою толстую черную балду в тугую белую задницу.

Т. К. Ты думал когда-нибудь, что стал бы делать, если бы тебя освободили условно?

Р. Б. Я этому туннелю конца не вижу. Парня никогда не выпустят.

Т. К. Надеюсь, ты прав, и думаю, что прав. Но очень может быть, что тебя освободят условно. И может быть, раньше, чем тебе снится. Что тогда?

Р. Б. (щиплет струны). Я бы записал свою музыку. Чтобы ее передавали.

Т. К. Об этом же мечтал Перри Смит. И Чарли Мэнсон. Пожалуй, у вас общего не только татуировки.

Р. Б. Между нами, у Чарли с талантом не густо. (Берет аккорды.) «Это песня моя, моя темная песня, темная песня…» Первая гитара у меня появилась в одиннадцать лет: я нашел ее на чердаке у бабушки и сам научился играть. И с тех пор помешан на музыке. Бабушка была ласковая, а чердак ее был моим любимым местом. Я любил лежать там и слушать дождь. Прятался там, когда отец искал меня с ремнем. Черт. Ты слышишь? Стонет, стонет. С ума можно сойти.

Т. К. Послушай, Бобби. И подумай, прежде чем ответишь. Положим, ты освободился, и кто-то пришел к тебе – допустим, Чарли – и попросил тебя совершить акт насилия, убить человека. Ты пойдешь на это?

Р. Б. (закурив новую сигарету и выкурив ее до половины). Может быть. Смотря что там. Я совсем не хотел… ну… сделать плохо Гэри Хинману. Но сперва одно. Потом другое. Вот так и получилось.

Т. К. И это было хорошо.

Р. Б. Всё было хорошо.

Самодельные гробики

Документальный рассказ об одном американском преступлении

(1979)

Март 1975 года

Городок в небольшом западном штате. Вокруг – множество крупных ферм и скотоводческих ранчо; в городке, где проживает менее десяти тысяч человек, – двенадцать церквей и два ресторана. На главной улице все еще стоит унылый, безмолвный кинотеатр, хотя за последние десять лет в нем не показали ни одного фильма. Когда-то в городе была гостиница, но ее закрыли, и теперь приезжий может найти себе пристанище только в мотеле «Прерия».

Мотель чистенький, комнаты хорошо отапливаются – вот, пожалуй, и все, что можно о нем сказать. Некто Джейк Пеппер живет там почти пять лет. Джейк – пятидесятивосьмилетний вдовец, отец четверых взрослых сыновей. Он среднего роста, сохраняет прекрасную форму и выглядит на пятнадцать лет моложе своего возраста. У него красивое, открытое лицо, барвинковые голубые глаза и подвижные тонкие губы, которые причудливо изгибаются иногда в улыбке, иногда – по иному поводу. Секрет юношеской моложавости Джейка – не в его худощавой подтянутой фигуре, не в тугих щеках цвета спелого яблока и не в шаловливой, слегка загадочной усмешке, а в волосах, которые могли бы принадлежать его младшему брату: коротко остриженные, торчащие в разные стороны русые вихры так непокорны, что он не в силах их причесать, а просто приглаживает, смачивая водой.

Джейк работает детективом в Бюро расследований штата. Мы познакомились через нашего общего приятеля, детектива из другого штата.

В 1972 году Джейк написал мне, что расследует убийство, которое, по его мнению, могло бы представить для меня интерес. Я позвонил ему, и мы проговорили по телефону три часа подряд. Меня очень заинтересовал его рассказ, но, когда я предложил ознакомиться с делом на месте, он испугался и объяснил, что это преждевременно и может повредить расследованию, однако обещал держать меня в курсе событий. Затем целых три года мы перезванивались с ним каждые два-три месяца. Работа Джейка продвигалась с большим скрипом, поскольку все следы были ловко запутаны, и, казалось, зашла в тупик. В конце концов Джейк позволил мне приехать и взглянуть на все своими глазами.

И вот в один по-зимнему холодный мартовский вечер мы сидели с Джейком Пеппером в его комнате в мотеле на продуваемой ветром окраине маленького западного городка. Комната показалась мне вполне уютной, особенно после долгого пути. Почти целых пять лет она служила Джейку домом; он соорудил здесь полки, на которых расставил фотографии своих близких – сыновей и внуков, а также множество книг, и в том числе немало томов о Гражданской войне. Подбор книг свидетельствовал об уме и вкусе владельца, который был явно неравнодушен к Диккенсу, Мелвиллу, Троллопу и Марку Твену.

Джейк сидел на полу, скрестив ноги по-турецки, подле него стоял стакан с виски. Перед ним была разложена шахматная доска, и он рассеянно передвигал по ней фигуры…

Т. К. Удивительно, что об этом деле, по-видимому, никто ничего не знает. Оно почти не получило огласки.

ДЖЕЙК. На то были свои причины.

Т. К. Мне так и не удалось представить себе все дело в полной последовательности. Оно похоже на составную картинку, в которой не хватает половины деталей.

ДЖЕЙК. С чего же начать?

Т. К. С самого начала.

ДЖЕЙК. Подойди к письменному столу и выдвинь нижний ящик. Видишь эту маленькую картонную коробку? Взгляни, что там внутри.

(В картонке я обнаружил миниатюрный гробик. Это была изящная вещица, искусно вырезанная из легкого бальзамника. Гробик не был никак отделан, а когда я приподнял крышку на петлях, то обнаружил в нем какой-то предмет. Это была фотография – самый обыкновенный снимок мужчины и женщины среднего возраста, которые переходили через улицу. С первого взгляда было ясно, что они не позировали и что снимок сделан без их ведома.)

Я считаю, что все началось именно с этого маленького гробика.

Т. К. А кто изображен на фотографии?

ДЖЕЙК. Джордж Робертс и его жена. Джордж и Амелия Робертс.

Т. К. Ага, понятно, мистер и миссис Робертс. Первые жертвы. Он был адвокатом?

ДЖЕЙК. Да, адвокатом, и однажды утром (а именно десятого августа тысяча девятьсот семидесятого года) он получил по почте подарок. Вот этот гробик. С фотографией внутри. Робертс был веселый, беспечный человек, он показал подарок коллегам в суде и представил его как шутку. Но месяц спустя Джорджа и Амелии не стало.

Т. К. Когда ты приехал расследовать дело?

ДЖЕЙК. Сразу же. Через час после того, как их нашли, я выехал сюда вместе с другими агентами Бюро. Когда мы прибыли, тела еще находились в машине. Змеи – тоже. Этого зрелища я никогда не забуду. Никогда.

Т. К. Расскажи, как все произошло.

ДЖЕЙК. У Робертсов не было детей. Врагов у них тоже не было. К ним все прекрасно относились. Амелия работала вместе с мужем, его секретарем. У них была одна машина, на ней они всегда ездили на работу. В то утро, когда это случилось, было очень душно. Стояла изнурительная жара. Наверное, они изрядно удивились, когда, подойдя к машине, увидели, что все стекла подняты. Тем не менее они сели в машину – каждый со своей стороны, – а как только сели – бац! На них молниеносно набросился клубок гремучих змей. Мы нашли в машине девять крупных гремучих змей… Им был впрыснут амфетамин, и, обезумев от него, они искусали Робертсов где только можно: шею, плечи, уши, щеки, руки. Несчастные люди! Их головы распухли и походили на огромные окрашенные в зеленый цвет маски из тыквы, какие вырезают в канун Дня Всех Святых. Робертсы, очевидно, скончались мгновенно. Надеюсь, так оно и было, – это единственное, на что остается надеяться.

Т. К. Гремучие змеи не очень-то распространены в здешних местах. Во всяком случае, такого большого размера. Их, очевидно, привезли сюда.

ДЖЕЙК. Вот именно. Привезли со змеиной фермы из Ногалеса, в Техасе. Но я расскажу тебе позже, как узнал об этом.

(За окном на земле все еще лежал снежный покров. Весной даже не пахло, и сильные порывы ветра, бившие в оконные стекла, напоминали о том, что на дворе зима. Но я почти не слышал шума ветра, в ушах не утихало страшное шипение клубка гремучих змей. В полумраке автомобиля, стоявшего под раскаленным солнцем, мне виделись извивающиеся змеи и головы двух людей – они разбухали от яда, приобретая зеленый оттенок. Я прислушивался к ветру, надеясь, что он унесет с собой навязчивое видение.)

ДЖЕЙК. Нам, правда, неизвестно, получили ли гробик Бакстеры. Но я уверен, что получили, иначе нарушился бы замысел преступника. Однако они об этом никому не сказали, а мы не обнаружили никаких следов гробика.

Т. К. Возможно, он сгорел во время пожара. Но с Бакстерами, кажется, была еще одна пара?

ДЖЕЙК. Хоганы из Талсы. Друзья Бакстеров, которые остановились у них проездом. Убийца не собирался их прикончить. Они попали случайно в эту историю.

Вот послушай, как это произошло: Бакстеры строили красивый новый дом, но готов был только подвал. В других частях дома еще шли строительные работы. Рой Бакстер был состоятельным человеком и вполне мог снять на время строительства весь этот мотель. Но предпочел жить у себя в подвальном помещении, куда ход был только через люк.

Это случилось в декабре, через три месяца после убийства Робертсов. Доподлинно известно лишь то, что Бакстеры пригласили чету друзей из Талсы провести с ними вечер в подвале. А перед самым рассветом там вспыхнул огромный пожар, и обе четы сгорели. Буквально дотла.

Т. К. Разве они не могли выбраться через люк?

ДЖЕЙК (скривив губы и фыркнув). Нет, черт побери! Поджигатель, точнее убийца, завалил люк глыбами цемента. Сам Кинг Конг не смог бы сдвинуть их с места.

Т. К. Но совершенно очевидно, что существовала некая связь между пожаром и клубком гремучих змей.

ДЖЕЙК. Теперь легко говорить об этом. Но будь я проклят, если тогда смог хоть как-то соединить оба дела. Мы впятером вели расследование и узнали о Джордже и Амелии Робертс, о Бакстерах и Хоганах больше, чем они сами знали о себе. Держу пари, Джордж Робертс и не подозревал, что его жена в пятнадцать лет родила ребенка и отдала его на воспитание приемным родителям.

Конечно, в таком небольшом местечке почти все так или иначе знают друг друга хотя бы в лицо. Но мы не смогли обнаружить ничего, что связывало бы жертвы между собой. Никакого мотива преступления. Не существовало причины – во всяком случае мы не смогли ее найти, – объяснявшей, почему кому-то потребовалось убивать этих людей. (Он посмотрел на шахматную доску, раскурил трубку и отхлебнул из стакана виски.) Все эти люди были мне незнакомы. Я ничего не слышал о них, пока они не погибли. Но вот следующим оказался мой друг Клем Андерсон. Норвежец по происхождению, родители которого стали американскими гражданами. Он получил здесь в наследство от отца ранчо – весьма приличный кусок земли. Мы вместе учились в колледже, хотя он был еще на первом курсе, когда я заканчивал колледж. Он женился на моей давнишней подруге, замечательной девушке, единственной, у кого я видел глаза цвета настоящей лаванды. Словно из аметиста. Порой, когда на меня уже после женитьбы находила тоска, я принимался говорить об Эми и ее аметистовых глазах, и моей жене это не очень-то нравилось. Так или иначе, Клем и Эми поженились, обосновались здесь и завели семерых детей. Я был у них на обеде вечером накануне его убийства, и Эми сказала мне, что жалеет лишь об одном – что у нее не может быть больше детей.

Я частенько встречался с Клемом с тех пор, как приехал сюда расследовать это дело. Он отличался буйным нравом и крепко выпивал, но был умен и рассказал мне уйму всякой всячины об этом городишке.

Однажды вечером он позвонил мне в мотель. Голос его звучал как-то странно. Сказал, что ему необходимо срочно повидаться со мной. Я предложил ему тут же приехать. Думал, что он пьян, но он был не пьян, а испуган. И знаешь почему?

Т. К. Санта-Клаус прислал ему подарок.

ДЖЕЙК. Ага. Но, видишь ли, он не понимал, в чем дело. Что это могло значить. Возможная связь между гробиком и убийством с помощью гремучих змей не разглашалась. Мы держали все в строгом секрете. И с Клемом я никогда об этом не говорил.

Но когда он вошел в эту самую комнату и показал мне гробик – точную копию того, который получили Робертсы, – я понял, что мой друг в большой опасности. Гробик был отправлен ему по почте в ящике, обернутом в грубую бумагу, имя и адрес написаны печатными буквами. Черными чернилами.

Т. К. А в нем была его фотография?

ДЖЕЙК. Да. И я расскажу тебе, что было на ней, поскольку снимок имеет прямое отношение к тому, как убили Клема. Я даже думаю, что убийца как бы хотел подшутить, намекнуть, что ли, каким образом погибнет Клем.

На фотографии Клем сидит в автомобиле, похожем на джип. Это необычная машина, которую он сам смастерил. Без крыши и ветрового стекла – ничего, что прикрывало бы водителя. Просто мотор и четыре колеса. Клем сказал, что впервые видит эту фотографию и представить себе не может, кто и когда его снял.

Передо мной стояла трудная дилемма: открыть ли ему тайну и сказать, что семья Робертс получила такой же гробик незадолго до смерти и что Бакстеры, возможно, тоже получили подобный подарок, или нет? С какой-то точки зрения было бы лучше ничего не говорить, установить за Клемом тщательное наблюдение, и тогда он, не сознавая опасности, мог бы легче навести нас на след убийцы.

Т. К. Но ты решил сказать ему.

ДЖЕЙК. Да, сказал. Так как, имея в руках второй гробик, был уверен, что убийства между собой связаны. И считал, что Клем должен знать, как именно. Обязательно должен.

Но когда я объяснил ему, что означает гробик, он совершенно сник. Мне даже пришлось ударить его по щеке, чтобы привести в чувство. Но и тогда он стал вести себя совсем как малое дитя – лег на кровать и заплакал, причитая: «Меня кто-то собирается убить. Но почему? Почему?» Я сказал ему: «Слушай, никто тебя не убьет. Я обещаю тебе. Но подумай хорошенько, Клем, что у тебя общего с людьми, которые недавно отправились на тот свет. Что-то должно же быть. Хотя бы сущие пустяки». Но на все мои расспросы он только повторял: «Не знаю. Не знаю». Я заставил его проглотить добрую порцию виски, он выпил и заснул. Ночь провел у меня и наутро встал спокойным. Но и тогда он не вспомнил, что могло связывать его с другими жертвами и почему он оказался замешан в одну с ними историю. Я просил его никому не рассказывать о полученном гробике, даже жене, и велел не беспокоиться, так как немедленно выпишу дополнительно двух агентов, которые будут за ним приглядывать.

Т. К. Сколько же времени прошло, прежде чем гробовщик исполнил свою угрозу?

ДЖЕЙК. О, я думаю, он вдоволь насладился выжиданием. Он дразнил свою жертву, как рыболов, который поймал форель и сунул ее в банку с водой. Бюро отозвало дополнительных агентов, и в конце концов даже сам Клем, видимо, забыл об угрозе. Прошло полгода. Однажды мне позвонила Эми и пригласила к ним на обед. Был теплый летний вечер. В воздухе порхало множество светлячков. Дети гонялись за ними, ловили и запихивали в кувшин.

Когда я уходил, Клем пошел проводить меня до машины. Вдоль дороги, на которой стояла машина, протекала узкая речушка. Клем сказал: «Да, так вот, по поводу связи, о которой ты говорил. Я на днях вдруг вспомнил. Это – река». Я спросил, какая река, и он ответил: та самая, что течет перед нами. «История довольно сложная и, пожалуй, глупая. Я расскажу тебе о ней в следующий раз, когда мы увидимся». Но я больше его не увидел. Во всяком случае, живым.

Т. К. Как будто бы тот подслушал вас.

ДЖЕЙК. Кто – тот?

Т. К. Санта-Клаус. Разве не странно, что после стольких месяцев Клем Андерсон наконец вспоминает про реку и на следующий же день, не успев объяснить тебе почему, погибает от руки убийцы?

ДЖЕЙК. Ты достаточно вынослив?

Т. К. Вполне.

ДЖЕЙК. Я покажу тебе кое-какие фотографии. Но лучше налей-ка вначале хорошую порцию виски. Это тебе пригодится.

(Три черно-белые глянцевые фотографии были сделаны ночью с помощью вспышки. На первой из них на узкой дороге, проходящей через ранчо, был снят самодельный джип Клема Андерсона. Он лежал на боку с включенными фарами. На второй фотографии ту же дорогу перегораживал обезглавленный торс: мужчина без головы, в сапогах, джинсах и кожаной куртке. На третьей фотографии – голова жертвы. Сама гильотина или опытный хирург не смогли бы отделить ее от туловища так ровно. Она лежала среди листьев, словно ее забросил туда злой шутник. Глаза у Клема Андерсона были открыты, но вовсе не походили на глаза мертвеца, в них застыл спокойный взгляд, и, если бы не глубокий порез поперек лба, его лицо казалось бы таким же умиротворенным, таким же не обезображенным насилием, как и голубые норвежские глаза, словно принадлежащие невинному младенцу. Пока я разглядывал фотографии, Джейк, опершись на мое плечо, тоже смотрел на них.)

ДЖЕЙК. Это произошло под вечер. Эми ждала Клема к ужину. Она послала одного из сыновей ему навстречу, на шоссе. Мальчик и нашел его.

Вначале он увидел опрокинутую машину. Потом, подальше, примерно в ста метрах от нее, обнаружил тело. Мальчик бросился бегом домой, и Эми позвонила мне. Я ругал себя последними словами. Когда мы приехали на место происшествия, один из моих агентов нашел голову. Она находилась довольно далеко от тела. Лежала почти на том месте, где Клем наткнулся на проволоку.

Т. К. Да, кстати, о проволоке. Я так и не понял, отчего именно проволока. Это так…

ДЖЕЙК. Хитроумно?

Т. К. Нет, скорее нелепо.

ДЖЕЙК. Что же тут нелепого? Наш приятель придумал прекрасный способ обезглавить Клема Андерсона. Убить его без свидетелей.

Т. К. Я полагаю, в таком случае нужен точный математический расчет. А для меня все, что связано с математикой, непостижимо.

ДЖЕЙК. Да, джентльмен, содеявший это, обладает, конечно, математическим складом ума. Во всяком случае, ему пришлось все очень тщательно вымерить.

Т. К. Он натянул проволоку между двумя деревьями?

ДЖЕЙК. Между деревом и телеграфным столбом. Крепкую стальную проволоку, острую, как лезвие бритвы. Фактически невидимую даже при дневном свете. А в темноте, когда Клем свернул с шоссе и поехал на своей развалюхе по узкой дороге, он тем более не мог заметить ее. Проволока пришлась ему там, где должна была прийтись – точно под подбородком. И, сам видишь, срезала ему голову так же легко, как девушка обрывает лепестки у ромашки.

Т. К. Но замысел мог не удасться.

ДЖЕЙК. Что из того? Что значит для преступника неудачная попытка? Он предпринял бы еще одну и продолжал до тех пор, пока не добился бы своего.

Т. К. Вот уж действительно невероятно, что он всегда добивается своего.

ДЖЕЙК. Это так и не так. Но мы вернемся к этому позднее.

(Джейк засунул фотографии в конверт. Он взял трубку, затянулся и прочесал пальцами непокорные вихры. Я молчал, так как понимал, что на душе у него скверно. В конце концов я спросил, не устал ли он и не лучше ли мне уйти. Он ответил, что нет – всего лишь девять часов, а спать он ложится не раньше полуночи.)

Т. К. Ты теперь здесь совсем один?

ДЖЕЙК. Слава богу, нет. Иначе сошел бы с ума. Работаю вместе с двумя другими агентами. Но до сих пор ответственность за расследование несу я. Да и сам этого хочу. Слишком много я уже вложил сил. И намерен поймать нашего приятеля, даже если это окажется моим последним делом. Должен же он совершить ошибку. Впрочем, кое в чем он уже просчитался. Но признаюсь откровенно, с доктором Парсонсом он разделался без промаха.

Т. К. С судебным врачом?

ДЖЕЙК. Да, с ним. С этим тощим горбуном-коротышкой.

Т. К. Подожди-ка. Ведь вначале ты думал, что это самоубийство.

ДЖЕЙК. Знай ты доктора Парсонса, ты бы тоже решил, что это самоубийство. У него было немало причин, чтобы покончить с собой. Или чтобы прикончили его. У Парсонса жена красавица, он подсадил ее на морфий и вынудил выйти замуж. Был одинок, как волк. Занимался абортами. И более десятка рехнувшихся старух оставили ему все свое состояние. Вот какой отъявленный негодяй этот доктор Парсонс!

Т. К. Значит, тебе он был не по нутру.

ДЖЕЙК. Да, его никто не любил. Но я, пожалуй, напрасно сказал, что у Парсонса было много причин, чтобы покончить с собой. На самом деле у него вовсе не было для этого причин. Судьба ему улыбалась, и небо над его головой круглые сутки было голубое. Единственное, что беспокоило его, – это язва. Он постоянно страдал от несварения желудка и вечно таскал с собой бутыли с минеральной водой. Выдувал пару бутылок в день.

Т. К. И однако, все были удивлены, когда узнали, что доктор Парсонс покончил с собой?

ДЖЕЙК. Да нет, никто не думал, что доктор Парсонс покончил с собой. Во всяком случае, вначале.

Т. К. Извини, Джейк. Но я снова сбит с толку.

(Трубка у Джейка потухла, он выбил из нее пепел и достал сигару, которую, однако, не зажег: он обычно не курил их, а грыз, как собака грызет кость.)

Поначалу скажи мне, сколько времени прошло между похоронами? Похоронами Клема Андерсона и доктора Парсонса?

ДЖЕЙК. Четыре месяца или около того.

Т. К. А Санта-Клаус прислал доктору подарок?

ДЖЕЙК. Подожди, подожди. Не спеши. В тот день, когда умер Парсонс – мы ведь думали, что он умер, просто-напросто скончался, – работавшая с ним сестра нашла его на полу в кабинете. Другой врач, практикующий в городе, Альфред Скиннер, предположил, что у него был сердечный приступ, и сказал, что необходимо вскрытие, чтобы определить в точности.

В тот же вечер мне позвонила медсестра Парсонса и сказала, что со мной хочет поговорить миссис Парсонс. Я ответил, что сейчас же выеду к ней.

Миссис Парсонс приняла меня в своей спальне, где, как я думаю, она проводит почти все время, прикованная к постели радостями, доставляемыми ей морфием.

Она вовсе не выглядит больной в обычном понимании этого слова. Она хороша собой и кажется вполне здоровой. Щеки розовые, кожа гладкая и белая, почти молочной белизны. Но глаза ее блестели, и зрачки были расширены.

Она лежала в постели, опираясь на груду подушек в кружевных наволочках. Я обратил внимание на ее ногти – длинные, тщательно наманикюренные, и руки тоже были удивительно красивые. Однако в руках она держала вещь отнюдь не красивую.

Т. К. Подарок?

ДЖЕЙК. В точности такой же, как и у других.

Т. К. И что она тебе сказала?

ДЖЕЙК. «Я думаю, моего мужа убили». Но произнесла эти слова очень спокойно; она не выглядела ни расстроенной, ни взволнованной.

Т. К. Под воздействием морфия.

ДЖЕЙК. Нет, не только поэтому. Она производит впечатление человека, который уже свел счеты с жизнью и смотрит на все издалека, безо всякого сожаления.

Т. К. Понимала ли она, что означает гробик?

ДЖЕЙК. Нет, не понимала. Да и муж ее тоже. Как судебный врач округа, он должен был входить в следственную группу, однако мы не доверяли ему. И он ничего не знал о гробиках.

Т. К. Тогда почему же она думала, что ее мужа убили?

ДЖЕЙК (хмурясь и грызя сигару). Из-за гробика. По ее словам, муж показал ей гробик несколько недель назад. Он не воспринял его всерьез. Решил, что гробик прислал кто-то из его врагов, вздумав таким образом выказать ему свою неприязнь. Миссис Парсонс же, по ее словам, как только увидела гробик и фотографию мужа в нем, поняла, что над ним нависла опасность. Как ни странно, но я думаю, что она любила его. Такая красивая женщина – такого противного урода-горбуна.

Когда мы с ней распростились, я взял гробик с собой, внушив ей, что она ни в коем случае не должна рассказывать кому-либо об этой истории. Ну а затем оставалось ждать результатов вскрытия. Результаты же оказались таковы: смерть от отравления, возможно самоубийство.

Т. К. Но ты-то знал, что его убили.

ДЖЕЙК. Знал я, и знала миссис Парсонс. А все остальные считали, что это самоубийство. Большинство людей думает так и по сей день.

Т. К. Какой же яд выбрал наш приятель?

ДЖЕЙК. Жидкий никотин. Очень чистый, сильный и быстродействующий яд, без цвета и запаха. Мы не знаем точно, каким образом яд был введен, но я подозреваю, что его смешали с излюбленной минеральной водой доктора. Один приличный глоток – и вам конец.

Т. К. Жидкий никотин… Я никогда не слышал об этом яде.

ДЖЕЙК. Что же, он не имеет такой известности, как, скажем, мышьяк. К слову, о нашем приятеле: на днях я наткнулся у Марка Твена на высказывание, которое поразительно ему подходит. (Порывшись на книжной полке, Джейк нашел нужный том и, шагая по комнате, начал читать вслух каким-то совершенно чужим, хрипловатым, сердитым голосом.) «Из всех существ, которые были созданы, человек – самое отвратительное. Из всех живущих на земле ему одному свойственна злоба – самый низменный из всех инстинктов, страстей и пороков, самый мерзкий. Человек – единственное на свете существо, способное причинять боль просто так, без оснований, сознавая, что он ее причиняет. Среди всех созданий на земле он один обладает подлым умом». (Джейк захлопнул книгу и швырнул ее на кровать.) Отвратительный. Злобный. С подлым умом. Да, сэр, эти определения прекрасно подходят мистеру Куинну, хотя и не характеризуют его полностью. Мистер Куинн – человек разнообразных талантов.

Т. К. Ты никогда не упоминал этого имени раньше.

ДЖЕЙК. Я сам узнал его только полгода тому назад. Но это – точно он. Куинн.

(Джейк несколько раз ударил крепким кулаком по ладони. Он походил на обозленного, разуверившегося во всем заключенного, который долгое время провел в тюрьме. Он и в самом деле был много лет здесь заточен из-за этого дела, а настоящая злость настаивается так же долго, как настоящее виски.) Роберт Хоули Куинн, эсквайр. Весьма уважаемый джентльмен.

Т. К. Но этот джентльмен совершает ошибки. Иначе ты не узнал бы, что он и есть наш приятель.

ДЖЕЙК (молчит, он не слышит моих слов).

Т. К. Не из-за змей ли? Ведь ты говорил, что они со змеиной фермы в Техасе. Раз ты узнал об этом, то тебе должно быть известно, кто купил их.

ДЖЕЙК (успокоившись, зевая). Что ты говоришь?

Т. К. Кстати, зачем змеям был впрыснут амфетамин?

ДЖЕЙК. А как ты сам думаешь, зачем? Конечно, для стимулирования, чтобы разозлить их. Это все равно что бросить зажженную спичку в бак с бензином.

Т. К. Не понимаю, право, не понимаю, как он умудрился сделать змеям инъекцию и подложить их в машину и при этом они не искусали его самого.

ДЖЕЙК. Его научили, как это делается.

Т. К. Кто же?

ДЖЕЙК. Женщина, которая продала ему змей.

Т. К. Женщина?

ДЖЕЙК. Владелица змеиной фермы в Ногалесе. Тебе это кажется странным? Мой закадычный друг женился на девушке, которая работает в полицейском управлении в Майами, она специалист по глубоководному нырянию. Лучший механик по автомашинам из тех, кого я знаю, – женщина.

(Нас прервал телефонный звонок. Джейк взглянул на свои ручные часы и улыбнулся; его улыбка, спокойная, непринужденная, говорила о том, что он не только хорошо знает, кто ему звонит, но и с удовольствием услышит голос на другом конце провода.)

Хэлло, Адди. Да, он здесь. Говорит, что в Нью-Йорке уже весна, а я сказал, что ему следовало бы там и оставаться. Да ничего особенного. Пропустили вместе по паре стаканчиков и обсуждаем сама знаешь что. Завтра воскресенье? А я-то думал, что четверг. Может, я уже свихнулся? Ну конечно, мы с удовольствием придем на обед. Об этом ты не беспокойся, Адди. Ему понравится все, что бы ты ни приготовила. Ты же самый потрясающий кулинар по обе стороны Скалистых гор – к востоку и к западу. Нечего устраивать из этого целую историю. Да. Хорошо, может быть, испечешь свой знаменитый пирог с изюмом, покрытый сверху яблоками? Запри получше двери и спи спокойно. Я тоже. Ты знаешь об этом. Buenas noches![142]

(Он повесил трубку, но на лице его все еще светилась радостная улыбка. Потом он зажег сигару и с удовольствием затянулся. Указал на телефон и хмыкнул.)

Это и была та самая ошибка, которую совершил мистер Куинн, – Аделаида Мейсон. Она приглашает нас завтра на обед.

Т. К. Кто такая эта миссис Мейсон?

ДЖЕЙК. Не миссис, а мисс. Замечательный кулинар.

Т. К. А помимо этого?

ДЖЕЙК. Адди Мейсон принесла мне то, чего я ждал все это время. Она – моя большая удача.

Ты знаешь, у моей жены отец был методистским священником. Она очень придирчиво следила за тем, чтобы вся наша семья ходила в церковь. Я же старался там бывать как можно реже, а после ее смерти и вовсе туда не заглядывал. Полгода тому назад Бюро собиралось прикрыть это дело. Мы потратили на него массу времени и уйму денег. Восемь убийств и никакого ключа, который мог бы открыть связь между жертвами и помочь найти что-либо похожее на мотив преступления. Ничего, кроме этих трех самодельных гробиков.

И я сказал себе: «Нет, так дальше не пойдет. Здесь наверняка есть какой-то замысел и вполне объяснимая причина». И вот я стал ходить в церковь. Делать-то по воскресеньям здесь все равно нечего. Гольфа, и того нет. И я стал молиться: «Боже, не допусти, чтобы этот сукин сын вышел сухим из воды!»

На главной улице есть одно местечко под названием «О’кей кафе». Всем известно, что меня можно найти там почти каждое утро между восемью и девятью часами. Я завтракаю за боковым столиком, а затем болтаюсь в кафе еще некоторое время, читаю газеты или разговариваю с разными людьми – в основном с местными дельцами, которые заглядывают туда выпить чашку кофе.

В ноябре, в День благодарения, я завтракал там как обычно. Я оказался почти в одиночестве, так как день был праздничный. Настроение у меня было премерзкое: Бюро решительно настаивало, чтобы я прекратил расследование и уехал из города. Видит Бог, я и сам был не прочь распрощаться с этим проклятым городишком! Мне страшно хотелось уехать. Но мысль о том, что я брошу дело и оставлю убийцу – сущее дьявольское отродье – плясать на всех этих могилах, вызывала у меня глубокое отвращение. Однажды, когда я думал об этом, меня даже стошнило. Честное слово!

И тут в кафе неожиданно зашла Аделаида Мейсон. Она направилась прямо к моему столику. Я встречал ее не раз, но мы никогда не общались. Она учительница, преподает в начальных классах. Живет здесь со своей овдовевшей сестрой Мэрили. Адди Мейсон сказала мне: «Мистер Пеппер, вы, наверное, не собираетесь провести весь День благодарения в „О’кей кафе“? Если у вас нет других планов, отчего бы вам не пообедать у нас дома с моей сестрой и со мной?» Адди женщина не из нервных, но, несмотря на приветливую улыбку, она казалась взволнованной. Я подумал тогда, что, быть может, она считает неудобным для незамужней женщины приглашать в дом малознакомого мужчину. Но прежде чем я успел ей ответить, она добавила: «Сказать по правде, мистер Пеппер, у меня к вам дело. Мне хотелось бы обсудить его с вами. И если вы придете, мы сможем это сделать во время обеда. Вас устроит – ровно в полдень?»

Никогда в жизни я не пробовал лучшей еды: вместо обычной индейки они подали диких голубей с салатом и отличное шампанское. За обедом Адди поддерживала живой, увлекательный разговор. Она вовсе не выглядела нервной, чего нельзя было сказать о ее сестре.

После обеда мы сидели в гостиной и пили кофе с бренди. Адди извинилась, вышла из комнаты и, когда вернулась, в руках у нее был…

Т. К. Держу пари – гробик!

ДЖЕЙК. Она подала его мне и сказала: «Вот что я хотела бы обсудить с вами».

(Джейк выпустил изо рта с тонко очерченными губами кольцо дыма, за ним еще одно. Наступило молчание, нарушаемое лишь завыванием ветра, пытавшегося проникнуть в окно. Затем Джейк вздохнул.)

Ты проделал сегодня немалый путь. Может, пора и на покой?

Т. К. Ты что же, хочешь бросить меня здесь одного?

ДЖЕЙК (серьезно, но со своей загадочной лукавой усмешкой). Только до завтра. Думаю, что тебе надо услышать рассказ Адди из ее собственных уст. Пошли, я провожу тебя в твою комнату.

(Странно, но я свалился в постель как подкошенный. Я и в самом деле проделал большой путь, меня беспокоил гайморит и одолевала усталость. И все же через несколько минут я проснулся, а скорее – очутился в странном состоянии полусна-полубодрствования; в голове моей, как в подвешенном хрустальном ромбе, всё кружились по спирали одни и те же образы: голова человека среди листвы, окна машины, обрызганные ядом, змеиные глаза, сверкавшие во влажной духоте автомобиля, вырывающийся из-под земли огонь, обгоревшие кулаки, стучащие в дверь подвала, туго натянутая проволока, блестевшая в сумерках, голова среди листьев, огонь и снова огонь, бесконечно растекающийся, как река… река… река… И тут зазвонил телефон.)

МУЖСКОЙ ГОЛОС. Как ты там? Уж не собираешься ли проспать весь день?

Т. К. (в темной комнате со спущенными шторами, не понимая, где он находится и что с ним). Алло?

МУЖСКОЙ ГОЛОС. Это Джейк Пеппер. Помнишь такого подлюгу с подлыми голубыми глазами?

Т. К. А, Джейк! Сколько времени?

ДЖЕЙК. Начало двенадцатого. Адди Мейсон ждет нас у себя примерно через час. Отправляйся сейчас же под душ и одевайся потеплее. На улице идет снег.

(Шел густой снег. Его хлопья были настолько тяжелые, что не плыли по воздуху, а падали прямо на землю, покрывая ее пушистым слоем. Когда мы отъехали в машине Джейка от мотеля, он включил дворники. Главная улица, уныло-серая, запорошенная снегом, была пуста, и ее безжизненность оживляли лишь мерцавшие огни одиноких светофоров. Все вокруг было закрыто, даже «О’кей кафе». Нам невольно передалась тоскливая тишина снегопада – мы оба молчали. Но я чувствовал, что у Джейка прекрасное настроение, словно он ожидает чего-то очень приятного. Дышащее здоровьем лицо сияло, и от него исходил, пожалуй, слишком сильный аромат лосьона, употребляемого после бритья. Хотя волосы его были, как всегда, взлохмачены, одет он был тщательно, но совсем не так, как если бы собирался в церковь. Галстук красного цвета подходил бы к более парадному случаю. Не спешил ли он на свидание к любимой женщине? Такая мысль пришла мне в голову еще накануне вечером, когда я слышал, как он разговаривал с мисс Мейсон: его голос звучал по-особому, как-то очень интимно.

Но стоило мне увидеть Аделаиду Мейсон, и я выкинул эту мысль из головы. Как бы одинок ни был Джейк, как бы он ни скучал, женщина показалась мне слишком уж неинтересной. Таково, по крайней мере, было первое впечатление. Она выглядела немного моложе своей сестры Мэрили Коннор, которой было лет под пятьдесят; лицо у Адди, несмотря на его приветливость и любезность, было по-мужски тяжелое, и она поступала мудро, не пользуясь косметикой, которая лишь сильнее подчеркивала бы его мужеподобность. Больше всего привлекала в ней чистота: казалось, ее коротко остриженные каштановые волосы, ногти и кожа – все промыто свежим весенним дождем. Обе сестры родились в этом городе, где прожило четыре поколения их семьи, и Аделаида после окончания местного колледжа работала учительницей в школе; невольно напрашивался вопрос: почему она – при ее уме, характере и образованности – не попыталась найти более широкого поля для применения своих способностей, а остановилась на обучении шестилетних школьников. «Знаете, – сказала она мне, – я вполне счастлива. Я занимаюсь тем, что доставляет мне большое удовольствие. Обучать первоклассников, быть с детьми с самого начала школы – очень интересно. Ведь в первых классах мне приходится преподавать все предметы. В том числе учить детей хорошим манерам, а это так важно. Лишь немногие из моих учеников усваивают их дома».

Нескладный старый дом, который достался сестрам в наследство от родителей, своим теплым уютом, мягкими тонами красок и своеобразием обстановки явно отражал вкусы младшей сестры, так как миссис Коннор, будучи вполне приятной дамой, отнюдь не обладала взыскательным взглядом и воображением Аделаиды Мейсон.

Гостиная, выдержанная преимущественно в голубых и белых тонах, была полна цветущих комнатных растений; в ней стояла огромная викторианская клетка для птиц, в которой обитало с полдюжины певчих канареек. В столовой преобладало сочетание желтых, белых и зеленых тонов, светлый сосновый пол был натерт до зеркального блеска, в большом камине пылали поленья. Кулинарные способности мисс Мейсон даже превзошли хвалебные отзывы Джейка. Она накормила нас поразительно вкусным тушеным мясом, приготовленным по-ирландски, и превосходным пирогом с изюмом и яблоками; к обеду было подано также красное и белое сухое вино и шампанское. Муж миссис Коннор оставил ей приличное состояние.

За обедом мое первоначальное мнение о младшей из хозяек начало меняться. Да, безусловно, она и Джейк понимали друг друга с полуслова. И это выдавало интимность их отношений. Наблюдая за Адди пристальнее и оценивая ее глазами Джейка, я начал понимать причину его явного к ней влечения. Конечно, лицо ее ничего особенного собой не представляло, но плотно обтянутая серым трикотажным платьем фигура была действительно недурна, а держалась она так, будто была поразительно хорошо сложена и могла соперничать с самой соблазнительной кинозвездой. Покачивание бедер, плавные движения пышного бюста, грудной голос и изящные жесты рук – все было удивительно привлекательно, удивительно женственно, но женственно в меру. Она влекла к себе своей манерой держаться так, будто была неотразима. При взгляде на эту женщину казалось, что за ее плечами множество необычайных любовных приключений, даже если на самом деле ничего подобного не было.

Когда обед закончился, Джейк посмотрел на Адди таким взглядом, словно тут же хотел увести ее в спальню: их чувства были столь же остры, как та стальная проволока, что отрезала голову Клему Андерсону. Однако Джейк просто достал сигару, а мисс Мейсон подошла, чтобы зажечь ее. Я рассмеялся.)

ДЖЕЙК. Ты что?

Т. К. Ну точь-в-точь как в романе Эдит Уортон «В доме веселья». Там женщины постоянно зажигают мужчинам сигары.

МИССИС КОННОР (в защиту сестры). Здесь это вполне принято. Наша мать всегда зажигала отцу сигары, несмотря на то что не терпела их запаха. Правда, Адди?

АДДИ. Да, Мэрили. Джейк, налить тебе еще кофе?

ДЖЕЙК. Сядь и посиди спокойно, Адди. Мне ничего больше не надо. Обед был великолепный, и тебе пора передохнуть. Адди, а как ты относишься к запаху сигар?

АДДИ (смущенно). Мне очень нравится запах хороших сигар. Если бы я курила, то только сигары.

ДЖЕЙК. Давай-ка вспомним о прошедшем Дне благодарения, когда мы сидели здесь так же, как сейчас.

АДДИ. И когда я показала тебе гробик?

ДЖЕЙК. Я хочу, чтобы ты все рассказала моему другу, как тогда рассказала мне.

МИССИС КОННОР (отодвигаясь вместе со стулом). О, прошу вас! Неужели нужно постоянно говорить об одном и том же? У меня от этого по ночам кошмары.

АДДИ (встав и обняв сестру за плечи). Хорошо, Мэрили, мы не будем говорить об этом. Мы перейдем в гостиную, а ты поиграешь нам на рояле.

МИССИС КОННОР. Это все так отвратительно. (Взглянув на меня.) Я уверена, вы подумаете, что я порядочная нюня. Да, так оно и есть. К тому же я слишком много выпила за обедом.

АДДИ. Дружочек, тебе бы следовало прилечь отдохнуть.

МИССИС КОННОР. Отдохнуть? Сколько раз я тебе говорила, что мне снятся кошмары. (Успокаиваясь.) Ну да, конечно. Мне надо отдохнуть. Извините меня.

(После ухода сестры Адди налила себе в бокал красного вина, подняла его, и вино заискрилось пурпуром в отблесках пламени камина. Ее карие глаза в свете полыхавшего в камине огня или свечей на столе меняли свою окраску, становясь по-кошачьи желтыми.

Чуть поодаль в клетке распевали канарейки, и снег, бивший в окна, как полощущаяся на ветру рваная кружевная занавеска, еще больше подчеркивал уют комнаты, тепло огня и красный цвет вина.)

АДДИ. Ну, так я расскажу о себе.

Мне сорок четыре года, но замужем я не была. Я дважды совершила кругосветное путешествие и часто во время летних каникул бываю в Европе. Но, сказать по правде, до этого года, точнее до прошедшего Дня благодарения, со мной не приключалось ничего особенного, если не считать того, что однажды разбушевавшийся пьяный матрос пытался изнасиловать меня на шведском грузовом судне.

У нас с сестрой на почте есть свой абонентский бокс – здесь это называют ящик, – не потому, что мы получаем уйму корреспонденции, а потому, что подписываемся на много журналов. Одним словом, возвращаясь из школы домой, я зашла на почту и обнаружила в нашем ящике довольно большой, но очень легкий пакет. Он был обернут в старую мятую бумагу, которую, видно, до этого уже использовали, и перевязан старым шпагатом. Судя по штемпелю, отправитель пакета был местный. На бумаге четкими печатными буквами было выведено мое имя. Еще до того, как открыть пакет, я подумала, что это, должно быть, какая-нибудь ерунда. Вам, конечно, уже известно о гробиках?

Т. К. Да, я видел один из них.

АДДИ. А я тогда о них ничего не знала. Да и никто не знал. Джейк и его агенты держали это в тайне.

(Она взглянула на Джейка и, запрокинув голову, выпила одним глотком вино из бокала, – она сделала это удивительно изящно, показав красивый изгиб шеи. Джейк бросил на нее ответный взгляд и пустил в ее сторону кольцо дыма; это плывущее по воздуху овальное кольцо, казалось, несло с собой любовное послание.)

Открыла я пакет только поздно вечером, так как, возвратясь домой, обнаружила сестру на полу около лестницы: она свалилась и растянула себе лодыжку. Я забыла о посылке и вспомнила о ней, только когда собралась лечь спать. Поначалу я решила, что она вполне может подождать до утра. Лучше бы я не изменила своего решения – по крайней мере, не провела бы бессонную ночь.

Потому что… Потому что я пережила потрясение. Однажды я получила поистине отвратительное анонимное письмо, оно особенно огорчило меня потому, что, между нами говоря, значительная часть того, о чем писал автор, была правдой. (Смеясь, она снова наполнила свой бокал.) На этот раз потрясение вызвал не сам гробик, а вложенная в него фотография. Снимок был сделан недавно: я стою на ступеньках у входа на почту. Это показалось мне гнусным вторжением в мою личную жизнь, похожим на кражу, – сфотографировать человека, когда он об этом даже не подозревает. Я вполне сочувствую тем африканцам, которые боятся фотографироваться, опасаясь, что фотограф может таким образом выкрасть их душу. Я была потрясена, но не напугана. Испугалась моя сестра. Когда я показала полученный мной подарок, она спросила: «Ты не думаешь, что это имеет какое-то отношение к другим случаям?» Под «другими случаями» она подразумевала то, что произошло в городе за последние пять лет: убийства, несчастные случаи, самоубийства – как хотите, разные люди называли это по-разному.

Я старалась забыть о посылке, отнеся ее к категории анонимных писем, но чем больше я думала, тем чаще мне в голову приходила мысль о том, что догадка моей сестры, возможно, верна. Посылку явно прислала не ревнивая женщина, полная злобного недоброжелательства. Это было делом рук мужчины. Мужчина смастерил этот гробик. Твердая мужская рука вывела на посылке мое имя. И все в целом было задумано как угроза. Но в связи с чем? Я подумала, может быть, мистер Пеппер знает. И я пошла к мистеру Пепперу. К Джейку. На самом-то деле я была увлечена им.

ДЖЕЙК. Продолжай-ка свой рассказ.

АДДИ. Хорошо. Я отправилась к нему с этой историей специально, чтобы вскружить ему голову.

ДЖЕЙК. Это же не так.

АДДИ (печально, глухим голосом, разительно отличающимся от беспечного щебетания канареек). Да, не так. Ибо к тому времени, когда я решилась поговорить с Джейком, я пришла к заключению, что кто-то в самом деле собирается убить меня, и уже довольно ясно представила себе, кто именно, несмотря на то что повод был невероятный. Я бы сказала – пустячный.

ДЖЕЙК. Он не кажется таким уж невероятным или пустячным. Особенно после того, как познакомишься с повадками этого чудовища.

АДДИ (не слушая его, ни к кому не обращаясь, будто читая таблицу умножения своим ученикам). Про жителей маленьких городков обычно говорят, что все они знают друг друга. Но я никогда не видела родителей некоторых моих учеников. Мимо меня по улицам ежедневно проходят люди, которых я совершенно не знаю. Я исповедую баптизм, и наш приход не слишком велик, но иных прихожан я вам не назову по имени, даже если приставите мне пистолет к виску.

Но я говорю об этом вот по какой причине: когда я стала вспоминать людей, которые скоропостижно скончались, то вдруг обнаружила, что знаю их всех. За исключением пары из Талсы, приезжавшей в гости к Эду Бакстеру и его жене.

ДЖЕЙК. Хоганы.

АДДИ. Да. Но они-то не имели никакого отношения к делу. Посторонние люди, случайно попавшие в преисподнюю. В буквальном смысле этого слова.

Это вовсе не означает, что кто-либо из остальных принадлежал к числу моих близких друзей – исключение, пожалуй, составляют только Клем и Эми Андерсон. Все их дети учились у меня.

Однако я знала также и других: Джорджа и Амелию Робертс, Бакстеров, доктора Парсонса. Знала довольно хорошо. В связи с одним делом… (Она устремила взгляд в бокал с вином, рассматривая мерцание рубинового напитка, подобно цыганке, гадающей на магическом кристалле или на зеркале.) В связи с рекой… (Она подняла бокал к губам и снова с поразительным изяществом осушила его.) Вы видели нашу реку? Еще нет? Да, конечно, сейчас для этого не лучшее время года. Но летом она хороша. Намного лучше всего остального, что здесь есть. Ее называют у нас Голубой рекой, и она действительно голубая. Это не голубизна Карибского моря, но тем не менее цвет очень чистый, а дно у реки песчаное, и есть тихие глубокие заводи для купания. Она берет начало в горах к северу от нас и течет по равнине мимо расположенных по берегам ранчо. Река здесь – основной источник орошения; у нее два притока, две речушки, которые называются – Большой и Малый Братцы.

Все неприятности начались именно из-за этих двух притоков. Многие владельцы ранчо, орошаемых их водами, считали, что русло Голубой реки надо немного отвести в сторону, с тем чтобы расширить притоки – Большого и Малого Братцев. Естественно, владельцы тех ранчо, земли которых орошаются водами Голубой реки, выступали против этого предложения. И резче всех возражал Боб Куинн, владелец ранчо Б. К., через которое протекает наиболее широкая и глубокая часть Голубой реки.

ДЖЕЙК (плюнув в огонь). Роберт Хоули Куинн, эсквайр.

АДДИ. Раздоры по поводу реки продолжались много лет. Все отлично понимали, что если даже расширение притоков нанесет ущерб Голубой реке – с точки зрения обилия ее вод и красоты пейзажа, – оно все равно будет справедливым и логичным. Но семье Куинн и другим владельцам ранчо, расположенных по берегам Голубой реки, всегда удавалось различными способами помешать принятию каких-либо мер.

Однако особую остроту эта проблема приобрела после двух лет сильной засухи. Владельцы ранчо, дальнейшее существование которых целиком зависело от вод Большого и Малого Братцев, подняли невероятный гвалт. Засуха причинила им большой урон, они потеряли уйму скота и теперь во весь голос требовали свою долю вод Голубой реки.

В конце концов городской совет принял решение создать специальный комитет, чтобы тот разобрался в этом вопросе. Не знаю, по какому принципу выбирали членов комитета. У меня, во всяком случае, не было никаких особых оснований войти в него. Помню только, что мне позвонил старый судья Хэтфилд – он теперь в отставке и живет в Аризоне – и спросил, не соглашусь ли я поработать в комитете, вот и все. Первое заседание мы провели в январе семидесятого года в суде, в зале совещаний. Кроме меня, в комитет вошли Клем Андерсон, Джордж и Амелия Робертс, доктор Парсонс, Бакстеры, Том Генри и Оливер Джейгер…

ДЖЕЙК (мне). Джейгер – начальник почты. Чокнутый малый.

АДДИ. Не такой уж чокнутый. Ты говоришь так, потому что…

ДЖЕЙК. Потому что он действительно чокнутый.

(Адди была явно смущена. Какое-то время она разглядывала свой бокал, потянулась за бутылкой, чтобы налить себе вина, но, обнаружив, что бутылка пуста, извлекла из небольшой сумочки, лежавшей у нее на коленях, изящную серебряную коробочку, наполненную голубыми таблетками валиума, и, проглотив одну из них, запила глотком воды. А Джейк еще убеждал меня, что Адди не из нервных!)

Т. К. А кто такой Том Генри?

ДЖЕЙК. Другой чудак. Пожалуй, еще чуднее, чем Оливер Джейгер. У него здесь заправочная станция.

АДДИ. Да, нас было девять человек. Мы заседали раз в неделю в течение двух месяцев. Обе стороны – те, кто был за, и те, кто был против проекта, – посылали в комитет представителей, чтобы изложить свои доводы. Многие владельцы ранчо приходили сами поговорить с нами и рассказать о своем положении.

