Тамара Шатохина

Реверанс со скальпелем в руке

Пролог

Дверь приоткрылась, впустив сноп света из ярко освещенного коридора, и в палату вошли две женщины в медицинских костюмах. Одна из них чуть задержалась у входа, потом щелкнула тумблером, включая основные лампы и направилась прямо к койке… не совсем правильное определение — специальной медицинской кровати, вмонтированной в аппаратурный блок. Кровать-кресло — оборудование из последнего ряда медицинских разработок: электрическое туалетное устройство, функция переворачивания больного, противопролежневый матрас, комплект для мытья головы, удобно устроенное судно, надкроватный столик…

Есть в этом мире такие вещи — специальные, продуманные и очень дорогие, при мысли о возможности воспользоваться которыми нормальный человек покроется холодной испариной.

— Сейчас я выключила камеру, но потом она будет включена постоянно. На пост картинка не передается, но просмотреть ее можно в любой момент.

— Да, это мне понятно… — внимательно осматривалась вокруг высокая и крепкая, лет тридцати на вид, медсестра.

Ее взгляд быстро обежал крашеные в бледно-салатовый цвет стены палаты, кушетку в углу возле двери, тихо гудящий и мерцающий слабыми огоньками индивидуальный монитор для контроля гемодинамики, кислородный концентратор, электронную капельницу… и остановился на щуплом женском теле, лежащем на кровати. Почти плоская грудь слабо и часто вздымалась под простыней, лицо было спокойно… как во сне. Вспомнились скупые факты инструктажа — тридцать шесть лет, алиментарно-дистрофическая кома стабильно почти четыре месяца. Прогноз? Скорее, сомнительный, чем благоприятный.

— А рефлексы? — не отводила она взгляда от впалых щек, острых скул и темного ежика коротко стриженных волос на голове больной. Короткие — отметила для себя — легче будет мыть.

— Все, присущие коме средней тяжести… мозг жив. Но да… будьте внимательны, как обычно возможны судороги тянического типа и остерегайтесь апноэ, — отозвалась старшая медсестра отделения, — Светлана, вас рекомендовали, как грамотного работника с большим опытом ухода за тяжелыми больными. Специалиста только такого уровня и нанял бы сам Шония. Не подведите меня.

— А ваш — местный персонал? — осторожно поинтересовалась медсестра.

— Девочки загружены до предела, недавно еще одну забрали, — расстроено отметила женщина, — я вот на пенсию собралась да так и собираюсь уже третий год. Вот за это все, — коротко кивнула она на окружающую обстановку, — платит сам Георгий Зурабович.

— Так женщина — его родственница, — понимающе кивнула медсестра.

— Нет… можно сказать — любовь всей жизни, — медленно протянула старшая и, будто очнувшись, опять ровно и спокойно объяснила:

— Это я так… чтобы вы понимали уровень ответственности. Если, вернувшись из поездки и просмотрев записи… да просто обнаружив в состоянии Маши признаки ухудшения…

— Ни в коем случае! — возмутилась новая сиделка, — ничего такого не будет. В смысле — все, что от меня зависит, — уточнила она.

— Хорошо, очень надеюсь, что не подведете меня. Да, — вспомнила она, — вот тут — в контейнере очищающие средства, мази и салфетки. Так… что еще? Все протокольные процедуры проводить неукоснительно. Помните о видеосъемке?

— Людмила Андреевна… ну, могли бы уже и не напоминать, в конце-то концов! — обиделась медсестра и уточнила для себя: — Так это его жена?

— Нет… жена жива и здорова. А Маша работала сначала в травме, потом здесь, — задумалась она, подсчитывая в уме: — Пятнадцать лет… почти пятнадцать. Она операционная сестра. Лучшая в области бригада — Шония… Антон Гришин анестезиолог, тоже очень грамотный, Маша — всегда собранная, спокойная, дисциплинированная. И ассистирующий… тут всегда куча желающих, но на сложных всегда работали со Станиславом Олеговичем. А вы тоже, наверное, слышали об этих уроках Шонии?

— Нет, если честно, — не смутилась медсестра, — не мой круг интересов. А сейчас с кем он оперирует?

— А сейчас… свято место… — пожала полными плечами старшая, — сейчас включу камеру. Еще есть вопросы?

— Просто любопытство не приветствуется? — осторожно улыбнулась медсестра.

— Вы о том — была ли она его любовницей? Нет, не была. Это вообще… долгая история. Уверена — девчата вам расскажут. Но ничего не должно влиять на ваше отношение к своим…

— Да что ж вы так не доверяете мне? — возмутилась медсестра.

— Да не в этом дело, — старшая опустилась на стул в ногах кровати и печально посмотрела на больную: — Просто я и сама переживаю. Не знаю… все в руках божьих, как говорится. Вас и наняли пока только на месяц, а там уже видно будет. Но все не так безнадежно, мозг жив… — повторилась она.

— Не подумайте… — замялась медсестра, — просто случай такой… странный. В чем причина, как такое случилось?

— Не скажу — не знаю и никто у нас не знает. Личное что-то…? Детей не было, так уже давно и вроде она к этому… разумно, не истерила. А с мужем они развелись еще за год до вот этого… — кивнула она на кровать, — так что там что-то другое. А жили хорошо, насколько я знаю. Из-за чего разбежались — неизвестно, но расстались мирно — это уже потом выяснилось. А она никому и не сказала о разводе… Он рвался сюда, но Шония не пустил — чужой уже человек. А сам впрягся… Есть и у нас тут гадюки, Света — в глаза не смеют, а по углам шипят — что он вокруг Маши ужиком… не слушайте их. Ничего он себе не позволял, только когда нашел ее сам, тогда и сорвался — показал… да все и так всё знали. Он сначала даже спал тут… и платит за все тоже он.

— Дорогая аппаратура, — неловко отметила медсестра — таких откровений она не ожидала. Хотя… старшая просто предупредила сплетни, которые всяко донесли бы до новенькой.

— Да — недешевая, даже аренда. Ну и мы тоже поучаствовали — не без этого. Приступайте, Света, — поднялась она и пошла на выход, оглянувшись у двери: — Сейчас массаж… в прошлые разы дошли до 30–35 минут, — прошлась она взглядом по графику процедур, закрепленному на стене у входа.

— Да, я запомнила, — согласилась медсестра, проводив старшую взглядом и наблюдая, как та включает камеру видеонаблюдения. Но не сразу бросилась обихаживать больную, а села на тот же стул и внимательно вгляделась в спокойное и бледное, со следами истощения лицо на ортопедическом валике кровати. Любовь всей жизни…?

Яркой красотой женщина не отличалась, да и странно бы сейчас… но все-таки — правильная форма черепа, высокая, жилистая сейчас шея, красиво изогнутые брови, не слишком густые, но длинные ресницы… Чуть вздернутый нос с тонко очерченными ноздрями, глазные впадины — обширные, с голубоватыми полукружьями теней. Стало любопытно — какого цвета глаза? При темных волосах тоже, наверное, темные? Бледные губы… да все бледное. Господи-Господи — подумалось — спаси и сохрани от такого. Что же с тобой случилось, бедная?

Почти десять лет работы, связанной с уходом за тяжелыми больными, должны были и наложили свой отпечаток на характер женщины. Со временем выработался определенный взгляд на происходящее, своего рода иммунитет. Вид пациентов, зависших между жизнью и смертью, уже не вызывал потрясения или горячего сочувствия, острого сопереживания тоже не наблюдалось, как и брезгливого раздражения. Привыкают ко всему…

Со временем она научилась собираться, концентрируясь на поставленной задаче, а главным ее коньком стали железная дисциплина и обязательность. Медицинский протокол? Он всегда соблюдался скрупулезно и добросовестно — в ее случае не было надобности в контроле. Светлана всегда работала спокойно, ровно и безэмоционально.

Но эта пациентка вызывала неясную симпатию. Что-то такое… почти неуловимое, на подсознательном уровне. Может потому, что худенькая, а раньше порой приходилось ворочать такие глыбы! Но, скорее всего, сработало то, что она все-таки не стала любовницей. И не важно — чьей. Просто — больное слово, больной вопрос…

Взглянув на настенные часы, медсестра проверила, надежно ли закреплена заколками шапочка и решительно поднявшись, откинула простыню, уже не с жалостью, а профессионально оценивая фронт работ. И, аккуратно переворачивая, чтобы не потревожить места соединений с датчиками и трубками аппаратуры наблюдения и жизнеобеспечения, не спеша очистила тело при помощи специальной пенки и салфеток. Потом растерла и согрела в руках крем, слабо пахнущий ментолом, и приступила к массажу — пятки, колени, бедра, крестец… Суставной аппарат, мягкие ткани… Растирание, поглаживание, постукивание, сжимание, сгибание, разгибание… Беззащитное тело слабо подрагивало в умелых и опытных руках, двигалось, ворочалось… Кожа слегка порозовела вследствие улучшившегося кровообращения. Отринув посторонние мысли и сосредоточившись, специалист выполняла свои непосредственные обязанности.

А в темные окна палаты яростно бился ледяной февральский ветер, остро хлестал стекла сухой снежной крошкой и рвал березовые ветки в больничном сквере… Занявшись работой, Светлана привычно не обращала внимания на посторонние отвлекающие факторы.

Но, если бы сейчас она подошла к окну, то обязательно увидела бы внизу темную мужскую фигуру, будто нехотя отлепившуюся от дерева и шагнувшую на постепенно исчезающую под косыми снежными заносами дорожку. Мужчина еще раз оглянулся и совершенно определенно — на это самое окно и медленно, нога за ногу, поплелся в сторону выхода с территории медкомплекса.

Глава 1

Резкий звук сигнального горна заставил вздрогнуть. Размеренный цокот копыт разом стих, дилижанс дернулся и полусонную меня уже в который раз приложило плечом о дверку. Чуть подавшись назад, экипаж остановился окончательно.

Морщась, крепко потерла ладонями лицо, но гудящая тяжесть в голове не проходила. Раньше я могла спать только в тишине, на мягком, а в идеале, чтобы еще и на душе покой. На этот момент требования по тишине были сняты, но экипаж и правда был жестким — почтовым. И покоя тоже не наблюдалось, наоборот — штормило: тревожность, беспокойство… И понятно — мозг осознавал непроходящие риски, держа сознание настороже. Выспаться получится только когда доберусь до места и определюсь… во времени и пространстве, блин!

Хотя, судя по довольному лицу дю Белли, ничего хорошего и там меня не ждало. Но и выбора особо не было: монастырь, новое замужество или ссылка в глухомань. Само собой — ссылка! Крыша над головой и скромное содержание на тот момент меня больше, чем устраивали. А он поклялся не лезть в мою жизнь. И судя по тому, с каким трудом я вырвала слово чести… всегда считала, что нарушить его значило утратить дворянское достоинство. А старик гордился своим происхождением — в их роду в прошлом были политики и дипломаты, знаменитые поэты и высокое духовенство, даже кардинал. Это слегка обнадеживало, но!

Люди бывает врут. И ничего в этом странного — каждый преследует свои цели. И не мне их осуждать — в какой-то момент способна была и на больший грех. А была бы уверена, что сойдет с рук, то и кто его знает… Там страшный человек, ничем не лучше своего брата. Но слово чести для потомственного дворянина, это же не пустой звук? Или глупой Мане пора уже взрослеть?

Я прислушивалась к звукам снаружи и всерьез мечтала, чтоб не беспокоили хотя бы еще минут пять. Посидеть бы еще немножко, просто прикрыв глаза…

Бессонница — страшное дело. Она вымучила меня еще в той жизни — нарушения засыпания, частые пробуждения, ночные кошмары… Седативные подбирала сама и долгое время они помогали. А я в это время изо всех сил старалась превратить существование без Сережки в жизнь.

И после года барахтанья… стоило увидеть небольшой аккуратный животик женщины рядом с ним — и всё. Если бы не это, может и выкарабкалась, а так… силы кончились как-то разом. Вот только что еще что-то оставалось и вдруг резко пропало. А может весь этот год они медленно уходили на то, чтобы верить, что я сильная и смогу? Не смогла, не получилось, не сильная…

Потом был почти осознанный выбор — уйти. Не самоубийство — это не смогла бы, в голову не пришло бы. Я ничего с собой не сделала. Просто перестала что-то делать, и это оказалось в разы легче…. Домой тогда я возвращалась уже как сомнамбула. Все стало безразлично, эмоции отключились, чувства тоже, потребности исчезли — куча работы уже даже не для психотерапевта, а психиатра. Но необходимости в такой помощи я не видела — приняла то, что со мной творилось, как освобождение. Отлежусь, думала… А потом уже стало совсем поздно, да и особых мучений умирание не доставляло.

Я с самого начала не поняла всей опасности своего состояния. Да я слезинки не уронила за этот год — я же сильная. Месяцами скрывала ото всех, насколько мне плохо и у меня получалось. Разве только Шония…? Но я на неудобные вопросы отвечать не стала, а он и не настаивал. Я старалась-играла спокойствие и благополучие и втянулась в это дело настолько, что самой стало казаться — становится легче. Заигралась. Хотя кому это все было нужно? Ну и… как-то незаметно прошла точку невозврата — соматическое здоровье было напрочь подорвано безграмотно запертым внутри стрессом. А последствия хронической бессонницы вкупе с остальными прелестями депрессии могут стать катастрофическими, вплоть до летального исхода.

Сейчас я уже понимала, что сломала меня не та встреча и даже не весь этот трудный год — все шестнадцать лет брака чего-то такого я и ждала, сразу запрограммировав на расставание себя и мужа тоже. Вырвав у Сережки то нелепое обещание. И всё это время где-то внутри незаметно так тикало… как часовой механизм в бомбе замедленного действия.

Все мои беды из-за генетической мутации. Под раздачу я попала еще в мамином животе — редкая аномалия и, слава Богу, не повлиявшая на анатомические признаки и не сочетающаяся с другими пороками внутренних органов, а это запросто в таких случаях. Но степень патологии однозначно указывала на бесплодие, без вариантов. Я узнала об этом в восемнадцать. У мамы месячные тоже пришли поздно — в шестнадцать, потому и тревогу она не била до самого моего совершеннолетия, еще и успокаивала — у нее-то все в порядке, все-таки три дочки.

От Сережи я ничего не скрывала. Не сразу, правда, сказала… какой смысл говорить о таком всем подряд? А когда он уже был не «все», а стал для меня всем — за какой-то месяц, и мы уже переспали… Тогда и призналась, что родить детей ему не смогу. Помолчав, он ответил, что это не настолько для него важно, а через полгода позвал замуж. И тогда я заставила его дать обещание — когда дети станут для него важны, он обязательно должен сказать об этом.

— Клянись!

— Дурочка ты, Машка, — улыбался он, — я целых полгода думал и все для себя уже решил.

— Сережа… — напряглась я, — мне всегда нужно будет знать, что ты не жалеешь… пока молчишь — все хорошо, да? Но если вдруг… я пойму, Сереж.

У него обычная хорошая профессия — инженер-механик. Мой бывший муж приятный мужчина и парнем был симпатичным, хотя красавцем не был никогда. И хорошим любовником, наверное, тоже. Но он был весь мой и любила я его без памяти. Любила бы, наверное, даже импотентом. Меня все устраивало, я сознательно лишала себя того, что считала не таким важным по сравнению со всем остальным. Мы замечательно жили все это время! Но я всегда помнила тот наш уговор и, наверное, подсознательно готовилась… Может это и дало потом силы отпустить его — когда будущие дети стали важнее меня. Постепенно, не сразу… я стала замечать, догадалась, поняла. Ждала уже осознанно и дождалась:

— Маша… нужно поговорить, — мучился он, отводя взгляд. А потом все же решился и отчаянно взглянул мне в глаза: — Ты тогда права была. Мне уже важно… я хочу детей.

Сережа ушел от меня не к кому-то — никого у него тогда еще не было, я знаю. Может и обращал внимание на интересных женщин с детьми — чтобы уж точно, с гарантией. Скорее всего… потому что та женщина рядом с ним вела за руку девочку лет пяти. Присматривался какое-то время, думал, решал для себя, а потом все решил и сказал мне, как и обещал когда-то.

Мы тогда поговорили — ровно, даже будто бы спокойно… плохо помнится. Решили вопрос развода и жилья. Чего-то это мне, конечно, стоило. Но и тогда, и еще год после этого я не плакала — знала, что стоит позволить себе малейшую слабость… И потом — я же знала, что так будет, все шестнадцать лет знала. И неосознанно ждала, и готовилась, и развод как-то пережила — я же сильная.

Понимала, что нужно держаться — всеми силами, сколько смогу. Потом должно стать легче — или смирюсь, или привыкну, наконец. Ненавидь я его и было бы легче. Но он был мой хороший… любимый. Ну, разлюбил… что делать? Бывает. Но он подарил мне все эти счастливые годы, не врал, не изменял, даже квартиру оставил, хотя лишних денег у нас никогда не было. Ему было куда уйти — в родительскую, а мне некуда.

Но как-то не так я, наверное, готовилась, потому что все равно оказалась не готова… и ни фига не сильной…

После смерти я помнила все о своей прошлой жизни — и плохое тоже. Но, к счастью, воспринималось оно уже будто сквозь призму лет. Будто прошли многие годы и время вылечило…

Дверка распахнулась рывком и отвратительно бодрый охранник с фамилией Моро, сопровождавший почтовый экипаж от самого Парижа, склонил голову в шутовском поклоне:

— Oh la la, мadame, on est lа!

В замученном бессонницей и мыслями мозгу медленно ворочался перевод…

— Je suis veuve, — машинально уточнила я в который уже раз. И зря, потому что мерзавцу было совершенно все равно, будь я даже монашкой, а не то что вдовой — статус женщины, похоже, не имел для этой похотливой твари никакого значения. В наглых темных глазах который раз уже я наблюдала усмешку. А это «о ля ля»? Явно же нарывался, сознательно провоцировал и выводил на эмоции! А я давила их в себе — на грамотный, полноценный конфликт с подходящим мне результатом просто не было сил. И смелости тоже не хватало. Поэтому предельно вежливо (только эта тактика с ним и работала) согласилась:

— Я бесконечно рада, что мы уже на месте.

Тяжело поднявшись и подобрав юбки, шагнула к выходу. Вынужденно приняв руку, сошла по трем сходенкам и ступила на землю Франш-Конте. Тонкая кожаная подошва ботинок сразу дала ощутить крайне неудобную каменистость местной почвы. Выдернув ладонь в перчатке из мощной лапы охранника, огляделась вокруг — всё, как и в других провинциальных городках старинной Франции. Тоскливо вздохнув, попросила:

— Будьте добры… ответить на такой вопрос: можно ли здесь найти приличное пристанище для благородной дамы, путешествующей без прислуги?

— О да! — оскалился Моро, — тут, совсем рядом как раз есть такое — для благородных и без прислуги.

— Лекарь…?! — раздался сбоку грубый мужской голос, — Merde! Лекарь что — опять не прибыл?

— Я — лекарь! — вдруг вырвалось у меня неожиданно для себя самой. И сердце испуганно дернулось, а ладони сжались в кулаки… будто смогу так защититься, если что! Вдохнула… выдохнула, некрасиво закусила губу сбоку — та еще привычка… и развернулась на голос.

— Ah bon… Soit le diable lui-mкme, — пробормотал Моро, пялясь на меня. Именно… молча согласилась я с ним — ни черта себе. И на хрена я это — тоже. Merde, короче.

Подсознание, скорее всего, сработало… Работа по профилю и почти специальности (уроки Шонии почти десять лет подряд) всяко лучше, чем бесправная и бессрочная ссылка в неизвестную глушь, до которой еще нужно как-то добираться — дилижанс дальше не шел. Это шаг вперед или хотя бы попытка его — заявив себя в профессии и (дай Бог) утвердившись в ней, я могла бы стать почти независимой от мужского диктата, от таких людей, как дю Белли и его брат. Но не от профессионального долга. Медики, а еще раньше — знахари, лекари, сестры милосердия, члены монашеского ордена, искушенные в лечении… во все времена они считались если не военнообязанными, то обязанными оказать медицинскую помощь. Иначе, в лучшем случае — не поймут.

— Я могу служить помощником у лекаря хирургической практики, — решившись окончательно, медленно и четко проговорила я, честно глядя в глаза пожилому военному. И даже слегка присела, изображая скромный книксен. От волнения мутило — я понятия не имела о здешней медицинской иерархии!

— Раздери меня черти… — протестующе дернувшись, почти простонал тот. Как-то беспомощно оглядел меня с головы до ног, расстроено отвернулся и задумался.

Затаив дыхание, я ждала решения и насторожено изучала его — при короткой сабле, высокий, мощный, почти седой… Но и у нас в России когда-то давно — при крепостном праве, служили почти до старости. А генералитет — и сейчас…

Форма показалась знакомой — по картинкам, фильмам, и дополнительно ориентировала во времени. Хотя я и так уже подозревала что-то около-наполеоновское — туда-сюда…? Скорее — хорошо так туда, потому что талию под грудью здесь еще не делали. Так себе ориентир, конечно…

Глава 2

И все-таки красивая форма… Не наши гусары, конечно — те вообще вне конкуренции, и все равно! Короткие штаны, длинные гетры, темно-синий верх с белым перекрестьем ремней на груди, на плечах небольшие шерстяные эполеты. Синий мундир с длинными фалдами, на рукаве выше локтя два шеврона, еще один — над обшлагом. А цвет нашивок — авроровый… улыбнулась я, вспомнив замковую швею. Что еще? Шапка! Вот шапка была странной — высокая, островерхая и с большой металлической бляхой. Треуголки и кивера смотрелись лучше. И все равно — неплохо…

Жаль только, что все эти костюмные ориентиры почти ничего не значили и наличие Наполеона здесь тоже не обязательно — после смерти мы не проваливаемся сквозь время.

Это должен быть и есть, скорее всего, пресловутый «тот свет» — другой мир. Параллельный, судя по тому, насколько они похожи. Но чем-то отличаться он просто обязан, раз уж отслоился по неизвестной причине и свернул не в ту сторону после какого-то спорного события. Теорий на тему альтернативных реальностей хоть отбавляй, в их наличии убеждают не только экстрасенсы и мистики — многие из ведущих ученых считают, что они действительно существуют. Я старалась не зацикливаться на фантастических мечтаниях. У меня тут как бы и уже… и это сплошная проза. Выжить бы! Но такой вариант я приняла, как единственно возможное объяснение случившемуся.

А мужчина в форме мне понравился — уверенный в себе, солидный… Но сейчас он злился, и я даже знала на кого.

И тут вспомнилась одна глупость — по здешним правилам хорошего тона дама должна слегка жеманиться, иначе объект решит, что его мужское внимание нежелательно или даже неприятно, а мужику это всегда обидно. Но ни желания, ни сил на куртуазные кривляния не было — я ждала его решения и снова боялась. Опять что-то решалось и опять от этого решения зависела моя судьба, а может и жизнь.

Но похоже мужчина уже определился, потому что прямо взглянул мне в лицо и решительно выдал:

— Все так прискорбно, мадам, что я даже…

— Простите? — быстро перебила я его, — но вы же ждали медика. А полевой хирург… в войсках это просто определение профессии, или…? — всеми силами оттягивала я неизбежное — его отказ, но услышала совсем другое:

— Считайте, это ваше воинское звание! Если так решат полковник и Дешам. А вот я бы отправил вас обратно и немедленно! — клокотало у него в груди, — как это возможно — призвать даму? И должен быть диплом… вы имеете диплом медика? — раздраженно интересовался он.

Я колебалась секунды. Но люди бывает врут…

— Я не призвана… я добровольно — доброволец. А диплом был… но его украли вместе с дамским саквояжем, когда я оказывала помощь раненым. Это могут подтвердить, — кивнула я в сторону настороженно молчавших мужчин. Кучер согласно кивнул, а охранник раздраженно пожал плечами.

— Трое раненых… там сильно кровило и мадам действительно помогла с перевязкой. Это было — да! — возмущенно подтвердил он, — но моё дело приглядывать за содержимым кареты, а не сторожить пассажиров на стоянке!

Само собой — лучше проводить это время в сенном сарае с более сговорчивой, чем я, осанистой дамой. Но сейчас было не до претензий и я уже привыкла вести себя очень осторожно. Поэтому покладисто согласилась:

— Здесь только моя вина. А благодаря вашим стараниям, в основном багаже сохранился документ, подтверждающий мою личность. Что касается диплома… главное ведь не клочок бумаги, а то, что в голове? А Дешам — это же мой будущий начальник, медик? — дождалась я кивка и уже веселее продолжила: — Так пускай он экзаменует меня! И уже потом решает. И полковник тоже.

Военный нервно подул в ус и прошелся взглядом по пышным оборкам, слегка выглядывающим из-под верхней юбки и дорожному жакету винного цвета, нескромно отороченному кружевом:

— Вам нужна одежда… как у монашек. Или что-то в этом роде. В таком виде появляться в лагере нельзя. Вы должны переодеться.

— Может быть и даже скорее всего, — опять соглашалась я, — но каким образом? Я собиралась сделать это, остановившись на постоялом дворе. А что-то в этом роде у меня есть, — вспомнила я одежду, которую только и могла позволить себе Маритт. Парочку таких платьев — темных и закрытых, я захватила с собой.

— Что делать…? — недовольно протянул он и обратился к кучеру: — Почту и багаж мадам — на телегу.

Щелкнул пальцами, мотнул головой, и кучер рысью двинулся отвязывать мой багаж, а возничий в военной форме подал стоявшую неподалеку телегу ближе к дилижансу. Я отошла в сторону, чтобы не мешать и еще потому, что одна из лошадей высоко задрала хвост. Я уже знала, что за этим следует.

Моро же так и стоял, постукивая пальцами по сигнальному горну, заткнутому за пояс вместе с двумя пистолетами и задумчиво меня разглядывал. Наверное, погрузочно-разгрузочные работы не входили в круг обязанностей охранника.

— Мадам, не теряйте времени, забирайтесь в телегу, — оглянувшись на меня, скомандовал военный.

— Момент, — послушно двинулась я в указанном направлении, осторожно обойдя лошадей. Потом оказалось, что придется лезть… и сильно наверх — телега была с высокими бортами. Я призадумалась… и вдруг взлетела — Моро подхватил меня, подтолкнув под седалище и по случаю заодно крепко сжал его своей заскорузлой лапой. Три дня шел к этому мерзавец — глазами ел, улыбочки строил, но не смел, никак не смел. А на прощание все-таки смог. Ну и…! Считай, повезло мужику — меня накрывал откат после нервного разговора и сил на адекватную реакцию не осталось. Еще и от резкого движения вверх перед глазами поплыло и уши будто ватой заложило — мир вокруг тихо распадался на пиксели…

— Я прилягу? — тихо клонило меня в солому и на какой-то то ли тюк, то ли сверток.

— Не стоит, — резко отозвался военный, — ехать недалеко — отоспитесь с дороги на месте. Все равно командир в отъезде, так что представиться сможете только завтра к вечеру.

Его нельзя было злить… вот именно сейчас — точно нельзя. И я послушно уселась, хватаясь за борта и пережидая головокружение. И вспомнила, кстати:

— Мсье… а мы ведь не представились друг другу. Моё имя — Маритт, вдова дю Белли, урожденная де Лантаньяк.

— Прошу прощения, — бросив в мою сторону непередаваемый взгляд и тяжело вздохнув, скупо кивнул мужик: — Гаррель, старший сержант гренадерской роты. Живее, лентяи! Дело к вечеру! — подстегнул он окриком возницу и кучера, неспеша тащивших к телеге непонятные тючки и мои баулы. Те ускорились…

А я обвела все вокруг рассеянным взглядом — убогие строения, запыленные у дороги деревья… Дилижанс, осточертевший за три дня пути, сейчас казался испытанным, надежным убежищем. И даже примитивные инстинкты Моро уже не бесили — на самом деле он не сделал мне ничего плохого. А что ждет там — впереди?

Господи, что творю, куда лезу? — тихо и, наверное, правильно паниковала я. Хотя пока же ничего страшного? Если что — отработаю назад. Завтра пообщаемся с их командиром, а там… там уже будет видно.

Сержант устроился рядом с возницей, оставив мой комфорт на мое же усмотрение. Почему-то это не задело. Реакцию мужика на дикую для него ситуацию я отлично понимала. Скорее всего, благородная с виду дама в действующих войсках почти то же самое, что баба на корабле.

Телегу жестко потряхивало. Чувство такое — откроешь рот и на очередном подскоке отхватишь себе кусок языка. Большой тракт был накатан лучше, да и рессоры дилижанса отрабатывали, но и там… О хороших дорогах здесь речи вообще не шло, потому что мощеные булыжником улицы тоже… то еще испытание для ног.

Оставив позади последние унылые каменные домики населенного пункта, мы въехали в лес и сразу нахлынула прохлада и пошли совсем другие запахи…

С запахами тут была отдельная история. У нас они не такие агрессивные. Бывает, конечно, но скорее, как исключение. А здесь градация по шкале интенсивности просто зашкаливала. Не просто неприятный запах, а сразу — вонь. Если запах еды, то или исключительно аппетитный, или отвратительный. Духи мужские и женские — удушающей плотности. А запахи человеческого и лошадиного пота витали рядом практически постоянно, причем женский был особенно резким и неприятным. Привыкнуть к этому было нельзя. И все-таки запахи — мелочь.

Любые неудобства, если они просто неудобства, а не тяготы и лишения, вполне себе терпимы. Труднее для меня оказалось другое — осознать. И почти невозможно — смириться. Потому что всё здесь было непонятным и чужим, а значит страшным. Я была ребенком в черной комнате — потерянным и беззащитным. Растерянность, паника… возмущение! Меня просто поставили перед фактом, принудив к жизни здесь и воспринималось это, как насилие над личностью. И естественно, вызывало протест.

Чтобы не сойти с ума, я старалась найти хоть какое-то более-менее разумное объяснение происходящему. Но это позже, а в самом начале даже дышать было страшно.

Все здесь было не так. И понятно, что придется привыкать и не на время. В этом придется жить, ломая в себе все, из чего состоит взрослый человек: привычки, устои, вкусы, ритм жизни… Останется только память. Страшно…

Первое, что я почувствовала, очнувшись, это запах сырости и человеческой нечистоплотности. Сырость пахнет холодом, плесенью и затхлостью. А люди — чесноком, мочой и очень остро — потом… Хотя женщина средних лет, вздремнувшая в кресле у моей постели, выглядела опрятно — глухое темное платье, объемный белый передник от шеи до самого низа и чепец, полностью скрывающий волосы. Кроме неё слабый огонёк свечи давал увидеть только огромную серую постель, на которой я лежала и столбики деревянного балдахина со сдвинутыми темными занавесями. Дальше все тонуло в полумраке, плотно обступившем постель.

И тишина… мертвая, безнадежная какая-то тишина. Гробовая… Жутко страшная, потому что абсолютная, а так не бывает. Оказалось — бывает.

И я как-то сразу поняла, что это и есть «тот свет».

В постели я лежала не навзничь, а полусидя и могла видеть свои руки, выпростанные вдоль тела, даже пошевелила пальцами. Это были руки взрослой женщина, а не грудного ребенка. А значит нашими душами распоряжаются по мере надобности. Понадобилась здесь и сейчас — втиснули в подходящее тело… а почему меня? И почему сюда — где так страшно? Все эти мысли и нервы, а еще мертвая тишина… она просто убивала! Откуда-то изнутри физически ощутимой волной поднималась паника, почти парализуя тело и мозг уже тоже… но тут женщина всхрапнула во сне. И я вдруг успокоилась, расслабилась и тоже уснула.

Следующий раз проснулась уже днем и это заметили, началась суета. Женщин было уже две — обе охали и что-то бормотали, а крепкий пожилой мужчина разглядывал меня молча. Обращались ко мне — «мадам» и язык, на котором они говорили, был французским. И подумалось — может то, что я его знаю, как раз и сыграло свою роль? А тут всплыло еще и «мое» имя — Маритт, созвучное Марии. Так может и это тоже что-то значило?

Местный французский сильно отличался от того, который я когда-то изучала, но это как раз понятно. По этому поводу вспомнилось еще из школьных времен — наш класс тогда встречался с лицеистами из Франции. Для них это была экскурсионная поездка в Россию, а для нас — языковая практика в живом общении. Свели нас лицом к лицу, как баранов и срочно нужно было что-то сказать — чувствовалась неловкость. Тогда и был задан вежливый вопрос — нравится ли нашим французским друзьям Россия? В ответ услышали короткое «ва». Наш спаситель Алик Князев, переспросил на всякий случай еще раз — вдруг не расслышали или не поняли? А в ответ опять булькающее «ва».

— Это у них сейчас такое «уи», — сделал вывод кто-то из ребят. Так и было. Мы изучали классический французский, а отвечали нам на современном разговорном. Любой язык со временем меняется, а еще есть местные диалекты. Здесь в самом начале я понимала говоривших через пень-колоду и старалась отвечать односложно, если совсем промолчать было нельзя. А потом мысленно повторяла услышанное — много раз, привыкая к произношению и запоминая. Время на это было.

Были и другие странности… Просила открыть окно, чтобы проветрить, а в ответ мне скорбно качали головой, поджимая губы и опасливо отводя взгляд. Пить? Это пожалуйста — сколько угодно кислой воды с вином и не спрашивая — может я хочу чего-то другого? Помочиться? Тоже всегда пожалуйста — и под меня совали сложенную много раз тряпку. Это помогло понять, что воняет и от меня тоже. Помыться, поменять постель? Ну что вы, мадам? Все достаточно чистое.

Через пару дней у меня все же хватило сил настоять на своем и тогда меня вымыли с мылом в деревянном корыте, которое внесли мужик и женщина помоложе. Дальше они застелили корыто простыней и заполнили его горячей водой. А потом пошел обратный процесс — грязную воду вычерпывали деревянными ведрами и выносили. Трудоемко… было немного стыдно, но чувствовать себя я стала намного лучше. Постель тоже сменили включая набитый сеном матрас и дальше уже помогали мне сходить на горшок. Редкие купания были единственным приятным занятием за все дни моего заточения.

Через каждый неприятный момент, через каждую невозможность жить, как я привыкла, с каждым отказом в просьбе я осознавала всю глубину своего попадания. И много плакала… может Маритт была плаксой? Запросто. Потому женщины и отнеслись со всем пониманием и не мешали.

Никаких болезненных симптомов в этом теле я не улавливала, как ни старалась. Разве что анемия? Так и не странно при таком образе жизни. Ну, мне хотя бы дали время привыкнуть и прощупать границы дозволенного, а они оказались тесными. Например, растопить камин, чтобы подсушить комнату, почему-то было нельзя. Народ скорбно вздыхал, а в постель мне пихали медную сковороду на длинной ручке, наполненную углями… сердце каждый раз сжималось, а тело покрывалось мурашками в предчувствии пожара или тяжелых ожогов.

Как-то попросила зеркало и увидела наконец «свое» лицо — чем-то даже похожее на то — мое, но лет на десять моложе. Теория двойников в действии? И не только в пределах одного мира? Или еще один решающий фактор? Молодость не сделала «наше» лицо привлекательнее — слишком худое, с глубокими провалами глазниц и сухой бледной кожей… не красавица, да…

Я даже позлорадствовала — еще один миф о попаданках — вдребезги! Мало того, что нет магии и принца… Да, я пыталась смотреть на ситуацию и так — с юмором, если не с благодарностью — все-таки подарили еще одну жизнь. А может и новые возможности… и вот когда я додумалась до этого, тогда и пришло окончательное решение — жить. И, опять же, все не так безнадежно — все-таки «мадам», а не «пшла». Могло по-всякому…

Я хорошо запомнила тот день — ранняя весна и много солнца и воды вокруг, пока еще мало травы, а ветер — свежий и сильный. И большой каменный дом, неуютный даже снаружи. Приятно оживлял его только прислонившийся сбоку высокий, уже слегка подернутый зеленоватой дымкой дуб.

Дом стоял внутри крутого изгиба реки, и одна его стена буквально уходила в воду, так бывало в старинных крепостях или замках. Все это было бы даже живописно, но я помнила холод и вечную сырость внутри…

— Мадам, дайте я крепенько укутаю вас шалью, — хлопотала возле меня служанка. И подоткнула, укутала…

Кстати, и всего остального — преданных нянь, охотно открывающих глаза на местные реалии и даже просто книг с подсказками тоже не наблюдалось. Книги оказались где-то там заперты, а на почти все уточняющие вопросы местные только переглядывались и старались тихо исчезнуть или всеми силами меня от этих вопросов отвлекали. Жалели? Или боялись и просто не смели чего-то сказать — я тогда не знала, но это было обидно. Чувство такое — зашвырнули в чужое не совсем здоровое тело и просто бросили на выживание.

Еще с неделю я продолжала дело Маритт — хирела и чахла. Мрачная комната, откуда мне не было выхода из-за общей слабости, гадкая еда, которую со временем, по настоятельной моей просьбе заменили на удобоваримую — серый хлеб, яйца и козье молоко, а если рыба, то хотя бы без уксуса… Несвежий воздух, тишина и недостаточная по моим понятиям чистота вокруг… Смысла в таком существовании я просто не видела. Так что — по второму кругу и опять на выход? Все к тому шло.

Но потом пришла эта весна и дюжий слуга вынес меня на улицу и усадил в гамак. Тогда я и улыбнулась первый раз, щурясь на солнышко. Сама не обратила бы на это внимание, но тут закудахтала, умильно глядя на меня, пожилая служанка по имени Алэйн, что означало красивая…

Красивых там не было — высокие, плоские, мужеподобные лицом и статью, но физически сильные женщины. Мужчина… нормальный, обычный мужчина. Но внешность — ерунда, к ней быстро привыкаешь — и к красоте, и к уродству. А вот от этого её кудахтанья у меня тогда потеплело на душе. Так может, ко мне не так плохо относились? А что во многом отказывали… так может я слишком многого хотела и пора стать скромнее в запросах?

С тех пор каждые полдня я проводила на свежем воздухе. Чахлое тело радостно вырабатывало витамин Д, весна набирала обороты — обновление природы совпало с обновлением души в теле, обещая новые возможности. И щемило в груди с дурной надеждой, и сладко так ныло при мысли об этих возможностях — чем черт не шутит, а вдруг?! Так может стоит хотя бы попробовать и постараться хоть как-то улучшить свою жизнь здесь? А для этого нужно погрузиться в неё с головой, узнавая…

Глава 3

Молчаливый, почти всегда поглядывающий исподлобья мужчина оказался не просто слугой, а кем-то вроде управляющего. Я потом уже заметила, что постоянных обязанностей по дому у него не было. Если что и делал, то только по моей просьбе и одевался тоже… не просто рубашка, а и жилет, и добротный на вид шерстяной кафтан, и туфли с красивыми пряжками. И женщины слушались его беспрекословно.

А по ходу выяснилось, что он был еще и моим тюремщиком — Маритт, а потом и я жили в настоящей ссылке. Наверное, сбежать можно было, но только куда? Без денег, не зная обстановки… да и слабенькой я вначале была, как котенок.

Когда посчитала, что уже поднабрала словарный запас, сгребла всю свою храбрость до кучи и решилась задать простой вопрос:

— Почему в холода не топили дом?

— Хозяин умер, мадам… — слегка поклонился управляющий.

— И что теперь? — не поняла я.

— Ваш муж умер, не оставив распоряжений.

— Неожиданно… — пробормотала я, вот так случайно обнаружив, что совсем молодая еще Маритт оказалась вдовой.

— Да… совсем неожиданно, — согласился управляющий, пряча взгляд: — А мсье Астор с семейством живет за морем — в Акадии. Я послал ему весточку о смерти брата, но зимние шторма… Когда он прибудет — неизвестно.

— А без него хворост не собрать? — «удивилась» я, — только он один умеет это делать?

Странно покосившись на меня, мужчина недовольно промямлил: — Нужны распоряжения… разрешение…

— На растопку каминов в собственном доме? Вы в своем уме, Жером? — доброжелательно уточнила я, — ждать нового хозяина месяцами, гробя и так слабое здоровье своей… может и пока, но все еще хозяйки?

Он молчал и смотрел непонятно. Упрямо? Или с вопросом?

— Послушайте… — еще мягче продолжила я, — мой деверь может вообще никогда не прибыть — шторма… пираты. А я ведь почти умерла, Жером… но Господь милостив и дал мне еще один шанс. А вы хотите поспорить с ним, подрывая мое здоровье? Давайте так — вы составите нужное распоряжение, а я подпишу его. В случае чего, вся вина будет на мне.

— Только на дрова? — угрюмо буркнул управляющий.

— На всё!

— Только на нужды этого дома?

— А что — мерзнет кто-то еще? — поразилась я.

Он пожал плечами, неловко развернулся и вышел. А через какое-то время принес чернильницу с пером и бумагу на подпись с разрешением на свободный сбор валежника в лесу и ловлю рыбы в одном из ближайших прудов для жителей Со и фермы Мец. Также была расписана квота на мелкую дичь и скорее всего — в чью-то пользу. Но что-то перепадет и мне, раз уж я в курсе дела — соображала я. А то речная рыба уже надоела. И даже хорошо, что Жером нашел свою выгоду — она примирит его с моим распоряжением и он не будет его саботировать.

Постаравшись не наставить клякс, я осторожно поставила свою подпись впритык к тексту (мало ли?) — «Маритт дю Белли».

— Добавьте — урожденная де Лантаньяк, мадам, — напомнил мне управляющий и, чуть помедлив, добавил: — Тогда я подготовлю отдельное распоряжение и на денежные траты? Работа прачек, убиральщицы, швеи… пряности, вино?

— Хорошо, но в этом не переусердствуйте, Жером. Мсье Астор может и не утонуть вместе с кораблем.

С тех пор быт стал потихоньку налаживаться. За неделю прачки перестирали все, во что я ткнула пальцем, а убиральщица из Со выдраила дом. И я тоже что-то убирала, переносила, переставляла по своему вкусу — нужно было двигаться. Но в основном стояла у всех над душой и раздавала указания. Когда дом засветился чисто отмытыми стенами, полом и стеклами, окна выставили на весь жаркий летний день — чтобы вытянуло сырость. А потом внутри запахло высохшими на свежем ветерке и солнышке занавесками и чистым постельным бельем, а еще — только что скошенной травой, рассыпаной по кухонному полу — так можно было подметать только один раз, в конце дня. Подсохшую траву просто бросали в угасающий очаг и сыроватый дымок быстро утягивало в каминную трубу.

Когда с уборкой закончили, я попросила убиральщицу подождать и пошла советоваться со старшей и более опытной Алэйн — как лично я могу отблагодарить эту работящую и послушную женщину?

— Жером заплатил ей, а что еще? — удивилась она, — ну… подарите ей свою косынку.

— Ту, которая…? — осторожно уточнила я.

— Ну да — шмальтовая… в старом сундуке.

В углу моей комнаты и правда стояло два сундука. В одном из них — с обносками, и обнаружилась совсем целая и только слегка застиранная косынка шмальтового (смальтового, голубого) цвета. Остальное тряпьё я потом тоже пустила в ход или рассчиталась им со швеёй.

В новом сундуке тоже кое-что было. Захлопнув его, я уселась сверху и задумалась… о том, что может Жером не совсем и крохобор и экономит разумно — дю Белли нищие. Или покойный муж совсем не любил Маритт.

Астор дю Белли явился только через год и не из-за весточки Жерома — она не дошла. Он узнал о смерти брата, когда в Новую Францию прибыл очередной корабль, на котором оказался кто-то из его знакомых.

Этот год я запомнила отдельными, более-менее яркими урывками. В основном, время ползло ровно и скучно, даже книжки здесь оказались нечитабельными. Но это тоскливое затишье дало возможность успокоиться и привыкнуть. Да и совсем без дела я не сидела — помогала женщинам по дому и на грядках, подтянула личную гигиену до уровня своих привычек. Соорудила специальный гигиенический пояс, подмышники для защиты платьев от пота… Постепенно привыкла к длинному подолу и отсутствию панталон, к не совсем удобной обуви…

Состояние медицины в это время я четко себе представляла, и за что всерьез боялась, так это за свои зубы. Но зубной щеткой Маритт из свиной щетины пользоваться не рискнула, поэтому чистила их тряпочкой с зубным порошком. Понятно — выяснив вначале его состав. Оказалось, ничего страшного — белая глина, соль, березовый уголь, сода и сухая мята.

И с купанием не было проблем — летом мы втроем уходили на тихий речной затон, а когда опять похолодало, каждый раз, когда готовилась еда, рядом в котелке грелась и вода тоже.

Очень скоро я хорошо уже знала обеих служанок — Берзе была шустрой, упрямой, хорошо готовила и пела. Высокая и грубоватая на вид Алэйн оказалась доброй и по-старчески слезливой и запросто могла всплакнуть по любому поводу — и хорошему, и плохому. Так и выяснилось, что настоящая Маритт утонула… Когда я подошла к речке первый раз, старушка схватила меня за руку, затряслась и захныкала:

— Ох, мадам… вы же не станете снова? И что на вас нашло? Из окошка да в холодную воду! Если б не Жером…

— Не помыться прыгала — точно… — растерялась я, а потом погладила её по руке, — не бойся, больше нет причин делать глупости, так же?

— Нету, мадам… теперь вы сама по себе, да надолго ли? Что еще тот — второй, надумает? — и прикрыла рот рукой, — ой, что я старая? Еще накличу.

И дальше только мотала головой. Раскрутить ее на дополнительную информацию получилось чуть позже. Я понимала, что делать это нужно грамотно, служанки может и были простоваты, но дурами точно не были. И я подбирала слова, строила фразы, хитрила… чувствуя себя какой-то Матой Хари или Штирлицем в шестом управлении РСХА.

Когда, уже искупавшись, мы сушили на себе рубашки, подставляясь солнышку, я все думала… На тот момент знала уже, что окна тут не открываются, а выставляются полностью. И уже понимала причину опасливых взглядов в ответ на мои просьбы открыть окно. Но как случилось, что Маритт сиганула в него? Тяжелую остеклённую раму одной женщине не выставить даже в состоянии аффекта.

— Я не выпала бы из окна, если бы его тогда не выставили, — с сожалением протянула я, поглядывая на Алэйн.

— Да… хозяину всегда было жарко, — покивала она. И всё… дальше думайте сами.

И что там могло…? Щитовидка, вегетососудистая дистония? Или мужик был гипертоником? При перепадах артериального давления бывает чувство жара без повышения температуры. Наверное, этого никогда уже не узнать. И все-таки постепенно что-то прояснялось — в час смерти Маритт рядом с ней был муж. Потом он умер… или сначала умер он, а она в отчаянии…? Это могло быть важно, а могло — и нет. Но лучше бы мне знать. Да и сами эти расследования и попытки что-то прояснить для себя тренировали ум, как кроссворды, развлекали и отвлекали. Каждое такое открытие я считала своей маленькой победой, а она радовала и запоминалась, постепенно рисуя в уме картины жизни Маритт…

Запомнились вечера на кухне — Берзе готовила, а мы или помогали по мелочи, или просто сидели на скамеечке у огня — только женщины, Жером уходил на ночь к семье. И просто говорили о том, как прошел день или рассказывали сказки и страшилки, но больше пели — я просила. Слушала тихие колыбельные и другие песни — со смыслом, больше похожие на баллады… Сама в исполнители не лезла, со школы помнила только Марсельезу да детскую песенку про крокодила, а репертуар любимой Лары Фабиан просто не потянула бы — Adagio… Je t'aime…

Больше того — я старалась гнать из своей головы и те слова, и мелодии тоже. Боялась что воспоминания захватят и я пропаду… расплачусь, расклеюсь. Потому что все еще не видела себя здесь…чувствовала инородным телом.

А музыка… раньше я даже не представляла сколько места она занимает в нашей жизни. А теперь скучала… совсем разлюбила тишину. Хотелось музыки и хотелось юмора, шума, суеты, электрического света и даже автомобильной вони хотелось! Ностальгия накрывала и не раз — жестко, до боли в грудине, до дыхательного спазма! Нельзя мне больше туда? Нельзя… я понимала. Ну, тогда хотя бы прогулку в ближайший город? Скромный такой утешительный приз.