Но среди них не было мистера Куинна. Нет, от Боба Куинна мы не услышали ни единого слова, хотя владелец ранчо Б. К. понес бы наибольший урон, если бы мы проголосовали за изменение русла «его» реки. Я объясняла это тем, что он занимает слишком высокое положение, слишком могуществен для того, чтобы возиться с нами – каким-то глупым, ничего не значащим комитетом. Боб Куинн ведет переговоры с самим губернатором, конгрессменами, сенаторами; он полагает, что все эти парни у него в кармане. И поэтому ему не важно, какое решение мы примем. Его высокопоставленные дружки все равно наложат на решение вето.

Однако дело обернулось иначе. Комитет проголосовал за то, чтобы отвести Голубую реку как раз в том месте, где она попадает во владения Куинна. Это, конечно, не означало, что он остался бы совсем без воды, нет, он просто перестал бы владеть той львиной ее долей, которая доставалась ему раньше.

Решение было бы принято единогласно, если бы Том Генри не выступил против. Ты прав, Джейк, Том Генри – чокнутый малый. Поэтому голоса разделились – восемь против одного. Наше решение получило широкую поддержку: оно никому не причиняло вреда, но было весьма полезно для многих, и политические дружки Куинна ничего не могли поделать – во всяком случае, если хотели остаться на своих постах.

Через несколько дней после того, как комитет принял решение, я столкнулась с Бобом Куинном на почте. Он с нарочитой любезностью приподнял шляпу и, улыбаясь, спросил меня о здоровье.

Я, разумеется, не думала, что он при встрече плюнет мне в лицо, но все же никогда раньше не видела с его стороны такой подчеркнутой вежливости. Нельзя было даже подумать, что он затаил злобу. Затаил злобу? Какое там – потерял рассудок!

Т. К. Как выглядит этот мистер Куинн?

ДЖЕЙК. Не говори ему!

АДДИ. Почему же?

ДЖЕЙК. Да так.

(Он подошел к камину и бросил остаток сигары в огонь. Повернувшись спиной к камину, он стоял, слегка расставив ноги и скрестив руки; я до сих пор не считал Джейка тщеславным, но тут он явно слегка позировал, стремясь выглядеть импозантнее, что ему вполне удалось. Я засмеялся.) Ты что?

Т. К. А теперь ты как из романа Джейн Остин. В ее романах обольстительные мужчины всегда греют зады у камина.

АДДИ (смеясь). О, Джейк, это верно, верно!

ДЖЕЙК. Я не читаю дамской литературы. Никогда не читал и не буду читать.

АДДИ. Именно по этой причине я открою еще бутылку вина и выпью все сама.

(Джейк подошел к столу, сел рядом с Адди, взял ее руку в свою, их пальцы переплелись. Это произвело на нее чересчур явное действие: лицо ее вспыхнуло, по шее пошли красные пятна. Джейк же, казалось, не замечал ее, не замечал того, что делал. Он смотрел на меня так, словно в комнате, кроме нас, никого не было.)

ДЖЕЙК. Выслушав все это, ты, конечно, решил, что дело наконец распутано. Убийца – мистер Куинн.

Так думал и я. В прошлом году, после того как Адди рассказала мне то, что ты сейчас услышал, я вылетел из этой маленькой берлоги словно медведь, которого пчела укусила в задницу. Прямиком в столицу штата. Невзирая на День благодарения, мы созвали совещание Бюро в полном составе. Я изложил все как по нотам: вот вам мотив преступления, вот вам парень, совершивший его. Никто из собравшихся не возразил, за исключением начальника, который сказал: «Полегче, Пеппер. Человек, которого вы обвиняете, не какая-нибудь там букашка. Да и где у вас состав преступления? Все построено на голых рассуждениях. На догадках». Все тут же с ним согласились, заявив, что у меня нет никаких доказательств виновности Куинна.

Я так обозлился, что разорался на них: «Какого черта, вы думаете, я сюда явился? Нам надо объединить усилия и собрать необходимые доказательства. Я уверен, что это сделал Куинн». А шеф ответил: «Я был бы поосторожнее в выражениях, говоря об этом с другими. Бог мой, вы добьетесь того, что нас всех вышвырнут с работы».

АДДИ. На следующий день, когда Джейк вернулся сюда, я хотела сфотографировать его. Мне приходилось в силу моей профессии наказывать изрядное количество мальчишек, но ни один из них не выглядел таким несчастным, каким был в тот день Джейк.

ДЖЕЙК. Что и говорить, мне действительно было не очень-то весело.

Бюро, правда, в конечном счете поддержало меня, и мы начали выверять все факты из жизни Роберта Хоули Куинна с самого появления его на свет. Но нам приходилось действовать крайне осторожно. Шеф нервничал, как преступник в камере смертников. Я хотел получить ордер на обыск ранчо Б. К., имеющихся там домов, всего владения в целом. Шеф не разрешил. Он даже не позволил мне допросить этого человека.

Т. К. Знал ли Куинн, что вы подозреваете его?

ДЖЕЙК (фыркнув). Узнал тут же. Кто-то из канцелярии губернатора все ему выложил. Возможно, даже сам губернатор. Да и парни из нашего Бюро, наверное, тоже рассказали ему обо всем. Я никому не доверяю. Во всяком случае, тем, кто связан с этим делом.

АДДИ. Весь город узнал об этом с быстротой молнии…

ДЖЕЙК. Из-за Оливера Джейгера. И Тома Генри. Да и по моей вине. Поскольку оба они состояли в речном комитете, я полагал, что их следует ввести в курс дела, обсудить с ними действия Куинна и предупредить по поводу гробиков. Оба обещали мне, что будут держать все в секрете. Но, рассказав им о своих подозрениях, я мог бы с тем же успехом изложить их перед собранием городских жителей.

АДДИ. В школе один из учеников поднял руку и объявил: «Мой папа рассказывал маме, что кто-то послал вам гроб, какие бывают на кладбищах. Сказал, что это сделал мистер Куинн». Мне пришлось ответить ему: «Что ты, Бобби, твой папа просто шутит, рассказывает маме сказки».

ДЖЕЙК. Из тех, что распространял Оливер Джейгер! Этот негодяй оповестил буквально весь мир. И ты говоришь, что он не чокнутый?

АДДИ. Ты считаешь его чокнутым, потому что он именно так думает о тебе. Он и в самом деле полагает, что ты ошибаешься и преследуешь невинного человека. (Глядя на Джейка, но обращаясь ко мне.) Оливер никогда не вышел бы победителем в конкурсе на привлекательную внешность и сообразительность. Однако он вполне разумно мыслит – любит, правда, посплетничать, но человек добрый. Джейгер в родстве с семьей Куинна. Боб Куинн его троюродный брат. Вероятно, оттого-то он так рьяно и защищает Куинна. По мнению Оливера – а здесь это мнение разделяет большинство людей, – если даже и существует какая-то связь между решением комитета по поводу Голубой реки и случившимися в городе смертями, то почему указывать пальцем именно на Боба Куинна? Ведь он не единственный, у кого ранчо на берегу Голубой реки и кто мог бы затаить обиду. Почему не Уолтер Форбс? Или Джим Йоханссен. Или семья Троби. Наконец, Миллеры. Райли. Почему именно Боб Куинн? По какой причине подозревать именно его?

ДЖЕЙК. Это сделал он.

АДДИ. Да, он. Мы знаем это. Но ты даже не можешь доказать, что гремучих змей купил он. Да если бы и мог…

ДЖЕЙК. Я охотно бы выпил виски.

АДДИ. Сейчас, сэр. А вам тоже?

ДЖЕЙК (после того, как Адди вышла выполнить его просьбу). Она права. Мы не можем доказать, что змей купил он, несмотря на то что нам это известно. Понимаешь, я с самого начала полагал, что змеи приобретены в одном из тех хозяйств, где их разводят ради яда, который продают в медицинские лаборатории. В основном этим занимаются во Флориде и Техасе, однако змеиные фермы разбросаны по всей стране. В последние годы мы разослали запросы большинству из них, но так и не получили ни одного ответа.

Однако в глубине души я чувствовал, что гремучие змеи из Техаса. Мое предположение было логично: к чему тащиться во Флориду, когда можно достать змей почти рядом? Как только Куинн оказался в центре расследования, я решил начать с дела о змеях, то есть именно с того дела, которому в свое время не придали должного значения, главным образом потому, что оно требовало дополнительных усилий и расходов на поездки. Когда же нашего шефа надо заставить выложить деньги – черт побери, легче разгрызть грецкий орех вставными зубами. Но я знаю одного парня – опытного следователя из Техасского бюро, которому я в свое время оказал кое-какие услуги. Я послал ему фотографии Куинна, те, что мне удалось раздобыть, а также фотографии гремучих змей – всех девяти, подвешенных на веревке после того, как мы прикончили их.

Т. К. Как же вы их убили?

ДЖЕЙК. Из дробовиков. Размозжили им головы.

Т. К. Я однажды убил гремучую змею. Садовой мотыгой.

ДЖЕЙК. Ну этих-то гадов ты не смог бы прикончить мотыгой. Даже оцарапать. Самая маленькая из них была длиной в семь футов.

Т. К. Змей было девять. Столько же, сколько членов комитета, решавшего проблему Голубой реки. Довольно странное совпадение.

ДЖЕЙК. Билл, мой приятель из Техаса, – парень решительный. Он исколесил весь Техас вдоль и поперек, потратив почти весь свой отпуск на посещение ферм, где разводят змей, и разговоры с теми, кто этим занимается. Примерно месяц тому назад он позвонил мне и сказал, что, кажется, разыскал того, кто мне нужен, – техасскую мексиканку, владелицу змеиной фермы в Ногалесе, по имени миссис Гарсиа. Это приблизительно в десяти часах езды отсюда. Если ехать на машине со скоростью девяносто миль в час. Билл обещал встретить меня на месте.

Адди поехала со мной. Мы добрались туда за ночь и позавтракали утром вместе с Биллом в гостинице «Холидей-инн». После завтрака мы посетили миссис Гарсиа. Некоторые змеиные фермы служат приманкой для любознательных туристов, но ее ферма выглядит иначе. Она стоит в стороне от автострады и совсем небольшая. Однако змеи у миссис Гарсиа оказались весьма незаурядные. Пока мы находились у нее, она то и дело вытаскивала из клеток огромных гремучих змей, обворачивала их вокруг своей шеи или рук и при этом смеялась, показывая крепкие золотые зубы. Поначалу я принял ее за мужчину: у нее могучее телосложение Панчо Вильи и она носит бриджи с молнией впереди.

На одном глазу у нее катаракта, да и другим глазом она видит неважно. Но тем не менее она без колебаний опознала Куинна по фотографии. Сказала, что он был у нее на ферме не то в июне, не то в июле 1970 года (Робертсы погибли 5 сентября 1970 года) вместе с молодым мексиканцем. Они приезжали на небольшом грузовике с мексиканскими номерами. По ее словам, с Куинном она не беседовала, поскольку он не произнес ни слова, просто слушал, как с ней договаривается мексиканец. Сказала, что у нее нет привычки спрашивать покупателя, для каких целей он покупает ее товар, но мексиканец сам сообщил ей, что ему нужна дюжина больших гремучих змей для какого-то религиозного обряда. Это не вызвало у нее удивления – она привыкла к тому, что люди здесь часто покупают змей для ритуальных церемоний. При этом мексиканец спросил, может ли она гарантировать, что купленные им змеи сумеют свалить быка весом в тысячу фунтов. Она ответила, что это вполне возможно в том случае, если змеям предварительно впрыснуть стимулирующее средство – амфетамин.

Она сама показала ему, как это делается, а Куинн стоял и наблюдал. Нам она тоже показала: взяла шест, примерно в два раза длиннее кнутовища, гибкий, как ивовый прут, с кожаной петлей на конце; поймала в петлю змею, подняла ее в воздух и всадила в брюхо шприц. Потом дала мексиканцу потренироваться – у него все прекрасно получилось.

Т. К. Видела ли она этого мексиканца раньше?

ДЖЕЙК. Нет… Я попросил миссис Гарсиа описать его, но, по ее словам, он напоминал обычного молодого мексиканца от двадцати до тридцати лет из любого пограничного городка. Он расплатился с хозяйкой, она упаковала змей в отдельные контейнеры, и покупатели уехали.

Миссис Гарсиа была очень любезна, более того – услужлива. До тех пор, пока мы не спросили ее о самом главном: готова ли она дать нам письменное показание под присягой, что один из двух людей, купивших у нее змей летом тысяча девятьсот семидесятого года, был Роберт Хоули Куинн. Тут ее любезность как рукой сняло. Ответила, что ничего подобного она не подпишет.

Я объяснил ей, что эти змеи были использованы для убийства двух людей. Видели бы вы ее лицо! Она вошла в дом, заперла дверь на замок и опустила ставни на окнах.

Т. К. Ее письменные показания… Они не имели бы достаточного юридического веса.

ДЖЕЙК. Их все же можно было бы предъявить Куинну хотя бы для того, чтобы начать следствие. Скорее всего, змей в машину Робертсов подложил мексиканец; Куинн, конечно, нанял его именно для этой цели. Но знаете? Держу пари, что мексиканца уже нет в живых. Похоронен где-нибудь в пустынной прерии. Не без участия мистера Куинна.

Т. К. Но в биографии Куинна обязательно должно быть что-нибудь, свидетельствующее о том, что он склонен к патологической жестокости!

ДЖЕЙК (кивает утвердительно). Этот джентльмен прекрасно знаком с убийством.

(Адди принесла виски. Он поблагодарил ее и поцеловал в щеку. Она села рядом с ним, и снова их руки встретились, пальцы переплелись.) В здешних краях Куинны – одна из старейших семей. Боб Куинн – старший из трех братьев. Ранчо Б. К. принадлежит им всем, но подлинный хозяин – Боб.

АДДИ. Нет, владелица ранчо – его жена. Он женился на своей кузине Хуаните Куинн. Мать у нее была испанка, и у Хуаниты темперамент горячей кобылки. Их первый ребенок скончался при рождении, и она не пожелала больше иметь детей. Однако всем известно, что у Боба Куинна есть дети. От другой женщины, в другом городе.

ДЖЕЙК. Он отличился во время войны. Был полковником в морской пехоте. Люди утверждают – хотя сам Куинн никогда об этом не говорит, – что он собственноручно истребил больше японцев, чем атомная бомба, сброшенная на Хиросиму.

Но и вскоре после войны он прикончил кое-кого, хотя и не в столь патриотических целях. Однажды поздно вечером он вызвал на свое ранчо шерифа, чтобы тот забрал два трупа. Он утверждал, что поймал двух парней за кражей скота и застрелил на месте. Это была его версия, и никто не стал ее оспаривать, во всяком случае публично. Однако на самом деле эти парни были не конокрады, а картежники из Денвера. Они специально приехали к Куинну за обещанным долгом, но вместо денег получили заряд в спину.

Т. К. А ты его спрашивал об этом?

ДЖЕЙК. Кого?

Т. К. Куинна.

ДЖЕЙК. Не спрашивал. Строго говоря, я его прямо о деле никогда не спрашивал.

(Губы Джейка искривила циничная усмешка. Он позвенел льдом в стакане, отпил немного виски и хрипло откашлялся, словно горло ему забила мокрота.)

В последнее время я беседовал с ним подолгу. А в первые пять лет не встречался ни разу. Только видел его издали и знал, кто он такой.

АДДИ. Зато сейчас они неразлучны, как два закадычных приятеля.

ДЖЕЙК. Адди!

АДДИ. Что ты, Джейк! Я ведь только шучу.

ДЖЕЙК. Тут не до шуток. Для меня это настоящая пытка.

АДДИ (сжав его руку). Я знаю. Прости, пожалуйста.

(Джейк осушил стакан и со стуком опустил его на стол.)

ДЖЕЙК. Пытка – смотреть на него, слушать его, смеяться над его шутками. Я не терплю его. Он тоже не терпит меня. И мы оба это знаем.

АДДИ. Дай-ка я тебе налью еще немного виски.

ДЖЕЙК. Сиди спокойно.

АДДИ. Пожалуй, надо взглянуть, как там Мэрили. Все ли в порядке.

ДЖЕЙК. Сиди спокойно.

(Но Адди хотелось уйти из комнаты, ей было неловко оттого, что Джейк злится и глухая злоба искажает его черты.)

АДДИ (выглядывая из окна). Снег больше не идет.

ДЖЕЙК. В «О’кей кафе» по утрам в понедельник многолюдно. После выходных дней все заглядывают туда, чтобы узнать, нет ли каких-либо новостей. Владельцы ранчо, дельцы, шериф со своей бандой, служащие суда. Но в понедельник после того Дня благодарения там было особенно много народу. Сидели даже друг у друга на коленях и галдели как на базаре.

Легко догадаться, о чем они болтали. Еще бы: Том Генри и Оливер Джейгер потратили всю субботу и воскресенье, чтобы распустить слух о том, что Джейк Пеппер, парень из Бюро расследований, обвиняет Боба Куинна в убийстве. Я сидел за своим столиком и делал вид, будто ничего не замечаю. Но, конечно, заметил: когда вошел сам Боб Куинн, в кафе все замерли.

Он протиснулся к столику, где сидел шериф, шериф обхватил его за плечи, рассмеялся и выкрикнул ковбойское приветствие. Большинство из присутствующих громко вторило ему: «Эй, Боб! Привет, Боб!» Да, сэр, посетители, находившиеся в «О’кей кафе», все как один были за Боба Куинна. И я тут же почувствовал, что, если даже сумею неопровержимо доказать, что этот человек совершил несколько убийств, толпа все равно линчует меня еще до того, как я арестую его.

АДДИ (прижимая ладонь ко лбу, словно у нее болела голова). Он прав. На стороне Боба Куинна весь город. Вот почему моя сестра не любит, когда мы говорим об этом. Она говорит, что Джейк ошибается и что мистер Куинн – прекрасный человек. По ее мнению, убийства совершал доктор Парсонс и по этой причине покончил с собой.

Т. К. Но доктора Парсонса давно не было в живых, когда вы получили свой гробик.

ДЖЕЙК. Мэрили – милая, но не очень сообразительная женщина.

(Адди сняла свою руку с руки Джейка, как бы осуждая его за сказанное, не слишком, правда, сурово. Джейк встал из-за стола и стал ходить по комнате. Звук его шагов по полированному сосновому полу гулко отдавался в тишине.)

Итак, вернемся к «О’кей кафе». Когда я собрался уходить, шериф схватил меня за руку. Типичный самонадеянный болван из ирландцев. И продажный насквозь. Говорит мне: «Эй, Джейк. Познакомься с Бобом Куинном. Боб, это – Джейк Пеппер из Бюро расследований». Я подал руку Куинну. Куинн сказал мне: «Я много о вас слышал и знаю, что вы играете в шахматы. А мне трудно найти себе партнера. Как насчет того, чтобы сыграть?» Я ответил, что не возражаю, и тогда он спросил: «Завтра подойдет? Приходите около пяти. Мы выпьем по стаканчику и сыграем пару партий».

Вот с этого и началось. На следующий день я отправился на ранчо Б. К. Мы проиграли часа два подряд. Куинн играет лучше меня, но мне все же удалось несколько раз выиграть, поэтому игра была довольно острой. Он большой любитель поболтать. Говорит о чем угодно – о политике, женщинах, сексе, ловле форелей, пищеварении, о своей поездке в Россию, о скоте и пшенице, о том, что лучше – джин или водка, о Джонни Карсоне, о сафари в Африке, о религии, Библии, Шекспире, о гениальности генерала Макартура, об охоте на медведей, о проститутках в Рено и Лас-Вегасе, о бирже, о венерических болезнях, о смертной казни (он – за нее), о футболе, бейсболе, баскетболе – словом, обо всем на свете. Обо всем, кроме причины, по которой я нахожусь в этом городе.

Т. К. То есть он не хочет говорить о расследуемом деле?

ДЖЕЙК (перестав ходить по комнате). Не то что не хочет, а просто ведет себя так, словно оно не существует. Я показал ему фотографии Клема Андерсона. Думал, что прошибу его и он что-нибудь да скажет. Хоть как-то отреагирует. Но он тут же уткнулся в шахматную доску, сделал ход и отпустил какую-то мерзкую шутку.

Итак, мистер Куинн и я ведем эту двойную игру вот уже несколько месяцев. Сегодня попозже я тоже еду к нему. И ты (указав пальцем на меня) поедешь со мной.

Т. К. А примут меня там?

ДЖЕЙК. Я сказал ему о тебе сегодня утром по телефону. Он спросил только одно: играешь ли ты в шахматы?

Т. К. Играть-то играю, но предпочел бы поглядеть, как играете вы.

(В камине свалилось горящее полено, и, привлеченный его треском, я уставился на огонь, думая о том, отчего Джейк не дал Адди описать внешность Куинна, рассказать, как тот выглядит. Я старался представить его себе, но не получалось. На ум приходил отрывок из Марка Твена, что прочитал мне Джейк: «Из всех существ, которые были созданы, человек – самое отвратительное… ему одному свойственна злоба… из всех созданий на земле он один обладает подлым умом». Голос Адди вывел меня из тягостного раздумья.)

АДДИ. О боже, опять идет снег. Правда, совсем небольшой. Снежинки как будто плавают в воздухе. (Затем, словно возобновление снегопада навело ее на мысли о смерти и быстротечности времени.) Вы знаете, прошло уже почти пять месяцев. Слишком большой для него срок. Обычно он так долго не ждет.

ДЖЕЙК (взволнованно). Адди, о чем ты?

АДДИ. Мой гробик. Вот уже почти пять месяцев, как я его получила. Я говорю, что он обычно так долго не ждет.

ДЖЕЙК. Адди, но я же здесь. С тобой ничего не случится.

АДДИ. Да, Джейк, конечно. Я думаю об Оливере Джейгере. Интересно, когда он получит свой гробик. Только представьте себе: Оливер – начальник почтамта. Начнет сортировать полученную почту и… (Ее голос вдруг сильно задрожал: звучавшую в нем взволнованную грусть еще острее подчеркивало беспечно-веселое пение канареек.) Но это произойдет не так скоро.

Т. К. Почему же?

АДДИ. Сначала Куинн заполнит мой гроб.

Мы уехали от Адди в шестом часу. Ветер стих, снег больше не шел, воздух был окрашен янтарным отблеском заката и бледным сиянием восходившей луны. Полная луна поднималась вверх по небу, точно круглое белое колесо или белая безликая маска, угрожающе заглядывающая к нам в стекла машины. В конце Главной улицы, там, где город переходит в прерию, Джейк указал мне на заправочную станцию: «Вот эта и принадлежит Тому Генри. Том Генри, Адди и Оливер Джейгер – их осталось только трое из всех членов речного комитета. Я говорил тебе, что Том Генри чудак, которому везет. Проголосовал против всех остальных. Его оставят в покое. Том Генри гробика не получит».

Т. К. «Гроб Димитриоса»[143].

ДЖЕЙК. О чем ты?

Т. К. Это книга Эрика Эмблера. Увлекательный детективный роман.

ДЖЕЙК. Роман? (Я утвердительно кивнул, и он состроил гримасу.) И ты читаешь такую чушь?

Т. К. Грэм Грин был первоклассный писатель, пока не попал в сети Ватикана. После этого он уже не создал ничего равного своему «Брайтонскому леденцу». Мне нравится Агата Кристи, я люблю ее книги. И Рэймонд Чандлер – отличный стилист, настоящий поэт. Даже если сюжеты у него никудышные.

ДЖЕЙК. Чушь. Все они пустые фантазеры, садятся за пишущую машинку выдрачивают от балды – вот и все.

Т. К. Значит, Том Генри не получит гробика. А как насчет Оливера Джейгера?

ДЖЕЙК. Тот-то получит. Однажды утром, когда он будет сновать по почте, опорожняя мешки с поступившей почтой, он найдет в одном из них коричневую картонку с собственным именем. Неважно, что он приходится троюродным братом Бобу Куинну, неважно и то, что он поет ему осанну. Преподобный Боб не подумает пощадить Джейгера за то, что тот его славословит. Насколько я знаю преподобного Боба, от него этого не дождешься. Скорее всего он уже поработал своим острым ножичком, сделал знакомую маленькую безделицу и засунул туда снимок Оливера Джейгера…

(Голос Джейка дрогнул, он замолчал, а нога его непроизвольно нажала на тормоз: машину занесло, она дернулась в сторону, но выровнялась, – и мы поехали дальше. Я понял, в чем дело. Он, как и я, вспомнил патетическую фразу Адди: «Сначала Куинн заполнит мой гроб». Я попытался придержать язык, но он отказывался мне повиноваться.)

Т. К. Но это значит…

ДЖЕЙК. Включи-ка лучше фары.

Т. К. Это значит, что сначала умрет Адди.

ДЖЕЙК. Черт побери, нет! Я знал, что ты это скажешь! (Он ударил ладонью по рулю.) Я окружил ее плотной стеной. Дал ей револьвер полицейского образца, тридцать восьмого калибра, и научил стрелять. Ей ничего не стоит всадить пулю между глаз с расстояния в сто ярдов. Она обучилась каратэ и может расколоть доску ребром ладони. Адди умна, ее не очень-то проведешь. И к тому же здесь я. Я слежу за ней. Слежу и за Куинном. И другие агенты тоже.

(Сильные эмоции, как, например, страх, граничащий с ужасом, могут поколебать логику даже таких трезвомыслящих людей, как Джейк Пеппер, чьи меры предосторожности не спасли Клема Андерсона. Я не собирался спорить с ним по этому вопросу, по крайней мере теперь, когда им владело безрассудство, но почему он, считая, что Оливер Джейгер обречен, был так уверен, что Адди в безопасности и с ней ничего не случится? Ведь если Куинн останется верен своему плану, он непременно уберет со сцены Адди, отправит ее на тот свет, прежде чем приступит к выполнению заключительной части своего замысла – пошлет гробик начальнику местной почты, своему троюродному брату и стойкому защитнику.)

Т. К. Я слышал, что Адди совершила кругосветное путешествие. Думаю, что сейчас самое время снова его повторить.

ДЖЕЙК (резко). Она не может уехать отсюда. Во всяком случае сейчас.

Т. К. Вот как? Но она вовсе не похожа на человека, желающего покончить с собой.

ДЖЕЙК. Ты понимаешь, во-первых, у нее школа, а занятия там кончаются только в июне.

Т. К. Бог мой, Джейк! Как ты можешь говорить о занятиях?

(Несмотря на спустившиеся сумерки, я различил смущение на его лице, но он тут же крепко сжал челюсти.)

ДЖЕЙК. Мы уже обсуждали этот вопрос. Говорили, что она могла бы отправиться вместе с Мэрили в морской круиз. Но она не хочет никуда ехать. Говорит: «Акуле нужна приманка. Акулу без приманки не поймаешь».

Т. К. Значит, Адди служит приманкой. Как овца, которая ждет, когда на нее набросится тигр.

ДЖЕЙК. Поосторожней. Мне не очень-то нравится твое сравнение.

Т. К. А как бы ты сам это назвал?

ДЖЕЙК (молчит).

Т. К. (молчит).

ДЖЕЙК. Куинн, конечно, не забыл об Адди. Он собирается исполнить свое обещание. И вот, когда он предпримет попытку, мы и застукаем его. Поймаем прямо на сцене при свете прожекторов. Конечно, есть некоторый риск, но его не избежать. Ведь понимаешь, если сказать по правде, это – единственный шанс поймать его.

(Я прислонился головой к стеклу; в памяти возникла красивая шея Адди в то мгновение, когда она, запрокинув голову, одним глотком выпила ослепительно игравшее в свете огня красное вино. Мне стало не по себе, и я почувствовал неприязнь к Джейку.)

Т. К. Мне нравится Адди. Она настоящий человек, одно только непонятно: отчего она так и не вышла замуж?

ДЖЕЙК. Можешь не волноваться по этому поводу. Адди выходит замуж за меня.

Т. К. (по-прежнему уйдя в свои мысли, вспоминая, как Адди пила вино). Когда?

ДЖЕЙК. Летом, когда получу отпуск. Мы никому об этом не говорили. Кроме Мэрили. Поэтому, понимаешь, Адди в безопасности. Я не допущу, чтобы с ней что-нибудь случилось: я люблю ее и собираюсь на ней жениться.

(Летом… до лета – целая вечность. Белая полная луна плыла высоко в небе над покрытыми искрящимся снегом прериями. Выли койоты. В холодных заснеженных полях коровы в поисках тепла тесно жались друг к другу. Иногда животные держались парами. Я обратил внимание на двух пятнистых телят, стоявших бок о бок, словно каждый из них заботливо оберегал другого, как Джейк и Адди.)

Т. К. Ну что ж, поздравляю! Прекрасно. Я уверен, что вы будете счастливы.

Вскоре показалась высокая, обнесенная колючей проволокой ограда, похожая на ограду концентрационного лагеря. Она шла по обеим сторонам шоссе, а за ней лежало ранчо Б. К., простиравшееся примерно на десять тысяч акров. Я опустил стекло, и в машину ворвался ледяной ветер, остро пахнуло свежим снегом и старым слежавшимся сеном.

– Нам сюда, – сказал Джейк, когда мы, свернув с шоссе, въезжали в широко распахнутые деревянные ворота.

У входа свет фар упал на красиво вычерченную надпись: «Б. К. Владелец ранчо Р. X. Куинн». Под именем владельца была изображена пара скрещенных томагавков – не ясно, то ли эмблема ранчо, то ли семейный герб. В любом случае зловещая пара томагавков выглядела вполне подходяще.

Узкая дорога, по обеим сторонам которой стояли голые деревья, была не освещена; лишь изредка в темноте сверкали глаза животных. Мы переехали через деревянный мост, загромыхавший под тяжестью машины, и я услышал шум воды, глухое журчание потока и сообразил, что это и есть Голубая река, но я не видел ее: она была скрыта деревьями и снежными сугробами; мы ехали дальше, и нас сопровождал шум воды, так как река – то зловеще-безмолвная, то вдруг разрывавшая тишину грохотом водопада – протекала вдоль дороги.

Дорога стала шире. Теперь сквозь ветки деревьев проникали лучи электрического света. Красивый мальчик со светлыми развевающимися волосами, верхом на лошади без седла, помахал нам рукой. Мы проехали мимо небольших одноэтажных домишек, освещенных изнутри и гудящих разноголосицей телевизионных передач, – то были дома работников. Впереди, в отдалении, стоял особняк мистера Куинна. Это было большое деревянное белое двухэтажное здание, во всю длину которого тянулась застекленная веранда. Дом казался пустым, так как окна в нем были темные.

Джейк нажал на клаксон. И тотчас же в ответ, словно грянули приветственные фанфары, яркий поток света залил веранду и в окнах нижнего этажа засветились лампы. Парадная дверь открылась, из дома вышел человек и стал у входа в ожидании нас.

Джейк представил меня владельцу ранчо Б. К., и я так и не понял, отчего мой приятель не захотел, чтобы Адди описала мне Куинна. Хотя хозяин ранчо не принадлежал к числу тех, кого просто не замечают, во внешности его не было ничего особенного, и все же вид его поразил меня: я знал мистера Куинна. Я мог поклясться всеми святыми, что когда-то, безусловно очень давно, уже встречался с Робертом Хоули Куинном и мы вместе принимали участие в какой-то страшной истории, настолько неприятной, что судьбе было угодно вычеркнуть ее из моей памяти.

Он носил дорогие сапоги на довольно высоком каблуке, но даже и без них этот человек был ростом более шести футов, и если бы он держался прямо, не сутулясь и не пригибая плечи, то его высокая фигура казалась бы красивой. У него были длинные обезьяньи руки, спускавшиеся до колен, и длинные, гибкие, до странности аристократические пальцы. Я вспомнил, как когда-то был на концерте Рахманинова. Руки Куинна походили на руки Рахманинова. У Куинна было широкое, но исхудалое лицо со впалыми, загрубевшими от ветра щеками, оно напоминало лицо идущего за плугом средневекового земледельца, на плечи которого обрушились все беды мира. Только Куинн вовсе не выглядел тупым крестьянином, обремененным непосильным грузом забот. Он носил очки в тонкой металлической оправе, и эти профессорские очки и светящиеся за толстыми стеклами серые глаза выдавали его: глаза – подозрительные, умные, хитро-озорные – были начеку и говорили о самодовольной убежденности их владельца в превосходстве над другими людьми. Голос и смех его звучали приветливо, притворно-радушно. Но он не был притворщиком. Перед нами был человек, одержимый идеей, устремленный к достижению цели, человек, поставивший перед собой задачу, которая превратилась для него в крест, в религию, стала неотъемлемой частью его самого. Нет, это был не притворщик, а фанатик, и внезапно, пока все мы еще стояли на веранде, в моей памяти всплыло, где и при каких обстоятельствах я видел раньше мистера Куинна.

Он протянул длинную руку Джейку, а другой провел по взлохмаченной, убеленной сединой гриве, которую носил на манер американских пионеров, – она была для него слишком длинной: подобные ему владельцы ранчо выглядят обычно так, словно они стригутся и моют голову у парикмахера каждую субботу. Из ноздрей и ушей у него торчали пучки седых волос. Я заметил пряжку на его ремне: на ней были изображены два скрещенных томагавка, покрытых позолотой и красной эмалью.

КУИНН. Привет, Джейк. А я уже сказал Хуаните: «Знаешь, милочка, этот негодяй, видно, перепугался снегопада и не приедет».

ДЖЕЙК. И это вы называете снегопадом?

КУИНН. Да я так, шучу, Джейк. (Обращаясь ко мне.) Видели бы вы, какой у нас иногда выпадает снег! В пятьдесят втором году я целую неделю выбирался из дому только через чердачное окно. Потерял семьсот голов скота. И все – из породы «Санта-Гертруда». Ха-ха. Вот это было времечко. Ну как, сэр, вы играете в шахматы?

Т. К. Примерно так же, как говорю по-французски. Un peu[144].

КУИНН (похохатывая и хлопая себя по ляжкам с притворной радостью). Знаем мы вас. Явился городской умник разделать нас, деревенских парней, под орех. Держу пари, вы можете обыграть и меня и Джейка одновременно, да еще вслепую.

(Мы прошли с ним по широкому коридору с высоким потолком в огромную комнату, напоминавшую собор, с громоздкой, тяжелой испанской мебелью – шкафы, стулья, столы и зеркала в стиле барокко своими размерами были под стать помещению. Пол был выложен мексиканской плиткой кирпичного цвета и устлан небольшими индейскими коврами. Одна из стен была сложена из необработанных гранитных блоков и напоминала стену пещеры; в стене находился камин таких огромных размеров, что в нем легко можно было зажарить пару быков, поэтому уютно потрескивающий в нем огонь казался таким же неприметным, как ветка в лесу.

Однако сидевшую у огня женщину нельзя было назвать неприметной. Куинн представил ее мне: «Моя жена Хуанита». Она кивнула, однако не оторвалась от экрана стоявшего перед ней телевизора, он работал с выключенным звуком, и она смотрела на дурацкое дерганье безмолвных фигур в какой-то шумной телевизионной викторине. Кресло, в котором она устроилась, в свое время смело могло украсить тронный зал какого-нибудь иберийского замка, на коленях у нее лежала желтая гитара, а рядом с хозяйкой – дрожащая крохотная собачонка мексиканской породы чихуа-хуа.

Джейк и хозяин дома уселись за столик с великолепным комплектом шахматных фигур из черного дерева и слоновой кости. Я последил за началом игры, прислушался к их легкой болтовне и поразился: Адди была права – они действительно походили на двух приятелей, двух закадычных друзей. Потом я снова отошел к камину, желая получше рассмотреть сидевшую там Хуаниту. Я присел возле нее на каменной плите у камина и стал мысленно подыскивать тему для разговора. Поговорить о гитаре? Или о дрожащей собачонке, ревниво лающей на меня?)

ХУАНИТА КУИНН. Пене! Глупая букашка!

Т. К. Не беспокойтесь, я люблю собак.

(Она взглянула на меня. Ее прямые, неестественно черные волосы, разделенные пробором посередине, плотно прилегали к узкому черепу. У Хуаниты было маленькое, с кулачок, лицо с мелкими, близко посаженными чертами. И все же голова выглядела чрезмерно крупной по сравнению с туловищем. Она не была полной женщиной, но имевшийся у нее лишний вес отложился в одном месте – в области желудка. У Хуаниты были красивые, стройные ноги, обутые в индейские мокасины, искусно расшитые бисером. Букашка снова залаяла, но на этот раз хозяйка не обратила на нее никакого внимания. Она снова уткнулась в телевизор.)

Интересно, отчего вы смотрите передачу, выключив звук?

(Ее скучающие глаза, напоминавшие тусклый оникс, снова обратились ко мне. Я повторил вопрос.)

ХУАНИТА КУИНН. Вы любите текилу?

Т. К. Я знаю маленький кабачок в Палм-Спрингс, где делают великолепную «маргариту».

ХУАНИТА КУИНН. Настоящий мужчина пьет текилу в чистом виде. Без лайма. Без соли. Хотите выпить?

Т. К. С удовольствием.

ХУАНИТА КУИНН. Я тоже. Но у нас текилы нет. Мы ее не держим. Иначе я бы все время пила, совсем разрушила печень и…

(Она щелкнула пальцами, желая изобразить ожидавший ее конец. Затем взяла в руки желтую гитару, ударила по струнам и заиграла какую-то довольно сложную незнакомую мелодию, с явным удовольствием мурлыча ее себе под нос. Она закончила петь, и лицо ее снова сжалось в кулачок.)

Раньше я пила каждый вечер. Каждый вечер – по бутылке текилы перед сном и спала как младенец. И никогда не болела, прекрасно выглядела и отлично себя чувствовала. А теперь все иначе. Без конца простуды, головные боли, артрит, совсем пропал сон. И все из-за того, что доктор запретил пить текилу. Но не судите слишком поспешно. Я вовсе не пьяница. Можете преспокойно вылить все вина и виски мира в Большой каньон. Я люблю только текилу. И больше всего – темно-желтого цвета. (Она указала на телевизор.) Вы спрашиваете, отчего я выключила звук? Я включаю его только для того, чтобы послушать сообщение о погоде. А остальное – просто смотрю и стараюсь представить себе, о чем там говорят. Когда я слушаю, меня тут же клонит ко сну. А когда стараюсь догадаться, о чем идет речь, то спать не хочется. Мне нельзя засыпать, по крайней мере до полуночи. Иначе совсем не сомкну глаз. Где вы живете?

Т. К. В основном в Нью-Йорке.

ХУАНИТА КУИНН. Мы обычно ездили в Нью-Йорк каждый год или раз в два года. Останавливались в «Рейнбоу рум» – там теперь обзорная площадка панорамы Нью-Йорка. Но поездки туда стали неинтересны, да и вообще меня ничто уже больше не привлекает. Муж говорит, что вы старый друг Джейка Пеппера.

Т. К. Да, знаком с ним вот уже десять лет.

ХУАНИТА КУИНН. Отчего он думает, что мой муж связан с той историей?

Т. К. С какой историей?

ХУАНИТА КУИНН (с удивлением). Вы должны были слышать о ней. Так почему же Джейк Пеппер думает, что мой муж в ней замешан?

Т. К. Разве Джейк думает, что ваш муж замешан?

ХУАНИТА КУИНН. Так говорят. Мне сказала сестра…

Т. К. А что думаете вы сами?

ХУАНИТА КУИНН (приподняв свою собачонку и прижав ее к груди). Мне жалко Джейка. Он, наверное, очень одинок. И конечно, заблуждается, ничего здесь нет. Лучше бы забыть обо всем. А ему – уехать домой. (Закрыв глаза, страшно усталым голосом.) А вообще-то, кто знает? Да и кто станет тревожиться? Во всяком случае, не я. «Нет, не я, нет, не я», – молвит кролику змея.

Позади нас за шахматным столиком возникло какое-то оживление. Куинн, празднуя свою победу над Джейком, громко похвалялся: «Этот сукин сын думал, что расставил мне здесь ловушку, но после хода ферзем великий Пеппер сам сел в галошу! – Его хриплый баритон раскатисто звучал под сводами комнаты, словно голос оперного певца. – Теперь ваша очередь, молодой человек, – позвал он меня. – Я хочу сыграть по-настоящему, как равный с равным. Старик Пеппер мне и в подметки не годится». Я принялся отказываться, так как перспектива игры с Куинном отнюдь не вдохновляла меня, представляясь утомительно-скучной. Я, наверное, относился бы к ней иначе, если бы был уверен, что смогу выиграть – успешно разбить этот оплот самомнения. Однажды в подготовительной школе я вышел победителем на шахматном чемпионате, но с тех пор прошла целая вечность, и мои познания в шахматной игре давно перекочевали в запасники мозга. И все же, когда Джейк подозвал меня и уступил свое место, я не отказался и, оставив Хуаниту Куинн у безмолвно мерцавшего экрана, уселся напротив ее мужа. Джейк встал позади меня – его присутствие действовало ободряюще. Однако Куинн, почувствовав неуверенность и нерешительность моих первых ходов, списал меня со счета как слабого противника и возобновил с Джейком ранее начатый разговор, судя по всему, о фотоаппаратах и фотографии.

КУИНН. Очень хороши фрицевские камеры. Я всегда работал с немчурой – «лейками», «роллейфлексами». Но японцы утерли нос всем. Сейчас вот купил новый японский аппарат – размером с колоду карт, он делает до пятисот снимков на одной пленке.

Т. К. Я знаю этот аппарат. Мне приходилось иметь дело со многими фотографами, и я видел, как они работали с ним. Такой аппарат есть у Ричарда Аведона. По его словам, он ничего собой не представляет.

КУИНН. По правде говоря, я еще не испытал свой. Надеюсь, что ваш приятель ошибается. Я выложил за эту штуку столько денег, что мог бы вполне купить призового быка.

(Я вдруг почувствовал, как пальцы Джейка сжали мое плечо, и понял, он хочет, чтобы я продолжил разговор на эту тему.)

Т. К. Что, фотография – ваше хобби?

КУИНН. Да смотря по настроению. Все началось с того, что мне надоело платить так называемым профессиональным фотографам за снимки моего призового скота. Снимки эти мне нужны для того, чтобы рассылать их различным скотоводам и покупателям. Я решил, что могу их делать сам ничуть не хуже, чем фотографы, да еще и экономить на этом денежки.

(Пальцы Джейка понуждали меня продолжать разговор.)

Т. К. А портретов вы делали много?

КУИНН. Каких портретов?

Т. К. Портретов людей.

КУИНН (с усмешкой). Я не назвал бы это портретами. Так, обычные снимки. Помимо скота, я в основном фотографирую природу. Пейзажи. Грозы. Разные времена года здесь, на ферме. Пшеницу, когда она зеленеет, и позже, когда колосья наливаются золотом. Мою реку – у меня есть роскошные снимки половодья на моей реке.

(Река. Я насторожился, услышав, как Джейк откашлялся, словно хотел заговорить, но вместо этого его пальцы еще настойчивее понукали меня продолжать. Я поиграл пешкой, мешкая с ходом.)

Т. К. В таком случае вы делаете много цветных фотографий?

КУИНН (кивая). Да, и по этой причине сам проявляю. Если отсылаешь снимки в лабораторию, никогда не знаешь, чтó получишь обратно.

Т. К. Значит, у вас есть собственная фотолаборатория?

КУИНН. Если ее так можно назвать. Ничего особенного.

(Джейк снова откашлялся, на этот раз с явным намерением вступить в разговор.)

ДЖЕЙК. Боб! Вы помните те фотографии, о которых я вам рассказывал в связи с гробиками? Они были сняты аппаратом, делающим моментальные снимки.

КУИНН молчит.

ДЖЕЙК. «Лейкой».

КУИНН. Но только не моей. Моя старая «лейка» пропала в дебрях Африки. Ее спер какой-то черномазый. (Глядит на шахматную доску, и на лице его появляется напускной испуг.) Ну что за мерзавец! Черт бы его побрал!.. Посмотрите-ка, Джейк. Ваш приятель почти сделал мне мат. Почти…

***

Получилось так: из глубин подсознания всплыло былое умение, я двигал вперед свою армию из черного дерева с явной, хотя и непроизвольной уверенностью, и мне действительно удалось создать для короля Куинна угрожающее положение. С одной стороны, я сожалел о своем успехе, так как Куинн использовал его, чтобы избежать расспросов Джейка и перевести разговор с темы фотографии, приобретшей внезапную остроту, на шахматы. С другой стороны, у меня поднялось настроение: играя столь прилично, я вполне мог выиграть партию. Куинн почесывал подбородок, его серые глаза целиком сосредоточились на доске: спасение короля стало для него священным долгом. А у меня в глазах шахматная доска вдруг начала расплываться, принимая неясные очертания, мысли уходили вглубь напластований, мирно покоившихся на дне моей памяти примерно в течение полувека.

Стояло лето. Мне было пять лет, и я жил с родственниками в небольшом городке штата Алабама. Недалеко от города, как и здесь, протекала река, но грязная, заросшая, вызывавшая у меня отвращение из-за того, что в ней было полным-полно водяных щитомордников и усачей. Хотя я терпеть не мог их усатые морды, но любил их есть жареными, обмакивая в кетчуп. У нас была кухарка, которая часто готовила рыбу. Ее звали Люси Джой[145], но мне редко приходилось встречаться с такими невеселыми людьми, как она. Это была здоровенная негритянка, молчаливая и серьезная; казалось, она жила только в ожидании воскресенья – по воскресеньям она пела в хоре какой-то заброшенной церквушки. Но однажды с Люси произошла удивительная перемена. Мы были с ней вдвоем на кухне, когда она вдруг принялась рассказывать мне про некоего преподобного Бобби-Джо Сноу – Люси описывала его с таким восторгом, что ее рассказ воспламенил мое воображение. По словам кухарки, Сноу был известный евангелист, настоящий чудотворец, который должен скоро приехать в наш город, его ожидали здесь на следующей неделе, он будет произносить проповеди, крестить людей и спасать их души! Я умолял Люси взять меня с собой, чтобы поглядеть на него, и она, улыбаясь, обещала, что возьмет. На самом же деле ей было просто необходимо, чтобы я пошел вместе с ней. Этот преподобный Сноу был белый, на его проповеди черные не допускались, и Люси сообразила, что ее не прогонят лишь в том случае, если она приведет крестить белого мальчика. Вполне естественно, что Люси не обмолвилась об этом ни словом, и меня ожидал сюрприз. На следующей неделе по дороге на собрание, где выступал с проповедью преподобный, я представлял себе такую картину: я увижу собственными глазами, как спустившийся с небес святой будет исцелять слепых и хромых. Но как только я понял, что мы направляемся к реке, меня охватило беспокойство; когда же мы пришли туда и я увидел массу людей, всех этих жалких белых бедняков из глухих деревень, которые горланили и приплясывали, я не захотел идти дальше. Тут Люси рассвирепела и втолкнула меня в изнемогавшую от зноя толпу. Вокруг звенели колокольцы, дергались в пляске тела, но среди общего шума я ясно различал один голос – баритон; человек то пел, то что-то громко выкрикивал. Люси тоже пела, стонала и дергалась. Вдруг какой-то незнакомец посадил меня к себе на плечо, и я увидел человека, голос которого выделялся среди всех других. Он стоял по пояс в воде, в белой одежде, у него были убеленные сединой волосы, спутанные и мокрые, а воздетые к небу длинные руки словно умоляли о чем-то полуденное солнце, висевшее во влажном воздухе. Я старался рассмотреть его лицо, так как понял, что это и есть преподобный Бобби-Джо Сноу, но, прежде чем я что-то увидел, мой благодетель сбросил меня на землю в мерзкое месиво из пляшущих в экстазе ног, ходящих ходуном рук и сотрясаемых тамбуринов. Я просил отвести меня домой, но Люси, опьяненная великолепием зрелища, цепко держала меня за руку. Нестерпимо жгло солнце, к горлу подкатывала тошнота. Меня не вырвало, но я принялся кричать, отбиваться кулаками и плакать. Люси подталкивала меня к реке, и толпа расступалась, освобождая нам дорогу. Я сопротивлялся изо всех сил, пока не очутился на самом берегу реки и не остановился там как вкопанный, пораженный тем, что увидел. Стоявший в реке человек в белой одежде держал на руках упиравшуюся девочку, он произнес что-то из Священного Писания, затем быстро погрузил ее в воду, а потом вытащил. Она кричала и плакала и, шатаясь, с трудом взобралась на берег. Тогда длинные руки преподобного потянулись ко мне. Я укусил Люси за руку, пытаясь вырваться, но какой-то парень с красной шеей схватил меня и потащил к воде. Я закрыл глаза, в нос ударил запах волос Иисуса, и тут я почувствовал, как руки преподобного опускают меня куда-то в черную глубину реки, а затем – спустя целую вечность – снова извлекают на свет божий. Мои глаза открылись, и я увидел серые глаза маньяка. Его широкое, но изможденное лицо приблизилось к моему, и он поцеловал меня в губы. Я услышал громкий смех и громоподобный крик: «Мат!»

КУИНН. Мат!

ДЖЕЙК. Черт побери, Боб. Он дал вам выиграть просто из вежливости.

(Поцелуя как не бывало, и лицо преподобного исчезло, уступив место совершенно такому же лицу Куинна. Итак, пятьдесят лет тому назад в Алабаме я впервые увидел мистера Куинна. Или, во всяком случае, его двойника – евангелиста Бобби-Джо Сноу.)

КУИНН. Ну как, Джейк? Согласны проиграть еще один доллар?

ДЖЕЙК. Только не сегодня. Мы завтра утром едем в Денвер. Мой друг должен попасть на самолет.

КУИНН (обращаясь ко мне). Черт побери! Да разве так гостят! Приезжайте сюда снова. Приезжайте-ка летом, и я возьму вас с собой на ловлю форели. Теперь, правда, уже не то, что прежде. Бывало, забросишь удочку и тут же вытащишь шестифунтовую рыбину. Так было, пока не испакостили мою реку.

(Мы ушли, не попрощавшись с Хуанитой Куинн, которая спала крепким сном и громко храпела. Куинн проводил нас до машины. «Будьте осторожны!» – предупредил он, помахав нам рукой, и стоял на дороге, пока машина не исчезла из виду.)

ДЖЕЙК. Благодаря тебе я еще кое-что узнал. Теперь мне ясно, что фотографии проявлял он сам.

Т. К. Хорошо, но почему ты не позволил Адди рассказать мне, как он выглядит?

ДЖЕЙК. Это могло бы повлиять на твое первое впечатление. А мне хотелось, чтобы ты посмотрел на него свежим взглядом и сказал свое мнение.

Т. К. Передо мной был человек, которого я уже видел раньше.

ДЖЕЙК. Ты – Куинна?

Т. К. Нет, не Куинна. Но кое-кого, очень на него похожего. Его двойника.

ДЖЕЙК. Объясни по-человечески.

(Я рассказал ему о памятном летнем дне и моем крещении. Мне самому было вполне понятно сходство между Куинном и преподобным Сноу и то, что связывало этих людей, но я говорил слишком взволнованно и запутанно и не сумел передать свои мысли – я почувствовал, что Джейк разочарован. Он ожидал от меня трезвой, непредвзятой оценки, глубокого проникновения в сущность Куинна, что помогло бы ему, Джейку, утвердиться в его представлении о характере этого человека и мотивах его действий.

Я замолчал, огорченный тем, что разочаровал Джейка. Но когда мы выехали на автостраду, ведущую к городу, Джейк сказал мне, что, хотя мои воспоминания о крещении довольно туманны и путанны, он все же понял, что я хотел сказать.) Значит, Боб Куинн думает, что он сам Господь Бог.

Т. К. Не думает, а уверен в этом.

ДЖЕЙК. Есть у тебя сомнения в его виновности?

Т. К. Нет, никаких. Куинн – именно тот человек, который мастерит гробики.

ДЖЕЙК. И однажды он смастерит свой собственный гроб. Иначе мне не быть Джейком Пеппером.

В последующие месяцы я звонил Джейку примерно раз в неделю и, как правило, по воскресеньям, чтобы поболтать и с ним, и с Адди. Джейк обычно начинал разговор словами: «Извини, старина, ничего нового сообщить не могу». Но в одно из воскресений Джейк сказал мне, что они с Адди назначили день свадьбы на десятое августа. А Адди добавила: «Мы надеемся, что вы приедете на свадьбу». Я обещал приехать, хотя дата свадьбы совпадала с ранее намеченной трехнедельной поездкой в Европу, – ничего, я постараюсь уладить свои дела. Однако в конечном счете планы пришлось изменить не мне, а жениху и невесте, так как агент из Бюро расследований, который должен был заменить Джейка на время его поездки в свадебное путешествие («Мы собираемся в Гонолулу!»), заболел гепатитом и свадьбу отложили до первого сентября. «Вот не везет, – сказал я Адди. – Но я к тому времени вернусь и буду у вас непременно».

В начале августа я вылетел на швейцарском самолете в Швейцарию и пролодырничал несколько недель в альпийской деревне, загорая на солнце среди вечных снегов. Я спал, ел и перечитал всего Пруста, погружаясь в его романы как в прибрежную волну, когда не знаешь, куда она тебя вынесет. Но в своих мыслях я довольно часто возвращался к мистеру Куинну: иногда он являлся мне во сне, то в своем собственном обличье – и тогда серые глаза его блестели за очками в металлической оправе, то в виде преподобного Сноу, облаченного в белые одежды.

Краткое пребывание в горах на альпийском воздухе действует бодряще, но длительный отдых может вызвать клаустрофобию и необъяснимую депрессию. И вот однажды, когда на меня напала такая хандра, я заказал машину, перебрался через перевал Сен-Бернар в Италию и поехал в Венецию. Ну а в Венеции – вечный праздник с костюмами и масками, там вы уже не вы и не отвечаете за свои поступки. Так было и со мной: некто вместо меня приехал в Венецию в пять часов вечера, а к полуночи уже сел в поезд, отправлявшийся в Стамбул. Все началось в баре «Гарри», где часто зарождаются шальные планы. Стоило мне заказать порцию мартини, как через вращающуюся дверь в бар ввалился – кто бы вы думали? – сам Джанни Паоли, весьма бойкий журналист, с которым я познакомился в Москве, где он работал корреспондентом одной из итальянских газет, – за бутылкой водки мы разгоняли с ним скуку московских ресторанов. Джанни находился в Венеции по пути в Стамбул, он собирался выехать Восточным экспрессом в полночь. После шести порций мартини он уговорил меня отправиться вместе с ним. Поездка длилась двое суток, поезд тащился по извилистым дорогам Югославии и Болгарии, но наше впечатление об этих странах свелось к тому, что мы увидели из окна купе спального вагона. Мы покидали купе лишь для того, чтобы пополнить наши запасы вина и водки.

Комната кружилась. Останавливалась. Снова кружилась. Я выбрался из постели. У меня мучительно звенело в голове, точно она была набита осколками стекла. Но я мог стоять, мог идти и даже вспомнил, где я: в отеле «Хилтон» в Стамбуле. Неуверенной походкой я добрался до балкона, выходящего на Босфор. Там, греясь на солнце, завтракал Джанни Паоли и читал парижскую газету «Геральд трибюн». Щурясь от солнца, я взглянул на дату в газете. Первое сентября. Отчего эта дата так остро взволновала меня, вызвав тошноту, чувство вины и раскаяния? Боже ты мой, я пропустил свадьбу! Джанни не мог взять в толк, отчего я так расстроен (сами итальянцы вечно бывают расстроены, но не понимают, отчего расстраиваются другие); он налил водки в свой апельсиновый сок, протянул мне стакан и посоветовал: «Пей, напейся хорошенько, но сначала пошли им телеграмму». Я в точности последовал его совету. Телеграмма гласила: «Задержан непредвиденными обстоятельствами, желаю вам всяческого счастья в этот радостный день». Позже, когда я пришел в себя, прекратил пить и руки мои перестали дрожать, я написал им коротенькое письмо: мне не хотелось лгать, я не стал объяснять, по каким обстоятельствам задержался, а просто сообщил, что вылетаю в Нью-Йорк в ближайшие дни и позвоню по телефону, как только они вернутся из свадебного путешествия. Я адресовал письмо мистеру и миссис Джейк Пеппер и, поручив портье отправить его по почте, почувствовал облегчение, точно с моих плеч свалилась гора; я думал о том, как выглядела Адди с цветком в волосах, о том, как они с Джейком прогуливаются в сумерках по пляжу Вайкики: где-то рядом шумит море, а над ними – звезды; я думал и о том, могут ли у Адди в ее возрасте быть дети.

Но вернулся домой я не скоро. Случилось так, что я встретил в Стамбуле старого приятеля – археолога, занимавшегося раскопками на Анатолийском побережье, в Южной Турции, и он пригласил меня с собой, сказав, что мне там будет интересно, и оказался прав – мне действительно было интересно. Я ежедневно купался, обучился турецким народным танцам, пил узо и ночи напролет танцевал на открытом воздухе в местной таверне. Я провел на море две недели, затем отправился пароходом в Афины, а оттуда самолетом в Лондон, где мне предстояла примерка костюма у портного. Только в октябре, когда в Нью-Йорке уже почти наступила осенняя пора, я открыл дверь своей квартиры.

Приятель, заходивший поливать цветы, разложил полученную корреспонденцию аккуратными стопками на моем столе в кабинете. Там лежало несколько телеграмм, и я стал просматривать их, даже не сняв пальто. В одной оказалось приглашение на Хэллоуин. Я распечатал вторую, там под текстом «Срочно позвони мне» стояла подпись: Джейк. Телеграмма была отправлена шесть недель назад – двадцать девятого августа. Не позволяя себе думать о том, что упорно лезло в голову, я поспешно отыскал номер телефона Адди и набрал его. Никто не ответил. Тогда я заказал разговор с Джейком в мотеле «Прерия». Нет, мистер Пеппер в настоящее время здесь не проживает – телефонистка предложила мне установить с ним связь через Бюро расследований штата. Я позвонил туда; какой-то круглый идиот заявил, что детектив Пеппер находится в отпуске и мне не могут сообщить, где именно («это противоречит существующим правилам»). Я назвал свою фамилию и добавил, что звоню из Нью-Йорка, но тот никак не отреагировал; когда же я сказал: «Послушайте, это очень важно», – мерзавец повесил трубку.

Мне нестерпимо хотелось оправиться, пока я добирался домой из аэропорта Кеннеди, но я забыл об этом, как только увидел письма, лежавшие на столе в кабинете. Меня подсознательно потянуло к ним. Я перебрал пачки с профессиональной быстротой служащего, сортирующего почту, отыскивая конверт с почерком Джейка. И нашел его. На конверте – это был служебный конверт Бюро расследований – стоял штемпель с датой: десятое сентября; письмо было отправлено из главного города штата. За скупыми строчками письма, написанного твердым мужским почерком, скрывалась трагедия, пережитая его автором.

«Сегодня получил твое письмо из Стамбула. Я читал его на трезвую голову, чего сейчас сказать не могу. В августе, в тот день, когда погибла Адди, я послал тебе телеграмму с просьбой позвонить мне. Но, очевидно, ты находился тогда в Европе. Я хотел сообщить тебе следующее: Адди больше нет. До сих пор не верю этому и не поверю, пока не узнаю, что случилось на самом деле. За два дня до нашей свадьбы они с Мэрили купались в Голубой реке. Адди утонула, но Мэрили не видела, как это произошло. Мне трудно писать об этом. Я должен отсюда уехать. Иначе боюсь что-нибудь натворить. В любом случае Мэрили Коннор будет знать, где найти меня. Искренне твой…»

МЭРИЛИ КОННОР. Алло! О, ну конечно, я сразу же узнала ваш голос.

Т. К. После обеда я звонил вам через каждые полчаса.

МЭРИЛИ. Откуда вы?

Т. К. Из Нью-Йорка.

МЭРИЛИ. Какая у вас там погода?

Т. К. Идет дождь.

МЭРИЛИ. Здесь тоже дождь, но он нам нужен. У нас было очень засушливое лето. Ходили в пыли с головы до ног. Вы говорите, что звонили мне?

Т. К. Вплоть до самого вечера.

МЭРИЛИ. А я была дома. Боюсь, что у меня неважно со слухом. Правда, я спускалась в подвал и поднималась на чердак, так как укладываю вещи. Теперь, когда я осталась одна, дом для меня слишком велик. У нас есть кузина – тоже вдова, как и я, – она купила во Флориде часть дома, и я собираюсь перебраться к ней. Как у вас дела? Вы говорили с Джейком?

(Я объяснил ей, что только вернулся из Европы и не могу отыскать Джейка; она сказала, что он у одного из своих сыновей в Орегоне, и дала номер телефона.)

Бедный Джейк. Он так тяжело перенес смерть Адди. И в какой-то мере винит себя. О? В самом деле, вы ничего не знали?

Т. К. Джейк написал мне письмо, но я получил его только сегодня. Не могу даже сказать, как я сожалею…

МЭРИЛИ (ее голос звучит испытующе). Вы ничего не знали об Адди?

Т. К. До сегодняшнего дня – нет.

МЭРИЛИ (подозрительно). А что сообщил вам Джейк?

Т. К. Что она утонула.

МЭРИЛИ (настойчиво, как если бы мы вели спор друг с другом). Да, она утонула. И мне все равно, что думает Джейк. Боба Куинна там не было. Он не мог иметь никакого отношения к этому делу.

(Я слышал, как она глубоко вздохнула, затем последовала длительная пауза, словно она считала до десяти, пытаясь успокоиться.)

Если кто-то и виноват, так это я. Я предложила поехать купаться в Песчаную бухту. А Песчаная бухта даже не принадлежит Куинну. Она находится на ранчо Миллера. Мы с Адди всегда ездили туда поплавать. В бухте тень, и можно спрятаться от солнца. К тому же это самое безопасное место на Голубой реке – с тихой заводью, где мы научились плавать, когда были маленькие. В тот день мы оказались в Песчаной бухте одни, мы вошли в воду вместе, и Адди сказала, что через неделю она будет купаться в Тихом океане. Адди плавала хорошо, а я быстро устаю. Поэтому я слегка освежилась в воде и, расстелив полотенце под деревом, стала читать один из журналов, что мы прихватили с собой. Адди осталась в воде. Она крикнула мне: «Я проплыву по излучине и посижу на камнях водопада». Река за Песчаной бухтой делает крутой изгиб, за которым ее пересекает каменистая гряда, образуя небольшой водопад – высотой не более двух футов. В детстве мы очень любили сидеть на этой гряде и наблюдать, как из-под наших ног устремляется вниз вода.

Я увлеклась чтением и не заметила, как пролетело время. Очнулась, только когда стала замерзать и увидела, что солнце садится за горы. Я не беспокоилась об Адди, так как думала, что она еще сидит у водопада. Но все же через некоторое время я спустилась к воде и стала звать: «Адди! Адди!» Я решила, что ей вздумалось подразнить меня. Тогда я взобралась по откосу на высокий берег Песчаной бухты, откуда виден водопад и вся река к северу. Но там никого не оказалось. Адди не было видно. И тут под водопадом я заметила что-то белое, вроде лилии, покачивающейся на поверхности. И вдруг я поняла, что это вовсе не лилия, а рука, на которой поблескивает бриллиант – кольцо с маленьким бриллиантом, Джейк подарил его Адди по случаю помолвки. Я сбежала вниз, вошла в реку и стала пробираться вдоль каменистой гряды. Вода была очень чистая и место не слишком глубокое. Мне было ясно видно под водой лицо Адди и ее волосы, запутавшиеся в ветвях затонувшего дерева. Я схватила Адди за руку и потянула изо всех сил, но напрасно – мне не удалось сдвинуть Адди с места. Почему-то – и нам никогда не удастся узнать почему – она свалилась с камней, и ее волосы запутались в ветвях дерева, не позволяя подняться на поверхность. «Случайная смерть в результате утопления». Таково было заключение судебного врача. Алло?

Т. К. Да, я слушаю.

МЭРИЛИ. Моя бабушка Мейсон никогда не произносила слова «смерть». Когда кто-нибудь умирал, особенно из дорогих ей людей, она всегда говорила, что их «отозвали назад». Она не хотела считать, что они погребены и ушли навсегда, а думала, что их «отозвали назад», в счастливое детство, в мир реальных вещей. У меня такое же чувство по отношению к сестре. Адди отозвали назад, и она находится среди всего того, что любила. Среди детей. Детей и цветов. А также птиц. И диких растений, которые она находила в горах.

Т. К. Я очень сожалею, миссис Коннор. Я…

МЭРИЛИ. Ничего, дорогой мой, ничего.

Т. К. Могу я быть чем-нибудь полезен?..

МЭРИЛИ. Что ж, очень мило, что вы позвонили. А когда будете говорить с Джейком, передайте ему от меня привет.

Я принял душ, поставил бутылку бренди возле постели, залез под одеяло, снял телефон с ночного столика, установил его на животе и набрал номер в Орегоне, который мне дала Мэрили. Ответил сын Джейка; сказал, что отца нет дома и неизвестно, когда он вернется. Я попросил, чтобы Джейк позвонил мне, как только появится – в любое время. Я набрал полный рот бренди и подержал напиток во рту, дабы унять стучавшие зубы. Потом проглотил бренди, и оно тонкой струйкой стекло по горлу. Я погружался в сон, словно в журчащую воду речной излучины; итак, в конечном счете все возвращалось к реке, все сводилось к ней. Куинн мог раздобыть гремучих змей, никотин, стальную проволоку, поджечь дом, но за всем этим стояла река, и теперь река потребовала новой жертвы – Адди. Я видел во сне ее волосы – они запутались в речных водорослях и, словно свадебная вуаль, застилали лицо утопленницы, неясно видневшееся под водой.

Мой сон прервало землетрясение: это вибрировал телефон, громко трещавший на моем животе, где он так и остался стоять после того, как я задремал. Я знал, что это Джейк. Прежде чем снять трубку, я налил себе хорошую порцию бренди, чтобы окончательно проснуться.

Т. К. Джейк?

ДЖЕЙК. Итак, ты наконец вернулся в Штаты?

Т. К. Сегодня утром.

ДЖЕЙК. Ну что ж, свадьбу ты все же не пропустил.

Т. К. Я получил твое письмо, Джейк, я…

ДЖЕЙК. Нет, нет, пожалуйста, не произноси речей.

Т. К. Я звонил миссис Коннор, Мэрили. Мы с ней долго разговаривали.

ДЖЕЙК (настороженно). Да?

Т. К. Она рассказала мне обо всем, что случилось…

ДЖЕЙК. Ну нет, не обо всем! Будь я проклят, если это так!

Т. К. (задетый резким тоном его ответа). Но, Джейк, она сказала мне…

ДЖЕЙК. Да. Что же она сказала?

Т. К. Она сказала, что это был несчастный случай.

ДЖЕЙК. И ты поверил?

(По его насмешливо-мрачному тону я догадался, какое у него выражение лица: жесткий взгляд, тонкие подвижные губы искажены гримасой.)

Т. К. Судя по тому, что она рассказала, только так и можно объяснить происшедшее.

ДЖЕЙК. Да она же не знает, что случилось. Ее не было на месте происшествия. Она лежала на пляже и читала журналы.

Т. К. Но если это опять Куинн…

ДЖЕЙК. Да, так что же?

Т. К. Он должен быть колдуном.

ДЖЕЙК. Совсем не обязательно. Я не в состоянии говорить об этом сейчас. Может быть, немного позже. Случилось нечто такое, что может ускорить развязку. В этом году Санта-Клаус появился необычно рано.

Т. К. Неужели речь идет о Джейгере?

ДЖЕЙК. Да, сэр. Начальник почты получил свою посылку.

Т. К. Когда?

ДЖЕЙК. Вчера. (Он засмеялся, но не от удовольствия, а от возбуждения или прилива энергии.) Плохая новость для Джейгера, но весьма недурная для меня. Я собирался пробыть здесь День благодарения. Но, понимаешь, я буквально сходил с ума. Передо мною неизменно захлопывались все двери. Я думал только об одном: «Неужели он оставит в покое Джейгера? Неужели не даст мне последнего шанса?» Позвони мне завтра вечером в мотель «Прерия». Я буду уже там.

Т. К. Джейк, подожди минутку. Это, наверное, все же несчастный случай. Я говорю об Адди.

ДЖЕЙК (с преувеличенным терпением, как если бы он обучал неграмотного туземца). Ну что ж, я тебе подброшу кое-какие мыслишки перед сном: песчаная бухта, где произошел этот «несчастный случай», принадлежит некоему А. Д. Миллеру. К ней ведут два пути. И наиболее краткий – проселочная дорога, которая проходит через поместье Куинна прямо к ранчо Миллера. Так вот именно по этой дороге женщины ехали к реке.

Adios, amigo[146].

Новость, которую он мне сообщил перед сном, естественно, не дала мне уснуть до рассвета. В воспаленном мозгу возникали и исчезали какие-то видения, словно я мысленно монтировал кинофильм.

Адди и ее сестра едут на машине по автостраде. Затем сворачивают на грунтовую дорогу, принадлежащую Куинну. Хозяин ранчо стоит на веранде дома или, возможно, у окна, – одним словом, он замечает машину, вторгнувшуюся в его владения, узнает сидящих в ней двух женщин и догадывается, что они едут купаться к Песчаной бухте. Он решает отправиться вслед за ними. Машиной, верхом на лошади или пешком – так или иначе он достигает кружным путем места, где купаются женщины. И прячется там среди тенистых деревьев, растущих над Песчаной бухтой. Мэрили лежит на полотенце и читает журналы. Адди – в воде. Он слышит, как Адди говорит сестре: «Я проплыву вдоль излучины и посижу на камнях водопада». Идеальная возможность: Адди окажется одна, безо всякой защиты, вне поля зрения сестры. Куинн дожидается момента, когда она целиком поглощена зрелищем падающей воды. Тогда он скользит вниз по откосу (тому самому, по которому позже спустилась в поисках сестры Мэрили). Адди не слышит его шагов – их заглушает шум падающей воды. Но рано или поздно она должна заметить Куинна. И конечно, как только заметит его, почувствует опасность и закричит. Но нет, он вынудит ее молчать, пригрозив ей оружием. Адди слышит какой-то шум, поднимает глаза и видит, как Куинн быстро движется по каменистой гряде с направленным на нее револьвером; он сбрасывает Адди в реку под самым водопадом, ныряет вслед за ней, тянет вниз и держит под водой – последнее крещение.

Так могло быть.

Однако рассвет и возобновившийся шум нью-йоркского уличного движения поубавили мой пыл и способность к лихорадочным фантазиям: я погрузился в глубокую обескураживающую пучину реальности. У Джейка не было иного выбора: как и Куинн, он поставил перед собой одну, захватившую его целиком и превратившуюся в гражданский долг цель – доказать, что Куинн виновен в десяти злодейских убийствах и, в частности, в смерти той милой, приветливой женщины, на которой Джейк собирался жениться. Но если Джейк не выдвинул более убедительной версии, чем та, которую мне подсказывало воображение, то было бы лучше, если бы я обо всем забыл и спокойно уснул, положившись на вполне разумное заключение судебного врача: случайная смерть в результате утопления.

Через час меня разбудил джет-лаг. Я не выспался, не отдохнул и был раздражен и голоден как волк. И конечно же, из-за моего длительного отсутствия в холодильнике все оказалось несъедобным: прокисшее молоко, черствый хлеб, почерневшие бананы, протухшие яйца, высохшие апельсины, вялые яблоки, гнилые помидоры, подернутый плесенью шоколадный торт. Я приготовил чашку кофе, добавил в него бренди и, подкрепившись этим напитком, просмотрел скопившуюся корреспонденцию. К моему дню рождения – тридцатого сентября – несколько друзей прислали поздравительные открытки. Одна из них была от нашего общего с Джейком друга, вышедшего на пенсию детектива Фреда Уилсона, который и познакомил меня с Джейком. Я знал, что Фреду было известно дело, которое вел Джейк, и что Джейк часто консультировался с ним, но по какой-то причине мы никогда не обсуждали хода расследования с Фредом, и я решил теперь исправить это упущение, позвонив ему по телефону.

Т. К. Алло! Я хотел бы поговорить с мистером Уилсоном!

ФРЕД УИЛСОН. Я у телефона.

Т. К. Фред? У тебя такой голос, словно ты зверски простужен.

ФРЕД. Еще бы! У меня такая простудища, доложу тебе!

Т. К. Спасибо за поздравление.

ФРЕД. Черт побери. Из-за этого можно было бы не тратить деньги!

Т. К. Понимаешь, мне хотелось поговорить с тобой о Джейке Пеппере.

ФРЕД. Ну и ну, телепатия все-таки, наверное, существует. Я только что думал о Джейке, когда зазвонил телефон. Ты знаешь, Бюро выставило его в отпуск. Они хотят, чтобы Джейк бросил расследование.

Т. К. Но он снова приступил к нему.

(Я передал Фреду наш разговор с Джейком накануне вечером, и Фред задал мне несколько вопросов, в основном о смерти Адди Мейсон и мнении Джейка по этому поводу.)

ФРЕД. Я чертовски удивлен, что Бюро разрешило ему снова туда поехать. Джейк – самый толковый парень из всех, кого я встречал. Я никого не уважаю в нашем деле так, как Пеппера. Но он утратил способность здраво судить. Он так долго бился головой о стену, что вышиб рассудок. То, что произошло с его невестой, действительно ужасно. Но это был несчастный случай. Она утонула. А вот Джейк не может примириться с ее смертью. Он заявляет во всеуслышание, что Адди убили. Обвиняет того человека – Куинна.

Т. К. (возмущенно). Но Джейк, быть может, прав. Это вполне возможно.

ФРЕД. Но возможно и то, что подозреваемый им человек совсем невиновен. Фактически таково общее мнение. Я толковал с другими парнями из Бюро, и они говорят, что с имеющимися уликами нельзя прихлопнуть даже муху. Положение крайне щекотливое. Да и шеф Джейка говорил мне, что, насколько ему известно, Куинн никогда никого не убивал.

Т. К. Он убил двух конокрадов.

ФРЕД (хмыкает и затем долго кашляет). Ну, сэр, такие вещи мы не называем убийством. По крайней мере в наших краях.

Т. К. Но они не были конокрадами. Это были два картежника из Денвера, которым Куинн задолжал деньги. И, кроме того, я не думаю, что смерть Адди была несчастным случаем.

(С поразительным самомнением я вызывающим тоном изложил ему, как представлял себе это «убийство». Предположения, которые я отверг на рассвете, теперь казались мне не только вероятными, но весьма убедительными: Куинн последовал за сестрами до Песчаной бухты, спрятался за деревьями, спустился по откосу вниз, пригрозил Адди оружием и утопил ее.)

ФРЕД. Это версия Джейка.

Т. К. Нет.

ФРЕД. Значит, ты придумал все это сам?

Т. К. В какой-то мере – да.

ФРЕД. Однако же это и есть версия Джейка.

Т. К. Что значит – «это и есть версия Джейка»?

ФРЕД. Да то и значит, что я сказал; телепатия, наверное, все же существует. За исключением незначительных деталей твоя версия совпадает с версией Джейка. Он написал донесение, копию которого прислал мне, и в нем именно так излагает события: Куинн увидел машину, последовал за сестрами…

(Фред продолжал говорить. А я залился краской: я чувствовал себя как школьник, которого поймали за списыванием на экзаменах. Непонятно по какой причине, но я ругал Джейка, вместо того чтобы ругать самого себя: я злился на Джейка за то, что он не нашел более убедительных аргументов, и был огорчен, ведь его предположения оказались ничуть не лучше моих. Я доверял Джейку как настоящему профессионалу и был очень расстроен, ибо мое доверие оказалось поколеблено. Ведь все это – и Куинн, и Адди, и водопад – просто досужий вымысел. И тем не менее, несмотря на убийственную иронию Фреда Уилсона, я знал, что в целом моя вера в Джейка обоснованна.)

Бюро попало в трудное положение. Джейка вынуждены снять с расследования дела. Он не справился со своей задачей. Но Джейк, конечно, просто так не отступится. Для него это дело чести. Да и безопасности тоже. Как-то раз после того, как погибла его невеста, он позвонил мне по телефону около четырех часов утра, пьяный вдрабадан, и сообщил, что собирается вызвать Куинна на дуэль. Я позвонил ему на следующий день. Этот сукин сын даже не помнил, что разговаривал со мной накануне.

Чувство тревоги – объяснит вам любой дорогой психиатр – вызывается депрессией, и тот же самый психиатр во время второго визита сообщит вам за дополнительную плату, что тревога вызывает депрессию. Весь день я не мог выбраться из этого порочного круга. Ближе к ночи оба демона уже владели мной безраздельно, и, пока они терзали мою душу, я сидел, уставившись на сомнительное изобретение мистера Белла и ожидая со страхом того мгновения, когда мне придется набрать номер мотеля «Прерия» и услышать подтверждение тому, что Бюро снимает Джейка с расследования дела. Мне, конечно, стало бы легче, если бы я как следует подкрепился, но я уже заморил червячка, съев кусок шоколадного торта, слегка подернутый плесенью. Я мог бы сходить в кино или накуриться травки. Но когда тобой владеет такое сильное беспокойство, самое лучшее – ничего не делать, махнуть рукой на тревогу и депрессию, расслабиться, и пусть события идут своим чередом, увлекая за собой и тебя.

ТЕЛЕФОНИСТКА. Добрый вечер! Мотель «Прерия». Вам мистера Пеппера? Эй, Ральф, ты не видел Джейка Пеппера? Он в баре? Алло, сэр, я сейчас соединю.

Т. К. Спасибо.

(Я вспомнил бар в мотеле «Прерия»: в отличие от самого мотеля, он не лишен забавной привлекательности. Его посетители – настоящие ковбои, стены обтянуты сыромятной кожей и украшены мексиканскими сомбреро и постерами с полуголыми девицами, на дверях двух туалетов – надписи: «Для БЫКОВ» и «Для БАБОЧЕК», а из проигрывателя-автомата несется кантри-энд-вестерн. Взрыв музыки оповестил, что бармен снял трубку.)

БАРМЕН. Джейк Пеппер! Вас вызывают. Алло, мистер. Он спрашивает, кто это.

Т. К. Друг из Нью-Йорка.

ГОЛОС ДЖЕЙКА (издалека, становясь громче по мере того, как он приближается к телефону). Ну конечно, у меня есть друзья в Нью-Йорке, Токио, Бомбее. Привет, друг из Нью-Йорка!

Т. К. Ты, кажется, навеселе?

ДЖЕЙК. Мне так же весело, как обезьянке нищего шарманщика.

Т. К. Ты можешь сейчас разговаривать? Или позвонить позже?

ДЖЕЙК. Могу. Здесь так шумно, что никто ничего не услышит.

Т. К. (осторожно, боясь разбередить раны). Как твои дела?

ДЖЕЙК. Да так себе.

Т. К. Из-за Бюро?

ДЖЕЙК (с удивлением). Почему из-за Бюро?

Т. К. Я думаю, они доставляют тебе немало хлопот.

ДЖЕЙК. Мне они не доставляют особых хлопот. Свора идиотов. Нет, все из-за тупоголового Джейгера. Нашего любимого начальника почты. Он трусит и хочет отсюда смыться. А я не знаю, как его удержать Это очень нужно.

Т. К. Для чего?

ДЖЕЙК. «Акуле нужна приманка».

Т. К. Ты говорил об этом с Джейгером?

ДЖЕЙК. Все время. Он и сейчас со мной. Сидит, забившись в угол, как жалкий заяц, готовый чуть что спрятаться в свою норку.

Т. К. Ну что ж, мне это вполне понятно.

ДЖЕЙК. А я не могу позволить себе подобного слюнтяйства. Мне надо удержать во что бы то ни стало эту старую размазню. Но как? Ему шестьдесят четыре года, у него куча денег, да еще скоро получит пенсию. Он холостяк, и ближайший его родственник – из тех, которые еще живы, – Боб Куинн! Бог знает какая история! И представь себе, он все еще не верит, что это сделал Боб Куинн. Твердит, что если кто и хочет причинить ему зло, то только не Боб Куинн, состоящий с ним в кровном родстве. Однако есть один факт, который заставляет его задумываться.

Т. К. Что-то связанное с посылкой?

ДЖЕЙК. Угу.

Т. К. Почерк? Нет, вряд ли. Должно быть, фотография?

ДЖЕЙК. Попал в точку. Фотография совсем иная. Не похожая на другие. Во-первых, она двадцатилетней давности и была сделана на ярмарке штата. Джейгер на параде клуба «Кивани» марширует в шляпе клуба. Этот снимок делал Куинн. Джейгер видел, как Куинн фотографировал его, и помнит об этом до сих пор, потому что просил Куинна дать ему карточку, но тот так и не дал.

Т. К. Наш начальник почты должен хорошенько призадуматься. Но сомневаюсь, что подобная улика произведет впечатление на присяжных заседателей.

ДЖЕЙК. К сожалению, она не производит впечатления даже на самого Джейгера.

Т. К. Но он же так напуган, что хочет покинуть родной город?

ДЖЕЙК. Перепугался, да еще как. Но даже если бы он не был напуган, его все равно здесь ничто не удерживает. Говорит, что всегда собирался провести последние годы жизни путешествуя. Моя задача – отложить на неопределенное время его поездку. Знаешь, мне лучше не оставлять надолго одного моего перепуганного зайчишку. Пожелай-ка мне удачи. И не пропадай.

Я пожелал Джейку удачи, однако ему все равно не повезло – через неделю и начальник почты, и детектив отправились каждый по своему маршруту: первый – в кругосветное путешествие, второго Бюро сняло с расследования дела.



Ниже приводятся выдержки из моих дневников между 1975 и 1979 годами.

20 октября 1975 г.: Разговаривал с Джейком. Он озлоблен и брызжет ядом во все стороны. Говорит, что ему ровным счетом на все наплевать, он уйдет с работы, подаст в отставку и уедет на ферму к сыну в Орегон. «Но пока я еще работаю в Бюро, я задам им жару». Уверен, что ему не по карману этот beau geste[147] – бросить работу сейчас и из-за этого потерять пенсию.

6 ноября 1975 г.: Разговаривал с Джейком. Говорит, что у них в северо-восточной части штата повальная кража скота. Его крадут по ночам, грузят в машины и отвозят в Северную и Южную Дакоту. Он провел несколько ночей вместе с другими агентами на пастбище, под открытым небом, среди стад, поджидая грабителей, которые так и не появились. «Ну и мерзну же я здесь, старик, такая тяжелая работа мне не по годам». Сказал, что Мэрили Коннор уехала в Сарасоту.

25 ноября 1975 г.: День благодарения. Проснулся утром, подумал о Джейке и вспомнил, что ровно год назад ему «привалила удача»: он пошел на обед к Адди, а она поведала ему о Куинне и Голубой реке. Я решил все же не звонить ему, мой звонок может лишь усугубить мучительные воспоминания, связанные с этой годовщиной. Вместо этого я позвонил Фреду Уилсону и его жене Элис и пожелал им приятного аппетита перед праздничным обедом. Фред спросил меня о Джейке, я ответил, что, разговаривая с ним в последний раз, узнал – он ловит грабителей, угоняющих скот. Фред сказал: «Да, они стараются загнать его вконец, чтобы он больше не думал о том деле, которое парни из Бюро прозвали „Гремучий змееныш“. Они передали следствие молодому детективу по фамилии Нелсон только так, для виду. Хотя юридически дело еще не закрыто, на самом деле Бюро поставило на нем крест».

5 декабря 1975 г.: Разговаривал с Джейком. Первое, что он сказал: «Тебе, наверное, интересно будет узнать, что почтмейстер жив-здоров и находится в Гонолулу. Рассылает направо и налево почтовые открытки. Уверен, что послал открытку и Куинну». Говорит, что до сих пор занимается ловлей грабителей, угоняющих скот, и страшно от этого устал. «Мне стоило бы присоединиться к грабителям. Они зарабатывают в сто раз больше, чем я».

20 декабря 1975 г.: Получил поздравительную открытку к Рождеству от Мэрили Коннор. Она пишет: «Сарасота прекрасна! Я впервые провожу весну в теплом климате и должна честно признаться, что совсем не скучаю по дому. Знаете ли Вы, что в Сарасоте проводит зимний сезон цирк „Ринглинг бразерс“? Мы с кузиной часто ездим смотреть, как репетируют перед выступлением циркачи. Это страшно интересно. Мы подружились с одной русской, которая тренирует акробатов. Да пошлет Вам Бог удачу в Новом году, и примите, пожалуйста, от меня небольшой подарок». Это был любительский снимок Адди из семейного альбома – ей было тогда примерно шестнадцать лет. Адди стоит в цветущем саду, на ней белое летнее платье и такая же белая ленточка в волосах; в руках она держит белого котенка, очень осторожно, словно он так же нежен, как ажурная листва вокруг. Котенок зевает. На обратной стороне фотографии Мэрили написала: «Аделаида Минерва Мейсон. Родилась 14 июня 1939 г., отозвана назад 29 августа 1975 г.»

1 января 1976 г.: Звонил Джейк, пожелал счастливого Нового года. Голос у него как у могильщика, роющего могилу для самого себя. Сказал, что провел новогоднюю ночь в постели, читая «Дэвида Копперфилда». «В Бюро устроили праздничный вечер, но я не пошел. Иначе напился бы и свернул кое-кому голову. Может, даже немало голов. Но и в пьяном, и в трезвом состоянии, как только оказываюсь рядом с шефом, еле удерживаюсь, чтобы не двинуть по его толстой роже». Я сказал, что получил к Рождеству открытку от Мэрили, и описал фотографию Адди, которую она прислала вместе с поздравлением. Он ответил, что получил точно такой же снимок. «Но что это означает, почему она пишет – „отозвана назад“?» Я попытался объяснять ему, но он прервал меня, буркнув, что это слишком заумно для него, и добавил: «Я люблю Мэрили. Я всегда говорил, что она милая женщина, но слишком недалекая».

5 февраля 1976 г.: На прошлой неделе купил рамку для фотографии Адди. Поставил снимок на столик в спальне, но вчера убрал в ящик. Фотография тревожит меня, все кажется таким живым, особенно зевающий котенок.

14 февраля 1976 г.: Получил три послания по случаю Дня святого Валентина: одно – от старой школьной учительницы мисс Вуд, другое – от налогового инспектора и третье, заканчивающееся словами: «С любовью. Боб Куинн». Это, конечно, шутка Джейка. Вероятно, так он представляет себе черный юмор.

15 февраля 1976 г.: Позвонил Джейку, и он признался, что открытка от него. Я спросил, не был ли он пьян. Сказал, что был.

20 апреля 1976 г.: Получил коротенькое письмо от Джейка, нацарапанное на почтовой бумаге с изображением мотеля «Прерия»: «Провел здесь два дня, собирая сплетни, в основном в „О’кей кафе“. Почтмейстер все еще в Гонолулу. У Хуаниты Куинн был удар. Я хорошо отношусь к Хуаните и огорчился, узнав о ее болезни. Но муж ее здоров как бык. Мне это на руку. Не хотелось бы, чтобы с ним стряслась какая-нибудь беда, прежде чем наложу на него свою лапу. Бюро, быть может, я забыло об этом деле, но только не я. Я никогда не откажусь от него. Искренне твой…»

10 июля 1976 г.: Звонил вчера вечером Джейку после двухмесячного перерыва и разговаривал с совершенно новым Джейком Пеппером, или, точнее, со старым: деятельным, веселым, словно он пробудился от глубокого сна и, отдохнув, снова готов ринуться в бой. Я тотчас же узнал, что вызвало у него такой подъем духа. «Поймал за хвост самого дьявола. Дельце что надо». В действительности же дельце, несмотря на один весьма интригующий момент, было самым обыкновенным убийством. Во всяком случае, таким оно показалось мне. Двадцатидвухлетний молодой человек жил с престарелым дедом на скромной ферме. В начале весны внук убил старика, чтобы получить в наследство ферму и присвоить себе деньги, которые его дед собирал по грошу и прятал у себя под матрасом. Соседи заметили, что старый фермер исчез, а парень раскатывает на сверкающей новой машине. Уведомили полицию, и та вскоре обнаружила, что внук, который не мог объяснить причину внезапного исчезновения деда, купил новую машину, заплатив за нее старыми банкнотами. Подозреваемый в убийстве парень не желал ни отрицать, ни признавать свою вину, хотя власти уверены, что убийство совершил он. Сложность заключалась в том, что никак не могли обнаружить труп. А без этого нельзя арестовать подозреваемого. Но как ни искали, жертву найти не удавалось. Местная полиция обратилась в Бюро расследований штата, и Джейку поручили распутать дело. «Невероятная история. Этот парень – настоящая продувная бестия. Сотворил со стариком нечто дьявольское. И если нам не удастся обнаружить тело, он избегнет наказания. Но я уверен, что труп спрятан где-нибудь на ферме. Чутье подсказывает мне, что внук разрубил дедушку на мелкие куски и закопал их в разных местах. Мне нужна только голова. И я найду ее, если даже мне придется перепахать всю землю акр за акром или дюйм за дюймом». После того как нас разъединили, меня охватил настоящий приступ злости и ревности, точно я узнал об измене своей возлюбленной. Я и в самом деле не хотел, чтобы Джейк проявлял интерес к какому-либо другому делу, кроме того, которое волновало меня.

20 июля 1976 г.: Телеграмма от Джейка: «Нашел голову, одну кисть и две ступни. Отправляюсь на рыбалку. Джейк». Интересно, отчего он послал мне телеграмму, а не позвонил? Может, думает, что я не буду радоваться его успеху? Нет, я рад, я знаю, что теперь, по крайней мере, его честь как-то восстановлена. Надеюсь только, что он отправился на рыбалку куда-нибудь неподалеку от Голубой реки.

22 июля 1976 г.: Написал Джейку поздравительное письмо и сообщил, что уезжаю за границу на три месяца.

20 декабря 1976 г.: Получил рождественскую открытку из Сарасоты: «Если будете в этих краях, не забудьте заглянуть. Да благословит вас Бог. Мэрили Коннор».

22 февраля 1977 г.: Записка от Мэрили: «Я все еще подписываюсь на газету своего родного города и думаю, что прилагаемая вырезка может заинтересовать Вас. Я написала письмо ее мужу. Когда с Адди произошел несчастный случай, он прислал мне прекрасное письмо». В вырезке сообщалось о смерти Хуаниты Куинн. Она умерла во сне. Странно, но после ее смерти не было ни церковной службы, ни похорон, так как покойная просила, чтобы ее кремировали и пепел развеяли по Голубой реке.

23 февраля 1977 г.: Позвонил Джейку. Он сказал смущенно: «Привет, старина. Ты совсем меня забыл!» Но я послал ему письмо из Швейцарии, на которое он не ответил, и дважды звонил ему на Рождество, но не заставал дома. «Ах да, я был в Орегоне». Наконец я сказал ему о главном – некрологе Хуаниты Куинн. Джейк без обиняков заявил: «Мне это кажется подозрительным». А когда я спросил почему, ответил: «Кремация у меня всегда вызывает подозрение». Мы поговорили с ним еще четверть часа, но разговор получился неловкий, он говорил напряженно, с явным усилием – вероятно, я напомнил ему о делах, которые он, несмотря на всю свою моральную стойкость, старается уже забыть.

10 июля 1977 г.: Позвонил Джейк. Он в приподнятом настроении. Без всякого вступления заявил мне: «Как я и говорил тебе, кремация всегда внушает подозрение. Боб Куинн – новобрачный! В общем-то, все знали, что у него есть другая семья, женщина с четырьмя детьми, и все – от сквайра Куинна. Он держал их в Эпплтоне, что находится примерно в ста милях отсюда к юго-западу. На прошлой неделе Куинн женился на этой женщине. Привез на ранчо новую жену и весь выводок, гордый собой, как петух. Хуанита перевернулась бы в гробу, если бы у нее был гроб». Ошеломленный быстротой, с какой он излагал новости, я задал глупый вопрос: «Сколько лет детям?» Он ответил: «Старшей – семнадцать, а младшей – десять. Все девочки. И скажу тебе – весь город кипит. Здесь вполне спокойно могут проглотить убийство, и даже несколько убийств не очень-то смутит этих людей, но когда их светлый рыцарь, этот прославленный герой войны появился здесь со своей бесстыжей потаскухой и ее четырьмя ублюдками – это оказалось слишком для пресвитерианской морали». Я сказал: «Мне жаль этих детей и эту женщину». Джейк в ответ изрек: «Я приберегу свои сожаления для Хуаниты. Если бы сохранилось тело, которое можно было бы эксгумировать, я уверен – судебный врач обнаружил бы в нем приличную дозу жидкого никотина». Я сказал, что сомневаюсь в этом. Вряд ли Куинн стал бы причинять зло Хуаните. Она была алкоголичкой, и он пытался ее спасти, он любил ее. Тогда Джейк тихо произнес: «И ты, конечно, считаешь, что он не имеет никакого отношения к несчастному случаю, происшедшему с Адди?» Я ответил ему, что Куинн собирался убить ее и в конце концов сделал бы это, но она утонула. Джейк сказал: «Ну конечно, избавила его от хлопот! О’кей. Объясни же случай с Клемом Андерсоном и с Бакстерами». Я признал: «Да, все это – дело рук Куинна. Он совершил эти преступления, ибо считает себя мессией, призванным выполнить свой долг». Джейк спросил: «Так почему же Куинн дал преспокойно смыться почтмейстеру?» – «В самом деле? – спросил я. – Думаю, что старика Джейгера еще ожидает встреча в Самарре[148]. Куинн пересечет ему однажды дорогу. Он не успокоится, пока не сделает этого. Он ведь ненормальный, как ты знаешь». Перед тем как повесить трубку, Джейк язвительно спросил: «А ты нормальный?»

15 декабря 1977 г.: Увидел в витрине комиссионного магазина бумажник из черной крокодиловой кожи. Он был в прекрасном состоянии, и на нем стояли инициалы «Д. П.». Я купил его и послал Джейку в подарок к Рождеству, желая заключить с ним мир, поскольку наш последний разговор закончился размолвкой (рассердился он на меня, а не я на него).

22 декабря 1977 г.: Рождественская открытка от верной миссис Коннор: «Я работаю в цирке! Но, конечно, не акробаткой. Я – дежурный администратор. Это почище самой увлекательной игры. Наилучшие пожелания к Новому году».

17 января 1978 г.: Открытка от Джейка с четырьмя кое-как нацарапанными строчками. Лаконично, не слишком сердечно благодарит за бумажник. Я чувствителен к такого рода вещам и писать или звонить ему больше не буду.

20 декабря 1978 г.: Рождественская открытка от Мэрили Коннор только с ее подписью. От Джейка ничего нет.

12 сентября 1979 г.: На прошлой неделе в Нью-Йорке были проездом в Европу (их первое путешествие) Фред Уилсон с женой. Счастливы, как молодожены. Я пригласил их вместе пообедать. Разговор за столом свелся к взволнованному обсуждению предстоящей поездки, но, выбирая десерт, Фред сказал. «Я заметил, что ты ничего не говоришь о Джейке». Я изобразил удивление и между прочим обронил, что не получал ничего от Джейка уже более года. Проницательный Фред спросил меня: «Уж не поссорились ли вы с ним?» Я пожал плечами: «Ничего особенного между нами не произошло, просто мы не всегда одинаково воспринимаем одни и те же факты». Тогда Фред сказал: «У Джейка в последнее время плохо со здоровьем. Эмфизема. В конце этого месяца он уходит в отставку. Дело не мое, конечно, но думаю, было бы хорошо, если бы ты позвонил ему. Он сейчас очень нуждается в дружеской поддержке».

14 сентября 1979 г.: Я всегда останусь благодарен Фреду Уилсону за то, что он помог мне побороть гордость и позвонить Джейку. Мы говорили с ним сегодня утром так, будто общались накануне или за день до того. Никто бы не подумал, что наша дружба прерывалась на какое-то время. Он подтвердил, что уходит в отставку. «Осталось только шестнадцать дней!» Сказал, что собирается жить вместе с сыном в Орегоне. «Но перед этим думаю провести пару дней в мотеле „Прерия“. В этом городе у меня кое-какие незаконченные делишки. Хочу выкрасть в суде несколько протоколов для собственного досье. Послушай-ка, а почему бы нам не съездить туда вдвоем? Повидались бы. Я мог бы встретить тебя в Денвере и подвезти до места на машине». Джейку не пришлось меня уговаривать; даже если бы он не пригласил меня, я бы сам предложил ему поехать вместе. Я часто представлял себе наяву или во сне, как снова приезжаю в этот грустный городок, мне хотелось еще раз увидеть Куинна, встретиться и поговорить с ним один на один.

Было второе октября.

В результате Джейк отказался поехать вместе, но одолжил свою машину, и после обеда я сразу же отправился из мотеля «Прерия», чтобы поспеть к назначенному часу на ранчо Б. К. Я вспомнил, как в первый раз проезжал по этим местам: полная луна, заснеженные поля, жестокий холод, коровы, жмущиеся друг к другу, стоящие небольшими группками, струйки пара от их теплого дыхания в ледяном воздухе. Сейчас в октябре пейзаж был прекрасен по-своему: щебенчатое шоссе напоминало темную полоску моря, разделяющую два золотистых континента. По обеим сторонам сверкала обожженная солнцем стерня скошенной пшеницы, переливающаяся под безоблачным небом всеми оттенками желтых красок. Быки горделиво расхаживали по пастбищам, а коровы – и среди них недавно отелившиеся, с молоденькими телятами – пощипывали траву, подремывая на ходу.

У въезда на ранчо стояла девочка, опершись о доску, ту самую, на которой были изображены перекрещенные томагавки. Улыбаясь, она сделала мне знак, чтобы я остановился.

ДЕВОЧКА. Привет! Я Нэнси Куинн. Папа послал меня вам навстречу.

Т. К. Спасибо.

НЭНСИ КУИНН (открывая дверцу машины и забираясь в нее). Он ловит рыбу. Я покажу вам где.

(Это была веселая двенадцатилетняя девчонка, осыпанная веснушками с головы до ног, – сорванец со щербатыми зубами. Золотисто-каштановые волосы коротко острижены. На ней был старенький купальный костюм, одно колено перевязано грязным бинтом.)

Т. К. (указывая на повязку). Ушиблась?

НЭНСИ КУИНН. Не… это меня скинула лошадь.

Т. К. Как скинула?

НЭНСИ КУИНН. Скинул Скверный Парень. Это такой противный жеребец. Оттого-то и прозвали его Скверным Парнем. Он сбрасывает с себя всех ребят здесь, на ранчо. Да и взрослых парней тоже. Ну а я поспорила, что проеду на нем. И проехала. Около двух секунд, точно. А вы приезжали сюда раньше?

Т. К. Приезжал как-то много лет назад. Но это было ночью. Я помню деревянный мост…

НЭНСИ КУИНН. Он вон там.

(Мы проехали по мосту, и я наконец увидел Голубую реку. Но она промелькнула мгновенно, словно птица в полете, – ее скрывала сверкавшая осенними красками листва нависавших над водой деревьев, которые стояли голыми в первое мое посещение.) Вы бывали когда-нибудь в Эпплтоне?

Т. К. Нет.

НЭНСИ КУИНН. Никогда не бывали? Как странно! Я еще не встречала никого, кто не видел бы Эпплтона.

Т. К. А там есть что-нибудь интересное?

НЭНСИ КУИНН. Да нет. Просто мы жили там. Но здесь мне нравится гораздо больше. Тут ты предоставлена самой себе и делай что хочешь. Хочешь – лови рыбу, хочешь – стреляй койотов. Папа посулил, что будет выдавать мне по доллару за каждого убитого койота, но когда ему пришлось заплатить более двухсот долларов, он сократил плату до пятидесяти центов за штуку. Ну да на что мне деньги? Я не похожа на своих сестричек. Те все время торчат перед зеркалом.

У меня три сестры, но им здесь не очень-то нравится. Они не терпят лошадей, да и все остальное тоже. У них на уме одни мальчишки. Когда мы жили в Эпплтоне, папа приезжал редко. Примерно раз в неделю. Сестры красили губы, душились, и у них была пропасть дружков. Мама против этого не возражала. Она и сама-то вроде сестер. Страшно любит прихорашиваться. А уж папа строг так строг. Не позволяет сестрам заводить дружков или красить губы. Как-то раз приехали навестить сестер старые приятели из Эпплтона, так отец встретил их на пороге с дробовиком в руках. Сказал: увидит еще раз здесь – размозжит им голову. Ну и удирали же отсюда эти парни! Девчонки проплакали себе все глаза. А я только посмеивалась в свое удовольствие. Видите ту развилку на дороге? Притормозите-ка там.

(Я остановил машину, и мы оба вышли. Она указала на идущую вниз, между деревьями, темную заросшую тропинку.) Дальше идите по ней.

Т. К. (внезапно испуганный перспективой остаться в одиночестве). А ты не пойдешь со мной?

НЭНСИ КУИНН. Отец не любит, когда ему кто-нибудь мешает вести деловой разговор.

Т. К. Ну что же, еще раз спасибо за все.

НЭНСИ КУИНН. Не за что!

Она удалилась насвистывая.

В отдельных местах тропинка так заросла, что мне приходилось нагибать ветки, чтобы они не били мне в лицо. Вереск и колючки каких-то незнакомых растений цеплялись за брюки. На вершинах деревьев громко каркали вороны. Мне попался на глаза филин – было странно видеть его днем, он моргал глазами, но сидел неподвижно. В одном месте я чуть было не угодил ногой в осиное гнездо: старый полый пень кишмя кишел черными дикими осами. И повсюду до меня доносился шум реки – негромкое журчание медленно текущей воды. Вдруг на повороте тропинки я увидел реку и Куинна тоже.