Но, упрямо глядя мне в глаза, Жером озвучил запрет хозяина на любое моё передвижение за пределами Pavillon de chasse — охотничьего домика и лужайки перед ним. И напомнил, что запрет этот действует до сих пор, а отменить его может только мсье Астор. Муж не любил Маритт…

Так что все мои надежды на светлое будущее были связаны с младшим дю Белли. Только с его приездом что-то сдвинулось бы с мертвой точки, а для меня появилась бы хоть какая-то ясность. Впору было начинать молиться, чтобы штормов и пиратов не случилось.

Сказать, чтобы я совсем за этот год одичала, нельзя, у нас бывали разные люди — родня женщин и управляющего, работники… Но перспектива моей жизни не просматривалась с этого места от слова совсем. И отбыв очередной день, уже засыпая на набитом свежим сеном матрасе, я пыталась понять — а на фига я вообще здесь и какой в этом смысл…?

Телега в очередной раз подпрыгнула на выпирающих из земли корнях.

Резко вынырнув из воспоминаний и почти сна уже, я машинально обобрала с юбки солому и оглянулась вокруг — мы ехали по дубовому, старому и просто роскошному в своём величии лесу. Запахи — с ума сойти! И ни одной сухой веточки на земле или стволах — все подбирается, все идет в дело.

Солнце уже не прыгало в ветках над головой, не лезло в глаза и не слепило. Но они все равно болели и на виски давило — нужен был полноценный отдых. И я решила отвлечься и заодно постараться разговорить сержанта — информация нужна была, как воздух.

Уставилась ему в спину, собираясь с мыслями и заулыбалась — и не седина совсем… Скорее всего, виски темного паричка сержант присыпал мукой. Спереди совсем короткий парик почти не был заметен, а вот сзади из-под шапки выглядывали тугие завиточки. Вроде и ничего смешного, всё правильно — наголо бритый солдат вшам не интересен, а сам парик легко стирается. Но я еще не успела к ним привыкнуть — Жером не носил и прибывший из Нового Света деверь — тоже.

Тихонько окликнула мужчину:

— Мсье Гаррель, не откажите в любезности ответить на один вопрос.

— Что вы хотите знать? — не поворачивая головы, недовольно отозвался мужчина: — Скоро будем на месте и сразу пройдете в домик. Закроетесь изнутри и отоспитесь с дороги. Я велю принести еды, но из общего котла — специально готовить для вас никто не будет.

— Спасибо… если не трудно, то еще и ведро горячей воды, — предвкушала я будущие маленькие радости, — а как у вас обстоит дело с болезнями и военными действиями?

— Работы боитесь? — буркнул сержант. И тут я как-то вдруг и с облегчением поняла, что можно говорить не витийствуя, без куртуазного словоблудия — военные всегда любили прямоту и краткость. Так и ответила:

— Нет, работы я не боюсь, но хочется знать сколько ее будет и когда приступать. Те трое раненых — ваши? Ранения огнестрельные… И часто случаются стычки?

С кем — спрашивать не рискнула. Французы — воинственная нация и раньше, в нашем мире они воевали почти постоянно и в основном с Англией. Но сейчас англичане отпадали — тогда театр военных действий находился бы западнее — Нормандия, Бретань… Так кто у нас враг?

Я всегда считала, что неплохо знаю Францию — у нас ей уделялось особое внимание: язык, история, традиции, география, культура — школа была с углубленным изучением французского. А в старших классах раз в неделю на переменах мы весело картавили и гундосили только «на лягушатине» — с любезными улыбочками и прикольными ужимками-реверансами. И до недавних пор где-то на подкорке синонимами французскости для меня были галантность, любезность и обходительность.

Как же я ошибалась!

Сержант заговорил, когда я уже перестала ждать ответа:

— Наверное, вы должны знать… бургундцы до сих пор оспаривают французское господство, мадам. Интендантов, назначенных для управления провинцией, ненавидят… А любовь к дому Австрии и Мадриду сохраняется уже на протяжении пары поколений… но любовь эта, по сути, это просто любовь свободы. Тогда Безансон был вольным городом, а короли Испании скорее защитниками, чем хозяевами Бургундии… Это не были стычки, мадам — выстрелы из-за угла. Вернее — из-за кустов.

— Что-то похожее на восстание… — пробормотала я.

— После Неймегенского договора восстаний здесь больше не было и не будет. Для этого здесь и стоим мы, мадам — наш полк, — спокойно заключил он и опять замолчал.

Сейчас войны нет — это уже радовало. А Неймех… какой-то там договор, Австрийский дом? Ну да — австрийская монархия Габсбургов. И похоже они графство Бургундское не обижали. А при чем тут Мадрид, если Испания вообще с другой стороны? Защищали, но не владели? Или владели номинально?

Гадство какое…тоскливо думала я — сплошное разочарование. Получается, ничего я не знаю — память подкидывает только основные вехи и факты французской истории: тягомотная тридцатилетняя война закончилась еще в XVII веке, потом воевали еще за что-то, а дальше неурожай, голод и Бурбонов свергли в 1792, потом революционные войны и Наполеон… все дела. А нужна конкретика. Обидно…

Стоило мне хоть как-то, пускай и за уши, притянуть этот мир к реальности… когда стала прослеживаться логика хотя бы в летоисчислении, и я уже надеялась, что хоть что-то знаю, элементарно ориентируюсь! И все снова оказывается не так. Или так… просто я не знала того, что нужно было знать.

Наверное, стоило спросить прямо — какой сейчас год и кто правит? И я смогла бы окончательно определиться, где нахожусь — на том свете или в нашем прошлом? Второй вариант я отмела сразу, но хотелось каких-то гарантий, что ли? Полной определенности. Спросить можно… но здесь я все время осторожничала — страшно было выставить себя неадекватной или ничего не помнящей. И правильно делала — с дю Белли этого точно нельзя было, тогда вообще все пошло бы не пойми как.

Вот и оставила многие выяснения на потом — особой срочности будто бы и не было. Надеялась на разговоры, может газеты, да мало ли? Ничего… женщина может позволить себе быть глупенькой и не обязана ориентироваться в политических дебрях. Постепенно узнаю все. Выяснила же я почти все о прошлом Маритт? Даже не задавая прямых вопросов.

«Ехать недолго» оказалось не так и мало, и я все-таки задремала, нечаянно. Может и ненадолго — на минутку, но успела увидеть сон. Не мрачный охотничий домик на притоке Луары и не прошлое лето, когда я изо всех сил набиралась здоровья и смелости — снилась большая операционная и шеф…

Глава 4

После колледжа я и еще две девочки с сестринского дела проходили стажировку в областной больнице. Для нас это был космос — современный медицинский комплекс, лучшее медицинское оборудование, замечательные условия… После первого дня практики встретились в гардеробной — уставшие, довольные. Уходили вместе, делились впечатлениями:

— Гардеробная какая — да? А душевые? Я минут десять под лейкой торчала — просто так, как под дождичком, — радовалась Валя, живущая в пригороде, в стареньком частном доме: — Новое все, свежее… а кафель красивый — голубенький, а…

— Интерны! — перебила её, смеясь, Марина: — Кафель, дождичек… село ты, Валька! Выпуск этого года, практиканты… двух я уже видела — один лор, светленький такой, а второй высокий жердяй — еще не выяснила — кто? А может тут и еще… — и понеслось… впечатлений у всех было — выше крыши.

Я проходила стажировку в перевязочном блоке — хороший старт для будущей хирургической. И целый день старшая гоняла меня в хвост и гриву, грузила по полной. Оказалось, нормальная практика — пройдешь проверку первого дня и останешься стажироваться в оперблоке. Там меня и заметил Шония, в областной он проходил обучение в ординатуре.

Я не сразу поняла его интерес — мало знала. И с Сережкой у нас… медовый месяц как раз плавно перетек в медовый год — скучания, нежности и прочие страсти просто зашкаливали. С моей стороны — точно. Я влипла в него, стала зависима и других просто неспособна была видеть, иначе Шонию обязательно заметила бы, он был приятным парнем. Еще и способным хирургом, если еще до окончания ординатуры, сразу после ВУЗа с ним уже заключили трудовой договор.

Среднего роста, сероглазый и темно-русый, на грузина он вообще не был похож. Может только щетиной? Утром приходил гладко выбритым, а к вечеру она обязательно нарастала до такой… трехдневной, на вид, небритости.

Как-то его пригласили в сестринскую на тортик по случаю чьего-то Дня рождения, тогда и выяснилось — три поколения русских жен. Еще с середины прошлого века его пра… из Грузии по какой-то причине уехал и с тех пор жил в России. Так что грузинская кровь там была сильно разбавлена. Сам он признался, будто по секрету, что думает на русском, а оно вроде как показатель.

Трудно сказать, когда и как все началось. Если бы я знала… С тихого и значительного «здравствуйте, Маша»? Другим молоденьким медсестрам и врачам доставалось веселое «привет, Аня! Даша, Вера…». Я этой разницы не замечала, но, скорее всего, ее отметили другие. А я как блаженная — ни шепотков за спиной, ни пересудов не слышала, хотя они скорее всего были. И не то, чтобы отделение было полно сплетниц и недоброжелателей — нет. А сейчас так вообще вспоминалось исключительно хорошее — приятные моменты, забавные эпизоды…

Однажды было такое… стоило вспомнить тот случай, и я обязательно улыбалась — будто опять перед глазами… Тогда я сдала дежурство и шла… уже подходила к гардеробной. И вдруг услышала даже не смех, а гомерический хохот — женский. А для больницы это что-то запредельное — такой шум. Да еще если персонал…

И внутри тоже — человек десять и кто как: на полу корчатся, на подоконнике лежат, на корточках у стенки… и все в слезах, с потекшим макияжем, со стонами и икотой — смеются. Нет — ржут, потому что смех уже нездоровый, тот, который нужно водой отливать, похожий на истерику. И я охнула от порога:

— Вы что? Тише!

На какую-то секунду стало тише, а потом чей-то стон и опять… Потом остановились, конечно, воды выпили — я принесла. И рассказали… Надюша Шепелева из лор-отделения:

— Я просто проверить хот-тела, — цокала она зубами о стакан, обливаясь водой.

— Так — дальше без меня! — вскинула руки одна, а потом и вторая… третья, — а то не выйдем отсюда.

Народ быстро разбежался. Тогда Надюша еще раз глубоко и судорожно вздохнула, стараясь успокоиться.

— Ну…вчера вечером муж анекдот рассказал. У него бывает — сидит, тупится в смартфон, а потом гогочет. И обязательно мне нужно… И хоть бы что путёвое! А то — тупой примитив, отстой вообще. Ну я высказала, он обиделся. Короче — пр…рооверить захотела кто прав, — затряслась она опять, — да … твою ж мать! Сколько можно?

— Надь, ну расскажи быстренько… — улыбалась уже и я, вспоминая сцену перед этим.

— Ну… ворвалась и гаркнула: мужики идут, снимайте трусы! — натурально плакала она от смеха.

— И-и-и…? — закусила я кулак.

— Все, Маш — все! До одной. Все… д-движение это — снять. Ан… анекдот — там вроде общага и одна заскакивает — парни идут, снимайте трусы. Ну все и… а она — дуры-ы… — с батареи.

И вдруг я эту картину будто сама увидела — не общагу, а наших — Самсоновну из неврологии и Галину Викторовну из реанимации и остальных… сгрызла кулак в кровь! Чувствовала — тоже накрывает…

Нет — понятно… Неожиданно, громко — прозвучало, как приказ. И все равно — реакция какая-то… слишком. Совпало что-то? Звезды, настроение, положительные эмоции нужны позарез? Не знаю. Но эту массовую истерику я запомнила на всю жизнь. Потом у многих вошло в привычну носить на работу анекдоты, и у меня тоже. Но такое безумие больше не повторилось.

Замечательные девчонки… женщины. Конечно, обсуждали — и меня, и Шонию, как без этого? На глазах у всех происходило — с самого начала и до конца.

Со мной он всегда говорил серьезно, безо всяких смешков и шуточек. И в глаза не смотрел, а будто заглядывал — осторожно, словно что-то искал в них. Часто попадался навстречу, заговаривал… первым. Было бы мне нужно, всё бы я поняла правильно — и тайный смысл этих взглядов, и то, что сталкиваемся постоянно. А так… отвечала так же вежливо и со всем уважением — он уже тогда… Считалось, что долго в области он не задержится и сразу после ординатуры махнет в Питер или сразу в столицу.

Несколько раз я попадала в бригаду, где он ассистировал или уже сам оперировал под присмотром руководящего. И взгляды его понимала, как оценивающие — в профессиональном плане. Все считали, что он уже сейчас негласно подбирает себе бригаду, и я даже мечтала — вдруг возьмет к себе на постоянку?

И очень старалась — начиная от подготовки операционной и пациентов, проверки и подготовки всей необходимой хирургу аппаратуры (а современная операционная оснащена кучей техники) и до безукоризненного участия уже в самой операции. Да я из штанов выпрыгивала, чтобы понравиться Шонии! Потому что работать с ним было одно удовольствие. Да и «прописаться», наконец, в одной из шести операционных — конкретной, уже хотелось.

А потом… через какое-то время регулярного зависания после значительного «здравствуйте, Маша» и глубоких взглядов, он пригласил меня на свидание. Ошибиться и понять это как-то иначе было невозможно, сказано было предельно ясно:

— Маша, я вас заметил еще в перевязочном, на стажировке. Хотелось бы познакомиться ближе, по-настоящему. Перейти на «ты», наконец, — нервно улыбался он, независимо сунув руки в карманы медицинской куртки: — У меня тут — с собой, билеты на выбор: оперетта «Марица» или в кино… И столик тоже — в «Стеллсе»… на всякий случай…

Смотрел на меня и говорил все медленнее и тише, а потом вообще умолк. Стоял… ждал еще чего-то… Похоже, не знал, что я замужем — никого не спросил, а обручальных колец хирургические не носят. Ну, а для меня ожидаемо — как обухом по голове! Я ушам не верила… таращилась и усиленно соображала. Когда получилось, пришибленно объяснила, что как бы и уже… пристроена и вполне себе счастливо. Почти парализовало тогда от неожиданности, язык с трудом ворочался.

Он помолчал еще, посмотрел… извинился и отошел. А я выплакалась с перепугу! Долго еще обходила его и шарахалась. И зря — он меня услышал. Но поглядывал еще долго. А через год женился, и тогда я совсем успокоилась и расслабилась.

Сереже не рассказала — зачем? Ничего же не было? А, наверное, нужно было сказать— пускай бы знал, что я нравлюсь другим и боялся потерять. Может больше ценил бы. Может нет…

Через пару лет после того случая я решила доучиваться — пойти на хирургию, а Шония меня не пустил. Этот разговор я тоже хорошо запомнила. Тогда он остановил меня и, приобняв за плечи, повел к окну в торце коридора — «поговорить по делу». Сам присел на подоконник, а меня поставил так, чтобы хорошо видеть выражение лица. Помолчал, посопел…

— Маша, я услышал тут… собираетесь покинуть нас?

— Да, — довольно заулыбалась я, — беру пример с вас, Георгий Зурабович — тоже хочу оперировать.

И он тоже улыбнулся… вообще легко улыбался и красиво — щурился так… И кивнул, будто и соглашаясь, но сказал совсем другое:

— А давайте не спешить? Вы хороший специалист, Маша, у вас достойная профессия — хирургические медсестры элита сестринского персонала. Подумайте еще. А хотите? — оживился он вдруг, — возьму вас в свою бригаду и там определитесь окончательно. А я буду подробно все объяснять по ходу операции. Это уже будут такие… практические уроки или те же лекции, — соблазнял он меня.

И естественно я загорелась, да и время пока не поджимало — до поступления оставалось полгода. Думала — поработаю, посмотрю, поучусь… да так и не ушла никуда. И Шония не уехал — так и работал в нашем отделении, приняв потом заведование. Но развивался, защищался… считался лучшим хирургом области. А я в его бригаде — сказочное везение. И да — эти непринятые нигде, необычные по сути своей уроки были.

Он подробно комментировал все этапы операции, не ленясь повторить даже в сотый раз… это был целый курс лекций по абдоминальной хирургии, а еще раньше — травматологии, подкрепленный наглядной демонстрацией. То, что Шония спокойно, планомерно и терпеливо, а иногда и с юмором вдалбливал в наши головы невозможно было не запомнить. А потом уже стало казаться, что молча работать он просто не может — привык, втянулся? И увлекался… часто позволяя себе лишнего.

Но это мелочи, да и случалось только в операционной, так что скоро привыкла и я и все остальные тоже — там я была Манечкой, солнышком, умничкой, радостью, прелестью…

Вначале это воспринималось, как и преподносилось — со смешками и юмором, а потом уже почти и не замечалось. Так… одна из особенностей поведения в операционной именно этого хирурга, а хорошим врачам прощается многое. Ну, буровит… с юмором мужик и хорошо относится к своим. С ассистентами и особенно анестезиологом, он тоже общался вежливо и даже тепло — Антон был инвалидом с детства. Шония высоко ценил его, как специалиста, а то, что не называл парня солнышком и лапушкой и эти прозвища доставались мне — женщине, будто бы и логично.

В составе операционной бригады четыре-шесть человек, иногда и больше — зависит от объема операции. Из женщин у нас была еще только Вера — невысокая, светленькая, тихая… С сестрой-анестезистом во время вмешательства оперирующий почти не контактирует, у нее свое начальство — врач-анестезиолог. Но если случалось, то и тут звучало — «Вера, дорогая…» Мне казалось — нет особой разницы…

Операция, это всегда тяжелый и напряженный физический и эмоциональный труд. А еще пары анестетиков, контакт с антибиотиками, рентгеновское излучение… Поэтому и хирургов, и остальной персонал опер. блоков берегут — легкие и сложные операции чередуются, операционное время одного хирурга не превышает 10 часов в неделю, условия труда стараются привести к оптимальным параметрам — освещение, температуру, влажность, воздухообмен…

Я работала не только с Шонией, рокировки случались — отпуска, болезни… и знала и видела, что в похожих ситуациях разные люди могут вести себя по-разному. А хирурги тоже люди, хотя и воспринимаются иногда богами — они так же устают, психуют, орут и даже матерятся, швыряют инструменты… бывает всякое. Пациенты крайне редко умирают «под ножом» — если суждено, это чаще всего случается в первые сутки после. И с каждым днем риски уменьшаются. Но бывало всякое. Иногда операция — это настоящий бой или целое сражение за человеческую жизнь, в которое бросаются все возможности, способности, силы и нервы. Были победы, но случались и поражения. И тогда — кто как…

Шония нежничал.

Нарастал уровень напряжения, и я становилась все прелестнее и милее. Потом этому даже улыбаться перестали — привыкли. Помогает ему — и ладно. Если он хирург от Бога с высочайшим методическим уровнем! Такому оперирующему нелепо предъявлять по мелочи и очень трудно соответствовать. В сложных случаях обычно ассистируют два и даже три врача. У нас одним из них обязательно был Стас Иванов. Это давало шефу возможность разогнуться и на какие-то минуты прикрыть глаза, выдохнуть, пока надежный ассистент страхует операционное поле от возможных осложнений. А операции, бывало, длились часами… и дело не в личной заторможенности — медленный темп может оказаться вынужденно необходимым.

Это все к тому… идет сложная операция: нервное напряжение зашкаливает у всех, мышцы у хирургов ломит и даже сводит из-за вынужденно долгой статической позы… а не дай Бог — экстремальная ситуация?!

А Шония нежничает…

И на здоровье! — думала я, всё равно потом опять становлюсь просто Машей. Ничего не менялось, разве что на «ты» перешел, когда я пришла в бригаду. А с годами мы стали общаться и не только в операционной, и не только профессионально — делились семейными новостями, впечатлениями от отпусков и еще кучей всякого… даже знали любимую еду друг друга.

Через год после свадьбы у него родился сын, а следом еще один. Мы поздравляли всем отделением — с цветами и конвертиком, как полагается. А он разрезал пластиковые ленточки на тортах, грамотно открывал для нас шампанское — с тихим хлопком, и улыбался… счастливый! Все за него радовались, и я тоже — безо всякой зависти, от чистого сердца.

С последнего «обмывания ножек» почему-то запомнился один эпизод — Серов, тогда наш завотделением, заметил:

— Автандил, Датуна — какие… звучные имена.

— Это да, — поморщился Шония, — главное — редкие.

— И в Грузии тоже? — удивилась старшая.

— Да если и в Грузии… вот вы бы в России дали назвать своего внука Мефодием или Агафоном? Хотя тоже достойные имена, дедовские.

— Назвали не вы, — понятливо кивнула она.

— Нуца рожала там — у родных, они и назвали, — с досадой мотнул он головой.

— И вас не спросили? А вы что?

— А что — я? Привыкну, Григорьевна. Но Дато еще ладно…

Серов мысленно прикинул и согласился: — Верно, пацаны сокращают, а как тут… если Автандил? Ну да это всё мелочи, мелкие невзгоды только закаляют.

— Детям жить здесь… и лучше бы эти невзгоды исключить сразу, — вздохнул Шония: — Я зову его Даней. Ну что — еще по глоточку и кусочку? Не оставляйте ничего, девчата, а то мыши заведутся… — улыбался опять.

— «Мышам» еще ночь стоять — все подберут, — успокоила старшая.

Шония и Стас, Антоша Гришин, Вера и я на правах ближайших соратников дарили друг другу отдельные подарки — на Дни рождения и главные праздники. Мужчины баловали нас, сбрасываясь и покупая цветы и разные приятные штуки. И мы тоже — зная уже их вкусы, прислушивались к разговорам… мотали на ус. Но бегала, искала, покупала в основном я, Вере было некогда — дети.

И как-то я думать даже забыла о том, что давно тому назад, еще в нашей с ним молодости, я понравилась этому замечательному мужчине — мимоходом, мимолетно…

Из состояния удобного блаженного неведения меня выбил случай — неожиданно получилось…

Глава 5

Несмотря на хорошие отношения, семьями мы не дружили. Да и с остальными тоже — везде были дети, у Антоши личная холостяцкая жизнь, а значит — разные интересы, темы, ритм жизни… Хватало общения на работе. Но жену шефа я знала — она бывала в отделении частенько, заходила просто так и по случаю тоже. Жутко ревнивая женщина — все это знали и посмеивались. Стоило появиться новому врачу-женщине или симпатичной медсестре и даже санитарке, и Нуца прилетала с инспекцией. Оценить угрозу наглядно? У каждого свои тараканы.

Как узнавала о поступлении «свежего мяса»? Скорее всего, был прикормленный осведомитель — иначе никак. И знал он даже то, чего многие годы не подозревала я сама.

Тогда уже заканчивался год без Сережи и без слез. Я держалась неведомыми силами и даже получалось — никто ничего не заподозрил. Шония, правда, что-то почуял еще раньше… но и тут получилось отбрыкаться. Пытать меня он не стал — то ли поверил, что у меня временные семейные трудности…

— Георгий Зурабович, ну что вы, на самом деле…? — почти искренне удивлялась я, — у всех бывает… периоды. И у вас, наверное — совпало что-то не так… настроение. На работе не скажется — обещаю.

… то ли вид сделал. Но контролировать стал жестче. И не только работу — режим питания, дежурств…

Тогда все уже ждали Нуцу — накануне ушла в декрет одна из медсестер и пришла Таня. А Таня действительно была супер, во всех отношениях. Засматривались не только мужчины, ревниво любовались и женщины. Ну, а жене шефа просто обязаны были доложить. А дальше и случилось оно — странное.

Я опять задержалась — не спеша сдавала дежурство, долго мылась в душе, хотя могла и дома… В пустой возвращаться не хотелось. Весь этот год я искала и находила себе занятия, разочаровывалась, бросала… Остановилась на бассейне три раза в неделю и курсе обучения рисованию с нуля, после перешла в соседний кабинет, где творили картины песком на световых столах…много читала. И вычитала, что животные помогают справиться со стрессом. Взяла себе котенка… хорошо — только на день, присмотреться. И вовремя поняла, что нужно любить, чтобы хотеть о ком-то заботиться, а я просто планировала пользоваться.

А в тот день уже одевалась в гардеробной — одна, все остальные давно разошлись когда дверь распахнулась и влетела она — в бахилах и белом халате, как положено. Нуца. Вот она точно была грузинкой, самой настоящей — большие черные, чуть навыкате, глаза, вороная грива просто на загляденье, нос с горбинкой — красивая женщина. Чуть располневшая после двух родов, но южные, они все так… и не только они.

Стоя в дверях, она какое-то время просто смотрела. Я не понимала… улыбнулась, застегивая последние пуговицы пальто и поздоровалась:

— … Ищете Георгия Зурабовича? А он сейчас у главного. Давно ушел, там уже, наверное, скоро.

А она вдруг быстро подошла и крепко обняла. Я замерла… а она неловко отстранилась и пробормотала, глядя куда-то в сторону:

— Спасибо. Если что… я просто не переживу еще и это, Маша. Даже если его верность для тебя… и все равно — спасибо тебе!

И так же быстро вышла… стыдно стало? А я немножко так… офигела — другим словом состояние просто не передать. Прошло какое-то время, пока вышла из ступора. Понять ее как-то не так было бы трудно. И я мысленно отмахнулась, списав все на странное поведение в принципе не совсем адекватной Нуцы. Злилась… она что-то там надумала в припадке ревности, и что теперь…? Да пошла она со своими фантазиями!

А ночью, опять мучаясь бессонницей, как-то все сопоставила и нашла в её словах логику. И кажется, начала что-то понимать. Или нет? Страшно было даже думать в эту сторону, но вспоминалось то одно, то другое… что делало её домыслы не такими и дикими.

Почему он вообще приснился мне сейчас — в этой телеге, на слежавшейся соломе? Последнее время я много о нем думала. Вспоминала уроки в операционной и заодно жалела, что не пошла тогда учиться — практика не помешала бы. Хотя, как и обещал сразу, Шония делал для меня все возможное. И даже влетел из-за этого в неприятности…

Понятно, что разрешить мне какие-то манипуляции в операционной ране, кроме удаления аспиратором крови и антисептического раствора, он не мог. Но если оставалось время и случай был несложным, разрешал шить. Не сразу… ой, далеко не сразу — только после того, как я сдала экзамен по шовному материалу и методах соединения мышц брюшины, подкожно-жировой клетчатки, кожи… Виды швов, способы вязания узлов… Просто ушить оказалось совсем не просто.

Но почти десять лет я за всем этим внимательно наблюдала. Я помнила каждое его движение и слово — сотый, тысячный раз, каждое пошаговое объяснение. И он же не только объяснял, а и находил время обсудить разные подходы и методы. И сразу же на практике доказывал преимущество выбранного им. За право ассистировать Шонии только не дрались…

О моих «успехах» каким-то образом узнал главный — бывший начальник отделения. Я и тогда не стала, и сейчас не хочу думать о том, кто из нас это мог быть? Потому что в курсе дела был только костяк бригады — четверо самых близких. Хотелось верить, что причина в беспокойстве за пациентов. Хотя любые риски были исключены, раз Шония пошел на это и решился. Это значило — он уверен на сто процентов. Нет — двести!

Все так и было. А в какой-то день нас обоих вызвали на ковер. Вначале разговор был односторонним и, мягко говоря… неконструктивным. Я вообще там была в роли статиста или немого укора. Глаз почти не поднимала и помалкивала, чтобы не сделать еще хуже.

Поджилки тряслись и сердце замирало… Серов рвал шефа на части словами и где-то в них была логика. Я понимала, что это — все! Для обоих или только для меня — вот сейчас и выяснится… Потом заговорил Шония. Старался спокойно… Но я стояла совсем рядом, нечаянно приткнувшись плечом к его руке — чтоб не так страшно. И чувствовала, как он напряжен — тронь и взорвется. Но нет, держался.

— Мы все — военнообязанные… Я руками и ногами — за мир во всем мире, Евгений Дмитриевич, но операционная сестра, просто подающая хирургу инструменты, однажды может оказаться его единственным ассистентом. Маша давно со мной, она знает и переняла мой стиль, все нетрадиционные приемы. И превосходно справилась с той работой, которую я доверил ей совершенно сознательно. Мы с ней только вдвоём могли бы провести несложную операцию… и даже без анестезиолога, я готов доказать это, — уверенно смотрел он на Серова.

А я зачарованно и преданно — на него. Пра-авда…? И непонятно от чего распирало — гордости за себя или за него? Или дикой просто благодарности за такую веру в меня? Ух! Правда, что ли так можно? И сразу — картинки, картинки в голове… я задержала дыхание.

— Вы, Георгий Зурабович, сейчас несете бред, — выплюнул Серов, покосившись на меня и опять переведя взгляд на Шонию.

— Отнюдь… — вежливо упирался тот, — я могу сам заряжать нитью иглу, пока сестра удерживает крючки, а эти нити она приготовит заранее и в достаточном количестве и расположит их и инструменты на своем столике так, чтобы для меня они были легко доступны. Чтобы максимально освободить её руки, при перевязке сосудов я смогу сам снимать кровооставливающие зажимы.

— И каким образом? — хмыкнул Серов.

— Шире используя ранорасширители типа Госсе и Сегала, фиксируя их к операционному столу.

— Гоша, — устало вздохнул Серов, — в случае чего… и неважно — сдаст сердце, добавится простуда… Если подключатся юристы — подсудное дело. Найдут эту зацепку, и ты за*бешься что-то доказывать. И даже если до суда не дойдет, а просто всплывет сам факт… дальше только санкции.

— Евгений Дмитриевич, ну вы же знаете реалии… Не везде такие условия, как у нас, а победителей не судят — Маша замечательно справилась. Мне рассказывали об одном очень хорошем хирурге в небольшой сельской больнице, который успешно делал резекции желудка вдвоем с операционной сестрой.

— С сестрой…

— Да. И при этом зеркала-ранорасширители он фиксировал к радиатору парового отопления в операционной. При помощи шнура, который привязывала санитарка.

— То есть, кроме Маши, требуется обучить еще и Фариду, — ехидно пророкотал Серов.

— Фарида — умница. Не понимаю вашей иронии — хороших медиков хронически не хватает. Все в курсе, что ни ВУЗ, ни даже интернатура не дают гарантии — часто работать приходят совершенно не подготовленные специалисты, — упрямо кивнул Шония, — а я готовлю Машу… на тот самый случай. Успешно, последовательно…

— Я запрещаю, Георгий Зурабович, — спокойно резюмировал Серов, — иначе вам придется делать свою работу в той самой сельской больнице. А может и мне тоже.

— Маша ушивала десятки раз… я ручаюсь за неё.

— Запрещаю. И да — я тоже слышал и больше того — сам знаю Сиротина. Там была необходимость. А вы просто развлекаете… развлекаетесь тут. Запрещаю.

Мы возвращались молча. Не знаю, о чем думал он, а я понимала, что правы оба, но Серов — больше. Если есть возможность обойтись без экстрима, ею нужно пользоваться — он прав. Но случись… да что угодно — предугадать невозможно и я даже не о войне. И тогда окажется прав Шония. Вся медицина, и хирургия тоже, сейчас слишком зациклены на узкой специализации. А возможности узких специалистов еще и ограничены рамками рекомендаций разной степени, отсюда и горькое «вас лечить или по протоколу?» Или «стандарты — это защита больного от гениальности врача». Но рекомендации это еще не протокол — между ними пропасть. А вот если придет он — протокол… Но кому интересно моё мнение, даже если оно не только моё?

— Спасибо, Георгий Зурабович, — сообразила я наконец поблагодарить, — ничего… ваш фирменный кожный я, наверное, наложу уже с закрытыми глазами.

— Могла бы и просто — Георгий. Сколько можно официальничать, Маша? — невесело улыбнулся он, отпуская мою руку и отступая на шаг. Я и не заметила, как он выводил меня из того кабинета.

— Никак невозможно, — грустно пошутила я, — вы для меня — всегда на троне и в короне, шеф…

Мне ничего тогда не было. В смысле — наказания. Чтобы назначить его, нужно озвучить причину, а кому это надо? Огласки Серов не хотел, а ата-та за что-то другое я не заслужила.

Как все прошло для Шонии, я не знала — улыбался, как всегда. А я уже не только корону ему надела, но и скипетр мысленно вручила. За такое отношение (и не только ко мне), за чувство защищенности рядом с ним можно было простить любые странности. А тут — просто какие-то нежности.

Вот и продолжало в операционной звучать что-то наподобие:

— Маня, доступ в этом случае? Книзу, обходя пупок слева? Согласен. Йодом, радость моя… Ну что — с Богом? Время! И-и… проходим кожу… подкожная основа… белая линия живота… поперечная фасция… предбрюшинная клетчатка… париетальный листок брюшины. Расширитель… и еще раз… А ушивать, Стасик, будешь ты — Маню забанили. Прелесть моя — зажим, еще зажим… раствор… аспиратор… А сейчас внимание — что мы видим в очищенной операционной ране? Правильно. Хорошо вошли. Антоша, как он там — жив-здоров? Зеркало, хорошая моя… жом…

Так… просто пример. Не особо вдаваясь в процесс.

Прямой запрет на видеосъемку в операционной отсутствует, но учитывая формальности, связанные с использованием таких записей — согласие пациента, соблюдение медицинской тайны… у нас камеры установлены не были. Но главный как-то предлагал Шонии делать записи особенно интересных операций крупным планом и с этими его пояснениями, рассуждениями и комментариями. А потом использовать, как пособия. Хотя бы только у нас, для своих. Но согласия на это не получил.

Может потому, что все эти нежности были только для одного человека? Но раз уж без свидетелей — никак, то и слышать их разрешалось только ближнему кругу, где и так все всё понимали.

Все, кроме блаженной Мани.

Осенью мне стало совсем плохо — надорвалась, переоценила свои силы? Наверное, тогда мог помочь откровенный разговор, простые слова поддержки и утешения или совет — любой, даже самый дурацкий. И даже если бы я совсем расклеилась и дошло дело — мазала бы соплями по надежной жилетке… ничего страшного не случилось бы и куда не надо все равно не зашло. Раньше я так и сделала бы — поползла к Шонии, как к последней надежде на спасение.

На тот момент рядом со мной не было других людей, которых я бы так уважала и кому настолько доверяла бы. Так вышло… Но и к нему доверие не было бесконечным, как когда-то к Сережке. Да и грузить своими бедами других стоит только в крайнем случае. А я вроде справлялась.

Когда поняла, что — нет, позволить себе именно эту жилетку уже не могла. Помнила слова Нуцы и ее доверие.

Но главное — я уже разочаровалась в человеке, которого считала чуть ли не святым. И при всём моём уважении, радоваться, что значу для него больше, чем думала раньше, не получалось.

Нет, окончательное решение по учебе я приняла сама. Но он-то зачем остановил тогда и держал рядом с собой?! Потому, что так захотелось? Просто эгоизм? И сознательно лишил будущего, о котором я мечтала? Затянул, как в паутину, завлек своими уроками, дал почувствовать себя членом команды и причастной к чуду, которое творилось им на операционном столе…

И вот — через десяток лет я всё в кордебалете, хотя могла быть примой!

Здесь и сейчас я уже понимала, что обида моя была надуманной — не так сильно, значит, мечтала. Но надумала я так не вовремя! Новое разочарование оказалось таким громадным и настолько… болючим? И я закрылась наглухо и окончательно.

Шония настойчиво вызывал на разговор… а мне легче было отмолчаться. Говорила с ним только по необходимости. Тогда он пригрозил отстранить от операций и вот тут был абсолютно прав — давно пора. Но до этого не дошло и меня просто вытурили на месяц в отпуск. Шеф сам, буквально за ручку отбуксировал меня в туристическое агентство и сам же купил путевку в «Ладожскую усадьбу» с экскурсией на Валаам и конными путешествиями. Он отдыхал там с семьей и как-то рассказывал, а я громко завидовала.

— Поедешь, — почти рявкнул, — развеешься и подышишь.

— Поеду, даже поздней осенью, — согласилась я, — а деньги в два приема верну — ненавижу кредиты.

— Осень — не страшно, там всегда красиво, только одевайся теплее, — недоверчиво присматривался он ко мне.

И зря — я правда решила поехать. Зачем от такого отказываться?

Отработав последний день, попрощалась со всеми, еще раз пообещала вернуть деньги за путевку и поплелась домой. Назавтра решимость испарилась. Собирала себя — нехотя, через силу. Смогла… и честно поехала за билетами. Даже купила их, а на обратном пути увидела своего Серёжку… и животик. Последняя капля? Наверное…

И всё. Телефон я отключила, к двери не подходила. Все знали, что я уехала. За пару недель нехотя, по крошке подъела все, что еще оставалось в холодильнике. Будто и жила, но и не жила уже, вяло шаркая тапками по квартире, вылёживая днями и глядя в потолок… Слезы текли просто так, потому что никто не видит и теперь можно — я уже не сильная. Надоело. Или не могу больше. Но ничего у меня не болело и душу на части не рвало. Больше того — казалось, что я совсем разучилась чувствовать. Ненормально, конечно, но существовать в таком формате оказалось намного легче, чем месяцами держать лицо и делать вид…

Не включала свет, потом перестала есть — не хотелось, спала короткими урывками и сон этот уже мало отличался от обморока. Иногда мылась через силу и пила воду, потом и это перестала… слез не стало… Я до сих пор не знаю точно, что это было и почему силы вот так сразу кончились? И только на депрессию списывать, оно тоже… не совсем то. Все-таки странно — будто и соображала, что происходит… и все равно! Все равно было в разы легче — я отпустила себя и решила, что это и есть самый лучший выход. Это свобода. И поплыла по течению. А потом все закончилось. Я весь год потихоньку к этому шла. Как-то все одно к одному…

Сейчас я смотрела на все иначе и сделала бы все не так, но что уж теперь?

За всеми этими воспоминаниями и мыслями остальное время в дороге пролетело незаметно. Или протащилось. Скорость передвижения здесь просто убивала. Я целый год привыкала и все никак не могла настроиться на полусонный ритм жизни, подробные разговоры, ставшие просто громадными расстояния…

Слишком сильными были контрасты. Жизнь здесь казалась тягучей, как патока, а еще бессмысленной, ненаполненной. Но я уже пытаюсь что-то изменить.

— Мы на месте, — оглянулся на меня Гаррель и первый раз улыбнулся. Прокуренные усы топорщились, разбежались от глаз морщинки… и паричок этот в муке. Приятный дядька… сонно улыбнулась я в ответ и чуть отодвинулась в сторону, выглядывая из-за мужских спин, чтобы увидеть, что там впереди — в просвете между деревьями.

Глава 6

Военный лагерь оказался интересным местом. Я ожидала увидеть чисто поле, огороженное редутами, то есть земляными валами со рвом перед ними, а внутри или палатки, или сооружения поосновательнее, потому что было слово «домик».

И редут был. Во всяком случае, с той стороны, откуда мы подъехали. Проход через него охранялся здоровыми мужиками в форме. Гаррель коротко и недовольно буркнул что-то, и телега проехала дальше — на территорию лагеря и под свод дубовой рощи. Не очень большая, может насаженная когда-то культурным порядком, она приняла под себя людей, лошадей, навесы и палатки — большие, человек на десять и одиночные, но тоже высокие.

Палаток было много. Дальше, за дубами и в постепенно надвигающихся сумерках их колличество только угадывалось. В такую палатку можно было свободно войти не нагибаясь, и напоминали они огромных серых раскорячившихся лягушек.

Я помалкивала и осматривалась — по лагерю ходили люди в знакомой уже форме, из-за деревьев слышалось лошадиное ржание, вблизи — грубые мужские голоса. Кое-где ярко горели костры — огонь всегда ярче в подступающей темноте. А она уже подступала, а я… я просто финишировала.

Странное состояние… пьяное. Мир вокруг видишь, а себя в нем не чувствуешь. Смотришь, как со стороны… просто наблюдатель — безразличный, вялый.

Так бывает, когда бросаешь все силы на достижение цели. А дотянешься до неё и сразу расслабляешься. И чем больше сил ушло, тем сильнее откат. И от желания это не зависит, контролю не подлежит. Мозг отметил для себя — сделано! И все, дальше уже физиология — элементарно выспаться, восстановиться, отдохнуть морально и физически — от всего на свете. Я хотела спать. Трое суток, блин!

Может по этой самой причине и живого любопытства не было. Я просто смотрела по сторонам и слабо улыбалась, во всем положившись на Гарреля. Почему-то казалось правильным улыбаться этим людям. Улыбка была, как приветствие, как протянутая в дружеском жесте рука или ниточка, дающая направление будущим отношениям — открытым, почти братским… я так думала, так хотела. Мы станем соратниками — воинами одной рати. Когда плечом к плечу и друг за друга — кто как может. Я надеялась и даже верила, что что-то могу. И примирительно улыбалась, слушая Гарреля:

— На многое не надейтесь, мадам — Дешам вас не примет. Он хороший лекарь и человек неплохой, но со странностями — верит только в Авиценну. Нет для него авторитетов даже в Королевской академии, а уж ваш диплом… Он выжил Кратена — тот должен был отправить раненых и вернуться назад, а его все нет… Завтра и вы отсюда уедете.

— Авиценна? Это замечательно… — сонно улыбалась я, — восточная медицина всегда была на шаг впереди от европейской. Там хотя бы имели представление о гигиене и санитарии. Споемся… с вашим лекарем, не переживайте.

— Вы почти спите, мадам… — расстроено отметил он, — сейчас мы едем к домику… Я думаю, вам не до еды и не до помывки тоже — отсыпайтесь. Спите завтра, сколько хотите, Дешама я предупрежу. И оставлю часового у двери, — хмурил он брови.

— Ну да… хотя часовой, наверное — слишком, — сомневалась я, предвкушая сон и покой. Дешам этот, похоже, умница, а Гаррель в меня не верит и совершенно напрасно…

— Закроетесь крепко изнутри.

— Да, сержант… само собой. Да.

Мы проехали еще между палаток, куда-то свернули, потом еще раз… В конце концов, возле небольшого (настоящего, но совсем крохотного, в одну комнату) домика, мужчины высадили меня и сняли с телеги мои вещи. Внутри было почти темно, да я особо и не осматривалась, уже увидев то, в чем нуждалась больше всего — кровать.

— Не расстилайте, — зажато как-то посоветовал Гаррель, — кто тут только не валялся. Я оставлю свой плащ — на него и ложитесь. Он почти новый. И еще воду во фляжке — мало ли… захочется пить. И закройтесь изнутри — слышите? Здесь… черт! — с металлическим лязгом швырнул он что-то в угол, — завтра организую надежную задвижку… если останетесь, конечно. Ну… все равно больше некуда вас… Неважно! Под дверью будет стоять часовой. Мадам…? Да вы совсем уже спите.

Я снова улыбалась, чувствуя, как он подталкивает меня к кровати. Быстро сняв со своей спины и раскатав скатку, он широким жестом набросил её на узкую кровать — ткань накрыла ее всю и даже упала до пола.

— Тут хватит и укрыться, хотя ночи теплые… — помог он мне лечь и даже стянул ботинки. Накрыл ноги краем накидки и расстроено пробормотал: — На мою голову…

— Спасибо… спокойной ночи, — бормотала и я тоже.

— А? Что вы такое сказали? — переспросил он, наклоняясь ко мне.

— Не обращайте… это я… так… — и это все, что я смогла вспомнить потом — из последнего. Что пожелала ему спокойной ночи по-русски. И ничего страшного. Я уже спала…

В тяжелый, мертвый сон провалилась сразу. Мозг вырубился и мне все равно было на жесткость постели, на то, что пытаются то ли будить, то ли переложить снова куда-то, раздеть… заботливый старикан. Так что-то… — мимо сознания. Касания, шелест ткани, запахи… С запахами здесь отдельная история — я помнила — удушливые…

Что-то пыталось пробиться в сознание — грубые толчки, рывки… непонятное болезненное ощущение вырвало из глубочайшего сна… почти вырвало. Но легкая боль как-то быстро ушла, вообще все быстро ушло — качание, ритмичный плеск волн… Я так и не проснулась полностью — только спала уже иначе — не мертвым сном, а с картинками…

Шония за руку вел меня вдоль моря… волны набегали, качая землю, а потом он остановился и рывком прижал меня к подоконнику, вздернул на него, а я обняла, прижимая к себе его голову. Млея, сунула пальцы в короткие жесткие волосы. Мы целовались. Жадно, глубоко — будто жизнь зависела… Жесть! Я разом, резко проснулась — в холодном поту и с ощущением уже случившейся беды. Нам нельзя!

Потерянно уставилась в темноту и с облегчением обмякла — сон, блин! Просто сон… Вообще первый раз такое. Сердце потихоньку успокаивалось, рядом никого не было, и только запахи… сильный запах мужских духов — резкий и яркий. Я заворочалась и села в кровати — мозги работать не желали, сознание возвращалось медленно. Но что замерзла, чувствовалось и я стала шарить рукой, пытаясь найти край плаща и укрыться. Так… уютненько завернуться в него и снова… опять спать. Дальше. Долго.

Укрываясь, обнаружила вдруг, что ноги голые и живот тоже, и холодно мне было именно там. И уже осознанно проведя по внутренней стороне бедер, почувствовала на ладони липкую влагу. Размазала ее, не понимая… месячные, что ли? У Маритт они были. Подняла пальцы к глазам и к носу… Хоть глаз выколи — темно! А вот нос работал… и до меня тихо доходило. Этот запах знает каждая женщина — острый и пряный запах мужской спермы.

Спермы…

Дальше я уже точно проснулась и дальше был ад. Представить не могла, что может накрыть так… Та массовая женская истерика в гардеробной — вообще ни о чем. Для меня и на меня обрушилось и придавило все разом — весь мир, жизнь, смысл, надежды и планы, вся вера в Бога и людей, которая еще оставалась!

Дыра внутри затягивала и засасывала, впереди — мрак беспросветный! Ничего святого в мире, ничего хорошего для меня — проклята! Нет — убита! Добили, суки…доконали. Я давилась, рыдала в подушку и задыхалась в ней — до спазмов и судорог! А потом ржала, как … туда же — в подушку и до икоты. На удивление, что-то еще контролируя — почему-то важно было, чтобы меня не услышали — никто. Это только моя беда! Снова беда.

А ржала… вспомнилось тут — «спит Розита и не чует, как на ней матрос ночует. Вот пробудится Розита и прогонит паразита…» Меня трясло и колотило в истерике, челюсть свело, зубы не хрустели и не ломались только потому, что закусила ими ткань… Не, ну бред же! Ну не может быть, не со мной…

Сколько так колбасило? Без понятия — пока силы не кончились. И я снова провалилась в сон — спасительный, тяжелый, почти беспамятство.

Утром, или днем уже, проснулась и какое-то время просто лежала, не двигаясь и мрачно глядя в потолок. Обдумывала. Беременности не боялась — Маритт выгнали из замка дю Белли в ссылку за бездетность. Пять лет — с семнадцати и до двадцати двух, она не могла дать мужу ребенка. Вот и турнул её в чем была. Там уже одевали и обували служанки. И содержание на охотничий домик не стало больше ни на один су. Приезжал, правда и насиловал, открывая перед этим окно — жирному старому борову всегда было жарко. Так и сдох на ней, облевав и жену, и постель. Только это и спасло потом уже меня от суда — признаки апоплексического удара… Естественная смерть.

Почему она выкинулась в окно — непонятно. Может не поняла, что умер? Иначе не стала бы. Была бы в уме — не стала. Спасалась, наверное. Как и у меня — последняя капля, просто не вынесла больше. Но под окном в лодке сидел Жером — подслушивал… сука, как выяснилось. По этим подробностям иронично прошелся потом младший дю Белли. Жером выхватил тело, но все же не успел — Маритт больше не было. Была я — чтобы сделать то, чего не смогла она. Я тогда надеялась, что в этой мистической рокировке есть какой-то смысл. Решила, что именно такой.

Теперь нет — не надеялась уже и не верила. И лежа на плаще Гарреля, всерьез рассматривала вопрос самоубийства — расчетливого и осознанного. Самоубиться было чем…

Астор дю Белли тогда предложил мне выбор — монастырь или ссылка в домик в средневековой деревеньке где-то в Бургундии. Я уточнила на всякий случай:

— Новое замужество для меня невозможно? — д-Артаньян вдруг как-то не к месту вспомнился… Атос. Понятно, что ассоциативный бред, но не все же здесь моральные уроды? И не все — старики.

— Ну почему же? — оскалился он, потирая руки. Он все время тер их одну о другую — мерзкая привычка!

— Можно и замуж — за того конюха, под которого брат подкладывал вас… мадам, чтобы вы все же понесли, а наследство и титул достался не мне и моим детям, а вашему ублюдку.

— А… моё приданое? — упорно выясняла я пределы своих возможностей, потея от ужаса и стараясь не зацикливаться на новых подробностях жизни Маритт.

— Ну… насколько я знаю, это кровь Лантаньяков и детородное чрево, — тер он руки.

— И что — вы вот так и отправите меня в Бургундию нищую и в обносках? И с документом на руках, где я — вдова дю Белли?

— Мне женские тряпки не нужны! — отрезал он, — возьмете из замка все, что посчитаете нужным — из одежды. Но назло братцу — он так ненавидел вас… Можете просить еще что-нибудь, а я подумаю. Какое приданое вы хотите? Чтобы унести в руках, не больше того. Не украшения — они остаются в семье.

— Тогда набор хирургических инструментов. Я где-то слышала — их можно дорого продать, если знать — кому, — решилась я, вспомнив иллюстрацию из учебника по истории медицины: — Я выбираю Бургундию и обещаю, что слова никому не скажу о вашей семье. И вас прошу… вы тоже забудете обо мне, мсье Астор. Пообещайте.

— Грязная мелкая пичужка, — скалился старик и тер руки: — Ножи вам… мадам? Дура…

Еще месяц я жила на притоке Луары в Анжу. Месяц он ездил и морально измывался, пока узаконил свои права на наследство.

— Можно оставить вас приживалкой… мадам. И мой сын станет таскать вас по чуланам… но Бригитта будет нервничать и может скинуть. Пускай вас таскают бургундцы, хе-хе… когда все ножички вы уже проедите.

Меня спасала предельная, максимальная вежливость. Я упражнялась в куртуазном словоблудии, засирая ему мозг вычурными оборотами и демонстрируя покорность. И, в конце концов, он просто устал от меня — бесполезной, слабой и никчемной. Злой мужик. Но далеко не дурак. Иногда ему надоедало ёрничать и злиться и тянуло просто поговорить, тогда он рассказывал об Америке и хвастался славным родом дю Белли.

Свою награду за этот месяц выдержки и притворства я получила. И выклянчила слово чести, а потом и маленький сундучок с хирургическим инструментарием. Жером отвез меня на остановку дилижансов и усадил в первый же проходящий — почтовый. Адрес был в кармане, личные бумаги в одном из баулов с вещами Маритт.

Сейчас можно достать этот набор скальпелей… а дальше воображение отказывалось работать! Самоубийство не вписывалось в теперешний настрой, в мою злость и даже ненависть, которую я сейчас чувствовала к Франции, французам, себе и жизни в целом! Я отчаялась, озлобилась, остервенела! И собралась в Россию. Но сначала в то место, куда и должна была — дом Жерома, который он обменял на охотничий домик. С хорошей доплатой, естественно.

— Он доплатит вам украденными у семьи дю Белли деньгами — вашими же, мсье, — глупо хихикала я, прикрывая рот ладошкой.

— Женщины глупы, — презрительно отвечал старик, — стал бы я держать управляющего, который не умеет видеть выгоду! Увидел для себя, увидит и мою, когда окажется привязан к месту. Выпорю разок…

Мне хотелось, чтобы Жером опять подслушивал и услышал и это тоже. Так… просто из вредности.

Когда я вышла из домика, где с приключениями ночевала, слез уже не было. Остались презрение и гадливость к окружающим и окружающему. Дубы больше не впечатляли, уважения к военной профессии не было… и какого, спрашивается, я сразу не сообразила про Россию? Где-то в районе Курска, может и дико далеко отсюда, но запросто могли жить мелкопоместные дворяне Рохлины — мои далекие предки, получившие боярство и земельный надел на окраине русских земель еще во времена Ивана Грозного.

Про Россию можно смело расспрашивать, подозрений это не вызовет.

Возле моей двери стоял часовой. Он…? Рука сама потянулась к скальпелю, надежно привязанному веревочкой и спрятанному в складках юбки. Нет, не то — торжествующего мужского взгляда не наблюдалось. Скорее, немного виноватый и любопытствующий. И запах… крепкого и терпкого запаха желудей, хвои и жимолости, который стоял ночью в домике, тоже не чувствовалось. Спросить — кто именно этой ночью… имел меня, мягко говоря? Быстро и грубо, как проститутку… по мимолетным ощущениям то ли сна, то ли яви. Не останься следов, я бы вообще не была уверена, что что-то было. Нет… спрашивать я не стала, тут не важно — кто. Мразь и мразь себе…

От часового пахло ружейной смазкой, дешевым мылом и чем-то еще… Скорее всего так пахнут все нижние чины. Гаррель был начальством, но и он духами не пользовался. Значит, кто-то повыше и побогаче — офицер? Его не смог ослушаться часовой и это все объясняло. Тем противнее и мерзотнее. Офицерство предполагало дворянство. И честь… какую-никакую. И тут уже рухнули последние воздушные замки в моей голове.

Нужно было увидеть Дешама. И выяснить с его помощью, где можно нормально помыться и поесть. И попить тоже — фляжки воды от Гарреля на все не хватило. Учитывая увлечение доктора трудами Авиценны, я уверена была, что общий язык мы найдем. Поем, вымоюсь по-людски и уеду… на хрен отсюда. А они даже не узнают, что потеряли в моем лице… понятие о стерилизации, как минимум.

— Проводите меня в лазарет, — отстраненно велела я солдату. Или не солдату? Слово более позднее. И было ли у меня право вот так командовать, я тоже не знала. Сейчас как-то ровно было и на это тоже. Откажется — найду сама.

— Да, Дешам… это туда, — пробормотал тот и перебросил старинного вида ружье на спину. И на фига после всего продолжал тут стоять? Он пошел вперед, иногда оглядываясь на меня, я — за ним. Не глядя по сторонам и не выискивая тот самый торжествующий или насмешливый взгляд — не считала нужным и достойным своего внимания. Ночью хрустнуло и надломилось что-то внутри, отпало и потерялось.

Я больше не стану… не смогу со всеми соглашаться, подстраиваться, хитрить и трусливо изворачиваться… Весь этот год был каким-то пришибленным — боялась, тряслась… А перед этим депрессовала… стыдно! Нет больше Маритт — «маленькой возлюбленной». Есть Мари… пока не доберусь к своим, а там уже — Марья, Машка, Маруська… Домой хочу.

И вроде успокоилась этими мыслями, отстранилась от всего вокруг. Оставила себе только солнце меж резных листьев, прыгающих по лицу солнечных зайчиков и запахи летнего дубового леса… Ладно — пускай еще и лошади, Бог с ними! Хоть и воняют, и гадят постоянно — снова чуть не влезла в кучу. А обходя её, едва не наткнулась на кол, к которому притянута очередная палатка. На растяжках — сырая одежда, на колышке — очередной парик. Сушится после стирки…

И жахнуло вдруг! Дошло до мозга… озарило, бл…! В глазах потемнело, плохо стало — до тошноты, до обморока почти. Пережидая, ухватилась за этот кол и часто задышала, прогоняя дурноту. Судорожно вспоминая все, что знала о еще одной причине ношения париков…

Глава 7

Я вспоминала все что знала о смертельной венерической болезни, которая косила Европу не одну сотню лет. Сифилис был проклятием не только европейских аристократов, но и простолюдинов тоже, а значит и армии. Эпидемии продолжались десятки лет. И называли болезнь в том числе «французской», и любовной чумой тоже — когда поняли механизм заражения. А одним из ярко выраженных симптомов было как раз выпадение волос. Скрывая его под париками, спасались так от позора.

Я понятия не имела о сроке инкубационного периода, но симптомы помнила — сыпь, перерождающаяся потом в гнойные пустулы. Дальше — больше… и мучительная смерть в конце. Но сначала язвы там — в месте заражения.

Лечение… Дай, Боженька, памяти, раз ума и чувства самосохранения не дал — судорожно соображала я. Та-ак… кажется бледную трепонему убивает…

— Мадам…? Так вы идёте за мной? — послышалось сбоку удивленное…

— Сейчас! — почти рявкнула я, с усилием выдирая из завалов памяти нужную информацию. Паника не давала мыслить ясно, в голове путалось.

Лечение… Для любого вируса губительна высокая температура, а прижигаются язвы йодом… позже. Тут йода пока нет, как и антибиотиков. Что еще? Я почти ничего не знаю! Но должен знать врач…

— Пойдемте… скорее, — рванула я за военным, будто счет жизни шел на секунды.

Мы спешили. Он молча поглядывал на меня и вел куда-то на край лагеря и рощи. А я привычно уже придерживала длинные юбки и осматривалась, теперь уже внимательнее — придется тут задержаться. Если вдруг… просто предположительно… Только без паники! Заражение совсем не обязательно. Но время здесь как раз такое… как сказать, чтобы без матов?

Уехать можно… никто меня держать здесь не будет. И доберусь я, наконец до дома Жерома. И еще неизвестно — можно его продать или нечего там продавать? «Крепкий дом, на века» — совсем не гарантия его… продавабельности — они все здесь из камня, даже самые убогие. А мне нужны деньги! В Россию ходят торговые обозы, должно быть дипломатическое сообщение — не такое и дикое сейчас время, не средневековье уже.

Уехать можно… и остаться без помощи, если вдруг что. А тут все-таки врач. Значит… предположительно инкубационный период лучше провести рядом с ним. Получается, придется задержаться… вынужденно. Нужно как-то убедить его, заинтересовать. Чем? Как раз этого добра — навалом. Тут не наговорить бы лишнего, чтобы не путаться потом в показаниях.

Но убедить в своей правоте специалиста, не имея авторитета… да еще и женщине?! Смотри уже, Маня, на вещи реально… Значит — интерес. Точные факты или недосказанность? Зависеть будет от мужика. Средневековый коновал, узко зацикленный на конкретном учении — одно… А вот эскулапа-интеллектуала я не потяну. Или потяну?

Я мельком оглядела мятую юбку, несвежее кружево оборок внизу, тесный жакет на шнуровке… Попыталась как-то разгладить-расправить все это почти на бегу, поправила соломенную шляпку с пушистым пером… Спутанные локоны прикрывали уши и, собранные под шляпой в примитивный хвост, шикарным ворохом стекали на спину. Наверное, все силы тела Маритт уходили на то, чтобы давать жизнь этому богатству — тяжелым вороным кудрям, спадающим до самого пояса. Тоже не совсем чистым сейчас… половину срежу сегодня же — без посторонней помощи с ними не справиться.

В общем, к чему я пришла после общего осмотра? Мужской интерес можно вызвать всегда, особенно на безрыбье. Но мне он не нужен! Значит, нужно брать знаниями и интеллектом. И прямо с порога… чтобы не турнул сразу, дал зацепить себя информацией. Это будет непросто — Гаррель высказался о докторе однозначно. И что он поклонник Авиценны — Ибн Сины сказал тоже…

— Мадам, мы пришли, — остановился военный.

— Как обращаться к вам по чину? — отстраненно уточнила я.

— Солдат… капрал Леро, мадам! — гаркнул он, уставившись на меня.

— Спасибо, капрал, — кивнула я, отводя взгляд. Мучительно неловкое чувство — я знаю, что он знает… Нужно учиться справляться с этим, абстрагироваться… Мне все равно на всех тут — плевать! Сейчас важно только отношение Дешама, нужно заручиться его поддержкой, а значит и защитой на будущее. А дальше — посмотрим. Больше нужного я здесь не задержусь.

— Что означает слово «солдат», мсье Леро? — держала я себя в руках, заодно собираясь с силами перед встречей с доктором.

— Военный, мадам… Военный на службе за плату. Когда-то в Испании наемникам платили сольдо — оттуда и пошло. Полковник бывает рассказывает… разные забавные штуки, — прокашлялся он и тоже отвел взгляд: — Лазарет… мы на месте. Дешам где-то там — внутри.

Мы стояли у огромного шатра. Та же корабельная парусина, из которой сделаны и палатки — плотная, серого цвета. Деревянный остов, похоже. Мощные растяжки… Шум дубовых листьев под ветром, яркое солнце. Ну, с Богом!

Внутри, на удивление, оказалось достаточно светло — ткань частично пропускала свет, и я увидела высокого худого человека, стоящего спиной ко мне. Коротко стриженного, как все здесь… но тоже, наверное, где-то есть свой паричок. Я уже поняла, что он вроде как тоже форма одежды. Находятся при исполнении — тянут на себя вместе с шапкой, расслабятся — и в сторону его.

Доктор был чем-то занят у второго входа, на свету. Парусина там была высоко вздернута и солнце ярко освещало небольшой стол прямо на проходе и двух мужчин, склонившихся над ним. Это смотрелось, как врачебный прием и, скорее всего, им и было. Старший мужчина был одет в темные штаны, светлую рубашку и жилет, а у молодого парня в форме что-то случилось с рукой. Над ней и склонился доктор.

Я ждала в тени — свидетели разговора не были мне нужны.

— Всё. Хорошенько пососи палец… долго, — спокойно заключил медик, разгибаясь.

Заноза, скорее всего — решила я, увидев оставленный на столе пинцет. Подождала, пока пациент скроется за стенкой шатра и только тогда подала голос:

— Доктор Дешам? Простите, но я уже вошла. Вы можете уделить мне время?

— Баба… — спокойно развернулся он в мою сторону, — Гаррель предупреждал.

— Ну, можно и так сказать. Грубовато, но, в принципе, верно, — согласилась я. Прошла к нему и прямо взглянув в темные, как маслины, глаза, протянула руку. Он смотрел на нее… Потом нехотя потянулся ладонью, и я крепко пожала ее, предотвратив традиционный поцелуй.

Наверное, правильно начала. Он не растерялся — нет, но с настроя точно сбился. Это показал вдруг ставший острым взгляд. Я вела себя, как мужчина — ровно, без ужимок. А раз это действует, то и продолжать нужно в том же духе.

— Коллега… — слегка потрясла я его руку, — приятно познакомиться — вдова дю Белли, урожденная Лантаньяк.

— И насколько коллега? — съехидничал он. Чем-то похож был на Жана Рено — высокий, худой, лет сорока пяти на вид, чуть сутулый. Нос крупный с горбинкой, прищур глаз…

— Вас интересует медицинская школа? — кивнула я с пониманием, не отпуская его взгляд и внимание: — Русская врачебная школа.

— Нет такой! — показал он крепкие желтоватые зубы.

— Глупо отрицать, если не совсем уверен. Она есть и основана на восточной. Европейские веяния тоже имели место, но мало прижились. Там больше народная медицина, знахарство и, конечно же, влияние таких умов, как Ибн Сина, Хуа То… Альбукасис.

— А учение Парацельса? А Везалий и Амбруаз Паре? — медленно убирал он с лица издевательскую улыбку.

— Каждый из них привнес в медицину свое… — осторожно ступала я по минному полю, — Парацельс был мистиком, философом и лечил, конечно, но и заблуждался тоже… как может каждый. Остальные два, кажется, были скорее анатомами, чем лечащими врачами.

— И вы можете сказать, в чем есть заблуждение Парацельса? — чуть склонился он ко мне.

— Он стал первым, кто использовал для лечения золото, сурьму и ртуть. Я мало о нем знаю… русская медицина зиждется на восточных основах… — повторила я опять, — что касается хирургии и методик. А их снадобья — результат векового отбора гениальных народных целителей… из Сибири.

— И в чем они не согласны с Парацельсом?

— Сурьма и ртуть — смертельный яд даже в малых дозах, а золото просто не лечит. Мышьяк тоже яд, но допустимо… зависит от дозировки. Здесь им, кажется, лечат сифилис… как с этим обстоит дело в войсках? — замерла я, ожидая ответа.

То, что мы до сих пор говорили вот так — стоя, было поганым знаком. Мне так казалось. Существуют элементарные условности этикета… их машинально придерживался даже люто ненавидящий меня дю Белли. То-есть — есть этикет. И есть… пускай и слегка помятая, но все-таки дама в шляпе с пером, а мы так и продолжали стоять возле стола, на проходе. Я оглянулась вокруг, намекая на приличия.

Доктор неопределенно хмыкнул и пристально, будто раздумывая, уставился на мою руку. И неожиданно склонился, притянув её и на миг прижавшись к моим пальцам сухими губами. Знатным дамам так и целуют, но не называя их перед этим бабами. Так что дело не в этикете, похоже все-таки плевать ему на него. Дело в другом — я таки сумела с ходу заинтересовать его или даже удивить.

А дальше будет трудно… дрогнули мои губы в ответной улыбке. Я помнила имена и связанную с ними информацию… но только то, что когда-то показалось интересным, запало в память еще с лекций по истории медицины. Мало помнила… а что-то смыслила только в хирургии, да и то — современной.

— Прошу присесть…

— Обращайтесь просто — Мари, — благодарно кивнула я.

— Жак Дешам.

Присели мы на длинную деревянную лавку. Он задумчиво рассматривал меня, а я — помещение. Утоптанный земляной пол, большое пространство, два длинных стола рядом. В углу сундук с ровной крышкой, на нем пара футляров. Ширма в виде занавеси, из-за нее выглядывает край грубо сколоченной из досок кровати. И еще одной.

— Лазарет… а когда настанут холода? — не понимала я.

— С приходом осенних дождей полк вернется на зимние квартиры.

— А-а-а… действительно, — тупила я, — ну…

«Мы что ж — на зимние квартиры? Не смеют, что ли, командиры чужие изорвать мундиры о русские штыки…?» — четко проявилось в голове лермонтовской вязью. И будто родная теплая рука подхватила, поддерживая и давая уверенность.

— Гаррель говорил — вы хотели, чтобы я экзаменовал вас? В чем?

— Хирургия, — все-таки дрогнул мой голос, а он это заметил.

— Есть еще что-то важное? Вы хотите спросить?

— Просить… Я хотела бы поработать у вас хотя бы месяц… без платы! Только за еду и кров, — поспешила я заверить его, — пусть это будет мой испытательный срок. Не хочу зависеть от военных и, если можно, имела бы дело только с вами. И жить, если можно, тоже здесь — в лазарете… помогать. Мы могли бы говорить, обмениваться знаниями… — запнулась я, — не стоит так снисходительно улыбаться, мсье Дешам — они родились не в моей голове, это опыт целого народа. Вам может и должно быть интересно. Я вот не сомневаюсь, что многому научусь у вас…

— Вы спрашивали о сифилисе, — щурился он.

— Да. Почти ничего о нем не знаю, но слышала, что это настоящая беда. Любопытно… но не к спеху. Что вы решили?

Он отвернулся, оперся локтями о колени и замер, подперев руками голову. Смотрел в землю и думал. Я решила дожать:

— Я вдова, замуж не стремлюсь, мужчинами не интересуюсь — совсем.

Мне достался быстрый веселый взгляд.

— А они вами, мадам?

— А это неважно, хотя и тут не стоит ждать большого интереса. Господь не обидел меня, но и не наградил внешностью. Приданого нет. И характер мерзкий — я упряма и зла, — потянула я из складок юбки скальпель и сразу же аккуратно убрала его обратно.

— Гаррель так не сказал бы… — протянул мужчина, улыбаясь: — Он, можно сказать, очарован вами. Вы непонятны мне, мадам… даже тем, как говорите, а сложностей хватает и без вас, — вздохнул он, — нужно думать.

— Я знаю чего хочу, уверена в этом, — постаралась я объяснить наглое, наверное, на его взгляд поведение совсем молодой еще Маритт.

— Вы слишком уверены.

— Я многое пережила. Не самое лучшее детство и замужество тоже.

— Диплом — фикция? — уточнил он.

— Диплом был. И медицинская школа тоже. Мсье Дешам, думайте быстрее — я больше суток ничего не ела. Но главное — мне нужно помыться и переодеться в подходящую одежду… как у монашки, — улыбнулась я, вспомнив сержанта.

— Даже так… — продолжал он думать, — здесь нет для вас условий. И не будет.

— Ерунда — будут, если их создам я сама. Мне нужен кусок парусины, чтобы обтянуть три молодых деревца возле того входа. И ведро теплой воды, а лучше — два. Ну решайтесь же, я уже сегодня обещаю вам незабываемый вечер у костра… зовите и Гарреля тоже. Это будут настоящие откровения из древних… сибирских книг.

— Я от корки до корки изучил «Канон врачебной науки», что нового вы можете мне сказать? — пожал широкими худыми плечами мужчина.

— Ибн Сина? Мы только что говорили, что каждый из них что-то дал науке… Авиценна был уверен, что существуют невидимые переносчики болезней, а погода влияет на самочувствие. Я могу углубиться в эти темы. Жак…?

— Мари…? — кривовато улыбался он, — эта школа в Сибири?

— И не только… там они во многих местах.

— А дю Белли? Что скажут ваши родственники?

— Меня отпустили в свободное плаванье. У меня нет их поддержки и зависимости от этой семьи тоже больше нет. Я могу строить свою жизнь самостоятельно. Хотя бы попытаться. Не месяц… это я слишком замахнулась — признаю. Два дня… день… один вечер! Жак…? По рукам? — протянула я ему руку открытым мужским жестом. И широко улыбнулась, потому что…

С души вдруг рухнул камень!

Она пела и танцевала там внутри, трепыхалось что-то такое от восторга — необъяснимое, требуя выхода на волю! Последний раз в детстве так радовалась.

Я вспомнила про пенициллин!!! У меня будет лекарство от заразы! Получится вырастить его — сама здесь лишнего дня не останусь. А у меня получится.

— На мою голову… — шутливо простонал Дешам.

— Где-то я это уже слышала, — радостно трясла я его ладонь, — велите принести мои вещи, а мне дайте кусок парусины… мыло. А где взять воды?

— На мою голову…

Уже поздним вечером, оттершись жесткой ветошью с мылом до воспаленной кожи… Накормленная и с обрезанными до середины спины волосами… В одном из темных старушечьих платьев Маритт, белом фартуке до пят и такой же косынке по брови, я сидела возле костра вместе с Дешамом и Гаррелем — Жаком и Саином.

Когда мы ворошили палкой угли, сухие сучья уютно потрескивали, рассыпая искры… ветер совсем стих и зажглись звезды… От костра несло жаром, а спину по-ночному уже холодило.

Для меня была приготовлена одна из кроватей в лазарете. Через ширму от меня будет спать Дешам. Насилия с его стороны я не боялась — была необъяснимо уверена, что вызывала в нем не тот интерес. И собиралась поддерживать в нем это ощущение, пряча в себе женщину и давая видеть только то, чем заинтересовала его сегодня — интересного и полезного собеседника.

Пока что он видел во мне это. Но только пока…

Следующее хирургическое вмешательство, которое потребуется, станет моим экзаменом. И я собиралась подготовиться к нему на все сто.

А пока мы говорили… Спорили и даже смеялись, злились и доказывали друг другу. Уставали от споров или с чем-то соглашались и затихали, зачарованные игрой переливающихся алым оттенков в угасающих углях… Помолчав, снова поднимали больные темы.

Гаррель тоже расслабился. В рубахе и жилете, без мундира, высокой шапки и парика, он казался старше… все-таки седой. Те две нашивки на его рукаве означали выслугу в полных двадцать лет, а сколько их еще сверху? Он смеялся вместе со мной, поддерживал в спорах меня, следил через костер за мной внимательными темными глазами. Не очарован — нет. Я просто понравилась. Вся, как есть — поведение, слова, улыбки… это чувствуешь — когда человек симпатизирует. Мне он тоже нравился. И упрямый Дешам.

Я уже знала, что уходить, прощаясь с ними, будет тяжело. Сейчас и здесь для меня появился первый якорь, цепь или канат… которым я добровольно притягивала себя к этой реальности — друзья. Насколько настоящие — посмотрим. Впереди еще экзамен по хирургии.

Или же они узнают… Сейчас еще не знали, это было понятно.

Или зададут правильный вопрос, не ответить прямо на который я не смогу. И отвечу.

А еще я когда-нибудь столкнусь нос к носу с офицером… и узнаю его по запаху духов. Что дальше — думать не хотелось… не сейчас.

Сейчас мне было хорошо и спокойно. Тело тяжелело, слипались глаза и тихо угасал костер, а вместе с ним и разговор о возбудителях инфекций.

Глава 8

Эйфория от вечера продолжалась недолго. Я прожила первый, самый крепкий сон и будто толкнуло что…

Чувство опасности и даже страха нахлынуло и захлестнуло с головой. Безо всяких мыслей, без понимания причины. Проснулась окончательно и замерла — вспомнила… Я даже утром так не помнила, а тут… запах еще этот — так ярко. Тут у них мужские и женские духи практически не отличались — тяжелый и приторный запах дамасской розы вместе с корицей и ладаном чуть не доконал меня в дилижансе. Как потом оказалось, надушилась не та сговорчивая дама, а мужчина напротив.

В каморке, где мною грязно попользовались, пахло кедром, а не просто хвоей… терпко и свежо — дубом и нежно — жимолостью. Хороший, хотя и сильный запах, и я бы тоже от таких духов не отказалась — раньше. Почему сознание сейчас раскладывало все это по полочкам, уточняя для себя ингредиенты парфюма? Сон и ощущения наложились тогда друг на друга… Сейчас же, кроме запаха, я, казалось, помнила еще и настроение… нет — общее ощущение от того, что насильник вложил в половой акт — злость, нетерпение, раздражение. Грубо, небрежно… Прибой во сне был сильным и упорным, Шония целовал жестко…

За тонкой «стеной» из парусины громко храпел Дешам — звучало музыкой… Наверное, не раз еще я проснусь вот так — в холодном поту, и с облегчением услышу его рулады. Слишком для меня то, что случилось… подсознание еще долго будет настороже.

Сон ушел и благостное вечернее настроение следом. Сейчас понималось — все очень сложно и просто не будет. И не могло быть. На том постоялом дворе я перевязывала раненых, прокладывая между окровавленной тряпкой и раной тампон, сделанный из лоскута своей нижней юбки. Целый ворох их — белоснежных, вываренных в щелоке, Алэйн утоптала в один из моих баулов. Но даже батист, не говоря о тканях попроще, не годился, как перевязочный материал. Рана должна дышать, повязка должна быть воздухопроницаемой… На ум приходила только кисея. А они были перевязаны плотными тряпками.

Дезинфицирующие растворы… Чего проще — открыть готовую упаковку и использовать. А из чего их составлять здесь? Если вдруг придется мыть рану, особенно полостную? Кипяченая вода — понятно… Слабый раствор соли — да, но это пытка! Болевой шок и так…!

Анестезия, пожалуй, самый важный пункт. Смогу я оперировать орущего мужика, на груди и ногах которого висят два амбала, удерживающих его в нужном положении? Однозначно — нет. Не привыкла… тишину в нашей операционной разбавляли только металлический стук инструментов, писк приборов и негромкий, спокойный голос Шонии… Господи! Как же я хочу туда — к нему!

Ладно… Анестезии в полном смысле еще нет. И что теперь? Главным показателем хорошей работы хирурга лет двести-триста назад была скорость. Те же ампутации — самые частые операции в военно-полевой хирургии. Если пилить кость долго и без обезболивания, пациент умрет от болевого шока. Хотя и скорость не гарантия — дальше подключалась гангрена… настоящий прорыв в стерилизации наступил только в XIX веке.

Наверное, лекции по истории медицины следовало назвать занимательной медициной. В голове отложились одни перлы…

Настоящим рекордсменом-спринтером от хирургии был шотландец Роберт Листон — ампутировал ногу за две с половиной минуты. А чтобы освободить руки для пилы, зажимал окровавленный нож в зубах. Одна из его операций до сих пор ввергает в шок студентов-медиков всего мира — она прошла с 300 % летальным исходом. Он ампутировал ногу пациента за те самые минуты (потом тот умер от гангрены), попутно откромсал пальцы ассистенту (тоже гангрена впоследствии) и задел ножом одежду одного из наблюдателей, который вообразил, что нож пропорол его насквозь и скончался от страха.

Но я не думаю, что Листон такой уж уникум, а в практике того же Дешама, к примеру, не было послеоперационных осложнений. И, наверное, он простит, случись они у меня. Скорее, его интересовала моя техника, сами манипуляции… Не прощу себе я — вот в чем дело. Значит, готовиться нужно предельно ответственно — все, что знаю, все, что помню, все, что могу…

Уснула я только под утро. А разбудил меня шум лагеря — голоса людей, ржание коней и резкие хлопки, похожие на отдаленные взрывы или близкие выстрелы.

Быстро воспользовавшись горшком и мысленно поплакав очередной раз по влажным салфеткам, я зашнуровала платье, повязала косынку и передник и осторожно выглянула из-за своей ширмы — в лазарете было пусто. Прошла к выходу и посмотрела в щелочку — Дешам разговаривал с кем-то высоким, чисто одетым и щеголеватым, скорее всего офицером. И не факт…но! Резко бросило в жар и зазвенело в ушах. Нащупав скальпель, судорожно втянула в себя воздух, выдохнула… панической атаки я не ожидала. Подышала еще, присела зачем-то пару раз… Выходить наружу, естественно, не стала.

Прошла вглубь лазарета и открыла один из футляров, лежавших на сундуке. Хирургический инструментарий… Пальцы подрагивали, болела нечаянно закушенная губа. И я постаралась успокоиться, сосредоточившись на предмете интереса. Нестерильны… судя по внутреннему виду футляра. Второй тоже был с инструментами, назначение некоторых я только угадывала.

В самом сундуке, похоже, находился перевязочный материал — кипа стиранных простыней. И то хлеб… Отсек с чем-то… а вот и корпия. Нити, распущенные из льняной ткани и неизвестно насколько чистыми руками. Их раньше накладывали прямо на раны. Ну… можно нашить перевязочных пакетов, но опять нужна кисея.

Что еще? Пучком — шовный материал. Грубый лен и шелк. Хмыкнула — согласно статусу, наверное… Не нужно, Маня, плохо думать о начальстве!

— Мари! — раздалось за спиной, и я сжалась… и медленно обернулась. И улыбнулась с облегчением.

— Проснулась вот… уже. И слышу — лагерь давно не спит. Будите меня раньше, хватит — отоспалась. И еще… я не знаю простых вещей — куда вынести ночной горшок, например? Простите уж за такой… моветон.

— Прекратите, экая мелочь! — отмахнулся мужчина, — понятно, что никто за вас это не сделает. Я покажу. А о вас тут уже спрашивали, — продолжил с добрым смешком. Добрым… Как прихватило — мигом, так и отпустило…

— Посылайте их всех… Дешам, — брякнула я, — в дальнее пешее путешествие.

— А это значит… — морщил он лоб, но улыбался. И с чувством юмора у мужика порядок. Повезло.

— … что я не хочу общаться ни с кем сверх того, что потребуется по работе. Говорите там… дама угрюма и нелюдима. Вся в себе после потери…

— Это не потому, что вы уже знаете, что он не человек общества, мадам? — почему-то уже иначе смотрел на меня мужчина, — а так называемый зауряд-офицер, произведенный за отличие из солдат? На таких — вся черная офицерская работа, но полноправным членом местного офицерского общества ему никогда не стать. Дворянство отделено… пропастью от солдатской массы, а такие, как Ожаро ближе… их уважают и даже любят. Но тесное общение с ним пачкает аристократов. Да, Мари? — зачем-то погладил он меня по голове.

Как дурочку. Прямо говорить неприятные вещи не посмел, так сделал это. Неприятно. И я резко отстранилась и резко ответила:

— Не говорите ерунды! Где вы увидели во мне чванство? Вчера у костра? Откуда я могу знать этого человека? Дело не в нём… Но вы своим тоном явно намекнули на характер его интереса. Так почему подозрения ко мне, а не к нему? Чем он заинтересован — моим приданым? Его нет — говорила же. Связей тоже. Род Дю Белли известен, но я не из них. Лантаньяки? Тоже мимо — я отрезанный ломоть. Я одна и хочу оставаться таковой.

— Прошу прощения, Мари — погорячился, — помолчав, кивнул он: — Я вас услышал и буду знать, как отвечать в будущем, в случае…

Я тоже кивнула. Чего тут оправдываться — нормально… Мы мало знаем друг друга, он сам из простых и запросто мог подозревать, что у меня есть свои — скрытые и более понятные для него цели. Найти здесь мужа или любовника? Запросто… Офицеры — дворяне, кто-то и при деньгах.

Оказалось — не только дворяне. Отношение к выдвиженцам из солдат неприятно удивило, хотя… такое есть всегда и везде. И у нас тоже — имеет значение достаток, национальность, связи… Хотелось, чтобы этот мужчина поверил мне, а дальше уже докажу своим поведением. Но такого плана сложностей я не ждала… думала — схлестнемся из-за методов лечения.

Снова бухнуло… дрогнула земля…

— Гренады, — ответил начальник на мой вопросительный взгляд, — солдаты упражняются в бросании гренад. Первым пример показывает офицер или сержант настоящим снарядом — так принято, дальше швыряют муляжи. Сегодня полковник гоняет гренадеров. Больше взрывов не будет.

— А завтра…? Здесь есть и другие рода войск? В одном полку? — удивилась я.

— Полк формировал десять лет назад сам де ла Марльер по королевскому ордонансу…

Я суматошно искала в голове перевод. Приказ? Королевский. Значит — указ, имеющий силу закона?

— … из соображений целесообразности, — продолжал объяснять мне Дешам, — в его состав были включены фузилёры и драгуны. Сейчас драгуны несут в Безансоне службу по охране наместника. А к основному составу полка была добавлена неполная рота гренадер. Вы скоро научитесь различать их по форме.

— Гренадер я всегда узнаю по шапкам. А неполная — почему? — пробовала я узнать все и сразу.

— Мирное время, Мари… относительно. Неполная рота — пятьдесят человек.

— И сейчас этот…

— … полковник граф де ла Марльер гоняет гренадеров, что называется…

— … в хвост и в гриву, — привычно закончила я, поняв, что — бесполезно. С этим нужно родиться и в нём вариться. Вернулась к вещам понятным и привычным:

— Можно я сделаю кое-что по своему усмотрению? Ничего такого — страшного. Это имеет прямое отношение к вчерашнему разговору и учению Авиценны… — подстраховалась на всякий случай.

Дешам медленно, будто даже задумчиво кивнул, внимательно глядя на меня:

— Но всё только с моего разрешения и под моим присмотром. А сейчас перекусим. Я еще не ел сегодня, вы тоже.

Да и ради Бога! Под присмотром даже лучше. Я не знаю где тут что, и не планировала ничего криминального.

Кормили чем-то наподобие густого кулеша. Еще мы получили по куску сухого сыра и ржаной хлеб. Я смотрела на хлеб задумчиво… доктор наблюдал за мной. Запили все водой.

Взгляды Дешама были мне непонятны. Вкусовые ощущения? Ничего — съедобно, только кусочки мяса я разварила бы лучше — говядина была жестковата. Вчера было вкуснее — тушеная капуста со свининой. Ну, будет вечер, будет пища. Кормежка — два раза в день.

А потом я сделала то, что планировала — в котле над костром кипели в щелоке простыни[1]. Те самые — из сундука. Мы брали их концы на палки и развешивали на веревках для просушки, потом топили в котле следующие. Рядом «варился» инструментарий — уже наш общий, который я планировала завернуть в кусок чистой ткани. Её можно будет просто развернуть на столе, не касаясь всего остального. Дальше подошла очередь шовного материала… я разглядывала иглы и показывала доктору хирургические узлы, используя технику среднего и указательного пальца.

Кончилось тем, что за сучок была зацеплена веревка и на ней мы около часа демонстрировали друг другу разные техники.

— Жак… — решилась я на еще одно. Не надо бы так вот — все сразу, но… — А как вы осуществляете обеззараживание самой раны? Я слышала ужасные вещи… противоречащие учению Авиценны. Он советовал не усугублять боль. И Хуа То проповедовал гуманизм и доброжелательное отношение к пациенту.

— Девочка моя, — снисходительно смотрел он на меня, — не приведи вас Господь стоять над операционным столом во время боя. О каком отношении речь…? А что за ужасные вещи вы имели в виду?

— Кипящее масло в открытые раны, смолистые вещества…

— Не практикую, — кивнул он с пониманием, — и прижигание порохом — тоже. Я готовлю дигестив из яичного желтка, розового и терпентивного масел, и накладываю их на рану. Не бинтую… просто прикрываю их чистыми повязками. Перед этим промываю чистой водой.

— Это ваша находка? — пыталась я постигнуть смысл и состав мази.

— Не смею претендовать на открытия Амбруаза Паре, — чуть склонился он.

— Все мы ошибаемся… бывает, — отвела я взгляд, понимая, что нужно бы как-то… осторожненько.

— Смелее, Мари! — прикрикнул вдруг Дешам, заставив меня вздрогнуть. Сам сел на огромное бревно, служившее лавкой, и сложил на груди руки. Вздернул подбородок, а заодно и свой длинный нос:

— Если я не соглашусь с этой вашей… школой, то просто… не соглашусь с ней и всё.

— Мазевые препараты затрудняют отток раневого содержимого. Мази понадобятся на втором этапе, когда рана очистится от гноя и нежизнеспособных тканей, и начнется процесс образования грануляций. Эт-то… разрастание особой ткани на стенках раны, которая потом заполнит всю рану и станет основой для рубца. Потом можно и мазью. А вначале на рану лучше наложить повязку с… хотя бы водным раствором соли в соотношении десять к ста — она вытянет лишнюю раневую жидкость и гной. Если рана узкая, лучше поставить дренаж… а промывать кипяченой водой… — затихал мой голос, но в глаза ему я смотрела твердо — была уверена в своей правоте.

— Любите кипятить? Пусть будет кипяченая, — не отводил он взгляда. Кивнула — кипятить я не то, чтобы люблю, но буду.

Весь день продолжались разговоры такого плана. Я скоро освоилась, потому что Дешам реагировал нормально. Или не нормально. Я ждала какого-то протеста, недовольства, а он то помалкивал, давая мне выговориться, то сам вытягивал из меня слово за словом. Что-то я знала назубок, что-то вспоминала, буквально насилуя мозг… Он не дергал, давал подумать. А я уже понимала, что когда-нибудь придется сказать все.

Случится так, что я не соглашусь с тем, что он сделает — если решу, что во вред. Смолчать не смогу. И придется уверенно аргументировать чем-то посерьезнее сибирского учения. Может это сохранит кому-то жизнь. В русскую школу он, похоже, не сильно поверил — не уточнял место, не спрашивал — когда это я успела? Я на его месте задала бы о-очень много вопросов. А он помалкивал. Присматривался, хотел понять что-то обо мне или всю меня? Значит, обязательно спросит потом. А к тому времени нужно… много чего, очень много.

Мы и спорили, само собой — не без того. Он держался вежливо, и я держалась. Пришлось даже согласиться, что промывание раны струёй свежей мочи может быть полезным. Кипяченая вода лучше, конечно, если она есть… я признавала, что бывает всякое.

Ближе к вечеру уже другой — незнакомый нижний чин, принес миски с едой. Мы с Дешамом убрали со стола чернила, перьевую ручку и отодвинули в сторону бумаги, где он делал записи.

Я с улыбкой поблагодарила молодого мужчину и заметила взгляд начальника.

— Что?

— Тут уже рота прошла… мимо нас. До этого как-то старались обходить — медиков не особо жалуют. А еду лекарям не носит капрал 1-го класса.

— Любопытство — не порок, это нормально, — повернулась я, сканируя взглядом выражение лица капрала 1-го класса. И поняла — не знает… Улыбнулась с облегчением и как-то нечаянно поправила косынку, машинально. И оглянулась вокруг — невдалеке и правда маячили мужчины в форме. Дешам широко улыбался… и я раздраженно заметила:

— Нам нужна кисея, мэтр — много, туазы её… И коньяк… а еще — буханок пять хлеба… за неимением апельсинов. И тонкий точильный инструмент — как для мужской бритвы. Позаимствовать можно у цирюльника, но лучше иметь своё.

— А кто вам сказал, что у меня его нет? — удивился мужчина.

— Да, действительно…

— Коньяк? Хорошо… коньяк, а зачем хлеб и апельсины?

— Будем готовить сибирский эликсир жизни, — напряженно смотрела я на него. Шутки кончились.

— Вы сейчас серьезны, Мари? — перестал улыбаться и он.

— Какие тут шутки? — кивнула я, — кисея, коньяк, хлеб… пока. Кто решает такие вопросы?

— Хлеб дадут и так, — потёр он лоб, — по закупкам — интендант, но рапорт должен подписать полковник.

— Чудно. Завтра с утра подойдите, пожалуйста, к полковнику.

— И что я ему скажу? — почему-то не сопротивлялся он. Это точно было не нормально. Потому что я расслабилась… требую уже. А может все и к лучшему — все равно играть каждую минуту я не смогу. У дю Белли могла, получалось. Там и напрягаться почти не пришлось, а здесь все слишком быстро, слишком важно…

— Не знаю, Жак, постарайтесь как-то убедить, — пожала я плечами, — это и правда важно. Для нас всех. А сегодня… — оглянулась я и залюбовалась темнеющим голубовато-розовым небом: — Приглашайте нашего сержанта, и я расскажу вам как готовится этот эликсир и что он такое… И еще будем варить щелок — его много понадобится.

— Хорошо. Я сам соберу угли…

Мы оба надолго замолчали. Целый день в напряжении и суете… со стойким чувством и каким-то внутренним зудом понимания — не успеваю. А нужно успеть. Убедить в своей правоте и не сказать лишнего. Выяснить, не забыть самого важного, вовремя обставиться… Забыла! Анестезия… ничего, сегодня будет вечер. Накормленные, предчувствуя скорый отдых… тихим вечером и у костра мужчины становятся добрее — уже замечено. Я и сама будто только очнулась от дневной суеты и разговоров, заметив и вечер этот тихий, и вообще… что рядом живут люди — ходят, говорят, смеются, что-то еще… И мы весь этот день тоже жили — своими интересами.

О чем задумался Дешам, я не представляла. И сейчас даже сочувствовала ему. И завидовала тоже — выдержке и терпению. Точно я «на его голову». И подумала… так — нечаянно, что может смысл в том, чтобы дать этому миру первый антибиотик — раньше на целых двести лет?

Глава 9

Утром, как я и просила, меня разбудили пораньше.

— Мари, я — к полковнику, как договорились. Но мне тут пришло в голову… — звучало из-за парусиновой стенки, — а если нам пойти вместе? Заодно и представлю вас. Мари…?

— М…ммня-а… — страдала я. Придумывать что-то, выкручиваться… нет.

— Нет, только если он этого потребует. Мы же договаривались, мэтр — я имею дело только с вами. Мы же договорились! Угрюма и нелюдима, тяжело переживаю вдовство. Даже в лагерь прибыла, почти не осознавая себя от горя, страдаю душевно — тонко и долго… додумайте сами, — притихла я в постели, превратившись вся в слух.

— Хм, хмм… — только и дождалась, а дальше прозвучали его удаляющиеся шаги.

Я еще немного посидела, обнимая колени, а потом вспомнила, что помещение в свободном доступе и сюда запросто может ввалиться кто угодно.

Дальше по привычной схеме — горшок, одевание, выход, умывание… На столе в солдатском котелке меня ждала все та же капуста со свининой — вкусной и постной, надо сказать, свининой. Свиней здесь не держали в загонах, и они рыли себе еду кто где. Сала на боках при таком раскладе точно на нарастишь.

А еще я уже знала, что говядина и свинина — еда простолюдинов. Аристократия в основном поедала каплунов и прочую дичь — птицу. И картошка была уже известна, оказывается. Но, как и у нас, когда-то и здесь насаждалась почти силой — народ отказывался понимать свое счастье. А потом пошло что-то не так… это мне еще предстояло выяснить. У нашей семьи была дача и я до сих пор помнила — мама успокаивалась только набив погреб под завязку. Будет картошка и никогда не останешься голодным — её слова…

Дальше рисовалось свободное время, я решила помыться. Вечером, в темноте, это неудобно, день всегда чем-то занят, оставалось утро. И высушить волосы есть время. Пока быстро ела, сидя у костра, чуть подогрелась вода… а мне и не нужен был кипяток. Мыло было — зеленое, в виде мази. Если это то самое, сваренное из конопляного масла… значит имело еще и антисептические свойства — применялось и в нашей… той медицине.

Я внимательно осмотрелась перед тем, как идти в импровизированный душ — приключений не хотелось. Но вокруг было тихо. С утра все военные были при деле и около лазаретного шатра никто не шлялся. А погода стояла замечательная для августа — безо всяких катаклизмов в виде затяжных дождей или жары. Ровная, теплая… Захватив чистую одежду, я тихо просочилась в помывочный закуток. Разделась там, развесив все свои одежки на сучках. Стенки из парусины, обнимая три деревца, поднимались выше человеческого роста… вода была приятно прохладной… мыло пахло съедобным…

Стоя на куске ткани и уже ополоснув волосы, я запрокинула голову к небу, отжимая их, смахнула и с глаз воду и… встретилась с мужским взглядом.

— С-сука…х, — коротко выдохнула. И глубоко вдохнула.

И не заорала — завизжала! Не знала, что так могу… Перепуганное лицо с вытаращенными глазами шарахнулась куда-то в сторону с дерева, послышался шелест, хруст, вопль…! Удар! Бл*ть…

Я быстро одевалась, с трудом попадая в узкие рукава и тихо матерясь — все, что вспоминалось. И на родном, естественно. Никогда не позволяла себе… все шестнадцать лет брака и даже на работе — повода не было. А дальше все просто пошло не так — не моя вина!

А от ближайшего дуба раздавались стоны, обеспокоенный говор… Да он не один там?!

— Дешам… Дешам… — нерешительно послышалось уже где-то в лазарете.

— Я за него! — вынеслась я, поспешно затягивая шнуровку платья.

— Мадам… — блеял молодой солдат в неопознанной мною форме, — Ланс рухнул с дерева!

— А что он, скажите, делал на этом дереве? — рычала я, двигаясь на выход. Мальчишки! Засранцы!

Любопытный воин сидел на земле и тихо выл, держась за лодыжку. Бледный, взгляд расфокусирован — весь внутри, в своей боли. Лицо искажено страданием.

Я на ходу доставала из складок юбки скальпель.

— Мадам! Я больше не посмею… Мада-ам! — полз он на руках и заднице от меня.

— Спокойно. Я даже не ругаюсь, видишь? — обернулась я к остальным пятерым, — сбегайте за доктором, он недавно ушел к полковнику. Только быстрее.

Один из парней сорвался и помчался бегом. Я оглядела остальных — стояли набычившись, но не сбежали и травмированного гаденыша не бросили. Нужно действовать и быстро. Если там перелом, немедленно пойдет отек и я даже грамотно пальпировать не смогу. А рентгена нет. Рентгена-то и нет…

— Я больше не посмею, мадам… — безнадежно шептал парень. И бисеринки пота на лбу, зрачки расширены. Больно, паразит? Я скинула с него головной убор вместе с паричком. И эпоха сменилась… передо мной на земле сидел высокий и крупный, но все-таки самый обыкновенный парниша лет семнадцати. Безусый…

— Не бойся… потерпи, голубчик, — шептала я, отбрасывая в сторону его башмак и распоротую скальпелем гетру, потом освободила и вторую ногу — для сравнения. Ощупала лодыжку, где уже нарастал травматический отек.

Большеберцовая кость спереди почти не укрыта мышцами и легко прощупывается… Парень тихо выл от страха и боли.

— Ударился о землю? Чем?

— О ветку… ногой, — задушено шептал он.

— Чем еще… где еще у тебя болит?

— Тут. Вот тут… — потер он предплечье.

Просто ушиб… иначе не касался бы так. И падал не так высоко. Пробежалась пальцами по ноге…

— Поднадкосничный? Незавершенный… ф-фухх… — прикрыла я на миг глаза, вспоминая и соображая.

— Что вы там шепчете? — дрожал у него голос, — я еще буду жить?

— Ну что ты, голубчик? Тебе повезло, хороший перелом, по типу зеленой ветки — только трещинки, а надкостница удерживает обломки кости, если они есть, от смещения. Заживет. Держите его крепко!

— Не-ет! — дернулся парень.

— Смотри! — спрятала я скальпель, — я больше ничего не режу. Не ори, солдат — стыдно. Или я зафиксирую кость, чтобы спокойно сраслась, или будешь хромать. Просто дай себя придержать друзьям… терпи… мне нужно прощупать лучше, увериться, что нет смещения, пока не отекла нога. Ну?