На нем был резиновый костюм; высоко в руке он держал, словно дирижерскую палочку, гибкую удочку. Он стоял по пояс в воде, и его непокрытая голова была повернута ко мне в профиль. В волосах уже не было проседи – они все стали белыми, как та водяная пена, что кружилась вокруг его бедер. Мне вдруг захотелось повернуть назад и бежать прочь – так сильно эта сцена напомнила мне тот день, когда так похожий на Куинна преподобный Билли-Джо Сноу ожидал моего приближения, стоя по пояс в воде. Я услышал свое имя – Куинн звал меня и, делая мне знаки рукой, брел по воде к берегу.

Мне припомнились молодые быки, гордо разгуливавшие по золотистым полям. Куинн в блестевшем от воды резиновом костюме удивительно напоминал их: он был так же полон жизненных сил, так же могуч и опасен, как и они. Если бы не седые волосы, он, казалось, ничуть не постарел, напротив, даже выглядел на несколько лет моложе – пятидесятилетний мужчина в расцвете сил. Он присел, улыбаясь, на скалу и пригласил меня занять место рядом. В руках у него было несколько форелей.

– Вроде бы мелковаты, но есть можно, вкусные.

Я упомянул о Нэнси. Он ухмыльнулся и сказал: «О да, Нэнси – милая девочка». Больше он ничего не прибавил. Не упомянул ни о смерти своей жены, ни о том, что женился снова, видимо считая, что все это и так известно.

Он сказал, что мой звонок удивил его.

– Почему же?

– Не знаю, но я был удивлен. Где вы остановились?

– В мотеле «Прерия». Где же еще?

Помолчав немного, он спросил почти робко:

– Джейк Пеппер с вами?

Я кивнул.

– Мне говорили, что он уходит из Бюро.

– Да, собирается перебраться в Орегон.

– Не думаю, что мне когда-нибудь придется снова свидеться с этим старым болваном. А жаль. Мы могли бы стать друзьями, если бы не его подозрения. Будь он проклят, он даже считает, что я утопил бедняжку Адди Мейсон! – Он засмеялся, но тут же нахмурился. – Я так думаю, что все это – рука Божья. – Он поднял руку, и казалось, что сквозь его растопыренные пальцы река вьется, как черная лента. – Дело Господне. Его воля.

Подёнка

(1979)

Сцена: дождливое апрельское утро 1979 года. Я иду по Второй авеню в Нью-Йорке, несу клеенчатую сумку с принадлежностями для уборки, владелица которых, Мэри Санчес, шагает рядом, пытаясь держать зонтик над нами обоими; это нетрудно, поскольку она намного выше меня – за метр восемьдесят.

Мэри Санчес – профессиональная уборщица с почасовой оплатой, пять долларов в час, работает с понедельника по субботу и обслуживает в среднем двадцать четыре квартиры: обычно клиенты прибегают к ее услугам раз в неделю.

Мэри пятьдесят семь лет, она уроженка маленького городка в Южной Каролине, последние сорок лет «живет на Севере». Муж ее, пуэрториканец, умер прошлым летом. У нее замужняя дочь, которая живет в Сан-Диего, и трое сыновей: один – зубной врач, другой отбывает десять лет за вооруженное ограбление, третий «уехал бог знает куда. На Рождество позвонил – по голосу откуда-то издалека. Я спросила, где ты, Пит? – он не стал говорить. Тогда я сказала: твой папа умер, а он говорит: хорошо, лучше подарка на Рождество ты не могла мне сделать, и я бросила трубку – хлоп, и надеюсь, он больше никогда не позвонит. Плюнул вот так на могилу отца. Конечно, Педро с ребятами был неласков. Да и со мной. Только пил и в кости играл. С негодными женщинами вожжался. Его мертвым нашли на скамейке в Центральном парке. Между ног почти допитая бутылка „Джека Дэниелса“ в пакете – пил всегда только самое лучшее. А все равно Пит не по-людски отнесся – сказать, что рад отцовской смерти? Ведь он отцу жизнью обязан – правильно? И я ему кое-чем обязана. Если бы не Педро, я и сейчас была бы темной баптисткой, пропащей для Господа. Но когда мы поженились – поженились мы в католической церкви, – католическая церковь принесла сияние в мою жизнь, и оно не гаснет и никогда не погаснет, даже когда умру. Я детей вырастила в вере; двое хорошими выросли, и это, считаю, заслуга церкви, а не моя».

Мэри Санчес мускулиста, но с приятным круглым лицом, светлым и гладким; у нее маленький курносый нос и мушка на левой скуле. Она не любит слово «черный» в применении к расе. «Я не черная. Я коричневая. Светло-коричневая цветная женщина. И скажу тебе: я мало знаю цветных, чтобы им нравилось, когда их зовут черными. Может, кому из молодых. Да радикалам этим. Но не людям моих лет и вдвое младше. И даже те, которые вправду черные, они этого тоже не любят. А что плохого в „неграх"? Я негритянка и католичка и говорю об этом с гордостью».

Мы знакомы с 1968 года, и с тех пор она периодически убирает у меня. Она добросовестна и к клиентам относится небезразлично, хотя редко их видит, а некоторых не видела вообще: многие из них – холостые работающие мужчины и женщины, которых не бывает дома, когда она приходит убирать. Они общаются с ней записками: «Мэри, пожалуйста, полейте герань и накормите кошку. Надеюсь, у Вас все благополучно. Глория Скотто».

Однажды я ей сказал, что хотел бы сопровождать ее в течение всего рабочего дня; ну что ж, ответила она, не вижу в этом ничего плохого, и даже будет веселее в компании. «А то бывает одиноко, когда работаешь».

Вот так и получилось, что мы шли с ней вместе в это дождливое апрельское утро. Шли на первую ее уборку – к некоему мистеру Эндрю Траску, жившему на Восточной Семьдесят третьей улице.

***

Т. К. Черт возьми, что у тебя в этой сумке?

МЭРИ. Ну-ка, дай мне. Не желаю, чтоб ты чертыхался.

Т. К. Нет. Извини. Но она тяжелая.

МЭРИ. Может, из-за утюга.

Т. К. Ты им гладишь одежду? Мне ты никогда не гладила.

МЭРИ. У некоторых ничего в хозяйстве нет. Поэтому и приходится столько тащить. Оставляю им записки: купите то, купите это. А они забывают. Кажется, все мои клиенты думают только о своих неприятностях. Как этот мистер Траск, к кому мы идем. Он у меня уже семь или восемь месяцев, а я его ни разу не видела. Но он сильно пьет, жена его бросила из-за этого, он всюду задолжал, и если, бывало, подойду к телефону, это значит, кто-то хочет с него получить денег. Только теперь и телефон ему отключили.

(Мы подходим к нужному дому, и она достает из наплечной сумки массивное металлическое кольцо с десятком ключей. Дом четырехэтажный, с карликовым лифтом.)

Т. К. (войдя и окинув взглядом жилище Траска – довольно просторную комнату с зеленоватыми стенами, кухонькой-нишей и ванной с неисправным, постоянно текущим унитазом). Хм, понятно, о чем ты говорила. У человека – сложности.

МЭРИ (открывает стенной шкаф с затхлым, прокисшим бельем). Ни одной чистой простыни в доме! А на кровать посмотри. Майонез! Шоколад! Крошки, крошки, жвачка, окурки. Помада! Какая женщина полезет в такую постель? Я неделями не могу сменить ему простыни. Месяцами.

(Она зажигает несколько ламп под скособоченными абажурами, и, пока сражается с окружающим беспорядком, я подробнее осматриваю квартиру. Да, вид такой, как будто здесь орудовал грабитель – какие-то ящики комода оставил открытыми, другие закрыл. На комоде фотография в кожаной рамке: плотный, смуглый мачо, буржуазная надменная блондиночка и трое русых улыбающихся детей с неровными зубами, старшему лет четырнадцать. И еще одна фотография, без рамки, заткнута в угол мутного зеркала: тоже блондинка, но, точно, из другого круга – возможно, подобрал ее в ресторане «Максвеллз плам»; я подумал, что это ее помада на простынях. На полу валяется декабрьский номер журнала «Тру детектив», а в ванной, рядом с бурливым унитазом, кипа журналов с девочками – «Пентхаус», «Хастлер», «Oui»; помимо этого, полное отсутствие культурного оснащения. Зато повсюду сотни пустых водочных бутылок – «мерзавчиков», какие предлагают в самолетах.)

Т. К. Как думаешь, почему он пьет только из этих маленьких?

МЭРИ. Может, денег на большие не хватает. Покупает, что может. У него хорошая работа, если он на ней удержится, но, по-моему, семья из него все вытягивает.

Т. К. А где он работает?

МЭРИ. На самолетах.

Т. К. Тогда понятно. Он их бесплатно получает.

МЭРИ. Да? Как это? Он не стюард. Он пилот.

Т. К. О господи.

(Звонит телефон, глухо, потому что зарыт под скомканным одеялом. Нахмурясь, мыльными от посуды руками Мэри со сноровкой археолога выкапывает его оттуда.)

МЭРИ. Верно, его опять подключили. Алло? (Молчание.) Алло?

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Кто это?

МЭРИ. Это квартира мистера Траска.

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Квартира мистера Траска? (Смех, затем надменно.) С кем я говорю?

МЭРИ. Я прислуга мистера Траска.

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Так у мистера Траска прислуга? Миссис Траск не может этим похвастать. Не затруднит ли прислугу мистера Траска сказать мистеру Траску, что миссис Траск хочет с ним поговорить?

МЭРИ. Его нет дома.

МИССИС ТРАСК. Не морочьте мне голову. Дайте ему трубку.

МЭРИ. Не могу, миссис Траск. Он, наверное, летает.

МИССИС ТРАСК (с едкой насмешкой). Летает? Он всегда летает, дорогая. Всегда.

МЭРИ. Я имею в виду, он на работе.

МИССИС ТРАСК. Скажите ему, чтобы позвонил мне, – я у сестры в Нью-Джерси. Чтоб позвонил, как только придет, – если не хочет неприятностей.

МЭРИ. Хорошо. Я оставлю записку. (Кладет трубку.) Злая женщина. Не удивляюсь, что он в таком состоянии. А теперь его уволили. Не знаю, оставил он мне деньги или нет. А, вот они. На холодильнике.

(Поразительно, за час ей удается как-то замаскировать хаос и придать комнате не то чтобы безупречный, но пристойный вид. Она пишет карандашом записку и прислоняет к зеркалу на комоде: «Дорогой мистер Траск ваша жена просила вас позванить ей она у сестры ваша Мэри Санчес». Потом она вздыхает, присаживается на краешек кровати и достает из сумки жестяную коробочку с набором косяков. Выбирает один, вставляет в мундштук, закуривает, глубоко затягиваясь, задерживая в легких дым, с закрытыми глазами. Предлагает и мне курнуть.)

Т. К. Спасибо. Для меня рано.

МЭРИ. Никогда не рано. Все равно, ты попробуй эту. Mucho cojones[149]. Я покупаю у клиентки – хорошая женщина, католичка, замужем за перуанцем. Его родители им присылают. Прямо по почте присылают. Я не до кайфа курю. Только чтобы тоску прогнать. Тяжесть эту. (Она докуривает косяк до конца, так что он почти обжигает ей губы.) Эндрю Траск. Напуганный, бедняга. Может закончить, как Педро. Умрет на скамейке в парке, и всем плевать. Не скажу, что совсем его не любила. Последнее время я что-то всё вспоминаю, как хорошо мы с ним жили вначале, – да, наверное, у большинства людей так, если они когда-то кого-то любили и потеряли: думаешь о хорошем, о том, за что они тебе нравились. Педро в молодости, когда я в него влюбилась, был замечательный танцор – ух как танго танцевал, и румбу, – он и меня научил и утанцовывал так, что с ног валилась. Мы все время ходили в танцзал «Савой». Он был чистенький, опрятный, даже когда запил, ногти всегда подстрижены, отполированы. И стряпал мигом. Этим он зарабатывал – поваром был в баре. Я сказала: ничего хорошего для детей не делал, – нет, завтраки им делал в школу. Разные сэндвичи, заворачивал в пергамент. С ветчиной, арахисовой пастой и джемом, с яичным салатом, с тунцом, и фрукты – яблоки, бананы, груши, и термос с теплым молоком и медом. Мне горько подумать, как он там умирал в парке и что я не плакала, когда пришли полицейские и сказали об этом, а я даже не заплакала. А надо было. Полагалось бы. И в зубы ему дать полагалось бы.

Оставлю-ка я свет мистеру Траску. А то придет, в квартире темень, нехорошо.

(Когда мы вышли на улицу, дождь уже перестал, но небо было волглое, и поднялся ветер – он гнал мусор вдоль бордюров и заставлял прохожих хвататься за шляпы. Следующая наша цель была в четырех кварталах – скромный, но современный многоквартирный дом со швейцаром, квартира мисс Эдит Шоу, женщины лет двадцати пяти, редактора в журнале. «Какой-то новый журнал. У нее, наверное, тысяча книг. Но на книжницу не похожа. Девушка здоровая, от молодых людей отбоя нет. Так и мелькают – не может долго жить с одним. Мы с ней даже подружились, потому что… Как-то прихожу, а она больная, белая как смерть. Только что вернулась – младенца убила. Вообще-то, я этого не признаю, это против моих убеждений. И говорю ей: почему не выйдешь за него замуж? А дело в том, что она не знала, за кого выходить, не знала, кто папочка. И вообще, меньше всего на свете хотела мужа и ребенка».)

МЭРИ (озирая из открытой двери двухкомнатную квартиру миссис Шоу). Тут дел немного. Пыль стереть. Она сама хорошо управляется. Посмотри, сколько книг у нее. С пола до потолка, форменная библиотека.

(За исключением забитых полок, квартира приятно пустынна. Скандинавская белизна, блеск. Одна антикварная вещь: бюро с подъемной крышкой, а на нем пишущая машинка; в машинку вставлен лист бумаги – я посмотрел, что на нем напечатано:

«За За Габор[150],

Ей 305 лет,

Я знаю,

Потому что подсчитала

На ней кольца».

И через три интервала еще:

«Сильвия Плат[151],

Терпеть тебя не могу

И твоего проклятого папочку.

Я рада, слышишь,

Рада, что ты сунула голову

В горячую духовку!»)

Т. К. Миссис Шоу поэтесса?

МЭРИ. Она вечно что-то пишет. А что я видела – всё как будто под кайфом писано. Иди сюда, я тебе кое-что покажу.

(Она ведет меня в ванную, на удивление просторную и сверкающую чистотой. Открывает шкафчик и показывает на лежащий там предмет – розовый пластиковый вибратор в форме средних размеров пениса.) Знаешь, что это?

Т. К. А ты не знаешь?

МЭРИ. Я тебя спрашиваю.

Т. К. Вибратор в виде члена.

МЭРИ. Я знаю, что такое вибратор. Но такого никогда не видела. На нем написано: «Сделано в Японии».

Т. К. А! Да. Азиатские изыски.

МЭРИ. Нехристи. А духи у ней приятные. Если любишь духи. Я только ванилью чуть-чуть за ушами смазываю.

(Мэри принимается за работу: проходится шваброй по натертому полу, обмахивает полки веничком из перьев и по ходу дела нет-нет да и закуривает косяк. Не знаю, сколько «тяжести» ей надобно прогнать, но сам я балдею от одного только аромата.)

МЭРИ. Ты точно не хочешь курнуть? Много теряешь.

Т. К. Ты меня насилуешь.

(И взрослым, и подростком я потягивал крепкие травы, не до такой степени, чтобы впасть в зависимость, однако качество оценить умею и разницу между ординарной мексиканской травой и роскошной контрабандой типа «тайских палочек» или великолепной гавайской «мауи-вауи» знаю. Выкурив один ее косяк, на середине второго я почувствовал себя в объятиях восхитительного демона, во власти безумного, чудесного веселья: демон щекотал мне пальцы ног, скреб зудящие ладони, жарко целовал меня красными сахарными губами, засовывал мне в горло свой огненный язык. Всё искрилось, глаза мои были как трансфокаторы: я мог прочесть заглавия книг на самых верхних полках: «Невротическая личность нашего времени» Карей Хорни; «Эйми» э. э. каммингса; «Четыре квартета»[152]; собрание стихотворений Роберта Фроста.)

Т. К. Роберта Фроста презираю. Он был злым, эгоистичным мерзавцем.

МЭРИ. Так. Опять начинаем ругаться.

Т. К. С этими своими лохмами. Эгоманьяк, двуличный садист. Замордовал свою семью. Ладно, не всю. Мэри, ты когда-нибудь обсуждала это со своим исповедником?

МЭРИ. С отцом Макхейлом? Что обсуждала?

Т. К. Драгоценный нектар, который мы так упоительно употребляем, моя обожаемая птичка. Информировала ли ты отца Макхейла об этом усладительном занятии?

МЭРИ. Чего он не знает, за то не отвечает. На-ка леденчик. Мятный. С ним курить вкуснее.

(Странно, ее как будто совсем не забирает. А я уже улетел за Венеру, и Юпитер, веселый старик Юпитер, манит из сиреневых ярко-звездных далей. Мэри подошла к телефону и набрала номер; долго ждет ответа и наконец кладет трубку.)

МЭРИ. Нету дома. Вот спасибо. Мистер и миссис Берковиц. Были бы дома, не могла бы тебя взять туда. Потому что они очень надутые евреи. Знал бы ты, до чего они надутые!

Т. К. Евреи. Да, черт возьми. Очень надутые. Их всех надо отправить в музей аэронавтики. Всех до одного.

МЭРИ. Я подумываю отказать мистеру Берковицу. Неприятность в том, что мистер Берковиц – он был по швейной части – ушел на покой, и оба они все время дома. Путаются под ногами. Иногда только уезжают в Гринвич, у них там какой-то дом. А еще почему хочу от них уйти – у них старый попугай, везде пакостит. И глупый! Дурацкий попугай, четыре слова знает: «Боже мой!» и «Ой, вей!» Как приходишь, сразу начинает орать: «Боже мой!» Иногда прямо действует на нервы. Ну что? Выкурим последний и сматываемся отсюда.

(Дождь опять припустил, и ветер усилился – воздух стал похож на разбитое зеркало. Берковицы жили на Парк-авеню, в районе верхних Восьмидесятых, и я предложил взять такси, но Мэри сказала: нет, что ты за барышня, пешочком дойдем, – и я понял, что она тоже странствует звездными путями, хотя по ней этого не видно. Мы шли медленно, словно это был теплый погожий день с бирюзовым небом и под ногами не твердый, скользкий тротуар, а жемчужный песок карибского пляжа. Парк-авеню не мой любимый бульвар – он полностью лишен шарма; а если бы миссис Ласкер[153] обсадила его весь тюльпанами, от вокзала Гранд-сентрал до Испанского Гарлема, толку все равно бы не было. Однако там есть дома, которые навевают воспоминания. Мы прошли мимо дома, где прожила последние годы жизни Уилла Кэсер, писательница, которой я бесконечно восхищался. Она жила там со своей компаньонкой Эдит Льюис; я часто сиживал перед их камином, пил сладкий херес «Бристольский крем» и наблюдал, как в спокойных небесно-голубых глазах мисс Кэсер играет огонь камина. На Сорок восьмой улице я узнал многоквартирный дом, где однажды присутствовал на небольшом полуофициальном обеде у сенатора и миссис Джон Ф. Кеннеди, в ту пору очень молодых и беззаботных. Но несмотря на любезные усилия хозяев, вечер оказался не столь интеллектуально насыщенным, как я предвкушал: когда дам отпустили и мужчины ушли из столовой, чтобы побаловать себя напитками и гаванскими сигарами, один из гостей, модельер со скошенным подбородком, некий Олег Кассини, задавил беседу своим монологом о поездке в Лас-Вегас и мириадах фигуранток, которых он там отсмотрел, об их статях, эротических достоинствах, финансовых запросах – совершенно загипнотизировав аудиторию, причем внимательнее всех, пофыркивая, его слушал будущий президент.

Когда мы дошли до Восемьдесят седьмой улицы, я показал на окно четвертого этажа в доме 1060 по Парк-авеню и сообщил Мэри: «Здесь жила моя мать. Это ее спальня. Она была красивой и очень умной, но не хотела жить. На то было много причин – по крайней мере, она так думала. Но, по сути, всё сводилось к ее мужу, моему отчиму. Он выбился из низов, вполне преуспел, она его боготворила, и он действительно был милым человеком. Но играл, попал в историю, присвоил крупную сумму денег, потерял свое дело, и его ждал Синг-Синг»[154].

Мэри покачала головой: «Прямо как мой парень. То же самое».

Мы стоим, смотрим на окно, нас заливает дождь.

«И вот однажды она нарядилась, пригласила гостей на обед; все говорили, как она мило выглядит. Но после обеда, перед тем как лечь спать, она выпила тридцать таблеток секонала и больше не проснулась».

Мэри рассержена, быстро шагает под дождем. «Она не имела права так поступить. Я этого не признаю. Это против моих убеждений».)

ПОПУГАЙ (кричит). Боже мой!

МЭРИ. Слыхал? Что я тебе говорила?

ПОПУГАЙ. Ой, вей! Ой, вей!

(Попугай, сюрреалистический коллаж зеленых, желтых и оранжевых осыпающихся перьев, восседает на жердочке красного дерева в неумолимо официальной гостиной мистера и миссис Берковиц; комната настаивала, что сделана вся из красного дерева: паркет, стенные панели, мебель – дорогая имитация грандиозной мебели какого-то стиля, черт знает какого, может быть, раннего гранд-конкурс. Стулья с прямыми спинками, канапе, которые могли бы стать испытанием для преподавателя осанки. Багровые бархатные шторы на окнах, закрытых несуразными горчичного цвета жалюзи. Над резной, красного дерева каминной полкой в рамке из красного дерева портрет щекастого, землистого мистера Берковица, в наряде английского сквайра, собравшегося на лисью охоту: алый камзол, шелковый галстук, под мышкой рог, под другой хлыст. Не знаю, что представляла собой остальная часть этого нескладного жилища, – я видел только кухню.)

МЭРИ. Ты чего смеешься? Что смешного?

Т. К. Ничего, мой ангел. Это твой перуанский табачок. Я так понимаю, мистер Берковиц – вольтижёр?

ПОПУГАЙ. Ой, вей!

МЭРИ. Заткнись! Пока я тебе башку не свернула к черту.

Т. К. Ага, начинаем сквернословить… (Мэри бурчит и крестится.) У птицы есть имя?

МЭРИ. Угу. Угадай.

Т. К. Полли.

МЭРИ (с искренним удивлением). Как ты догадался?

Т. К. Значит, он девушка.

МЭРИ. Это женское имя – значит, наверное, девушка. Девушка или нет, но стерва. Посмотри, сколько дерьма на полу. А я – убирай.

Т. К. Какие выражения.

ПОЛЛИ. Боже мой!

МЭРИ. Нервы не выдерживают. Надо бы поправиться. (Извлекается жестяная коробочка, косяки, щипчики для косяка, спички.) И посмотрим, не найдется ли чего на кухне. Очень захотелось пожевать.

(Холодильник Берковицев – мечта чревоугодника, рог изобилия, море калорий. Неудивительно, что у хозяина такие щеки. «Это да, – замечает Мэри, – оба жрут, как свиньи. Живот у нее… Как будто сейчас разродится пятерней. А ему все костюмы шьют на заказ – магазинное ничего не налазит. Хм, вкусненькое, я проголодалась. Эти кокосовые пирожки прямо просятся в рот. И кофейный торт – от ломтика не отказалась бы. Можно положить на них мороженое». Вынуты громадные бульонные чашки, Мэри наполняет их кокосовыми пирогами, кусками кофейного торта и накладывает сверху фисташковое мороженое кусками в кулак величиной. С этими яствами возвращаемся в гостиную и набрасываемся на них, как голодные сироты. Ничто так не обостряет аппетит, как трава. Разделались с первой порцией, подымили еще, и Мэри наполняет чашки еще основательнее.)

МЭРИ. Как чувствуешь?

Т. К. Хорошо чувствую.

МЭРИ. Как хорошо?

Т. К. Очень хорошо.

МЭРИ. Нет, скажи точно, что чувствуешь.

Т. К. Я в Австралии.

МЭРИ. Когда-нибудь был в Австрии?

Т. К. Не в Австрии. В Австралии. Не был, но сейчас я там. А все говорят, это скучное место. Много они знают! Самый лучший на свете серфинг. Я на доске, оседлал волну, высокую, как… как…

МЭРИ. Как самолет. Ха-ха.

Т. К. Она из расплавленных изумрудов. Волна. Солнце печет мне спину, брызги солят лицо, а вокруг голодные акулы. «Голубая вода, белая смерть». Потрясающая была картина, а? Голодные белые людоедки кругом, но меня они не беспокоят… честно, мне на них насра…

МЭРИ (глаза расширились от страха). Берегись, акулы! У них страшенные зубы. Калекой станешь на всю жизнь. На улицах побираться будешь.

Т. К. Музыку!

МЭРИ. Музыку! Точно!

(Шатаясь, как боксер после нокдауна, она подходит к чудищу из красного дерева, до сих пор благополучно ускользавшему от моего внимания, – консоли с телевизором, проигрывателем и радио. Она возится с приемником и наконец находит гулкую музыку с латинским ритмом.

Бедра ее вращаются, пальцы щелкают, она изящна и вместе с тем раскованна, словно вернулась в чувственную ночь своей молодости и танцует с призрачным партнером, вспомнив старую хореографию. Это волшебство, потому что ее тело сбросило возраст и, послушное барабанам и гитарам, очерчивает собой тончайшие смены ритма; она в трансе, на нее снизошла благодать, как это предположительно бывает со святыми во время видений. Я тоже слышу музыку, она пробирает меня, как амфетамин, – каждая нота отдается во мне отдельно и ясно, как удары церковного колокола тихим зимним воскресеньем. Я иду к ней, в ее объятия, и мы движемся слитно, смеясь, изгибаясь, и даже когда музыку прерывает диктор, тараторящий по-испански со скоростью кастаньет, мы продолжаем танец, потому что музыка застряла у нас в головах, как мы сами застряли в смехе и друг у друга в объятиях; она все громче, громче, так громко, что мы не слышим, как щелкнул замок, как открылась и закрылась дверь.)

ПОЛЛИ. Боже мой!

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Что это? Что происходит?

ПОЛЛИ. Ой, вей! Ой, вей!

МЭРИ. А, здравствуйте, миссис Берковиц. И мистер Берковиц. Как поживаете?

(Они вплывают, как надувные Микки- и Минни-Маус на нью-йоркском параде в День благодарения[155]. Хотя ничего мышиного в этой паре нет. Их разъяренные глаза – ее сквозь очки в оправе с блестками – озирают сцену: наши шаловливые усы из мороженого, комнату, наполненную едким запахом марихуаны. Миссис Берковиц подходит к приемнику и выключает радио.)

МИССИС БЕРКОВИЦ. Кто этот человек?

МЭРИ. Я не знала, что вы дома.

МИССИС БЕРКОВИЦ. Как видите. Я вас спрашиваю: кто этот человек?

МЭРИ. Он мой друг. Помогает мне. Сегодня работы много.

МИСТЕР БЕРКОВИЦ. Ты пьяна.

МЭРИ (притворно-ласковым голосом). Как это вы говорите?

МИССИС БЕРКОВИЦ. Он сказал, что вы пьяны. Я потрясена. Честно вам скажу.

МЭРИ. Раз уж мы заговорили честно, я вам честно вот что скажу: сегодня я последний день у вас ишачила – я вам отказываю.

МИССИС БЕРКОВИЦ. Вы мне отказываете?

МИСТЕР БЕРКОВИЦ. Вон отсюда! Пока полицию не вызвали.

(Без лишних слов мы собираем наше имущество. Мэри машет попугаю: «Пока, Полли. Ты молодец. Хорошая девочка. Я просто шутила». И у двери, где сурово воздвиглись ее бывшие наниматели, она объявляет: «Имейте в виду, я за всю жизнь капли в рот не взяла».

Внизу дождь льет по-прежнему. Мы бредем по Парк-авеню, потом переходим на Лексингтон.)

МЭРИ. Говорила тебе – надутые.

Т. К. В музей их, в музей.

(Но оживление нас покинуло, перуанская листва выветривается, начинается отходняк, доска подо мной уходит под воду, и акулы, если попадутся мне на глаза, испугают до полусмерти.)

МЭРИ. А мне еще к миссис Кронкайт. Но она хорошая, простит меня, если не приду до завтра. Пойду-ка я домой.

Т. К. Давай поймаю тебе такси.

МЭРИ. Терпеть не могу с ними собачиться. Эти таксисты не любят цветных. Даже когда сами цветные. Нет, поеду на метро с Восемьдесят шестой.

(Мэри живет в Бронксе, возле стадиона «Янки»; говорит, что семье в квартире было тесно, но теперь она одна, квартира кажется огромной, и ей страшно. «Поставила по три замка на каждую дверь, а окна забила гвоздями. Купила бы овчарку, да придется надолго одну оставлять. Я знаю, каково быть одной – собаке этого не пожелаю».)

Т. К. Мэри, поезжай, я заплачу за такси.

МЭРИ. На метро гораздо быстрее. Но я хочу зайти в одно место. Оно тут недалеко.

(Место это – узенькая церквушка, стиснутая между двумя широкими зданиями в переулке. Внутри два коротких ряда скамеек и маленький алтарь, над ним гипсовый распятый Христос. Сумрак полон запахом благовоний и воска. Женщина у алтаря зажигает свечу, и свет ее трепетен, как сон больного духа; в остальном мы здесь единственные молящиеся. Мы стоим на коленях в заднем ряду, и Мэри достает из сумки пару четок – «я всегда ношу пару лишних», – одну для себя, другую для меня, хотя я не знаю, как с ними обращаться, никогда не держал их в руках. Мэри шепчет, шевеля губами.)

МЭРИ. Боже. Милостивый. Пожалуйста, помоги мистеру Траску, чтобы он бросил пить и его вернули на работу. Пожалуйста, Господи, не оставь миссис Шоу книжным червем и старой девой; она должна принести в мир Твоих чад. И прошу Тебя, Господи, не забудь моих сыновей, и дочь, и внуков, никого не забудь. И пожалуйста, не позволь родным мистера Смита отправить его в приют – он не хочет туда и все время плачет…

(Список ее многочисленнее бусин в ее четках, и в просьбах ее горячее сияние, как в огоньке алтарной свечи. Она умолкает и оглядывается на меня.)

МЭРИ. Ты молишься?

Т. К. Да.

МЭРИ. Я тебя не слышу.

Т. К. Я молюсь за тебя, Мэри. Хочу, чтобы ты жила вечно.

МЭРИ. За меня не молись. Я уже спасенная. (Она берет меня за руку и держит.) Помолись за мать. Помолись за всех, чьи души заблудились в темноте. Педро, Педро!

Ослепление

(1979)

Она завораживала меня.

Она всех завораживала, но большинство людей этого стеснялись – в особенности гордые дамы, правившие важными семьями в Садовом районе Нового Орлеана, где жили хозяева больших плантаций, судовладельцы, нефтедобытчики, богатые представители свободных профессий. Не таила своей зачарованности только прислуга этих домов. И конечно, дети, по молодости или простодушию не умевшие скрыть интерес.

Я был из их числа – восьмилетний мальчик, временно живший у родственников в Садовом районе. Тем не менее свой интерес я скрывал, ибо чувствовал некую вину: у меня был секрет, который беспокоил меня, не давал мне покоя, и я боялся поделиться им, открыться кому бы то ни было, не представляя себе, как к этому отнесутся, – столь странной была эта проблема, тревожившая меня уже почти два года. Я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь еще был в таком же затруднении. С одной стороны, оно могло показаться глупым; с другой…

Я хотел поделиться своей тайной с миссис Фергюсон. Не хотел — чувствовал, что должен. Потому что говорили, будто миссис Фергюсон обладает магическими способностями. Говорили, и многие серьезные люди верили, будто она может укротить блудливых мужей, вынудить предложение у мешкающих поклонников, восстановить потерянную шевелюру, вернуть промотанное состояние. Короче говоря, она была колдуньей и могла исполнять желания. Желание у меня было.

По виду миссис Фергюсон была не настолько умна, чтобы творить чудеса. И даже показывать карточные фокусы. Это была некрасивая женщина лет сорока, а может, и тридцати: по ее круглому ирландскому лицу, почти без морщин, и по круглым лунообразным глазам, почти лишенным выражения, определить это было трудно. Она была прачкой – вероятно, единственной белой прачкой в Новом Орлеане и мастером своего дела: важные городские дамы вызывали ее, когда во внимании нуждались их самые тонкие кружева, шелка и полотна. Вызывали ее и за другой надобностью – добиться желаемого: нового любовника, определенного мужа для дочери, смерти мужней любовницы, дополнительного пункта в материнском завещании, приглашения быть королевой Комуса[156] – самой пышной части масленичных гуляний. Так что услуг ее искали, и не только прачечных. Основой ее успеха и главным источником доходов была предполагаемая способность просеивать пески грез и извлекать из них серьезное вещество – золотые реалии.

Теперь насчет этого моего желания, озабоченности, донимавшей меня с раннего утра и до позднего вечера: я не мог попросить о нем вот так, с ходу. Требовался подходящий момент, тщательно подготовленный. Она к нам редко приходила, но когда приходила, я вертелся рядом, притворяясь, будто наблюдаю за деликатными движениями ее толстых некрасивых пальцев, перебирающих кружевные салфетки, но на самом деле стараясь попасться ей на глаза. Мы никогда не разговаривали: я был слишком робок, а она слишком глупа. Да, глупа. Я это чувствовал; может быть, и сильная колдунья, миссис Фергюсон была глупой женщиной. Но время от времени мы встречались взглядами, и, при всей ее тупости, напряжение, завороженность, которые она видела в моих глазах, говорили ей, что я хочу быть ее клиентом. Она, вероятно, думала, что мне нужен велосипед или новое духовое ружье; во всяком случае, заниматься такой мелюзгой она не собиралась. Что я мог ей дать? В общем, она опускала уголки своих тонких губ и отводила свои полнолуния в сторону.

В это время, в начале декабря 1932 года, в гости ненадолго приехала моя бабушка по отцу. Зимы в Новом Орлеане промозглые; сырой холодный ветер с реки пробирает до костей. Поэтому бабушка, работавшая учительницей во Флориде, предусмотрительно захватила с собой одолженное у подруги меховое пальто. Оно было из черного каракуля – одежда богатой дамы, каковой моя бабушка не была. Рано овдовев, она сама растила трех сыновей; жизнь ей досталась нелегкая, но она никогда не жаловалась. Она была чудесная женщина, с живым и при этом трезвым умом. Из-за семейных обстоятельств мы редко виделись, но она часто писала и присылала мне подарочки. Она меня любила, и я хотел ее любить, но пока она была жива – а умерла она на десятом десятке, – я держал дистанцию, вел себя равнодушно. Она это чувствовала, но так и не узнала причину моей видимой холодности – ее никто не узнал, потому что причина была частью сложной вины, многогранной, как ослепительный желтый камень на тонкой золотой цепочке, который часто носила бабушка. Жемчуга пошли бы ей больше, но она почему-то очень ценила эту несколько театральную безделушку, выигранную, насколько я знал, ее дедом в карты где-то в Колорадо.

Ценности ожерелье, конечно, не представляло; всякому, кто интересовался, бабушка добросовестно объясняла, что камень, который был размером с кошачью лапку, не самоцвет, не желтый сердолик и даже не топаз, а просто горный хрусталь, умело ограненный и окрашенный в темно-желтый цвет. Но миссис Фергюсон не догадывалась об истинной цене ожерелья, и однажды, во время пребывания бабушки, придя к нам, чтобы накрахмалить белье, толстенькая моложавая ведьма была буквально зачарована блестящей стекляшкой на золотой цепочке. Ее невежественные лунные глаза загорелись – это правда, они действительно загорелись. Теперь мне нетрудно было привлечь ее внимание; она разглядывала меня с интересом, прежде отсутствовавшим.

Она стала уходить, и я проследовал за ней в сад, где была вековая аллея глициний – место, таинственное даже зимой, когда зелень скукоживалась и лиственный туннель лишался укромной тени. Она остановилась там, поманила меня и тихо спросила:

– Ты что-то надумал?

– Да.

– Чего-то надо? Одолжения?

Я кивнул; она кивнула, но глаза ее беспокойно бегали – не хотела, чтобы ее застали за разговором со мной.

Она прошептала:

– Сын придет. Он тебе скажет.

– Когда?

Но она прошептала: «Тсс» – и торопливо вышла из сада. Я смотрел ей вслед, пока она, переваливаясь, не скрылась в сумерках. У меня пересохло во рту от мысли, что вся моя надежда – только на эту глупую женщину. Ужин я есть не мог; уснуть не мог до рассвета. К тому, что меня тревожило, прибавилась масса новых тревог. Если миссис Фергюсон сделает то, чего я хочу, как быть тогда с моей одеждой, с моим именем, куда мне деться, кем я буду? Боже правый, от этого можно было сойти с ума! Или я уже сошел? И это тоже меня мучило: я, наверное, сумасшедший, если желаю, чтобы миссис Фергюсон сделала то, чего я хочу. Поэтому я и не мог никому открыться – сочтут сумасшедшим. Если не хуже. Я не знал, что может быть хуже, но инстинктивно чувствовал, что, если мои родные и их друзья и другие ребята назовут меня сумасшедшим, это будет еще полбеды.

Из-за страха и суеверия в сочетании с алчностью прислуга в Садовом районе, самые чванливые няньки и самые надменные мажордомы, когда-либо ступавшие по паркету, говорили о миссис Фергюсон с почтением. Кроме того, говорили о ней тихо – не только из-за ее специфических талантов, но из-за столь же специфической биографии, подробности которой я постепенно выяснил, подслушивая сплетни этих элегантных негров, мулатов и креолов, считавших себя истинной аристократией Нового Орлеана, куда более родовитой, чем их наниматели. Что до миссис Фергюсон, она даже не была «мадам», а только «мамзель» – незамужняя женщина с выводком детей, по меньшей мере шестью, прибывшая из Восточного Техаса, из захолустного поселка, за границей Луизианы, напротив Шривпорта. В возрасте пятнадцати лет ее привязал к коновязи возле почты и публично выпорол кнутом родной отец. Причиной этого ужасного наказания было то, что она родила ребенка, зеленоглазого, но, несомненно, от черного папы. С младенцем, прозванным Москитом, теперь четырнадцатилетним и, по слухам, сущим дьяволом, она приехала в Новый Орлеан, устроилась экономкой к католическому священнику, соблазнила его, родила второго ребенка, сбежала к другому мужчине, и дальше пошло: один любовник за другим, интересные мужчины, которых она могла подцепить, лишь подливая им зелья в вино, – ибо что она собой представляла, за вычетом этих особых способностей? Белая голь из Восточного Техаса, гулявшая с черными, мать шестерых бастардов, прачка, прислуга и больше ничего. Тем не менее ее уважали: даже мадам Жуэ, главная няня семейства Ваккаро, владевшего компанией «Юнайтед фрут», разговаривала с ней учтиво.

Через два дня после беседы с миссис Фергюсон я сопровождал бабушку в церковь и по дороге домой – а до него было всего несколько кварталов – заметил, что за нами кто-то идет: хорошо сложенный парень с табачного цвета кожей и зелеными глазами. Я сразу понял, что это и есть пресловутый Москит, из-за которого пороли его мать, и что он ко мне с вестью. Я ощутил тошноту и вместе с тем хмельной восторг, так что даже засмеялся.

Бабушка весело спросила:

– Вспомнил анекдот?

Я подумал: нет, зато знаю секрет. Но ответил только:

– Там священник смешно сказал.

– Да? Рада, что ты услышал в его словах смешное. Мне проповедь показалась сухой. Но хор был хорош.

Я воздержался от следующего замечания: «Если они так и собираются говорить о грешниках и аде, когда не знают, что такое ад, пусть лучше позовут меня проповедовать. Я бы им кое-что рассказал».

– Тебе хорошо здесь живется? – спросила бабушка, словно обдумывая этот вопрос с самого приезда. – Я знаю, это было тяжело. Развод. Тут пожить, там пожить. Я хочу помочь, да не знаю как.

– Все хорошо. Все классно.

Но мне хотелось, чтобы она замолчала. И она замолчала – нахмурясь. Так что одно желание сбылось. Одно сбылось, и одно осталось.

Когда подошли к дому, бабушка сказала, что у нее разыгрывается мигрень, она попробует остановить ее таблеткой и непродолжительным сном, поцеловала меня и ушла в дом. Я пробежал по саду и затаился под глициниями, как бандит, поджидающий сообщника.

Вскоре появился сын миссис Фергюсон. Он был высок для своего возраста, под метр восемьдесят, и мускулист, как портовый грузчик. Ничего общего с матерью. Не только темная кожа: правильные черты лица с четким костяком – отец его, верно, был красивый мужчина. И в отличие от миссис Фергюсон, его изумрудные глаза были не бессмысленными кружочками из комиксов, но узкими и злыми – оружие, заряженное и готовое выстрелить. Я не удивился, когда услышал несколько лет спустя, что он убил двух человек в Хьюстоне и умер на электрическом стуле в тюрьме штата Техас.

Он был франт – одет, как взрослые бандюги, околачивавшиеся в портовом районе: панама, двухцветные туфли, узкий белый полотняный костюм, должно быть, подаренный более худым человеком. Из нагрудного кармана торчала внушительная сигара – «Гавана Касл-Морро», сигара разборчивых джентльменов из Садового района, употребляемая после обеда с абсентом и малиновым бренди. Москит Фергюсон картинно, по-гангстерски закурил сигару, соорудил из дыма безупречное кольцо, пустил его мне в лицо и сказал:

– Пойдешь со мной.

– Сейчас?

– Как принесешь старухино ожерелье.

Тянуть время было бесполезно, но я попытался:

– Какое ожерелье?

– Не болтай ерунды. Давай тащи его, и пойдем кое-куда. Иначе не пойдем. И больше случая не будет.

– Но оно на ней.

Еще одно мастерское кольцо пущено в мою сторону.

– Не мое дело, как ты его стыришь. Давай его сюда. Жду.

– Но, может, быстро не получится. А если совсем не смогу?

– Сможешь. Я тебя дождусь.

Дом, когда я вошел через кухонную дверь, показался мне пустым; он и был пуст: кроме бабушки, все уехали навестить только что вышедшую замуж родственницу на том берегу реки. Окликнув бабушку по имени и не получив ответа, я на цыпочках поднялся по лестнице и послушал у ее двери. Она, наверное, спала. Я рискнул приоткрыть дверь.

Шторы были задернуты, в комнате темно, если не считать жаркого блеска углей в фаянсовой печке. Бабушка лежала в постели, укрывшись до подбородка; таблетку от головной боли она, должно быть, приняла, потому что дышала глубоко и ровно. С осторожностью грабителя, поворачивающего замок банковского сейфа, я отвернул ее стеганое одеяло. На шее у нее ничего не было, бабушка легла спать в одной розовой рубашке. Ожерелье я нашел на бюро, оно лежало перед фотографией трех ее сыновей, в том числе моего отца. Я так давно его не видел, что забыл, как он выглядит, – а после сегодняшнего, уж наверное, и не увидел бы больше. А если и увидел бы, он бы меня не узнал. Но думать об этом мне было некогда. Москит Фергюсон ждал меня, стоял под глициниями, постукивал по земле ногой и сосал свою миллионерскую сигару. Тем не менее я колебался.

Я никогда ничего не крал – ну, несколько шоколадок с прилавка в кино да две-три книжки, которые не вернул в библиотеку. Но тут было дело серьезное. Бабушка простит меня, если узнает, почему мне пришлось украсть ожерелье. Нет, не простит – никто не простит, если узнают, почему именно я это сделал. Но выбора у меня не было. Москит сказал: если не притащу сейчас, другого случая мне не представится. И то, что беспокоит меня, будет и дальше беспокоить, может быть, всю жизнь, до смерти. И я взял его. Я сунул его в карман и убежал из комнаты, даже не закрыв дверь. Москиту я ожерелье не показал, только сообщил, что оно у меня; глаза у него еще больше позеленели, сделались еще злее, он важно выпустил еще одно кольцо и сказал:

– Ясно, у тебя. Ты прирожденный негодяй. Как я.

Сперва мы шли пешком, потом ехали на трамвае по Канал-стрит, обычно людной и веселой, а сейчас жутковатой – магазины закрыты, субботняя тишина окутала улицу как саван. На углу Канал- и Роял-стрит пересели на другой трамвай и проехали через Французский квартал, знакомую местность, где обитали старинные семьи, с родословной почище любых в Садовом районе. Потом опять шли, километр за километром. Жесткие церковные туфли терли, и я уже не знал, где мы идем, – и местность мне не нравилась. Спрашивать Москита Фергюсона было бесполезно – он только улыбался и присвистывал или сплевывал, улыбался и присвистывал. Интересно, свистел ли он по дороге к электрическому стулу?

Я действительно не представлял себе, где мы идем, – этой части города я раньше не видел. Хотя ничего необычного в ней не было, разве что белых лиц поменьше, чем я привык видеть, и чем дальше, тем реже они попадались: случайные белые жители среди черных и креолов. В остальном – обычное скопление скромных деревянных строений, доходных домов с облупившейся краской, частных домов, за немногими исключениями, запущенных. Одним из таких исключений оказался дом миссис Фергюсон.

Дом был старый, но настоящий дом, с семью или восемью комнатами, и не такого вида, как будто первый же сильный ветер с залива запросто сдует его. Окрашен в безобразный коричневый цвет, но краска, по крайней мере, не пузырилась от солнца и не шелушилась. Перед домом – ухоженный дворик с раскидистой персидской сиренью и подвешенными к сучьям старыми автомобильными покрышками: детские качели. По двору были разбросаны и другие детские вещи: трехколесный велосипед, ведрышки и совки для песочных пирожков – имущество безотцового потомства миссис Фергюсон. На цепи, привязанной к столбу, сидел щенок-дворняга; завидев Москита, он запрыгал и залаял.

Москит сказал:

– Пришли. Открой дверь и ступай в дом.

– Один?

– Она тебя ждет. Делай, что говорю. Иди прямо. Если она там трахается, понаблюдай – я через это стал чемпионом-трахальщиком.

Последнее замечание, мне совершенно непонятное, сопровождалось смешком, однако я последовал его инструкции и, подойдя к входной двери, оглянулся. Это казалось невозможным, когда я оглянулся, Москита во дворе уже не было, и больше я никогда его не видел, – а если и видел, то не помню.

Дверь вела прямо в гостиную. По крайней мере, эта комната была обставлена как гостиная (кушетка, мягкие кресла, две плетеные качалки, кленовые столики), хотя пол покрыт кухонным линолеумом, коричневым – возможно, под цвет дома. Когда я вошел, миссис Фергюсон качалась в одной качалке, а в другой – миловидный молодой креол, немногими годами старше Москита. На столе между ними стояла бутылка рома, и оба пили из стаканов. Молодой человек, которого мне не представили, сидел в нижней рубашке и не вполне застегнутых моряцких брюках клеш. Ни слова не говоря, он перестал качаться, встал и, прихватив бутылку с ромом, вышел в коридор. Миссис Фергюсон прислушивалась, пока где-то не закрылась дверь.

После чего спросила:

– Где оно?

Я потел. Сердце вело себя странно. Ощущение было такое, будто я пробежал сто километров и за эти несколько часов прожил тысячу лет.

Миссис Фергюсон остановила качалку и повторила вопрос:

– Где оно?

– Тут. У меня в кармане.

Она протянула толстую красную руку ладонью вверх, и я положил на нее ожерелье. Ром уже изменил обычно бессмысленное выражение ее глаз; ослепительный желтый камень подействовал еще сильнее. Она уставилась на него и поворачивала так и эдак; я старался не смотреть, старался думать о чем-нибудь другом и почему-то спросил себя: остались ли у нее на спине шрамы, отметины от кнута?

– Я что, должна сама догадаться? – спросила она, не сводя глаз со стекла на тонкой золотой цепочке. – Ну? Я должна сказать тебе, зачем ты здесь? Чего ты хочешь?

Она не знала, не могла догадаться, и вдруг мне захотелось, чтобы она и не узнала. Я сказал:

– Я люблю танцевать чечетку.

Она на секунду отвлеклась от новой блестящей игрушки.

– Я хочу стать чечеточником. Хочу убежать из дому. Хочу поехать в Голливуд и сниматься в картинах. – В этом была доля правды: в моих фантазиях о побеге Голливуд занимал важное место. Но секрет, о котором я все же решил умолчать, был совсем другой.

– Ну-у, – протянула она. – Ты хорошенький, для кино подходишь. Для мальчика чересчур хорошенький.

Значит, все-таки догадалась. Я услышал свой крик:

– Да! Да! В том-то и дело!

– В чем? И не ори. Я не глухая.

– Я не хочу быть мальчиком. Я хочу быть девочкой.

Началось со странного звука, придушенного бульканья, оно поднялось из глубины горла и разрешилось смехом. Узкогубый рот растянулся, потом раскрылся; пьяный смех выхлестнул из нее, как рвота, и будто окатил меня – смех, звучавший так, как пахнет рвота.

– Миссис Фергюсон, миссис Фергюсон, вы не поняли. Я очень беспокоюсь. Все время беспокоюсь. Со мной что-то неправильно. Поймите, пожалуйста.

Она продолжала трястись от смеха, и ее качалка тряслась вместе с ней.

Тогда я сказал:

– Вы глупая. Глупая, тупая. – И хотел вырвать у нее ожерелье.

Смех оборвался, словно в нее ударила молния; лицо у нее сделалось, как грозовая туча, яростным. Но заговорила она тихо, шипя по-змеиному:

– Ты сам не знаешь, чего хочешь, мальчик. Я покажу тебе, чего ты хочешь. Смотри на меня. Смотри сюда. Я покажу, чего ты хочешь.

– Не надо. Я ничего не хочу.

– Открой глаза, мальчик.

Где-то в доме плакал младенец.

– Смотри на меня, мальчик. Смотри сюда.

Она хотела, чтобы я смотрел на желтый камень. Она держала его над головой, слегка раскачивая. Казалось, он вобрал в себя весь свет из комнаты, наполнился убийственным сиянием, а все остальное погрузилось в темноту. Качался, вертелся, слепил, слепил.

– Я слышу, плачет ребенок.

– Ты слышишь себя.

– Глупая женщина. Глупая. Глупая.

– Смотри сюда, мальчик.

Вертелосьслепиловертелосьслепиловертелось…

Все еще был день, все еще воскресенье, и я, в Садовом районе, стоял перед нашим домом. Не знаю, как я сюда попал. Наверное, кто-то привел меня, но не знаю кто: последнее, что я запомнил, был смех миссис Фергюсон.