Он судорожно дернулся под моими руками, а потом кивнул, закусывая губу. Прокусит, дурачок… Зажмурил глаза и запрокинул голову назад: — Терплю…

Я не знала откуда бралась во мне эта уверенность. Проявляющаяся гематома указывала на место удара, судя по нарастающему отёку — перелом находился в месте применения силы — в середине голени. Особой разницы в изгибе кривоватых мужских ног не наблюдалось — все в пределах отека… повезло все-таки? Ему и мне. Обойдемся консервативным лечением?

— Мамка у тебя есть? — заговаривала я ему зубы.

— Да… мама, — сипел он под моими пальцами.

— Молится за тебя — не иначе. Повезло тебе…

Зафиксировав лодыжку полоской крепкой ткани к ровной дощечке, которую Дешам использовал в неизвестных мне целях, я попросила осторожно перенести больного на кровать доктора. Кровопотери нет, шока не ожидалось… Отек, увеличиваясь, сам жестко зафиксирует самодельную лангету, нужно следить, чтобы не слишком пережал потом ногу. Парни помогли снять мундир и исподнее, давая мне доступ к ушибленному плечу — серьезно приложился… тяжеленький мальчик.

— Сбегайте на кухню и притащите капусты… десяток чистых крупных листьев, только побыстрее, — отослала я еще одного, — штаны сейчас тоже срежу… будешь пока в подштанниках.

— Не нужно, — попросил один из его приятелей, — я сам сейчас — по шву, а потом и зашью… сам. Кто ему потом даст штаны?

Травмированную ногу я приподняла, к гематоме на предплечье пока что приложила холодную мокрую ткань. Остальных отослала — пускай известят там кого нужно.

— Не мерзнешь, голубчик? — заглянула в лихорадочно блестящие черные глаза.

— Нет… уже можно терпеть… больно, но можно. Почему я голубчик?

— Так говорят, когда жалеют. А хочешь, спою тебе песню про голубку? Только она на другом языке, хочешь?

— Хочу… простите меня, мадам. Мне так стыдно! — зажмурил он глаза.

— Слушай тогда… — с облегчением улыбнулась я и негромко запела. У Маритт был не звучный, но вполне приятный голос:

В мой старый сад, ланфрен-ланфра

Лети моя голубка

Там сны висят, ланфрен-ланфра

На всех ветвях… голубка

Ланфрен-ланфра лан-та-ти-та

Там свеж ручей, трава густа…

Постель из ландышей пуста

Лети в мой сад… голубка…

Мы еще поговорили… я считала его пульс, когда вернулся Дешам. Долго же его искали.

— Мари? Что тут у вас?

— Разрыва связок и мягких тканей нет, голень я зафиксировала, — докладывала я, не оборачиваясь. Кожа у парня уже не была такой бледной. Успокаивая, погладила его по волосам — не бойся… он с таким страхом смотрел на Дешама!

— Я практически уверена — незавершенный перелом по типу… — засомневалась я, что меня поймут. Умничать не хотелось. Потом — между нами…

— Просто трещина в кости, мэтр. Пульс нормализовался… сильный мальчик — терпит, хотя ему очень больно сейчас. А в полку есть плотник?

— Плотник есть, — ответил мне не Дешам и я медленно обернулась. А вот и принц… заказывали?

Мужчина лет тридцати, остановившийся в десяти шагах от кровати, производил сильное впечатление — высокий, сильный и очень красивый. Трудно так сразу понять, в чем она — мужская красота? Нос, рот, глаза… все в пределах и будто ничего особенного, а взгляд оторвать трудно. Южный типаж: жаркий, даже знойный — смуглый, чернобровый, черноглазый… Жесткое, волевое лицо и вместе с тем — умное. Или лучше сказать — интеллектуальное? К поясу пристегнуто холодное оружие… как там его? Не шпага — пошире. Высокие сапоги, светлые штаны, темно-коричневый мундир с желтым жилетом, белыми отворотами и золотистыми эполетами — красивая форма. А головного убора нет, как и парика — вороные кудри. Как у меня, только совсем короткие.

Наверное, я засмотрелась… потерялась от неожиданности, потому что он терпеливо повторил вопрос:

— Так зачем вам плотник, мадам?

— Простите, неожиданно… Маритт, вдова дю Белли, урожденная Лантаньяк, — встала я с краешка кровати и чуть присела.

— Полковник де ла Морльер. Так что там с плотником? — не терпелось ему.

— Нужно вырезать колодку по форме ноги — лубок. Чтобы зафиксировать и стопу тоже, обездвижить ногу ниже колена полностью. А… вопрос, по которому к вам подходил мсье Дешам, решен?

— Да, — спокойно подтвердил он и подошел к изголовью кровати, став рядом со мной. Взглянул в лицо солдату, коротко спросил:

— Имя?

— Солдат 2-го класса, Ланс Журэ!

— Ротного известили?

— Да, мсье полковник, — белел парень, пытаясь встать.

— Лежать, — рыкнула я, принюхиваясь заодно. Полковник пах лошадьми, липовым саше и кофе. Много, много липового саше, будто им в сплошную была переложена вся его одежда. Я сама пользовалась такими же, сама сушила липовый цвет, помогая Алэйн и зашивала его в тонкую ткань, чтобы проложить потом между одеждой. А вот кофе… где-то тут у них есть и кофе.

Хотя принюхивалась я зря — он прибыл только через сутки… Да и просто не мог — по ощущениям.

— Слушай врачей, сейчас они твое начальство. Приятно было познакомиться, мадам…? — развернулся он на выход, даже не взглянув на меня.

— Дю Белли, — машинально присела я, изображая книксен и уже не понимая — как мне могла понравиться эта заносчивая скотина? Вот так дал понять, что даже не собирается запоминать мое имя. Заносчивый скот.

Мы все смотрели ему вслед, пока он шел к выходу. Уже опуская кусок парусины, выполняющий функцию двери, полковник обернулся и мельком взглянул мне в лицо. И я как-то сразу поняла — знает…

Взгляд не был ни торжествующим, ни насмешливым. И с какого я вообще решила, что только так…? Но он знал, это точно. Хороший командир всегда знает, что происходит в его заведовании. И этот тоже. Откуда — не так и важно. Ничего… и это переживу.

— Мари?

— Я посижу здесь еще немного, — заторможено ответила я. Куда-то делись все силы и захотелось прилечь, полежать.

— Зачем? Сейчас подойдет плотник… На свету объясните ему что к чему.

— Обязательно, а пока буду следить, чтобы повязка не слишком пережала ногу. Дешам, — спросила я, прямо глядя ему в глаза: — Опий… конопля, маковое молочко… чем вы снимаете боль при тяжелых ранениях или операциях?

— Опий, Мари, водный раствор.

И я заплакала… И отвела его руку, когда захотел утешить. Или пожалеть, как я этого мальчика.

— Простите — понервничала… И понимаю, насколько мне повезло с вами. Не иначе — Господь привел… Вы удивительный человек, мсье Дешам, — лились бесконечные слезы, — я уж готовилась услышать про оглушающий удар в висок, или пережатие сонной артерии. Или вообще… безо всего.

— Далеко на востоке у меня остался друг, — задумчиво говорил он, пробуя заодно — нет ли жара у глупого Ланса: — Как тебя угораздило, солдат?

— Мадам… — просительно прошептал тот и крепко зажмурил глаза.

— Чего уж теперь, голубчик? — грустно улыбнулась я, — наверное, уже все знают. Он подглядывал, как я моюсь, доктор, сидел на дубе. Я завизжала.

— Я сам его срублю… только вот встану, — бормотал покрасневший мальчишка, не открывая глаз: — Простите меня, мне так жаль… или нет. Стыдно. Но я срублю… дуб.

— Спасибо, Ланс, но давай просто забудем, — встала я и вышла в помещение лазарета. Дешам — за мной.

— Вы слишком снисходительны, Мари, он заслужил взыскание и уверен — получит его.

— Хорошо, пускай получит. Он просто мальчишка, Дешам — глупый. Он признался, что уже год служит и всего — семнадцать лет… как так? А призывной возраст?

— Крупный парень… возраст приписали. Выкупили у семьи, скорее всего — служит за кого-то побогаче, а родственники решили свои проблемы за его счет. Ну, а вы сами-то? — хмыкнул доктор, — сами на сколько его старше? Год, два?

— Кажется, на целую жизнь, Жак, — вытерла я глаза и деликатно высморкалась в платочек.

— Иногда и мне так кажется, — перестал он улыбаться, — я принес хлеб. Для эликсира.

— Замечательно! — оживилась я.

Мы взбрызнули хлебные буханки водой и плотно закрыли в горшке.

— Оставим так лежать, пока не начнут появляться споры. Потом поломаем на кусочки, чуть увлажним еще и опять туда… Постепенно плесень станет плотной и такой… голубовато-зеленой. Тогда можно её снимать. Зеленая плесень имеет в себе пенициллин.

— И все? Так просто? — хмыкнул Дешам.

— Жак… вы знаете микроскоп?

— В Академии уже был микроскоп Гукка, — кивнул он.

— Нужны научные изыскания… Сразу выделить чистый эликсир из водного настоя плесени не получится. Там растворится не только она, ну и побочные… нехорошие эффекты обеспечены — понос, может и рвота… своего рода легкое отравление. Но то, что там найдется из пенициллина… Например, бледная трепонема — возбудитель сифилиса, очень чувствительна к нему. Особенно во времена… когда таких эликсиров еще нет. Чем вы лечите сифилис?

— Отправляю таких больных в Безансон, — присел Жак на бревно и похлопал рядом с собой: — Присядьте.

Я опустилась на него, как старуха — тяжело, устало…

— Вы правы — ртуть долго была основным лекарством, — продолжал Дешам, — ртутные пары, мази и даже прием внутрь… Считалось, что мощное слюноотделение, вызванное ртутью, очищает организм.

— А потом?

— Отвар из муравьев, припарки из дождевых червей… и даже мертвые цыплята, привязанные к гениталиям, — весело взглянул он на меня.

Мне пока не веселело.

— Да ладно, Мари, это было давно, — успокоил он меня, — потом был настой из смолы гваякового дерева и признали — он помогает. Через месяц болезнь ушла.

— Или спряталась, — пробормотала я.

— Да — пять недель от заражения до появления первых симптомов и сыпь… первая стадия. Еще есть такое растение — сарсапариль. Его возят из Нового Света. Нужно голодать, пить только его настой… Лекарство от сифилиса одно, Мари — смерть. Людей сжигали, вывозили на кораблях и топили в море — было. Но сейчас мы уже знаем способ заражения. Тот, кто может позволить себе, имеют чистых содержанок или даже небольшие гаремы… набирают их из девственниц. В Безансоне такие пассии есть у троих наших офицеров… самое малое. Проституток, которых привозят в веселый домик для солдат, я осматриваю лично. И при малейшем… Что, Мари?

— Меня тогда поселили в домике, как проститутку? — сипела я, держась за горло.

— Гаррель приставил часового, вам ничего не угрожало, не беспокойтесь — никто не подумал о вас ничего подобного. Больше некуда было… только это свободное помещение.

— М-даммм… — отвернулась я, кусая губы, чтобы опять не сорваться в веселую истерику, — то-то полковник…

— Не обязательно. Вы небрежно одеты сейчас и совсем не причесаны. Впечатление о женщине…

— Нужно было соорудить куафюру, и только потом приступать к помощи пострадавшему, так?

— Вас обидело, что он так отвернулся. Меня, признаться — тоже. Но, в целом, он неплохой человек, Мари, я уверен, что со…

— Не обидело, Жак, — встала я с бревна, — больно, когда равнодушно отворачивается родной человек. Это по-настоящему больно — смертельно. Мнение полковника важно, но не для меня. Неприятно — да, но не больше. Я пойду, посмотрю на мальчика.

— Мари, а сколько вам лет? На самом деле?

— Кажется, двадцать три, Жак, — улыбалась я, — по годам, не по ощущениям. Капусту несут… пойду ставить компресс на ушибленное предплечье.

— Вы мне расскажете? — не отставал он.

— О чем? Это женские тайны.

— Мари… а капусту несет командир этого мальчика, — улыбался Дешам.

Действительно — ворох капустных листьев скрывал… а сейчас уже и нет… лицо высокого военного. Кажется, это тот выдвиженец — зауряд-офицер, которому симпатизирует мой начальник. Вот пусть и развлекаются тут вдвоем.

— Спасибо за помощь, мсье, она очень вовремя, — выхватила я из рук мужчины капустные листья и поспешила к Лансу. Пора было и на ноге повязку проверить и ослабить её, если отек увеличился.

— Мадам… позвольте представиться — Эжен Ожаро, су-лейтенант фузилер, — неслось мне в спину.

Пришлось приостановиться, обернуться, присесть, улыбнуться:

— Мне очень приятно такое знакомство, су-лейтенант. Мари дю Белли, — представилась я коротко. Не хотелось хвалиться тем, что Маритт еще и хорошо рождена — счастливой ее это не сделало.

Но что делать? У рождения есть свои привилегии и есть свои права, которые у них тут не принято нарушать. Он взрослый мужик и знал на что шел, принимая офицерский чин. А парень приятный, и цвет глаз у него мой — редкий. Светло-серые… Духами не пользуется.

Глава 10

Мое отношение к Лансу нельзя было назвать нормальным — я упорно видела в нем ребенка. Хорошо хоть не своего — с головой пока порядок. С подсознанием уже, похоже — нет. Иначе не ловила бы себя на том, что подсчитываю: 36–17 =… И вполне… Если бы не проклятая мутация, у меня мог быть сын этого возраста… не Ланс, но Лёша — запросто. Алекс… Александр. Да — назвала бы Сашкой. Всегда нравилось это имя.

Несмотря на то, что мальчишка видел меня голой и в процессе не самых эстетичных манипуляций, зла на него я не держала. Необъяснимо… но так. Зато сочувствие и бабья жалость зашкаливали, а еще ответственность. Отсюда и неодолимая потребность заботиться. По сути, он был первым лично моим пациентом, да еще и возраста подходящего.

Ночью его было жаль особенно, потому что тогда бедолага точно не притворялся. Во сне сосуды расширяются и чувствительность нервных окончаний возрастает. Ему действительно было очень больно и предплечье тоже болело, хотя и меньше ноги. Оно опухло и посинело — сплошная гематома… Холод, капустные компрессы… через пару дней можно будет подключить тепло и мази. Это понятно… Я просиживала с ним по полночи, держа за руку или делая холодные компрессы на лоб — посторонние ощущения отвлекают от боли. Дешам громко храпел рядом — через стенку. Для него поставили еще одну кровать — колченогую и грубо сбитую, с матрасом, набитым сеном. Доктор спал богатырским сном и просто не слышал стонов больного, так что моя забота где-то была и оправдана. Да я просто не смогла бы уснуть!

Но вот днем… я подозревала что, увидев такое ответственное отношение, парниша стал сочувствием моим манипулировать. Грамотно это делал, не наглел, но и от себя почти не отпускал.

Я полдня готовила рассасывающую мазь из корней лопуха по рецепту Дешама. Мужчина знал прорву народных рецептов и отлично ориентировался в их применении. О чем это говорило? О том, что он постоянно ими пользуется. И я теперь тоже буду. Он делал свои записи, и я свои — на русском. Так вот — мазь эту я колотила, сидя рядом с Лансом. Он же тоскует… именно так, горестно прикрыв веки:

— Я так тоскую один, мадам… Разрешите, мою кровать вынесут на воздух?

Французы… В крови это, наверное.

— Мари, вы не представляете, на какие безумства способны вот такие молодые оболтусы! — злился Дешам, — вы привяжете его своим добрым отношением, которого он может вообще никогда не знал! И он почувствует себя вашим рыцарем, защитником… Влюбленность будет толкать его на подвиги, и он даже ждать не станет… он сам будет искать причину защитить вас или ваше имя! Закончится тем, что вы же будете штопать его после дуэли, а то и оплакивать, чего доброго!

— Разве между нижними чинами возможны дуэли? — поразилась я.

— А они что — не мужчины? — в свою очередь удивился доктор.

Ну, так-то — да… И я взялась предотвращать.

Держалась ровно, песен о голубках больше не пела, не бежала немедленно на каждый стон, вообще старалась держаться на расстоянии, но получалось не всегда — проведать друга и подчиненного повадилась уйма народу. И заодно поговорить о собственных болячках, пожаловаться, а то и напроситься на осмотр.

Уже пару дней рядом постоянно мелькали чужие мужские лица — молодые и не очень, усатые, прокопченные солнцем и кострами, прорезанные морщинами и только-только украшенные первым пушком. Пестрила разными цветами форма, на столе будто сами собой стали появляться презентики в виде яблок и лесных ягод. А когда и веточка с желудями, цветок или булочка…

Но Дешам быстро пресёк это, заставив как-то Ланса сожрать все подношения, кроме травы — прямо сейчас и у всех на виду. Посетителей беспардонно выпроваживал, пригрозив не церемониться, если в будущем с ними не дай Бог что…

И угрюмо выговаривал мне, когда мы выходили за редуты собирать подорожник, копать лопух и вязать в пучки крапиву и лекарственную ромашку:

— Потому в лагере и нет прачек, кухарок и шлюх, хотя в других полках это норма. Миром правит похоть, Мари! Мужчины хотят… и будут хотеть всегда. Я выторговал для вас этот месяц… на большее полковник не согласен. Постарайтесь не подвести меня, вы не представляете — на каком вулкане сидите! Сидим мы с вами…

Я услышала его. И мне не нужно было мужское внимание. За все это время одиночества и воздержания не то, что гормонального взрыва — даже легкого всплеска желания не случилось. Похоже на то, что и здесь я не совсем в порядке… По молодости еще достигала пика — были моменты, но не так часто — не успевала. Темперамент такой дурацкий — заторможенный, или и тут подгадила чертова мутация? Да и Сережка не был мастером этого дела. Это только в книжках все подряд мужики — гиганты секса… Я научилась имитировать, чтобы не обидеть мужа, помогала потом сама себе. А дальше вообще перестала ждать чего-то от близости… потом и хотеться перестало.

Маритт…? Были мысли, что она вообще не подозревала, что такое оргазм. Бледная, тощая, замученная девочка… Я за год только-только выползла из этого состояния — чуть округлилась где надо, окрепла и посвежела, но что касается желания — даже не трепыхнулось ничего и нигде. Не просило, не тянулось и не замирало сладко…

Местные мужчины легко ассоциировались: молодой полковник — эстетическое любование, Дешам — дружеская симпатия, Гаррель — дочерние чувства, дурачок Ланс — материнские, су-лейтенант Ожаро — искреннее сочувствие. При этом все мужики были сильными, крепкими и здоровыми, как кони — замечательный генетический материал. И ладно бы кого-то из них я рассматривала в таком ключе — как шанс. Но вопрос вообще не стоял!

Своего мужа я сильно любила и было за что. Похоть если и правит, то в основном — мужчинами, женщинам одной её мало. А Сережа давал мне очень много — заботу, ласку, тепло, уверенность, что я нужна… Я не поняла, не заметила, когда наша любовь стала однобокой. Сама виновата. Так что… так себе из меня жертва! Напрасная, конечно, но все мы задним умом… Смерть вылечила от любви, но избавляться от очередного разочарования таким же образом уже было как-то не комильфо. Значит, в будущем подобные неприятности нужно исключить. Шла бы еще речь о возможности родить, риск имел бы смысл, но нет…

До сих пор я так и не видела себя в этом мире. А после случая с Лансом уже не видела и в армейской медицине. Наверное, не совсем туда я свернула по пути к дому Жерома. Меня сразу же окунули лицом в реалии, а теперь и доходчиво просветили. Подставлять Дешама не хотелось… Как бы не случилось ситуации, когда и он вынужден будет повести себя, как мужчина. Очевидно там, где на руках у мужиков и в свободном доступе холодное оружие, обходиться простым мордобоем было не принято — всё только по понятиям… Нормальные такие мужские игры.

Это его «сидим на вулкане» прозвучало пронзительно — я поверила. Может он и терпел меня только потому и до тех пор, пока надеялся получить пользу или даже выгоду. Обижаться тут глупо — сотрудничество у нас взаимовыгодное. Хотя и личная симпатия тоже имела место — в разумных пределах. Но, несмотря на возможные плюсы, Дешам считал сам и четко дал понять мне, что — только месяц. Местные реалии он знал лучше. Да я и сама уже понимала.

Значит — месяц. Хотелось верить, что плесень за это время дозреет. Даже если меня и не наградили «венеркиной» болезнью… а я постоянно к себе прислушивалась и даже периодически осматривала через зеркальце то самое место… изворачивалась, блин! Даже если антибиотик не понадобится мне, то Дешам сможет потом — вытянет его до нужного уровня и спасена будет куча жизней. Кто, если не он? Не верилось, что попала я сюда — к нему, только по воле слепого случая — слишком уж все… совпало.

Вечера мирили с дневной реальностью. Настоящим ритуалом становилось разжигание костра ближе к ночи и недолгие посиделки возле него. С разговорами, естественно. Новым участником действа стал су-лейтенант Эжен Ожаро. Приходил он, похоже, с разрешения Дешама, делал легкий поклон в мою сторону и плавный такой жест рукой… Серые глаза отражали блеск костра, форма всегда была, как с иголочки — будто на бал собрался. Клал на рабочий стол что-нибудь вкусное — мед в сотах или свежий сыр…

Я спрашивала потом у Дешама:

— Это не слишком для него? Я имею в виду — ему по деньгам, не накладно?

— Мари… кошелек Ожаро поувесистее многих дворянских.

— И как так? Почему тогда такое отторжение? — не понимала я.

Лучше бы молчала… Дешам изучающе смотрел на меня… и терпеливо объяснял элементарные вещи, не знать которые мог только инопланетянин. Но он не подавал виду, что отмечает эти мои странности… Я не показывала, что понимаю это.

— Рождение — дело случая, но оно даёт привилегии, Мари… Их нельзя нарушить, не смутив общих основ. Самое реальное, что осталось дворянству, это военная служба. Дворянство создано для неё и если подданные, созданные для другого предназначения, занимают место дворян, это противоречит установленному издавна порядку.

— Зачем тогда привлекают таких, как Ожаро, в офицеры?

— Из-за денег. Им разрешено участвовать в наборе и экипировке роты в доле с её командиром — капитаном. За это присваивают звание младшего офицера, но равными самым бедным и захудалым дворянам их это не делает. Но нужно отдать должное полковнику — для него решающее значение имеют не деньги — Ожаро достоин офицерского звания.

— А из каких он?

— Богатое купеческое сословие.

— Вложился в армию, чтоб покрасоваться в красивой форме? — хмыкнула я, — видно как он её носит. Гордыня?

— Он готов и хочет служить Родине, мадам дю Белли, — отстраненно и холодно…

— Простите, мсье Дешам… — стало мне стыдно, но с мысли он меня не сбил: — У меня чувство, что вы неспроста привечаете его здесь — у нашего костра.

— Хорошо… — тяжко вздохнул он, — да, неспроста — для вас это будет лучшая из партий, Мари. И для него тоже. Вы не придаете значения условностям, а ему родство с высокой аристократией будет очень на руку. Он будет ценить вас. И вы нравитесь ему.

— И с чего бы вдруг, Жак? Не потому ли, как раз, что меня есть за что ценить? — скептически усмехнулась я, а он опять молчал и только смотрел. Чувство такое — изучает все время, как неизвестный микроб под микроскопом.

Когда Ланс уже ковылял при помощи подобия костылей, пришло время моего экзамена.

Основные симптомы апендицита у нас знает почти каждый: болезненность в правой подвздошной области, незначительное повышение температуры, иногда тошнота и рвота… Если исключить, как диагностику, анализ крови, УЗИ и КТ брюшной полости, то диагноз ставят по старинке.

Такие методики существуют. Это подробный опрос больного и выявление симптомов, названных по именам описавших их врачей. Очень показательно, когда пациент выбирает позу, лежа на правом боку — это симптом Ситковского. Есть еще симптомы Коупа, Воскресенского, Ровзинга… когда врач проводит манипуляции, делая скользящие и толчковые движения в разных областях живота, сгибает пациенту правую ногу в колене и поворачивает ее кнаружи… Это проявляет боль, даёт понятие о её характере и месте концентрации.

Я все это сделала. И методом опроса постаралась исключить схожие по симптоматике болезни:

— Мсье Гроссо… голубчик, как часто вы мочились последние дни?

— Ну что вы, мадам…? Всё, как положено.

— А все-таки? Мне нужно знать.

— Хорошо, мадам… чистенько я все так… я ж…

— Как часто бегаешь сцать, капрал? — рыкнул Дешам.

— Да как обычно! — мучился и жался на носилках мощный мужчина лет сорока с роскошными усами и в форме, как у Гарреля — гренадер. Гранатометчик, то есть.

— Что еще вам необходимо знать, мадам дю Белли? — склонился ко мне доктор.

— Как менялся характер болей… когда и где заболело вначале и как сильно? А потом… а сейчас…а вот так… а если здесь? — пытали мы и тыкали в мужика пальцами.

— Не бойтесь, голубчик, все будет хорошо. Ничего страшного с вами не случилось, — успокаивала я то ли побелевшего от страха и боли мужика, то ли себя?

Пощупала его лоб рукой, для уверенности еще попробовала губами…

— Вывезите как-то… вытащите старого. Дешам…? Котелок свой отдам — новый, медный, — страдальчески шептал он, смешно шевеля усами… А меня трясло — грамм пятьдесят бы для храбрости. А что? Было — употребляли… история знает примеры. Много примеров. И как раз в военно-полевой хирургии.

— Готовим операционный стол? — решилась я, — мэтр, подготовьте, пожалуйста… нужное средство. И… и…

— Что, мадам дю Белли? — вытаскивал он за уши мой авторитет.

— Пусть отпилят ножки у стола… на ширину вашей ладони, везде одинаково — мне высоко, — шепнула я ему на ухо, — Жак… если не попытаться, он точно умрет. И в муках. Вы оперировали подобные случаи?

— Всегда предпочитал муки не усугублять. Вы уверены в сибирских методиках?

— Я точно знаю, что иначе исход будет летальным — без сомнений.

— Дерзайте, Мари… я прикрою, если что. Вы не должны бояться и сомневаться тоже, — и чуть громче добавил — на публику: — Мне нужна помощь — вынести стол, укоротить…

Желающих помочь оказалось навалом.

И это случилось…

Наблюдатели (а они никуда не делись и расходиться отказывались) были отогнаны Дешамом на расстояние десяти шагов. Пациент был раздет, обмыт, зафиксирован на столе ремнями, накрыт стерильной простыней с разрезом в месте будущего оперативного вмешательства. Под поясницу ему была подложена подушечка — операционное поле должно чуть возвышаться над остальным телом.

Повязав косынками на манер колпаков головы себе и доктору, напялив и на него тоже белый передник… тот самый — от шеи до пят, намыв после этого руки щелоком по три раза… мы приступили. Пациент спал, всхрапывая, а над поляной разносилось вначале показательно спокойное, а потом сдержанно отрывистое:

— Всегда выполняем разрез ниже линии, соединяющей две передневерхние ости подвздошных костей. Протираем коньяком… И-и-и… проходим кожу… рассекаем апоневроз наружной косой мышцы… Крючки, пожалуйста… Разделяем мышцы… рассекаем поперечную фасцию и брюшину… И что мы видим в операционной ране? — червеобразный отросток слепой кишки… в воспалённом состоянии. Хорошо вошли. Пинцет, мэтр. Мобилизуем купол слепой кишки, ищем основание… влажная салфетка… выводим купол в рану… кишку постепенно поднимаем вперед путем попеременной тракции в краниальном и каудальном направлениях…

Будто автомат… в машинальном каком-то бреду и вместе с тем совершенно осознанно… я рисковала и решалась мгновенно. Не оказалось зажимов нужной формы, чтобы раздавить основание отростка, и для перевязки его я взяла льняную нить — так меньше шанс прорезаться сквозь… После иссечения скальпель, загрязненный содержимым кишки, улетел в сторону под общий потрясенный вздох… Совместные действия с Дешамом не были отработаны. Иногда приходилось повторять просьбы несколько раз — спокойно, ровно, не повышая голоса… показывать что мне нужно, доставать самой, если это было возможно. При выходе и ушивании нарисовались свои сложности…

А еще кто-то бормотал что-то за спиной, шумела листва, чирикали птицы, но самое страшное — больной между храпом надсадно стонал… Наркотический сон то ли был недостаточно глубоким, то ли выходило время воздействия. Засечь его не было возможности. Песочные часы были, но… я все равно не смогла бы работать в другом темпе. И не молча… совсем не молча — рот не закрывался.

Обработав шов и наложив повязку, я ополоснула руки… и вдруг поняла, что люблю Шонию.

Послушала дыхание, проверила зрачки и прощупала пульс на шее пациента… Взгляд мельком обежал пёструю толпу и остановился на иссеченном отростке внутри влажной салфетки… И я благополучно осела возле операционного стола на траву — в обмороке. Может потому, что граммов двадцать коньяка я все-таки…того? Глоток всего. Да оно не особо и взяло… зато расслабился тугой панический узел где-то внутри. Просто нужно было как-то решиться. А Дешам сделал вид, что так и надо. А Мари могла быть непривычна к крепкому алкоголю…

Глава 11

— Такси! — дернулся Георгий к проезжающей мимо машине и, увидев, как водитель, тормознув, махнул ему рукой, быстро обошел машину и заглянул внутрь.

— Шустрей… — недовольно проворчал таксист и, дождавшись, когда он сел, стал сдавать назад.

— Проблемы? — не понял его тона пассажир, потом кивнул: — А-а… могут быть предъявы — очередность?

— Стояли бы оба в очереди, тебе нужно?

— Да нет…считай — обоим повезло, — усмехнулся Шония.

Его сжирало нетерпение… какой там в очереди! Тут ощущение — машина на месте стоит, а не выжимает на объездной разрешенный максимум.

Две недели его не было в городе. Устал, как ездовая собака, сутки в поезде… и почему так — непонятно. Новый чистый вагон, постельное с нуля, биотуалет, а чувство — месяц не мылся. Жрать охота, опять же… нервное напряжение последних дней отбивало аппетит напрочь. Зря дал себе установку… пытался бороться со своим безумием, хотя бы загнать его в приемлемые рамки — принципиально не звонил в отделение сам. Поручил старшей сообщать, если возникнут вопросы или появятся новости. Выдерживал характер, а сейчас понял, что сам дурак. О чем тут…? Если внутри весь — комком и колотит… а душа несется впереди машины!

Но таксиста не торопил — слишком часто торопыги попадали на его стол.

Хотел ведь все по-людски — сразу домой… Даже предупредил Нуцу о времени приезда. Волевым усилием давил в себе неистребимую потребность — в который раз уже! И опять сдался, понимая, что — нет… просто не сможет — говорить что-то, пихать в себя еду, радоваться дому, даже нормально общаться с пацанами — чтобы все внимание, весь его интерес — только им и без посторонних мыслей. Дети огромная и важная часть его жизни. Но только часть.

Поздно понял — чем на самом деле жил все эти годы, что делало жизнь полной и цельной. Жалел, что уступил тогда Машу другому — легко, послушно. Не боролся за неё, не добивался и не уберег…

Первый раз увидел её в перевязочном — случайно, на бегу. Лето тогда было какое-то дурное — жарко, парко. Девчонки в отделении совсем легко одеты, пуговички максимально расстегнуты — радость глазу и не только… Он тогда только пришел на стажировку, но уже поглядывал, присматривался в предвкушении и даже авансы успел получить — улыбками, долгими взглядами. А мужику вообще трудно не смотреть и не думать, когда под тонюсенькими халатиками и костюмчиками белья — самый минимум. Пациенты с болями и те шеи сворачивали.

И она тоже светилась вся — Маша, но не так — стояла у окна, подняв голову к открытой фрамуге и дышала под сквозняком.

Тоненькая вся, хрупкая… как фарфоровая статуэтка. Ничего, в принципе, значительного — даже грудь совсем маленькая — единичка…? Да не в том дело! Важно, как ходила, как держала голову, говорила, улыбалась — все цепляло. Било по мозгам сильнее водки! Необъяснимо… Можно бы сказать красиво — «среди миров, в мерцании светил, одной звезды я повторяю имя…» А можно, как сказал, глядя на него, одногруппник: крыша съехала, да в таком положении и зафиксировалась. Георгия накрыло этой крышей. Но он не сразу сдался — честно и упорно сопротивлялся. Просто поверить не мог, что так бывает и происходит это с ним!

Ходил, смотрел, о любви мучительно размышлял — слухи оказались не преувеличены. Она действительно оказалась великим таинством — уму непостижимо, как скрутило! Тянул… сколько мог, столько и тянул. Боролся с собой, потому что осознавать свою зависимость от кого-то было непривычно и даже неприятно. А непонятное всегда страшит. Разрывало от противоречий — ощущение это паническое, отторжение и вместе с тем полная мобилизация — немыслимый душевный подъем. Когда горы свернуть — раз плюнуть! И крылья за спиной.

Сны еще странные… что у него — женщин раньше не было? Но и мозг и сны оставались свободными. А вот Маша снилась и всегда так, как увидел первый раз — залитая с головы до ног солнцем, раздетая им и нечаянно открытая для его взгляда… И не трахнуть её хотелось. Слово это — кощунственное даже в голову не пришло! Потому что и желание к ней тоже было не таким, как обычно, а… другое, странное, будто и не мужское даже — тягучее, томное. И не тупо подмять под себя хотелось, а подхватить на руки и нести… долго нести — за горизонты, весомо ощущая её принадлежность ему, вдыхая запах кожи… как у Белоснежки — прозрачный алебастр, просвечивающий на солнце розовым. А волосы напоминали южную ночь… Глаза — так вообще! Целовать все это мечталось — много и долго. То нежно, то голодно… А их первый раз чтобы — у окна. Чтобы заливало, топило обоих солнцем! А они в нем радостно тонули.

Извелся весь, потому что тянуло к ней страшно. И решился, наконец! Готовился так, что… До сих пор помнил ту внутреннюю трясучку — нервы, бессонную ночь перед этим… Как подошел к ней независимо…

Безнадежная любовь получилась. Горькая, больная, мучительная — будто какое-то помешательство. Пережевала всего и выплюнула за ненадобностью! Маша замужем, и кто-то уже… Даже сейчас муторно вспоминать, что с ним тогда творилось.

— Приехали, — вырвал из воспоминаний голос таксиста.

— Да… сколько с меня…?

Поздний вечер, больница закрыта. Достав телефон, позвонил на ходу в приемный. Узнал дежурную по голосу:

— Рая? Здравствуй. Охрану предупреди? Уже подхожу.

— Понятно, Георгий Зурабович, с приездом! Уже бегу!

Стоял перед дверью в отделение и опять било мелкой дрожью, жало в груди мягкой сильной лапой… Малейшая задержка бесила. Но опомнился, позвонил Нуце:

— Я задержусь… полчаса буквально.

Она молча отключилась. Постоял, глядя в пол…

По отделению почти бежал, протискивая руки в халат, цепляя потом маску… Кивнул дежурной, она говорила ему уже в спину:

— Там новенькая — Света, сиделка…

— Я в курсе — знаю, — открывал он дверь.

Крепкая и высокая — с него ростом, девушка делала Мане массаж. И, услышав звук открывающейся двери, быстро заслонила её собой, а потом набросила простыню, глядя с вопросом.

И Шония широко улыбнулся, сразу почувствовав к ней симпатию и мигом одобрив выбор Андреевны — хорошая девочка, молодец.

— Продолжайте, Света, я подожду у окна, не буду вам мешать, — отвернулся и отошел, привычно уже расслабляясь телом и душой — он дома…

— Я скоро… минут пять осталось, мы уже до сорока дошли, — спокойно доложила Светлана.

— Очень хорошо. Спокойно заканчивайте, — дрогнул голос мужчины. Он стоял отвернувшись, как и обещал и смотрел в темное окно. Качнулся и прислонился лбом к холодному стеклу — о, дело! Так и простоял эти минуты. Ждал. Бежать и спешить больше некуда — будто завод кончился. Или батарейка села. Или просто дошел, наконец…

— Я закончила, Георгий Зурабович. Мне выйти?

— Да, Света, погуляйте, отдохните минут…

— Неважно.

— Да… — садился уже он на стул рядом с Маней.

Жадно смотрел на лицо. Осторожно взяв руку, поцеловал ладонь, перебирая худые тонкие пальцы — все что смел себе позволить. Любовь лилась из него рекой… когда-то он даже думал, что она лечит — ни одного осложнения, когда оперировал с Маней. Тогда тоже… рвалось неконтролируемо, говорилось, изливалось — для неё, на неё. А она не видела, не понимала, не любила… Что оно вообще такое — любовь эта? Зачем?

Что ж так больно-то от неё, Господи?!

Ни надежды, ни просвета! Проклятие какое-то…

— Маш… Манюня, а я примчался уже… соскучился. А ты снова тут… упрямишься. Сколько можно, а? Сил нет уже, Мань… — и заплакал, уткнувшись лицом ей в ладонь.

Света ждала на посту, возле дежурной сестры. Думала, вспоминая выражение лица симпатичного врача, жадный взгляд на эту Машу, лихорадочный блеск глаз. С ума сойти! Значит — правда? Бывает же… Там же смотреть не на что — полутруп по большому счёту. Мощи…

— Он теперь молчит на операциях, знаешь? — вдруг заговорила медсестра. И голос такой… тоже в эту сторону, наверное, думала.

— Совсем молчит? — не поняла Светлана.

— Почему — совсем…? — отвернулась дежурная и занялась какими-то своими делами — рассказывать человеку, как оказалось, несведущему, открывать… как какую-то святую тайну — так чувствовалось! Просто не сочла возможным. Не то, чтобы одобряла Шонию — наоборот, как женщина замужняя… Но было что-то такое в их с Машкой истории. Сказка о любви, в которую хотелось верить, доказательство, что есть она — долгая, настоящая! Или потому и долгая, что не настоящая? Дала бы мужику — и забыл… Но это тогда все так считали. Сейчас происходило что-то совсем уж необъяснимое. Как Нуца это терпит? Она бы не смогла.

Вскоре Шония вызвал Свету и прошел по коридору на выход — спокойно, не спеша, совсем не так, как до этого. Фантастика… вздохнула медсестра. И потянулась к телефону, набрала в быстром доступе:

— Миш… как вы там? Уложил уже, не капризничала…? Да доверяю я! Я просто так, Миш… соскучилась… Да-а? — заулыбалась она, — сильно? Завтра выходной…

Пока Шония дождался такси, еще прошло время. Посматривал на часы и все сильнее мучила совесть, до этого почти потерявшаяся под ворохом более сильных чувств. Теперь попустило и он был в состоянии оглянуться вокруг и видеть другое и других… что-то сказать Нуце.

Сейчас он относился к ней иначе… когда четыре месяца назад узнал, что она знает и знает давно. Схлынуло глухое раздражение и недовольство ею, ушло напряжение в общении. И совсем не стало близости между мужем и женой — между мужчиной и женщиной. Он не хотел её — ни Нуцу, ни кого-то другого. Как тогда — целый год после отказа Маши…

Молодому мужику нужно… не просто хочется, а нужно и ничего с этим не поделать. Но у него стоял заслон в голове — полное неприятие других. Они элементарно не заводили, не нравились.

— Ну и дурак, залезешь на неё и сам встанет, — цинично советовал друг, а он равнодушно смотрел на извивающихся на танцполе девочек и не хотел, чтобы на них вставал…

В сентябре родители предложили вместе съездить в отпуск — в Грузию, давно там не были — года три? В самом Тбилиси жила родня отца. И Георгий сразу же согласился — развеяться не мешало.

Он любил Тбилиси. Нет — он просто обожал этот город в горной долине, разделенный надвое быстрой Мтквари. Редкий город можно назвать очаровательным, но старый Тбилиси был таким: узкие атмосферные улочки, тихие старые дворики и старинные дома с милыми деревянными балкончиками… старинные церкви, а надо всем этим — грозная Нарикала. Подниматься к крепости Георгий любил на фуникулере. Виды открывались… — древняя Метехи на скале, Вахтанг Горгасали на каменном коне… Проспект Руставели и центральная площадь, кукольный театр в самом сердце Тбилиси — каждый час из двери наверху выходит ангел и ударяет молотком по колокольчику…

Из современного нравилось не все — театр «Трубы», гостиница «Балтимор». В теплом милом Тбилиси они смотрелись инородно, как стеклянная пирамида возле Лувра. Но нравился пешеходный мост…

Георгий любил Тбилиси. Не любил ездить к родне Нуцы. И не ездил уже очень давно.

Там… напрягало. Дом с самого начала напряг своей бессмысленной огромностью — двуспальный сексодром смотрелся в спальне кукольной кроватью. Большой шкаф — спичечным коробком. Но это так… Больше напрягали разговоры. Почему он не услышал этого всего тогда — в первый свой приезд?

Их разместили в гостевых комнатах — двоюродного дядю с женой, маму и отца, и его тоже в отдельной, но такой же громадной. Кроме размеров дома, все остальное приятно удивило — беседка-кухня во дворе, мандариновая плантация, вид на горы — острые заснеженные вершины бросались в глаза первыми, стоило только выйти из спальни на опоясывающую весь дом открытую террасу-балкон.

Он засек интересный вид через застекленную дверь, бросил сумку на пол, и вышел наружу. Пару раз снял на смартфон. Просмотрел… и не то — не передает. Стоял и бездумно смотрел… вбирал красоту глазами, дышал полной грудью, когда к перилам подошла очень старая женщина и молча остановилась метрах в двух от него.

— Гамарджоба, калбатоно…? — вежливо приветствовал её Георгий.

— Манана. Гамарджоба, Георгий, ты дорогой гость для нас. Мы можем поговорить с тобой так, чтобы нам не помешали?

— С радостью… вкушу мудрости.

— Не переживай — разговор будет приятным, — улыбалась женщина, — выйдем в сад, присядем — мне тяжело долго стоять.

В саду они сели на плетеные стулья по разные стороны небольшого столика. К ним почти сразу же подошла какая-то девушка и спросила — не надо ли чего?

— Фрукты, Нуца… или лучше принеси виноград, — кивнула старуха.

Девушка ушла, а она спросила Георгия:

— Как тебе моя правнучка? Понравилась?

Георгий улыбнулся: — Я не рассмотрел, калбатоно. Не знал, что нужно.

— Присмотрись, она будет хорошей женой.

— Может быть — для кого-то, — веселился он, — а я женюсь по любви.

— Если ты еще не знал её — любви, то она обязательно придет — на супружеском ложе или вместе с детьми… Нуца красивая девушка, чистая… экономист, хорошая хозяйка. А если уже знаешь… любовь, но до сих пор один, то должен понимать — она может и обещает, но не всегда даёт счастье. Георгий, — подалась она к нему, будто хотела сообщить что-то сокровенное и он нечаянно потянулся навстречу, чтобы это услышать:

— Нет лучше жен, чем грузинки, поверь мне. Они никогда не станут пресмыкаться перед мужчиной, но всегда будут помнить, что мужа нужно чтить.

— Вы серьезно предлагаете мне в жены… Нуцу?

— А что тебе не нравится? — улыбнулась старая женщина, — я сваха с большим опытом и ясно вижу вас вместе.

— Не нравится имя, — отстранился Георгий, — не звучит.

— Имя может не звучать, но оно значит. Нуца — «правнучка», я так назвала её. Родной человек.

— А как ваш родной человек смотрит на то, что её вот так… предлагают незнакомому мужику? В наше время?

Старуха откинулась на спинку стула и тяжело посмотрела на него:

— Она согласна — сама подошла ко мне с этим. Не отвечай сейчас ничего, присмотрись к девочке. Хозяева готовят супрас в честь дорогих гостей, застолье будет долгим… присмотрись, Георгий. Никто не может заставить мужчину взять себе женщину — выбирает всегда он сам. Нуца поймет, если ты не захочешь её. Иди, я еще посижу здесь.

Не захочешь… да он и не видел её!

Но, выходя из сада, едва не столкнулся с той же девушкой, несшей блюдо, наполненное разными сортами винограда. Она только мельком взглянула на него и скользнула мимо. Красивая… высокая для женщины — почти с него ростом, фигуристая… Экономист? — улыбнулся про себя Георгий. Средневековье какое-то! Или нет, если она сама хочет… Его? Он еще раз оглянулся — покатые бедра, тонкая талия, косы… легкая походка. Бред! — отвернулся он и ушел в дом, ожидая, когда, наконец, выйдут отец с мамой.

Супрас в честь дорогих гостей, да еще в частном доме — это оказалось нечто! Стол ломился от угощений, по виду — обещающих гастрономический оргазм. Тамада в грузинской чохе с газырями и такой же нарядный помощник-виночерпий не давали гостям и хозяйской семье заскучать. В стороне баянист наигрывал красивые грузинские мелодии. Цветистые красивые тосты со значением следовали один за другим.

И Георгий тоже получил свою долю славы — тамада славил врачей-хирургов, а он стоял, слушая хвалебную речь. Подождал, пока выпьют за его здоровье, и только потом выпил сам. Толкнул ответную благодарственную — этикет грузинского застолья знал…

Вообще здоровая пьянка — сильное зрелище. А в Грузии это еще и красиво — в хлам не напиваются, степень общего дружелюбия и уважения только возрастает. А к вечеру зажигаются фонарики, в уличном камине буйствует огонь, пожирая пахучие фруктовые дрова…

Когда его хвалили изо всех сил, Георгий мельком взглянул на Нуцу — порозовевшая девушка сидела напротив, чуть наискосок и тихо улыбалась, глядя куда-то на стол. Он знал, что в упор смотреть на незнакомого мужчину девушка не будет — не принято. Красивая… еще раз отметил уже слегка захмелевший Георгий и вдруг почувствовал… просыпался интерес. Не то, чтобы полный, но уже вполне ощутимый.

И он вдруг разозлился! Ни на кого — и на всё!

Красивая! И даже грудь есть, и бедра тоже. И хочет его! Не важно, что в мужья — одно другого не исключает. Семья? А пускай! Красивая девочка… и девочка. И не то, чтобы этот… озвученный ему пункт своеобразного договора много значил для Георгия, но подсознание среагировало… потому что интерес усилился. И стало неловко — вдруг сейчас ему «алаверды»? Как он тогда встанет?

Почти годичное воздержание давало о себе знать. Плюсы брака, особенно с помощью алкоголя рисовались четко и перспективно — красивая жена, регулярный секс, хорошая хозяйка, чтить будет, дети… Какого хрена вообще?! Он что — должен похоронить себя, если любовь — мимо? Мало страдал, как дурак? Не настрадался еще до импотенции? Нуца так Нуца! Он будет звать её… дорогая.

Раскрасневшийся от вина, возбужденный Георгий почти не отводил взгляда от девушки. И она посматривала — мельком, и тоже розовела.

И весь этот антураж — непривычный, пряно пахнущий восточной экзотикой… с неожиданным сватовством, скромной невестой-девственницей и! — регулярным сексом в перспективе… Мозг и так уже вело, а тут еще:

— Дорогие друзья, сейчас мы выпьем за высокую культуру нашей Сакартвело! За огненные танцы, глядя на которые, старики становятся молодыми! Нуца… Вахтанг… порадуйте нас и дорогих гостей!

Только сейчас Георгий заметил, что девушка сидела за столом в национальном наряде. Продуманная режиссура не царапнула, наоборот — она удачно вписывалась в тот разговор в саду, как и в сам принцип такого… договорного брака. Товар показывали лицом и это даже льстило — его хотели мужем и зятем, ценили и уважали.

Нуца будто плыла по утоптанному двору, скромно потупив глаза. А красивый парень в чохе и с кинжалом на поясе кружил вокруг нее коршуном, то наступая, то давая и ей простор скользнуть мимо, проплыть вокруг него с тихой улыбкой. И опять наседал, настаивал, завоевывал, добивался, заставив Георгия заволноваться. Может он не так что понял? Кто этот выскочка — ревниво соображал он. Спросил…

— Это брат Нуцы, мой сын — Вахтанг, курсант военного училища, в следующем году станет офицером-танкистом, — с гордостью доложил ему сосед по столу — хозяин дома.

— Так выпьем же за нежную красоту наших женщин, которая веками вдохновляет на подвиги сильных и отважных мужчин! — провозгласил тамада.

Дальше шли тосты за процветание Сакартвело, за свободу и независимость, за мир и дружбу — Георгий слабо улавливал. Только заметил, что улыбка мамы стала напоминать приклеенную, а отец что-то говорил ей… Забеспокоившись, потянулся к ним услышать и услышал… прозвучало что-то похожее на «очень люблю». И пьяно заулыбался — все одно к одному.

Сейчас уже понимал — тогда у него просто не было шансов. Если бы еще не годичный пост… «интерес» и не думал проходить. Хорошо, что застолье закончилось уже в темноте. Пах ломило… душ не помог — ночью случилась полюция и это решило все.

Утром родители засобирались в Тбилиси. Сын удивился — хорошо же отдыхаем!

— Хорошо, сынок, — согласился отец, — но упорно звучат националистические нотки — здесь это в тренде сейчас. Ты сам разве не уловил? Что я тебе разжевываю? Мать не то, чтобы расстроилась, но… и людям напряжно, что здесь сидеть?

— Не уловил, если честно… вы езжайте, я тут чуть задержусь — на день-два.

Днем он поговорил с бабушкой Нуцы, потом с ней самой, а через день их расписали в местном муниципалитете. Если и нужны были какие-то дополнительные документы или положенные сроки, это дело по-свойски уладили.

Жалел ли потом? Первую неделю, а потом и еще года два — нет… почти нет. Хотя чувство к Маше, как оказалось, никуда не делось — при встречах с ней щемило и ныло в груди, мысли разные мучили… Под собой вместо жены в процессе её не представлял — это вообще нужно быть… в измененном состоянии сознания. А Георгий был здоровым реалистом. Но ныло… Может назло этому нытью он по полной вкладывался в семью, да и виделись они с Машей редко — её распределили в травматологию. А если и сталкивались иногда… Сталкивались — чего уж!

Это продолжало быть настоящей потребностью — просто видеть её, слышать иногда голос, любоваться… Чем там — не понимал уже сам. Особой красотой девушка не отличалась, но приятной точно была — ловкая, тонкая, с естественной легкостью и целесообразностью движений… грацией. И даже если были недостатки — он их просто не видел, в Маше ему нравилось всё. Всё в ней было уникально для него, всё — особенно и неповторимо.

Уверенных объяснений для продолжающегося помешательства не было.

Не существовало в природе оправданий для любви.

Глава 12

Возле двери в собственную квартиру накрыло чем-то таким… не входил бы вообще, если б мог. Не оттого, что не хотел. Просто… — тошно тащить на себе вину. Он и сознавал её, и виноватым себя не считал. Так вышло — сразу не туда пошло. В самый неподходящий момент, на самом пике молодости. Когда видишь цели и четко осознаёшь желания, когда впереди открываются бескрайние горизонты, а жизнь впереди видится полем из васильков, уходящим в синее небо!

Он встретил Машу.

Она не виновата и никто не виноват. И все-таки кто-то что-то сделал неправильно, иначе почему сейчас войти в собственный дом, как серпом… промеж ног? Знал он этого «кого-то»… видел в зеркале каждый день, мля…

Звонить не стал, открыл дверь своим ключом. Его никто не встречал, хотя Нуца не могла не услышать — он громко возился. Нечаянно скинул зонт… и на хрена он тут зимой?! Взглянул на часы — почти двенадцать. Понятно — у пацанов режим и мать загнала их спать в одиннадцать, отобрав гаджеты. Они слушались её.

И он — муж, тоже, если речь не шла о вещах глобальных и судьбоносных. Но и тогда прислушивался — его жена была женщиной практичной и здравомыслящей.

Соглашаясь на брак, Георгий был пьян от алкоголя и мужского желания — это понятно. И, как дурак, не уловил несоответствия между показательно-скромным образом застенчивой девственницы и словами бабки, что инициатива исходила от неё же. А дружная семья, похоже, только подхватила идею и помогла воплотить её в жизнь.

У Нуцы был характер. Пресмыкаться она точно не собиралась. И чтила, и хозяйкой была хорошей, и в постели — тоже порядок. Его все устраивало, и Георгий взял курс на семью. А жена привыкала на новом месте, знакомилась с его родными и друзьями, ждала гражданство, потом родила ему сына… и скрывала характер.

Ничего страшного, в принципе, в нем не было. Они и притерлись друг к другу довольно быстро, хотя даже любящим людям иногда сложно привыкнуть и подстроиться в быту под желания и привычки партнера. Все было почти идеально до тех пор, пока Нуца не обозначила свои цели. Они не устраивали Георгия, но уже родился Данька, а потом и Дато…

Раздевшись, он в одних боксерах прошел в ванную и принял душ с дороги. Постоял, посмотрел в зеркало — погано. Ну… что имеем. Накинул купальный халат и заглянул в комнату сыновей. Четырнадцать и тринадцать — взрослые почти ребята. Почти…

Старший, на удивление, уже спал. Уходился на тренировке? А младший Дато смотрел из полумрака спальни блестящими черными глазами — мамиными.

— Пап! — позвал шепотом и махнул рукой — давай, мол, ко мне. И Георгий прилег на край кровати и обнял сына. Тот пах его шампунем — мужским. И детским еще теплом, и доверием. И дрогнуло где-то внутри, уютно заворочалось что-то такое… непередаваемое.

— Мы тебя ждали, ты долго, — жался к нему мальчишка.

— На работу заскочил. Я предупреждал — на полчаса всего, — шепотом виновато признался отец, крепче прижимаясь щекой к голове сына.

— У тебя там полутруп? Неприятности в отделении, пап? — громко шептал мальчик.

Георгий чуть помолчал, потом отрицательно качнул головой: — Устаревшие данные, не бери в голову. Расскажи — как ты? Как Даня?

— Я — точно нормально, — раздался хрипловатый басок старшего, — а у вас, пап? Вы разводитесь?

— Не было такого разговора, — присел на кровати Георгий, — откуда такие сведения?

— Мама говорила с Грузией, не слышала, как мы вошли, так что… Про полутруп и правда было. И что ты деньги…

— Не нужно, Дань, мы разберемся с мамой. Не переживай раньше времени.

— Я не поеду в Грузию, как бы вы там ни разбирались — независимо, — напряженно ответил Даниил, садясь на кровати: — Можете делать все, что хотите… Школу я закончу тут и поступлю — тоже.

— Я уже сказал… — начал отец, подбирая слова.

— А у меня секция. И я тоже хорошо учусь… я — с Даней.

— Зря вы, — поднялся с кровати Шония, — у женщин иногда бывает… под настроение.

— Ага! — отвернулся Даня к стене.

— Спокойной ночи. Все будет хорошо. Помните, что ваши интересы для нас главное.

— Иди, папа… она ждет там — нарядилась.

Шония неловко кашлянул и вышел из детской. Заглянул в спальню — никого. Быстро переоделся в домашнюю одежду и пошел на кухню. Стал в дверях. Жена сидела у окна с бокалом вина в руке. И стол празднично накрыт. Быстро взглянул — бутылка практически полная. Непонятно чего испугался — Нуца не употребляла крепкое спиртное, даже вино пила крайне редко. И она правда ждала его в красивом платье.

— Здравствуй, — подошел и слегка прислонил её к себе, поцеловал в висок, — такси долго ждал, извини, пожалуйста.

— Здравствуй, — кивнула.

— Мальчишки в панике, не спят. Что ты им сказала?

— Нечаянно вышло, — отставила она бокал, а потом опять взяла в руку: — Налей себе — выпьем и спокойно поговорим.

Дождалась, когда муж наполнит свой бокал, потянулась к нему и легонько коснулась. Хрусталь тонко запел…

— Я не хотела, чтобы они услышали, Гоги… — помолчала и невесело улыбнулась: — Надо же — и не возмущаешься. Эти четыре месяца мне можно все — называть тебя как мне нравится, говорить дома по-грузински, готовить, как я люблю…

Та-ак… Георгий отставил бокал.

— Только я не понял — это ты радуешься или злишься? Сто раз говорил — я думаю по-русски. И не люблю, когда меня так называют. Имя Георгий редко сокращают, оно вообще не грузинское. Что еще?

— Дети должны знать родной язык, — выдохнула Нуца.

— Они знают. Я предлагал тебе выделить один день в неделю — любой выходной, и будем говорить только на грузинском. В другое время — нет. Я не хочу, чтобы у них был акцент — жить им здесь.

— С каких это пор они должны стыдиться своего акцента, если бы он и был? Они гордиться должны, что…

— Гордиться, что просто где-то родился — глупо. И хватит об этом, — сцепил руки на столе Георгий, — не желаю поднимать национальную тему. Твоя бабка говорила — когда собака лает, ей в ответ не поют колыбельную. Есть настороженное отношение, даже предубеждение и это факт. Нужно понимать это. Зачем ты снова…? Нечего предъявить, кроме недостаточного патриотизма? Честное слово, Нуца — надоело.

— Это я тебе надоела, — всхлипнула она и залпом допила вино: — Никогда не была нужна.

— Неправда, — дернулся он навстречу, — мы хорошо жили. Могли еще лучше, если бы ты не собирала сплетни в больнице.

— Если бы я не знала, считаешь — жили бы лучше? — вздернула она бровь.

— Что — ты не знала бы? Я обижал тебя когда-нибудь словом или делом? Пренебрегал тобой, не уделял внимания, прятал деньги, оскорблял, поднимал руку, повышал голос, пил, гулял?

— Да лучше б ты гулял! Я просто уехала бы, — отвернулась она.

— Ты помнишь, как мы женились, — помолчав, глухо произнёс Георгий.

— Помню. Всё я помню… — улыбнулась она сквозь слезы, — я еще раньше много слышала о тебе — разговоры… видела фото, потом вас ждали в гости. И я ждала. Увидела и пропала… — всхлипнула она.

Георгий потрясенно застыл. Поднял голову, открыл рот и… захлопнул — вспомнил как сам… Тихо спросил:

— И молчала. Почему?

— Ждала, Го… Георгий. А что — и так не видно, непонятно? Что люблю, что ревную? Твоё имя… в универе парней звали Гео, Гоги, Гоча… так теплее.

— У тебя тоже… имя, — не решился он продолжить.

— Да я его ненавижу! — махнула она рукой, — родовое, блин…

— Не важно… мелочи, — мялся мужчина, не зная, что сказать в ответ на признание. Нужно и даже хотелось что-то теплое, благодарное: — Мы поспешили тогда, вернее я поспешил, но совсем не жалею, Нуца, ни малейшего сожаления. Зачем ты узнала? И ела себя. Сколько?

— Да-а… — вспоминала она, — лет двенадцать, наверное. А ты серьёзно считаешь, что могла не узнать? Если все в курсе. Раньше или позже… раскрыли бы глаза. Ты же не особо и скрывался там, не считал нужным.

— Я никогда не давал тебе понять…

— Другие дали. А ты не дал мне того, что я ждала, — горько скривилась женщина, — а я так старалась, Гоги. А потом ты все-таки дал понять — когда нашел её… сдыхающую.

— Нуца, — мучительно сдвинул брови Георгий, — ты можешь ненавидеть меня сколько угодно…

— Да мне все равно уже! Я написала заявление на работе, отработаю еще десять дней и уеду. Отец купил мне студию в Ваке.

— Еще раз, — не понял Георгий, — ты уедешь?

— Я не кукушка, Го… — запнулась Нуца.

— Да Бог с ним! Валяй — пусть будет Гоги. Что за бред с Ваке?

— Я не кукушка! Но жить с тобой больше не могу и другого выхода просто не вижу — я очень много и долго думала. Мальчикам нужен отец, я не справлюсь с ними в переходном возрасте, особенно после развода. И тащить их туда пришлось бы силком. А мы им не так и нужны… уже сейчас важнее друзья, увлечения, девочки! И с каждым годом будем нужны все меньше. Ты — дольше, они уважают тебя, хотят в хирургию. Я буду часто приезжать…

Георгий молча смотрел на нее, пытаясь найти и предложить другой выход. И не получалось. Здесь Нуца однозначно не останется, это ясно. Ему просто нравилась Грузия, а она воспитана в фанатической преданности ей. И ничего в этом будто бы плохого…

Тогда, в первые годы брака у них и правда всё было очень неплохо. Встречи с Машей в больничных коридорах только поддерживали в нём желание жить полной жизнью, все сделать для того, чтобы она такой стала. Он понимал, что его больное чувство мешает этому и крепко мешает. Поэтому, закончив ординатуру, всерьез задумался о переводе. Отец звал в Питер, обещал золотые горы… А без Маши он проживет — уже живет. Так казалось.

Он давил её в себе — безо всякой жалости. Пытался смотреть критично, будто со стороны или чужими глазами. Разум отмечал одно, а сердце, если так может сказать хирург… сердце говорило другое — вырасти у Маши хвост — он любил бы и его. Все бесполезно! Нужно было бежать от неё и подальше.

А когда Нуца узнала о его планах на переезд, все и началось — демонстрация характера и целей. Только в Тбилиси, только на Родину! Её можно было понять. Но в ход пошел прямой шантаж, потом она сразу же забеременела повторно… пошли разговоры о патриотизме, в доме постоянно звучала грузинская речь, музыка, готовились блюда… Зачастили родственники…

Но мужчина в семье сказал — нет. И решался на переезд в северную столицу, уже готов был к нему морально. И тут…!

И тут Машке взбрендило идти в хирургию.

Шония не был шовинистом или сторонником патриархата, он даже не осуждал феминисток — чем бы бабы ни тешились, всё чем-то заняты. Но искренне считал — женщина не должна работать грузчиком, шпалоукладчиком и стоять за операционным столом со скальпелем в руке. Последнее — категорически!

Труд хирурга, если сравнить физические нагрузки, ничем не отличается от работы простого рабочего горячего цеха, а зарплата у него чаще всего на порядок ниже, чем у рабочих высокой квалификации. В отличие от рабочих, хирургу приходится постоянно контактировать с гноем, мочой, калом и другими выделениями человеческого организма.

Но не это… высокая эмоциональная и физическая нагрузка, сопутствующее рентгеновское излучение, повышенные концентрации анестетиков в воздухе операционной неблагоприятно влияют на работу яичников и бывают причиной самопроизвольных выкидышей и других патологий беременности у женщин-хирургов. А почти повальная гипертония, хронический варикоз? Это просто перечисление возможных последствий, просто слова… если относиться к ним, как к списку возможных осложнений в инструкции к таблеткам.

Но Шония столкнулся с этим. Вернее, его семья. Он был единственным ребенком, у его матери — хирурга-маммолога случилось два выкидыша. Она ушла из операционной, но потом вернулась, потому что надежды родить уже не было.

Когда-то отец тоже не пускал её в хирургию, приводя «серьезные» доводы:

— Женщина-хирург может уйти в декрет.

— А мужчина — в запой! И что?

— В нашей профессии нужен здоровый цинизм.

— Допросишься у меня… организую тебе цинизм.

Потом отец жалел. Как же он жалел, что серьёзный разговор велся в таком… юмористическом ключе.

Шония не собирался пускать Маню за операционный стол. Просто не мог. Хватит с неё и тех факторов, которые уже влияют на неё, как и на весь персонал операционной. Услышав новость, он почувствовал какую-то обалделость — Маня? Тонкая, хрупкая, прозрачно-фарфоровая… и часами — согнувшись, на пределе всяких сил? Да сейчас! Эйфория от овладения профессией очень быстро пройдет и тогда нахлынет реальность. Кто-то должен был остановить её, уберечь и просто — спасти. Кто-то умнее и опытнее неё. И он нашел способ. И сделал. А потом Серов выговаривал ему:

— Для чего, скажи, эти сложности? Рокировки с травмой, замены? Зачем она тебе, Гоша?

— Да для любовных утех, Евгений Дмитриевич! Что за вопросы? Я набираю бригаду — свою, надолго.

— То есть…

— Я остаюсь.

— А отец что?

— Перетопчется, значит, отец, — проворчал Шония.

О любовных утехах было не всерьез. Но Серов даже не улыбнулся. У каждой работы есть своя изнанка. Была и здесь… и даже в вариациях. А касаемо конкретного вопроса… состоявшийся, успешный мужчина, а если он еще и внешне интересен, всегда окружен женским вниманием, а когда и настоящим поклонением. И редко кто откажется воспользоваться таким отношением «по назначению». И речь не только о медиках — совсем нет! Артисты, например, испытывающие настоящий драйв на сцене, уходят за кулисы во взвинченном состоянии. Возбуждение это сродни сексуальному, чем часто все и заканчивается.

По той же причине в древности силой брали женщин побежденных городов — в крови, грязи, среди трупов и буквально под свист стрел и лязг мечей. Гормоны, подстёгнутые риском и опасностью, бушевали, рождая яростную потребность снять нечеловеческое напряжение, выплеснуть его… Самый легкий и приятный способ реализовать её — секс.

Операционная? Не так часто, но иногда вполне даже сравнима с полем битвы. Потому что порой тоже — сражение, до почти полного физического и эмоционального истощения. А когда в конце — победа? Драйв буквально поднимает на крыльях. Чувство, что оседлал удачу возвращает силы сторицей. Эйфория! Кратковременная, но такой силы…! В кровь яростно впрыскивается эндорфин… А дальше или холодный душ или сто грамм боевых и сон. Или секс — да пояростнее. Можно обойтись без него и даже нужно, но иногда не отказывали себе…

Шония застал как-то Стаса и Веру. Нечаянно вошел туда, куда не должен был. Женщина не заметила его, а взгляд Стаса Шония запомнил надолго — вздумай он помешать ему в тот момент и хрен его… выжил бы или не совсем? Это был взгляд животного, голодного хищника, терзающего добычу. Георгий тихо прикрыл за собой дверь. Вера была замужем, Стас женат… Между ними не было влюбленности и не было отношений. Но случился этот момент.

И Георгий, наверное, мог бы… во всяком случае хотел — точно. Потому что часто видел в Машиных глазах и восторг, и восхищение. Не тот, который хотел бы, но и его можно было вывернуть в определенный ракурс — он был почти уверен. Но не стал, ни разу даже вида не подал, что не отказался бы. Да что там — хочет! Потерял бы… стопроцентно ушла бы, а он не готов был совсем её терять.

Дома затрахивал Нуцу до белых звезд в глазах, или, если драйв уже ушел, просто падал без сил, но с чувством, как говорится — глубокого удовлетворения и выполненного долга. Тоже неплохо.

Нравился Шония многим, кто-то даже хотел его и предлагал себя. Бывает такое в смешанных коллективах и не только медицинских. Но у него были сразу две женщины. Нуца — для тела, для души — Маша… Маня…

Неправильно это — понимал. Дикость какая-то, даже извращением слегка попахивало… но он втянулся, приспособился. Научился получать от такой жизни своеобразное удовольствие — комплексное.

Хорошо устроился, мужик?

Получи теперь бумеранг. Ощути отдачу — страдают обе. И ты в глубокой жопе.

Нуца стала убирать со стола, понимая, что ужинать никто не собирается. Георгий будто очнулся:

— А работа? Сейчас трудно с работой — везде.

— Прошлый раз я встретила одногруппника, он старший администратор в Ваке… в самом парке. Приглашал работать по профилю — экономистом.

— Хороший район, — пробормотал Шония растерянно, — а этот одногруппник…?

— Я нравлюсь ему, — просто ответила женщина, — знаю, вижу, понимаю.

— А он тебе? — сглотнул Шония.

— Я присмотрюсь к нему, обязательно. Ты обрадуешься, если у меня сложится? — вскинула она голову.

— Нет, — огрызнулся Георгий, — Даниилу и Дато нужна мать. Мы могли бы разменять квартиру.

— У нас больше нет на это денег — на достойный размен, — так же жестко ответила Нуца, — все ушли на твой полутруп! И не скрипи зубами. Я все оставлю сыновьям и тебе, уеду с одним чемоданом. Может тогда ты почувствуешь ответственность и поймешь, что должен только своей семье.

— Я просто уйду, Нуца, если скажешь. Оставайся. И ты неправа — вся больница сбросилась, ты неправа.

— Всей больницы хватило… они сбросились одноразово, а ты… и похороны возьмешь на себя?

— Уезжай, — хлопнул рукой Георгий, вставая из-за стола: — Мы справимся. Сами.

— Я найду хорошую домработницу, почти нашла, — подхватилась и женщина, — и на развод уже подала.

— Спасибо, мне будет некогда, — прикрыл Георгий кухонную дверь.

— Подожди… — потянула она её на себя, — ну подумай сам — он даже имя изменил, как только это стало возможно. Вы не считались со мной — совсем.

— Кажется, на Кавказе имя сыну дает отец? — напомнил он ей, — если бы со мной хотя бы посоветовались, Дане и не пришлось бы… И ты пережала с патриотизмом.

— А ты не поддержал меня!

— А должен был? Я предупреждал — все хорошо в меру.

— Ты же совсем не любил меня, правда? — задыхалась она от слез.

— Я тебя уважал и ценил. Это много — правда. Давал все, что мог. Мог бы — дал больше, с радостью, — отрывисто вырывалось у Георгия, — не смог — виноват! Я буду рад, если у тебя сложится.

— Сволочь… — с рыданием донеслось из-за закрытой двери.

Глава 13

Первый скандал за пятнадцать лет. Да и скандалом-то не назвать. Что ж так хреново-то, Господи?!

Нужно бы обнять, пожалеть, успокоить — своя же, родная уже! Дети у них… А он выскочил… мудак, мля! Психанул. Невыносимо, когда о Маше — так, он даже думать в эту сторону не думал, запретил себе. Вдруг они и правда — материальны! И от этого её «полутруп» — волосы дыбом и убивать хочется!

Георгий сел в спальне, спрятал лицо в ладонях и крепко потер его, пытаясь прийти в себя… Всё неслось к чертям собачьим! Причем с такой скоростью! Он просто не успевал что-то осмыслить, понять и решить на перспективу. Реагировал только на очередной вброс. Или в принципе неспособен рубить сплеча? Ни на что не решился даже когда узнал о Машином разводе.

А Нуца пережала пацанов со своей Грузией… это, как насильно склонять к религии — обязательно жди отторжения. Потому он и знал — случись развод, и дети захотят остаться с ним. Были бы младше — выбрали маму, сейчас уже — нет. Сейчас влияет многое другое… Но мать, это святое, а она хорошая мама… и что сейчас на неё нашло? Неужели все стало так плохо? Спать с ней перестал? Да просто не мог — психология хренова… Ну нереально получать эти… радости, когда Маня — там! И так… Да он тупо жрать не мог, когда её там — через назогастральный зонд! Килограмм пять за это время скинул.

Нужно будет говорить с детьми, а как? Что он им скажет? Придется рассказать про Машу. И как это сделать?! Где найти слова, если сам не знает объяснений? Пятнадцать лет, как последний дурак, ваш папа… Или — не влюбляйтесь, мужики, любовь реально способна сорвать с катушек?!

И неправда — они хорошо жили, детям было хорошо в семье. И ладили они, и дом чувствовался именно что домом — где ждут, хотят, нуждаются в тебе, и ты тоже. Нет, сам бы он не решился, а вот её решение (чего уж теперь — перед собой-то?) где-то в глубине души воспринял, как освобождение. И от её родни, зараженной излишним патриотизмом — в том числе.

Другого выхода, наверное, и правда нет. После того, как он нашел Машу — уже нет. Да еще деньги эти… Семейный бюджет был общим — вместе принимали решения о крупных тратах и вдвоем зарабатывали. Но он приносил больше — были еще «карманные».

Областная больница ориентирована на оказание бесплатных медуслуг за счет обязательного медицинского страхования. Весь персонал, и хирурги тоже — на ставке. Ему, правда, еще шли надбавки за категорию, условия труда, выслугу, ученую степень, руководство… Да — еще небольшие премии были.

Но даже в сумме все это не шло ни в какое сравнение с зарплатами персонала частных клиник, не говоря уже о заработках заграничных коллег по цеху. В госмедучреждениях оценённость труда в денежном эквиваленте однозначно не соответствовала отдаче.

Да и чаще всего достойно оплачивается узконаправленная хирургия — кардио…, нейро…, пластическая… А врачи, работающие в ургентной хирургии, то есть требующей неотложного вмешательства, получают гораздо меньше. Хотя нагрузка на таких специалистов колоссальная и оперировать приходится буквально днем и ночью, в отличие от хирургии плановой. А сейчас — во время пандемии, так вообще… четыре из шести операционных переоборудованы в реанимацию. В оставшихся двух свет не выключался сутками…

Потому и принимать «подарки» в конвертах не считалось зазорным. Но и не существовало такого понятия, как «предоплата». Может где и было, у них в больнице — нет. Медики вообще суеверны и не принято получать благодарность «до»… Брали только в случае благополучного «после», когда пациент выписывался и уходил на своих двух.

Разделив благодарность между членами бригады согласно личному вкладу, Шония и эти деньги нес домой. Мог утаить, но смысла в этом не видел — тратить их одному было некуда и некогда. Но такие подарки, по большому счету выливались почти в еще одну зарплату и в итоге Георгий приносил в дом намного больше Нуцы, как и должен, собственно, мужик. И, как мужик, он просто не мог отпустить её вот так — с одним чемоданом.

Нужны деньги.

И неизвестно сколько их еще понадобится для Маши.

Потому что у неё диагноз, как в том анекдоте — а что это за буквы, доктор, в моем больничном — ХЗ? Условный у неё, можно сказать, диагноз. А прогноз, так вообще… из серии — все под Богом ходим.

Когда она не ответила на звонок старшей по поводу выхода в смену на операцию, ему сразу доложили. А он и до этого… пару дней уже чувствовал себя, что называется — не в своей тарелке. Спать не мог, сидел по полночи на кухне и цедил чай, роясь в ноуте. Тревожность, рассеянность… списывал все на то, что ждет, что соскучился.

Ломали дверь с представителем местного ЖЕО и участковым, еще пара секунд ушла на то, чтобы найти Машу. Минута, чтобы приблизительно определить диагноз — общее состояние, рефлексы указывали на гипогликемическую кому.

Глюкозу привели к норме в стационаре и, в принципе, это должно было вывести Машу, но нет… Даже степень — среднюю, ставили условно. Консилиум, как положено… Изменений, которые приводят к патологическому ухудшению кровообращения, инсульту, одностороннему параличу, а дальше и смерти пациента, не успело произойти и не происходило. Но и в сознание Маша упорно не возвращалась.

Георгий сразу позвонил отцу в Питер. Тот быстро договорился и устроил дистанционный консилиум лечащего Маши с одним из ведущих врачей нужного профиля. В итоге — почти то же ХЗ. И самое странное, что никто особо и не удивлялся этому, потому что в медицине всякое бывает… Действительно — в каждом медицинском случае могут быть исключения и каждое из них рассматривается отдельно. Но вот это веское «бывает» звучало с каким-то непостижимым пониманием и принятием, что ли? Хотя Шония не понимал ни хрена!

— А вы читали Редигера, молодой человек? — поинтересовался у него знакомый отца, — его «Излечившиеся…». Конечно, там в основном речь идет о сознательных духовных практиках, но упоминаются и другие случаи спонтанного исцеления. То, что существует плацебо, ни для кого не секрет, как и существование психосоматики. Мы знаем, что у людей, позитивно смотрящих на жизнь, любой процесс выздоровления идет быстрее. И наоборот… Как мне кажется, это наш случай.

— И что вы предлагаете, доктор? — нервничал Георгий.

— Поддерживать, что же еще? Было правильно назначено переливание препаратов крови, мы с Виталием Ивановичем согласовали лечение и состав питательных смесей. Необратимых изменений метаболических процессов не произошло. А ведь голодная кома предполагает состояние тяжелейшее, практически безнадежное! Я даже затрудняюсь ставить третью стадию — симптомы смазаны… Пациентка была клинически здорова, о гипогликемической коме речи, к счастью не идет, состояние позволяет получать энтеральное питание, а это очень даже неплохо. И будем ждать. Возможно, когда восполнятся запасы гликогена и жиров… а может и…

ХЗ, короче. Шонию, как врача, осуществлявшего лечение радикальными методами, такая неопределенность не просто раздражала — бесила, но специалистам он привык доверять. И злился не на них.

Первые дни — самые страшные, когда он не мог оперировать, спать, есть… На пару дней, когда шли консилиумы и консультации, он будто выпал из жизни. Тогда и произошел разговор с Нуцей — о Маше. Вернее, говорила она, а он смотрел на нее больными воспаленными глазами и кивал, соглашаясь со всеми обвинениями и выводами, которые она делала.

Был до чертиков ей благодарен, что не скандалит и даже не плачет — еще и это, казалось, точно не выдержал бы и сорвался во что-то страшное. Хотя как должна вести себя жена и что чувствовать, узнав, что её муж много лет безответно любит другую женщину, он даже представить не мог, да и не пытался. Потому и не оправдывался, а без конца благодарил её, хоть и понимал, что выглядело это не совсем адекватно.

— Георгий… дети ждут — приходи домой, — устало и монотонно говорила Нуца, — здесь, возле нее, ты не нужен — пойми. Есть кому…

— Я понимаю, да. Спасибо, Нуца, спасибо тебе… — как заезженная пластинка, твердил он.

Дома принял снотворное и выспался, даже что-то поел и пообщался с детьми. Потом все вошло в привычную колею — почти. Потому что, как раньше, просто не могло быть.

Перед операциями пил крепчайший кофе, принимал душ и шел «к станку». На второй день в операционной зазвучала музыка. Стас улыбнулся, увидев вопрос в его взгляде:

— Ты молчишь, как сыч и только приказываешь. А мы уже отвыкли от тишины. И что такого, старик? Нормальная практика — существует такое понятие, как операционный плей-лист. Причем, на все случаи — даже регги… тут главное в пляс не пойти, а так — вполне себе поддерживает сердечный ритм пациента. Я выбрал универсальный — для любых операций. Слушаем классику, господа!

Где-то через неделю после того, как нашел Машу, он увидел её бывшего — тот ждал его у служебного входа…

— Я хочу Машу проведать, увидеть.

— В больнице карантин в связи с пандемией. К сожалению, ничем не могу помочь — не уполномочен, — отбился Георгий.

— Я знаю — соседка сказала, что она в коме. С ней говорить нужно, чтобы она услышала… и вернулась, — отчаянно смотрел на него мужчина.

— Бред собачий! — отрезал Шония, — риски несопоставимы! А ты — вообще… Чужой уже человек для неё.

— Фото её скинь хотя бы, будь человеком.

— Ты серьезно? — изумился Шония, — а спать сможешь после этого? Жрать? — и ушел. Кулаки чесались…

Бред какой! Она и так на волоске… не дай Бог вирус — и все! В урологии больше двадцати заболевших в течении недели. Выписались после операций — и получи! Мимо тестов, всех карантинных мер, мимо здравого смысла — в больнице достало, бл*дь, просочилось, нашло! На х*р пошел!

Что Маня в разводе, Шония знал уже с полгода как. Она изменилась еще тогда — в самом начале. В чем — трудно сказать, так… почти неуловимо, но точно что-то было не так. И всегда находила объяснения и отговорки, пока он вдруг понял — не работает! Он ей не верит. И позвонил её мужу, и узнал…

— И что — заторможенно интересовался он, — вы совсем не общаетесь?

— Она запретила даже звонить. А что я — Машу не знаю? Я вернулся тогда… почти сразу — через месяц. Понял, что не хочу… но она не пустила в дом, отослала. По телефону сказала — еще раз… и она снимет квартиру, уйдет.

— Маня? — не представлял себе Шония.

— Только с виду… мягкая, а хрен сломаешь! Говорит — услышала тебя тогда и помню. Не изменилось ничего — дать детей все так же не смогу. Да и хрен бы с ними! Мне уже и не надо было… Просто тюкнуло тогда что-то — смысл должен быть в жизни, итог какой-то…

— Смысл… чтоб достойно её прожить, — пробормотал Шония. Ему уже не были интересны излияния Машиного бывшего, но тому то ли выговориться нужно было… Наскоро простившись, Шония отключился.

Маша свободна и переживает развод, а еще у нее комплексы — как иначе? У его мамы тоже было — женщины умеют надумать… но там на почве вины. Мама считала, что виновата в том, что случились выкидыши. Ладно бы — первый… но она допустила и второй. Отец годы искоренял в ней это — саморазрушающее. С Машей все еще хуже… Маше нужно время, а еще она должна доверять ему, как близкому человеку. Только тогда он сможет помочь, а иначе она просто пошлет… отошлет его, как отослала своего бывшего и будет права. Лезть с признаниями тогда точно не стоило, а еще были дети и Нуца…

Наверное, он просто струсил. Или растерялся. Или переосторожничал. Или выбор оказался слишком трудным. Он и сейчас не решился бы уйти из семьи — Нуца решила за него. Но за Машей тогда стал присматривать. Облегчал работу как мог, следил, чтобы обедала, теплым словом старался… но Машка не видела — вся в своём горе. Не нужен он был ей… на хрен не нужен! И никогда не был! Но она справлялась — до поры, а потом он стал действовать, потому что слишком уж все затянулось, в лучшую сторону изменений не наблюдалось, скорее — наоборот.

Шония купил путевку и собирался сам рвануть следом — хотя бы на пару дней, на день. Не склонять к интиму — вызвать на откровенность, разговорить и может быть помочь пережить. Но потом решил, что этого не требуется — Маша путевке обрадовалась и сразу на неё согласилась. И отлегло от души, полегчало… Его тоже выматывало это её состояние. Решил дать ей отдохнуть от всего и всех — и от себя тоже.

Сейчас сидел и соображал… В данный момент болело не за Машу, а за Нуцу. Болело, бл*дь, так…! Совесть, наверное. Встал и пошел… не знал сам — зачем, что скажет? Она уже вымыла посуду, убрала со стола… Да повеситься ему, что ли?!

— Что ты хотел? — прозвучало сухо и официально.

А хрен тебе! Скажу все, что считаю нужным — думал он. Состояние — будто пьяный, хреновое состояние. Смотрел на неё и говорил… в любви бы признаться, как она того заслуживает! Но не врать же? Не дура — поймет, а он и не сможет.

— Нуца, ты лучшая из жен… а может, и лучшая из женщин… Подожди! Дай мне сказать… пожалуйста. Я не знаю, что за хрень у меня случилась шестнадцать лет назад — не любовь… намного сильнее и страшнее — не дает жить нормально. И счастья я от неё не видел. Но ты заслуживаешь любви — самой большой и самой сильной. И если б я мог! Не должен был я тогда… или хотя бы предупредил тебя… Но тогда не было бы наших пацанов. Останься, пожалуйста… я уйду, сниму хату. Мальчишки не простят же мне! Они любят тебя и слушаются. Меня — вряд ли… я же, как приходящий. Не уезжай, пожалуйста…

— Я уже решила, — она не повернулась к нему, так и застыла у мойки. Говорил со спиной.

— Ты думаешь — это я сгоряча, что ли? Я годы решалась! Маленькие только и держали… Хочешь замолить… найди слова для сыновей, чтобы не считали, что мать их бросила, — тяжело роняла жена:

— Нас только двое у отца, у меня там есть… будет все. Кроме того, что нужно больше жизни. Но я как-то… понимаю тебя, наверное. И не собираюсь дохнуть там — не переживай. Может и полюблю… но что такое быть любимой, надеюсь, точно узнаю. Сделай, как прошу!

— Что? — уже упустил мысль Георгий.

— Поговори с детьми.

— Сделаю. Забери машину… я договорюсь, чтоб перегнали туда. Загружу твоими вещами. И деньги все верну — чуть позже, обещаю.

— Я не тебе их оставляю. И квартиру, и машину тоже. Мне… думать тошно об алиментах.

— Не дури ты! — с болью вырвалось у Георгия.

— Да я и не смогу ничего — крохи разве. Пока ещё устроюсь… Поговори с детьми, Георгий — это все, чего от тебя жду. Я забирать их буду на все лето, приезжать…

— Сделаю…

Утром был еще выходной — после командировки. И он не стал тянуть — попросил Нуцу пойти прогуляться. Посадил перед собой пацанов и просто рассказал все, как есть — с самой первой своей встречи с Машей. Оказалось, не так и трудно говорить правду.

— Она что — красивее, чем мама? — ревниво спросил Дато. Смотрел исподлобья… обижался. Даня молчал.

— Красота важна только на первый взгляд, сынок. К ней быстро привыкаешь и просто перестаешь замечать, если не любишь. Ваша мама красивее.

— А чего ты тогда…?

— А мозгом это не контролируется. Я понимаю, как лучше для всех нас и не могу… Притворился бы, но мама у нас умная — поймет. Да и не сумею я…

— А ты можешь показать её — эту Машу? — все-таки пытался постигнуть суть и причину любви Дато.

— Отвали, — открыл, наконец, рот Даня, — просто решай — тут будешь жить или с мамой поедешь?

— Я — с тобой, — сразу решил младший.

— Ну и молчи тогда — они сами разберутся. А мама приедет — скоро, вот увидишь, — улыбался старший.

— Да? Соскучится и приедет, — повеселел Дато.

— Только в гости, ребята, — уточнил Георгий, — я обидел её своей нелюбовью, не сможет она жить со мной. А вы к ней на лето…

— Ну — в гости. Часто. И мы к ней…

Потом Георгий звонил отцу в Питер. Рассказал тоже — все, как есть и в подробностях. Приступ мазохизма какой-то… но и не только.

— Батя, нужны деньги — займи, пожалуйста. Нуце нужно с собой…

— Сделаю, — сразу решил отец, — но безо всякой отдачи долга, даже не мути это… ты не сирота, в конце концов! Нужно было дожимать, добиваться, Гоша! Я твою мать такой осадой брал!

— Батя, она сразу четко обрисовала… это было однозначное — нет. Не нужно было другого делать — с Нуцей начинать.

— Маму коробило от некоторых высказываний, и я сорвался, как идиот, оставил тебя там… А Нуца, по большому счету — сокровище, Гоша… Знаешь, чем определяется отношение к невестке? Тем, как она относится к сыну и внукам. Остальное — мелочи. И ты… когда любишь — прощаешь многое… да не замечаешь просто!

— Спасибо, бать. А деньги я потом отдам, — отбился Георгий.

Наверное, это было уже слишком на один день… Нужно было отоспаться, хотя бы со снотворным. Даже в поезде не спалось, хотя никто не мешал — ехал один, в СВ. Чтобы не нахватать заразы…

Засыпал и думал, что странно это — раньше говорил «папа», когда был маленьким и в школе еще… Потом стало стремно. Начал «батять»… Отец был не против, но он же и маму — не мамой звал, а мамулей… странно. Почему так?

Глава 14

Способы приведения в сознание в наших мирах не особо отличались и один из них — вода. И по морде еще можно… ну хоть не со всей дури. Медленно вытирая лицо и приходя в себя, я слушала, что говорил мне Дешам:

— Распеленали от ремней и прямо в койку. Должен уже проснуться. С ним сейчас Ланс, — задумчиво смотрел он на меня.

— Хлопнулась… — виновато призналась я.

— Я заметил… Мари! Нам нужно говорить, но это потом — позже. А сейчас у вас есть возможность просить у командира все, что нужно… из необходимого, конечно, — уточнил он.

— Какая жалость! А то сразу мысли о бриллиантовом колье, — ворчала я, стаскивая с волос мокрую косынку: — Зачем вы так со мной — целое ведро…?

Поливали меня еще на улице, потом унесли в шатер и уложили на постель. С волос натекло. Я вяло соображала — теперь тащи матрас на улицу, суши его. Но вряд ли до ночи высохнет. И так живенько это все представилось, и так угол свой захотелось — чтоб закрывался на надежный засов и чтобы элементарные удобства… Сколько еще такой «туристической» жизни я выдержу?

Громкий мужской стон заставил очнуться от посторонних мыслей. Прислушалась к себе — ну… перенапряжение, жара, нервы — объяснимо, но все равно неприятно. Я даже в морге всегда хорошо держалась и на гнойных перевязках, а тут…

Отжала волосы и прихватила их на затылке все той же косынкой. Пальцы чувствовались слабыми и даже подрагивали. А я держала ими скальпель… Я! Видел бы меня… Кто у нас молодец, Георгий Зурабович? А наша Маня молодец! В глазах посветлело, я заулыбалась… Дешам скупо улыбнулся в ответ и стал совсем похож на Жана Рено. Кивнул в сторону лазарета…

Картина нам открылась странная — на грудь больному навалился и крепко обнимал его Ланс. Наверное, у меня глаза на лоб полезли.

— Рвался вставать, — посмеивался парень. И легко так, весело, поблескивая глазами, объяснял: — Я держу и говорю — лежи, дядя! Мне не один день вставать не давали.

— Ну что вы, голубчик? — подошла я к больному и заглянула в мутноватые еще беспокойные глаза: — Нельзя вам вставать, ни в коем случае! Даже мочиться вам помогут — будете пока лёжа. Найдёшь потом кувшин, Ланс или… да тот же котелок. И не слишком напрягай ногу, тебе еще нельзя на неё ступать. Вам очень больно? — допрашивала я больного. И тут пришла еще мысль: — А давайте проверим вашу память после наркоза? Вот как вас зовут, голубчик? А какой сейчас год? Как зовут нашего монарха?

Мужчина выглядел не очень — лицо осунулось, заострилось, даже усы поникли, но пытался улыбнуться:

— Ну что вы, мадам? Я все помню… Болит уже не так сильно. Но лучше бы совсем не болело.

— И не будет, если будете слушаться. Терпите, голубчик. Такие полнокровные, большие мужчины, как вы, переносят болезненные тяготы чуть труднее. Не усугубляйте, пожалуйста — не вставайте. И пить нельзя сразу после наркоза, может стошнить, а то и еще чего хуже… Ланс, смачивай ему губы мокрой чистой ветошью. Пить не давать! Я скажу, когда будет можно.

— Мари, — придержал меня за локоть Дешам, — сейчас мы с вами выйдем наружу… там нас ждет командир. Говорите только о медицине. Улыбайтесь. И постарайтесь потом быстрее уйти к больному. Я рядом — помните.

— Стойте! — дернулась я обратно, в спешке стаскивая с волос мокрую косынку, — мне нужно привести себя в порядок.

— Некогда… и чем страшнее, тем лучше, я думаю, — бормотал он и тащил меня к выходу.

— Вы пугаете меня, Жак. Нельзя же так — с дамой, — бормотала и я, выходя вслед за ним из шатра и понимая, что дама из меня сейчас так себе.

Жара на улице уже спала… солнце ушло за дубы, спрятавшись где-то в их листве и становилось прохладно. Или это меня познабливало? Сырые волосы неопрятными спиралями рассыпались вокруг лица и по спине. И платье сверху влажное… холодит. Чем страшнее, тем лучше? В военном лагере — может и так, но я снова предстаю перед начальством в самом неприглядном виде… да еще и, как мясник, ей-богу! Хоть бы об этом напомнил! Сама — нет уже… похоже растеряла я в себе всё женское.

Командир и еще один — незнакомый офицер в непривычной форме, стояли и рассматривали операционные инструменты, брошенные мною в процессе на стол. А что-то еще и летало, насколько мне помнилось. На будущее нужно сообразить какой-то лоток на подстолье… если это будущее случится.

Вот полковник потянулся коснуться пинцета…

— Инструменты нестерильны, — прокомментировала я, снимая испачканный в крови фартук и бросая его в сторону.

Мужчины обернулись на голос. Второй — высокий, крупный блондин, смотрел на меня так, как я и ждала когда-то… или опасалась — с легкой насмешкой или каким-то насмешливым ожиданием. Даже странно, что раньше боялась этого. Пренебрежительный взгляд красивого, разодетого и уверенного в себе мужика придал вдруг сил. И я выпрямилась под ним, расправила плечи, шея гордо держала лохматую голову…

— И что значат эти ваши слова? — уточнил полковник, обозначив лёгкий учтивый поклон. Я чуть присела в ответ.

— Если сейчас что случится, не дай Бог, то нам с мсье Дешамом просто нечем будет работать. В операции было задействовано два хирургических набора — его и мой. Теперь инструменты нужно кипятить, чтобы убить на них… заразу, грязь.

— Капрал выживет? — уточнил полковник, сосредоточенно щурясь. Между черными бровями образовалась складочка, густые длинные ресницы, почти скрыли темный взгляд… Красивый мужчина. Просто до боли женской душевной! И за подчиненного, похоже, переживает. И я мягко улыбнулась ему в желании успокоить. Но здесь нужна правда…

— Еще дня три-четыре будет существовать угроза. Мсье Гроссо сильный и здоровый мужчина, будем надеяться на лучшее, но боюсь — без осложнений все же не обойдется. Даже в идеальных условиях всякое бывает, а у нас условия полевые — буквально. Хирургический инструментарий не совсем соответствует требованиям, перевязочный материал — из моих… pardonnez-moi… нижних юбок — для повязок нужна тонкая, проницаемая для воздуха кисея.

— Что еще потребуется вам с доктором? — впервые я видела на лице полковника слабое подобие улыбки.

— Похоже, дело не в этом — мадам заранее пытается оправдать свою неудачу, не так ли? — раздалось сбоку. А я улыбалась только полковнику, говорила только с ним — спокойно и примиряюще:

— Вам доложить устно, что именно нам нужно? Или все же списком, чтобы не забылось? Будет несколько пунктов. А теперь извините… меня ждёт…

И тут блондин решил исправить ситуацию. Потому что не представился первым, нарушив правила приличия, а может даже выказал этим пренебрежение. Оно и угадывалось-то интуитивно — не настолько я разбиралась в местном этикете. Но ему стало вдруг нужно зачем-то, и я услышала извинения:

— Прошу прощения. Позвольте представиться — полковник Луи-Мария маркиз де Шабо-Роган, — снял он треуголку с пушистым пером и изобразил ею легкий поклон, просто опустив при этом глаза. Парика под головным убором не наблюдалось. А такое скупое движение точно не являлось демонстрацией уважения. Но Дешам же велел улыбаться?

— Мне очень приятно, маркиз, ваше сиятельство, — я сделала неглубокий реверанс и представилась в свою очередь — как привыкла. Он широко улыбался, внимательно и цепко глядя на меня. Потом предложил не церемониться:

— Здесь, в поле, мы обходимся без титулов и прочих условностей. Вижу — как и вы, мадам… баронесса, ваша милость, — еще раз махнул он шляпой.

Полковник слушал молча. И пристально, изучающе смотрел на меня. Похоже, сейчас шел санкционированный им же допрос. Тут я не понимала — блондин был в равном с ним звании, а по положению? Судя по качеству одежды, общему лоску… Но и в полковнике тоже было что-то такое… явно указывающее на породу: подтянутые движения, гордая осанка. Маркиз ниже графа? Или наоборот?

Господи, помоги не спалиться! Таки нужно о медицине — там я заговорю любого. Было… нервно, я даже условно не представляла — во что выльется возможный прокол и чем, собственно, я сейчас рискую? А что вовсю рискую — уже понятно.

— Однажды я был проездом в вашем замке… лет десять назад. Впечатляющее сооружение, роскошные залы…

— Он никогда не был моим, маркиз — всегда принадлежал мужчинам дю Белли. А десять лет назад я была совсем еще ребенком. — уточнила я, черпая силы в том, что рядом со мной Дешам и прислушиваясь к его шумному дыханию на своей спиной. Только б не случилось той самой ситуации — когда ему придется заявить себя настоящим мужчиной. Я не переживу…

— Но как случилось, что вы сейчас — здесь? — настырно интересовался блондин, — к потребностям вдовы покойного дю Белли родственники должны были отнестись самым внимательным образом.

— Случилось так, что самой вдове не захотелось излишнего внимания. Оно бывает утомительно. А здесь я временно — по пути в свой дом, — нашлась я.

— Который находится…?

— Недалеко отсюда, маркиз. Разрешите не уточнять, я надеюсь жить там когда-нибудь в тихом уединении и даже… забвении, — бли-ин… чувствовала я, как влажнеет подмышками. Интеллектуальный пот, мать его!

— Ваше право, баронесса, мадам… — шагнул он ближе и протянул ко мне руку, вежливо требуя мою для прощального, очевидно, поцелуя.

А я широко улыбнулась, заставив его замереть от неожиданности и таки дала её — не то, чтобы очень хорошо отмытую от крови капрала. Я тогда только слегка ополоснула её, практически теряя уже сознание. На светлом манжете она точно оставалась — и мазками, и брызгами. Он медленно опустил взгляд, оценил картину, но руку все же целовал. И не легко коснувшись губами пальцев — как было принято, а показательно прижавшись к ним и не спеша.

Мыть потом губы будет… и долго — криво усмехнулась я, забывая, что за мной наблюдает еще и полковник. Маркиз оттянул все внимание на себя… как-то так. А еще я воспользовалась случаем…

И втянула в ноздри запах мужского парфюма… не тот. Живи, маркиз! Я еще сама не знала, что именно сделаю, когда найду… Для начала просто выясню — не болен ли? А там — по обстоятельствам.