Из-за пропажи ожерелья, конечно, поднялся шум. Полицию не вызывали, но дом перевернули вверх дном, обыскали каждый сантиметр. Бабушка была очень расстроена. Но если бы даже камень был драгоценным и, продав его, бабушка могла бы обеспечить себя на весь остаток жизни, я все равно не донес бы на миссис Фергюсон. Потому что, если бы донес, она могла бы разгласить то, что я ей сказал, – а я этого больше никому не говорил, никогда. В конце концов решили, что в дом пробрался вор и унес ожерелье, пока бабушка спала. На самом деле так оно и было. Когда бабушкин визит завершился и она вернулась во Флориду, все вздохнули с облегчением. Надеялись, что печальная история с пропажей камня скоро забудется.

Но она не забылась. Сорок четыре года канули, а она не забылась. Я немолодой человек, с затеями и причудами. Моя бабушка умерла в здравом уме и твердой памяти, несмотря на очень преклонный возраст.

О ее смерти мне сообщила по телефону родственница и спросила, приеду ли я на похороны. Я ответил, что дам ей знать. Я заболел от горя, был безутешен – абсурдно, несуразно. Бабушка не была моим любимым человеком. Но как же я горевал! Однако на похороны не поехал и даже цветов не послал. Я остался дома и выпил литр водки. Я был очень пьян, но помню, как подошел к телефону: звонил отец, он назвался. Его старческий голос дрожал – но не только от тяжести лет; отец дал выход гневу, копившемуся полвека, и, не услышав ни слова в ответ, сказал: «Сукин сын, она умерла с твоей фотокарточкой в руке». Я сказал: «Мне жаль» – и повесил трубку. Что еще я мог сказать? Как я мог объяснить, что все эти годы любое упоминание о бабушке, любое ее письмо, всякая мысль о ней вызывали из забвения миссис Фергюсон. Ее смех, ее ярость, вертящийся, слепящий желтый камень: ослепление, ослепление.

Потаенные сады

(1979)

Место: площадь Джексон-сквер, названная в честь Эндрю Джексона, – трехсотлетний оазис посреди Французского квартала в Новом Орлеане, скромных размеров парк, над которым высятся серые башни собора Святого Людовика, и, может быть, самые элегантные в Америке многоквартирные дома – жилой комплекс Понталба.

Время: 26 марта 1979 года, роскошный весенний день. Бугенвиллея стелется по стенам, азалии лезут вверх, торговцы торгуют (арахисом, розами, жареными креветками в бумажных совках), возчики катают в колясках, запряженных лошадьми, судовые гудки гудят неподалеку на Миссисипи, высоко в серебристом воздухе подпрыгивают веселые шарики, привязанные к смеющимся, скачущим детям.

«Ну и носит мальчика по свету», – жаловался мой дядя Бад, коммивояжер, когда ему удавалось оторваться от «Джин-физа», слезть с качалки на веранде и отправиться в дорогу. Да, мальчика и вправду носит: только за последние несколько месяцев я побывал в Денвере, Шайенне, Бьюте, Солт-Лейк-Сити, Ванкувере, Сиэтле, Портленде, Лос-Анджелесе, Бостоне, Торонто, Вашингтоне, Майами. Но если бы кто спросил, я, наверное, сказал бы – и не покривил душой: «Да нигде я не был, всю зиму просидел в Нью-Йорке».

И все же носит мальчика. Вот я снова на родине, в Новом Орлеане. Загораю на скамейке в парке Джексон-сквер, со школьных лет любимом месте, где можно вытянуть ноги, поглазеть и послушать, позевать, почесаться, помечтать и поговорить с собой. Вы, может быть, из тех, кто с собой не разговаривает. То есть вслух. Может быть, вы думаете, что это занятие для сумасшедших. Я лично думаю, что это здоровое занятие. Ты в компании, никто с тобой не спорит, городи что хочешь, выговаривайся.

Взять, например, вот эти дома Понталба. Затейливые, изящные здания, с кружевными чугунными решетками балконов и жалюзи на окнах. Первые многоквартирные дома, построенные в Соединенных Штатах; в этих высоких, просторных, аристократических комнатах до сих пор обитают родственники первых жильцов. Долгое время я имел зуб на Понталбу. И вот почему. Когда-то, в возрасте лет девятнадцати или около того, у меня была квартирка в нескольких кварталах отсюда, на Ройал-стрит, запущенная тараканья квартирка, сотрясавшаяся в судорогах всякий раз, когда по узкой улице внизу с лязгом проезжал трамвай. Она не отапливалась: зимой страшно было вылезти из постели, волглым летом ты будто плавал в теплом курином бульоне. Меня не оставляли фантазии о том, как в один прекрасный день я перееду из этой дыры в небесные чертоги Понталбы. Но если бы это и было мне по карману, я бы все равно никогда туда не попал. Получить там квартиру можно, только если умер жилец и завещал ее вам; а так, если квартира освобождается, Новый Орлеан обыкновенно предлагает ее кому-нибудь из своих выдающихся граждан по весьма условной цене.

По этой площади ходило много роковых господ. Пираты. Сам Лафитт[157]. Бонни Паркер и Клайд Барроу. Хьюи Лонг[158]. Прогуливалась под алым зонтиком Графиня Вилли Пьяцца, содержательница одного из шикарнейших maisons de plaisir[159] в квартале красных фонарей; дом ее славился экзотическим десертом – свежими вишнями, сваренными в сливках, приправленными абсентом и подаваемыми в вагине возлежащей красотки-квартеронки. И другая дама, совсем не похожая на Графиню Вилли: Энни Кристмас, хозяйка грузового баркаса, ростом в два метра десять, – люди частенько видели, как она несет под мышками два трехпудовых бочонка с мукой. И Джим Буи[160]. И мистер Недди Фландерс, элегантный джентльмен восьмидесяти или девяноста лет, который до недавнего времени каждый вечер приходил на площадь и, подыгрывая себе на губной гармонике, с полуночи до рассвета бил чечетку с марионеточной легкостью и проворством. Типы. Я мог бы перечислить не одну сотню.

Ой-ой. Что я слышу? Неприятность. Свара. Мужчина и женщина, цветные; мужчина плотный, с бычьей шеей, стильно подстриженный, но с вялыми манерами; она – худая, лимонного цвета, визгливая, но почти хорошенькая.

ОНА. Козел. Что значит – зажала? Ничего я не зажала. Козел.

ОН. Заткнись. Я тебя видел. Я считал. Три мужика. Шестьдесят долларов. Ты должна мне тридцать.

ОНА. Чтоб тебе сдохнуть, ниггер. Так бы и отрезала тебе ухо бритвой. Печень бы тебе вырезать и кошкам скормить. Глаза тебе скипидаром выжечь. Слышишь, ниггер? Только скажи еще раз, что вру.

ОН (умасливает). Золотко…

ОНА. Золотко. Я тебе позолочу.

ОН. Мисс Миртл. Что я видел, то я видел.

ОНА (медленно, со змеиной растяжкой). Урод. Черный выродок. У тебя и матери не было. Из собачьей жопы родился.

(Дает ему оплеуху. Сильную. Поворачивается и уходит с высоко поднятой головой. Он не идет за ней – стоит и трет щеку.)

Я гляжу на весеннюю беготню детей с шариками, вижу, как они жадно окружают ручную тележку торговца с лакомством под названием «Сладкий роток» – струганый лед, политый радужно-яркими сиропами. Вдруг вспоминаю, что сам проголодался и хочу пить. Подумываю, не пойти ли на Французский рынок, поесть румяных пончиков, выпить вкусного горького кофе с цикорием, который умеют варить только в Новом Орлеане. Это самое лучшее из меню «У Антуана» – ресторан, кстати, паршивый. Как и большинство здешних знаменитых едален. У Галлатуара неплохо, но всегда битком; столы там не бронируют, надо долго стоять в очереди, а оно того не стоит, по крайней мере на мой вкус. И только я решился пойти на рынок, как меня отвлекают.

Если я что ненавижу – это когда люди подкрадываются сзади и говорят…

ГОЛОС (хрипловато-пропитой и мужественный, хотя женский). Угадай с двух раз. (Молчание.) Ну, Жокей. Ты же знаешь, это я. (Молчание; потом убирает ладони с моих глаз и, с некоторым раздражением.) Жокей, ты что же, не понял, что это я? Джунбаг?

Т. К. Не может быть! Большая Джунбаг Джонсон! Comment ca va?[161]

ДЖУНБАГ ДЖОНСОН (с веселым смехом): Сова, сова. К чему подробности? Встань, малыш. Обними старуху Джунбаг. Ох и тощий же. Как в те года, когда мы познакомились. Сколько ты весишь, Жокей?

Т. К. Пятьдесят шесть. Пятьдесят шесть с половиной.

(Обнять ее трудновато – она весит вдвое больше. Мы знакомы уже сорок лет – с той поры, когда я жил в унылой квартире на Ройал-стрит и частенько заглядывал в ее заведение – шумный портовый бар, где она хозяйничает по сей день. Будь у нее розовые глаза, она сошла бы за альбиноса – кожа у нее белая, как лилия, и такого же цвета курчавые редкие волосы. [Как-то она сказала мне, что поседела за одну ночь, когда ей не было шестнадцати. Я переспросил: «За одну ночь?» — «Да, из-за американских горок и балды Эда Дженкинса. Одно за другим подряд. Как-то вечером мы прокатились на американских горках у озера и сели в последнюю тележку. Она отцепилась, взбесилась, мы чуть не слетели к черту с рельсов, а наутро у меня появилась седина. А через неделю случилось это дело со знакомым парнем, Эдом Дженкинсом. Подруга мне сказала, со слов брата, что такой большой балды, как у Эда, свет не видывал. Эд был симпатичный парень, но тощенький и ростом не намного выше тебя, – я не поверила. И вот как-то говорю ему в шутку: „Эд Дженкинс, я слышала, у тебя огромная балда“. – „Ага, – он говорит, – я тебе покажу“. И показал; я вскрикнула, и он говорит: „А теперь я ее в тебя засуну“. Я ему: „Нет, не смей!“ – она была здоровенная, как детская ручка с яблоком. Боже милостивый! Но он засунул. После жуткой борьбы. А я была девушкой. Ну, вроде того. Почти что. Так что можешь себе представить. И очень скоро я стала седая, как ведьма».]

Дж. Дж. одевается как портовый грузчик: комбинезон, мужские синие рубашки с закатанными рукавами, рабочие ботинки и никакой косметики, чтобы подцветить бледность. При этом, при всей своей приземленности, она женственна и полна достоинства. И душится дорогими парижскими духами, которые покупает в «Maison Blanche» на Канал-стрит. И у нее роскошная златозубая улыбка – как радостный солнечный проблеск после холодного дождя. Вам бы она, наверное, понравилась, как и большинству людей. Не нравится она конкурентам, владельцам других прибрежных баров, потому что у нее популярное заведение, пусть и малоизвестное за пределами портового района. У нее три помещения: собственно бар с колоссальной цинковой стойкой, бильярдная комната с тремя столами и выгородка с музыкальным автоматом – для танцев. Открыто круглые сутки и полно народу, что на рассвете, что в сумерки. Ходят туда, конечно, матросы и докеры, ходят фермеры, привезшие свой товар из соседних округов на Французский рынок, и пожарные, и полицейские, и шулера с холодными глазами, и шлюхи с еще более холодными, а перед восходом солнца в бар стекаются разнообразные артисты из туристских ночных клубов. Топлес-танцовщицы, стриптизерши, трансвеститы, поблядушки, официанты, бармены, охрипшие швейцары-зазывалы, всю ночь заманивавшие лохов и вахлаков в шалманы Vieux carré[162].

Что до «Жокея», то этим прозвищем я обязан Джинджеру Бреннану. Сорок с лишним лет назад Джинджер работал за стойкой в ночном кафе-пончиковой на Французском рынке – теперь этого кафе нет, а самого Джинджера давно убило молнией, когда он удил с пристани на озере Понтчартрейн. Короче говоря, я услышал, как другой посетитель спрашивает у Джинджера, кто этот «шкет» там, в углу, и Джинджер, патологический враль, упокой, Господи, его душу, объясняет ему, что я профессиональный жокей: «Он классный наездник». Звучало правдоподобно – я был мал ростом, легковес и вполне мог изображать жокея. И надо сказать, приохотился к этой фантазии: мне понравилось, что люди принимают меня за тертого ипподромного жучка. Я стал читать «Рейсинг форм» и овладел жаргоном. Пошла молва, и не успел я глазом моргнуть, как все стали звать меня Жокеем и спрашивать совета насчет ставок.)

ДЖУНБАГ ДЖОНСОН. Я сама похудела. Килограммов на двадцать. Как вышла замуж, стала худеть. Большинству баб стоит только надеть кольцо, и начинают пухнуть. А я, когда подцепила Джима, была такая счастливая, что перестала грабить холодильник. От тоски – вот от чего жиреешь.

Т. К. Джунбаг Джонсон замужем? Никто мне об этом не написал. Я думал, ты закоренелая холостячка.

ДЖУНБАГ ДЖОНСОН. Может девушка передумать? Когда я пережила этот случай с Эдом Дженкинсом, выбросила это страшилище из башки, я стала неравнодушна к мужчинам. Конечно, на это ушли годы.

Т. К. Джим? Так его зовут?

ДЖУНБАГ ДЖОНСОН. Джим О’Рейлли. Но не ирландец. Он из Плакмина, у него в родне большинство каджуны[163]. Не знаю даже, настоящая ли у него фамилия. Я многого о нем не знаю. Он, как бы тебе сказать, – тихий.

Т. К. Но мужчина ничего себе. Раз тебя зацепил.

ДЖУНБАГ ДЖОНСОН (вращая глазами). Малыш, к чему подробности?

Т. К. (со смехом). Это одна из тех черт, которые мне больше всего в тебе запомнились. О чем бы с тобой ни заговорили, хоть о погоде или еще о чем, ты всегда говорила: «Родной мой, к чему подробности?»

ДЖУНБАГ ДЖОНСОН. А что? Ответ всегда подходящий, правда?

(Надо бы упомянуть еще об одном: у нее бруклинский выговор. Кажется, странно, а на самом деле – нет. Половина народа в Новом Орлеане говорит совсем не по-южному – закроешь глаза и, кажется, слушаешь таксиста из Бенсонхерста[164]. Явление это объясняют тем, что в городе распространилась манера речи, присущая жителям «Ирландского канала» – района, преимущественно населенного потомками иммигрантов с Изумрудного острова.)

Т. К. И давно ты миссис О’Рейлли?

ДЖУНБАГ ДЖОНСОН. В июле будет три года. По правде говоря, у меня не было выбора. Я сильно растерялась. Он намного моложе меня – может, лет на двадцать. И собой хорош, боже мой. Смерть девицам. Но по мне с ума сходил, ходил по пятам, каждую минуту умолял окрутиться, говорил, что бросится с набережной, если не соглашусь. И каждый день подарок. Один раз жемчужные серьги. Из натурального жемчуга. Я их куснула, они не треснули. И целый выводок котят. Он не знал, что от кошек я чихаю и глаза воспаляются. Все меня предупреждали, что он польстился только на мои деньги. Иначе зачем такому красавчику старая карга, как я? Но, похоже, напрасно они опасались: у него очень хорошая работа в пароходной компании «Стрекфас». Говорили, что он на мели и у него проблемы с Редом Тибо, с Амброзом Баттерфилдом и другими игроками. Я его спросила, он сказал – вранье. Хотя могло быть и правдой, я много чего о нем не знала, да и теперь не знаю. Одно знаю – он ни цента ни разу у меня не попросил. Я была в растерянности. И пошла к Огюстине Жене. Помнишь мадам Жене? С духами разговаривала? Я услышала, что она при смерти, и сразу кинулась к ней. И вправду, она отходила. Сто лет, ни днем меньше, слепая, как крот, и шепчет еле слышно. Но сказала мне: выходи за этого человека, он хороший человек, с ним ты будешь счастлива – выходи за него, обещай, что выйдешь. Я и пообещала. Вот почему у меня не было выбора. Не могла я нарушить обещание, если дала его даме на смертном одре. И так я рада, что не нарушила. Счастлива. Я счастливая женщина. Хоть и чихаю из-за кошек. А ты, Жокей? Как тебе живется?

Т. К. По-всякому.

ДЖУНБАГ ДЖОНСОН. Когда ты последний раз был на Марди-Гра?[165]

Т. К. (отвечаю неохотно – не хочется будить воспоминания о Марди-Гра. Меня этот праздник никогда не радовал: улицы кишат пьяными буйными людьми в саванах и жутких масках; в детстве после этих свалок мне каждый раз снились кошмары). С детства не был. Я всегда терялся в толпе. Последний раз, когда потерялся, меня отвели в полицию. Проплакал там всю ночь, пока меня мать разыскивала.

ДЖУНБАГ ДЖОНСОН. Проклятая полиция! Знаешь, в этом году отменили парад, потому что полиция бастовала. Представляешь, забастовать в такое время? Городу это обошлось в миллионы. Шантаж – вот как это называется. У меня хорошие друзья в полиции, хорошие клиенты. Но все они жулье, вся шайка. Никогда не уважала наших законников. А уж после того, что они вытворяли с мистером Шоу, я вообще их знать не хочу. Их так называемый окружной прокурор Джим Гаррисон. Жалкий негодяй. Надеюсь, дьявол поджаривает его на вертеле. Да как же иначе? Жаль только, мистер Шоу этого не увидит. С небес – а я знаю, что он там, – мистеру Шоу не видно, как он жарится в аду.

(Дж. Дж. говорит о Клее Шоу, вежливом, интеллигентном архитекторе, чьими стараниями прекрасно отреставрировано многое в Новом Орлеане. Воинственный, свихнувшийся на рекламе прокурор Джеймс Гаррисон обвинил Шоу в том, что он был центральной фигурой в заговоре против президента Кеннеди. Шоу дважды представал перед судом по этому вымышленному обвинению. Оба раза был полностью оправдан, но за время процесса почти разорился, потерял здоровье и несколько лет назад умер.)

Т. К. После второго суда Клей написал мне: «Я всегда считал, что страдаю легкой паранойей, но, пережив это, убедился, что никогда параноиком не был и никогда уже не буду».

ДЖУНБАГ ДЖОНСОН. Что такое паранойя?

Т. К. Ну… Да вздор. Паранойя – ничто. Пока не относишься к ней всерьез.

ДЖУНБАГ ДЖОНСОН. Жалко мне мистера Шоу. Пока тянулись его неприятности, был верный способ определить, кто у нас в городе джентльмен, а кто – нет. Порядочный человек при встрече с ним дотрагивался до шляпы, а прохвост в упор его не видел. (Со смешком.) Мистер Шоу был такой забавник. Если придет ко мне в бар, обязательно рассмешит. Ты слышал его анекдот про Джесси Джеймса? Как-то раз Джесси Джеймс грабил поезд на Западе. Врывается со своей бандой в вагон и кричит: «Руки вверх! Будем грабить всех женщин и насиловать всех мужчин». Один пассажир спрашивает: «Вы не перепутали, сэр? Вы хотели сказать – грабить мужчин и насиловать женщин?» А там сидит маленький симпатичный педик и говорит: «Не лезь не в свое дело! Мистер Джеймс сам знает, как грабить поезд».

(Два… три… четыре… – бьет колокол на соборе Святого Людовика… – пять… шесть… Звон торжествен: словно позолоченный баритон повествует о происшествиях древности, звон важно наплывает на парк вместе с сумерками; с музыкой его сливается смешливая болтовня, жизнерадостные прощальные крики детей с шариками и клейкими от сластей ртами, и одинокий, скорбный, далекий гудок парохода, и звон колокольчиков на тележке торговца сладким льдом. Джунбаг Джонсон картинно сверяется со своим большим уродливым «ролексом».)

ДЖУНБАГ ДЖОНСОН. Господи спаси. Мне уже на полпути к дому надо быть. Джиму ровно в семь подать ужин, он ничьей стряпни, кроме моей, не признает. Хотя стряпуха из меня – как свисток из куриной гузки. Умею только пиво наливать. Ой, черт, вылетело из головы: мне сегодня ночь работать в баре. Теперь я обычно работаю днем, а остальное время – Ирма. Но у нее один мальчик заболел, и она хочет остаться дома. Я забыла тебе сказать: у меня теперь компаньонка, молодая вдова, веселая, но работящая. У них была птицеферма. Муж вдруг умер и оставил ее с пятью мальчишками, двое – близнецы, а самой еще тридцати нет. Кое-как перебивалась там одна, растила кур, сворачивала им шеи и возила сюда на рынок в грузовике. Всё – сама. А сама-то – пигалица. Но фигурка завлекательная, и волосы соломенные, натуральные, курчавые, как у меня. Могла бы поехать в Атлантик-Сити и выиграть конкурс красоты, если бы не была косая. Она такая косая, что даже не поймешь, на кого и куда смотрит. Стала заходить ко мне в бар с другими фермершами-шоферками. Поначалу я решила, что тоже лесбиянка, как большинство этих шоферок. Но ошиблась. К мужчинам неравнодушна, и они ее обожают, косая, не косая. По правде сказать, мой тоже на нее поглядывает – я его этим дразню, а он та-ак бесится. Но если хочешь знать, сдается мне, что у нее тоже звоночек звенит, когда он рядом. Тут не ошибешься, на кого она смотрит. Ну, мне не вечно жить, – а умру, захотят сойтись, я не против. Я своего счастья отведала. И знаю, Ирма будет заботиться о Джиме. Она чудная девочка. Потому я и уговорила ее работать со мной. Слушай, Жокей, я очень рада, что мы встретились. Заходи попозже. Нам ведь есть что обсудить. А сейчас пора старухе восвояси.

Шесть… шесть… шесть – голос колокола мешкает в зеленеющем воздухе, дрожа, оседает в сон истории.

Некоторые города, как завернутые коробки под рождественской елкой, хранят в себе неожиданные дары, нечаянные радости. Некоторые – навсегда останутся завернутыми коробочками, хранилищами загадок, которых не разгадать и даже не увидеть праздному туристу, да если на то пошло, и самому любознательному, пытливому путешественнику. Чтобы узнать эти города – развернуть их обертку, – надо в них родиться. Такова Венеция. После октября, когда адриатический ветер выметет последнего американца и даже последнего немца, унесет их прочь и вслед им сдует их багаж, является другая Венеция, лига венецийских élégants: хрупкие герцоги в расшитых жилетах, сухопарые графини, опирающиеся на руку бледного долговязого племянника, – создания из Джеймса, романтики Д’Аннунцио, которым в голову не придет покинуть розовато-серую сень своих палаццо летним днем, когда всюду кишат иностранцы, – они выходят кормить голубей, прогуливаются под аркадами площади Сан-Марко, пьют чай у «Даньели» («Гритти» закрылся до весны) и, самое удивительное, потягивают мартини и жуют сэндвичи с жареным сыром в «Американском баре Гарри», еще недавно водопое трансальпийских и заморских горластых орд.

Фес – еще один загадочный город, ведущий двойную жизнь, и Бостон – еще один: мы все понимаем, что за лощеными фасадами и фиолетовыми стеклами эркеров на Луисберг-сквер совершаются интригующие племенные ритуалы, но за исключением того, что соизволили разгласить избранные бостонские литераторы, ничего не знаем об этих вековечных ритуалах и не узнаем никогда. И все же из всех потаенных городов Новый Орлеан, мне кажется, самый потаенный. Господство крутых стен, непроницаемой листвы, высоких запертых ворот, оконных ставен, растительных туннелей в заросшие сады, где мимозы соперничают цветом с камелиями, по пальмовым листам пробежка ящериц, стреляющих раздвоенными языками, – все это не случайный декор, но архитектура, нарочно созданная для того, чтобы закамуфлировать, скрыть под маской, как на карнавале Марди-Гра, кто родился жить среди этих зданий-убежищ: два кузена, у которых еще сотня кузенов, опутавших город сложно переплетенной сетью родственных уз, шепчутся, сидя под инжиром возле фонтанчика, нежно льющего прохладу в их потаенный сад.

Играет рояль. Я не могу понять где: сильные пальцы шагают по клавишам – бас-аккорд, бас-аккорд – и голос: «Я хочу, хочу…» Поет негр, хорошо поет: «Хочу большую толстую мамульку, чтоб у нее дрожали телеса, да!»

Шаги. Стук высоких каблуков приближается и замирает около меня. Это она – светло-желтая, почти хорошенькая, которая давеча лаялась со своим «менеджером». Она улыбается и подмигивает мне, сперва одним глазом, потом другим, и голос у нее уже не злой. На слух он – как банан на вкус.

ОНА. Что поделываешь?

Т. К. Отдыхаю.

ОНА. Как у тебя со временем?

Т. К. Дай сообразить. По-моему, часов шесть, начало седьмого.

ОНА. Нет. Свободное время есть? У меня тут рядом квартира.

Т. К. Не думаю. Не сегодня.

ОНА. Ты симпатичный.

Т. К. У каждого есть право на собственное мнение.

ОНА. Я с тобой не заигрываю. Правду говорю. Ты симпатичный.

Т. К. Ну, спасибо.

ОНА. Смотрю, ты скучаешь. Пойдем. Хорошо проведешь время. Развлечемся.

Т. К. Не думаю.

ОНА. В чем дело? Я тебе не нравлюсь?

Т. К. Нет, ты мне нравишься.

ОНА. Так почему нет? Скажи мне причину.

Т. К. Причин много.

ОНА. Ладно. Скажи одну, одну хотя бы.

Т. К. Ах, детка, к чему подробности?

Здравствуй, незнакомец

(1979)

Время: декабрь 1977 года.

Место: нью-йоркский ресторан «Времена года».

Человек, пригласивший меня на ланч, Джордж Клакстон, предложил встретиться в полдень и не объяснил, почему назначает такой ранний час. Вскоре, однако, я понял причину: за тот год с лишним, что мы не виделись, Джордж Клакстон, мужчина более или менее воздержанный, превратился в горького пьяницу. Едва мы уселись, как он заказал двойную порцию «Дикой индейки» («Чистого, пожалуйста, без льда»), а через пятнадцать минут попросил повторить.

Я был удивлен – и не только размерами его жажды. Он прибавил килограммов пятнадцать, пуговицы его жилета в полоску держались в петлях из последних сил, а былой румянец, приобретенный благодаря теннису или регулярным пробежкам, сменился нехорошей бледностью, как будто он только что вышел из тюрьмы. Кроме того, он щеголял в темных очках, и я подумал: какая театральность! Вообразить, чтобы славный простец Джордж Клакстон, надежно окопавшийся на Уолл-стрит, живущий в Гринвиче, или Уэстпорте, или где-то там еще с женой Гертрудой, или Алисой, или как ее там, с тремя, четырьмя или пятью детьми, – вообразить, чтобы этот Джордж глотал одну за одной двойные «индейки» и носил темные очки!

Я с трудом удержался от того, чтобы спросить напрямик: «Слушай, какая чертовщина с тобой приключилась?» И спросил: «Как ты, Джордж?»

ДЖОРДЖ. Прекрасно. Прекрасно. Рождество. Черт. Просто не поспеваю за ним. Не жди от меня открытки. В этом году вообще не посылаю.

Т. К. Правда? У тебя это было вроде обычая – открытки. Семейные сценки, с собаками. А как семья?

ДЖОРДЖ. Растет. Старшая дочь родила второго. Девочку.

Т. К. Поздравляю.

ДЖОРДЖ. Мы хотели мальчика. Если бы родился мальчик, его назвали бы как меня.

Т. К. (думая: «Зачем я здесь? Зачем обедаю с этим занудой? Мне с ним скучно. Всегда было скучно»). А Алиса? Алиса как?

ДЖОРДЖ. Алиса?

Т. К. Я хотел сказать – Гертруда.

ДЖОРДЖ (нахмурясь, ворчливо). Рисует. Ты знаешь, у нас дом на проливе Лонг-Айленд. Свой пляжик. Она весь день сидит взаперти у себя в комнате и пишет красками вид из окна. Лодки.

Т. К. Мило.

ДЖОРДЖ. Не уверен. Она закончила колледж Софии Смит. Гуманитарное отделение. Немного рисовала до того, как мы поженились. Потом забросила. Как будто бы. А теперь все время рисует. Все время. Запершись у себя. Официант, пришлите метрдотеля с меню. А мне еще один двойной. Без льда.

Т. К. Очень по-английски, а? Чистый виски без льда.

ДЖОРДЖ. Мне нерв удалили. От холодного зуб болит. Знаешь, от кого я получил рождественскую открытку? От Мики Маноло. Помнишь, богатый мальчик из Каракаса? В нашем классе.

(Я, конечно, не помнил Мики Маноло, но кивнул, изобразив «да, да». Я бы и Джорджа Клакстона не помнил, если бы он не отслеживал меня все эти сорок с лишним лет, с тех пор, как мы учились в одной на редкость безобразной частной школе. С этим честным, как доллар, спортивным малым из благополучной пенсильванской семьи у меня не было ничего общего, а союз наш образовался потому, что я писал за него сочинения, а он делал за меня уроки по алгебре и на экзаменах подбрасывал ответы. В результате на меня свалилась сорокалетняя «дружба» с обязательным ланчем раз в год или в два.)

Т. К. В этом ресторане очень редко видишь женщин.

ДЖОРДЖ. Этим он мне и нравится. Не слышишь бабьей болтовни. Здесь приятный мужской дух. Знаешь, я вряд ли буду есть. Жевать больно.

Т. К. Яйца пашот?

ДЖОРДЖ. Я хочу тебе кое-что рассказать. Может, ты мне что-то посоветуешь.

Т. К. Люди, следовавшие моим советам, обычно об этом жалели. Впрочем…

ДЖОРДЖ. Это началось в июне. Джеффри как раз закончил колледж – это мой младший сын. Была суббота, мы с ним на нашем пляжике красили лодку. Джеф пошел в дом за пивом и бутербродами, и, пока его не было, я вдруг разделся и полез купаться. Вода была еще холодная. До июля в проливе по-настоящему купаться невозможно. Но мне захотелось.

Заплыл довольно далеко, лежу на спине и смотрю на дом. Дом у нас прекрасный: гараж на шесть машин, бассейн, корты – жаль, что нам так и не удалось тебя заманить. В общем, лежу на спине, доволен жизнью и вдруг замечаю в воде бутылку.

Обыкновенная стеклянная бутылка из-под газировки. Кто-то заткнул ее пробкой и запечатал липкой лентой. Но я увидел, что внутри – бумажка, записка. Мне стало смешно. Я занимался этим в детстве – бросал в воду бутылки с записками: «Помогите! Человек пропал в море!»

Я поймал бутылку и поплыл к берегу. Интересно, что там внутри. Это была записка месячной давности, написана девочкой в Ларчмонте. Читаю: «Здравствуй, незнакомец! Меня зовут Линда Райли, мне двенадцать лет. Если ты найдешь это письмо, пожалуйста, напиши мне, где и когда ты его нашел. Если напишешь, я пришлю тебе коробку домашних ирисок».

Штука в том, что когда Джеф вернулся с бутербродами, я ему про бутылку не сказал. Не знаю почему, но не сказал. Теперь жалею. Тогда, может, ничего бы и не случилось. Это был мой маленький секрет, которым мне не хотелось делиться. Шутка.

Т. К. Ты уверен, что не хочешь есть? Я возьму только омлет.

ДЖОРДЖ. Ладно, омлет, совсем мягкий.

Т. К. И ты написал этой юной даме, мисс Райли?

ДЖОРДЖ (нерешительно). Да. Да, написал.

Т. К. Что ты написал?

ДЖОРДЖ. В понедельник, когда пришел на работу и полез в портфель, нашел там записку. Говорю «нашел», потому что не помнил, как положил ее туда. И у меня возникла смутная мысль, что хорошо бы послать ей открытку – ну, просто жест вежливости. В тот день у меня был ланч с клиентом, большим любителем мартини. Я за ланчем никогда не пил – да и в другое время не увлекался. А тут выпил два мартини, и, когда вернулся в контору, голова у меня малость кружилась. Вот я сел и написал этой девочке длинное письмо; не надиктовал, а написал от руки, рассказал ей, где я живу и как нашел ее письмо, пожелал ей успехов и написал какую-то глупость насчет того, что, хотя мы и не знакомы, я шлю ей самые теплые дружеские пожелания.

Т. К. Двухкоктейльное послание. Но что плохого-то?

ДЖОРДЖ. «Серебряные пули». Это у мартини такое прозвище. «Серебряные пули».

Т. К. А как же омлет? Неужели даже не притронешься?

ДЖОРДЖ. Дьявол! Болят, проклятые.

Т. К. Он вполне хороший. Для ресторанного омлета.

ДЖОРДЖ. Примерно через неделю прибыла большая коробка мягких ирисок. Ко мне в контору. Шоколадные ириски с орехами-пекан. Я пустил ее по кругу, сказал, что сварила дочь. Кто-то из моих ребят говорит: «Как же! Побожиться могу, у нашего Джорджа тайная подружка!»

Т. К. И письмо с ирисками прислала?

ДЖОРДЖ. Нет. Но я написал благодарственную записку. Совсем короткую. Дашь сигарету?

Т. К. Давным-давно бросил.

ДЖОРДЖ. А я только начал. Правда, сам не покупаю. Стреляю иногда. Официант, не принесете пачку сигарет? Все равно какие, только не ментоловые. И еще одну «индюшку», ладно?

Т. К. Я выпью кофе.

ДЖОРДЖ. В ответ на записку получаю письмо. Длинное письмо. Оно меня взбудоражило. Она вложила свою фотокарточку, цветной «поляроид». В купальнике, стоит на берегу. Может, ей и двенадцать лет, но выглядела на шестнадцать. Красивая девочка с черными кудрями и ярко-синими глазами.

Т. К. Тона Гумберта Гумберта[166].

ДЖОРДЖ. Кого?

Т. К. Да так. Персонаж из романа.

ДЖОРДЖ. Я не читаю романов. Терпеть не могу читать.

Т. К. Знаю. В конце концов, кто за тебя писал сочинения? Так что тебе написала мисс Линда Райли?

ДЖОРДЖ (помолчав секунд пять). Это было грустное письмо. Трогательное. Писала, что живет в Ларчмонте не очень давно, что у нее нет друзей, что побросала в воду десятки бутылок, но нашел одну и ответил только я. Писала, что она из Висконсина, отец ее умер, у нового мужа матери трое своих дочерей, и все они ее не любят. Письмо было на десяти страницах, без ошибок. Много умных замечаний. Но тон был несчастный. И, по ее словам, она надеется, что я ей еще напишу и, может быть, сумею приехать в Ларчмонт, и мы где-нибудь встретимся. Тебе не надоело слушать? Если надоело…

Т. К. Нет. Продолжай, пожалуйста.

ДЖОРДЖ. Я сохранил карточку. Положил ее в бумажник. Вместе с фотографиями моих ребят. Понимаешь, из-за письма я стал думать о ней как о своем ребенке. Не мог забыть это письмо. И в тот вечер, когда ехал на поезде домой, я сделал то, чего почти никогда не делаю. Я пошел в салон-вагон, заказал две хорошие порции виски и стал перечитывать письмо, еще и еще. Заучил его, наверное, наизусть. А дома сказал жене, что у меня неотложная работа. Закрылся у себя и начал писать письмо Линде. Писал до полуночи.

Т. К. И все это время пил?

ДЖОРДЖ (с удивлением). А что?

Т. К. Это могло повлиять на содержание.

ДЖОРДЖ. Да, пил, и письмо получилось, думаю, довольно эмоциональное. Но я, правда, огорчался за девочку. Очень хотелось ей помочь. Написал ей о неприятностях, которые были у моих детей. О прыщах у Гарриет и о том, что у нее никогда не было мальчика. Пока ей не сделали пилинг. И о том, как мне самому несладко приходилось в детстве.

Т. К. Да? Я думал, у тебя была идеальная жизнь идеального американского юноши.

ДЖОРДЖ. Я показывал людям то, что хотел им показывать. Внутри было немного по-другому.

Т. К. Меня ты обманул.

ДЖОРДЖ. Около полуночи в дверь постучалась жена. Спрашивала, не случилось ли чего. Я велел ей идти спать – мне надо закончить срочное деловое письмо, а когда закончу, сразу отвезу его на почту. Она спросила, не потерпит ли оно до утра – уже первый час. Я вышел из себя. За тридцать лет брака могу по пальцам перечесть случаи, когда я ругался с ней. Гертруда чудесная женщина, чудесная. Я люблю ее всей душой. Люблю, черт возьми! А тут на нее закричал: нет, оно не может ждать. Его надо отправить сегодня. Это очень важно.

(Официант принес Джорджу пачку сигарет, уже распечатанную, и сам поднес ему огонь, что было очень кстати: пальцы у Джорджа тряслись, и вряд ли он смог бы без ущерба для себя зажечь спичку.)

Черт возьми, это в самом деле было важно. Я чувствовал, что если не отправлю письмо той же ночью, то уже никогда не отправлю. Может быть, на трезвую голову я решу, что оно слишком чувствительное или еще какое-то. А тут эта несчастная девочка, которая открыла мне душу: каково ей будет, если она не получит от меня ни слова в ответ? Нет. Я сел в машину, приехал к почте и, как только бросил письмо, сунул в ящик, почувствовал такую усталость, что просто не смог ехать домой. Уснул в машине. Когда проснулся, уже рассвело, но жена еще спала и не слышала, как я вошел.

Я едва успевал на поезд; времени оставалось – только побриться и переодеться. Пока я брился, в ванную вошла Гертруда. Она улыбалась, она не вспоминала мою вчерашнюю вспышку. Но в руках у нее был мой бумажник. Она говорит: «Джордж, я хочу увеличить выпускную фотографию Джефа для твоей матери» – и с этими словами начинает перебирать карточки в бумажнике. А я и не думал ничего, пока она вдруг не сказала: «Кто эта девочка?»

Т. К. А это – юная дама из Ларчмонта?

ДЖОРДЖ. Тут бы мне и объяснить, в чем дело. А я… Словом, я сказал, что это дочь одного моего знакомого по электричке. Сказал, что он показывал ее в поезде другим спутникам и забыл на стойке. Вот я и положил ее в бумажник, чтобы отдать ему, когда увидимся.

Garçon, un autre de Wild Turkey, s’il vous plaît[167].

Т. К. (официанту). Только на этот раз одинарную.

ДЖОРДЖ (неприятно любезным тоном). Ты хочешь сказать, что я выпил лишнего?

Т. К. Если возвращаешься на работу, – да.

ДЖОРДЖ. Но я не возвращаюсь на работу. Я не был там с начала ноября. Считается, что у меня нервное расстройство. Переутомление. Считается, что я мирно отдыхаю в домашней обстановке и за мной нежно ухаживает преданная жена. Которая заперлась у себя в комнате и пишет картины с лодками. Лодку. Снова и снова все ту же проклятую лодку.

Т. К. Джордж, мне надо в туалет.

ДЖОРДЖ. Ты не сбегáешь от меня? Не сбегаешь от старого школьного друга, который подбрасывал тебе ответы по алгебре?

Т. К. Все равно я провалился! Буду через две минуты.

(Мне не нужно было в туалет; мне нужно было собраться с мыслями. У меня не хватало характера, чтобы удрать и схорониться где-нибудь в тихом кинотеатре, но и к столу возвращаться не хотелось до смерти. Я вымыл руки, причесался. Вошли двое и расположились перед писсуарами. Один сказал: «Этот там набрался. Сперва он даже показался знакомым». Другой ответил: «Не сказать, что незнакомый. Это Джордж Клакстон». – «Брось!» – «Мне ли не знать? Он был моим начальником». – «Господи! Да что с ним?» – «Разное рассказывают». Оба умолкли – должно быть, из уважения ко мне. Я вернулся в зал.)

ДЖОРДЖ. Так ты не сбежал?

(Он как будто немного обмяк и протрезвел. Без особых приключений сумел зажечь спичку и поднести к сигарете.) Готов дослушать остальное?

Т. К. (молча, ободряющий кивок).

ДЖОРДЖ. Жена ничего не сказала, засунула фото в бумажник, и всё. Я продолжал бриться, но два раза порезался. Давно уже не напивался и забыл, что такое похмелье. Пот, брюхо – чувство было такое, будто гадишь бритвами. Я сунул в портфель бутылку бурбона и, войдя в поезд, отправился прямиком в уборную. Там первым делом порвал фотографию и бросил в унитаз. Потом сел и откупорил бутылку. Поначалу меня чуть не вырвало. И жарко там было, как в пекле. Как в аду. Но понемногу стал успокаиваться и спросил себя: ладно, с чего я так распсиховался? Ведь я не сделал ничего плохого. Но, когда встал, увидел разорванный снимок, плававший в унитазе. Я спустил воду, клочки фотографии – ее лицо, руки, ноги – закружились в водовороте, и у меня закружилась голова: я почувствовал себя убийцей, словно взял нож и зарезал ее.

К тому времени, когда поезд остановился на вокзале, я понял, что не в состоянии совладать с работой, – пошел в Йельский клуб и снял комнату. Позвонил оттуда секретарше и сказал, что должен ехать в Вашингтон, вернусь только завтра. Потом позвонил жене, что возникло срочное дело и я заночую в клубе. Потом лег в постель и решил: просплю весь день – выпью стаканчик, чтобы расслабиться, прогнать мандраж, и усну. Но не смог, не смог, пока не уговорил всю бутылку. Зато уж и поспал! До следующего утра, наверное до десяти.

Т. К. Часов двадцать?

ДЖОРДЖ. Около того. Но когда проснулся, почувствовал себя вполне прилично. В «Йеле» отличный массажист, немец, руки сильные, как у гориллы. Кого угодно поднимет на ноги. Сходил в сауну, потом этот эсэсовский массаж – и под ледяной душ. Я остался в клубе, пообедал. Не пил, но нажрался, скажу тебе, как удав. Четыре ягнячьи отбивные, две печеные картофелины, пюре из шпината, кукурузный початок, литр молока, два пирога с черникой…

Т. К. Тебе не мешало бы сейчас поесть.

ДЖОРДЖ (рявкнув, с неожиданной грубостью). Заткнись!

Т. К. (Молчание).

ДЖОРДЖ. Извини. Понимаешь, я как бы с собой разговаривал. Как бы забыл, что ты здесь. А твой голос…

Т. К. Понимаю. В общем, ты сытно пообедал и чувствовал себя хорошо.

ДЖОРДЖ. Вот именно. Вот именно. Приговоренный сытно пообедал. Сигарету?

Т. К. Я не курю.

ДЖОРДЖ. Правильно делаешь. Не кури. Я много лет не курил.

Т. К. Давай я тебе зажгу.

ДЖОРДЖ. Благодарю, я вполне способен зажечь спичку без того, чтобы взорвать этот кабак.

Так на чем мы остановились? А, да, смертник направляется в свою контору, тихий и просветленный.

Была среда, вторая неделя июля, пекло. Я сидел один в кабинете, и вдруг звонит секретарша и говорит, что меня просит к телефону мисс Райли. Я не сразу сообразил и спрашиваю: кто? Что ей надо? Секретарша говорит: по личному вопросу. Тут до меня дошло. Я сказал: «Да-да, соедините».

Слышу: «Мистер Клакстон, это Линда Райли. Я получила ваше письмо. Такого милого письма я никогда не получала. Я чувствую, вы настоящий друг, поэтому и рискнула вам позвонить. Я надеялась, что вы сумеете мне помочь. Потому что у меня неприятность, и если вы не поможете, тогда не знаю, что мне делать». Нежный девичий голосок, но такой взволнованный, задыхающийся, что я попросил ее говорить помедленнее. «У меня мало времени, мистер Клакстон. Я звоню сверху, а мама в любую минуту может взять трубку внизу. Дело в том, что у меня собака. Джимми. Ему шесть лет, но он резвый, как не знаю кто. Он у меня с тех пор, когда я была маленькой, и, кроме него, у меня никого нет. Он настоящий джентльмен, не представляете, какой симпатичный. А мама собирается его усыпить. Я умру! Просто умру. Мистер Клакстон, пожалуйста, вы можете приехать в Ларчмонт? Я вас встречу у магазина „Сейфуэй“ вместе с Джимми, и вы сможете его забрать. Спрячете его где-нибудь, а потом мы придумаем, что делать. Больше не могу говорить. Мама идет по лестнице. Завтра позвоню, как только получится, и назначим день…»

Т. К. И что ты сказал?

ДЖОРДЖ. Ничего. Она положила трубку.

Т. К. Но что сказал бы?

ДЖОРДЖ. Ну, как только она положила трубку, я решил, что, когда перезвонит, я скажу «да». Да, помогу бедной девочке спасти собаку. Это не значит, что я взял бы ее домой. Можно было пристроить ее в питомник или еще куда-нибудь. И если бы всё сложилось иначе, так бы и сделал.

Т. К. Понятно. Она больше не позвонила.

ДЖОРДЖ. Официант, можно еще одну темненькую? И, пожалуйста, стакан «Перье». Нет, она позвонила. И разговор был короткий: «Мистер Клакстон, извините, я улизнула, звоню от соседей, тороплюсь. Вчера вечером мама нашла письма, те, что вы мне писали. Она ненормальная, и муж ее ненормальный. Они выдумали какие-то ужасные вещи, а утром она сразу увезла Джимми. Больше не могу говорить, может, позже позвоню».

Но больше никаких вестей от нее не было – то есть от нее самой. А через несколько часов мне позвонила жена; думаю, около трех. Она сказала: «Дорогой, приезжай сюда, как только сможешь». Голос у нее был неестественно спокойный, и я понял, что она страшно огорчена. И даже наполовину догадался, из-за чего. Но притворился удивленным, когда она сказала: «Здесь двое полицейских. Один из Ларчмонта, другой местный. Они хотят с тобой поговорить. О чем, не объясняют».

Я не стал связываться с поездом. Нанял лимузин. Знаешь, с баром внутри. Дорога недолгая, чуть больше часа, но я умудрился дернуть порядком «Серебряных пуль». Помогло не очень; я был сильно испуган.

Т. К. Почему, скажи на милость? Ты ничего не сделал. Выступил Добрым Человеком. Дружба по переписке.

ДЖОРДЖ. Если бы все так ладно. И опрятно. Короче, когда приехал домой, в гостиной сидели двое полицейских и смотрели телевизор. Жена угощала их кофе. Она хотела выйти из комнаты, но я сказал: нет, останься и послушай, не знаю, что уж там. Оба полицейских были очень молодые и смущались. Как-никак, я богатый человек, заметный член общества, хожу в церковь, отец пятерых детей. Их я не боялся. Гертруду.

Полицейский из Ларчмонта обрисовал ситуацию. От мистера Генри Уилсона и его жены к ним поступила жалоба: их двенадцатилетняя дочь Линда Райли получает письма «сомнительного характера» от пятидесятидвухлетнего мужчины, а именно от меня, и, если я не дам удовлетворительных объяснений, они намерены подать в суд.

Я рассмеялся. Я был благодушен, как Санта-Клаус. Рассказал им всё как было. О том, как нашел бутылку. Ответил ей только потому, что люблю шоколадные ириски. Они улыбались, извинялись, шаркали большими ногами и говорили: сами понимаете, у родителей в наши дни бывают самые нелепые идеи. Единственным, кто не воспринял всё это как дурацкую шутку, была Гертруда. Я еще продолжал давать объяснения и даже не заметил, как она вышла из комнаты.

Полицейские уехали. Я знал, где найду ее, – в комнате, в той, где она занимается живописью. На дворе стемнело, она сидела на стуле и смотрела в темноту. Сказала мне: «Этот снимок у тебя в бумажнике. Это она?» Я стал отпираться, и тогда она сказала: «Джордж, прошу тебя, не нужно лгать. Тебе больше не нужно будет лгать. Никогда».

Спать она легла в той комнате. И спит там с тех пор постоянно. Запирается там и пишет лодки. Лодку.

Т. К. Допустим, ты вел себя немного опрометчиво. Но почему такая непреклонность?

ДЖОРДЖ. Я тебе скажу почему. Это был у нас не первый визит полиции.

Семь лет назад вдруг поднялась сильная метель. Я ехал на своей машине и, хотя был недалеко от дому, несколько раз сбился с пути. Спрашивал у людей дорогу. В том числе один раз у ребенка, у девочки. Через несколько дней к нам явились полицейские. Меня не было дома, они говорили с Гертрудой. Сказали, что во время недавней метели человек, по описаниям похожий на меня и ехавший на «бьюике» с моим номером, вышел из машины и обнажился перед девочкой. Завел с ней непристойный разговор. Девочка, по ее словам, записала номер машины на снегу под деревом, и, когда метель кончилась, его еще можно было разобрать. Номер был, действительно, мой, но всё остальное – выдумка. Я убедил Гертруду и убедил полицейских, что девочка либо врет, либо ошиблась с номером.

Но теперь полиция приехала второй раз. По поводу другой девочки.

И теперь моя жена сидит у себя в комнате. Пишет. Потому что не верит мне. Она считает, что девочка, записавшая номер на снегу, говорила правду. Я не виноват. Бог свидетель, детьми клянусь – не виноват. Но жена запирается у себя и смотрит в окно. Она мне не верит. А ты?

(Джордж снял темные очки и протер салфеткой. Теперь я понял, почему он их носит. Не потому, что пожелтевшие белки были испещрены красными прожилками. А потому, что глаза его было похожи на раздробленные призмы. Я никогда не видел столь прочно внедрившейся боли, страдания – как будто нож промахнувшегося хирурга изуродовал его навеки. Это было невыносимо, и, когда он посмотрел на меня, я невольно отвел взгляд.) Ты мне веришь?

Т. К. (потянувшись через стол и сжав его руку так, словно от этого зависела жизнь). Конечно, Джордж. Конечно, я тебе верю.

Оторвался

(1979)

Время: ноябрь 1970 года.

Место: Международный аэропорт Лос-Анджелеса.

Я сижу в телефонной будке. Утро, начало двенадцатого, и я сижу здесь уже полчаса, делая вид, что звоню. Из будки мне виден выход 38 к самолету компании TWA, который в полдень отправится беспосадочным рейсом в Нью-Йорк. У меня куплен билет на вымышленное имя, но есть все основания сомневаться, что я смогу сесть в самолет. Во-первых, у выхода стоят два высоких мужчины в шляпах с заломленными полями, и обоих я знаю. Это детективы из полицейского управления Сан-Диего, и у них ордер на мой арест. Вот почему я прячусь в телефонной будке. Я попал в переплет.

А причиной тому был ряд бесед в камере смертников тюрьмы Сан-Квентин – с Робертом М., худеньким, хрупким, безобидного вида молодым человеком, приговоренным к казни за убийство трех человек – матери и сестры, которых он избил до смерти, и одного заключенного, задушенного им, пока он ожидал суда за первые два убийства. Роберт М. был умным психопатом; я довольно хорошо узнал его, и он откровенно рассказывал мне о своей жизни и преступлениях. Мы условились, что писать об этом или кому-нибудь пересказывать его историю я не буду. Я в это время собирал материал о людях, совершивших несколько убийств, и Роберт М. был очередным пополнением моих папок. Для меня на этом дело и закончилось.