— Я жду от вас список необходимого, баронесса. Мы обсудим его потом с доктором, — напомнил о себе полковник.

— И я тоже предпочла бы не афишировать титул… в поле, мсье полковник.

— Как вам будет угодно, мадам, — откланялись мужчины и ушли — высокие, нарядные, красивые. Будто из другой жизни… а так и есть. И чуждые просто до изумления… инородные всему, что окружало меня до сих пор даже здесь. Напряжение от разговора схлынуло и, будто очнувшись, я оглянулась вокруг — да все тут казалось откровенно бутафорским! И когда уже я вживусь? Когда уйдет та память?

— Герцоги Роганы знамениты своей неуёмной гордостью, Мари, — тяжело уронил Дешам, угрюмо глядя вслед начальству.

— Герцоги? — удивилась я.

— Маркиз в его случае — титул учтивости, — не мигая, смотрел он теперь на меня: — Он старший сын и в своё время наследует герцогский титул — ветвь Шабо. Сейчас прибыл сменить наместника в Безансоне. Нынешний доставляет массу неприятностей, полковник всегда возвращается в полк на взводе. Очевидно, к нему прислушались. А маркиз человек военный, не просто придворный вельможа. Воевал… участвовал в войне за «польское наследство». Посмотрим…

— Я что — сильно потопталась на его самолюбии? Сделала что-то не так? — тихо уточнила я.

— Все — не так, Мари. Но это лучше, чем путаться в мелочах. У них в голове должно сложиться все вместе — ваш вид, манера держаться, говорить…

Наверное, нужно было дебиловато-радостно улыбаться… Ну так инструктировал бы подробнее!

— Экзальтированная мадам, дама со странностями, докторша… да что с неё взять-то?! Безобиднейшее существо же! Меня даже из замка выперли. У всех свои… странности. Неуёмная гордость, например, — сжалась я в тревоге и вдруг решилась: — Я согласна на откровенный разговор, Жак, но нам обоим потребуются силы и время. Боюсь, сейчас будет не до этого.

— Вы и правда ждете осложнений у капрала?

— Да… на второй-четвертый день. Или даже раньше.

— Я не рискнул бы сказать такое, — доверительно поделился со мной доктор. Тоже суеверен?

— Так это реалии, — расстроено улыбалась я, — чуда ждать неоткуда, да и глупо…

Через два дня ночью у капрала поднялась температура. Но в пределах — максимум 38. Нити шва врезались в кожу, там выявилось небольшое плотное образование — воспалительный инфильтрат. Горячее наощупь и болезненное.

— Побаливает, голубчик? Не бойтесь, я просто прощупаю живот. Даже не там, где резали, а с другой стороны. Расслабьтесь, — продавила я и резко отпустила брюшную стенку в левом подреберье. Пациент дернулся от так называемой рикошетной боли и взглянул на меня с укоризной. Я бодро улыбнулась:

— Ну, все правильно! Так и должно… А как болит — дергает?

— Как кровь в голове бухает… а хорошо же все было, голубонька, — тихо паниковал мужчина.

— Ну что вы? Я же предупреждала — в один из четырех дней будет небольшое ухудшение. Справимся…

— Это опасно? — заинтересованно уточнял Дешам, когда мы остались наедине.

— В наших условиях все опасно, — шептала я отстраненно, — симптом Блюмберга-Щеткина… может сохраняться несколько дней. Хорошо бы подключить антибиотики, Жак. И как там поживает наша плесень? — откровенно тосковала я, — пошли хоть посмотрим на нее, что ли… родимую? А пока будем надеяться, что рассосется — как в том анекдоте… у большинства пациентов так и бывает. Будем облегчать, сбивать немного жар. Поборемся…

Капрал справился — пошел, в конце концов, на поправку, а я совсем света божия не взвидела!

Дешам почему-то больше не настаивал на откровенном разговоре, будто поняв, что придется как-то… сложно на него реагировать. И он отложил расспросы, продолжая тянуть из меня знания — буквально…

Я рисовала медицинские инструменты, которых отчаянно не хватало во время операции: иглодержатели, корнцанги, крючки дополнительно — острые, реечные расширители… Подробно расписывала их применение. Делала зарисовки и чертила схемы самых простых полостных операций, радуясь, что брала уроки рисования в той еще жизни. И пригодилось — по крайней мере, я умела соблюдать масштаб и пропорции. Пояснения писала, подбирая понятные слова, но уже навязывая специальные термины.

И даже не пыталась больше поддерживать легенду о сибирской школе.

А дальше — больше… потому что Дешам захотел больше. И нам приволокли поросенка. Дохлого, к счастью. И уже на нем мы продолжили, побрив брюхо и полосуя брюшину. Нормальная практика — сейчас даже в университетах практически нет свежего человеческого биологического материала, и студенты практикуются на животных.

Мы накладывали внутренние и наружные швы, вязали узлы… Потом вместе подбирали доступные компоненты для антисептического раствора. Выбор был так себе — слабые природные антисептики: иманин, что получают из зверобоя и настойка календулы. Даже марганца еще в употреблении не было.

Выматывались к вечеру вусмерть — оба. Поросенка потом куда-то унесли — варить, наверное. Не пропадать же добру? Мне было все равно.

Уходила спать, даже не посидев у костра, где продолжали регулярно появляться Гаррель и Ожаро. Проведывала больного, и падала спать. А была же мысль — рассказать в нашем маленьком обществе парочку медицинских анекдотов, подпадающих под здешние реалии. Внести немного юмора, а значит и раскованности в общение. И — фиг вам… жить, казалось, не было сил. Но я понимала Дешама — у нас был всего месяц, и он быстро уходил.

Сквозь подступающий сон я еще слышала, как Ланс напевает «ланфрен-ланфра…» и добавляет что-то от себя, подобрав похоже слова в смысл сделанному мной переводу.

О двух полковниках я уже почти и думать забыла, уставая, как ездовая собака и дисциплинированно, вовремя передав через доктора составленную вместе с ним заявку. В неё входила и пара мужских подштанников. Я собиралась обрезать их до колена, остальное уйдет на подмышники. Вспомнилось, что Анжелика в фильме таки носила панталоны и было это даже в более ранние времена. И какого такого… их не было в моём гардеробе — я не понимала. Покойный дю Белли экономил и на этом?

* * *

Маркиз Роган с графом де ла Марльером не спеша удалялись от лазарета. Молчали…

— Как вы мне объясните все это, Алекс? — наконец ровно поинтересовался Роган, — что это сейчас было?

— Я мало понимаю во врачевании. Можно сказать — совсем не разбираюсь. Операция?

— Вы прекрасно меня поняли, — настаивал Роган.

— Женщина-врач. После сложной операции — потеря чувств. Тонкая натура… нервическая и чувствительная аристократка? — осторожно предположил ла Марльер, — не такой и редкий это случай — ограничений по приему женщин в медицинские школы и даже Королевскую Академию нет. И кажется, у какого-то из Бурбонов даже имелся свой личный хирург — дама.

— Не стоит, мой друг, — ощетинился маркиз, — я не люблю чувствовать себя дураком, а сейчас это вдруг случилось! Что касается тонкой натуры — тут я бы поспорил… едва увернулся от её ножа.

— Дашам строго оговорил расстояние — десять шагов, а вы его нарушили, — возразил полковник, — и я совсем мало знаю о баронессе — только со слов доктора, а тот не видит в ней никаких странностей.

— Он простолюдин — что он вообще может видеть? Я знал старика дю Белли. Хотя это сильно сказано — знал. Скорее, просто видал как-то, — медленно протянул Роган, — а куда именно она направляется после вас?

— Понятия не имею. Я и видел её до этого всего пару раз.

— В складках платья у нее — нож.

— Скальпель. Дешам называет этот медицинский прибор скальпелем, — морщил брови мужчина.

— Это все равно, как если бы моя Абель прятала на себе мизерикордию, — сорвал маркиз шляпу с головы и одним хлопком смял её о колено. Отшвырнул…

— Маритт дю Белли — не ваша Абель! Вы сами подошли к ней, она не изъявляла такого желания. И уверен — не имеет злостных намерений. Объяснение здесь самое простое — голодные мужчины вокруг. Много мужчин. Хотя… отношение к ней уже сложилось. За ней постоянно наблюдают, каждый её шаг и каждое слово обсуждается… Я не знаю — чем она взяла и когда успела, но между собой солдаты зовут её «голубкой». Но она-то не знает об этом? Второго дня ко мне подходили нижние чины, по-видимому друзья спасенного ею солдата. Вручили три луидора и просили купить подарок для неё, когда буду следующий раз в Безансоне…

— И что вы ответили? — заинтересовался маркиз.

— Это не составит для меня трудов. Так почему — нет? Или поручу кому-нибудь из офицеров — так будет быстрее. Даме вообще легко угодить, особенно когда у нее нет ничего, кроме пары небольших баулов с одеждой. Вы должны были оценить её гардероб. Остальное — ненамного лучше.

— Я пошлю узнать в Анжу… Не даёт мне покоя ваша баронесса.

— Она — не моя!

— Я не в пикантном смысле, Алекс. И еще одно, — продолжил маркиз, — я хотел бы видеть нашу баронессу на балу в честь моего вступления в должность. Любопытно посмотреть на неё в другой обстановке. Я планирую… через месяц, не раньше.

— Но она не собиралась задерживаться! И мы не подписывали контракт — она свободна от любых обязательств и в своём передвижении тоже, — напрягся полковник.

— Так заинтересуйте её, черт подери! Поставьте для нее хотя бы отдельную палатку.

— За ней так присматривает Дешам… это опасно.

— Ставьте караульного, вменив ему в обязанность помощь мадам в течении дня.

— Зачем это вам, Луи? — все так же напряженно выяснял полковник, — оно не стоит того. Да и, в целом, она неплохой человек. Во всяком случае, похоже на то.

— Она интересна мне именно, как человек, — удивился маркиз, — женщин у меня достаточно. Даже сейчас… в обозе едут Абель и Вева. А в ней чувствуется какое-то несоответствие, загадка, тайна, если хотите. Без сомнения — она аристократка. Об этом говорит манера держаться, но она… слишком, наверное, независимая. И в ней нет женственности! Вернее, она будто не придаёт значения тому, что может очаровать мужчину… и, соответственно, нам с вами не придаёт, де ла Марльер. По ощущениям, она что-то среднее между монашкой и пастушкой… Но в происхождении я не сомневаюсь хотя бы потому, что дю Белли всегда стремились заполучить невест с хорошей кровью — по причине невысокой значимости собственного титула.

— Я тоже не сомневаюсь в происхождении баронессы, — согласился полковник.

— Возможно все это яйца выеденного не стоит… но мне нужно знать. А вам?

— Совершенно не интересуюсь и боюсь, что в баулах баронессы не окажется достойного для бала наряда, — отвернувшись, ворчал полковник.

— Я могу оплатить эти расходы, — развел руками маркиз, — не такие большие деньги… маленький подарок женщине, которая даже не за плату, а, как оказалось — безвозмездно спасает жизни моих солдат.

— Это мои солдаты и прошу вас не забывать об этом! Подчинение полка вам, как наместнику, не даёт права владеть им и даже говорить подобные вещи, — резко остановился полковник перед улыбающимся маркизом. И с облегчением улыбнулся ему в ответ: — Браво, Луи! Хорошо, ваша взяла — я возьму экипировку баронессы на себя.

И добавил с досадой:

— Одни сложности с ней! В том числе — она не сможет сама одеться.

— Отправите к ней свою Клодин. Или кто там сейчас?

— Отправлю, — сквозь зубы пообещал полковник, — но только если капрал выживет. В противном случае немедленно выделю для нее сопровождение — до того самого таинственного дома. И забудем о ней.

— Не стоит, Алекс… не стоит… — улыбался своим мыслям Луи-Мария маркиз де Шабо-Роган, — во всяком случае, пока я не получу вестей из Анжу.

Глава 15

Наша жизнь состоит из привычек и привязанностей — думалось лениво… Проснувшись ранним утром, я слушала глухое мужское бормотание в лазарете. Слов было не разобрать — говорили тихо, очевидно опасаясь меня разбудить. Понимать это было приятно. Вставать не хотелось, но надо… и чтобы отвлечься в том числе.

К тридцати шести годам привычки уже становятся нашим «всё», образовав устойчивые нервные связи где-то там — в голове. Становятся образом жизни, настоящей потребностью. Раб привычки… я хотела кофе.

Снилось что-то такое… Сон вспоминался даже не картинками, а настроением: прохладное утро, птичий щебет за окном, шум машин из-за дома напротив — с бульвара… И запах кофе. Многие годы — один и тот же сорт зёрен… личный вкусовой тренд.

Желудок тянуло, во рту собралась неприятная вязкая слюна, а в носу стоял запах кофе… кофе. Кофе! Сейчас я страдала не по той жизни, а именно по нему — как наркоман. Тянуло, хотелось и даже снилось. Вот же торкнуло…

Чтобы встать, потребовалось волевое усилие. Внутренне собравшись, я решительно подхватилась с постели… и вдруг повело! А еще замутило — и сильно. Сидела потом на земляном полу и часто дышала носом, прикрыв глаза… ртом не могла, чувствовала — вывернет. Нужно говорить с Дешамом — дальше работать в таком режиме я просто не смогу. Резко вскакивать вообще вредно, но сейчас дело не только в этом — тут уже… комплексно.

Я жила здесь почти четыре недели. Ланс быстро шел на поправку, ему уже разрешалось понемножку нагружать ногу. Капрал тоже потихоньку передвигался по лазарету и даже выходил наружу. Еще одну койку занимал солдат с рубленной раной бедра. Артерия не пострадала — Бог миловал и Дешам промывал и шил его сам, а я настырно и скрупулезно отслеживала стерильность операции.

По мелочи за помощью обращались многие, я уже и не помнила всех: с болью в ушах и кашлем (сказывалось купание в прохладной реке, текущей с гор), головными болями — Дешам пускал кровь, когда и я признавала, что давление высоковато. Еще обращались с зубной болью… Я заглядывала в один такой рот — удаление нерва и пломба спасли бы ситуацию, но доктор болезненные зубы повально удалял, и тут я отлично его понимала.

Что касается инструментария, то у нас появилась жесткая щетка для мытья рук и местными силами получилось расклепать кончики пинцета, соорудив примитивный иглодержатель.

— Мадам баронесса… — тихо раздалось из-за парусинового полотнища. Ланс…

Это «баронесса» вдруг всплыло после визита маркиза. И будто бы не шлялся тогда никто рядом… точно не подслушивали, просто не посмели бы. Но полковники могли обсуждать меня потом, а кто-то услышал… не хотелось фантазий на эту тему, но другого объяснения я не видела. А солдатам приятно, наверное, знать, что на страже их здоровья стоит дама из благородных. Или еще что? Не хотелось и этого — сложно копаться в психологии разных социальных классов или примитивно — в мужской. Неблагодарное дело…

— Достаточно и «мадам», Ланс, — отозвалась я с пола, — что ты хотел, голубчик? — въелось уже такое обращение к больным. Доброжелательное и немного покровительственное — всплыло однажды, да и прижилось… как-то так — незаметно.

— Вас просят выйти, — буквально звенел его голос от радостного возбуждения. И я тоже улыбнулась… настроение тихонько ползло вверх.

— Дешам просит? Скажи — сейчас, скоро… — осторожно поднялась я на ноги. Прислушалась к удаляющимся шагам и, присев, зажурчала в горшок, стараясь, чтобы потише, потом одевалась… Судя по голосу парня, там точно не алярм…

Возле лазарета стояла телега, полная каких-то тючков, а возле нее — хмурый, как туча, доктор.

— Мари… нужно разобрать груз, разделить его на «ваш» и «наш с вами».

— Мой? Лично мой, хотите вы сказать? Любопытно…

Это «любопытно» затянулось почти до обеда. Я улыбалась… почти постоянно улыбалась — для меня ставили палатку. Ходила вокруг, смотрела… У меня будет свое собственное помещение! Пускай и ненадолго, и без надежного засова, зато при часовом. И не то, чтобы я сильно надеялась на них после того случая… Волевым усилием то, что тогда случилось, было затолкано мною в самый дальний угол памяти. Постоянно думать об этом и переживать — просто не выжить! Да и угроза постепенно уходила — никаких сопутствующих «венеркиным» болезням проявлений не наблюдалось.

Утренняя тошнота и головокружение вспомнились и увязались с мыслями о сифилисе как-то вдруг… Я как раз роскошно расселась на кровати, подпрыгнув перед этим пару раз на мягкой тонкой перинке, уложенной поверх сенного матраса. Мечтательно взглянула на высокий потолок палатки… тут оно и мелькнуло.

— Доктор Дешам, мсье! — официально обратилась я, подчеркивая важность момента: — Нам нужно поговорить. Срочно.

— Я отказываюсь это делать, Мари, — процедил он сквозь зубы, — если вы имеете в виду «тот самый» разговор.

— А вы… знаете? — замерла я, чувствуя, как сердце уходит в пятки. И кто еще вот так — знает?

— Я ничего не хочу знать! — отрезал он, — кроме того, что касается моего ремесла.

— А моей жизни? — совсем упал мой голос.

— А что с вашей жизнью? — удивился он.

— Я больна… возможно. Вы должны выслушать меня — как врач.

— За мной, мадам, — отшвырнув какую-то веревку, он широким шагом направился к проходу между редутами. Сцепив зубы, я послушно волоклась следом, — такой Дешам пугал, страшно было потерять его поддержку. Если что, придется уезжать — сразу же.

Он увел меня довольно далеко по берегу реки — по зеленой траве, мимо кудрявых кустиков и солнечных зайчиков на воде. Туда, где точно никто не мог нас услышать. Я не смотрела по сторонам — первый раз в жизни, наверное, было не до красот — совсем. Наконец мы остановились. Нервно расправив складочки на платье, я нащупала скальпель в плотных кожаных ножнах, подаренных кем-то из друзей Ланса и сжала его в руке — стало чуть спокойнее. Но горели щеки и поднималось давление. Решившись, наконец, набрала в грудь побольше воздуха и открыла рот…

— Скажите мне одно, Мари, — перебил доктор, сумрачно глядя на меня: — Вы знаете когда я умру? Можете точно назвать сроки?

И я выдохнула.

Ну не было тут подходящих слов! Скуднейший просто словарный запас — не передает и малой части…! Даже доли! Возмещают как-то интонациями и всё равно…

— Лет сорок еще проживете, как минимум, — возмущенно пророчила я, — что на вас нашло сегодня, мэтр? Вы же прогрессивный, грамотный человек… умный! Вы кем меня считаете? И давно?

— Других объяснений у меня просто нет, Мари. Они… по слухам, являются тем, кому уже пора…

— И вам не стыдно сейчас — совсем? — выдавила из себя я.

— Занятие оккультизмом и черной магией среди знати еще не так давно было обычным делом… — медленно произнес Дешам и вдруг просто взорвался, брызгая слюной: — Да это хоть что-то объясняло бы! И охота на ведьм… официально запрещена и порицается — да! Но она никогда не прекращалась, Мари! А Париж…?! Да он полон призраков! Я сам — лично, видел «красного» человека вблизи анатомического театра Королевской Академии! И не смейте сомневаться — я был трезв и ясно видел, как он ушел в стену. Пропасть между теологией и наукой неуклонно расширяется, и никто уже не верит наличию крохотных человечков, якобы обнаруженных с помощью микроскопа в человеческой сперме. И маленьких осликов — соответственно… Но что-то определенно — ЕСТЬ. И тут — Вы! Со своими странными умениями, Мари! Странными речами и всем своим… поведением. Что прикажете мне думать? — психовал он, — я иссушил себе мозг мыслями — откуда это в вас?! Не нужно о Сибири! Откуда, Мари?! Я готов узнать. Даже ценой жизни.

— Из Сибири, Жак, — устало подтвердила я, — русская школа — я могу поклясться в этом своей жизнью или жизнью нашего короля. Как его зовут, кстати и какой сейчас год?

— Diable, Мари! — выругался Дешам и вскочил, заметавшись по обрывистому берегу, — о чем тогда вы хотели говорить со мной?

— О сифилисе, — мрачно уточнила я.

— Какого опять дьявола?! — взвился снова он.

— Сядьте… будем говорить. Успокойтесь, мэтр, а то вас удар хватит — как моего мужа.

— И почему я не удивлен? — развел руками доктор.

— Садитесь же наконец, — опустилась я сама на бугорок и похлопала по траве рядом с собой, — и я расскажу…

И рассказала…

Психованный и глупо верящий в ведьм и призраков Дешам стал… еще ближе, что ли? Да что там! Я всегда относилась к нему с необъяснимым доверием. В попаданстве собиралась признаться. Но с этим теперь погожу.

Он молчал. Долго. На меня не смотрел. Думал. Потом тяжело поднялся и отряхнул штаны от травы.

— Я узнаю — кто это был.

— Нет, это уже другой вопрос, — не согласилась я, — мне важно одно — подхватила я заразу или нет?

— Вы хотите, чтобы я осмотрел вас? — свел он брови в кучку.

— Я осматриваю себя сама — периодически и при помощи зеркала. Там — чисто, — спокойно докладывала я, — но что-то со мной происходит, Жак. Изменения есть, но я затрудняюсь — ощущения ускользающие, симптомы смазаны. Но сегодня утром я едва не рухнула в обморок, в глазах темнело и были позывы на рвоту. Я бредила кофе… Беременность сразу исключим — Маритт… несчастная я — бездетна. За это и была изгнана мужем из тех самых прекрасных залов в каменный мешок в лесу — без денег и даже панталон. Во мне есть странности, мэтр — признаю. И ничего удивительного — я умирала. Топилась, но чудом выжила.

— Вы что-то там видели, узнали? — осторожно интересовался мужчина.

— А что там…? Память просто отшибло… частично. Так какой сейчас год?

— Одна тысяча семьсот пятьдесят третий от Рождества Христова.

Я кивнула: — А король тогда у нас…?

— Людовик Пятнадцатый… Возлюбленный.

— Кем? — не поняла я, потом сообразила: — А-а… это прозвище. Хорошее время. Спасибо, Дешам. А Россия, что там у них?

— Россией правит женщина, — напряженно смотрел он на меня, — а еще они избрали путь не истинной религии.

— Исчерпывающе, — пробормотала я, — а вы что — настолько религиозны?

— Это только между нами, Мари, — чуть расслабился и даже усмехнулся мужчина: — После «красного» человека я сторонник научного взгляда на мир. Хотя понимаю, что должно бы наоборот…

— Мы уклонились от темы, — напомнила я, — а нельзя ли часом расспросить часового, которого оставил тогда у домика Гаррель? Только не нужно резких движений, пожалуйста! Ваше заступничество, а не дай Бог и дуэль, будут означать огласку, а мне она не нужна. Не важно даже имя, а просто хочу знать — не болен ли он?

— Опять вы странно говорите! — прикрыл он глаза, — все офицеры полка здоровы. У большей половины в городе или ближайших поселениях чистые содержанки. Или семьи. И я не представляю себе аристократа в образе насильника… а если все же — нижний чин?

— Не думаю. Гарреля уважают, но часовой ослушался его — похоже, подчинился приказу высшего чина. А еще я помню дорогие духи… И к вопросу о «не представляю» — мой муж тоже был аристократом. Опросите, пожалуйста, часового. Буду очень вам благодарна.

— Непременно… Ваш муж был недостойным человеком, но еще и стариком, Мари. То, что мужчина способен быть с женщиной, еще не означает, что его семя жизнеспособно.

— Он подкладывал свою жену и под других, Жак… про одного знаю доподлинно. Простите за такие подробности. Но вы заставили меня задуматься… спасибо, — поднялась я, тяжело опираясь на руку доктора.

— Но если все же — так…? Что именно вы собираетесь предпринять в этом случае? — ровно интересовался Дешам.

— Я подумаю, — пообещала я, — не будем спешить с диагнозом.

— Мне кажется иногда, что вы намного страшнее «красного» человека, Мари. От вас порой мороз по коже, — так же ровно отметил он, — прячьте себя старательнее. И побольше женской глупости. Соответствуйте, в конце концов, своему возрасту, — расстроено качал он головой, — иначе…

По возвращению в лагерь меня снова потянуло в палатку — временный, но уже только мой дом. Неистребимо это в нас, наверное — обустроить, украсить, обуютить…

Там произошли изменения — на перинке лежала еще одна такая же и я поняла, что это просто пуховые одеяла, но теплые, зимние, что ли? Новая подушка. Простое постельное бельё стопочкой — без вышивок и кружев, но добротное, из беленого льна. Мои баулы бросили возле небольшого сундука, обтянутого темной кожей.

А сундук стоял на ковре — земляной пол был застелен чуть потертым и слегка линялым уже ковром в бордовом и полу-алом тонах, как здесь принято говорить.

На ровной поверхности сундука стоял набор — винтажное… нет — просто очень красивое зеркало в фигурной рамочке, похоже — бронзового литья. Небольшое, но я видела в нем своё лицо полностью и даже прическу. А рядом — по обе стороны от него — два подсвечника в одну свечу.

Я села на кровать. Хотелось плакать…

И красивой быть, и нравиться… И чтобы мною любовались даже если и нечем там любоваться, по большому счету. И улыбались зачаровано, с трудом отводя взгляд… Переживали, что откажу, нервно пряча руки в карманах и независимо при этом улыбаясь… Чтобы прелестью назвали и радостью… — рекой хлынули из меня слезы и сопли тоже…

Ерунда все! Но как же… хочется.

Переплакав, я взяла зеркало в руки и внимательно вгляделась в него — худое бледное лицо, вокруг глаз — синяки… Чуть бы еще поправиться — и Маритт будет совсем похожа на меня — ту, но только молодую. Почти одно лицо, но волосы у неё роскошнее. Прелесть, что за волосы… медленно стянула я с волос косынку. Вороное богатство рассыпалось по плечам блестящим водопадом. Сильно! Экология, скорее всего… А вот губы бледные.

Здесь даже мужчины иногда пользовались косметикой — Астор дю Белли точно подкрашивал свои бледные старческие губы. Дамы еще красили ресницы, белили лицо… Вопрос — из чего сделана эта косметика, что там в составе? Я рискнула бы использовать только рисовую пудру, а в помаде — кармин, как краситель. Хоть и добывают его из жуков. И еще растительное масло, белок, простокваша, мед… Остальное, сложно выдуманное — яд ядский. Те же ртуть, свинец, уксус, алебастр…

Расчесав локоны, я крутнулась перед зеркалом — красиво, гадство! И, вздохнув, снова связала их в низкий хвост. Еще раз осмотрелась вокруг… не дурью маяться нужно было, а выяснить кому я всем этим обязана.

На этот вопрос ответил Дешам, обеспокоено заглядывая в мои покрасневшие глаза:

— Почему было не спросить раньше? Бояться тут нечего — палатку не могли поставить без разрешения командира, а остальное… я не знаю, Мари. Оттуда же? Ожаро ездил в ближайший город, и я попросил его купить для вас постель. Не благодарите — это недорого. Зачем? У вас шея исколота сеном… думаю — все тело тоже. Зеркало? Спросите Ланса. Но выбирал его Ожаро. Вам понравилось?

— Поблагодарю, — с улыбкой развернулась я в сторону лазарета, — и крошку Ланса и Ожаро.

— Приходил вестовой — завтра нас с вами вызывает… приглашает к себе командир, — остановил меня доктор, — вы, кажется, мечтали о кофе? Можно будет спросить, он тоже любитель. Мари… я не представляю — о чем речь пойдет… но вы помните, о чем я просил? Вы уже и так привлекли излишнее внимание.

— Обещаю вести себя правильно. И, Жак… — тюкнуло вдруг мне в голову, — а скажите — у Ожаро тоже чистая наложница? Это я к тому, что… — отвернулась я, не представляя себе, что сказать дальше.

— Безусловно, Мари, — спокойно смотрел на меня Дешам, — Ожаро чист. Так же, как и вы, я думаю.

— А у вас? — неловко бормотала я.

— У меня семья в Корматэне — жена и трое детей. Полковник снял там для них домик. В полку нужен был врач. Далековато… но я бываю.

— Хотелось бы увидеть вашу семью, — загорелась и одновременно затосковала я. Семья… семья, это круто.

— Кто знает…? — загадочно ответило на мой вопрос начальство.

И какого я вдруг…? — думалось, пока раскладывала в лазарете отрезы кисеи, пучки корпии, бутыльки с маслом, а потом прятала у себя в сундуке вожделенные, уже обрезанные и подшитые подштанники. В углу пристраивала плотно прикрытый крышкой большой котелок с комками голубой плесени внутри…

Образ заботливого су-лейтенанта, яркой вспышкой пронесшийся в мозгу после слов Дешама о подарках, вдруг резко побледнел и померк. Куда-то не туда меня потянуло и не того захотелось. Да и не смотрел он на меня никогда… так. Действовал грамотно и целеустремленно, но без души. И вообще пора уже понимать — никто мне ничего не должен. Никто здесь не живет мечтами сделать Маню счастливой.

Ну что? — даже посмеивалась я — не Ожаро, значит? Если мысль была, но отвернуло от неё из-за какой-то мелочи… Значит просто не моё. Значит будем искать своё пальто. С перламутровыми пуговицами, блин…

Сегодня я многое поняла. И то, что мужчины здесь продукт своего времени — тоже. Даже безусловно лучший из них — Дешам. Все они тоже состоят из своих привычек, у них свой, устоявшийся и привычный уже образ жизни и мыслей. А если он сложился давно и им в нем комфортно и безопасно… Может быть так, что он единственно верный.

Значит, сказки точно ждать не стоит… Тем более, всеми силами прячась от нее. Нужно привести себя в порядок и искать свой угол — настоящий, а не парусиновый.

И наконец посмотреть правде в глаза — мужчины здесь никогда не смогут отвечать моим запросам. Просто потому, что мне есть с кем сравнивать. Но это тоже… — гнать из себя и нещадно! Культивировать в себе то, из-за чего уже умерла один раз, точно не стоит. Тосковать я больше не стану — до смерти, во всяком случае. Нужно выживать и делать это решительнее, а не плывя по течению.

Слова Дешама о ребенке больше испугали, чем всколыхнули надежды или как там…? Бли-ин! Я поймала себя на том, что уже и думаю, как они — с переподвывертом.

Маритт была истощена и долго болела. О регулярном цикле речи не шло, все только-только начало приходить в норму… Грудь увеличилась — да, но я вся чуть поправилась и округлилась — просто ожила, вернулась к жизни. Думать о ребенке сейчас не хотелось — слишком это серьезно и ответственность огромная. Тут нужно мыслить рационально и по делу — по факту. Но если — да…?

Перинка была мягкой, подушка и все белье пахло цветочной отдушкой… За тонкой стеной звучали грубые мужские голоса, какие-то еще звуки — я привыкла уже и воспринимала их единым целым. Так же не зацикливалась когда-то на шуме города — привычном и знакомом. Ладно… будет день — будет пища.

Глава 16

Безансон уютно расположился в крутой излучине реки Ду. Тесно зажатая между горных хребтов Альп и Юры, река делала поворот, образуя почти закрытую петлю. Именно в ней еще во времена Римской империи и образовался город, который когда-то назовут самым зеленым городом Франции.

Еще Людовик XIV приказал возвести на возвышенности над городом грандиозную крепость. Строительство продолжалось почти тридцать лет и к 1753 году, кроме цитадели Вобана, были построены еще и многочисленные казармы, где располагались войска Франции, призванные защитить от посягательств недавнее приобретение королевства — слившиеся в провинцию Франш-Конте графство и герцогство Бургундские.

Наместник короля представлял в Безансоне его персону и должен был всеми силами склонять население к лояльности Франции, способствуя процветанию края. Целая череда наместников… И вот один из них не то, что не делал того, что должен… Вельможа, назначенный по протекции людей, имеющих влияние на короля, казалось, целенаправленно разваливал то, что строилось до него долгие годы…

Граф Алексис Магальон де ла Марльер стоял и мрачно смотрел на смертную агонию своего солдата… Одного из тех, с кем он заключил контракт на службу. Одного из тех, кто ему верил, а он — верил им.

— Кончается… — расстроено констатировал лекарь, — ничего нельзя было поделать. Ранение в живот всегда смертельно — кишки своим содержимым…

— Я и раньше видел такие ранения, — тихо перебил его полковник, — он чувствует сейчас боль?

— Нет, со вчерашнего дня он вне сознания — природа милосердна… Все. Отмучился, — прикрыл доктор веками закатившиеся и неподвижно застывшие глаза молодого парня.

— Как остальные? — отвернулся полковник от покойника и пристально посмотрел в глаза врачу.

— Двое выживут, я почти уверен. Еще один… боюсь, что в пути на тот свет — доставая осколок, я только усугубил бы его мучения… рядом сердце.

— Вам нужна помощь? Может Дешам как-то мог бы…?

— Дешам тоже не Бог, — возразил лекарь.

— Дайте мне знать, как пойдут дела дальше, — окинул полковник нечитаемым взглядом казарменный лазарет и вышел наружу.

Прошел еще немного по каменной брусчатке и наконец остановился, жадно вдыхая запах лета. Воздух лазарета — тяжелый, въевшийся в память еще со времен его ранения под Маастрихтом, постепенно уходил из ноздрей. Граф перекрестился и прочел короткую молитву по покойнику.

Понимание неизбежности подобных потерь в будущем и то, что бессилен что-то изменить в такой ситуации, выворачивало душу… Наместник превратил изящный Гранвель в обитель разврата и пьянства. И ничего удивительного в этом, если прибыл он от королевского двора, где правили похоть и Жанна-Антуанетта Пуассон. А сам король больше всего интересовался делами «ниже пояса».

Деньги, выделенные министерством финансов на летний ремонт печей в казармах, ушли на увеселения кучки вельмож, прибывших из Парижа вместе с наместником. Программа помощи университету «Двух Бургундий» не выполнялась… Столетняя ратуша второй месяц стояла, затянутая «лесами» — деньги, выделенные на её украшение, куда-то подевались… Хотя «куда» — вопрос, наверное, риторический.

Все докладные, которые он отправлял в Париж, очевидно, не доходили по назначению, а изымались. Зато о каждой из них узнавал наместник. Сегодня между ними состоялся очередной разговор, в конце которого полковник, расстроенный известием о потерях среди драгун, уже не считал нужным скрывать своё отношение к происходящему.

— Вы не уполномочены меня контролировать, — нагло заявлял хлыщ с ярко накрашенными губами, — а вот защищать — ваша прямая обязанность и с ней вы не справляетесь.

— Прикрывая вас собой, пострадали четверо моих людей, — мрачно отвечал полковник, — но я подозреваю, что очень скоро в вас перестанут швырять гренады и просто тихо прирежут в спальне. Или отравят… так будет даже лучше — мучительнее.

— Не вашими ли усилиями? — цедил наместник, расхаживая по дворцовому кабинету и громко цокая высокими каблуками.

— Я вызвал бы вас на дуэль, — возразили ему, — но знаю, что вы выставите вместо себя Бушера. Так что в этом просто нет смысла.

— Мои покровители выше ваших, ла Марльер, смиритесь уже! И я здесь ненадолго, эта глушь становится скучной.

— В таком случае — дай мне, Господь, терпения, — развернулся полковник на выход.

Понимая, что удерживать его бесполезно и просить разрешения откланяться у него никто не собирался, наместник крикнул вдогонку:

— Наконец-то вы приняли правильное решение — терпите же, граф!

Копыта коней высекали искры из мостовой, мимо проносились голубоватые кирпичные стены зданий на Гранд-Рю. Центральная площадь, злополучная ратуша, стены цитадели… и наконец отряд спешился у входа в лазарет… После него решение вызрело и устоялось — в Париж нужно ехать самому. Но сделать это следовало тайно от наместника — из полка. Если не останавливаться на ночлег и буквально — не есть и не спать, то он должен успеть обернуться так быстро, что никто и не узнает об отлучке. И не сможет вменить ему прямое неисполнение своих обязанностей. Глупо… но наместнику могло хватить даже такой малости, чтобы требовать рокировки войск.

Значит — срочно…

Теперь город проносился мимо в обратном порядке… Полковник даже не заметил, когда его отряд проскочил дом, где он снимал угол для Клодин. Вынеслись на мост через Ду… проскакали по узкому предгорью — справа угрюмо нависала над рекой цитадель. Углубились в леса и еще долго скакали в относительной прохладе, а к вечеру уже подъезжали к лагерю.

Всю дорогу полковник скрипел зубами, проклиная расстояния. Потому что войска изначально были расположены неправильно — главный враг находился в столице Франш-Конте. И если сейчас меры по его устранению не будут приняты, то Франции вскорости придется иметь дело с очередным бароном д’Арнаном, возглавляющим партизанское движение или целым сонмом сумасшедших монахов, стенающих за свободную Бургундию.

Бросив поводья кому-то на руки, он быстро прошел в свою палатку — мимо личного адъютанта, дежурного офицера и еще одного их приятеля. Мужчины вначале замерли, а потом дружно подскочили с кресел при виде грозно настроенного начальства.

— В чем здесь дело, ла Фресне?! — рыкнул полковник, резко останавливаясь и оборачиваясь.

— Прошу прощения… — растерянно бормотал адъютант, — но Гаррель привез шлюху. Мы просто… тянули соломинки.

— С каких это пор шлюхи — обязанность старшего сержанта гренадер? И с каких пор вы лишаете «простых радостей» нижние чины, барон? — вскипел полковник.

— Раньше не было повода… лишать, мсье полковник! Но здесь что-то особенное… стало любопытно. Судя по рассказам — нечто необыкновенное.

— Рассказам — чьим?! — рыкнуло начальство.

— Весь лагерь видел её прибытие. Выглядит улыбчиво и прелестно, а еще и… не носит корсета. Гаррель дружен с доктором, и мы предположили, что и в этом она вполне безопасна. А судя по тому, что у Домика до утра выставлен часовой… она — презент офицерскому обществу. Осталось выяснить — от кого? — бодро уже рапортовал офицер, понимая, что серьезного нагоняя, похоже, не случится.

— И кто из вас троих вытянул… соломину? — резко поинтересовался полковник.

— Де Витроль, — доложил адъютант, а совсем молодой офицер в форме вольтижеров нерешительно поднял в руке соломинку, напряженно считывая выражение лица начальства.

Граф шагнул к нему и вырвал соломинку из его пальцев. Несколько мгновений смотрел на неё, а потом резко развернулся и вышел из командирской палатки.

— Значит… — в очередь, господа, — деланно печально вздохнул ла Фресне, доставая из-за кресла бутыль.

— Я не стал бы продолжать, — оправил на себе форму де Витроль, — он явно не в духе, иначе… иначе не стал бы этого делать — не в привычках графа. И он очень сильно не в духе, я бы даже сказал — в бешенстве. Уберите пойло, Арналь, и радуйтесь, что это его настроение достанется ей, — кивнул он куда-то туда.

— Да, не стоило собираться здесь — опрометчиво. Даже если не ожидали сегодня…

— Он всегда остаётся хотя бы на одну ночь в Безансоне — кто же знал? — задумчиво протянул адъютант, — там случилось что-то серьезное?

— Да всё, как всегда, что там могло хорошего…? Но сейчас… да — он в ярости. Расходимся, господа и — ни слова никому. За слухи нас точно не похвалят. О событиях в Безансоне узнаем завтра. Доброй ночи, Арналь… и удачи.

— Выставить Гаррелю выпивку… — пробормотал адъютант, кивая и соглашаясь с товарищем.

А полковник быстрым широким шагом уже подходил к домику — все в той же парадной форме, в которой был на приёме у наместника, в таких же запыленных сапогах и при оружии. И сейчас казалось, что вот оно — то, что необходимо ему, как воздух! Потому что хотелось убивать или… хотя бы шлюху, раз уж Клодин сегодня не случилось.

— Свободен пока, — буркнул он часовому и распахнул дверь в Домик. Напряженно вгляделся в темноту и нечаянно прислушался, тяжело втягивая носом воздух. Но внутри было слишком темно и тихо, а все посторонние запахи забивал аромат его духов, насквозь пропитавший мундир. А вот девка, похоже, спала. Так даже лучше — решил он и отложил в сторону палаш и кавалерийский пистолет. Глаза слегка приспособились к темноте и полковник уже различал кровать. Даже видно было, что на ней кто-то лежит. Прошел и, остановившись рядом, раздраженно дернул застёжку штанов, выпуская на волю напряженного уже «семейного миротворца». Вспомнил молодую жену, тупо повторившую эту, подслушанную где-то модную глупость, и раздражения прибавилось.

Даже дыхания девки слышно не было… затаилась? Ведет какую-то свою, завлекающую игру? Происходящее было ново для мужчины — он никогда не пользовался шлюхами и это обещало новые ощущения. Нашарив и задрав юбку, он нашел низ живота женщины, поросший волосками и, раздвинув послушные ноги, резко вошел… Дальше все происходило мимо всяких мыслей и рассудка. Да его и хватило-то едва на два десятка движений, а потом тело, а вместе с ним и мозг затопило яростно кипящей лавой удовольствия. Шлюха что-то бормотала и пару раз взволновано вздохнула… Полковник разочарованно отвернулся, поправляя одежду. Возбуждение быстро уходило. Comsi Comsa… ничего особенного, не стоило того…

Покидая домик, он уже сожалел о глупом порыве. Однако же сознавал, что ярость, терзавшая его на протяжении почти полудня и вызывавшая рвущую затылок и виски головную боль, поутихла. Казалось, он весь успокаивался вместе с бешеным биением сердца, которое ожидаемо приходило к норме после соития.

— Ни слова никому! — велел он часовому, прохаживающемуся невдалеке от домика: — И Гарреля ко мне завтра… рано утром. Никого не пускать сюда! — добавил зачем-то, с гадливостью представив, как после него…

— Слушаюсь — ни слова никому и не пускать! Гарреля — к вам поутру!

Дав указания на утро еще и адъютанту, он с отвращением скинул пыльный парадный мундир и исподнее, свернув все вместе. Натянув чистую одежду, выложил комок в адъютантскую.

— Лейтенант… прошу вас отдать мундир в стирку, возможности переодеться в Безансоне у меня не было. Не сочтите за труд.

— Непременно, мсье полковник, я отдам распоряжение, — коротко поклонился адъютант.

Засыпая, граф думал не о наместнике, а о том, что произошло только что. И уже считал, что отвлечься таким образом, наверное, все же стоило. Ощущения в Домике были незнакомыми для него. Ни с Генриеттой-Луизой, ни с Клодин он не позволял себе грубости или небрежного обращения. Но здесь изображать нежность… именно что изображать не было нужды. И необходимая ему разрядка была достигнута безо всяких усилий. А благодаря новизне ощущений, наверное, она все же получилась необыкновенно яркой. Взглянуть на девку завтра стоило и сразу же — отправить вон из лагеря. Она только появилась, а служба уже катилась к чертям, о чем говорило офицерское сборище в командирской палатке. Сквозь наплывающий сон чудилось мягкое женское бормотание — неразборчиво, скудно… будто даже на чужом языке. И вздохи — не тяжелые, чувственные, а сонные… Она что — на самом деле спала?

Утром состоялся разговор с Гаррелем и потихоньку обрисовалась картина неприглядная… В свете случившегося, и если оно станет достоянием гласности… Он сам не знал, что чувствовал сейчас.

— Адъютант!

— Да, мсье полковник?

— Надеюсь, что все офицеры, вчера здесь присутствующие, понимают, что случившееся — досадное… нет — просто непростительное и даже преступное недоразумение. И виноваты в этом вы, поскольку ввели меня в заблуждение. А если бы я поддался ему и случилось… самое страшное?

— Вы не могли… мсье полковник, — тянулся и преданно глядел в глаза начальству лейтенант.

— Я — да! Я — не мог… Но могли вы! Вспомните соломину. И молчите об этом.

— Непременно! Будет выполнено!

А дальше интерес к известной особе с его стороны был закономерен. Пока готовился к поездке в Париж, сходил и издали посмотрел на новоявленного медика. Выглядела дама слишком молодо и несуразно — в темном платье, будто снятом с монашки и в уродливо повязанной на лоб косынке… Но, глядя на то, как плавно и даже грациозно она двигается — большее издалека рассмотреть не удалось, он понимал, что слова Гарреля о том, что мадам — аристократка, имеют под собой основание.

А потом он уехал — ночью, всего с двумя сопровождающими и в гражданском костюме. В Париже встретился с людьми, с которыми и планировал встретиться. Уложился в два дня и выехал обратно в полк, даже не заглянув домой, к молодой жене. Она не смогла бы держать язык за зубами и о конфиденциальности тогда пришлось бы забыть. Насколько он знал, после брачной и еще нескольких ночей беременность не наступила. А заниматься творением наследника он планировал позже — основательно и упорно. Когда выпишет жену на зиму в Безансон.

Прощаясь в Париже с маркизом, взял с того обещание сделать все для того, чтобы дело с наместником решилось как можно быстрее. А тот в предвкушении интересной и выгодной для него самого интриги, вежливо интересовался:

— Как, кстати, поживает прекрасная Генриетта-Луиза?

— Вам лучше знать, я инкогнито в Париже. Но думаю, что совсем неплохо.

— Давно не выходил никуда… И я тоже подумываю о женитьбе. Этим уже занимаются, пора думать о наследниках. А в вашем роду с этим, кажется, связана какая-то история, или даже тайна?

— Это не тайна, скорее — закономерность, — мечтательно улыбался де ла Марльер. Мужчины его рода не знали любви к женщинам, зато без ума любили единственных сыновей, делая для них все возможное и даже невозможное в этом мире.

— И в чем же она заключается, раз секрета здесь нет? — упорно любопытствовал Роган.

— Первым всегда рождается сын — ничего особенного, как может показаться. Но единственный… и всегда только от Богом назначенной женщины — жены. А как иначе, если брак освящен? Но только один — будто проклятье какое! Дочери — сколько угодно…

— Действительно — ничего особенного. Ваш отец благополучно продолжил род вопреки этому «проклятию» — хохотнул Роган, — справитесь и вы, Алекс. Ваша жена очаровательна.

— Спасибо, — буркнул граф, отлично понимая, что ничего особенного в его жене нет — слишком молода и неисправимо глупа.

Два дня в Париже освежили мысли и взгляд на окружающее. Яркие одежды парижан… когда слугу от хозяина можно отличить только по отсутствию шпаги. Книжные развалы, где он прикупил историю древнего Рима, чтобы под настроение зачитать солдатам у костра… Деревянные мостки, проложенные через улочки, по которым, смывая нечистоты, грязным потоком шла вода после дождя… Вонь духов и ставшие уже привычными таблички с названием улиц, новомодные «реверберы», яркость которых, как и обычных фонарей, оставляла желать лучшего … Париж утомлял.

В полк возвращались так же быстро, но с приятным предвкушением. Лагерь на берегу холодного притока Соны и просторные казармы в Безансоне давно уже чувствовались домом родным.

Отоспавшись, на следующий день полковник вызвал к себе доктора и хорошенько расспросил о его помощнице. Смятение, охватившее его после рассказа Гарреля, давно ушло — он понимал, что женщина спала, да так и не проснулась тогда. И немудрено — что такое трое суток без сна, он только что испытал сам. Так что знать, кто был с ней той ночью, она не могла. Часового, которого она могла бы расспросить, он почти сразу же отослал в Безансон. И все равно душу тянуло что-то такое — неудобное и виноватое… И хотелось узнать — а стоит ли вообще эта дама его… пусть даже не душевных мук и терзаний, но того неприятного чувства раскаяния, что он испытывал.

Вблизи, рядом с ней оно только возросло. И он понял, что ходить в лазарет не стоило. Потому что… мягкий голос, тонкая белая кожа, водопад влажных черных кудрей, прозрачные серые глаза и безупречная осанка… А наряду с этим — манера разговаривать коротко и отрывисто, полная незаинтересованность в нем, как в визави, а еще и отсутствие корсета! Его, а еще и перчатки, носили вне дома все благородные дамы, и даже простолюдинки — половина парижанок была красиво в них затянута. Отсутствие корсета той ночью на её теле лишило его последних сомнений в том, что он имеет шлюху.