Потом, за два месяца до моего заключения в душной телефонной будке лос-анджелесского аэропорта, мне позвонил детектив из полицейского управления Сан-Диего. Он позвонил мне в Палм-Спрингс, где у меня был дом. Говорил вежливо, приятным голосом: он знает о том, что я много раз беседовал с осужденными убийцами, и хотел бы задать мне несколько вопросов. Я пригласил его приехать в Спрингс на следующий день и вместе со мной отобедать.

Джентльмен приехал не один, а еще с тремя детективами из Сан-Диего. И хотя Сан-Диего расположен глубоко в пустыне, на меня вдруг пахнуло болотом. Тем не менее я сделал вид, что нисколько не удивлен появлением четырех гостей вместо одного. Но мое гостеприимство их не интересовало, они даже обедать отказались. Единственное, чего они хотели, – поговорить о Роберте М. Насколько хорошо я его знаю? Признавался ли он мне в каких-либо убийствах? Есть ли у меня записи наших бесед? Я выслушивал их вопросы, а от ответов уклонялся и в конце концов сам задал вопрос: почему они так интересуются моим знакомством с Робертом М.?

Причина была такая: из-за некоторых юридических формальностей федеральный суд отменил приговор Роберту М. и приказал штату Калифорния провести новый процесс. Процесс был назначен на конец ноября – другими словами, он должен был начаться примерно через два месяца. Сообщив эти факты, один из детективов вручил мне тоненький, но чрезвычайно официальный с виду документ. Это была повестка с требованием явиться в суд, вероятно в качестве свидетеля обвинения. Так они надули меня, и я был зол, как черт, однако улыбнулся и кивнул, и они улыбнулись и стали говорить, какой я молодец и как они благодарны мне за то, что мои показания помогут отправить Роберта М. прямехонько в газовую камеру. Сумасшедший убийца! Они посмеялись и попрощались: «Увидимся в суде».

Я не собирался являться в суд, хотя знал, каковы будут последствия: меня арестуют за неуважение к суду, оштрафуют и посадят в тюрьму. Я был невысокого мнения о Роберте М. и не имел ни малейшего желания его защищать; я знал, что он совершил три убийства, в которых его обвиняют, и что он опасный психопат, которого ни в коем случае нельзя выпускать на свободу. Но я также знал, что у штата больше чем достаточно надежных улик, чтобы заново приговорить его без моих показаний. А самое главное – Роберт М. доверился мне после моего клятвенного обещания, что я не воспользуюсь этим и не разглашу того, что он мне рассказал. Предать его в таких обстоятельствах было бы низостью и доказало бы Роберту М. и многим подобным ему, которых я расспрашивал, что они доверились полицейскому информатору, проще говоря, стукачу.

Я посоветовался с несколькими адвокатами. Все сказали одно и то же: явиться в суд или ждать самого худшего. Все сочувствовали моему затруднению, но никакого решения не видели – разве только уехать из Калифорнии. Неуважение к суду – преступление, не влекущее за собой выдачу преступника штату; поэтому, если я уеду из Калифорнии, власти никак не смогут меня наказать. Да, только одна малость: я никогда не смогу вернуться в Калифорнию. Я не считал это таким уж большим лишением, хотя из-за разных проблем с имуществом и профессиональных обязательств столь поспешный отъезд представлялся затруднительным.

Я не следил за временем и просидел в Палм-Спрингс до того дня, когда начался процесс. Утром моя домоправительница и преданный друг Миртл Беннет вбежала в дом с криком: «Торопитесь! Уже по радио передали. Там ордер на ваш арест. Они придут с минуты на минуту».

На самом деле двадцать минут прошло, прежде чем явилась полиция Сан-Диего – большими силами, с наручниками наготове (явный перебор, но, можете поверить, калифорнийская полиция – учреждение, с которым шутки плохи). И хотя они разорили сад и обшарили дом с носа до кормы, найти им удалось только мою машину в гараже да миссис Беннет в гостиной. Она им сказала, что я уехал вчера в Нью-Йорк. Они не поверили, но миссис Беннет была известным и важным человеком в Палм-Спрингс – черная женщина, вот уже сорок лет пользовавшаяся здесь большим авторитетом, – и они не стали расспрашивать ее дальше. Они просто объявили меня в розыск.

А где был я? Я ехал по шоссе в старом, порохового цвета «шевроле» миссис Беннет – в автомобиле, который не мог делать 80 километров в час уже в тот день, когда она его купила. Но мы решили, что в ее машине мне будет безопаснее, чем в своей. Это не значит, что я мог чувствовать себя в безопасности где бы то ни было; я дергался, как вытащенная рыба с крючком в губе. Доехав до Палм-Дезерта, расположенного километрах в пятидесяти от Палм-Спрингс, я свернул с шоссе на пустынную, извилистую кособокую дорожку, которая ведет из пустыни в горы Сан-Хасинто. В пустыне было жарко, градусов сорок, но по мере того, как я поднимался в безлюдные горы, становилось прохладно, потом холодно, потом еще холоднее. Всё бы ничего, но печка в старом «шевроле» не работала, а на мне надето было только то, в чем меня застало паническое сообщение миссис Беннет: сандалии, белые полотняные брюки и легкий джемпер. Уехал я с тем, что у меня было в бумажнике, – там лежали кредитные карточки и сотни три долларов.

Тем не менее у меня был и пункт назначения, и план. Высоко в горах Сан-Хасинто по дороге из Палм-Спрингс в Сан-Диего есть мрачный поселок под названием Айдилуайлд. Летом люди из пустыни едут туда спасаться от жары; зимой это лыжный курорт, хотя и снег вообще и трассы напоминают выношенную материю. Но теперь, не в сезон, это унылое скопление посредственных мотелей и псевдошале – вполне подходящее место, чтобы притаиться там и хотя бы отдышаться для начала.

Когда моя колымага, кряхтя, одолела последнюю горку, шел снег – тот молодой снег, который наполняет небо, но тает, едва достигнув земли. Поселок был безлюден, большинство мотелей закрыто. Тот, где я в конце концов остановился, назывался «Эскимосские хижины». Видит бог, в помещении стояла стужа, как в иглу. Но у него было одно достоинство: хозяин, по-видимому единственная живая душа во всем заведении, восьмидесятилетний и полуглухой, гораздо больше интересовался пасьянсом, чем мной.

Я позвонил миссис Беннет, она была очень взволнована. «Ох, милый мой, они вас повсюду ищут! Показывают по телевизору!» Я решил не сообщать ей, где нахожусь, но заверил, что у меня все в порядке и завтра я опять ей позвоню. Потом позвонил близкому другу в Лос-Анджелес; он тоже был взволнован: «Твоя фотография в „Экзаминере“!» Успокоив его, я дал конкретные инструкции: купить билет для «Джона Томаса» на беспосадочный рейс до Нью-Йорка и завтра в десять утра ждать меня дома.

От голода и холода мне не спалось; я выехал на рассвете и около девяти был в Лос-Анджелесе. Друг ждал меня. Мы оставили «шевроле» у его дома, и, заглотив несколько сэндвичей с таким количеством бренди, какое я мог без опаски вместить, я поехал с ним на его машине в аэропорт. Там мы распрощались, и он дал мне билет на двенадцатичасовой рейс TWA в Нью-Йорк.

Вот так я оказался в этой злосчастной телефонной будке и, съежившись, размышляю теперь над моей трудной судьбой. Часы над выходом в накопитель показывают 11.35. Накопитель полон народу. Скоро все пойдут в самолет. А тут по обе стороны от выхода стоят два джентльмена, навещавшие меня в Палм-Спрингс, два высоких бдительных детектива из Сан-Диего.

Я подумал, не позвонить ли моему другу, чтобы он вернулся в аэропорт и подобрал меня где-нибудь на стоянке. Но он уже достаточно со мной повозился, а если нас поймают, то его могут обвинить в укрывательстве преступника. То же относилось к любому из многих друзей, которые захотели бы мне помочь. Может быть, самое разумное – сдаться этим стражам у выхода. Иначе – что? Выражаясь оригинально – только чудо могло меня спасти. А мы ведь в чудеса не верим, правда?

И вдруг происходит чудо. Мимо моей тесной застекленной тюрьмы шагает надменная прекрасная черная амазонка в миллионодолларовых бриллиантах и золотых соболях, звезда, с легкомысленной, болтливой свитой пестро одетых танцоров. И кто же это ослепительное видение, чье лицо и наряд так ошеломляют прохожих? Друг! Старый, старый друг!

Т. К. (открыв дверь будки, кричит). Перл! Перл Бейли![168] (Чудо! Она слышит меня. Все слышат – вся ее свита.) Перл! Подойди, пожалуйста…

ПЕРЛ (щурится на меня, потом расплывается в улыбке). Ай, малыш! Ты чего тут прячешься?

Т. К. (манит подойти поближе; шепотом). Слушай, Перл. Я попал в передрягу.

ПЕРЛ (вмиг посерьезнев – она очень сообразительная женщина и сразу поняла, что тут не до шуток). Говори.

Т. К. Ты летишь этим рейсом в Нью-Йорк?

ПЕРЛ. Да, мы все.

Т. К. Перл, я должен попасть на него. У меня билет. Но у выхода двое, они меня не пустят.

ПЕРЛ. Какие двое? (Я показываю.) Как это – не пустят?

Т. К. Они детективы. Перл, сейчас некогда объяснять…

ПЕРЛ. Не надо ничего объяснять.

(Она оглядела свою труппу красивых молодых черных танцовщиков; их было человек шесть, и я вспомнил, что Перл всегда любила разъезжать в большой компании. Она подозвала одного из них – щеголеватого парня в желтой ковбойской шляпе, фуфайке с надписью: «СОСИ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, НЕ КУСАЙСЯ», в белой кожаной куртке, подбитой горностаем, желтых спортивных брюках и желтых остроносых туфлях.)

Это Джимми. Он чуть крупнее тебя, но, думаю, тебе подойдет. Джимми, ступай с моим другом в мужской туалет и поменяйся с ним одеждой. Джимми, закрой рот и делай, что тебе сказала Перли-Мей. Мы ждем тебя здесь. Через десять минут нас в самолет не пустят.

(Десять метров между телефонной будкой и платной уборной мы преодолели броском. Заперлись в кабинке и приступили к обмену гардеробом. Джимми помирал со смеху, как школьница от первого в жизни косяка. Я сказал: «Перл! Это правда было чудом. Я никому еще так не радовался. Никогда». Джимми сказал: «О, миз Бейли заводная. У нее такое сердце – понимаешь меня? Большое сердце».

Было время, когда я с ним не согласился бы, время, когда я назвал бы Перл Бейли бессердечной стервой. Это когда она играла мадам Флёр, главную героиню в «Цветочном доме», мюзикле, для которого я написал текст, а Гарольд Арлен – стихи. В постановке участвовало много талантов: режиссером был Питер Брук, танцы ставил Джордж Баланчин, а очаровательные, сказочные декорации создал Оливер Мессел. Но Перл Бейли была так тверда, так настойчива в желании сделать всё по-своему, что подчинила себе всю постановку – в итоге с ущербом для ее качества. Но – живи и учись, прости и забудь – к тому времени, как пьеса сошла с Бродвея, мы с Перл опять были друзьями. Я уважал ее не только за талант, но и за характер; иметь с ним дело временами было неприятно, но обладала она им в полной мере – ты знал, что она такое и на чем стоит.

Пока Джимми втискивался в мои брюки, неприлично тесные для него, а я надевал его белую кожаную куртку с горностаем, кто-то возбужденно постучал в дверь.)

МУЖСКОЙ ГОЛОС. Эй! Что тут происходит?

ДЖИММИ. А ты что за птица, скажи на милость?

МУЖСКОЙ ГОЛОС. Я дежурный. И не дерзите мне. То, что вы делаете, – незаконно.

ДЖИММИ. Без балды?

ДЕЖУРНЫЙ. Я вижу четыре ноги. Я вижу, что раздеваются. Вы думаете, я дурак и не понимаю, что происходит? Это против закона. Чтобы двое мужчин вместе запирались в одной кабине, это незаконно.

ДЖИММИ. Да пошел ты в жопу.

ДЕЖУРНЫЙ. Я вызову полицию. Вам предъявят НП.

ДЖИММИ. Что еще за НП?

ДЕЖУРНЫЙ. Непристойное поведение в общественных местах. Вот так. Я вызову полицию.

Т. К. Иисус, Иосиф и Мария…

ДЕЖУРНЫЙ. Откройте дверь!

Т. К. Вы неправильно поняли.

ДЕЖУРНЫЙ. Я знаю, что я вижу. Я вижу четыре ноги.

Т. К. Мы переодеваемся для следующей сцены.

ДЕЖУРНЫЙ. Следующей сцены чего?

Т. К. Фильма. Сейчас готовимся снимать следующую сцену.

ДЕЖУРНЫЙ (с любопытством, почтительно). Тут снимают кино?

ДЖИММИ (смекнув). С Перл Бейли. Она звезда. И Марлон Брандо, он тоже тут.

Т. К. Керк Дуглас.

ДЖИММИ (кусая кулак, чтобы не рассмеяться). Ширли Темпл. Она вернулась в кино.

ДЕЖУРНЫЙ (верит и не верит). Да ну, а вы кто?

Т. К. Мы только статисты. Вот почему у нас нет грим-уборной.

ДЕЖУРНЫЙ. Все равно. Два человека, четыре ноги. Не положено.

ДЖИММИ. Выгляни наружу. Увидишь саму Перл Бейли. Марлона Брандо. Керка Дугласа. Ширли Темпл. Махатму Ганди – она тоже снимается. Только в эпизоде.

ДЕЖУРНЫЙ. Кто?

ДЖИММИ. Мейми Эйзенхауэр.

Т. К. (переодевание закончено, открываем дверь; мои вещи выглядят на Джимми неплохо, но подозреваю, что его наряд на мне произведет ошеломляющее впечатление, и, судя по лицу дежурного, ощетинившегося коротенького негра, мое предположение оправдывается). Извините. Мы не знали, что нарушаем ваши правила.

ДЖИММИ (царственно прошествовав мимо дежурного, который настолько ошарашен, что даже не посторонился). Иди за нами, дорогуша. Познакомим тебя с компанией. Можешь набрать автографов.

(Наконец мы вышли в коридор, и серьезная Перл обняла меня мягкими собольими руками; ее спутники взяли нас в кольцо. Никто не шутил и не паясничал. Нервы мои шипели, как кошка, в которую попала молния, а Перл… то, что когда-то настораживало меня в ней – ее напор, своеволие, – било из нее с неудержимой силой водопада.)

ПЕРЛ. С этой минуты – ни слова. Что бы я ни сказала – молчи. Надвинь шляпу пониже. Прислонись ко мне, как будто ты больной и слабый. Прислони лицо к моему плечу. Закрой глаза. Я тебя поведу.

Так. Мы идем к стойке. Все билеты держит Джимми. Объявили, что посадка заканчивается, поэтому народу здесь уже мало. Сыщики стоят столбами, лица у них усталые, и, похоже, им все опротивело. Сейчас они смотрят на нас. Оба. Когда будем проходить между ними, ребята отвлекут их болтовней. Вон кто-то идет. Прислонись сильнее, постанывай – это шишка из TWA. Смотри, что сейчас мама устроит… (Изменившимся голосом, изображая сценическую Бейли – слегка комичную, слегка шальную, растягивая слова.) Мистер Кэллоуэй? Как Кэб?[169] Вы просто ангел, что согласились нам помочь. Нам очень кстати будет помощь. Нам надо поскорее в самолет. Видите ли, моему другу – он один из моих музыкантов – ему ужасно плохо. Едва идет. Мы играли в Вегасе, наверное, он перегрелся на солнце. Солнце и на голову действует, и на желудок. Или что-то съел. Музыканты странно питаются. Особенно пианисты. Почти ничего не ест, кроме хот-догов. Вчера ночью съел десять хот-догов. Это же вредно. Не удивляюсь, что ему стало плохо. А вы бы, мистер Кэллоуэй, удивились? Наверное, вас трудно удивить, поскольку вы в авиации. Столько воздушных пиратов развелось. Такая преступность кругом. Как только прилетим в Нью-Йорк, я сразу повезу его к врачу. Пусть он ему наконец внушит, что нельзя столько быть на солнце и питаться одними хот-догами. Спасибо, мистер Кэллоуэй. Нет, я сяду у прохода. А его мы посадим к окну. У окна ему будет легче. Все-таки свежий воздух.

Ладно, малыш. Можешь открыть глаза.

Т. К. Я лучше посижу с закрытыми. Так больше похоже на сон.

ПЕРЛ (с облегчением, посмеиваясь). Все-таки добрались. Твои друзья тебя даже не увидели. Когда мы проходили, Джимми ткнул одного под ребра, а Билли наступил другому на ногу.

Т. К. А где Джимми?

ПЕРЛ. Ребята летят эконом-классом. А его наряд тебе к лицу. Оживляет. Особенно мне нравятся востроносенькие – просто умереть.

СТЮАРДЕССА. Доброе утро, миссис Бейли. Не желаете бокал шампанского?

ПЕРЛ. Нет, ласточка. Но, может, моему другу чего-нибудь хочется.

Т. К. Бренди.

СТЮАРДЕССА. Извините, сэр, но до взлета подаем только шампанское.

ПЕРЛ. Человек хочет бренди.

СТЮАРДЕССА. Извините, миссис Бейли. Не разрешается.

ПЕРЛ (спокойным, но металлическим тоном, знакомым мне по репетициям «Цветочного дома»). Принесите ему бренди. Целую бутылку. Быстрее.

(Стюардесса принесла бренди, и я налил себе основательную порцию нетвердой рукой: голод, усталость, головокружительные события последних суток взяли свое. Потом пропустил вторую, и слегка полегчало.)

Т. К. Наверное, я должен рассказать тебе, в чем дело.

ПЕРЛ. Не обязательно.

Т. К. Тогда не буду. И у тебя совесть будет спокойна. Скажу только одно: я не сделал ничего такого, что разумный человек счел бы преступлением.

ПЕРЛ (взглянув на часы с бриллиантами). Сейчас мы должны были бы пролетать над Палм-Спрингс. Дверь закрыли сто лет назад, я слышала. Стюардесса!

СТЮАРДЕССА. Да, миссис Бейли?

ПЕРЛ. Что происходит?

ГОЛОС КАПИТАНА (из динамика). Леди и джентльмены, мы сожалеем о задержке. Скоро будем взлетать. Благодарю вас за терпение.

Т. К. Иисус, Иосиф и Мария.

ПЕРЛ. Хлебни еще. Ты дрожишь. Можно подумать, у тебя была премьера. Едва ли может быть что-то хуже.

Т. К. Может. И дрожать никак не перестану. Пока не взлетим. Или даже пока не приземлимся в Нью-Йорке.

ПЕРЛ. Ты так и живешь в Нью-Йорке?

Т. К. Слава богу, да.

ПЕРЛ. Помнишь Луиса? Моего мужа?

Т. К. Луиса Беллсона? Конечно. Самый лучший барабанщик на свете. Лучше Джина Крупы.

ПЕРЛ. Мы с ним так часто работаем в Вегасе, что имело смысл купить там дом. Я стала заправской домохозяйкой. Стряпаю. Пишу кулинарную книгу. В Вегасе можно жить, как в любом другом месте – если сторониться нежелательных людей. Игроков. Безработных. Когда мне кто-то говорит, что ищет работу, но не может найти, я советую ему посмотреть в телефонной книге на букву «Ж» – жиголо. Он получит работу. В Вегасе уж точно. Город полон отчаявшихся женщин. Мне повезло: я нашла правильного человека, и у меня хватило мозгов это понять.

Т. К. Работать едешь в Нью-Йорк?

ПЕРЛ. В «Персидском зале».

ГОЛОС КАПИТАНА. Леди и джентльмены, приносим наши извинения, но мы задержимся еще на несколько минут. Пожалуйста, оставайтесь на своих местах. Желающие могут курить.

ПЕРЛ (вдруг напрягшись). Мне это не нравится. Они открывают дверь.

Т. К. Что?

ПЕРЛ. Дверь открывают.

Т. К. Иисус, Иосиф…

ПЕРЛ. Мне это не нравится.

Т. К. Иисус, Иосиф…

ПЕРЛ. Сползи в кресле. Надвинь шляпу.

Т. К. Я боюсь.

ПЕРЛ (стиснув мне руку). Храпи.

Т. К. Храпи?

ПЕРЛ. Храпи!

Т. К. Я задыхаюсь. Не умею храпеть.

ПЕРЛ. Давай начинай учиться – наши друзья пришли. Кажется, со шмоном. Сейчас всю лавочку перешерстят.

Т. К. Иисус, Иосиф и…

ПЕРЛ. Храпи, мерзавец, храпи.

(Я захрапел, а она стиснула мне руку еще сильнее и стала мурлыкать колыбельную, словно убаюкивала беспокойное дитя. А кругом слышалось другого рода мурлыканье: люди не понимали, в чем дело, зачем по проходам расхаживают два загадочных человека и время от времени останавливаются, чтобы получше разглядеть пассажира. Текли минуты. Я считал их: шесть, семь. Тик-тик-тик. Наконец Перл оборвала материнское воркование и отпустила мою руку. Потом я услышал, как захлопнулась большая закругленная дверь в фюзеляже.)

Т. К. Ушли?

ПЕРЛ. Да. Не знаю уж, кого они искали, но он им был очень нужен.

***

Действительно, очень. Хотя повторный суд над Робертом М. закончился точно так, как я и предсказывал, и присяжные вынесли вердикт: виновен в трех тяжких убийствах первой степени, – калифорнийские суды расценивали мой отказ от сотрудничества с ними крайне сурово. Я об этом не знал – думал, что со временем все забудется. Поэтому через год, когда возникла проблема, потребовавшая хотя бы короткого моего присутствия в штате, я отправился туда без колебаний. И что же? Стоило мне зарегистрироваться в отеле «Бел эйр», как меня арестовали, поставили перед твердолобым судьей, и он оштрафовал меня на пять тысяч долларов и приговорил к заключению на неопределенный срок, означавший, что меня могут продержать и недели, и месяцы, и годы. Однако меня скоро выпустили, потому что в приказе об аресте содержалась маленькая, но существенная ошибка: я значился в нем как постоянный житель Калифорнии, хотя на самом деле был жителем Нью-Йорка, и потому приговор о моем заключении не имел силы.

Но всё это было еще далеко впереди, об этом не думалось и не мечталось, когда серебристое судно с Перл и ее преступным другом взмыло в бесплотное ноябрьское небо. Я смотрел, как тень самолета, изгибаясь, скользит по пустыне и проплывает над Большим каньоном. Мы разговаривали, смеялись, пели и ели. Небо наполнилось сиреневыми сумерками и звездами, впереди замаячили Скалистые горы, укутанные в синий снег, и над ними повис лимонный ломтик молодого месяца.

Т. К. Перл, смотри. Новый месяц. Давай загадаем желание.

ПЕРЛ. Ты какое загадаешь?

Т. К. Я хочу всегда быть таким же счастливым, как сейчас.

ПЕРЛ. Ну, дорогой, это все равно что просить чуда. Пожелай чего-нибудь реального.

Т. К. А я верю в чудеса.

ПЕРЛ. Тогда одно могу сказать: никогда не ввязывайся в азартные игры.

Ночные перевертыши, или Как сиамские близнецы занимаются сексом

(1979)

Т. К. Фу ты! Ни в одном глазу! Господи Боже. Минуты не проспали! Сколько мы проспали?

Т. К. Сейчас два. Мы попытались заснуть около полуночи, но были слишком напряжены. И ты сказал: не спустить ли нам пар? Я сказал: да, это нас успокоит, обычно успокаивает; мы спустили и сразу уснули. Иногда я думаю: что бы мы делали без папы кулака и его пяти сынков? Сколько лет они нас выручают! Настоящие друзья.

Т. К. Жалкие два часа. Бог знает, когда мы опять сомкнем глаза. И ничего с этим не поделаешь. Ни горлышко промочить – ни-ни. Ни таблетку проглотить – тоже ни-ни.

Т. К. Ладно. Хватит паясничать. Я сегодня не в настроении.

Т. К. Ты всегда не в настроении. Ты даже дрочить не хотел.

Т. К. Неправда. Когда я тебе отказывал? Когда ты хочешь, я всегда соглашаюсь.

Т. К. У тебя нет выбора.

Т. К. Мне гораздо приятнее обходиться своими силами, чем терпеть кое-кого из типов, которых ты мне навязывал.

Т. К. Ты сам решал – мы могли бы ни с кем не вступать в сношения, кроме как друг с другом.

Т. К. Да, и подумай, от скольких несчастий были бы избавлены.

Т. К. Но тогда и любить никого не смогли бы, кроме как друг друга.

Т. К. Ха-ха-ха-ха. Хо-хо-хо-хо-хо. «Это всерьез или только игра? Это орел или только чучело? Лидо я вижу или Асбери-Парк?» Или это, в итоге, брехня?

Т. К. Ты никогда не умел петь. Даже в ванне.

Т. К. У тебя сегодня сволочное настроение. Может, отвлечемся немного, обсудим твой Сволочной Список?

Т. К. Я бы не назвал его Сволочным Списком. Это скорее список тех, Кого Мы Сильно Не Любим.

Т. К. И кого же мы сегодня сильно не любим? Из живых? Если они не живые, это неинтересно.

Т. К. Билли Грэм[170]

Принцесса Маргарет[171]

Билли Грэм

Принцесса Анна[172]

Его преподобие Айк[173]

Ральф Нейдер[174]

Член Верховного суда Байрон Уайт

Принцесса Z

Вернер Эрхард[175]

Принцесса-цесаревна[176]

Билли Грэм

Мадам Ганди

Мастерс и Джонсон[177]

Принцесса Z

Билли Грэм

CBSABSNBC[178]

Сэмми Дэвис-младший[179]

Джерри Браун, эсквайр[180]

Билли Грэм

Принцесса Z

Эдгар Гувер[181]

Вернер Эрхард

Т. К. Минутку! Эдгар Гувер умер.

Т. К. Нет, не умер. Старика Эдгара клонировали, и он повсюду. Клайда Толсона[182] тоже клонировали, чтобы это всё продолжалось дальше. Кардинал Спелман, тоже клон, иногда заходит к ним на partouze[183].

Т. К. Что ты прицепился к Биллу Грэму?

Т. К. Билли Грэм, Вернер Эрхард, Мастерс и Джонсон, Принцесса Z – все они фуфло. Но его преподобие Билли – особенное фуфло.

Т. К. Особеннее всех пока что?

Т. К. Нет, Принцесса Z еще особеннее.

Т. К. Почему это?

Т. К. Все-таки лошадь. С нее и спрос другой. Помнишь, Принцесса Z пришла пятой на Белмонтских скачках? Мы поставили на нее и потеряли практически все до последнего доллара! И ты сказал: «Правильно нам говорил дядя Бад: „Никогда не ставь на лошадь, которую зовут Принцессой“».

Т. К. Дядя Бад был умный. Не такой, как наша тетя Сук, но умный. Хорошо, а Кого Мы Сильно Любим? По крайней мере сегодня?

Т. К. Никого. Они все умерли. Кто недавно, а кто сотни лет назад. Многие из них лежат на Пер-Лашез. Рембо там нет, но поразительно, сколько их там. Гертруда и Алиса[184]. Пруст. Сара Бернар. Оскар Уайльд. Интересно, где похоронили Агату Кристи?..

Т. К. Извини, что перебиваю, но все-таки, есть среди живых, Кого Мы Сильно Любим?

Т. К. Трудный вопрос. Головоломный. Ладно. Миссис Ричард Никсон. Иранская шахиня. Мистер Уильям «Билли» Картер. Три жертвы, три святых. Если бы Билли Грэм был Билли Картером, тогда Билли Грэм был бы Билли Грэмом.

Т. К. Ты напомнил мне о женщине, с которой я на днях сидел рядом за обедом. Она сказала: «В Лос-Анджелесе жить прекрасно – если ты мексиканец».

Т. К. Еще какие-нибудь хорошие шутки слышал недавно?

Т. К. Это не шутка. Это точное социологическое наблюдение. У мексиканцев в Лос-Анджелесе собственная культура – и подлинная. У остальных – ноль. Город загорелых Урий Гипов.

Хотя недавно мне передали одну шутку, я даже засмеялся. Ее сказала Д. Д. Райан[185] Грете Гарбо.

Т. К. А, да. Они живут в одном доме.

Т. К. Да, больше двадцати лет. Жаль, что они не подружились: они бы понравились друг дружке. Обе с чувством юмора и с убеждениями, но дальше обмена любезностями en passant[186] общение между ними не шло. Несколько недель назад Д. Д. вошла в лифт и очутилась в кабине наедине с Гарбо. Д. Д. была одета по обыкновению эффектно, и Гарбо, словно заметила ее по-настоящему впервые, сказала: «О, миссис Райан, вы прекрасны». Д. Д. это показалось забавным, но и тронуло, и она ответила: «Кто бы говорил!»

Т. К. И всё?

Т. К. C’est tout[187].

Т. К. По-моему, довольно бессмысленно.

Т. К. Ладно, проехали. Неважно. Давай-ка включим свет, возьмем ручки и бумагу. Начнем эту статью для журнала. Что толку лежать и трепаться с таким остолопом, как ты? Пора заработать доллар.

Т. К. Ты про это автоинтервью, где будешь сам себя расспрашивать? Сам задаешь вопросы и сам отвечаешь?

Т. К. Ага. А ты бы полежал тихонько, пока я этим занимаюсь. Хочется отдохнуть от твоих нездоровых фривольностей.

Т. К. Так и быть, мерзавец.

Т. К. Ну, начнем.

В. Что тебя пугает?

О. Реальные жабы в воображаемом саду.

В. Нет, в реальной жизни.

О. Я и говорю о реальной жизни.

В. Сформулирую иначе. Что в твоей жизни пугало тебя больше всего?

О. Предательства. Когда меня бросали.

Хочешь конкретнее? Ну, мое самое первое детское воспоминание как раз из разряда страшных. Мне было года три или чуть меньше, и меня повели в зоопарк в Сент-Луисе – повела крупная черная женщина, которую наняла для этого мать. Вдруг начался пандемониум. Дети, женщины, взрослые мужчины с криками разбегались кто куда. Из клеток вырвались два льва! Два кровожадных зверя рыскали по парку. Моя нянька впала в панику. Она просто повернулась и удрала, оставив меня одного на дорожке. Вот и все, что я об этом помню.

Когда мне было девять лет, меня укусила змея, водяной щитомордник. С двоюродными братьями я отправился обследовать глухой лес километрах в десяти от провинциального городка в Алабаме, где мы жили. В лесу была узкая прозрачная речка. Между берегами, как мост, лежало толстенное бревно. Мои кузены, балансируя, перебежали по бревну, а я решил перейти речку вброд. И уже перед другим берегом увидел, как в тени, извиваясь, плывет громадная змея. Во рту у меня пересохло; я был парализован, оцепенел, словно меня всего обкололи новокаином. Змея, извиваясь, плыла ко мне. Когда она подплыла совсем близко, я повернул назад и поскользнулся на скользких речных камешках. Змея укусила меня в колено.

Переполох. Двоюродные братья, меняя друг друга, донесли меня на закорках до фермерского дома. Пока фермер запрягал мула в повозку – свой единственный экипаж, – его жена поймала несколько цыплят, взрезала их живьем и стала прикладывать горячих кровавых птиц к моему колену. «Вытягивают яд», – сказала она, и в самом деле, их мясо позеленело. Всю дорогу до города мои кузены ловили кур и прикладывали к ране. Когда приехали домой, родственники позвонили в больницу, которая была в Монтгомери, в полуторастах километрах, и через пять часов приехал врач с сывороткой. Болел парнишка тяжело, но была в этом и хорошая сторона – я пропустил два месяца школы.

Однажды по пути в Японию я заночевал на Гавайях, в замечательном, несколько персидского вида дворце, который выстроила себе Дорис Дьюк[188] на Даймонд-Хеде. Я проснулся на рассвете и решил осмотреть территорию. Стеклянные двери моей комнаты открывались в сад над океаном. Не успел я погулять по саду и минуты, как вдруг откуда ни возьмись выскочила страшная свора доберманов; они окружили меня рычащим кольцом. Никто не предупредил меня, что ночью, когда мисс Дьюк и ее гости ложатся спать, этих псов выпускают в сад – дабы отпугнуть, а то и наказать нежеланных пришельцев.

Собаки меня не трогали: только стояли, холодно смотрели на пленника и тряслись от сдерживаемой ярости. Я вздохнуть боялся, чувствовал, что если сдвинусь хоть на волос, зверюги бросятся на меня и порвут в клочья. Руки у меня дрожали, ноги тоже. Волосы взмокли, словно я только что вылез из океана. Нет ничего утомительнее, чем стоять совершенно неподвижно, и все же я вытерпел целый час. Спасение явилось в образе садовника, который, увидев эту сцену, просто свистнул и хлопнул в ладоши, после чего демонские псы кинулись приветствовать его, добродушно виляя хвостами.

То были мгновения конкретного ужаса. Но настоящие наши страхи – это звуки шагов в коридорах нашего сознания и тревоги, фантомные наплывы, которые ими порождаются.

В. Что ты, например, умеешь делать?

О. Умею кататься на коньках. Умею на лыжах. Умею читать страницу вверх ногами. Умею ездить на скейтборде. Могу попасть из револьвера в подброшенную жестянку. Я водил «мазерати» (на заре, на ровной пустынной техасской дороге) со скоростью двести семьдесят километров. Умею приготовить суфле «Фюрстенберг» (хитрое дело: это кушанье со шпинатом и сыром – надо запустить в болтушку шесть яиц пашот перед запеканием, и фокус в том, чтобы желтки оставались мягкими, когда подаешь суфле). Умею бить чечетку. Могу напечатать шестьдесят слов в минуту.

В. А чего ты не умеешь?

О. Не могу произнести наизусть алфавит, по крайней мере, правильно или целиком (даже под гипнозом – этот дефект изумлял психотерапевтов). Я математический имбецил – более или менее умею складывать, но не умею вычитать и трижды проваливался в первый год на алгебре, несмотря на репетитора. Могу читать без очков, но не могу вести машину. Не могу говорить по-итальянски, хотя прожил в Италии в общей сложности девять лет. Не могу прочесть заготовленную речь – должен импровизировать на ходу.

В. У тебя есть девиз?

О. Вроде того. Школьником записал его в дневнике: «Я стремлюсь». Не знаю, почему выбрал это слово; оно странное, мне нравится его двусмысленность – к раю стремлюсь или к аду? Так или иначе, звучит возвышенно.

Прошлой зимой я бродил по прибрежному кладбищу около Мендосино, новоанглийского городишки на севере Калифорнии – суровое место, где вода холодная, не выкупаешься, и мимо проплывают киты, пуская фонтаны. Это приятное маленькое кладбище, даты на серо-зеленых, морского цвета надгробиях по большей части были девятнадцатого века; почти каждое с какой-либо надписью, иной раз раскрывающей философию обитателя. На одном я прочел: «БЕЗ КОММЕНТАРИЕВ».

И я стал думать, какую бы мне хотелось надпись на моей плите – только у меня ее не будет, потому что двое гадателей: одна – гаитянка, другой – индийский революционер, живший в Москве, сказали, что я погибну в море, не знаю только, из-за несчастного случая или по собственному желанию (comme а[189], Харт Крейн[190]). Короче говоря, первой мне пришла в голову такая надпись: «ВОПРЕКИ ЗДРАВОМУ СМЫСЛУ». Потом придумал гораздо более характерную фразу. Оправдание – я им пользуюсь в связи с почти каждым обязательством: «Я ПЫТАЛСЯ ОТВЕРТЕТЬСЯ, НО НЕ СМОГ».

В. Некоторое время назад ты дебютировал как киноактер (в «Убийстве смертью»). И?

О. Я не актер и не хочу им быть. Я согласился для забавы, я думал, это меня развлечет, и развлекло, более или менее, – но, кроме того, это была тяжелая работа: встаешь в шесть утра и раньше семи или восьми вечера со студии не уйдешь. Большинство критиков встретили мой дебют букетами чеснока. Но я этого ожидал; все ожидали – можно сказать, это была обязательная реакция. На самом деле я выступил приемлемо.

В. Как ты относишься к тому, что тебя узнаю`т?

О. Мне это нисколько не мешает, и это очень кстати, когда хочешь обналичить чек в чужом месте. Хотя иногда случаются занятные происшествия. Как-то вечером в Ки-Уэсте я сидел с друзьями за столиком в людном баре. За соседним столиком сидела слегка пьяная женщина с очень пьяным мужем. Она подошла ко мне и попросила расписаться на бумажной салфетке. Мужа это, видимо, рассердило; он подошел, шатаясь, расстегнул брюки и, вытащив свое хозяйство, сказал: «Раз ты даешь автографы, распишись здесь». Все вокруг умолкли, так что многие услышали мой ответ: «Не уверен, что смогу расписаться полностью, обойдемся инициалами».

Вообще, я не прочь давать автографы. Одно меня достает: все без исключения взрослые мужчины, бравшие у меня автограф в ресторане или в самолете, непременно оговаривались, что просят не для себя, а для жены, или дочери, или подруги.

С одним моим другом мы часто совершаем долгие прогулки по городу. И нередко какой-нибудь встречный замешкается, нахмурится с выражением: «Это он или не он?», потом остановит меня и спросит: «Вы Трумен Капоте?» Я отвечаю: «Да, я Трумен Капоте». Тогда мой друг делает свирепое лицо, трясет меня и кричит: «Черт возьми, Джордж, это когда-нибудь прекратится? Однажды ты доиграешься!»

В. Считаешь ли ты беседу искусством?

О. Да, умирающим. Большинство знаменитых разговорщиков – Сэмюел Джонсон, Оскар Уайльд, Уистлер, Жан Кокто, леди Астор, леди Кьюнард, Алиса Рузвельт Лонгворт[191] – монологисты, не собеседники. Беседа – это диалог, а не монолог. Вот почему так редки хорошие беседы: умные собеседники из-за их малочисленности редко попадают друг на друга. Из названных я только двух знал лично – Кокто и миссис Лонгворт. (Что касается ее, беру свои слова назад – она не солистка, оставляет воздух и для тебя.)

Среди лучших собеседников, с кем мне доводилось встречаться, – Гор Видал (если вы не стали жертвой его причудливого, а иногда и грубоватого остроумия), Сесил Битон (который – что неудивительно – выражается почти всегда с помощью визуальных образов, иной раз очень красивых, а иной – утонченно злых). Гениальная датчанка, покойная баронесса Бликсен, писавшая под псевдонимом Исак Динесен, была, несмотря на увядшую, хотя и благородную наружность, настоящей соблазнительницей – соблазнительницей в беседе. Ах, как же она бывала очаровательна, когда сидела у камина в своем красивом доме, в датской деревне на берегу моря и, беспрерывно куря черные сигареты с серебряными полосками, остужая свой острый язык глотками шампанского, сманивала слушателя с одной темы на другую – годы ее фермерства в Африке (непременно прочтите, если еще не прочли, ее автобиографическую книгу «Из Африки», одну из лучших книг двадцатого века); жизнь под нацистами в оккупированной Дании («Они меня обожали. Мы спорили, но им было безразлично, чтó я скажу, – безразлично, что скажет любая женщина; это было насквозь мужское общество. Кроме того, они не подозревали, что я прячу в подвале евреев – вместе с зимними яблоками и ящиками шампанского»).

Если назвать первых, кто приходит на ум, то еще высоко ценю как собеседника Кристофера Ишервуда (по откровенности, но при этом совершенно необременительной, он не знает равных) и полную кошачьей грации Колетт. Очень занятна бывала Мэрилин Монро, когда чувствовала себя свободно и достаточно выпила. То же самое можно сказать об опечалившем многих своей смертью Гарри Кернитце, чрезвычайно милом джентльмене, покорявшем мужчин, женщин и детей любого класса своими словесными эскападами. Дайана Вриланд, эксцентричная аббатиса высокой моды, долгое время редактировавшая «Вог», – факир беседы, заклинательница змей.

Когда мне было восемнадцать лет, я познакомился с женщиной, чей разговор произвел на меня самое сильное впечатление, – может быть, потому, что такое впечатление производила на меня она сама. Случилось это вот как.

В Нью-Йорке на Восточной Семьдесят девятой улице есть очень приятный уголок под названием Нью-Йоркская общественная библиотека, и в 1942 году я провел там много дней, собирая материал для книги, которую намеревался написать, но так и не написал. Время от времени я видел там женщину, чья внешность меня завораживала – в особенности глаза: безоблачные, светло-голубые, как небо прерий. Но и без этой удивительной особенности лицо вызывало интерес: с твердым подбородком, красивое, несколько андрогинное. Волосы с проседью, разделенные прямым пробором. Лет шестидесяти пяти. Лесбиянка? Ну… Да.

Как-то в январе, когда я вышел из библиотеки, был сильный снегопад. Голубоглазая дама в красивом черном пальто с собольим воротником стояла на краю тротуара. Вытянутая рука в перчатке сигналила, но такси не проезжали. Она посмотрела на меня, улыбнулась и сказала: «Не согреться ли нам чашкой горячего шоколада? Тут за углом „Лоншан“».

Она заказала шоколад, я попросил «очень» сухого мартини. На полусерьезе она спросила:

– А вам не рано?

– Я пью с четырнадцати лет. И курю.

– Вам и сейчас не дашь больше четырнадцати.

– В сентябре мне будет девятнадцать.

Затем я ей кое-что рассказал: что я из Нового Орлеана, что опубликовал несколько рассказов, что хочу быть писателем и работаю над романом.

Она поинтересовалась, кого из американских писателей я люблю.

– Готорна, Генри Джеймса, Эмили Дикинсон…

– Нет, живых.

Э, хм, подумаем: учитывая фактор соперничества, трудно одному живому писателю – или будущему писателю – выразить восхищение другим. Наконец я сказал:

– Не Хемингуэя – по-настоящему нечестный человек, все спрятано в чулане. Не Томаса Вулфа – сплошные витиеватые извержения; впрочем, он умер. Фолкнера – иногда: «Свет в августе»; Фицджеральда иногда: «Алмаз величиной с отель „Риц“», «Ночь нежна». Я очень люблю Уиллу Кэсер. читали «Моего смертельного врага»?

С ничего не выражающим лицом она сказала:

– Я его написала.

Я видел фотографии Уиллы Кэсер – давнишние, наверное начала двадцатых годов. Мягче, уютней, не так элегантна, как моя новая знакомая. И все же я сразу понял, что это действительно Уилла Кэсер, и это был один из frissons[192] моей жизни. Я затараторил о ее книгах, как школьник: «Погибшая леди», «Дом профессора», «Моя Антония». Не потому, что чувствовал с ней родство как писатель. Я никогда бы не взял такие, как у нее, сюжеты и не стал бы писать в ее стиле. Просто считал ее замечательным художником. Ничуть не хуже Флобера.

Мы стали друзьями; она читала написанное мною и всегда была справедливым, полезным судьей. В ней было много неожиданного. Ну хотя бы то, что она со своей неизменной подругой мисс Льюис жила в просторной, очаровательно обставленной квартире на Парк-авеню – обитание в квартире на Парк-авеню не вязалось с тем, что росла она в Небраске, и с простым, элегическим духом ее романов. Во-вторых, главным ее интересом была не литература, а музыка. Она постоянно ходила на концерты, и почти все ее ближайшие друзья были из мира музыки, в частности Иегуди Менухин и его сестра Хепсиба.

Как все подлинные мастера беседы, она была прекрасной слушательницей и, когда наступала ее очередь говорить, не разводила турусы, а изъяснялась свежо и по существу. Однажды она сказала, что я излишне чувствителен к критике. На самом деле к критическим выпадам она была чувствительнее, чем я; любое неодобрительное замечание о ее прозе портило ей настроение. Когда я указал ей на это, она ответила: «Да, но разве мы не ищем всегда своих пороков в других людях и, найдя, не тычем пальцем? Я живой человек. Со слабой стрункой. Безусловно».

В. Какой спорт ты больше всего любишь смотреть?

О. Фейерверки. Многоцветные огненные брызги тающих конструкций в ночном небе. Самые лучшие я видел в Японии: эти японские мастера умеют создавать в воздухе пламенные существа – извивающихся драконов, взрывающихся кошек, лица языческих божеств. Итальянцы – венецианцы в особенности – умеют зажигать шедевры над Большим каналом.

В. Часто ли посещают тебя сексуальные фантазии?

О. Когда у меня возникает сексуальная фантазия, я обыкновенно пытаюсь претворить ее в реальность – иногда с успехом. Но часто я погружаюсь в эротические грезы, которые так и остаются грезами.

Помню, однажды я разговаривал на эту тему с покойным Э. М. Форстером, на мой взгляд, лучшим английским писателем этого века. Он сказал, что в школьные годы мысли о сексе господствовали в его уме. Он сказал: «Я надеялся, что, когда повзрослею, эта лихорадка ослабнет или даже совсем отпустит. Ничего подобного: она бушевала и на третьем десятке, и я думал: ничего, вот исполнится мне сорок, и я немного освобожусь от моих мучений, от постоянных поисков идеального предмета любви. Не вышло: и на пятом десятке вожделение все время копошилось в голове. Потом мне стукнуло пятьдесят, потом шестьдесят, и ничего не изменилось – сексуальные образы вертелись в мозгах каруселью. Сейчас я на восьмом десятке и по-прежнему пленник сексуального воображения, оно не унимается – в возрасте, когда я уже ничего не могу в связи с этим совершить».

В. Ты когда-нибудь думал о самоубийстве?

О. Конечно. Как и все, за исключением, может быть, деревенского дурачка. Вскоре после самоубийства почитаемого японского писателя Юкио Мисимы, которого я хорошо знал, была опубликована его биография, и, к моему огорчению, автор привел такие его слова: «Да, я много думаю о самоубийстве. И знаю людей, которые, уверен, покончат с собой. Например, Трумен Капоте». Не представляю, что привело его к такому выводу. Наши с ним встречи всегда были веселыми, очень сердечными. А Мисима был человек чувствительный, с необычайной интуицией, – не тот, кого можно воспринимать не всерьез. Но в этом случае интуиция, кажется, подвела его: у меня никогда не хватит мужества сделать то, что сделал он (он попросил друга отрубить ему голову мечом). Я уже где-то говорил, что большинство тех, кто кончает с собой, на самом деле хотят убить кого-то другого – гулящего мужа, неверную возлюбленную, друга-предателя, – но кишка тонка, и вместо этого они убивают себя. Я не таков: любой, кто поставит меня в подобное положение, будет глядеть в дула двустволки.

В. Ты веришь в Бога или хотя бы в какую-то высшую силу?

О. Я верю в загробную жизнь. Иначе говоря, мне мила идея реинкарнации.

В. В кого бы ты хотел перевоплотиться?

О. В птицу – желательно, в канюка. Канюку не надо думать о том, как он выглядит в чужих глазах, нет нужды обольщать, угождать; ему незачем напускать на себя важность. Все равно его никто не полюбит; он уродливый, неприятный, нежеланный. Это обеспечивает свободу, в пользу которой можно многое сказать. С другой стороны, я не против стать морской черепахой. Они могут бродить по земле и знают тайны океанских пучин. Вдобавок они долгожители, и в их глазах с тяжелыми веками накапливается большая мудрость.

В. Если бы тебе предложили: исполним одно желание – чего бы ты пожелал?

О. Проснуться однажды утром и почувствовать себя наконец взрослым человеком, свободным от возмущения, мстительных мыслей и других бесплодных ребяческих эмоций. Словом, повзрослеть.

Т. К. Ты еще не спишь?

Т. К. Несколько скучаю, но еще не сплю. Как я усну, если ты не желаешь спать?

Т. К. А как ты смотришь на то, что здесь написано? Пока что?

Т. К. Ну-у… раз ты спрашиваешь… Скажу, что билли-грэмовские байки не единственный вид фуфла.

Т. К. Сволочишься и сволочишься. Только и знаешь, что сволочиться и ныть. Ни одного доброго слова.

Т. К. Нет, я не хочу сказать, что очень наврано. Так – там и сям. Мелочи, пустячки. Хочу сказать, возможно, ты не так честен, как представляешься.

Т. К. Я не представляюсь честным. Я честен.

Т. К. Извини. Я не нарочно пёрнул. Это не комментарий, просто случайность.

Т. К. Это отвлекающий маневр. Называешь меня нечестным, сравниваешь, черт возьми, с Билли Грэмом, а теперь хочешь выкрутиться. Говори прямо. Что я тут написал нечестного?

Т. К. Ничего. Пустячки. Вроде истории с кино. Снимался ради забавы, а? Снимался ради капусты – и чтобы клоунство свое невыносимое потешить. Избавься ты от этого типа. Он урод.

Т. К. Ну, не знаю. Он непредсказуем, но у меня к нему слабость. Он моя часть – так же, как ты. Ну а другие пустячки?

Т. К. Следующий – и не пустячок. Это как ты ответил на вопрос: веришь ли в Бога? Ты увильнул. Завел что-то про загробную жизнь, реинкарнацию, про возвращение в виде канюка. У меня для тебя новость, дружок: тебе не надо ждать реинкарнации, чтобы к тебе отнеслись как к канюку – масса людей и без того к тебе так относятся. Множество. Но криводушие твоего ответа в другом. Не юлить надо было, а прямо сказать, что в Бога веришь. Я слышал, как ты, глазом не моргнув, признаешься в таком, от чего бабуин покраснел бы до синевы, и при этом не хочешь признать, что веришь в Бога. В чем дело? Боишься, что тебя назовут юродивым, духовно возродившимся хиппи?

Т. К. Не упрощай. Я верил в Бога. А потом не верил. Помнишь, когда мы были маленькими, мы ходили в лес с нашей собакой Куини и старой тетей Сук. Собирали цветы, дикую спаржу. Ловили бабочек и отпускали. Ловили окуней и бросали обратно в речку. Иногда находили гигантские мухоморы, и Сук говорила нам, что здесь живут эльфы – под красивыми мухоморами. Что Бог устроил их жить там, так же как устроил всё, что мы видим. Хорошее и плохое. Муравьев, и комаров, и гремучих змей, каждый лист, солнце в небе, старый месяц и молодой месяц, дождливые дни. И мы ей верили.

А потом стало происходить такое, что испортило веру. Сперва церковь и зуд от болтовни какого-нибудь темного деревенского проповедника, потом один за другим интернаты с ежеутренним хождением в церковь и сама Библия – ни один человек в здравом уме не мог поверить в то, во что она велела тебе верить. Где мухоморы? Где луна? И наконец, жизнь, просто житье отняло последние воспоминания о еще теплившейся вере. Я не самый плохой человек из тех, что встречались на моем пути, далеко не самый плохой, за мной есть серьезные грехи, в том числе намеренная жестокость; и это ни капли меня не беспокоило, я об этом даже не задумывался. Пока не пришлось задуматься. Когда пошел дождь, это был тяжелый, черный дождь, и он не переставал. Тогда я снова стал думать о Боге.