Эта женщина не отличалась слепящей красотой, хотя и выглядела бы очень приятно, если бы этого захотела. Но было в ней другое… вот этот её образ мыслей — странный и даже непостижимый на первый взгляд. А чтобы проникнуть в её тайны, требовалось время. Он не собирался их узнавать, решив держаться на расстоянии — его неловкость по отношению к баронессе только усилилась, потому что он уже понял — она стоила его раскаяния. Но вернуть все назад было уже нельзя, а значит нужно убрать даму с глаз и успокоиться на её счет. Он дал им с Дешамом месяц.

Потом ею заинтересовался маркиз, прибывший из Парижа. Да и сам он… после их общего разговора и особенно вида её во время операции — увлеченного, строгого, уверенного… и трогательной женской слабости после. Вскоре полковник пригласил их с доктором к себе, чтобы огласить приглашение на бал.

Маритт дю Белли пришла в таком же темном платье, только чуть поновее, но образ её все же претерпел изменения. Это бархоткой прошлось по его самолюбию — сделала прическу для него? Не ту — вычурную и с многочисленными украшениями, которые носили аристократки Парижа и Королевского двора, а ту, которую граф помнил у своей мамы — высоко собранные волосы каскадом ниспадали на плечи, и как-то хитро, ярусами поднимались надо лбом. Корсета под старушечьим платьем по-прежнему не угадывалось.

Но для графа он уже был делом вторым… его развлекала её манера держаться, разговор и поведение — ровное, уверенное и с чувством личного достоинства. Женщина теряет своё достоинство вместе с честью — общее расхожее мнение. Но, похоже — баронесса его не разделяла, потому как не могла не понять тогда, что её почти бесчувственным состоянием грязно воспользовались… А вела себя после этого, как королева в изгнании.

Огласив приглашение и свой разговор с маркизом почти дословно, он угостил по просьбе Дешама их обоих кофе. И непонятно с какого резона получил немыслимое удовольствие, напряженно наблюдая, как баронесса осторожно пригубливает из чашечки, блаженно щурясь и явно получая изысканное наслаждение. Как и он сам, наблюдая эту картину.

А потом он сделал вид, что чертовски занят. Доктор и баронесса ушли, а он стоял и долго смотрел им вслед — пока не скрылись за рядами палаток. Понять, что именно он чувствовал, было сложно. Угрызения совести? Да, несомненно — это было. Но было и что-то еще. Желание как-то восполнить то, что нечаянно сотворил? Ведь явно же она переживала по этому поводу! Пока было нечем… Старый ковер и сундук из его палатки — не в счет.

Наверное, было еще вполне объяснимое желание понять — он совсем не понимал эту женщину. Неясен был смысл и причина её поведения и действий — непохожих ни на что, виденное им до этого. А загадка, как известно, всегда привлекает.

Глава 17

— И что это было, мсье Дешам? — осторожно и нервно интересовалась я, — вы буквально оттоптали мне ноги, и стукнули сапогом прямо по головке таранной кости.

— Ботинком, pardonnez-moi, — озабоченно оправдывался доктор, — я видел, что вы готовы были наговорить глупостей. Нельзя отказываться… Отказавшись от приглашения наместника, вы навсегда закроете для себя вход в местное общество.

— А зачем… — наклонилась я и потерла щиколотку: — Объясните, зачем оно мне сдалось — их общество?

Дешам, отвернувшись, промолчал, а я задумалась, успокаиваясь. Дальше шли молча. Только иногда машинально отвечала на приветствия и улыбалась, узнавая знакомых солдат. И вспоминала наше «кофепитие» под дубом, на которое напросился доктор, рассыпчатое песочное печенье, танцующие на ветру края белой скатерти, удобные кресла… И уважительный, деликатный разговор необыкновенно приятного мужчины. А потом и тему, от которой я вначале зависла, а дальше подключился мэтр…

А доктор сейчас молчал, потому что ему просто нечего ответить — после нашего с ним разговора я безответственно расслабилась, и вела себя, по его мнению… наверное, все страньше и страньше. Скорее всего, это очередная непозволительная дикость с моей стороны — не желать войти в местное общество. А с другой стороны, действительно — на кой оно мне? Что в нем делать? Хотя стоило прикинуть все плюсы и минусы…

Завести знакомства? Как медику и желательно — с дамами. Не молодыми и глупыми, а умудренными жизненным опытом, чтобы советы мои оценили. А для этого нужно обдумать — о чем говорить? О корсетах — безусловно. Но вначале хотелось бы посмотреть — насколько страшилки о них отвечают действительности? Норма для талии в 33 сантиметра как-то не укладывалась в голове.

Ну… обмороки на балах с летальным исходом, как и сломанные при втягивании ребра, пронзающие легкие — это могло быть, но как единичные случаи. Сильное событие, страшное, потому и стало своеобразной байкой на века. А может быть и выдумкой. Но тогда что делать с тем, что на самом деле существовали так называемые «маточные затычки», которые носили вместе с корсетом, чтобы исключить выпадение матки? Здесь романтическими легендами о трудных дорогах к красоте и не пахнет — сплошная проза. Правда, вряд ли такое могло случиться с девицей, но вот с много раз рожавшей матроной — запросто.

В связи со всем этим опять вспомнилась жаба, которую я нашла на огороде в трехлетнем возрасте — самое яркое из первых детских воспоминаний. Жаба была коричневая, настоящая и забавно прыгала — счастье для ребенка. А уж если поймать! Пока жабу у меня отбирали, из неё полезли кишки — отдавать я её не собиралась, и вся сила сопротивления взрослому произволу ушла на то, чтобы её удержать.

Почему-то память и воображение плотно увязали ту зябку и корсет в единое целое. Поэтому, когда Алэйн в свое время пыталась запихнуть меня во что-то подобное, я отказалась — для полного счастья только корсета мне тогда и не хватало… Но и осталась почти без гардероба я по этой же причине — все наряды Маритт, хранящиеся в замке, были сшиты с учетом его ношения.

— Вы должны быть там в черном, Мари, — вырвал меня из размышлений голос Дешама.

— А сколько обычно длится траур? — уловила я его мысль.

— Это неважно, — качнул он головой, — вас представят, как вдову дю Белли. Хотя бы в этом несоответствия не должно быть.

— Да…? — ясно представила я себя туго затянутой в пышное платье с живописно вываливающейся из декольте грудью и все черное при этом.

— Я найду убедительное оправдание тому, что на балу быть не могу, — приняла я окончательное решение, — ногу сломаю, в конце концов, но позора этого не допущу. Если бы вы меня не пинали под столом, я сразу отказалась бы от такой чести. Слишком много сложностей, мэтр. Я… росла в глуши, поэтому не танцую, не пою, не музицирую, куртуазным речам и игре веером не обучена… да и еще много чему.

— У вас своё — более высокое умение. Начните с этого бала строить свою новую жизнь, Мари, — посоветовал он.

— Я обещаю подумать, Жак, — уже без нервов и пафоса ответила я. Действительно… с любой мыслью нужно переспать, рубить сплеча не стоит.

Следующий день принёс в мою жизнь маленькую радость. И это была музыка… а благодаря ей я получила медбрата в помощь себе и доктору. На примитивной свирели, сделанной из рябиновой ветки, играл совсем молоденький солдатик, как оказалось — конюх. Я шла на чарующие звуки музыки, как те крысы из мульта — один в один… Шла на легкий, воздушный, как бы «порхающий» звук, напоминающий пение птиц, и нашла этого мальчика — перебирающего отверстия на палочке тонкими музыкальными пальцами. Ланс был крупным парнем и несоответствие его возраста призывному не так бросалось в глаза. Этот же был совсем юным, почти мальчишка…

— Дешам, как вы смотрите на то, чтобы самому обучить для себя помощника? — зашла я издалека, — при сложных операциях, ввиду отсутствия хороших расширителей и правильно изогнутых зажимов, нужен не один ассистент. А у мальчишки пальцы хирурга… — ожидаемо вспомнились мне сильные и красивые пальцы Шонии, уверенно манипулирующие инструментом в операционной ране. В голубых перчатках… И я привычно уже прогнала эти воспоминания — просто нельзя…

— Вид крови выдержит не всякий, — сомневался доктор.

— Мы придем к этому постепенно. Сейчас мне нужна помощь по изготовлению перевязочных пакетов. Мальчик справится.

— Вам мало Ланса, Мари? Нужен еще один преданно заглядывающий вам в глаза юнец? — окрысился доктор.

— Ланс выздоровел и уже выписан, а мне нужен помощник, док. В таком режиме я не могу работать — устаю, не высыпаюсь — часто темнеет в глазах и кружится голова… да просто не успеваю! И я скоро уйду, так что помощник останется вам — грамотный и подготовленный, — уговаривала я мужчину.

— Я спрошу командира. Как зовут мальчишку?

— Люк Дадье, мэтр, он конюх. И он согласен.

— Еще бы! Думает, что станет только жрать здесь и отсыпаться, — ворчал Дешам.

— Нет, это я, получив помощника, стану, наконец, жрать и отсыпаться. Если вы не против, мэтр…

Мальчишка был невысоким, гибким и сильным. С темными волнистыми волосами и веселыми карими глазами — настоящий француз, легкий и приятный в общении.

Мы с ним готовили мази и экстракты настоек про запас — на зиму, запечатывая потом воском и пряча кувшины в ледяную воду родника, кипятили и сушили корпию и кисею. Кромсали её по размерам и, вымыв руки до скрипа, шили пакеты, укладывая их потом в тот самый сундук, выстеленный вываренной в щелоке простынёй. Стерильность, конечно, была условной. Но, как подложку под повязку раны, я планировала задействовать свежевываренные в ромашковом настое салфетки. Этот страх — боязнь сепсиса, как основной причины смертности после хирургического вмешательства в эти времена, делал из меня параноика. Это было почти помешательство… тем более, что я и раньше знала о небрежном отношении французов к личной гигиене.

Во времена пандемии привычки могли и должны были поменяться, но общая тенденция! Эти их открытые мужские писсуары посреди улиц и площадей… без возможности вымыть потом руки, сильно удивляли, если честно. Кадры, когда молодой человек, справив нужду прямо на виду у прохожих в отведенный для этого резервуар, как ни в чем ни бывало берет за руку девушку или обнимает её за плечи и чешет дальше… вполне может быть, что и в уличное кафе… Они просто сшибали с ног. Это было даже в наше время, а уж здесь… Люк, как и Ланс мыл руки перед едой добровольно-принудительно, капрал — вполне добровольно, радуясь возможности мне угодить, Дешам — уже привычно… я — с остервенением.

Скоро Люк уже знал названия инструментов, умел правильно подавать их и с замиранием сердца ждал первой нашей общей операции — как и я.

А вечерами по моей просьбе играл на свирели. Я учила его новым мелодиям, напевая «Одинокого пастуха» или вальс Доги. Получалось не совсем то, но все равно — мило и трогательно. Наши посиделки давно уже перестали быть делом частным — рядом или поодаль рассаживалась уйма народу. Не думаю, что целью их было только послушать музыку. И я пользовалась случаем и громко рассказывала о том, как важно часто и особенно перед едой мыть руки… о вреде половых сношений со случайными партнерами… о необходимости каждому военному знать элементарные вещи о мерах экстренной помощи при ранениях — том же пережатии перебитой артерии или грамотном наложении жгута. По возможности демонстрировала методы оказания этой помощи. Объясняла важность стерильности при наложении повязок и обработке ран…

В один из вечеров к нам присоединился и командир с парой офицеров, попросив меня не отвлекаться на них и продолжать… в тот вечер мы говорили о технике спасания и реанимационных мерах при утоплении — мало ли? Я знала, что такой случай здесь был и ничего удивительного — холодная вода горной реки запросто могла вызвать судороги.

— Мадам баронесса… — после окончания лекции встал командир с колоды. Выстроенные в большой квадрат вокруг костра и слегка стесанные сверху, они служили нам сидениями.

А дальше я слушала, сцепив челюсти и закипая от возмущения. Дешам?! Ну, а кто еще?

— Мадам, вчера я прибыл из дворца Гранвель и уполномочен официально передать для вас приглашение почтить своим присутствием бал, который состоится немного раньше запланированного — новый наместник Франш-Конте полковник Луи-Мария маркиз де Шабо-Роган благополучно вступил в должность.

— Merci, Monsieur le colonel, — вежливо бормотала я слова благодарности.

— В таком случае, вам необходимо озаботиться нарядом, мадам… Поскольку по причине душевной черствости родственников вашего покойного мужа, вы оказались в стеснённых обстоятельствах… — торжественно вещал граф, — офицерское общество нашего полка сочло уместным сделать небольшой презент…

— А почему же только офицерское? — поднялся Гаррель, — разрешите, господин полковник, поучаствовать и сержантскому составу?

— Почему нет, старший сержант? — миролюбиво согласился полковник, — организуйте тогда добровольный сбор средств среди желающих. Баронесса трудится у нас без заключения контракта… соответственно — без оплаты. И такое незначительное проявление огромной благодарности, я считаю… — и бла, бла, бла..

Я улыбалась до боли в щеках, благодарила и даже пыталась как-то отказаться, но слышала в ответ — ну что вы…! Голубка вы наша… Опять благодарила, краснела и психовала. Потому что только Дешам мог сказать полковнику, что я собираюсь отказаться от приглашения. И даже одним из вариантов уважительных причин я с ним поделилась — перед самым событием объявить, что не имею соответствующего туалета. И вот…

Наверное, Дешам пламенно желал скинуть меня со своих плеч, как непонятный, а значит и опасный груз. Он хорошо ко мне относился, но мог решить — все, что мог, с меня уже вытянул. Ошибался, конечно, но риск иметь непонятно кого рядом с собой счел неоправданным. Других объяснений у меня просто не было.

Я молча ушла спать, мы с ним не разговаривали…

А рано утром из ближайшего города прибыл простенький экипаж — небольшая карета с настоящими рессорами. Она должна была доставить меня к модистке в Безансон… Все катилось независимо от меня — туда и так, как запланировал кто-то другой, но не я. И все изменилось для меня, когда полковник, лично подсаживая меня в карету, выдал:

— После модистки вас завезут к мастеру, который занимается изготовлением точных инструментов. Ваши чертежи, переданные мне Дешамом, сейчас у него. Что-то уже готово… кажется. Посмотрите сами, насколько соответствует…

Пока я осознавала сказанное им, недоверчиво глядя в черные и необыкновенно красивые мужские глаза… карета тронулась. И я откинулась на подушки, потерянно прислушиваясь к глухим ударам копыт по лесной дороге — карету сопровождали двое военных в незнакомой одежде и неожиданно — в колпаках, похожих на шапки запорожцев со шлыком, только не меховые. Драгуны, очевидно. Не гусары точно — тех я знала. Там должны быть ментики и кивера.

По впечатлению от последних слов полковника, сейчас он ассоциировался у меня с мужской красотой в идеальном её исполнении, сумасшедшим ароматом кофе и строгой деликатностью — привлекательный образ, хотя и далёкий от моей реальности, как Полярная звезда. Замечательный мужик… только мечтать о таком.

В дороге я выспалась. Трясло, конечно, но сиденья и подушки были мягкими, ехать было скучно и незаметно я уснула.

— Мадам! — разбудил меня стук в дверку и громкий мужской голос, — мы подъезжаем. Если вы не видели раньше Безансон, то самое время. Я расскажу о нем, если желаете. Шевалье де Боже — к вашим услугам.

Я улыбалась, благодарила и думала о том, что никогда в жизни мужики не уделяли мне столько внимания. И причину понимала — на безрыбье… Но и небольшие заслуги свои осознавала — что-то я таки делала… И понимала, что все это очень временно. И все равно было приятно. Я радовалась, что снова красиво уложила волосы и белоснежные кружевные манжеты, и воротничок подшила. А нижних юбок было целых шесть штук, надетых поверх подштанников и поэтому очередное темное платье не уныло спадало к ботинкам, а пышно расходилось книзу…

— Вот крепость Вобана, мадам, — комментировал шевалье виды, проплывающие за окнами кареты: — Там находятся казармы, куда полк вернется на зимние квартиры… А сейчас мы проезжаем мост через Ду… хотите? Мы остановимся, и вы посмотрите — отсюда видно, как в воде резвятся форели… Они плодятся в горных ручьях, а жить спускаются сюда.

Мы стояли на одном из мостов, соединяющий город с «материком» и действительно наблюдали быстро мелькающие в глубине воды серебристые рыбные косяки.

-. А вон — видите? Это серая цапля… здесь гнездится множество серых цапель, — радушно вещал юноша.

— О! Серые цапли… много, — послушно восхищалась я.

Потом был сам Безансон — место действия романа «Красное и черное». Об этом городе я знала только, что здесь чуть позже родится Виктор Гюго… или же не родится. Я так и не определила для себя — в чем различие между двумя реалиями? Если бы в России правила не женщина… Елизавета, скорее всего, а как иначе? То тогда можно было бы предположить, что развилка где-то там — где Рюриковичи остались у власти, а Романовы её так и не получили. Российская империя всегда имела огромное влияние на окружающую действительность… иногда просто самим своим существованием. И случись в ней настолько серьезные изменения, это точно потянуло бы реальность в сторону. Но была Елизавета…

Было — ночами я выходила на редут и смотрела в бархатно-черное южное небо… узнавала лик Луны с темнеющими на нем «морями», видела Большую и Малую Медведицы, находила в положенном месте Полярную звезду… и хрен его знает?! Хотелось то тоскливо выть на все это, то радоваться хоть чему-то знакомому.

Да… потом был Безансон.

— Смотрите, мадам баронесса — мы подъезжаем к римскому амфитеатру, вернее, его руинам. А это университет… кафедральный собор. Сейчас мы проедем в квартал цитадели через Черные ворота — старинную триумфальную арку, возведенную еще римлянами.

— О! Черные ворота…

— Да! А вот и дом лучшей в Безансоне швеи. Удачи, мадам и… не экономьте — наш вам презент должен быть самым лучшим, — целовал перчатку на моей руке шевалье.

В доме меня встретила девушка из прислуги, судя по чепцу и фартуку. Модистка принимала на втором этаже. Невысокая, плотная женщина лет сорока… Мы выбирали ткани, немного спорили, а потом уже и много… Я рисовала для неё фасоны, опять радуясь, что немного умею это делать.

— Необычно, — задумалась женщина, — вы уверены, что хотите появиться в высоком обществе в таком подобии ночной одежды?

— Такую одежду не шьют из бархата цвета ночи, Эмма. И не накладывают серебряное плетение. И не кроят шлейф…

— Но корсет, мадам! Это будет скандал! — прикрывала она ладонью рот.

— Это будет триумф — ваш, как швеи. Это одежда будущего. Не всем пойдет такой фасон — согласна, но у меня тонкая кость и узкая грудная клетка — платье будет смотреться ослепительно. И сразу скажу — украшений не будет, поэтому пустите серебряное кружево и по вырезу…

— А под лифом?

— Нет… не будем подчеркивать лишний раз отсутствие в наряде талии.

— Тогда позвольте, я подберу к готовому уже наряду несколько шалей — на выбор.

— Если уложимся по деньгам… непременно, буду очень благодарна, Эмма, — представила я, как уютно укутаюсь в обширную шаль, пряча под ней нескромный вырез. На нем настояла швея, да я и сама не хотела настолько сильно отличаться от остальных. И наличие полноценной груди размера так… второго, в этой реальности по-настоящему радовало. Там половая недоразвитость сказалась и на половых признаках — мой бюст с трудом тянул на единичку.

Внизу меня ожидала карета и шевалье.

— Мадам! Мне приказано было вкусно накормить вас и расположить в приличном гостевом доме.

Мы ужинали в харчевне, где я попросила простую яичницу. Сытные похлебки из солдатского котла не оставляли голодной, но привычка в еде, она тоже одна из… Дальше мы пробовали свиные колбаски родом из Морто — копченые и сытные, и необычные сырные пирожки — жареные во фритюре нежные шарики со сливочным вкусом.

Потом мы ехали туда, где меня ждал ночлег, и я рассматривала прохожих — в основном простой люд. Да и странно, если бы по брусчатке крутых улочек расхаживали дамы в кринолинах… Мимо проплывали старинного вида дома и если раньше я слышала об уличной вони Парижа и ожидала найти её в каждом европейском городе, то тут ошиблась. Безансон слегка попахивал… жилым, но нестерпимой вони и грязи не было.

Мастера решено было посетить на следующий день, сегодня мы не успевали.

Засыпая в чистой постели, пахнущей резедой, я думала о том, что впервые после «попадания» я жила и чувствовала себя не просто терпимо или более-менее нормально, а комфортно. Приятно было деликатное внимание молодого шевалье, относительное удобство экипажа, предупредительность швеи, выбор вкусных, хоть и простых блюд…

Все дело в деньгах, которые из непонятно каких… таких вдруг вылились на меня маленьким водопадом. Они во все времена решали если не все, то многое. И мне пора было как-то решать вопрос с их наличием. Сегодняшний день показал, что, примирившись с их отсутствием, я многого себя лишаю.

Судя по палатке и пожертвованию, которое деликатно назвали презентом, мне давали еще какое-то время помимо оговоренного месяца. И даже если Дешам не будет в восторге, стоило подумать о заключении официального контракта. Узнав перед этим размер оплаты, естественно… Нужно учиться обеспечивать себя в этом мире. Похоже — здесь я застряла надолго.

Глава 18

Ночью проснулась, будто толкнули. Не раз уже получала такое ощущение… подтверждение тому, что подсознание действительно функционирует постоянно и без отдыха. Потому что неожиданные выводы и мысли иногда выскакивали непонятно откуда. И сейчас, проснувшись ночью в удобной и чистой постели… ну вот чего бы не спать?! А я, босиком и в одной только шемизе, стояла и смотрела в окно, в которое заглядывала чуть скошенная набок Луна… уже понимая, что беременна.

Сложилось что-то в голове и вот — результат… Всё, что эти дни не воспринималось всерьез, сейчас сформировалось в вывод, от которого моё сознание отбрыкивалось всеми силами. А внутренний компьютер в это время анализировал и сопоставлял.

Не было месячных, пускай и не регулярных, но давно уже. Грудь увеличилась… может это и связано с общим набором веса… но! Наркотическая буквально нужда в кофе — соскучилась? Не до такой же степени! Головокружения, ярко-желтый цвет мочи в горшке, безосновательные в общем-то обиды на Дешама, на которого должна молиться, по большому счету. И либидо, вдруг шевельнувшееся, когда симпатичный шевалье задержал мою руку в своей, целуя её и прощаясь до утра.

Я и проснулась, наверное, потому что низ живота тянуло, а грудь не просто налилась, а еще и ныла. Что снилось — уже не вспомнить, но я хотела… почти забытое уже ощущение. А почему — нет? Маритт совсем молодая женщина и тело требовало. Не только у мужиков есть этот… зов плоти и потребности. Все так… но я уже проснулась и снова не хотела или скорее — не могла поверить. Значит, нужно убедиться. А для этого купить немного соды… только во Франции в эти времена она и была — добываемая из содовых озер. Даже искусственную потом — позже, придумает тоже француз. Я поняла, что сода здесь есть, пробуя то нежнейшее песочное печенье. Не коржик, а высокопробную выпечку, которой угощал нас полковник. Сода есть. И она покажет… даст определиться окончательно.

При беременности моча сдвигается в сторону щелочного… добавить немного соды и, если появятся пузырьки — зачатия не произошло. Нет ярко выраженной реакции — вероятна беременность. Но что-то подсказывало, что ответ будет однозначным — разрозненные симптомы, каждый в отдельности имеющий свое разумное объяснение, в совокупности говорили о том, что я могу стать мамой…

Я — и мамой…

В свете луны здания на противоположной стороне улицы казались призрачными и возникшими будто только сейчас, всплывшими из глубины веков… Я обнимала себя за плечи, потому что будто снежной изморозью осыпало — тело пошло мурашками.

Ребенок менял всё!

Вернувшись в постель, я положила ладони на живот, прикрыла глаза, подышала… и начала, наконец, мыслить разумно, без паники.

Что касалось отцовства, не было других вариантов — только тот ночной насильник. И тогда Дешам прав — дю Белли был слишком стар. А Маритт слишком истощена. Это бывает серьезным препятствием для наступления беременности.

Насильник здоров. Об этом говорило то, что за месяц не проявилось совершенно никаких тревожащих симптомов. И то, что я уже видела всех офицеров полка и выглядели они здоровее некуда. И я научилась доверять Дешаму. Если он сказал — здоровы, значит так оно и есть.

Я странно чувствовала… Это можно и нужно списать на гормоны… но сейчас я почти любила ту ночную мразь — за то, что он не сифилитик! Может и слишком сильно сказано — любила, но точно было что-то такое… необъяснимое. Облегчение, наверное, а еще дрожащая где-то внутри таким… недоверчивым огненным язычком радость, уже согревающая и требующая подтверждения, чтобы вырваться наружу ослепительно полыхающим счастьем!

Если правда… На этом фоне все остальное казалось такой ерундой! Но ею не было — я понимала это. Ребенку нужно имя, ему нужно где-то жить и что-то есть. А если я хочу дать ему еще и возможности… а я хочу! Значит, имя должно быть достойным и нужен брак. А вот это уже проблема.

Отец ребенка не спешил оказывать мне знаки внимания, да и странно бы… Я мысленно прошлась по всем возможным кандидатурам и затруднялась, если честно — каждый из этих мужчин был образцом галантности и учтивости. И духами теми больше не пользовался, сволочь… фиг поймешь! Я ловила себя на мысли, что благодарна и за это тоже — кто его знает, что учудила бы, вдруг уловив даже просто их отголосок? А что я могла? Бежать, куда глаза глядят. Потому что смотреть ему в глаза уже не смогла бы. Странно, но факт. Сейчас у меня голова в песке, а задница торчит наружу… типа пофигизм — наигранный, искусственный. Но конкретный человек на месте туманного воспоминания, это другое. Я накрутила бы себя до предела.

Офицеры полка вели себя достойно, я всегда чувствовала себя комфортно в их присутствии. Что там думали и кем меня считали — не важно, главное — виду, что что-то такое знали, не подал никто. И тот глубокий взгляд полковника в лазарете… его тоже можно было объяснить, как угодно. Тогда я была настолько на взводе, ожидая худшего! Только вот маркиз с его насмешливой физиономией… но его и близко тогда в лагере не было. А выглядела я при знакомстве не особо… отсюда и насмешка во взгляде.

Значит… мужа нужно искать в другом месте и быстро. Вспомнился вчерашний шевалье. Маритт только на ступень выше его и там такая же нищета… Мой «отец» — барон Гаспар д’Адемар де Лантаньяк отбыл в Новый Свет и, насколько я знала, жил и занимал какую-то военную должность в Квебеке. Мать умерла еще до свадьбы Маритт и он просто развязал себе руки, отдав дочку за старика. Сейчас я имела право носить титул покойного мужа, но и только — больше никаких преимуществ.

Аристократов и просто дворян во Франции, как собак нерезанных — только герцогских фамилий до полутора сотен… В самом низу — безземельные рыцари, шевалье и чуть выше — бароны с каким-никаким земельным наделом и поддаными, которые их кормят. Вряд ли я могу рассчитывать на что-то больше барона… да и не самый это распространенный титул, редкий, можно сказать. Вымирающий, как и рыцарский.

Мне понравился шевалье де Боже— не недостижимый идеал, как граф… и насильником он не был. Не сыграть так мимикой, взглядом… Я же, как загнанный зверь, все это время ловила малейшие нюансы поведения мужчин! А еще он заставил меня чувствовать. Ну, и еще был су-лейтенант…

И оба — не вариант. Обмануть не получится — дураков мало, а чужой ребенок никому не нужен. И так малопривлекательная в плане замужества, с ним я теряю все шансы. Или нет… Нужно думать. Улегшись на бок и обнимая живот, я попыталась уснуть… и уснула.

Утром, после завтрака в той же харчевне, мы посетили мастера. И в мастерской с голыми кирпичными стенами я увидела, кроме разных приборов, практического применения которым даже не представляла себе, и медицинские — латунный шприц для впрыскивания ртути, ножи для кровопускания с острым выступом, искривленные ножи для ампутации…

— Предпочтительнее — прямые, с их помощью удобнее формировать лоскут кожи, которым закрывается культя, — зачем-то высказалась я.

— Но этим быстрее, мадам… — не согласился седой мужчина небольшого роста и в круглых очках.

— Да, наверное, — не стала я спорить и попросила показать инструменты, выполненные по моему чертежу.

— Это интересно, — подал мужчина готовый образец, — одна часть фиксирована, другая скользит по рейкам за счет окончатых прорезей.

— Есть и другие — еще удобнее, — загорелась я, — но та конструкция еще сложнее — с кольцами на рабочей части для введения пальцев. Замок кремальерного типа обеспечивает фиксацию зубцов в нужном положении после разведения краёв раны.

— Я был бы благодарен…

— Безусловно! — радовалась я, — я нарисую. Но этот расширитель разрешите забрать прямо сейчас. Материал, из которого он изготовлен…?

— Латунь самого высокого качества, мадам. Я предупреждаю появление коррозии низкотемпературным обжигом. И все же избегайте влажности и воздействия соли.

— Merci, maоtre, — укладывала я инструмент в простой деревянный футляр, — сколько это стоит?

— Оплачено, мадам, а тот, который удобнее… я сделаю для вас бесплатно.

— И получите с этого свою выгоду, maоtre, — правильно поняла я, — я не против. Тогда для меня — два.

Выйдя из тесного каменного здания, я приступила к осуществлению плана, который обдумала ночью. Мне нужны были хотя бы минимальные сведения о здешнем обществе — дамах и мужчинах. А кто, если не швея…? Хорошо, что хоть сообразила раньше, а не позже. Шевалье согласился ненадолго отвезти меня к ней.

Я немного изменила свои планы. Если раньше планировалось умеренно шокировать общество, оправдываясь своей профессией и желанием привнести в бал элемент карнавала, появившись в наряде времен трубадуров и прекрасных дам… Сейчас уже не хотелось отсвечивать. Мне нужно было осмотреться, не слишком привлекая к себе внимание.

— Эмма, вы не успели еще раскроить платье? — ворвалась я к модистке.

— Что вы, мадам? — всплеснула она руками, — только простыню… Бархат слишком дорог.

— Простите меня, милая, давайте все сначала? Изменения будут не очень большими, но… И я хотела бы задать вам пару вопросов — безобидных совершенно. Просто сориентируйте меня…

Через пару часов, чуть ближе к обеду мы с охраной уже пересекали мост через Ду, возвращаясь в лагерь. В разговоре с шевалье я выяснила, что дожидаться распутицы полковник не будет и, как правило, в казармы полк возвращается в начале сентября, а значит — буквально на днях. И уже идут приготовления — заканчиваются все запланированные учения, пакуется инвентарь, обихаживаются лошади…

Дешам встречал меня с сумрачным выражением лица. Молча смотрел, как я выхожу из кареты, приняв руку сопровождающего. И ни приветствия, ни улыбки… привлекательный шевалье сразу выскочил у меня из головы.

— Что? — подходила я к доктору на тяжелых ногах, уже понимая, что ничего хорошего он не скажет. Вот только о чем?

— Пойдемте, мадам, — развернулся он в сторону лазарета. Я шла за ним.

И еще снаружи услышала мучительный стон там — внутри. Дешам объяснил:

— Солдат 2 класса, из фузилеров. Хотя сейчас, я слышал, их хотят переименовать в мушкетеров.

— Не тяните, Дешам, — попросила я.

— Там безнадежно, Мари, — резко обернувшись ко мне, произнес он шепотом: — Случайное ранение багинетом в живот. Поврежден кишечник. Лучше вам не ходить туда. День-два… я подержу его на опии. Он кричал, теперь притих.

— «Светлый промежуток». Через несколько часов разовьется клиника распространенного перитонита и острые боли возобновятся. Не переживайте за меня, — обошла я его и прошла внутрь.

На койке лежал мужчина средних лет, уже избавленный от одежды, и смотрел на нас лихорадочно блестевшими темными глазами.

— Мадам? — быстро прошептал он, пытаясь улыбнуться искривленными от боли сухими губами: — Доктор уж-же-е сказал, что пожил я… своё.

— А сколько вам лет, голубчик? — спросила я, присев на край кровати и сжимая его запястье. Кивнула мэтру на песочные часы и стала считать пульс — слабый, нитевидный. Лоб влажный, ледяной, бледный… Кровотечение. Запросто может развиться шок. Нужно спешить.

— А когда это случилось?

— Я только успел наложить повязку, — ответил доктор.

— Голубчик… все может быть. И то, что вам пора — тоже. Все мы под Богом ходим. Но как вы посмотрите на то, что мы с доктором попробуем вам помочь? Гарантий нет… но есть надежда. Она ведь есть всегда, вы согласны?

— Режьте, — выдохнул мужчина, — вы… спросили — мне тридцать шесть. Не нажился еще… Но если не выйдет… обещайте прирезать, чтоб не мучиться. Я видел — как это, когда в живот… еще с той войны помню.

— Я обещаю вам… — давилась я словами, — что умирать в муках вы не будете. Но говорить о смерти пока нет причины! Вы молитесь, молитесь… никогда не помешает. Доктор, вы согласны попробовать?

— Пробовать не привык, Мари! — отрезал Дешам, — если не уверен — просто не берусь.

— Тогда я попрошу вас ассистировать, вы не можете мне отказать, — умоляюще смотрела я ему в глаза. Тридцать шесть, блин! Мой ровесник. И как он себе представляет — просто сидеть, смотреть, слушать и ждать?

— Люк! — взревел вдруг доктор, заставив меня присесть от неожиданности: — Котелок на огонь! Готовим операционный стол.

И резко вышел из лазаретной палатки.

— Надежда, мадам… у меня — надежда. Попробуйте. Я не боюсь, — быстро бормотал солдат, — меня зовут Жан… Жан Готье. У вас получится, я верю… верю… больно как, Господи всемогущий! Жжется, как крапивой.

— Так всегда при подобных травмах, ничего у вас нового. Я верю в лучшее, Жан. Потерпите чуть-чуть, совсем еще немножко — вы очень сильный мужчина. Мы скоро.

Быстро переодеваясь у себя в платье с обрезанными еще после первой операции рукавами и убирая волосы в пучок, я обдумывала варианты — что там могло? Ранение колющее, рваного разрыва и раздавливания внутренностей быть не должно. Район пупка…

Вышла на улицу, осмотрелась — солнце. Ярко, светло, тепло пока еще — юг… Подготовка шла полным ходом. Уже стоял большой стол — тот самый, с отпиленными под мой рост ножками. Рядом — стол маленький и мой сундук с перевязочным материалом. Люк вешал на перекладину еще один котелок с родниковой водой — побольше размером. Я бросила в закипающую воду сегодняшнее приобретение — расширитель.

— Хороший мастер, — доложила Дешаму. Он промолчал.

— Не злитесь, док, — попросила я, — доверьтесь мне, пожалуйста. Сказать — смертельна рана или нет нельзя, не оценив внутренних повреждений. Никогда не поздно… Пирогов делал однажды резекцию тонкой кишки после пулевого и даже без наркоза, и больной выжил.

— Вот вы сейчас обещали ему легкую смерть, я правильно понял? Сделаете? — нейтрально поинтересовался он, не обращая уже внимания на непонятные частности и странности: — Или это из несбыточных обещаний? Как это удобно, правда? Так сильно надеяться на кого-то, кто есть рядом?

— Я безумно сильно надеюсь на вашу помощь и верю, что у нас получится. Но, если что… это буду я, Жак, — кивнула я, — обещаю вам.

У каждого врача, а особенно хирурга, действительно, есть свое маленькое кладбище. Было оно и у Шонии… Я никогда не забуду именно ту операцию — месиво из лопнувших при тупом ударе кишок, крови и кала, и капли пота, которые я буквально поминутно стирала с его лба. Как он в какой-то момент отложил инструмент и просто отошел от стола, глядя в потолок… Мы все молчали, а он решал. Но немного постоял там и вернулся. Если есть малейший шанс… Тогда пациент не выжил, но варианта, при котором шеф не вернулся бы к столу, я просто не представляла.

— Подите вы к черту, Мари! — рванул Дешам за палатку.

— Помочитесь, чтобы не отвлекаться, док, и пора уже мыться! Определитесь с анестезией, я хотела бы начать, как можно скорее.

— Я понимаю…

Скоро тепло укрытый больной спал, привязанный к столу ремнями. В прорези простыни кровила колотая штыком рана. Я опять необыкновенно остро воспринимала действительность — будто включились дополнительные органы чувств. Слух, например, улавливал малейшие звуки: тихий шелест листвы, бульканье кипятка в котелке, беспокойное дыхание Люка слева от меня, у столика с разложенными на простыне инструментами. Сдержанное, но шумное — Дешама, стоящего по ту сторону стола, на месте ассистирующего.

— Док, если я снова шлепнусь в обморок, не прикасайтесь ко мне. Пусть Люк умоет меня холодной водой. Я встану и закончу, обязательно, — уточнила я на всякий случай. Дешам что-то промычал в ответ. Я лично намывала им обоим руки щеткой и щелоком, и мне не хотелось бы…

Запахи — крепкий ромашковый, исходящий от котелка с фильтрованным экстрактом и пропитавший салфетки, которыми я планировала очищать брюшную полость, слабый желудёвый — от дубов… и мужского пота. Я тоже волновалась, но как-то иначе. Пальцы вдруг стали необыкновенно чувствительными, глаза смотрели будто сквозь очки — полная концентрация, полное погружение… состояние, похожее на медитативное — отстраненность, почти пофигизм.

— Лапаротомия, блин… — выдохнула я, принимая от Люка скальпель и опять вспоминая предоперационную подготовку с УЗИ, КТ, рентген с водорастворимым контрастом… Сложнейшую аппаратуру и инструментарий для лапароскопии. А еще сшивающие аппараты, исключающие зависимость наложения анастомоза от квалификации хирурга. А еще — улыбку Шонии, ласково прищурившую его глаза и его спокойный, уверенный голос… Благословите же свою ученицу, шеф!

— Ну, с Богом! И-и-и… обеспечиваем доступ, рассекая брюшину в месте травматического вмешательства… Люк — расширитель… Док, держите здесь. Не двигаться, держим рану открытой. Люк — салфетки… еще, еще, еще… поставь лоток ближе, буду брать сама… Так… чистую подкладываем под травмированный участок. Док, резекции не будет — два длинных пореза тонкой кишки, видите? Ровных, не рваных, одна и та же петля, — выдохнула я с облегчением, — длина петли достаточная… выводим её наружу… будем шить вне брюшной полости. Освобождаем участок от жировой клетчатки. Влажные салфетки… Опорожняем петлю… салфетки… Раствор… Вставь нить в маленькую иглу, Люк. Люк…? Не спеши, мой хороший — в маленькую. Большой будем шить живот… А этот шов называется двухрядным, причем первый ряд будет инфицированным, так как он проходит через просвет кишки. Стерильность шва обеспечивается наложением второго ряда… — опять не закрывался у меня рот.

Когда все еще спящего больного унесли и переложили на кровать, мы с доктором сели на бревно и замолчали. Болела спина, между лопаток будто вогнали нож. Кресло бы сюда, как у полковника, чтобы откинуться на него и полностью расслабиться… я не чувствовала в себе сил жить. И солнце ушло… прямо роковое какое-то время — ближе к закату.

— Платье заказали?

— Заказала — серое, — вяло кивнула я, отвлекаясь от тоскливых мыслей.

— Я же просил…

— Откуда вы знаете такие тонкости, Жак? — развернулась я к нему, — я уже заметила — вы в курсе многого из того, что знать не должны бы.

— Как и вы, Мари — не должны, — усмехнулся Дешам, — я бастард. Отца называть не стану, ношу имя матери. До четырнадцати лет жил рядом с ним, но не в семье. Потом меня отослали в медицинскую школу. По окончанию вместе с посольством отбыл в Персию… там пять лет, потом Королевская академия хирургии, которая мало что мне дала. Дальше служба в войсках, участие в войне за «польское наследство».

— Сильно. И семья с тремя детьми? Не самая плохая судьба даже на этот момент, — кивнула я с уважением, — а восточный друг, поставляющий опий, это еще с персидских времен?

— Да, с тех… там опий называют — териак. Обезболивая им, делают даже кесарево сечение живым женщинам, и они выживают… — горько улыбался он, — я говорил об этом в Академии — и матку нужно сшивать, а не только живот! Меня высмеяли — она, мол, срастается сама… не стоит спорить с природой.

— Зависть… а еще сила инерции и привычка, — качнула я головой, соглашаясь с ним: — Юлий Цезарь своим указом распорядился делать чревосечение женщинам, которые скончались родами — чтобы извлечь младенцев. В принципе о выживании роженицы речи не шло. А опий в медицине хорош…

— Его уже много лет используют на востоке. Он будет жить, Мари? — сменил доктор тему.

— Сказала бы я вам, Жак… Прогноз? Я надеюсь. И нужно признать — мне непостижимо везет… хотя я готова была и к резекции кишечника. А тут… и кровотечение не настолько сильное, и вы очень удачно удалили пинцет при затягивании узла, не пришлось накладывать дополнительный шов. Если не разовьется перитонит — выживет. Во внутрибрюшную полость попало содержимое кишки и кровь. Я очистила по максимуму, но антисептический раствор слабенький… И до этого дня я еще ни разу не ушивала кишку, хотя справилась, кажется, неплохо, — грустно улыбнулась я, а Дешам выпрямился, пораженно глядя на меня:

— Да, я осмелилась. Сильно рисковала и рискую. Возможно, придется вскрывать повторно и делать ревизию… А то и резекцию поврежденного участка. Кормить его нельзя, пить — микроскопическими порциями на язык, часто смачивать губы. Люк — молодец. Люк! Ты умница, — клонило меня к земле. Устала, хотелось спать. Мне почти все время хотелось спать — еще один признак беременности. И я улыбнулась Люку. Просто подумала, а на душе уже легче, светлее…

— Меня едва не вывернуло, мадам, — скривился парень, лихо сплюнув в сторону: — Особенно когда полезло дерьмо.

— А я в обморок упала прошлый раз, — пожала я плечами, — и что?

— Как вы собирались… каким способом сделать это, Мари? — тихо поинтересовался доктор.

— Не хочу об этом, потому что не придется — я верю в успех. А способы есть, и вы их знаете. Я не представляю, Жак… но вы же видели эти муки и не раз. Опий… но его запасы у вас не бесконечны, я права? — встала я, — сегодня вы дежурите. А что касается платья… меня не будут представят, как вдовствующую баронессу, я не имею на это права — мой ребенок не наследует баронский титул. Значит просто — Маритт дю Белли.

— Что-то изменилось? — удивился Дешам, — вы должны понимать, что у вдовы больше свободы и возможностей.

— Я не собираюсь скрывать своё положение, просто не хочу его афишировать.

— Через семь дней лагерь снимается с места, — оповестил он, внимательно присматриваясь ко мне.

— За это время прогноз прояснится, док… а может придется прибегнуть к пенициллину. А вы не знаете — кто будет сопровождать меня туда — на бал? — затаила я дыхание.

— Кто-то из офицеров, — дернул он плечом, — они почти все приглашены. Вам должны будут сообщить.

— У швеи я многое узнала о дамах, которые там будут и которые имеют влияние. И еще они обязательно узнают от неё о моем наряде — а как иначе? Я не просила её молчать, — улыбалась я, — да она и не смогла бы. Зато моё платье не станет для них неожиданностью или сюрпризом, хотя очень… и очень.

Я постаралась ни о чем не думать, засыпая — считала слонов и овец. Получилось.

Глава 19

— Доктор… мне нужен виноград — сладкий, самый сладкий и срочно, — улыбалась я доктору, возвращаясь в свою палатку с пустым горшком. Сода помогла и теперь я знала. Да и раньше знала, но сейчас была поставлена жирная точка — нет больше сомнений и неуверенности.

— Сейчас сезон, — почесал за ухом Дешам, — а может — сразу вино?

— Нет — сладкий виноград и срочно — будем делать тот эликсир, плесень вызрела до зеленой. Нужна глюкоза и дрожжи… их нет, как я понимаю, как и многого другого, а значит… — бормотала я, все больше расстраиваясь: — Забродим небольшое количество сока и выварим, минут так тридцать…

От бессилия и неспособности применить здесь свои знания, на глаза набежали слезы. У меня просто не было нужных ингредиентов. В наше время они продавались готовыми, а чтобы добыть их здесь, даже знай я — как, понадобилась бы целая химическая лаборатория. Нужен питательный раствор и в голову приходила только глюкоза — виноградный сахар. А убитые кипячением винные дрожжи должны послужить питательной средой в свою очередь, за неимением лучшего. Дальше в охлажденный раствор нужно подсадить зеленую плесень, настоять несколько дней… Но это все — время, а его не было.

— Мари… — отобрал Дешам горшок и, осторожно отставив его в сторону, обнял меня и погладил по голове: — Ну что вы? Первый раз вижу вас в слезах.

— Я хочу сделать, знаю — как, но не умею, док… не имею возможности, — рыдала я, расчувствовавшись от его сопереживания. И так здорово это было — хотя бы ненадолго позволить себе маленькую слабость.

— Как мне это знакомо, девочка, — отстранил он меня и встряхнул за плечи: — Будет вам виноград, хватит, Мари. Пойдемте к нашему мушкетеру…

Я вытерла слезы и опять заулыбалась — гормоны, блин… Мушкетеры — звучало красиво, а на самом деле означало просто стрелков из мушкета. Раньше были фузеи и стрелков называли фузилерами, а скоро и мушкеты отойдут — на вооружении здесь уже есть более современные виды стрелкового оружия. Придворные мушкетеры, в состав подразделения которых хотел попасть в свое время д’Артаньян, не имели ничего общего с войсками, как таковыми — придворные гуляки, дворяне на самообеспечении…

Наш мушкетер лежал тихий и бледный. Люк, который дежурил возле него попеременно с доктором все это время, отошел в сторонку. Я присела и прощупала пульс — слабый, но ровный. Жара нет… кажется, у нас есть время.

— Терпимо, голубчик? Вы мочились после операции? О, это уже замечательно. А сейчас мы с вами переживем еще одну не очень приятную процедуру — небольшую клизму. Так нужно. А потом поставим вам газоотводную трубочку. Это все не больно… — мягко уговаривала я его, увидев панически расширяющиеся зрачки: — только немножко неловко, правда же? Но это такая мелочь по сравнению с вашим здоровьем.

— Пускай тогда лучше Дешам, — прохрипел мужчина.

— Ну… как вариант, — согласилась я, — мы с ним обсудим объемы, а вы пока привыкайте к мысли… Согните чуть ноги в коленях, приподнимите их, так лучше для перистальтики. Помоги, Люк. Нам не нужно давление в кишечнике. Вы же понимаете?

К вечеру я успела подавить доставленный с ближайшего виноградника темный виноград, отжала сок и даже подержала его на солнышке, а потом укутала на ночь, унося в палатку. В чуть подслащенной кипяченой воде уже настаивалась зеленая плесень — на всякий случай, вдруг на питательном растворе приготовить не успеем? Шов не кровил, и я рискнула обложить его хорошенько промытой плесенью, наложив неплотную повязку.

Вечером больной уже потихоньку ложился набок. Его тепло укутали, а край палатки подняли, чтобы мы могли видеть его, а он нас. Горел костер… возле него сидели мы втроем.

— Я только сейчас заметила, Жак — вокруг никого. И во время операции не было зрителей. Странно — народ у нас любопытный, — тихо проронила я. Настроение было такое… казалось — говорить можно только тихо-тихо, чтобы не спугнуть, не дай Бог, хрупкое благополучие.

— Полк готовится сменить место дислокации, — напомнил мэтр, — полковник строг, все получили указания и не смеют не последовать им.

— Как все серьезно, — бормотала я, отщипывая виноградинку за виноградинкой и блаженно щурясь. На плечи мне Люк набросил тонкое одеяло, а Дешам заботливо завернул его, накрыв ноги. Я держала на коленях миску с виноградом, мне было тепло и хорошо… угольки костра мерцали, затухая…

А вот то, что у Мари, как у любой другой знатной дамы, не было теплой одежды, кроме шалей разной плотности… было не очень. Считалось, что дойти до кареты с жаровней хватит и этого.

— Моей дочке почти столько, как вам, Мари… а сын — ваших лет, — вздохнул доктор, наверное, объясняя так свою заботу: — Давно у них не был. Но скоро смогу навестить — в казармах есть еще один врач.