Я думал о святом Юлиане. О рассказе Флобера «St. Julien, L’Hospitalier»[193]. Я прочел его давно, и там, где я находился, в санатории, вдали от библиотек, нельзя было достать книгу. Но я помнил (по крайней мере, мне казалось, что дело было примерно так), что в детстве Юлиан любил бродить по лесам, любил всех животных и все живое. Он жил в большом имении, родители его боготворили; они хотели, чтобы у него было все на свете. Отец покупал ему лучших лошадей, луки и стрелы, учил его охотиться. Убивать животных, которых он так любил. И не к добру: Юлиан обнаружил, что ему нравится убивать. После целого дня самой кровавой бойни он испытывал только радость. Убийство зверей и птиц стало манией, и соседи, поначалу восхищавшиеся его мастерством, возненавидели его за кровожадность и стали бояться.

А следующую часть истории я помню смутно. В общем, каким-то образом Юлиан убил мать и отца. Несчастный случай на охоте? Что-то вроде этого, что-то ужасное. Он стал парией и раскаялся. Бродил по свету босой, в лохмотьях, искал прощения. Он состарился и захирел. Однажды холодной ночью он ждал у реки лодочника, чтобы переправиться на другой берег. Может, это была река Стикс? Потому что Юлиан умирал. И пока он ждал, появился отвратительный старик. Это был прокаженный; глаза его представляли собой кровоточащие язвы, из гнилого рта воняло. Юлиан не знал этого, но омерзительный зловещий старик был Богом. И Бог испытывал его – исправилось ли в страданиях его свирепое сердце? Он сказал Юлиану, что ему холодно, и попросил поделиться одеялом, и Юлиан поделился; потом прокаженный захотел, чтобы Юлиан его обнял, и Юлиан обнял; потом он обратился с последней просьбой… Он попросил, чтобы Юлиан поцеловал его в изъеденные болезнью губы. Юлиан поцеловал. После чего Юлиан и прокаженный старик, вдруг превратившийся в сияющее видение, вместе вознеслись на небо. Так Юлиан стал святым Юлианом.

И вот я был под дождем, и чем сильнее он бил по мне, тем больше я думал о Юлиане. Я мечтал о том, чтобы мне дано было обнять прокаженного. Тогда я и поверил опять в Бога и понял, что Сук была права, что во всем – Его Замысел, старый месяц, и молодой месяц, и черный дождь, и если я попрошу Его помочь, Он поможет.

Т. К. Помог?

Т. К. Да. И продолжает. Но я еще не святой. Я алкоголик. Я наркоман. Я гомосексуалист. Я гений. Конечно, я мог бы быть и тем, и другим, и третьим, и четвертым, и все равно быть святым. Но покамест не получается, извиняюсь.

Т. К. Ну, Рим не разом строился. Давай-ка закругляться и попробуем соснуть.

Т. К. Но сначала помолимся. Скажем нашу старую молитву. Которую говорили, когда были совсем маленькими и спали в одной постели с тетей Сук и Куини под стегаными одеялами, потому что дом был большой и холодный.

Т. К. Нашу старую молитву? Давай.

Т. К. Ложусь спать с молитвой: Господи, я Твой, храни мою душу. Если я умру во сне, возьми мою душу к себе. Аминь.

Т. К. Покойной ночи.

Т. К. Покойной ночи.

Т. К. Я люблю тебя.

Т. К. И я тебя люблю.

Т. К. А как же иначе? Ведь если разобраться, только и есть у нас ты да я. Одни. До гроба. И это трагедия, правда?

Т. К. Ты забыл. У нас еще есть Бог.

Т. К. Да, у нас есть Бог.

Т. К. Хххрр.

Т. К. Хххрррр.

Т. К. и Т. К. Ххххрррр.

Прекрасное дитя

(1979)

Время: 28 апреля 1955 года.

Место: Часовня ритуального здания на углу Лексингтон-авеню и Пятьдесят второй улицы в Нью-Йорке. Скамьи плотно заняты интересной публикой – по большей части знаменитостями из мира театра, кино и литературы. Они пришли отдать последний долг Констанции Коллиер, актрисе английского происхождения, умершей накануне в возрасте семидесяти пяти лет.

Мисс Коллиер родилась в 1880 году и, начав хористкой в мюзик-холле, стала одной из ведущих шекспировских актрис в Англии (и давнишней невестой сэра Макса Бирбома, хотя замуж за него так и не вышла, благодаря чему, возможно, и стала прототипом роковой и недоступной героини его романа «Зулейка Добсон»). Позже она переехала в Соединенные Штаты и преуспела на нью-йоркской сцене и в Голливуде. Последние десятилетия своей жизни она провела в Нью-Йорке, преподавая актерское мастерство по высшему разряду – обучались у нее, как правило, только профессионалы, уже ставшие звездами: постоянной ее ученицей была Кэтрин Хепбёрн; прошла ее школу и другая Хепбёрн – Одри, а также Вивьен Ли и, в последние месяцы перед ее смертью, неофитка, которую мисс Коллиер называла «моей трудной ученицей», – Мэрилин Монро.

С Мэрилин Монро я познакомился через Джона Хьюстона, у которого она впервые заговорила с экрана в «Асфальтовых джунглях», и мисс Коллиер взяла ее под крыло по моему предложению. С мисс Коллиер я был знаком уже лет шесть и восхищался статью этой женщины – физической, эмоциональной, творческой. При властных своих манерах и зычном голосе она была прелестным человеком – слегка ядовитая, но чрезвычайно душевная, с большим достоинством, но непосредственная и приветливая. Я любил бывать на ее маленьких званых обедах, которые она часто устраивала в своей темной викторианской квартире на среднем Манхэттене; слушать бесконечные байки о ее приключениях, когда она была премьершей у сэра Бирбома-Три, о замечательном французском актере Кокелене, о ее встречах с Оскаром Уайльдом, молодым Чаплином и Гарбо в ту пору, когда она только начинала сниматься в шведском немом кино. Мисс Коллиер была очаровательна, так же как ее преданная компаньонка и секретарь Филлис Уилбурн, скромно мигавшая дама, которая после смерти хозяйки стала компаньонкой Кэтрин Хепбёрн. У мисс Коллиер я познакомился со многими людьми и со многими подружился – с Лантами[194], с четой Оливье и, в особенности, с Олдосом Хаксли. Но с Мэрилин Монро ее познакомил я, и поначалу она не слишком обрадовалась этому знакомству: зрение у нее ослабло, фильмов с Мэрилин она не видела и, в общем, ничего о ней не знала: какой-то платиновый секс-магнит, непонятно почему прославившийся на весь мир, – короче, неподходящий материал для строгой классической формовки в ее школе. Я, однако, думал, что из этого сочетания может получиться нечто увлекательное.

Получилось. «Да, – сообщила мне мисс Коллиер, – тут что-то есть. Она прекрасное дитя. Не в прямом смысле – это слишком очевидно. По-моему, она вообще не актриса, в традиционном понимании. То, что есть у нее – эта эманация, свечение, мерцающий ум, – никогда не проявится на сцене. Это так хрупко, нежно, что уловить может только камера. Как колибри в полете: только камера может ее запечатлеть. А если кто думает, что эта девочка – просто еще одна Джин Харлоу, он сумасшедший. Кстати, о сумасшествии – над этим мы сейчас и трудимся: Офелия. Кое-кто, наверное, посмеется над этой идеей, но на самом деле она может быть изысканнейшей Офелией. На прошлой неделе я говорила с Гретой и рассказала о Мэрилин – Офелии, и Грета сказала: да, она может в это поверить, потому что видела два фильма с ней, очень плохие и пошлые, но почувствовала возможности Мэрилин. И у Греты есть забавная идея. Ты знаешь, что она хочет сделать кино по „Дориану Грею“? И сама сыграть Дориана. А Мэрилин может сыграть одну из девушек, соблазненных и погубленных Дорианом. Грета! И без дела! Такой дар – и, если подумать, схожий с Мэрилин. Конечно, Грета великолепная актриса, актриса безупречной техники. А это прекрасное дитя понятия не имеет ни о дисциплине, ни о самоограничении. Почему-то мне кажется, что она не доживет до старости. Грех говорить, у меня такое предчувствие, что она уйдет молодой. Я надеюсь – просто молюсь об этом, – чтобы она пожила подольше и высвободила свой странный и милый талант, который бродит в ней как заточенный дух».

Но теперь мисс Коллиер умерла, и я слонялся по вестибюлю, дожидаясь Мэрилин. Накануне вечером мы договорились по телефону, что сядем на панихиде рядом – начиналась она в полдень. Мэрилин опаздывала уже на полчаса; она всегда опаздывала, и я думал: ну хотя бы в этот раз! Ради всего святого, черт возьми! Вдруг она появилась, и я бы не узнал ее, если бы она не заговорила…

МЭРИЛИН. Ох, малыш, извини. Понимаешь, я накрасилась, а потом решила, что не нужно никаких накладных ресниц, помады и прочего – пришлось все смывать, и никак не могла придумать, во что одеться…

(Придумала она одеться так, как подобало бы настоятельнице монастыря для приватной аудиенции у папы. Волосы полностью спрятаны под черным шифоновым платком; черное платье, длинное и свободное, – будто с чужого плеча; черные шелковые чулки скрывают матовый блеск белых стройных ног. Настоятельница наверняка не надела бы ни соблазнительных черных туфель на высоком каблуке, ни больших темных очков, оттеняющих свежую молочную белизну ее кожи.)

Т. К. Выглядишь прекрасно.

МЭРИЛИН (кусая ноготь большого пальца, и так уже сгрызенный до мяса). Правда? Понимаешь, так нервничаю. Где уборная? Я бы забежала на минутку…

Т. К. И закинула бы таблетку? Нет! Тсс. Это голос Сирила Ритчарда – начал надгробную речь.

(На цыпочках мы вошли в битком набитую часовню и втиснулись на заднюю скамью. Сирил Ритчард закончил, за ним произнесла прощальное слово Кэтлин Насбитт, коллега мисс Коллиер с самых ранних лет, и, наконец, Брайан Ахерн[195]. Моя соседка то и дело снимала очки, чтобы вытереть слезы, лившиеся из серо-голубых глаз. Мне случалось видеть ее без грима, но сегодня она являла собой непривычное зрелище: такой я ее не видел – и сперва не мог понять, в чем дело. А! Все из-за этого платка. Без локонов, без косметики она выглядела на двенадцать лет – созревающая девочка, только что принятая в сиротский дом и подавленная горем. Наконец церемония закончилась и люди стали расходиться.)

МЭРИЛИН. Давай посидим. Подождем, когда все уйдут.

Т. К. Зачем?

МЭРИЛИН. Не хочу ни с кем разговаривать. Никогда не знаю, что сказать.

Т. К. Тогда посиди, а я подожду снаружи. Хочется курить.

МЭРИЛИН. Ты не бросишь меня одну. Господи, кури здесь.

Т. К. Здесь? В церкви?

МЭРИЛИН. А что? Что у тебя там? Косяк?

Т. К. Очень остроумно. Пойдем же, давай.

МЭРИЛИН. Прошу тебя. Внизу полно фотографов. Я совсем не хочу, чтоб меня снимали в таком виде.

Т. К. Понимаю тебя.

МЭРИЛИН. Ты же сказал, я хорошо выгляжу.

Т. К. Так и есть. Идеально – если бы играла невесту Франкенштейна.

МЭРИЛИН. Теперь ты надо мной смеешься.

Т. К. Разве похоже, что я смеюсь?

МЭРИЛИН. Внутренним смехом. Это самый плохой смех. (Хмурясь, кусая ноготь.) Вообще-то, могла бы накраситься. Я вижу, все пришли накрашенные.

Т. К. Я, например. В штукатурке.

МЭРИЛИН. Нет, серьезно. Всё из-за волос. Пора покрасить. А времени не было. Это так неожиданно. Смерть мисс Коллиер и остальное. Видишь?

(Она приподняла платок и показала волосы, темные у корней.)

Т. К. А я-то, наивный. Всегда думал, что ты настоящая блондинка.

МЭРИЛИН. Блондинка. Но природных таких вообще не бывает. И, между прочим, пошел к черту.

Т. К. Ладно, все разошлись. Поднимайся, поднимайся.

МЭРИЛИН. Фотографы еще внизу. Я точно знаю.

Т. К. Раз не узнали тебя, когда пришла, не узнают и на выходе.

МЭРИЛИН. Один узнал. Но я юркнула в дверь раньше, чем он заорал.

Т. К. Уверен, тут есть черный ход. Можно через него.

МЭРИЛИН. Не хочу видеть трупы.

Т. К. Откуда?

МЭРИЛИН. Это ритуальный зал. Где-то же их держат. Только этого мне сегодня не хватало – ходить по комнатам, полным трупов. Потерпи. Потом пойдем куда-нибудь и угощу тебя шампанским.

(Так что мы продолжали сидеть и разговаривать. Она сказала: «Ненавижу похороны. Слава богу, что не придется идти на свои. Только я не хочу никаких похорон. Хочу, чтобы мои дети развеяли прах над морем – если они у меня будут. И сегодня бы не пришла, но мисс Коллиер заботилась обо мне, о моем благополучии, она была мне как бабушка, старая строгая бабушка, и столькому меня научила. Научила меня дышать. Это мне очень помогло, и не только в актерстве. Бывает такое время, когда и дышать трудно. А когда я услышала об этом – что мисс Коллиер умерла, первой мыслью было: господи, как же теперь Филлис?! Вся ее жизнь была в мисс Коллиер. Но я слышала, теперь она будет жить с мисс Хепбёрн. Счастливая: ей будет интересно. Я поменялась бы с ней хоть сейчас. Мисс Хепбёрн – потрясающая женщина, без дураков. Я хотела бы с ней дружить. Чтобы иногда позвонить ей… ну, не знаю, просто позвонить».

Мы поговорили о том, как любим Нью-Йорк и не переносим Лос-Анджелес («Хотя я и родилась там, не могу сказать о нем ничего хорошего. Стоит мне закрыть глаза и представить себе Лос-Анджелес, я вижу только одну большую варикозную вену»); поговорили об актерах и актерской игре («Все говорят, что я не могу играть. То же самое говорили об Элизабет Тейлор. И неправильно. Она замечательно сыграла в „Месте под солнцем". Мне никогда не достанется хорошая роль, такая, какой мне действительно хочется. Внешность мешает. Слишком специфическая»); еще немного поговорили об Элизабет Тейлор – Мэрилин поинтересовалась, знаю ли я ее, я ответил: да, и она спросила: ну и какая она, какая на самом деле, а я сказал: чем-то похожа на тебя, что у нее на уме, то и на языке, а язычок соленый; и Мэрилин сказала: пошел к черту, сказала: ну а если бы тебя спросили, какая Мэрилин, какая на самом деле, – что бы ты ответил, – и я сказал, что должен подумать.)

Т. К. Ну, может, уберемся наконец отсюда? Ты обещала мне шампанское, помнишь?

МЭРИЛИН. Помню. Но я без денег.

Т. К. Ты всегда опаздываешь и всегда без денег. Случайно, не воображаешь ты себя королевой Елизаветой?

МЭРИЛИН. Кем?

Т. К. Королевой Елизаветой. Английской королевой.

МЭРИЛИН (нахмурясь). При чем тут эта мымра?

Т. К. Королева Елизавета тоже никогда не носит с собой деньги. Ей не позволено. Презренный металл не смеет запачкать августейшую руку. Это у них закон или что-то вроде.

МЭРИЛИН. Хорошо бы, и для меня приняли такой закон.

Т. К. Продолжай в том же духе – и примут.

МЭРИЛИН. Э, как же она расплачивается? Ну хотя бы в магазинах?

Т. К. Ее фрейлина трусит рядом с сумкой, полной фартингов.

МЭРИЛИН. Знаешь что? Могу поспорить, ей всё дают бесплатно. Просто за одобрение.

Т. К. Очень может быть. Ничуть не удивлюсь. Поставщики Ее Величества. Собачки корги. Вещички из «Фортнума и Мейсона». Травку. Презервативы.

МЭРИЛИН. На что ей презервативы?

Т. К. Не ей, глупая. Этому фитилю, который ходит на два шага сзади. Принцу Филиппу.

МЭРИЛИН. А, ему. Он симпатичный. И, судя по виду, у него должна быть хорошая балда. Я тебе не рассказывала, как Эррол Флинн вытащил член и стал играть им на рояле? Ох, это было сто лет назад, я только начала работать моделью и пришла на их дурацкую вечеринку, и Эррол Флинн там был, ужасно довольный собой, – вынул балду и стал играть ею на рояле. Бил по клавишам. Он играл «Ты мое солнце». Ну и ну! Все говорят, что у Милтона Берла[196] самый длинный шланг в Голливуде. Но кому он нужен? Слушай, у тебя совсем нет денег?

Т. К. Может, долларов пятьдесят.

МЭРИЛИН. Ну, должно хватить на шампанское.

(На улице никого уже не осталось, кроме безвредных прохожих. Было около двух часов; погожий апрельский день, идеальная погода для прогулки. Мы побрели по Третьей авеню. Зеваки иногда поворачивали голову нам вслед, но не потому, что узнали Мэрилин, а из-за траурного ее наряда; она реагировала на это коротким характерным смешком, соблазнительным, как звон колокольчиков на пикапе мороженщика, и говорила: «Может, мне всегда надо так одеваться. Полная анонимность».

Когда мы подошли к бару П. Дж. Кларка, я сказал: не подкрепиться ли нам тут? Но она отвергла предложение: «Тут полно уродов-рекламщиков. И стерва Дороти Килгаллен вечно сидит здесь и хлещет. Не понимаю, что с этими ирландцами? Они надираются хуже индейцев».

Я счел своим долгом заступиться за Килгаллен, почти приятельницу, и заметил, что она бывает занятной и остроумной. Мэрилин сказала: «Может, и так, но она написала про меня гадость. Все эти суки ненавидят меня. Хедда[197]. Луэлла[198]. Знаю, к этому надо привыкнуть, – но не могу. Всегда обидно. Что я этим перечницам сделала? Единственный, кто прилично со мной обходится, – Сидни Сколски. Но он мужчина. Мужчины нормально ко мне относятся. Как будто я тоже все-таки человек. По крайней мере, не ставят на мне крест. И Боб Томас – джентльмен. И Джек О’Брайен».

Мы заглядывали в витрины антикварных лавок; в одной лежал поднос со старыми кольцами, и Мэрилин сказала: «Красивые. Гранат с мелким жемчугом. Я бы носила кольца, но терпеть не могу, когда обращают внимание на мои руки. Они слишком пухлые. У Элизабет Тейлор пухлые руки. Но при таких глазах кто будет замечать ее руки? Я люблю танцевать голой перед зеркалом и смотреть, как прыгают груди. С ними все обстоит нормально. А вот руки – хорошо бы похудее».

Увидев в другой витрине красивые напольные часы, она сказала: «У меня никогда не было дома. Настоящего, с собственной мебелью. Но если снова выйду замуж и заработаю много денег, найму пару грузовиков, поеду по Третьей авеню и буду скупать все глупости подряд. Куплю дюжину стоячих часов, выстрою в одной комнате, и пусть себе тикают все вместе. Вот это будет уют, правда?»)

МЭРИЛИН. Смотри! На той стороне!

Т. К. Что?

МЭРИЛИН. Видишь вывеску с ладонью? Это, должно быть, гадалка.

Т. К. Тебе туда хочется?

МЭРИЛИН. Давай заглянем.

(Заведение было непривлекательное. Через грязное окно мы увидели пустую комнату и тощую волосатую цыганку в парусиновом кресле; под красной потолочной лампой, словно в отблесках адского пламени, она вязала пинетки и не обернулась в нашу сторону. Мэрилин собралась было войти, но потом передумала.)

МЭРИЛИН. Иногда мне хочется узнать, что будет. А потом думаю: лучше не надо. Но две вещи я хотела бы знать. Одна – похудею ли.

Т. К. А другая?

МЭРИЛИН. Это секрет.

Т. К. Брось. Сегодня у нас не должно быть секретов. Сегодня день скорби, а скорбящие делятся самыми сокровенными мыслями.

МЭРИЛИН. Ладно, это мужчина. И кое-что я хотела бы знать. Но больше ничего не скажу. Секрет.

(А я подумал: это тебе так кажется. Я его из тебя вытяну.)

Т. К. Готов угостить тебя шампанским.

(Мы зашли в пестро украшенный китайский ресторан на Второй авеню. Однако бар там был хорошо укомплектован, и мы заказали бутылку «Маммс»; подали ее неохлажденной и без ведерка, так что мы стали пить из высоких стаканов, со льдом.)

МЭРИЛИН. Забавно. Как будто мы на натурной съемке – если тебе они по вкусу. Мне – определенно нет. «Ниагара». Какая дрянь. Тьфу.

Т. К. Так послушаем о твоем тайном возлюбленном.

МЭРИЛИН (молчание).

Т. К. (молчание).

МЭРИЛИН (хихикает).

Т. К. (молчание).

МЭРИЛИН. Ты знаешь много женщин. Кто из твоих знакомых самая привлекательная?

Т. К. Это легко. Барбара Пейли. Вне конкуренции.

МЭРИЛИН (нахмурясь). Это та, что зовут «Бейб»? Да уж, на младенца она, мне кажется, не похожа. Я видела ее в «Воге» и еще где-то. Какая элегантная. Милая. Когда смотрю на ее фото, чувствую себя халдой.

Т. К. Ее это, пожалуй, позабавило бы. Она к тебе ревнует.

МЭРИЛИН. Ко мне ревнует? Ну вот, опять ты надо мной смеешься.

Т. К. Ничуть. Ревнует.

МЭРИЛИН. Кого? С какой стати?

Т. К. Кто-то из обозревательниц – я думаю, Килгаллен – напечатал анонимную статейку, где говорилось примерно следующее: «По слухам, миссис Димаджо имела свидание с нашим главным телевизионным магнатом, причем обсуждались отнюдь не деловые вопросы». Она статью прочла и поверила.

МЭРИЛИН. Чему поверила?

Т. К. Что у ее мужа с тобой роман. У Уильяма С. Пейли. Главный телевизионный магнат. Неравнодушен к блондинкам с формами. К брюнеткам тоже.

МЭРИЛИН. Но это бред. Я его никогда не видела.

Т. К. Перестань. Мне ты можешь сказать. Этот твой тайный возлюбленный – Уильям С. Пейли, n’est-ce pas?

МЭРИЛИН. Нет! Писатель. Он писатель.

Т. К. Да, это правдоподобней. Итак, кое-что уже есть. Твой возлюбленный – писатель. Халтурщик, должно быть, – иначе ты не стыдилась бы назвать его имя.

МЭРИЛИН (с яростью). Что там значит «С»?

Т. К. «С»? Какое «С»?

МЭРИЛИН. «С» в Уильяме С. Пейли.

Т. К. А-а, это «С». Оно ничего не значит. Он вставил его для виду.

МЭРИЛИН. Инициал – и под ним никакого имени? Ты подумай. Видно, не очень уверен в себе мистер Пейли.

Т. К. Да, у него сильный тик. Но вернемся к нашему загадочному писаке.

МЭРИЛИН. Прекрати! Ты не понимаешь. Для меня это очень важно.

Т. К. Официант, пожалуйста, еще бутылку «Маммс».

МЭРИЛИН. Хочешь развязать мне язык?

Т. К. Да. Вот что. Предлагаю обмен. Я расскажу тебе историю, и, если сочтешь ее интересной, мы обсудим твоего писателя.

МЭРИЛИН (борясь с искушением). О чем твоя история?

Т. К. Об Эрроле Флинне.

МЭРИЛИН (молчание).

Т. К. (молчание).

МЭРИЛИН (ненавидя себя). Ну, давай.

Т. К. Помнишь, ты рассказывала мне про Эррола? Как он был доволен своим членом? Могу подтвердить личным свидетельством. Однажды мы провели с ним теплый вечерок. Ты меня понимаешь?

МЭРИЛИН. Ты сейчас все выдумал. Хочешь меня обмануть.

Т. К. Честное скаутское. Без дураков. (Молчание, но вижу, что она заглотила наживку. Закуриваю…) Мне было тогда восемнадцать лет. Девятнадцать. Во время войны. Зимой сорок третьего года. Кэрол Маркус – а может быть, тогда уже Кэрол Сароян – устроила вечеринку в честь своей лучшей подруги Глории Вандербильт. Устроила ее в квартире матери на Парк-авеню. Большая вечеринка – человек пятьдесят. Около полуночи закатывается Эррол Флинн со своим alter ego, сумасбродным гулякой Фредди Макэвоем. Оба сильно нагрузившись. Эррол стал болтать со мной, был весел, мы смешили друг друга, а потом он говорит, что хочет в «Эль Марокко» и не хочу ли я пойти с ним и с его приятелем Макэвоем. Я сказал: хорошо, но Макэвой не захотел уходить, когда тут столько барышень-дебютанток, так что мы с Эрролом отправились вдвоем. Только не в клуб. Взяли такси и поехали к Грамерси-Парку, где у меня была однокомнатная квартирка. Он пробыл у меня до полудня.

МЭРИЛИН. И как ты это оценишь? По десятибалльной шкале?

Т. К. Честно, если бы это был не Эррол Флинн, я бы вряд ли даже запомнил.

МЭРИЛИН. Так себе история. Моей не стоит, далеко не стоит.

Т. К. Официант, где наше шампанское? Тут двое умирают от жажды.

МЭРИЛИН. Ничего нового ты мне не сообщил. Я всегда знала, что Эррол ходит галсами. Мой массажист, он мне почти как сестра и был массажистом у Тайрона Пауэра. Так вот, он мне рассказывал про Тайрона с Эрролом. Нет, твоя история слабовата.

Т. К. С тобой тяжело торговаться.

МЭРИЛИН. Я слушаю. Расскажи о самом лучшем эпизоде. По этой части.

Т. К. Лучшем? Самом памятном? Может быть, ты сперва ответишь на вопрос?

МЭРИЛИН. И это со мной тяжело торговаться! Ха! (Выпив шампанское.) С Джо было неплохо. Битой владеет. Если бы все определялось этим, мы и сейчас были бы женаты. Я и сейчас его люблю. Он настоящий.

Т. К. Мужья не в счет. В нашей сделке.

МЭРИЛИН (грызет ноготь, всерьез задумавшись). Я познакомилась с мужчиной, он в каком-то родстве с Гэри Купером. Биржевой маклер. Внешне ничего особенного – шестьдесят пять лет и в толстых очках. Толстые, как медузы. Не могу объяснить, что это было, но…

Т. К. Можешь не продолжать. Я наслышан о нем. От других женщин. Старый боец, саблю в ножны не прячет. Его зовут Пол Шилдс. Он отчим Роки Купера. Должно быть, что-то выдающееся.

МЭРИЛИН. Так и есть. Ладно, умник. Твоя очередь.

Т. К. И думать забудь. Ничего я тебе не расскажу. Потому что знаю, кто твой безымянный герой. Артур Миллер. (Она опустила темные очки. О, если бы взгляд мог убивать!..) Я сразу догадался, как только ты сказала, что он писатель.

МЭРИЛИН (запинаясь). Но как? Ведь никто… То есть почти никто…

Т. К. Да еще три, если не четыре года назад Ирвинг Дратман…

МЭРИЛИН. Ирвинг кто?

Т. К. Дратман. Работает в «Геральд трибьюн». Он сказал мне, что ты крутишь с Артуром Миллером. Втюрилась в него. Я, как джентльмен, не смел тебя спрашивать.

МЭРИЛИН. Джентльмен! Гаденыш ты. (Опять запинаясь, но темные очки на месте.) Ты не понимаешь. Это было давно. И кончилось. А теперь другое. Все заново, и я…

Т. К. Только не забудь позвать меня на свадьбу.

МЭРИЛИН. Если разболтаешь, я тебя убью. Тебя прикончат. Я знаю людей, которые с удовольствием окажут мне эту услугу.

Т. К. Ни минуты не сомневаюсь.

(Официант наконец вернулся со второй бутылкой.)

МЭРИЛИН. Скажи, чтобы забрал обратно. Я не хочу. Хочу уйти отсюда к чертовой матери.

Т. К. Извини, если я тебя расстроил.

МЭРИЛИН. Я не расстроилась.

(Но это была неправда. Пока я расплачивался, она ушла попудрить нос, и я пожалел, что со мной нет книги: ее визиты длились иногда дольше, чем беременность слонихи. Текли минуты, и от нечего делать я размышлял, что она там заглатывает – седативы или психостимуляторы. Наверняка седативы. На стойке лежала газета, я ее взял; оказалась китайской. Через двадцать минут я пошел выяснять. Может, приняла смертельную дозу или взрезала вены. Нашел дамскую комнату и постучал в дверь. Мэрилин сказала: «Входите». Она стояла перед тускло освещенным зеркалом. Я спросил: «Что ты делаешь?» Она сказала: «Смотрю на Нее». На самом деле она красила губы ярко-красной помадой. Она уже успела снять с головы мрачный платок и расчесать блестящие, легкие, как сахарная вата, волосы.)

МЭРИЛИН. Надеюсь, у тебя остались деньги?

Т. К. Смотря для чего. На жемчуг не хватит, если ты ждала такой компенсации.

МЭРИЛИН (посмеиваясь – снова в хорошем настроении. Я решил больше не поминать Артура Миллера). Нет. Только на хорошую поездку в такси.

Т. К. Куда мы едем – в Голливуд?

МЭРИЛИН. Да нет. В одно мое любимое место. Узнаешь, когда приедем.

(Долго мне гадать не пришлось: мы остановили такси, и, услышав, как она попросила шофера отвезти нас к пирсу на Саут-стрит, я подумал: не оттуда ли ходит паром на Статен-Айленд? А следующим моим предположением было: она наглоталась таблеток после шампанского и теперь не в себе.)

Т. К. Надеюсь, мы никуда не поплывем. Я не захватил таблеток от укачивания.

МЭРИЛИН (радостно хихикая). Просто на пирс.

Т. К. Можно спросить, зачем?

МЭРИЛИН. Мне там нравится. Пахнет заграницей и можно кормить чаек.

Т. К. Чем? Тебе их нечем кормить.

МЭРИЛИН. Есть чем. У меня сумка полна печений с гаданиями. Свистнула в ресторане.

Т. К. (поддразнивая). Пока ты была в уборной, я одно разломил. На бумажке была грязная шутка.

МЭРИЛИН. Ох ты! Китайские печенья с похабщиной?

Т. К. Уверен, чайки не побрезгуют.

(Наш путь пролегал через Бауэри. Крохотные ломбарды, пункты сдачи крови, общежития с койками по пятьдесят центов, маленькие угрюмые гостиницы по доллару за ночь, бары для белых и бары для черных, и всюду бродяги, бродяги – молодые, немолодые, старые, сидящие на корточках вдоль бордюров, среди битого стекла и вонючего мусора, бродяги, прислонившиеся к дверным косякам, толпящиеся на углах, как пингвины. Раз, когда мы остановились на красный свет, к нам шаткой походкой приблизилось пугало с фиолетовым носом и трясущимися руками и стало протирать мокрой тряпкой ветровое стекло. Наш возмущенный водитель облаял его по-итальянски.)

МЭРИЛИН. Что такое? Что происходит?

Т. К. Хочет денег за протирку стекла.

МЭРИЛИН (загородив лицо сумочкой). Какой ужас! Не могу это видеть! Дай ему что-нибудь. Скорее. Пожалуйста.

(Но такси уже рвануло с места, чуть не сбив старого пьяницу. Мэрилин плакала.) Меня тошнит.

Т. К. Хочешь домой?

МЭРИЛИН. Все испорчено.

Т. К. Я отвезу тебя домой.

МЭРИЛИН. Подожди минуту. Я успокоюсь.

(Тем временем мы выехали на Саут-стрит; и в самом деле, паром у причала, панорама Бруклина за рекой, белые чайки, реющие на фоне морского неба, усеянного пушистыми, тонкими, как кружево, облаками, – зрелище это быстро успокоило ее.

Мы вылезли из такси и увидели мужчину с чау-чау на поводке. Он направлялся к парому, и, когда мы проходили мимо, моя спутница остановилась и погладила собаку по голове.)

МУЖЧИНА (дружелюбно, но твердо). Не надо трогать незнакомых собак. Особенно чау. Они могут укусить.

МЭРИЛИН. Собаки меня никогда не кусают. Только люди. Как ее зовут?

МУЖЧИНА. Фу Манджу.

МЭРИЛИН (со смешком). А, как в кино. Мило.

МУЖЧИНА. А вас?

МЭРИЛИН. Меня? Мэрилин.

МУЖЧИНА. Я так и подумал. Жена ни за что мне не поверит. Можно попросить у вас автограф?

(Он достал ручку и визитную карточку; положив ее на сумку, она написала: «Благослови Вас Бог. Мэрилин Монро».)

МЭРИЛИН. Спасибо.

МУЖЧИНА. Вам спасибо. Представляете, я покажу его в конторе?

МЭРИЛИН. Я тоже брала автографы. И сейчас иногда прошу. В прошлом году у Чейзена недалеко от меня сидел Кларк Гейбл, и я попросила подписать мне салфетку.

(Она прислонилась к причальной тумбе, и я смотрел на ее профиль. Галатея, созерцающая неосвоенный мир. Ветерок взбил ей волосы, и голова ее повернулась ко мне с бесплотной легкостью, словно от дуновения ветра.)

Т. К. Так мы будем кормить птиц? Я тоже проголодался. Уже поздно, а мы не обедали.

МЭРИЛИН. Помнишь мой вопрос: если бы тебя спросили, какая Мэрилин Монро на самом деле, что бы ты ответил? (Тон ее был шутливый, поддразнивающий, но вместе с тем серьезный: она ждала честного ответа.) Наверняка скажешь, что я халда. Банан с мороженым.

Т. К. Конечно, но еще скажу…

(Свет гас. И она будто бледнела вместе с ним, сливалась с небом и облаками, исчезала в пространстве. Я хотел перекричать чаек, окликнуть ее: Мэрилин! Мэрилин, почему все должно было получиться так, как получилось? Почему жизнь должна быть такой сволочной?)

Т. К. Я скажу…

МЭРИЛИН. Я тебя не слышу.

Т. К. Я скажу, что ты прекрасное дитя.

Мистер Джонс

(1980)

Зимой 1945 года я несколько месяцев снимал комнату в Бруклине. Дом был вполне почтенный – не какая-нибудь дыра, – сложен был из старого известняка, приятно меблирован и содержался в больничной чистоте хозяйками – двумя незамужними сестрами.

В соседней комнате жил мистер Джонс. У меня была самая маленькая комната в доме, а у него самая большая – прекрасная вместительная комната на солнечной стороне, что было очень кстати, ибо мистер Джонс никогда не выходил: все его заботы, связанные с питанием, походами по магазинам, стиркой, взяли на себя пожилые хозяйки. Кроме того, у него бывали гости; с раннего утра до позднего вечера к нему в комнату заходили различные мужчины и женщины, молодые, старые и среднего возраста, – человек по шесть ежедневно. Наркотиками он не торговал и по руке не гадал; нет, они приходили просто поговорить с ним и, очевидно, благодарили его за беседу и советы скромными денежными приношениями. Иными источниками дохода он вроде бы не располагал.

Сам я с мистером Джонсом так и не побеседовал, о чем впоследствии не раз сожалел. Это был представительный мужчина лет сорока. Худощавый брюнет с необычным лицом: бледное, тощее, скулы выдаются, а на левой щеке – родимое пятно, алый изъян в форме звезды. Он носил очки в золотой оправе, с черными-черными стеклами: он был слеп, да к тому же наполовину парализован – сестры рассказывали, что после несчастного случая в детстве у него отнялись ноги, – и передвигался только на костылях. Носил он всегда отутюженную темно-серую или темно-синюю тройку и скромный галстук – как будто вот-вот отправится в контору на Уолл-стрит.

Но, как я уже сказал, он не покидал дома. Сидел в своем удобном кресле и принимал в светлой комнате гостей. Я не представлял, чего ради к нему шли эти ничем не примечательные люди и что обсуждали с ним; я слишком был занят собственными делами и особенно об этом не задумывался. А когда задумывался, воображал, какой находкой стал для друзей этот понятливый добрый человек, как поверяют они ему свои невзгоды и какое участие находят в таком отзывчивом слушателе – священнике и психоаналитике одновременно.

У мистера Джонса был телефон. Из жильцов у него одного был собственный номер. Телефон звонил не переставая, иногда за полночь, иногда с шести утра.

Я переехал на Манхэттен. Через несколько месяцев я вернулся – забрать оставленный ящик с книгами. Когда хозяйки у себя в «зале» угощали меня чаем с пирожными, я спросил о мистере Джонсе.

Дамы опустили очи долу. Одна кашлянула и сказала: «Его ищет полиция».

Другая сообщила: «Мы заявили о его исчезновении».

Первая добавила: «Месяц назад – двадцать шесть дней – сестра, как обычно, отнесла мистеру Джонсу завтрак. Но его не было. Все вещи были на месте. А он пропал».

«Как же это мог…»

«…Совершенно слепой, беспомощный калека…»

Проходит десять лет.

Морозный, за десять градусов, декабрьский день; я в Москве. Еду в вагоне метро. Пассажиров вокруг мало. Один сидит напротив – мужчина в сапогах, в плотном долгополом пальто, в меховой шапке, какие носят в России. У него яркие, синие, как у павлина, глаза.

Мгновение я еще сомневался, а потом уже не мог отвести взгляд: ни с чем нельзя было спутать это необычное тощее лицо – пускай без черных очков – и эти выступающие скулы с одиноким алым звездообразным родимым пятном.

Я уже думал пересесть и заговорить с ним, но тут поезд остановился, мистер Джонс поднялся и, ступая здоровыми, сильными ногами, вышел из вагона. Двери закрылись прямо у него за спиной.

Лампа в окне

(1980)

Однажды меня пригласили на свадьбу. Невеста предложила, чтобы привезла меня из Нью-Йорка пара других гостей, незнакомые мне супруги Робертс. Был холодный апрельский день, и по дороге в Коннектикут Робертсы, люди лет сорока с небольшим, показались мне приятными спутниками – не такими, с кем могло бы захотеть провести долгий выходной день, но неплохими.

На свадьбе, однако, было изрядно выпито, причем треть, наверное, – моими шоферами. Они ушли последними – часов в одиннадцать вечера, и я не без опаски сел к ним в машину; я знал, что они пьяны, но не догадывался насколько. Мы проехали километров тридцать; машина заметно виляла, и супруги оскорбляли друг друга в самых неординарных выражениях (это была сцена прямо из «Кто боится Вирджинии Вулф?»). Тут мистер Робертс по понятной причине свернул не туда и заблудился на темной проселочной дороге. Я просил их, а под конец даже умолял выпустить меня, но они были так увлечены своей руганью, что не обращали на меня внимания. В конце концов автомобиль остановился сам (временно), задев бочиной дерево. Воспользовавшись этим, я выскочил из задней двери и убежал в лес. Вскоре проклятая машина все же уехала, и я остался один в студеной темноте. Уверен, что супруги меня не хватились, да и я, видит Бог, по ним не заскучал.

Но застрять неведомо где холодной ветреной ночью – радости мало. Я двинулся вперед в надежде добраться до шоссе. Шел полчаса, и никаких признаков человеческого обитания не видел. Наконец чуть в стороне от дороги показался каркасный домик с террасой и одним освещенным окном, за которым горела лампа. Я на цыпочках взошел по ступенькам и заглянул в окно: перед камином сидела и читала книгу пожилая женщина с мягкими седыми волосами и круглым крестьянским лицом. На коленях у нее, свернувшись, лежала кошка, и еще несколько спали на полу у ног.

Я постучался в дверь и, когда она открыла, сказал, лязгая зубами:

– Извините, что потревожил, но у меня небольшая авария – нельзя ли воспользоваться вашим телефоном и вызвать такси?

– Вот беда. – Она улыбнулась. – Боюсь, у меня нет телефона. Бедность. Но заходите, пожалуйста. – И когда я вошел в уютную комнату, произнесла: – Боже, вы замерзли, мальчик. Сделать вам кофе? Или чаю? У меня осталось от мужа немного виски – он умер шесть лет назад.

Я ответил, что немного виски выпью с удовольствием.

Пока она доставала его, я грел руки у камина и озирался. Веселенькую комнату населяло шесть или семь кошек разнообразных беспородных мастей. Я посмотрел на заглавие книги, которую читала миссис Келли – таково было имя хозяйки, как я позже узнал. «Эмма» Джейн Остин, моей любимой писательницы.

Вернувшись со стаканом льда и пыльной бутылкой бурбона, она сказала:

– Садитесь, садитесь. У меня редко кто бывает. Правда, со мной кошки. Короче говоря, вы заночуете? У меня уютная гостевая комната, она давно не видала гостей. Утром дойдете до шоссе, вас подбросят до города, а там найдете гараж, чтобы починили вашу машину. До города километров восемь.

Я удивился вслух, как она может жить так обособленно, без транспорта и телефона. Она сказала, что все нужное ей покупает почтальон, ее хороший друг.

– Альберт. Такой милый и верный. Но в будущем году он уходит на пенсию. Не знаю, что мне тогда делать. Ничего, как-нибудь образуется. Может быть, новый добрый почтальон. Скажите лучше, какая у вас приключилась авария?

Когда я объяснил ей, как было дело, она возмутилась:

– Вы поступили совершенно правильно. Я бы не села в машину к человеку, если бы он даже только понюхал хересу. Я мужа так потеряла. Сорок лет прожили, сорок счастливых лет, и его задавил пьяный водитель. Если бы не мои кошки… – Она погладила тигрового кота, мурлыкавшего у нее на коленях.

Мы беседовали у камина, пока у меня не стали слипаться глаза. Беседовали о Джейн Остин («Ах, Джейн. Но вот несчастье: я столько раз читала все ее книги, что помню их наизусть») и о других замечательных писателях – о Торо, об Уилле Кэсер, о Диккенсе, Льюисе Кэрролле, об Агате Кристи, о Рэймонде Чандлере, Готорне, Чехове, Мопассане – это была женщина с хорошим вкусом и широкими интересами; ум светился в ее карих глазах, как маленькая лампа, стоявшая на столе рядом. Мы говорили о суровых коннектикутских зимах, о политиках и далеких странах («Я никогда не была за границей, но, если бы представился такой случай, поехала бы в Африку. Иногда она мне снится: зеленые холмы, жара, красивые жирафы, стада слонов»), о религии («Конечно, меня воспитали католичкой, но теперь – я почти жалею об этом – вера ушла. Должно быть, неумеренное чтение»), о садоводстве («Я сама выращиваю и консервирую все овощи – по необходимости»). И наконец: «Извините, что разболталась. Не представляете, какое это для меня удовольствие. Вам давно пора спать. Да и мне уже пора».

Она отвела меня наверх и, когда я удобно устроился на двуспальной кровати под блаженным грузом красивых лоскутных покрывал, вернулась, чтобы пожелать мне спокойной ночи и приятных снов. Я лежал и думал о ней. Какая необыкновенная жизнь: старая женщина, одна, посреди безлюдья; ночью к тебе стучится чужой, и ты не только открываешь ему, но приветливо впускаешь в дом и оставляешь на ночлег. Если бы мы поменялись местами, сомневаюсь, что у меня хватило бы на это храбрости, не говоря уже – великодушия.

Утром она накормила меня на кухне завтраком. Я проголодался; горячая овсянка с сахаром и консервированными сливками и кофе показались очень вкусными. Кухня выглядела более убого, чем остальной дом; плита, тарахтящий холодильник – всё как будто доживало свой век. Все, кроме большого и довольно современного предмета – морозильника, занявшего целый угол.

А хозяйка развлекала меня разговором:

– Обожаю птиц. Мне совестно, что не могу бросать им зимой крошки. Но нельзя, чтобы они собирались около дома. Из-за кошек. Вы любите кошек?

– Да, когда-то у меня была сиамская кошка, Тома. Она дожила до двенадцати лет, и мы всегда путешествовали вместе. По всему миру. Когда она умерла, я не нашел в себе сил завести другую.

– Тогда вы, наверное, поймете это.

Она подвела меня к морозильнику и открыла дверцу. Там не было ничего, кроме кошек: штабеля замороженных, прекрасно сохранившихся кошек – десятки кошек. У меня возникло странное чувство.

– Все мои старые друзья. Покойные. Я просто не могу с ними расстаться. Окончательно. – Она засмеялась и сказала: – Наверное, вы сочтете меня слегка помешанной.

Слегка помешанной. Да, слегка помешанная, думал я, шагая под серым небом по направлению к шоссе. Но лучащаяся: лампа в окне.

Гостеприимство

(1980)

Некогда на деревенском Юге были фермы и фермерши, которые накрывали стол почти для любого прохожего: разъездного проповедника, точильщика, сезонного рабочего – любого угостят сытным обедом. Вероятно, есть еще много таких ферм и фермерш. Определенно есть моя тетя, миссис Дженнингс Картер. Мэри Ида Картер.

Ребенком я подолгу жил на ферме у Картеров; тогда она была маленькой, а теперь это изрядное владение. Дом освещался керосиновыми лампами, воду качали из колодца и носили ведрами, отапливались камином и плитами, а развлекались только тем, что выдумывали сами. По вечерам, после ужина, дядя Дженнингс, видный, энергичный мужчина, частенько садился за пианино вместе со своей хорошенькой женой, младшей сестрой моей матери.

Картеры были работящие люди. Дженнингс с несколькими издольщиками обрабатывал землю при помощи конного плуга. Что до его жены, то у нее дел было выше головы. Я ей помогал: кормил свиней, доил коров, сбивал масло, сдирал листья с початков, лущил горох и колол орехи. Одной работы я избегал как мог, а когда приходилось ее делать, закрывал глаза: я терпеть не мог сворачивать шеи курам, хотя поесть их был совсем не против.

Было это во время Депрессии, но для главной трапезы дня у Мэри Иды всего хватало; обед подавали в полдень; потного мужа с работниками призывали к столу колокольным звоном. Я любил бить в колокол – чувствовал себя при этом могущественным благодетелем.

К этим полуденным трапезам на стол выкладывали горячее печенье, кукурузный хлеб, мед в сотах, курятину, сома или жареную белку, белую фасоль и вигну. Тут-то иногда и являлись гости – иногда жданные, иногда нежданные. «Ну, – говорила Мэри Ида, завидев на дороге продавца Библий со стертыми ногами, – еще одна Библия нам не нужна. Но еще одну тарелку придется поставить».

Из всех, кого мы кормили, трое навсегда остались в моей памяти. Во-первых, пресвитерианский миссионер, собиравший деньги для своей христианской работы на землях нечестивых. Мэри Ида сказала, что денег дать не может, но будет рада, если он с нами пообедает. Бедняга в этом явно нуждался. В своем пыльном, лоснящемся, порыжелом черном костюме, скрипучих черных похоронных туфлях и черной с прозеленью шляпе, он был тощий, как стебель сахарного тростника. В длинной, красной, морщинистой шее ходил большой, как зоб, кадык. Я в жизни не видел более прожорливого человека. Он в три глотка выпил литр пахты, в одиночку (правда, двумя руками) расправился с целым блюдом курятины, а печений, истекающих маслом и патокой, забросил в себя столько, что я сбился со счета. При этом, уплетая еду, он успевал потчевать нас рассказами, от которых волосы вставали дыбом, – о своих подвигах на безбожных территориях.

– Я вам скажу. Я видел, как людоеды жарят на вертеле черных людей и белых – как вы свинью – и съедают всё до последнего кусочка: пальцы ног, мозги, уши – всё. Один людоед сказал мне, что вкуснее всего жареный новорожденный младенец; на вкус, говорит, как ягненок. А меня не съели, думаю, потому, что на мне мяса мало, костлявый. Видел, как людей вешали за пятки и у них кровь из ушей текла. А раз меня укусила зеленая мамба, самая ядовитая змея на земле. Меня долгонько тошнило, но не умер; черные решили, что я бог, и поднесли мне пальто из леопардовых шкур.

Когда прожорливый проповедник ушел, у Мэри Иды сделалось головокружение; она сказала, что теперь ей месяц будут сниться страшные сны. Но муж ее утешил:

– Ну что ты, милая, неужели поверила этим басням? Он такой же миссионер, как я. Нехристь и врун, вот он кто.

В другой раз мы угощали кандальника, сбежавшего из алабамской тюрьмы в Атморе. Мы, конечно, не знали, что это опасный преступник, приговоренный пожизненно за черт знает сколько вооруженных ограблений. Он просто появился у наших дверей и сказал Мэри Иде, что голоден и не даст ли она ему поесть.

– Что ж, сэр, – сказала она. – Вы пришли куда нужно. Я как раз накрываю к обеду.

Где-то (наверное, стащив с чужой веревки) он раздобыл комбинезон и ношеную синюю рабочую рубаху, вместо своего полосатого наряда. Мне он показался симпатичным, да и остальным тоже; на запястье у него была наколка-цветок, глаза у него были добрые, и разговаривал он мягко. Сказал, что фамилия его Банкрофт (и оказалось, что его действительно так звали). Дядя Дженнингс спросил:

– Вы по какой части работаете, мистер Банкрофт?

– Ну, – протянул тот, – как раз ищу, где устроиться. Как все почти нынче. Я на все руки мастер. У вас для меня не найдется работы?

Дядя сказал:

– Человек мне не помешал бы. Да платить ему нечем.

– Да мне почти ничего и не надо.

– Ну да, – сказал дядя. – А у меня как раз совсем ничего.

Неожиданно – потому что эту тему в доме редко затрагивали – речь зашла о преступлениях. Мэри Ида посетовала:

– Красавчик Флойд. И этот Диллинджер. Разъезжают по стране, людей расстреливают. Грабят банки.

– Ну, не знаю, – ответил Банкрофт. – Мне банков не жалко. А Диллинджер толковый мужик, ничего не скажешь. Мне прямо смешно, как он их грабит, а его не могут взять. – Тут он в самом деле рассмеялся, показав желтые от табака зубы.

– Знаете, мистер Банкрофт, – возразила ему Мэри Ида, – мне немного удивительно слышать от вас такое.

Через два дня Дженнингс поехал на телеге в город и вернулся с бочонком гвоздей, мешком муки и экземпляром «Мобайл реджистер». На первой странице была фотография мистера Банкрофта – «Двустволки Банкрофта», как его по-свойски именовали в полиции. Его схватили в Эвергрине, в пятидесяти километрах от нас. Увидев его фото, Мэри Ида стала быстро обмахиваться веером, словно предупреждая обморок.

– Господи спаси, – ужасалась она. – Ведь он всех нас мог убить.

Дженнингс мрачно сказал:

– За его голову была обещана награда. А мы ее прохлопали. Вот что меня злит.

Потом была девица по имени Зилла Райланд. Мэри Ида нашла ее у ручья в лесу за нашим домом – она купала там рыжего малыша, двухлетнего мальчика. Мэри Ида так это описывала:

– Я ее раньше увидела, чем она меня. Она стояла в воде голая и купала этого красивого мальчика. На берегу лежали ситцевое платье, его одежонка и старый чемодан, перевязанный веревкой. Мальчик смеялся, и она с ним. Потом увидела меня и вздрогнула. Испугалась. Я говорю: «Хороший день. Но жаркий. В воде, наверное, приятно». А она схватила малыша и выбежала из воды. Я говорю: «Вам не надо меня бояться. Я миссис Картер и живу вон там. Зайдите к нам, отдохните». Тут она заплакала; совсем молоденькая, сама еще ребенок. Я спросила: в чем дело, ласточка? Она не отвечает. Надела платье и мальчика одела. Я сказала: «Может быть, я смогу тебе помочь, если объяснишь, что случилось». А она покачала головой и говорит: ничего не случилось. Но мы ведь просто так не плачем, – я ей говорю, – правда ведь? Пойдем со мной в дом, там поговорим. Она и пошла.

Пошла, да.

Когда они показались на тропинке, я сидел на качелях на веранде и читал старую «Сатердей ивнинг пост». Мэри Ида несла ветхий чемодан, а босая девушка – ребенка. Мэри Ида меня представила:

– Это мой племянник Бадди. А это… извини, ласточка, не расслышала твоего имени.

– Зилла, – потупясь, прошептала девушка.

– Прости, милая. Опять не расслышала.

– Зилла, – опять прошептала она.

– Какое необычное имя, – весело сказала Мэри Ида.

Зилла пожала плечами:

– Мама так меня назвала. И ее так звали.

По прошествии двух недель Зилла все еще жила у нас; она оказалась такой же необыкновенной, как ее имя. Родители ее умерли, муж «сбежал с другой женщиной. Она была толстая, а он любил толстых, говорил, что я чересчур худа, и сбежал с ней, получил развод и женился на ней в Атенсе, в Джорджии. Из родни у меня остался только брат – Джим Джеймс. Поэтому я и приехала сюда, в Алабаму. Последнее, что я слышала, он где-то здесь осел».

Дядя Дженнингс положил все силы, чтобы разыскать Джима Джеймса. И имел на то причину: малыша Зиллы, Джеда, он полюбил, но к самой Зилле испытывал враждебность – дядю раздражали ее тонкий голос и привычка мурлыкать без слуха загадочные мелодии.

Дженнингс – Мэри Иде:

– До каких пор будет торчать у нас эта жиличка?

Мэри Ида:

– Ой, Дженнингс! Тише. Зилла может услышать. Бедняжка. Ей некуда деться.

Так что Дженнингс удвоил усилия. Он привлек к поискам шерифа; он даже заплатил за объявление в местной газете – то есть пошел до конца. Но в округе никто не слышал о Джиме Джеймсе.

Умная женщина Мэри Ида придумала. Она придумала пригласить на ужин, обычно легкий и подававшийся в шесть, соседа, Элдриджа Смита. Не знаю, почему это не пришло ей в голову раньше. Внешности мистер Смит был невзрачной и лет сорока, но он недавно овдовел и остался на ферме с двумя детьми-школьниками.

После первого ужина мистер Смит стал заходить к нам под вечер почти ежедневно. Когда смеркалось, мы оставляли Зиллу и мистера Смита наедине; они качались на скрипучих качелях у нас на веранде, смеялись, разговаривали и шептались. Дженнингса это сводило с ума: мистера Смита он любил не больше, чем Зиллу, и повторные просьбы жены: «Тише, родной. Подождем – увидим» – мало его успокаивали.

Мы ждали месяц. Наконец однажды вечером Дженнингс отвел мистера Смита в сторонку и сказал так:

– Слушай, Элдридж. Как мужчина мужчине – какие у тебя намерения насчет этой порядочной молодой дамы?

Прозвучало это скорее угрозой, нежели чем-нибудь еще.

Мэри Ида сшила на своем ножном «Зингере» свадебное платье. Оно было белое, хлопковое, с пышными рукавами, а на волосы, специально завитые по этому случаю, Зилла надела шелковый бант. Выглядела она на удивление хорошенькой. Венчание происходило прохладным сентябрьским днем под шелковицей, и руководил церемонией его преподобие Л. Б. Персонс. После все угощались пирогами и фруктовым пуншем с местным мускатом. Когда молодые отбыли на телеге мистера Смита, запряженной мулом, Мэри Ида подняла подол юбки, чтобы утереть слезы, а Дженнингс с сухими, как шкура змеи, глазами провозгласил:

– Спасибо тебе, Господи! И пока Ты к нам милостив, мне не помешал бы дождик.

Предисловие к сборнику «Музыка для хамелеонов»

(1980)

Мою жизнь – как художника, во всяком случае, – можно представить графиком, в точности соответствующим лихорадке: повышения и понижения, очень четкие циклы.

Писать я начал в восемь лет – ни с того ни с сего, не побуждаемый ничьим примером. Я не знал ни одного пишущего, да и читающих мало кого знал. Но как бы там ни было, интересовали меня только четыре занятия: чтение книг, хождение в кино, чечетка и рисование. И вот однажды я начал писать, не ведая, что привязал себя на всю жизнь цепями к благородному, но безжалостному хозяину. Когда Бог вручает тебе дар, Он вручает еще и кнут, исключительно для самобичевания.

Но я этого, конечно, не знал. Я писал приключенческие повести, детективные рассказы с убийствами, скетчи, истории, слышанные от бывших рабов и ветеранов Гражданской войны. Получал большое удовольствие – поначалу. Удовольствие кончилось, когда обнаружил разницу между хорошим письмом и плохим, а потом сделал еще более тревожное открытие: разницу между очень хорошим письмом и подлинным искусством. Едва уловимую – но страшную. И после этого заработал кнут!

Как некоторые молодые люди упражняются на скрипке или фортепьяно по четыре-пять часов в день, так и я возился со своими бумажками и ручками. Однако ни с кем не обсуждал свои писания; если кто спрашивал, чем я занимался столько часов, я говорил, что делал уроки. В действительности же я никогда не делал уроков. Литература занимала меня целиком: мое ученичество при алтаре техники ремесла, дьявольские сложности пунктуации, разбивки на абзацы, размещение диалогов. Не говоря уже о конструкции в целом, о большой трудоемкой арке – начало – середина – финал. Узнавать приходилось многое – и из многих источников: не только из книг, но из музыки, живописи и из обыкновенных каждодневных наблюдений.

По сути, самым интересным в моих писаниях тех лет как раз и были обычные ежедневные наблюдения, которые я заносил в дневник. Описание соседа. Длинные дословные отчеты о подслушанных разговорах. Местные сплетни. Репортерство в жанре «услышанного» и «увиденного», впоследствии сильно повлиявшее на меня, хотя тогда я об этом не подозревал, потому что все мои «официальные» писания, то, что я шлифовал и аккуратно печатал на машинке, относилось, в общем, к беллетристике.

К семнадцати годам я был созревшим писателем. Будь я пианистом, пришла бы пора первого публичного концерта. И я решил, что пора печататься. Я разослал рассказы в главные литературные ежеквартальники и в большие журналы, которые публиковали в то время лучшую «серьезную» прозу, – в «Стори», «Нью-Йоркер», «Харперс базар», «Мадемуазель», «Харперс», «Атлантик мансли», и рассказы мои там со временем появились.

Потом, в 1948 году, я опубликовал роман «Другие голоса, другие комнаты». Его хорошо встретила критика, и он стал бестселлером. С него, а также с экзотической фотографии автора на суперобложке началась моя отчасти сомнительная известность, сопровождавшая меня все эти долгие годы. Многие люди даже приписывали этой фотографии коммерческий успех книги. Другие отмахивались от нее и считали капризом случая: «Удивительно, что у такого молодого так хорошо получилось». Удивительно? Я писал изо дня в день уже четырнадцать лет! Так или иначе, этот роман был приятным завершением первого цикла в моем развитии.

Второй цикл закончился короткой повестью «Завтрак у Тиффани» в 1958 году. Эти десять лет я экспериментировал со всеми формами письма, пытаясь освоить разные техники, достичь виртуозности, надежной и гибкой, как рыбацкая сеть. Конечно, в некоторых областях я потерпел неудачу, но верно, что на неудачах учишься больше, чем на успехах. Я знаю, чему научился на них, и потом смог употребить это с большой пользой. В общем, за десять лет поисков были написаны сборники рассказов («Дерево ночи», «Воспоминание о Рождестве»), эссе и портреты («Местный колорит», «Наблюдения», то, что вошло в книгу «Собаки лают»), пьесы («Голоса травы», «Цветочный дом»), киносценарии («Посрами дьявола», «Невинные») и много конкретной публицистики – по большей части для «Нью-Йоркера».

С точки зрения моего художественного развития самым интересным в этот второй период было то, что появилось сначала в виде статей в «Нью-Йоркере», а потом в виде книги «Музы слышны». В ней рассказывалось о первом культурном обмене между СССР и США – гастролях черной американской труппы с оперой «Порги и Бесс» в 1955 году. Я задумывал ее как короткий комический «невымышленный роман» – первый такого рода.

За несколько лет до этого Лиллиан Росс опубликовала «Картину» – повествование о съемках фильма «Алый знак доблести»; с коротким монтажом, хронологическими перебросами назад и вперед, оно само было как фильм, и, читая его, я задумался: что было бы, если бы автор отказался от жесткой линейной дисциплины прямого репортажа, а обращался бы со своим материалом как с вымышленным, – выиграла бы от этого книга или проиграла? И решил: если подвернется подходящий сюжет, попробую. «Порги и Бесс» и Россия среди зимы казались подходящей темой.

«Музы слышны» получила превосходные рецензии; даже те, кто был не расположен ко мне, отнеслись к ней благосклонно. Но особого внимания она не привлекла и продавалась неважно. Тем не менее для меня она стала важным событием: пока я писал ее, я понял, что, кажется, нашел выход из главного своего творческого затруднения.

Вот уже несколько лет меня все больше увлекала журналистика как самостоятельная художественная форма. На то были две причины. Во-первых, мне казалось, что после 1920-х годов в прозе и вообще в литературе никаких подлинных новаций не было. Во-вторых, журналистика как форма искусства была девственной территорией по той простой причине, что очень немногие художники слова занимались повествовательной журналистикой, а если и занимались, то в форме очерков о путешествиях или автобиографий. «Музы слышны» направили мою мысль совсем в другое русло: я хотел написать журналистский роман, нечто масштабное, обладающее убедительностью факта, непосредственностью воздействия, как фильм, глубиной и свободой прозы и точностью поэзии.

Только в 1959 году какой-то таинственный инстинкт направил меня к подходящему сюжету – малоизвестному делу об убийстве в отдаленной части Канзаса, и только в 1966-м я сумел опубликовать то, что получилось, – «Хладнокровное убийство».

В одном рассказе Генри Джеймса – по-моему, в «Среднем возрасте» – некий писатель в сумерках зрелости сетует: «Мы живем во тьме, мы делаем, что можем, остальное – безумие искусства». Или что-то в этом роде. Мистер Джеймс выразился точно, он сказал правду. И самая темная часть тьмы, самая безумная часть безумия – неизбежность постоянного риска. Писатели, по крайней мере те, кто рискует, кто готов идти до конца, имеют много общего с другой разновидностью одиночек – людьми, которые зарабатывают бильярдом или картами. Многие считали меня сумасшедшим из-за того, что я шесть лет странствовал по равнинам Канзаса; другие отвергали саму идею «невымышленного романа» и объявляли ее недостойной «серьезного» писателя. Норман Мейлер охарактеризовал ее как «отказ воображения» – подразумевая, видимо, что романист должен писать о чем-то воображаемом, а не о чем-то реальном.

Да, это было похоже на игру в покер с крупными ставками, потому что шесть мучительных лет я не знал, есть у меня книга или нет. То были длинные лета и морозные зимы, и я сдавал карты и старался разыграть свои как можно лучше. Затем выяснилось, что книга у меня есть. Несколько критиков заворчали, что «невымышленный роман» – просто рекламный лозунг, обманка, что я не предложил ничего нового или оригинального. Но некоторые считали иначе, другие писатели оценили значение моего эксперимента и быстро воспользовались им для своих надобностей – быстрее всех Норман Мейлер, заработавший массу денег и получивший массу премий за свои невымышленные романы («Армии ночи», «Огонь на Луне», «Песнь палача»), хотя он старательно избегал называть их «невымышленными романами». Неважно; он хороший писатель и славный человек, и я рад, что смог оказать ему маленькую услугу.

Ломаный график моей литературной репутации достиг отрадной высоты, и я позволил ему задержаться там, пока не перешел к четвертому и, надеюсь, последнему этапу. Четыре года, с 1968-го по 1972-й, я посвящал большую часть времени чтению, отбору, переписыванию и сортировке своих писем, писем других людей и своих дневников (которые содержат подробные записи сотен сцен и разговоров) за 1943–1965 годы. Я хотел использовать этот материал в книге, которую давно задумал написать, – тоже невымышленном романе, но несколько видоизмененном. Я назвал книгу «Услышанные молитвы» – это из святой Терезы, которая сказала: «Больше слез проливается над услышанными молитвами, чем над неуслышанными». В 1972 году я начал работать над книгой с написания последней главы (всегда полезно знать, куда идешь). Потом написал первую главу «Неиспорченные монстры». Потом пятую – «Тяжелое оскорбление мозга». Потом седьмую – «La Côte Basque». И продолжал таким манером, сочиняя главы не по порядку. Удавалось это только потому, что фабула, вернее, фабулы были взяты из жизни, действующие лица были реальными людьми, и было нетрудно всё держать в голове, ведь я ничего не выдумывал. Однако «Услышанные молитвы» задуман не как обычный готап à clef[199], где факты поданы под видом вымысла. Мое намерение – противоположное: убрать маски, а не изготавливать их.

В 1975 и 1976 годах я напечатал четыре главы из книги в журнале «Эсквайр». В определенных кругах они вызвали гнев – считали, что я злоупотребил чужим доверием, дурно обошелся с друзьями и (или) врагами. Я не намерен здесь это обсуждать; это вопрос социальной политики, а не художественных достоинств. Скажу одно, писателю приходится работать только с тем материалом, который он собрал в результате своих усилий и наблюдений, и его нельзя лишить права им пользоваться. Осуждайте, но не лишайте.

Однако в сентябре 1977 года я прекратил работу над «Услышанными молитвами», и это никак не было связано с реакцией людей на опубликованные части книги. Остановка произошла потому, что у меня случилась чертовская неприятность: я переживал и творческий, и личный кризис одновременно. Поскольку второй не имел никакого или почти никакого отношения к первому, здесь достаточно будет сказать только о творческом хаосе.

Хотя он был мучительным, теперь я рад, что это произошло, – это изменило все мое понимание писательства, мое отношение к искусству и жизни, к соотношению между ними и мое представление о разнице между правдой и настоящей правдой.

Во-первых, я думаю, что большинство писателей, даже лучшие, выписывают слишком много. Я предпочитаю недописывать. Просто, ясно, как деревенский ручей. И я почувствовал, что мое письмо становится слишком густым – я трачу три страницы, чтобы добиться эффекта, которого мог бы достичь одним абзацем. Снова и снова я перечитывал всё, что написал в «Услышанных молитвах», и засомневался – не в материале и моем к нему подходе, а в самой текстуре письма. Я перечитал «Хладнокровное убийство» – и с тем же ощущением: слишком во многих отношениях я писал не так хорошо, как мог бы, не полностью использовал потенциал. Медленно, но с нарастающей тревогой я перечитал каждое свое опубликованное слово и решил, что никогда, ни разу в моей писательской жизни не выплеснул всей энергии и эстетического волнения, заложенного в материале. Даже когда написанное было хорошо, я видел, что работал впол-, а то и в треть отпущенной мне силы. Почему?

Ответ, открывшийся мне после месяцев размышлений, был простым, но не очень обнадеживающим. Он нисколько не облегчил мою депрессию – наоборот, усугубил ее. Ибо ответ порождал, по-видимому, неразрешимую проблему, и если я ее не решу, впору бросать писательство. Проблема же была такова: как сочетать писателю в рамках определенной формы – к примеру, рассказа – всё, что он знает обо всех других литературных формах? Ибо из-за этого моя проза зачастую страдала недостатком освещения; ток подавался, но, ограничивая себя техникой той конкретной формы, в которой я работал, я не использовал всего, что знал о письме, – всего, чему научился на сценариях, пьесах, репортаже, поэзии, рассказах, новеллах, на романе. Писатель должен пользоваться всеми своими умениями, располагать всеми красками на одной палитре, чтобы смешивать их (а в нужный момент и накладывать одновременно). Но как?

Я вернулся к «Услышанным молитвам». Убрал одну главу и переписал две другие. Стало лучше, определенно лучше. Но выяснилось, что я должен снова поступить в детский сад. И снова эта мрачная, рискованная игра! Но я был взволнован, я ощущал на себе свет невидимого солнца. И все же первые мои опыты были корявыми. Я вправду чувствовал себя ребенком с коробкой цветных карандашей.

С технической стороны самым трудным в «Хладнокровном убийстве» было полностью устранить себя из повествования. Обычно, чтобы достичь правдоподобия, репортер выступает в качестве персонажа, наблюдателя, очевидца. А я считал, что тон книги, как будто бы отстраненный, требует отсутствия автора. И старался по мере возможности остаться невидимым.

Теперь же я вывел себя на авансцену и перестроил на строгий, минималистский лад будничные разговоры с обыкновенными людьми: управляющим моего дома, массажистом в спортивном зале, старым школьным другом, с моим зубным врачом. Исписав сотни страниц такой бесхитростной прозой, я в конце концов выработал стиль. Нашел каркас, который мог принять в себя всё, что я знал о письме.

Позже, слегка видоизменив метод, я написал невымышленную повесть («Самодельные гробики») и несколько рассказов. В результате получилась эта книга – «Музыка для хамелеонов».

Как это сказалось на продолжении работы над «Услышанными молитвами»? Очень существенно. А пока что я здесь один в моем темном безумии, наедине с моей колодой карт – и, конечно, кнутом, который вручил мне Бог.

Воспоминание о Теннесси Уильямсе

(1983)

На семьдесят втором году жизни скончался Теннесси Уильямс.

Об этом сообщила на первой странице «Нью-Йорк таймс». Он подавился пластиковой крышкой от аптечного пузырька, высыпая в рот барбитураты; невероятно – крышка попала в дыхательное горло, и он задохнулся. Случилось это в «Элизé», любопытном маленьком отеле в районе Восточных Пятидесятых улиц. Вообще-то, у Теннесси была в Нью-Йорке квартира. Но, приезжая в город, он всегда останавливался в «Элизé». Квартира, бестолковая и скудно обставленная, «удобно» располагалась на Западной Сорок второй улице и служила для приема добрых гостей.

Это был странный конец для человека, одержимого весьма поэтической идеей смерти. Даже в молодые годы он был убежден, что завтрашний день будет для него последним. Единственная серьезная ссора у нас была как раз из-за его ипохондрического отношения к этому предмету. В те дни шли репетиции его пьесы «Лето и дым». За ужином, чтобы позабавить его (как я думал), я стал пересказывать ему услышанные от членов труппы истории о режиссере спектакля, женщине из Техаса. На каждой репетиции она собирала всех актеров и говорила им, что они должны постараться, поработать в полную силу, «потому что этот цветок гения – для Тенна последний. Он умирает. Да, он не жилец, ему остались считаные месяцы. Он сам мне об этом сказал. Конечно, он всегда говорит, что он при смерти. Но на этот раз, боюсь, он прав. Так думает даже его агент».

Этот рассказ не только не позабавил его, но привел в ярость. Сначала он бил тарелки и стаканы, потом перевернул весь стол и гордо вышел из ресторана, оставив меня, опешившего, расплачиваться за разрушения.

Я познакомился с ним, когда мне было шестнадцать лет. Он был на тринадцать лет старше – официант в кафе в Гринвич-вилледж и будущий драматург. Мы стали большими друзьями – это была, если можно так выразиться, интеллектуальная дружба, хотя люди, конечно, думали иначе. Он давал мне читать все свои короткие одноактные пьесы, и мы разыгрывали их вдвоем. Постепенно, за несколько лет, мы соорудили «Стеклянный зверинец». Я играл дочь.

С его склонностью к круглосуточному сексу, джину и вообще загулам, Теннесси, не отличавшийся богатырским здоровьем, вряд ли дожил бы до сорока, если бы не Фрэнк Мерло. Фрэнк был моряк, он встретился мне во время войны. Через пять лет после нашего знакомства, когда он уже не служил во флоте, Теннесси увидел нас за ужином в уютном итальянском ресторане. Я никогда не видел его таким взволнованным – ни до ни после. Он бросил человека, с которым ужинал, – своего агента Одри Вуда и стремительно, без приглашения сел за наш стол. Я представил его моему другу, и не прошло и двух минут, как он сказал: «Вы не могли бы сегодня со мной поужинать?»

На меня приглашение явно не распространялось. А Фрэнк был смущен, он не знал, что сказать. Я ответил за него. «Да, – я сказал, – конечно, он хочет с тобой поужинать».

И он согласился. Они прожили вместе четырнадцать лет, и это были самые счастливые годы в жизни Теннесси. Фрэнк был для него и мужем, и возлюбленным, и агентом. Вдобавок, у него был замечательный талант устраивать вечеринки, очень нужный Теннесси. Когда приехал Юкио Мисима, прекрасный японский писатель – тот, что собрал отряд и попытался захватить японскую военную базу, а потом сделал харакири, – когда Мисима приехал в Нью-Йорк в 1952 году, Теннесси сказал Фрэнку, что хочет устроить прием в его честь. И вот Фрэнк собрал всех, какие были, гейш, от Нью-Йорка до Сан-Франциско, но этим не ограничился. Он нарядил гейшами еще сотню мужчин. Более экстравагантной вечеринки я за всю мою жизнь не видел. Теннесси нарядился роскошной гейшей, и они всю ночь до рассвета разъезжали по парку и пили шампанское. Так Мисима впервые отведал вкуса западной жизни, и он сказал: «Никогда не вернусь в Японию».

Когда Фрэнк умер от рака в 1962 году, Теннесси тоже немного умер. Я очень хорошо помню последние часы Фрэнка. Он провел их в палате нью-йоркской больницы, где беспрерывно, сменяя друг друга, толпились друзья. Наконец строгий врач приказал убрать посетителей, включая Теннесси. Теннесси отказался уйти. Он опустился на колени перед узкой кроватью, взял Фрэнка за руку и прижал его ладонь к своей щеке.

Врач все же попросил его уйти. Но Фрэнк вдруг прошептал: «Нет. Пусть останется. Мне это не повредит. В конце концов, я к нему привык».

Врач вздохнул и оставил их вдвоем.

С тех пор Теннесси никогда уже не был прежним. Он всегда много пил, но теперь стал совмещать алкоголь с наркотиками. И водил компанию с очень странными людьми. Думаю, последние двадцать лет он прожил один – с тенью Фрэнка.

Но сейчас, когда я вспоминаю Теннесси, я вспоминаю хорошие времена, веселые времена. Он, несмотря на внутреннюю печаль, никогда не переставал смеяться. У него был замечательный смех. Не грубый, не вульгарный и даже не очень громкий. В его хрипотце было что-то от смеха миссисипского речника. Всегда можно было понять, что это он вошел, даже если в комнате полно народу.

А юмор у него был довольно резкий. Если что-то его взбесило, он впадал в одну из двух крайностей: либо это был очень мрачный юмор, и тогда он беспрерывно смеялся на протяжении всего обеда, по обыкновению с пятью мартини, либо горькая злость – на себя, на отца, на всю свою семью. Отец никогда его не понимал, семья, по-видимому, винила его в сумасшествии сестры, и сам Теннесси… в общем, думаю, он сам себя считал не совсем нормальным. Это видно было по его глазам, в них все время что-то менялось, словно в чертовом колесе веселья и горечи.

Это не значит, что с ним было тяжело или неинтересно. Мы вместе ходили в кино, и никогда меня столько раз не выгоняли из кинотеатра, сколько с ним. Он начинал сам говорить реплики, насмешничать, изображать Джоан Кроуфорд. Вскоре приходил администратор и просил нас вон.

Но самый смешной случай произошел четыре или пять лет назад, когда я приехал к Теннесси на Ки-Уэст. Мы были в баре, набитом битком – человек, наверное, триста, геев и натуралов. За столиком в углу сидели муж с женой, оба пьяные. На ней были брюки и лифчик; она подошла к нашему столу и протянула карандаш для бровей – чтобы я поставил автограф ей на пупок.

Я засмеялся и сказал: «Да нет. Оставьте меня в покое».

«Как ты можешь быть таким жестоким?» – сказал мне Теннесси и у всех на глазах написал мое имя вокруг ее пупка. Когда она вернулась к своему столу, муж разъярился. Не успели мы глазом моргнуть, как он выхватил у нее карандаш, подошел к нам, расстегнул ширинку, вынул член и сказал – мне: «Раз уж ты всюду ставишь автографы, не откажи, и мне поставь».

Никогда не слышал, чтобы в помещении с тремя сотнями людей стало так тихо. Я не знал, что делать, – только смотрел на него.

Тогда Теннесси протянул руку и взял у него карандаш. «Не уверен, что тут хватит длины для автографа Трумена, – подмигнув мне, сказал он, – обойдемся инициалами».

Бар полег от хохота.

Последний раз я видел его за несколько недель до смерти. Мы ужинали в очень интимном ресторанчике под названием «Ле клаб»; физически Теннесси был в хорошей форме, но грустен. Он сказал, что у него не осталось друзей, что я один из немногих, кто по-настоящему его знает. Жалел, что между нами не сохранилось былой близости.

Он говорил, в камине жарко горел огонь, а я думал: да, я знал его. И вспоминал тот вечер много-много лет назад, когда я впервые понял, что да, знаю.

Год был тысяча девятьсот сорок седьмой, и премьера «Трамвая „Желание“» была головокружительным, незабываемым событием. В последней сцене, когда потускнел свет и в сумраке, протягивая руки к рукам санитарки и доктора, Бланш Дюбуа прошептала: «Не важно, кто вы такой… я всю жизнь зависела от доброты первого встречного», – публика оцепенела, затаив дыхание. Сердца замерли от ужаса и красоты. Занавес давно опустился, и по-прежнему ни звука. А потом как будто взорвались каскадом воздушные шары. Великолепная овация, зрители вскочили разом, точно подброшенные ураганом.

Герои, Джессика Тэнди и Марлон Брандо, шестнадцать раз выходили на поклоны, прежде чем произвели свое действие выкрики «Автора! Автора!». Он с неохотой вышел – был выведен – на сцену, этот молодой мистер Уильямс. Он покраснел, как от первого в жизни поцелуя, притом – незнакомки. Он точно не упивался успехом премьеры; он испытывал непреодолимый страх перед деньгами, настолько тяжелый, что даже по такому случаю не мог допустить мысли о новом костюме, поэтому был в темно-синем, лоснящемся от многих встреч с сиденьями в метро, и узел галстука у него съехал, а одна из пуговиц рубашки висела на нитке. Он был трогательно невысок ростом, подтянут, крепок и со здоровым цветом лица. Он поднял две маленькие, но рабочие по виду ладони и, утихомирив ненадолго восторги, голосом южанина, медлительным, как Миссисипи, разбавленная джином, сказал: «Спасибо. Спасибо большое, спасибо, спасибо…» То, что он чувствовал и ты чувствовал, было радостью – не счастьем: радость кокаиново кратка, счастье длится дольше и ленивее.

Теннесси был несчастливым человеком, даже когда больше всего улыбался и громче всех смеялся. И правда заключалась в том – по крайней мере, для меня, – что Бланш и ее создатель были взаимозаменяемы; оба чувствительны, оба неуверенны, оба томимы плотским желанием. И вдруг, пока ты думал об этом и смотрел, как он кланяется в несмолкаемом шуме, он как будто стал удаляться, постепенно исчезать за кулисами – за руку с тем же врачом, который увел Бланш Дюбуа в нежеланный сумрак.

Воспоминание об Уилле Кэсер

(1984)

Все мои родственники – южане, либо из Нового Орлеана, либо из сельских районов Алабамы. Во время Гражданской войны погибли по крайней мере сорок мужчин из моей родни, а может быть, и больше, в их числе – прадед.

Давно, лет в десять, я заинтересовался этими погибшими солдатами, потому что прочел большое собрание их фронтовых писем, которые семье удалось сохранить. Я уже сам пописывал (и даже публиковал краткие эссе и рассказы в журнале «Сколастик») и решил написать историческую книгу на основе писем этих конфедератских героев.

Помешали разные неприятности, и только через восемь лет, когда я был очень молодым журналистом в Нью-Йорке и перебивался кое-как, тема моих родичей в Гражданской войне возникла снова. Конечно, надо было поднять много материала, и для этих занятий я выбрал Нью-Йоркскую публичную библиотеку.

По нескольким причинам. Во-первых, была зима, и это учреждение, теплое, чистое, расположенное рядом с Парк-авеню, могло служить уютным пристанищем целый день. Кроме того, возможно, из-за его расположения сотрудники и читатели сами по себе доставляли удовольствие – сливки общества, образованные, воспитанные люди. А о некоторых частых посетителях и этого сказать мало. Особенно – о голубоглазой даме.

Глаза у нее были голубые, как рассвет над прерией в ясный день. В свежем лице – что-то деревенское, и не просто отсутствие косметики. Она была среднего роста и плотного, но не слишком плотного сложения. В одежде – необычное, но почему-то приятное сочетание материалов. Она носила туфли на низком каблуке, толстые чулки и красивое бирюзовое ожерелье, которое очень шло к ее мягким твидовым костюмам. Волосы – черные, с сединой и коротко, почти по-мужски остриженные. Удивительной и самой заметной деталью ее одежды было чудесное соболье манто – его она почти не снимала.

И хорошо, что оно было на ней в тот день, когда разразилась буря. Я вышел из библиотеки около четырех, и казалось, что в Нью-Йорк переместился Северный полюс. С неба летели снежки в кулак размером.

У бордюра стояла голубоглазая дама. Она ловила такси. Я решил ей помочь. Но такси не показывались – и вообще машин было мало. Я сказал:

– Наверное, все таксисты разъехались по домам.

– Неважно. Я не очень далеко живу.

Ее низкий, мягкий голос шел ко мне сквозь сплошной снег. Я спросил:

– Тогда, можно, я вас провожу?

Она улыбнулась. По Мэдисон-авеню мы дошли до ресторана «Лоншан». Она сказала:

– Я бы выпила чаю. А вы?

Я сказал, да. Но когда мы сели за стол, я заказал двойной мартини. Она засмеялась и спросила, разрешается ли мне пить по возрасту.

И тут я рассказал о себе все. Сколько мне лет. Что родился в Новом Орлеане, что хочу быть писателем.

В самом деле? Каких писателей я люблю? (Она явно была не из Нью-Йорка – западный выговор.)

– Флобера, Тургенева, Пруста. Чарльза Диккенса. Эдварда Моргана Форстера. Конан Дойла, Мопассана…

Она рассмеялась:

– Да. У вас широкие вкусы. Только вот… Из американских писателей вам кто-нибудь нравится?

– Ну, например?

Она не замешкалась:

– Сара Орн Джуэтт. Эдит Уортон.

– Мисс Джуэтт написала одну хорошую книгу: «Край островерхих елей». И Эдит Уортон написала одну хорошую книгу: «В доме веселья». Но я люблю Генри Джеймса. Марка Твена. Мелвилла. И обожаю Уиллу Кэсер. «Моя Антония». «Смерть приходит за архиепископом». Вы читали две ее замечательные новеллы – «Пропавшая дама» и «Мой смертельный враг»?

– Да. – Она отпила чай и несколько нервным движением поставила чашку. Казалось, она что-то обдумывает. – Я, наверное, должна вам сказать… – Тут она запнулась, а потом торопливо, скорее шепотом, сказала: – Эти книги я написала.

Я был ошарашен. Какой же я дурак! У меня же в спальне ее фотография. Конечно, она Уилла Кэсер! Эти чистые небесно-голубые глаза. Короткие волосы; широковатое лицо с твердым подбородком. Я сам не знал – засмеюсь сейчас или заплачу. Ни с кем на свете я не хотел бы познакомиться больше, никто не произвел бы на меня такого впечатления – ни Гарбо, ни Ганди, ни Эйнштейн, ни Черчилль, ни Сталин. Ни один человек. Она, по-видимому, это поняла, и оба мы лишились дара речи. Я выпил свой мартини одним глотком.

Но вскоре мы опять были на улице. Мы брели сквозь метель и наконец остановились перед старинным домом на дорогой Парк-авеню. Она сказала:

– Ну вот. Я здесь живу, – и неожиданно добавила: – Если вы свободны в четверг, приходите ужинать, буду ждать вас в семь часов. И пожалуйста, принесите что-нибудь из написанного – я бы хотела прочесть.

Да, я волновался. Я купил новый костюм и перепечатал начисто три рассказа. И вот в четверг я у нее на пороге ровно в семь.

Меня до сих пор не покидало удивление, что Уилла Кэсер носит соболье манто и живет в квартире на Парк-авеню. (Я всегда воображал, что она живет на тихой улочке в Ред-Клауде, Небраска.) Комнат в квартире было немного, но комнаты были большие, и жила она всю жизнь с подругой по имени Эдит Льюис, сдержанно элегантной женщиной одного с ней возраста и роста.

Мисс Кэсер и мисс Льюис были настолько похожи, что и в убранстве квартиры у них, несомненно, было полное единодушие. Всюду цветы – масса зимней сирени, пионы, бледно-лиловые розы. В гостиной все стены были заставлены красиво переплетенными книгами.

Примечания

1

Эдна Мэй Оливер (1885–1942) – американская характерная актриса. (Здесь и далее – примеч. перев.)

2

Лорен Макайвер (1909–1998) – американская художница.

3

Зейсу Питтс (1894–1963) – американская киноактриса, прославившаяся ролями нервных растерянных женщин в комедиях.

4

Бернар Макфадден (1868–1955) – пропагандист физкультуры и правильной диеты, фитнеса.

5

Non sequitur (лат.) – нелогичное заключение (букв.: «не следует»).

6

Французский квартал.

7

Дженни Турель (1900–1973) – американская певица белорусского происхождения, меццо-сопрано.

8

Спальный вагон (фр.).

9

«Хватит, хватит» (ит.).

10

Виттория Колонна (1490/92–1547) – итальянская поэтесса. Она была невесткой правителя Искьи и другом Микеланджело.

11

Добрый вечер, добрый вечер (ит.).

12

«Очень красивая?» (ит.)

13

Пансион (ит.).

14

Печенье с кусочками шоколада.

15

Почте (ит.).

16

«Да здравствует Непорочная Дева» (ит.).

17

Касба – в странах Магриба окруженный крепостной стеной район старого города.

18

Деклассированная, опустившаяся (фр.).

19

Кризис (фр.).

20

Большую (фр.).

21

Киф – североафриканский, тонко просеянный гашиш.

22

«Вода! Вода!» (исп.)

23

Медик в поезде есть? (исп.)

24

Да, сеньор (исп.).

25

Пикник, загородное гулянье (фр.).

26

«Я тебя очень хочу» (исп.).

27

Да, свежая (ит.).

28

Сесил Битон (1904–1980) – английский модный фотограф и фотограф-портретист, художник, дизайнер.

29

Первая строка поэмы «Бесплодная земля».

30

Рыбой (ит.).

31

Если бы молодость знала, если бы старость могла (фр.).

32

Табачный киоск или лавка (ит.).

33

Жалость, жалость (ит.).

34

Дрожь, озноб, мурашки (фр.).

35

Реставрация Стюартов – восстановление в 1660 г. английской монархии, упраздненной указом парламента в 1649 г. Новым королем стал Карл II, сын казненного во время Английской революции Карла I.

36

Артур Уэйли (1889–1966) – английский переводчик-ориенталист. В первой половине XX в. опубликовал ставшие классическими переводы «Повести о Гэндзи», «Записок у изголовья», «Дао дэ цзин», сочинений Конфуция и др.

37

Вальпургиева ночь (нем.).

38

Вы не немец? (нем.)

39

Который час (фр.).

40

Институт красоты (фр.).

41

Педикюр, маникюр, прически для дам (фр.).

42

Высший свет (фр.).

43

Шкафы (фр.).

44

Знатная дама (фр.).

45

Салатный (фр.).

46

Обожаю музыку негров (фр.).

47

Наивность (фр.).

48

Повелитель (фр.).

49

Неизведанная область (лат.).

50

Весьма порочно (фр.).

51

Знание (фр.).

52

Марчбэнкс, Кандида – герои пьесы Бернарда Шоу «Кандида» (1894–1895).

53

Здесь: Бросается в глаза (фр.).

54

Здесь: признание знатоков (фр.).

55

Имя (фр.).

56

Экзистенциальные певицы (фр.).

57

Юных красоток (фр.).

58

Светский (фр.).

59

Кутил (фр.).

60

Навязчивой идеей (фр.).

61

Мимоходом (фр.).

62

Здесь: изысканной (фр.).

63

Нелогичным (лат.).

64

Bud (англ.) – малыш, крошка.

65

Чезаре Дзаваттини (1902–1989) – итальянский писатель, сценарист, режиссер.

66

Здесь: ненастоящий, «псевдо» (фр.).

67

Номер один (ит.).

68

На самом деле в здании бывшего Арсенала в Нью-Йорке было выставлено 1250 произведений авангардной живописи и скульптуры.

69

Старик (ит.).

70

Ребята (ит.).

71

«Жопа», а в контексте данного рассказа «подлец», «пройдоха».

72

«Погасив огни» (ит.). Название сборнику дала строка из Песни III «Чистилища» Данте.

73

В номере журнала «This Quarter», посвященном творчеству Паунда.

74

Федеральный судья Болита Дж. Лоуз (1891–1958) в 1945 г. председательствовал на суде по обвинению Паунда в государственной измене.

75

Имеются в виду фотопортреты работы Ричарда Аведона.

76

Перевод Р. Райт-Ковалевой.

77

Сэр Генри (Гарри) Лодер (1870–1950) – популярный шотландский поэт, певец, актер-комик.

78

Счастливого пути (фр.).

79

Дженни Линд (Йоханна Мария Линд, Йенни Линд; 1820–1887) – знаменитая оперная певица, прозванная «шведским соловьем».

80

Джон Гилгуд (1904–2000) – английский актер, прославившийся ролями шекспировского репертуара.

81

Местные названия (фр.).

82

Heights (англ.) – высоты.

83

По свидетельству Вулфа и его знакомых, писатель сочинял, обычно стоя у этого холодильника, который он использовал в качестве письменного стола.

84

Выдумщика (фр.).

85

Свершившимся фактом (фр.).

86

Без (фр.).

87

Роскошный дом (фр.).

88

Королева всех (ит.).

89

Американская поэтесса (1887–1972).

90

Трехслойный шоколадно-кремовый круглый торт типа нашей «Праги».

91

Персонажи романа Джейн Остин «Гордость и предубеждение».

92

Речь, в частности, идет о знаменитом «кошачьем рае» на площади Торре-Арджентина в Риме.

93

Любитель, поклонник (исп.).

94

Ресторан был закрыт в 2004 г.

95

Грузовой корабль, с которого в 1872 г. при выполнении рейса из Статен-Айленда в Геную бесследно исчез весь экипаж.

96

Пляжный сезон (фр.).

97

«Я люблю тебя» (фр.).

98

«Прощай, друг» (исп.).

99

Наоборот (фр.).

100

Эдуар Вюйар (1968–1940) – французский художник, прославившийся, в частности, интерьерными полотнами.

101

Перевод Е. Калявиной.

102

Грустью (фр.).

103

Божественно (ит.).

104

По-английски «дыня» – «melon». Меллоны – семейство американских миллиардеров.

105

Энн Корио – знаменитая американская актриса бурлеска и стриптизерша.

106

Традиционный образ элегантной, хорошо образованной девушки-модницы из благородной семьи на американском Юге.

107

Талулла Бэнкхед (1902–1968) – американская театральная и киноактриса, знаменитая, помимо прочего, своими остроумными шутками.

108

Уилла Кэсер (1873–1947) – американская романистка; ее творчество связано преимущественно с жизнью западных штатов. Наибольшей известностью пользуются романы «Один из наших» (1924), описывающий судьбу уроженца глухого провинциального городка, юноши, который погибает во Франции в Первую мировую войну, а также «Моя Антония» (1918), где показана Небраска в годы детства писательницы, и один из лучших образцов вестерна в литературе – «Смерть приходит за архиепископом» (1927).

109

Сара Орн Джуитт (1849–1909) – американская писательница, книги которой воссоздают повседневную жизнь маленьких поселков на севере штата Мэн, затерянных среди лесов или расположенных на пустынном океанском побережье, видный представитель школы «местного колорита», тяготевшей к эстетике достоверного описания будничности.

110

Кэтрин Мэнсфилд (1888–1923) – английская писательница новозеландского происхождения, мастер психологической новеллы. В ее произведениях чувствуется сильное влияние Чехова.

111

Целиком (лат.).

112

Марго Асквит, графиня Оксфорд (1864–1945) – английская светская львица, писательница. Эдит Ситуэлл (1887–1964) – английская поэтесса.

113

Адольф де Мейер (1868–1946) – парижский фотограф, работавший в 1920–1930-е гг. в журнале «Вог».

114

Имеется в виду одна из самых известных работ фотографа – портрет пострадавшей при бомбардировке девочки на больничной койке.

115

Шим – прозвище Роберта Сеймура (1911–1956), сокращение от настоящей фамилии Давида Шимина – американского фотографа польского происхождения, прославившегося фоторепортажами о Гражданской войне в Испании; вместе с Робертом Капой и Андре Картье-Брессоном основал фотоагентство «Магнум».

Роберт Капа (1913–1954) – американский фотограф венгерского происхождения, основоположник фронтовой фотожурналистики.

116

Хула – гавайский народный танец.

117

Фуникулер (фр.).

118

Дейзи Феллоуз, урожденная Маргарит Северин Филиппин Деказ де Глюксберг (1890–1962) – французская светская львица. Олицетворение парижского гламура 1930-х гг.

119

Антиквара (фр.).

120

Чашка чая (фр.). Здесь: другая история.

121

«Ангел мой», «Конец ангела» (фр.).

122

Мелких цветов (ит.).

123

Изделий, предметов (фр.).

124

Здесь: вид, манеры (фр.).

125

Лиланд Хейворд (1902–1971) – бродвейский и голливудский продюсер.

126

«Ле Павильон» – фешенебельный французский ресторан на Пятой авеню в Нью-Йорке.

127

Оливер Мессел (1904–1978) – английский художник и сценограф.

128

Дебби Рейнольдс (1932–2016) – американская актриса и певица.

129

Роман, где персонажи списаны с реальных людей (фр.).

130

Имеется в виду английский король Эдуард VIII, который отрекся от престола в 1936 г., чтобы жениться на разведенной американке Уоллис Симпсон.

131

Эмлин Уильямс (1905–1987) – английский актер и режиссер.

132

Чертов остров (Иль Дю Дьябль) – остров у северо-восточного побережья Южной Америки, знаменитая французская каторга.

133

А теперь? Это правда? (фр.)

134

Итак (фр.).

135

Да. Да (фр.).

136

Alouette – жаворонок (фр.).

137

Очень дорогая (фр.).

138

Рядовое вино (фр.).

139

Лимонный шербет (фр.).

140

Немножко? (фр.)

141

Сансет-Стрип — район около бульвара Сансет, где собираются бродяги, представители контркультуры и пр.

142

Спокойной ночи! (исп.)

143

Под таким названием в США выходил роман «Маска Димитриоса».

144

Немного (фр.).

145

Joy (англ.) – радость, веселье.

146

Прощай, друг (исп.).

147

Красивый жест (фр.).

148

Эпиграфом к роману Дж. О’Хары «Встреча в Самарре» служит восточная притча (в изложении С. Моэма), в которой рассказывается о том, как человек из Багдада, повстречав на базаре смерть, решает скрыться от нее в Самарре. Но смерть настигает его и там.

149

Здесь: ядреная (исп.).

150

За За Габор — американская актриса, популярная в 1960–1970-х гг.

151

Американская поэтесса Сильвия Плат в стихотворении «Папочка» осудила отца и всё его поколение. Покончила с собой в 1963 г.

152

Стихотворения Т. С. Элиота.

153

Благотворительный фонд Альберта и Мэри Ласкер поддерживал медицинские исследования. Мэри Ласкер уделяла много внимания украшению улиц.

154

Синг-Синг – тюрьма в штате Нью-Йорк.

155

Этот парад ежегодно устраивает большой универмаг «Мейсис».

156

Комус — заключительный бал Масленицы в Новом Орлеане.

157

Жан Лафитт (ок. 1780–1825) – французский капер.

158

Хьюи Лонг (1893–1935) – американский политик, популист, губернатор Луизианы, позже сенатор США.

159

Букв.: дом удовольствий (фр.).

160

Джим Буи (1796–1836) – американский военный пионер.

161

Как поживаете? (фр.)

162

Французский квартал, старинный квартал Нового Орлеана, где расположены главные достопримечательности города.

163

Каджуны — потомки канадских французов, переселившихся в Луизиану.

164

Бенсонхерст — район на юге Бруклина.

165

Марди-Гра — вторник Масляной недели, праздник в Новом Орлеане и других городах Луизианы – с карнавалом, шествиями («парадами») и балами.

166

Герой романа В. Набокова «Лолита».

167

Официант, пожалуйста, еще одну «Дикую индейку» (фр.).

168

Перл Бейли (1918–1990) – актриса, певица, специальный представитель в ООН (1971 г.).

169

Кэб Кэллоуэй (1907–1994) – певец и руководитель джазового оркестра.

170

Билли Грэм (р. 1918) – радио- и телепроповедник, евангелист.

171

Принцесса Маргарет (1930–2002) – младшая сестра британской королевы Елизаветы II.

172

Принцесса Анна (р. 1950) – дочь Елизаветы II.

173

Айк — прозвище президента Эйзенхауэра.

174

Ральф Нейдер (р. 1934) – юрист, основатель движения в защиту потребителей.

175

Вернер Эрхард организовал «Семинары Эрхарда» (1971–1981), сеансы групповой терапии, проводившиеся в весьма жесткой манере.

176

Принцесса-цесаревна — титул старшей дочери британского монарха. Принцесса Анна получила этот титул в 1987 г.

177

Уильям Мастерс и Вирджиния Джонсон — авторы католического исследования «Сексуальная несостоятельность человека», ставшего бестселлером в 1970 г.

178

CBS, ABC, NBC — крупнейшие теле- и радиовещательные компании США.

179

Сэмми Дэвис-младший (1925–1990) – артист и эстрадный певец.

180

Джерри Браун, эсквайр (р. 1938) – губернатор Калифорнии в 1973–1983 и 2011–2019 гг.

181

Эдгар Гувер (1895–1972) – директор ФБР с 1924 по 1972 г.

182

Клайд Толсон (1900–1975) – заместитель Гувера, после смерти Гувера был и. о. директора ФБР, но сразу вышел в отставку.

183

Пьяная оргия (фр.).

184

Гертруда и Алиса — Гертруда Стайн и ее компаньонка и секретарь Алиса Токлас.

185

Дебора Райан (1928–2007) – модельер и художник по костюмам.

186

Мимоходом (фр.).

187

Это всё (фр.).

188

Дорис Дьюк (1912–1993) – филантроп, наследница табачного магната Джеймса Дьюка.

189

Вот так (фр.).

190

Харт Крейн (1899–1932) – американский поэт, покончил с собой, бросившись с теплохода.

191

Алиса Рузвельт Лонгворт (1884–1980) – дочь президента Теодора Рузвельта и жена конгрессмена Николаса Лонгворта, спикера палаты представителей в период президентства Герберта Гувера.

192

Трепетный момент (фр.).

193

«Легенда о св. Юлиане Милостивом».

194

Альфред Лант (1892–1977) – актер и режиссер; его жена – актриса Лини Фонтэнн (1887–1983).

195

Брайан Ахерн (1902–1986) – актер. Жена – Джоанн Фонтейн.

196

Милтон Берл (1908–2002) – комедийный актер и телеведущий.

197

Хедда Хоппер (1885–1966) – голливудская журналистка, вела отдел светской хроники в «Лос-Анджелес таймс».

198

Луэлла Парсонс (1881–1972) – журналистка, влиятельный кинокритик.

199

Роман, в котором под вымышленными именами выведены реальные люди.

Content

Трумен Капоте
Призраки в солнечном свете. Портреты и наблюдения (сборник)

Новый Орлеан (1946)

Нью-Йорк (1946)

Бруклин (1946)

Голливуд (1947)

Гаити (1948)

В Европу (1948)

Искья (1949)

Танжер (1950)

Поездка по Испании (1950)

Фонтана-Веккья (1951)

Стиль – и японцы (1955)

Музы слышны Отчет о гастролях «Порги и Бесс» в Ленинграде (1956)

Князь в своих владениях (1956)

Из «Наблюдений» (С Ричардом Аведоном) (1959)

Ричард Аведон

Джон Хьюстон

Чарли Чаплин

Лебединая стая

Пабло Пикассо

Коко Шанель

Марсель Дюшан

Жан Кокто и Андре Жид

Мэй Уэст

Луи Армстронг

Хамфри Богарт

Эзра Паунд

Сомерсет Моэм

Исак Динесен

Дом в Бруклин-Хайтс (1959)

Лола (1964)

Джейн Боулз (1966)

Экстремальная магия (1967)

Призраки в солнечном свете Съемки фильма «Хладнокровное убийство» (1967)

Греческие заметки (1968)

Голос из облака (1969)

Сесил Битон (1969)

Белая роза (1970)

Автопортрет (1972)

Предисловие к сборнику эссе «Собаки лают» (1973)

Элизабет Тейлор (1974)

Музыка для хамелеонов (1979)

Вот так и получилось (1979)

Самодельные гробики Документальный рассказ об одном американском преступлении (1979)

Подёнка (1979)

Ослепление (1979)

Потаенные сады (1979)

Здравствуй, незнакомец (1979)

Оторвался (1979)

Ночные перевертыши, или Как сиамские близнецы занимаются сексом (1979)

Прекрасное дитя (1979)

Мистер Джонс (1980)

Лампа в окне (1980)

Гостеприимство (1980)

Предисловие к сборнику «Музыка для хамелеонов» (1980)

Воспоминание о Теннесси Уильямсе (1983)

Воспоминание об Уилле Кэсер (1984)

Примечания