— Первым у вас родился мальчик… — мечтательно улыбаясь, подхватила я приятную для себя тему, — у большинства семейных пар первенец — мальчик. Но с каждой последующей беременностью родить маленького мужчину становится все труднее. Чем старше родители, тем меньше у них шансов увидеть своего ребенка мальчиком. И часто мужья злятся, желая иметь много наследников и не понимают, что пол ребенка зависит только от них.

— И почему же это — от них? — удивился Люк, слушавший меня с открытым ртом.

— Девочка или мальчик родятся — зависит только от мужчины. Я нарисую — хочешь? Смотри — вот это женская матка, а в ней — самое начало жизни… — чертила я палочкой схему оплодотворения и объясняла тонкости, — хвостатики, которые мальчики… они более шустрые и подвижные, но не такие живучие, а вот хвостатики-девочки сильнее и терпеливее — они могут ждать своего «звездного часа» внутри матки несколько суток. Поэтому мальчики, как правило, зачинаются на пике женской готовности — они всегда успевают первыми… Если захочешь, чтобы у тебя родился сын, нужно заниматься любовью во время овуляции — в середине цикла, а если дочка — сразу после «красных» женских дней.

— Это точно — всегда так? — тихо поинтересовался Дешам.

— Ох, не всегда, — призналась я, прикидывая в уме и свои шансы заодно: — Но по большей части… Точного рецепта не было и нет, потому что точный срок овуляции даже… в общем — не так просто вычислить. Люк, ты не слишком устал? Сыграй, пожалуйста… вечер чудный такой.

— А что сыграть, мадам? — с готовностью вытащил тот свирель откуда-то из-за пазухи.

— Детскую… колыбельную, то есть, — исправилась я.

Потом уже я развлекала наше маленькое общество — тихонько пела «Палому», а потом и «Ланфрен-ланфра»… будто нужда какая-то была сделать этот вечер как можно приятнее для всех его участников. Будто предчувствие…

Но осложнений не случилось. Чудом, не иначе… Слегка поднялась температура, которая могла быть реакцией на вмешательство, и я сразу подключила пенициллин — слабенький водный раствор, которым каждые полчаса смачивала язык пациента. В наше время это не значило бы ровным счетом ничего, но здесь запросто могло оказаться решающим.

А через неделю полк передислоцировался на зимние квартиры в казармы цитадели Вобана. Мы выезжали в последнюю очередь и была возможность посмотреть, как маршируют мимо здоровенные гренадеры, гарцуют на конях офицеры, несут личное оружие на плечах фузилеры… мушкетеры, то есть. Чистые, нарядные, в белых штанах… бред какой-то. Всплывали перед глазами кадры «Войны и мира» и вдруг так…тяжело как-то защемило сердце. Не дай мне Господь когда-нибудь на своей шкуре узнать, что такое сортировка, как бывает в медицине катастроф или уже при ковиде.

Сволочи какие и бестолочи… Какие же идиоты — тоскливо думала я, глядя на солдат, среди которых мелькали знакомые уже лица. Гнать людей на убой, поставив огромный белый крест на груди в виде ремней… чтобы противник не промазал не дай Бог по мишени? А плотно сомкнутый строй для того же? Ну бред же! И где тут ум?

Проезжая по знакомым уже улочкам Безансона, порядком оживившимся, когда по ним двигался полк, я решалась на разговор с Дешамом. До бала, на который я возлагала такие большие надежды, оставалась еще неделя. Время летело быстро и так же быстро и неумолимо я опускалась с небес на землю.

Такой единичный «выход в свет» только в сказках да фантастических романах мог стать судьбоносным и решающим. Но в жизни так не могло быть и не было. Браки между аристократами практически всегда были договорными, при этом обязательно оценивались перспективы и выгода. Так что мне предстояло просто развлечение, причем сомнительного плана. Риски перевешивали плюсы, удовольствия от предстоящего мероприятия я уже не ждала. Но раз уж втянута была в эту заваруху…

Разместив в казарменном лазарете нашего мушкетера и оставив врачу строгие рекомендации по уходу за ним и его питанию, мы с доктором вышли на улицу. Вокруг нас со всех сторон поднимались чуть наклонные стены, сложенные из крупных камней. Виднелись арочные ходы куда-то вглубь, крепкие ворота и постройки жилого типа — крепость и изнутри выглядела огромной. Это был целый город с казармами, конюшнями, укреплениями, складами, огромными цистернами для сбора технической воды, широкими улицами и площадью-плацом. Вокруг сновало множество людей в форме разных цветов, мимо нас проезжали повозки, цокали лошадиными копытами всадники. Все это было непривычно — слишком оживленно и шумно, но рядом с Дешамом я ничего не боялась — абсолютно. Был естественный интерес к новому месту, было любопытство и лёгкое волнение от перемен.

— Она совершенно неприступна, да, Жак? — с легким благоговением рассматривала я циклопические сооружения.

— Скажем так — при строительстве были предусмотрены все варианты атаки противника.

— Честно говоря, — нервно хихикнула я, — при взгляде на крепость с той стороны, мысль о штурме вообще представляется мало реальной. А где буду жить я?

— А вы будете жить в городе, Мари, — огорошил меня доктор.

— Как это? — сразу же струхнула я, проникаясь вдруг пониманием, что ближе и роднее человека, чем он, у меня в этом мире нет. Я знала это и раньше, но так полно почувствовала только сейчас.

— Одно дело — военный лагерь, другое — город. Здесь все на виду, вам следует думать о своей репутации, — «успокоил» он меня, — для вас нашли жильё буквально на соседней улице. Сейчас мы подъедем туда с вещами… я сам посмотрю условия.

Господи… и я ведь ничем не могла отблагодарить его — абсолютно. Только на словах.

Нас продолжала ждать карета с возничим, в которой по моему настоянию и под моим присмотром перевозили послеоперационного больного, а на задке были увязаны мои вещи. Мы сели и экипаж тронулся. Мрачные стены уходили назад…

— Неплохо, — огляделся в маленькой комнатке Дешам, потом заглянул в другую — спальню. Гостиничный номер в персиковом и белом цвете, крохотный и без удобств.

— Чисто, — согласилась я.

— Кормиться будете в лазарете, когда утром придете на службу. Но следует заключить официальный контракт, у вас должна быть уважительная причина для прохода в крепость.

И я поняла, что время пришло. И ничего тут не поделаешь — нужно говорить откровенно.

— Я не буду заключать контракт, дорогой мой, милый и замечательный Дешам, — прошептала я, стараясь не сорваться в слезы: — у меня где-то в По…или Ло есть свой дом, есть крыша над головой… и небольшая сумма денег на первый случай. Дальше стану практиковать, пока станет сил… я беременна, мэтр. Вы были правы.

— Я не смог выяснить имени, — помолчав, тяжело проронил доктор.

— Это и ни к чему — у меня нет на него надежд. Не болен — это главное. Я уеду сразу после бала… поговорив перед этим с су-лейтенантом. Откровенный разговор… как вы считаете — ему можно доверить мою тайну?

— Ожаро? Безусловно… тайна умрет вместе с ним. Но при таком раскладе в успех вашего разговора я не верю, — честно ответил он, — он увлечен вами — безусловно, но безоглядно не влюблен — вы не дали ему и шанса. Ваш титул… боюсь, что ребенок неизвестно от кого не устроит его родственников. Вас и его не ждет там ничего хорошего, даже если Эжен согласится принять ваше дитя.

Капец, доктор, как вы меня утешили — думалось тоскливо… я просто сидела и смотрела на него.

— В крайнем случае поедете к моим… но это в крайнем. Мы еще подумаем… Дайте мне документы на ваш дом, я посмотрю их. Надеюсь, вы доверяете мне? — криво улыбнулся он, — но запомните — это только в виде исключения, слепо доверять не стоит никому. Я — приятное исключение. Гоните бумаги, Мари, и не спрашивайте пока… ни о чем.

Я ждала, пока он просматривал документы, думал, глядя в окно и постукивая пальцами по столу, за который присел. Потом посмотрел на меня — внимательно, пристально. Хотя он почти всегда так смотрел.

— Пойдемте ужинать, док… я уже знаю здесь недалеко неплохую харчевню, — зашевелилась я, — разрешите мне угостить вас. И еще… те чертежи инструментов — у мастера, они не единственные в моей голове. Подождем немного, пока он найдет на них покупателей… и я сделаю для вас другие — их можно будет продать ему и неплохо. Я уверена, что купит — интерес был и большой.

Вкусно поужинав в том же кабачке, где меня угощал шевалье и поговорив на темы — что можно и что нельзя одинокой даме в городе, мы спокойно прогулялись по широкой улице до моего дома.

— Улица считается цитадельной, и даже вечерами она очень оживлена — много военных возвращается из города. Но я не стал бы на вашем месте выходить в такое время, — распрощался со мной Дешам у входной двери, показательно поцеловав руку под взглядом хозяина дома — сухого старика в очках.

Молодая служанка внесла вслед за мной двойной подсвечник.

— Меня зовут Плакайд, мадам. Вам достаточно будет двух свечей? Помочь разложить одежду?

— Пока хватит, дальше будет видно. Благодарю вас, Плакайд, помощь не нужна.

Оставшись в комнатах одна, я заперлась на засов, проверила наличие горшка и таза, кувшина с водой… Села в кресло и задумалась. Взгляд упал на стол — старый письменный стол с удобным даже на первый взгляд полу-креслом возле него.

Кроме него, в комнате стоял столик с двумя стульями и уже занятое мной кресло. У стены — темный шкаф, но не для одежды — слишком узкий. Платяной обнаружился в спальне, где кроме него была только кровать. И странная высокая конструкция, в которой я разгадала подставку, на которой можно оставить одежду, раздеваясь на ночь.

Вывалив на кровать содержимое баулов, я сделала ревизию. Когда мы с Алэйн наскоро заполняли их, утаптывая, я не особо рассматривала… Теперь знала точно, чем располагаю. Разложив все в шкафу, оставила в баулах только обувь. Засунула их под кровать…

Ну… хотя бы быт обещал быть лёгким, уютным и приятным.

Глядя на несколько листов бумаги и грифели, которые выложила на стол, опять задумалась… но желания чертить сейчас не было. Хотелось думать о приятном и глупо мечтать, прогоняя вдруг подступивший вплотную страх перед будущим. Раздевшись, я улеглась в постель, наметив себе узнать у служанки завтра утром, где можно вымыться полностью.

И принялась думать о единственно приятном на этот момент — о платье. Нежная и легкая ткань жемчужно-серого цвета, настоящий шелк, была дорогой, дороже того черного бархата… С влажным эффектом, переливчатая — муар. Корсета у меня не было, да и в голову теперь не пришло бы… Изюминкой наряда стал щадящий корсаж — привычная уже для меня деталь одежды. Он должен был стягивался красивым серебристым шнуром спереди и быть полностью покрытым плотным серебряным кружевом. На вышивку не было времени и пришлось пойти на лишние траты — на шаль денег уже не хватало. Но вполне подходила одна из моих — белая, крупного плетения. Дойти до зала хватит…

Дальше пышная юбка спадала к туфелькам похожего цвета из гардероба Маритт. Они и натолкнули меня на мысль о цвете, когда перебирала ткани. Да и светлый был мне больше к лицу. Туфли были дорогими и красивыми, с жемчужными брошками. Про удобство лучше не вспоминать… но и ненамного хуже двенадцатисантиметровых шпилек, если стать на них без привычки. Низко открытый лиф платья традиционный для этого времени — квадратный, и рукава в три четверти.

Это должно выглядеть дорого и красиво, но не настолько, чтобы вызвать зависть или недоумение.

На новом месте мне приснился мужчина… Серьезный и немного печальный — это все, что я запомнила, проснувшись утром. Еще у моего сна были темные волосы… но здесь это не редкость.

Со школы помнилось — до римского завоевания эти земли назывались Галлией и жили здесь чернявые галлы. Потом к ним вторглись франки — одно из германских племен, и подчинили себе всю территорию. Первым королем объединенной страны стал Хлодвиг. С тех пор она получила своё латинское название — France. Может светловолосые германцы и привнесли изменения в цвет волос галлов, сделав его коричневатым, каштановым? Встречались и более светлые оттенки. Но такой насыщенный, живой вороной оттенок, как у меня и полковника встречался нечасто.

Но снился мне не полковник. По общему настроению и ощущению — нет, не он. И сбывшаяся примета не взволновала, с некоторых пор я стала реалисткой. Да и сильные чувства только мешают. Лучше выстроить вокруг себя крепкую и надежную стену и жить исключительно разумом.

Глава 20

На территорию крепости меня пропускали только вместе с доктором. Утром он встречал меня у ворот, и мы вместе шли к лазарету. А дальше была работа — перевязки, осмотры. Дешам сразу же позволил устроить на моё усмотрение место для стерилизации инструментов и перевязочного материала. Мне помогал Люк, которого так и оставили у нас в помощниках. И снова мы с ним кипятили простыни, кисею и корпию, шили перевязочные пакеты — под рукой всегда должен быть необходимый минимум, а поскольку число предполагаемых пациентов увеличилось…

Кроме тех военных, которые находились в лесном лагере, в крепости имелись еще и драгуны — конное подразделение. И те странные колпаки на голове действительно оказались частью их формы.

Вначале и новые больные, и еще один врач — молодой сутулый мужчина лет тридцати — Эжен Лотрак, относились ко мне насторожено. Но потом что-то изменилось — нечаянно, неуловимо, а поскольку совпало с гостевыми визитами нескольких моих прошлых пациентов, то я поняла, что это работает устная солдатская почта. Приятно было, что за такое короткое время я наработала какой-никакой авторитет и заслужила хорошее отношение.

Суета и наведение новых порядков в лазарете, которые устанавливал как бы Дешам, закрутили и отбирали почти все время. Даже ели мы наспех, отрываясь от работы и сразу же снова к ней возвращаясь. Чтобы вырваться за готовым уже медицинским инструментом и на примерку платья, приходилось спешить и выкручиваться.

— Жак, как вы смотрите на то, чтобы привлечь и обучить еще одного медбрата? Сейчас мы кое-как справляемся и понятно, что основная суета связана с нововведениями, принятыми вами с моей легкой руки, — улыбалась я, — но скоро я уеду…?

— Выбирайте тогда вы… с Люком будто не ошиблись. Но я еще посмотрю на них, — подумав, мрачно отозвался доктор.

И я тоже почувствовала вдруг тянущую тоску… никуда уезжать не хотелось — жизнь здесь только наладилась, я незаметно обрастала связями и даже друзьями. Они навещали меня — Гроссо и Гаррель проведывали почти каждый день. Так же ненадолго забегал Ланс и тогда Дешам хмурился и смотрел на меня с предостережением. И я аккуратно выпроваживала парня, стараясь не замечать его тоскливых взглядов. Доктор прав — легкая влюбленность с его стороны была… наверное. Особо задумываться об этом у меня не было ни времени, ни желания.

Каждый день кто-то из мужчин приносил мне виноград. И это они узнали — что я люблю его. От Люка? Вкусный был виноград, особый, местный сорт — Пино Нуар, почти черного цвета.

По территории цитадели я ходила только с провожатыми, даже до ворот. Женщина в крепости вызывала интерес у всех, кто не видел меня до сих пор. Ко дню бала все как-то наладилось потихоньку, устроилось и суета стала упорядоченной и привычной. Люк сам обучал еще одного солдатика всему тому, чему его научила я, а Дешам мрачно обещал экзаменовать его — потом.

В свободное время мы с двумя врачами разбирали подробности последних операций и отрабатывали на поросенке швы, закрепляя навыки наложения анастомоза до автоматизма. Четыре набора хирургических инструментов и шовный материал были простерилизованы и спрятаны в сундуке, перевязочный готов к употреблению. На леднике хранилась замороженная и укупоренная в маленькие бутылочки вытяжка из плесени… Все, заходящие в лазарет, при входе мыли руки и протирали подошвы о мокрую ветошь, расстеленную у входа. Ежедневная влажная уборка и проветривание становились нормой.

В день бала я собиралась уйти чуть раньше, чтобы уложить волосы в прическу. Все остальное ждало меня со вчерашнего вечера — платье… новые чулки и перчатки из гардероба Маритт, множество нижних юбок и панталоны с кружавчиками. И даже рисовая пудра, и помада на основе кармина. Алый цвет её приятно оживлял моё лицо, делая его ярче и свежее.

В день бала с самого утра в лазарет заявился полковник, как оказалось — по мою душу.

— Мадам баронесса, ввиду некоторой спешки и того, что мы находились в лагерях… позвольте мне сейчас передать вам пригласительное письмо, — передал он мне открытку с короткой пригласительной надписью, витиевато подписанной очевидно наместником.

Я поблагодарила, ожидая что последует дальше. И скоро стало понятно с кем я пойду на бал.

— Вашим сопровождающим будет капитан Арну Габриэль барон де Пирей, вы уже имели возможность видеть его в летнем лагере. Я сам почел бы за честь сопровождать вас, но маркиз сделал для меня… небольшой сюрприз, пригласив графиню де ла Марльер приехать раньше, чем это планировалось — на свой первый в качестве наместника бал. Если барон не устраивает вас, как сопровождающий…? — предположил он, с вопросом глядя мне в глаза.

— О чем вы, граф? Вполне устраивает, благодарю вас, — церемонилась я, тоскливо проклиная в душе будущее мероприятие и чувствуя нарастающий мандраж.

— В таком случае, прошу ожидать дома — вас посетит куафёр и прислуга, чтобы помочь одеться.

— Прислуга в доме есть. Куафёр…? За него огромное спасибо, — проснулось во мне любопытство, — тогда я удаляюсь прямо сейчас?

— Да, конечно. До встречи вечером, баронесса, — слегка склонился он в мою сторону, и я быстро убрала руки за спину. Без перчаток, сухие от постоянного бултыхания в воде… Крем был — я готовила его для себя каждый вечер крохотными порциями (портился в течении суток) и наносила на лицо и руки утром, после работы и на ночь. Жирная сметана, сок лимона, желток, розовое масло… Как консервант можно было использовать коньячный спирт, но тогда он сушил бы. Я старалась не запускать себя, беречь руки и вообще кожу…

Но сейчас дело было не только в руках, я вообще чувствовала себя непонятно — досада откуда-то, внутреннее смятение, неловкость… Господи! Я уже и думала, как они! Но эти определения и в самом деле точно отписывали моё состояние. Информация о жене графа стала неприятным сюрпризом. И не то, чтобы я строила на него какие-то планы — глупо! Но уже представляла себя вместе с ним на этом балу. А еще, как начальник, хоть и непрямой, он должен был чувствовать какую-то ответственность за меня, а значит — с ним было бы проще и надежнее… наверное.

— Простите, но руки… сырые, — мяукнула я.

— Извините, мадам, — откланялся он и вышел.

— Вперед, Мари, я провожу вас до ворот, — раздалось из-за моей спины. Дешам прикрывал мои тылы — как всегда… постепенно успокаивалась я.

— Я поговорю с де Пиреем, вам не о чем беспокоиться. Серьезной ошибки на балу вы сами не допустите. А теперь идите… ожидайте своего «мерлана», — хохотнул Дешам.

— А… а причем здесь рыба? — не поняла я.

— Обвалянная в муке… не обращайте внимания, Мари, так называют куафёров. Не дайте изуродовать себя слишком сильно, — веселился доктор.

А мне не до веселья было — все становилось неуправляемым и слишком сложным. И как же уже не хотелось всего этого! Но через пару часов, полностью вымывшись и высушив волосы, я ждала куафёра, усевшись на табурете, чтобы не помять платье.

Швея самовольно дополнила фасон — как само собой разумеющееся. Добавилась верхняя юбка из красивой ажурной ткани, которую она называла сеткой. Эта ткань убиралась назад и закреплялась там цветочками из кружев, от чего юбка получила дополнительный объем. Темный, стальной, почти черный цвет «сетки» меня удивил, но я получила объяснение:

— Вы вдова… и говорили, что не намерены танцевать. «Траур в душе, в самой её глубине»! О, это так тонко и сентиментально… наши дамы уже оценили столь изысканную преданность памяти мужа. В местном обществе ждут вас с огромной симпатией и столь же большим сочувствием, мадам баронесса, — показательно промокнула она уголки глаз платочком.

Спорить с ней я не стала. Приняла, как данность и длинные серебряные кружева, обрамляющие декольте с той же сеткой, выглядывающей из-под них вторым рядом и такие же оборки на рукавах. И то, что съемный корсаж неведомым образом вдруг куда-то испарился… «Мадам… я вшила китовый ус непосредственно в корсаж платья. Понимаю вас — для изготовления корсета нет времени, но это будет достойная ему замена. Не хотите затягиваться по причине…? Неповторимых… особенностей личной телесной конституции? Гммм… Ну что вы?! Такой необходимости и нет — у вас деликатная фигура. Мы только обозначим силуэт. А шнуровка на спине просто изумительной красоты — она сама, как украшение и может быть затянута как угодно слабо».

Мной вертели, как хотели и я смирилась… На удивление, мешанина из трех тканей и трех цветов в одежде: «испуганной мыши» — серебристо-серого, «аспидного» — серовато-черного и кипенного — белоснежного, сделала её ярче и праздничней, претенциознее и дороже. Это был настоящий стиль рококо — помпезный и вычурный. Или барокко…?

— Как вы успели все это, Эмма? — тихо поражалась я.

— На меня работает полгорода, — веселилась она, с удовольствием оглядывая результат своей работы: — И я нанимаю только самых аккуратных работниц… посмотрите стежки — тщательная работа, не правда ли?

Наверное, сейчас она чувствовала облегчение — я удивила её тогда своими эскизами. Да не то слово! И вот все разрешилось самым приятным образом… Да чтоб его! Но, наверное, думать вот так — ломая уже не только язык, но и мозг… значит — потихоньку привыкать и проникаться духом времени?

Куафёром оказался молодой мужчина с помощницей — совсем молоденькой девочкой, и он очень спешил. А я только сейчас поняла, зачем швея вручила мне цветы, искусно сделанные из остатков кружева и «сетки» — после недолгого спора что-то пошло в прическу. Сделав небольшой внутренний начес, куафер прикрыл его прямыми ровными прядями, водрузив наверху что-то вроде наколки или ободка из кружевных цветов. Из-под них на спину и плечи рассыпались мои природные кудри, но как-то хитро — ярусами. От серебристой пудры я не стала отказываться и, укрытая простыней, была ею слегка осыпана. Искрящееся серебро на вороных кудрях смотрелось офигенно — слова «восхитительно» для того, чтобы выразить впечатление оказалось мало для меня.

Когда мужчина с помощницей ушел, я тихонько выдохнула — ожидала худшего. Готовилась увидеть высокую башню на голове… но теперь вспоминала портрет мадам Помпадур в полный рост и аккуратную стильную прическу женщины. Наверное, нездоровые веяния придут позже, или уже отошли?

Духами послужила розовая вода, пудра придала слегка загоревшей на природе коже нужную бледность, кармин окрасил губы в алый цвет… Я нравилась себе и чувствовала уже не страх, а приятный такой мандраж или предвкушение, настраиваясь на удивительное романтическое приключение и даже приблизительно не представляя, как закончится для меня этот вечер…

Барон де Пирей вместе с каретой ждал меня у подъезда. Его крепкие духи неожиданно понравились мне. Парадная форма предусматривала короткий, круто завитый парик, схваченный на затылке темной лентой. Первый раз мне нравился образ мужчины в парике — военный смотрелся в нем красиво. И парадный головной убор был красивым — что-то среднее между невысокой меховой шапкой и митрой. Начищенная фигурная бляха надо лбом сияла, как и золотые пуговицы и галуны мундира. На отвороте сверкала «гренадерка» — войсковой знак. Я действительно его помнила — солидного, лет сорока на вид мужчину. Высокий рост, приятное лицо с усами — отличительной особенностью гренадер, цвета полка де ла Марльера в мундире…

Он встретил меня у двери, поцеловав руку. И первый раз за все время я чувствовала себя действительно высокородной дамой, заслуженно принимающей такой знак внимания.

— Прошу вас, баронесса… вашу руку. Бесконечно рад сопровождать вас, — усадил он меня в карету и по дороге к дворцу Гранвель — резиденции наместника, где давали бал, поинтересовался:

— Я правильно понял Дешама — вы не намерены танцевать сегодня?

— Действительно, барон — я все еще горюю… да — оплакиваю мужа, — деловито доложила я. Играть для него траур не стоило — мужчина если и не бывал на посиделках у костра, то мог слышать и наши песни, и смех иногда. Поинтересовалась на всякий случай:

— Вы не расстроитесь тем, что из-за меня вынуждены будете лишать себя… э-э… этого удовольствия?

— Господь с вами, мадам… Я вспоминаю дворцового танцмейстера, как плохой сон — он когда-то лепил из меня танцора, подчас применяя грубую физическую силу. Не обращая внимания на стоны и жалобы, до хруста в суставах разворачивая ноги в соответствующую бальную позицию… — посмеивался мужчина, — нет, я благодарен вам за возможность просто любоваться танцами со стороны.

— И все-таки… вы можете оставить меня с дамами и танцевать, если вдруг возникнет желание или… приятная кандидатура.

— Безусловно. Обещаю выбрать для себя самый приятный способ времяпровождения.

Выйдя из кареты, через входную арку мы прошли во внутренний двор — широкий, мощеный камнем и с изящным фонтаном в центре. Зажженные уже фонари отражались в брызгах воды, нарядно одетые дамы и кавалеры проходили дальше — туда, куда вел меня барон, светились окна и звучала музыка.

Двор опоясывала крытая колоннада. Два этажа отделялись друг от друга строгим карнизом, а высокая крыша со смотровыми окнами, наверное, скрывала под собой третий, жилой этаж. Было жаль, что я мало соображала в архитектуре. Но и выгнутые колоннадные арки, и высокие французские окна и небольшие фронтончики над ними мне очень нравились.

Дальше мы прошли внутрь помещения — в уставленный растениями зал, напоминающий садовую беседку, украшенную статуями и кустами роз. Мужчина в ливрее принял у меня плотную шаль, а у барона — головной убор. Хотя, на удивление, многие мужчины оставались в помещении в шляпах, украшенных брошью или даже перьями.

Куда-то внутрь здания уходили коридоры — короткие и длинные. По ним прохаживались нарядные пары, звучала музыка. Я судорожно цеплялась за локоть кавалера и крохотную кружевную сумочку, в которой лежала помадная баночка и носовой платок. Разбегались глаза, звуки, краски и новые впечатления нахлынули разом, заставляя нервничать.

Кажется, меня даже потряхивало, потому что барон успокаивающе погладил меня по пальцам в перчатке, вызвав оторопь… а может в этом и не было ничего такого?

— Смотрите — в той стороне ярко освещенная комната, там биллиарды… дальше по коридору комната для дам… В другой стороне игорныя комнаты, а там — танцевальный зал. Не желаете прямо сейчас попробовать прохладительные напитки? — вел меня по залам мужчина.

— Ох, нет! — ужаснулась я, не представляя себе, как и где потом буду искать пятый угол. Даже если эта дамская комната… я трудно представляла себе сам процесс, хотя имелась когда-то у Маритт такая штука — забавная, расписная. Да и панталоны были с прорезью в нужном месте. А только и в этом деле нужна сноровка и практика. Так что ни пить, ни есть тут я изначально не планировала.

Но буфет в конце танцевальной залы, в полукруге ротонды смотрелся заманчиво — столы с длинными, в пол скатертями были уставлены корзинами с фруктами и печеньем. Между ними — стеклянные то ли урны, то ли кубки с ликёрами, как объяснил мне барон. Дешам говорил, что дамам тоже дозволяется… а самый вкусный из существующих — мятный. Множество свечей давало хорошее освещение и огромные кубки красиво отсвечивали разными цветами напитков. В противоположном углу зала из мраморной чаши был фонтан, а вокруг него стояли банкетки.

— Сегодня маркиз собирается веселиться долго, — отметил де Пирей, глядя на высокие, «долгоиграющие» свечи в резных подсвечниках.

Потом мы подошли к хозяину, который тоже был в военной форме и похожем парике, и представились по случаю прибытия. Это было в той же танцевальной зале и пришлось немного подождать своей очереди. Я присела в глубоком реверансе и, выходя из него, уловила пристальный взгляд хозяина на складки моего платья. Коротко поприветствовав нас с бароном в ответ, он шагнул чуть ближе и насмешливо спросил… за звуками толпы и музыки, я уверена — его слышали только я и мой сопровождающий:

— Вы опять… и снова с ножом рядом со мной, баронесса?

— О! — улыбалась я, прикрывая рукой красиво обвитые кружевной лентой и украшенные бантиком ножны скальпеля: — Я врач, а значит — всегда на службе. Мало ли…? Вдруг кому-то из гостей понадобится кровопускание. И кто знает, маркиз… может этот предмет вскоре станет для дам чем-то вроде бальной книжки?

— Которой у вас нет с собой, баронесса. А я хотел просить вас подарить мне гавот или ригодон, — игриво улыбался он, а я покраснела, понимая, что только что напропалую флиртовала.

— Простите, но я все еще скорблю, — красиво присела я, пряча горящее лицо.

Мужчина хмыкнул и ответил дежурной фразой: — Рад видеть вас обоих у себя в гостях, к вашим услугам весь Гранвель. Ужин подадут в полночь в обеденной зале.

— Благодарю вас, маркиз, — откланялись мы с бароном.

Этот разговор будто выдернул меня из зачарованного сна и сейчас я смотрела вокруг себя уже не взглядом потрясенной Золушки. Стали прорисовываться детали… Пока мы с бароном обходили танцевальную залу по периметру, здороваясь иногда со знакомыми офицерами и перекидываясь с ними парой вежливых фраз, я многое заметила и увидела…

Та самая «стрельба глазами» из кино не была выдумкой — женщины действительно посылали показательно томные взгляды, значительно зыркали из-за вееров и хихикали, закатывая глаза — примитивно кривлялись. Мужики все это дело воспринимали нормально и даже с удовольствием. Но это ладно… бесподобной красоты наряды были интереснее для меня в разы. Особенно яркие мужские — часто расшитые пайетками и сверкающие, как новогодняя ёлка. Да и взгляды я иногда ловила умные и заинтересованные — как мужские, так и женские.

А вот симптомы вторичного сифилиса у одного из гостей… я могла ошибаться, но вряд ли, потому что небольшие, чередующиеся очаги выпадения волос на бровях и неодинаковая длина ресниц являются специфическими симптомами. А еще — излишки белил, возможно призванные маскировать признаки лейкодермы…

Это окончательно опустило меня с небес на землю, и я посчитала своим долгом предупредить барона, на что услышала непередаваемое:

— Так бывает… и стрелы Амура иногда оставляют после себя отравленные раны, мадам. Бывает, что поле битвы Венеры не покидают без того, чтобы рано или поздно не быть отмеченным подобным знаком.

— То есть… — пыталась понять его я. Нет, я старалась быть максимально толерантной, как медик, но все-таки уточнила: — Не хотите же вы провозгласить это атрибутом истинного благородства? Давайте еще романтизируйте и идеализируйте эту болезнь!

— Не собираюсь, мадам, — твердо ответил он, — но понимание стоит проявить.

— Да…? — только и нашлась я что сказать, но руку его отпустила… мало ли. Стало неуютно, захотелось домой. И тут он отвлек меня от откровенно панических мыслей, указав куда-то в оживившуюся толпу:

— Сейчас начнется первый танец. Бал откроют маркиз и полковник с дамами… и другие высокие гости. «Приглашение к танцам» — менуэт…

Менуэт — это очень красиво, хотя он оказался мало похож на привычный бальный танец. Скорее, на церемонию приветствия, череду поклонов, перемещений, поворотов, реверансов… Три пары медленно, будто даже вкрадчиво передвигались маленькими шажками по заданной схеме. Красиво, плавно и даже изысканно двигались, будто порхая, руки в кружевных манжетах и оборках. Мужчины всеми движениями демонстрировали своё почтение к даме. Танцоры почти не касаясь друг друга, разве что кончиками пальцев…

Бал открывали маркиз и красивая черноволосая дама в бесподобном белом с богатой синей вышивкой платье — красивая пара. А жена полковника, если это она танцевала с ним, была очень юной и немилосердно набеленной и накрашенной. Прическа была то ли белокурой, то ли в пудре, то ли париком. Но в общем создавалось впечатление хрупкой красивой куклы или фарфоровой статуэтки.

Скрипки пели, музыка зачаровывала, неспешные движения гипнотизировали… И я смирилась где-то глубоко в душе, можно сказать — внутренне оттаяла. Всему свое время, наверное… у нас тоже было много плохого и много хорошего, и только самому человеку решать — к чему стоит стремиться и чего держаться.

А сейчас мне ужасно хотелось вот так же неспешно и с почти невыносимой грацией и достоинством двигаться в нежном и мощном потоке музыки, порхать легким перышком. И чтобы мной любовались со стороны и ценили, а может и любили — а вдруг?! Это были не ревность и не зависть, а так, наверное… извечная женская потребность — нормальная, естественная, простая.

Так что… если не прикасаться тут ни к чему и ни к кому, не пить и не есть… мало ли, опять же! То вполне себе можно продолжить этот вечер — решила я для себя. Мне нравилось еще и то, что каждый здесь по большому счету был предоставлен сам себе. Подойди я и заведи разговор с дамами, его с готовностью поддержали бы, но никто никому не навязывался и не надоедал. Это была вечеринка по интересам — с танцами, биллиардами, беседами, флиртом, играми в трик-трак и, я уверена была — добротной кормежкой в самом конце.

Я делилась с бароном впечатлениями, он что-то отвечал…

А потом мы с полковником случайно встретились взглядами. Он несколько раз обернулся в танце, чтобы удобнее было нас видеть, и я как-то нечаянно распрямила плечи и подняла подбородок… Почему-то приятно было, что видят меня вот такой — нравящейся самой себе. Особенно после темных хламид и непойми чего вообще, надетого на меня до этого.

Когда танец закончился, он двинулся к нам сквозь толпу. За ним неспешно шествовал маркиз со своей дамой. Барон де Пирей напрягся и приосанился, поджидая начальство. Наверное, прямо сейчас стоило поблагодарить графа и весь полк в его лице за щедрый подарок — красивый наряд. Я вежливо улыбалась…

И полковник тоже. Странно было видеть такое благожелательное и заинтересованное выражение на его лице. И приятно.

Потом он сказал: — Приветствую вас, баронесса.

И шагнул ближе, склоняясь к моей руке. Я протянула её ему и нечаянно втянула в себя воздух…

Глава 21

Луи-Мария маркиз де Шабо-Роган уже некоторое время находился в состоянии эйфории от успеха. И легко полученное назначение — что-то о неблагополучии во Франш-Конте, похоже, и раньше доходило до министерских. И «тихая» отставка предыдущего наместника, который вместе со всей своей камарильей убыл с теми же баулами, с которыми прибыл… Полно груженные приятными мелочами телеги были освобождены, а груз с них аккуратно рассредоточен обратно в пределах дворца… Войска приняли его назначение с воодушевлением… Командующий военными силами провинции был его другом…

Все это радовало. И он был бы полностью счастлив, если бы не разочарование от известий, полученных из Анжу. Но и это не смогло расстроить по-настоящему. Он сумел убедить себя, что женщин вокруг хватает — и для флирта, и для удовлетворения мужских потребностей. Хотя независимая вакханка с ножом и буйными кудрями безусловно стала бы приятным дополнением к… фактически — его правлению в провинции.

И да — проскальзывали мысли серьезные: аристократка… и будоражащая, свежая загадка для ума — надолго, возможно на всю жизнь. Отец не стал бы чинить препятствий — Луи уже достаточно заявил о себе, чтобы с ним считались. А при мысли об этой женщине что-то сжималось внутри в сладком предвкушении нового, изысканного удовольствия. Он и сам толком не понимал себя во всем этом, но жизнь после посещения лагеря вдруг стала казаться ярче и полнее, а женщина эта чувствовалась достойным призом… подарком судьбы, неслучайной находкой.

Но не сейчас, не после того, что он о ней узнал.

Заставив себя отставить серьезные планы, включавшие баронессу, он подобрал для бала разовое, подобающее статусу сопровождение — дочь влиятельного бургундца. Бригитта была очаровательна и даже чем-то похожа на полковую вакханку. Вот только глаза той… прозрачные серые озера еще долго снились ему ночами. Но он уже практически избавился от наваждения и, подписывая приглашение, не придавал ему весомого значения.

А на балу понял, что может быть — зря. И дело не во внешней привлекательности баронессы — красивых женщин много. Было другое — умный взгляд, острый язычок и дерзость на грани. Женщина открывалась с той стороны, которую он в ней и подозревал. А еще, определенно, она делала ему авансы. Внутри опять что-то пьяно кружилось, жизнь впереди виделась пределом мечтаний — так или иначе, но он собирался сделать её своей. И тогда у него будет женщина для души и тела, а будущая жена — для потомства, раз уж Маритт, «маленькая возлюбленная» — какое говорящее имя! — не годилась в жены. Как и отец… как многие другие, он будет наезжать в родовое гнездо раз в два года для очередного зачатия.

Открывая бал менуэтом, он чувствовал на себе её взгляд и был вдохновлён им… в кои-то веки вне постели стараясь для женщины, для услаждения её взора. Впереди были планы — уже на эту ночь. Ему везло!

Так думал Луи де Роган, направляясь после менуэта к объекту своего интереса. Но потом что-то пошло не так… Не так пошло все!

Первым успел ла Марльер, целуя даме руку. Дальше — непонятно…

— Ой, как всё некрасиво… — потерянно бормотала женщина, буквально вырывая свою руку из мужской руки и мучительно, с трудом втягивая в себя воздух. А еще де Роган понял, что теперь её пальцы судорожно, буквально до побеления сжимают тот самый нож, украшенный бантом. Но через складки платья. Это делало жест не таким отчаянным. Взгляд её плыл куда-то в сторону, а лицо бледнело на глазах, и эта бледность не имела ничего общего с цветом белил или пудры. Правильнее сказать — оно помертвело…

Лица друга он не видел. Тот стоял спиной к нему и молча смотрел как баронесса, скомканно извинившись, уходит. Что-то говорила его жена… кажется, о нюхательных солях. И тогда, покрутив в руке протянутый ею хрустальный флакон, полковник быстрым шагом сорвался следом за дамой дю Белли и де Пиреем, бережно поддерживающим её за талию. Де Роган наблюдал все это и пытался понять смысл происходящего.

И тут случилось кое-что еще…

Лавируя в толпе, к наместнику подбежал адъютант и скороговоркой доложил о неприятностях — первых, настигших его за период короткого правления.

— Известите полковника, — коротко велел маркиз и развернулся на выход.

Зал гудел… офицеры полка двигались в том же направлении. Дамы охали, ахали и резко играли веерами, демонстрируя крайнее беспокойство.

— Господа! Бал продолжается, распорядитель-церемониймейстер и музыканты к вашим услугам, — провозгласил маркиз, — мы постараемся вернуться к ужину. Доброго вечера. Музыка!

От крепостного лазарета разъезжались экипажи и телеги, доставившие раненных. Ла Марльер отрывисто докладывал:

— Очевидно, целью был бал, но у бунтовщиков не получилось проникнуть во дворец — охрана и проверки были организованы за сутки и достаточно надежно. И вот, как результат — нападение на патрульных. Шесть человек… из них один — насмерть, остальные истекают кровью. Дешам и Лотрак принимают раненых.

— А мадам? — вспомнил вдруг маркиз.

— О чем вы? Она на балу, — отвернулся полковник, сразу поняв о ком идет речь: — Сейчас нужно уделить дополнительное внимание безопасности Гранвеля. Я отбуду с вашего разрешения, Луи.

— Безусловно… — задумчиво ответил маркиз, наблюдая, как, вскочив на лошадь, полковник с сопровождением исчезает в плотном сумраке, уже накрывшем противоположный конец плаца.

Нужно было думать… и он присел, вернее — прислонился к коновязи недалеко от входа в лазарет. Адъютант и два драгуна ждали рядом. Ранее полковник настоял на охране, раздражая этим. Теперь же маркиз понимал, что друг был прав. Но того, что случилось сейчас, просто не должно было случиться! Де Роган пребывал в ошеломленном состоянии, не понимая — где допустил ошибку?

И почти пропустил появление Маритт. В простом темном платье с коротким рукавом и бальной прическе, она сползла с коня, выскользнув из рук барона и бросилась внутрь лазарета. Он заторможенно наблюдал за всем этим, оставаясь в стороне от основных событий — в полумраке плаца. И слышал, как в прозрачном вечернем воздухе звонко разнесся напряженный женский голос:

— Свечи! Здесь недостаточно света, Жак. Вы собираетесь шариться в темноте? Нам понадобятся все три стола.

— Де Фиенн? Доставить сюда шандалы из бального зала, — коротко приказал маркиз, — десяток пятисвечников. Исполнять немедленно.

Адъютант в свою очередь исчез в подступающей темноте и вскоре раздался быстро удаляющийся стук копыт.

— Пройдемте ближе, — скомандовал маркиз и, будто зачарованный, двинулся к лазарету.

Там царила суета… Два молодых солдата освобождали раненых от одежды, просто срезая её и сбрасывая на пол. Баронесса и двое мужчин мыли руки, производя непонятные манипуляции. На расстоянии казалось, что они полируют ногти, но потом стало понятно…

— Мари, Гаррель принёс твердое мыло… лепестки жасмина и еще какая-то…

— Это все очень мило, Жак, — согласилась баронесса, — но в составе мыла есть жир. Он забьет поры на руках… а щелок сушит — да. Но он выедает из этих пор всю нечисть… Люк, где фартуки?

А дальше она развернулась к столам и последовал короткий эмоциональный возглас на незнакомом языке. По силе чувства, с каким было сказано, маркиз сильно подозревал, что это ругательство. Он не разобрал его за громкими стонами и даже криками раненных, но потом баронесса громко произнесла: — Ну вот… накаркала, ворона. Что у нас, Жак?

— Мертвое тело. Еще ранение в грудину, живот и плечо… рваная рана плеча и спины — вскользь, и осколок в колене.

— Какой вы предполагаете порядок?

— Эжен займется коленом и рваной раной… и мы с вами — остальным. Вначале — грудь. Боюсь, что живот… я дал опий.

— Как скажете, мэтр, — задушенным голосом согласилась баронесса и тут увидела маркиза. Смотрела какое-то мгновение и сразу отвела взгляд… И ему показалось или в нем сквозила неприязнь? Это и заставило спросить с претензией:

— Я не помешаю здесь?

— Ни в коем случае, мсье наместник, — ответил Дешам и сразу же отвернулся, продолжая остервенело тереть руки.

Маркиз тихо опустился на что-то, что указал ему один из драгун и продолжал наблюдать как молодой солдат надевает на врачей белые длинные фартуки и колпаки, немилосердно сминая прическу женщины. А они все в это время странно держат руки поднятыми, будто исполняя этим какой-то тайный ритуал…

Тем временем доставили подсвечники и маркиз довольно отметил, что де Фиенн догадался захватить свечи дополнительно. Довольно еще и потому, что видел короткий взгляд в свою сторону. И на этот раз в нем было одобрение.

А дальше время текло напряженно и долго — как тягуче льется в розетку мед… В лазарете стало в разы светлее, и сейчас он видел лучше. И слышал тоже — короткие командные возгласы и такие же скупые ответы… И даже не заметил, когда к нему присоединился ла Марльер.

— Почему вы здесь, Алекс? — повернулся он к другу.

— Отдал все необходимые распоряжения. Во мне там не нуждаются. Бал в разгаре, — коротко отчитался тот, не отрывая взгляда от происходящего в лазарете. Потом тихо сказал:

— Дешам спас мне жизнь. Это было под Маастрихтом — осколочный порез на все бедро… фонтаном — кровь. Тогда был другой врач, он стоял за столом, залитым кровью, и я… я запретил слуге тащить меня туда — лучше сразу. Все равно не было воды и не было времени, — выдохнул он, — Франц долго зажимал жилу кулаком… я до сих пор не чувствую этого места. И периодически мочился на порез… Потом прибыл Дешам и зашил его. Я обязан ему жизнью. Вы знаете, что он бастард дома Орлеан?

— Я не интересуюсь бастардами, он интересен мне, как врач. Вам повезло, Алекс.

— Да… — ответил побледневший полковник, глядя на происходящее в лазарете: — Будем надеяться, что и им тоже.

Дальше происходило многое и долго. Маркиз сосредоточил все своё внимание на действиях баронессы — ровных спокойных командах и неожиданно ласковых словах, обращенных к молодому помощнику. Солдат волновался, у него горели щеки. Скорее всего, он что-то путал, но женский голос неизменно оставался доброжелательным. Натужные стоны раненых, звяканье металлических инструментов, эти возгласы, время…

Казалось, он вошел в некий транс, где перед глазами танцевали руки женщины, а в ушах звучал её мягкий голос. А очнулся от всего этого только к утру, когда полковника рядом с ним уже не оказалось, а врачи снимали с себя испачканную кровью верхнюю одежду. Потом он встал, чтобы уйти в свою очередь и тут увидел, что женщина прилегла на топчан, стоявший у стены, и устало прикрыла глаза. Дешам укрывал её чем-то из одежды.

— Домой, де Фиенн, и распорядитесь, чтобы в лазарет поставили новые одеяла, — велел маркиз.

Ближе к обеду он вернулся, чтобы узнать о состоянии больных и вот тут напоролся на тот самый неприязненный взгляд, который баронесса сразу же отвела. Все это порядком уже надоело — загадки, недосказанности… и он не выспался толком! И, наверное, поэтому спросил, как-то вдруг оказавшись рядом:

— Чем вы недовольны, мадам? Я отчетливо вижу в вашем взгляде недовольство — лично мною.

— Один из них умер, — помолчав, открыто взглянула она ему в глаза: — В этом есть и ваша вина — львиная её доля.

— И в чем же она заключается? — раздалось из-за спины маркиза. Но ни он, ни баронесса на полковника не оглянулись.

— Ничего не сделано, чтобы предотвратить! — будто яд, выплевывала женщина слова, — в этом вся суть отношения к расходному материалу, «пушечному мясу», которым являются простые солдаты. Только больной на голову командир рисует мишени на груди подчиненных! Только ненормальный… — задохнулась она эмоциями, — погонит полки в наступление сомкнутым строем по заранее пристрелянной местности. На убой!

— Поведет их за собой, мадам, — сухо заметил маркиз.

— Мало чести — гибнуть в том числе… и во главе! Цель должна быть иной — победа малой кровью. Может быть хитростью, обходным манёвром, сохранив по возможности доверенные вам жизни, — доказывала она.

— Я уловил основное в ваших рассуждениях: для вас главное — цена победы, а не сама победа. Хорошо, мадам. Но как створятся эти ваши претензии со вчерашним происшествием? — начал закипать маркиз.

— Напрямую створятся, — отрезала женщина и он нечаянно залюбовался горевшими негодованием глазами.

— А чего вы ожидали? — продолжала она, — из Безансона убыл один хлыщ…

— Мадам! — последовал резкий окрик Дешама.

— Не мешайте! — мотнул головой маркиз.

— … и прибыл второй такой же — вот что думает население. Ничего не изменилось — те же балы и увеселения!

— Все изменилось! — так же жестко отрезал маркиз, — уже выделены деньги на ремонт ратуши — это будет видным и явным показателем…

— Бред же! — почти со стоном перебила его баронесса: — Когда это будет? Вы должны были сразу же сделать заявление о намерениях, порицая методы прежнего руководства. И указать меры, которые собираетесь предпринять для исправления им содеянного! Нужен манифест! Или устная речь, выступление перед народом. Обещание, которое вы собираетесь выполнить! Они должны знать, что вы — не он. А они не знают! И вот! — дернулась она и что-то заклокотало в груди… рыдание?

Женщина резко отвернулась, пряча слезы. И вдруг, бросив короткий взгляд на полковника — отчаянный, больной, зажала рукой рот и бросилась куда-то внутрь лазарета. Послышались мучительные звуки рвоты… и маркиз выдохнул. Услышал судорожный вздох полковника за спиной и голос Дешама:

— Прошу прощения… мы не смогли помочь и один из драгун скончался сегодня утром. Женские нервы, бессонная ночь, а еще мадам голодна. В связи со всем этим… согласитесь — трудно мыслить здраво. Но я уже послал за едой…

— Да нет, доктор, некоторые из мыслей мадам здравы, даже если они… нервны. Работайте. Сейчас доставят еду из дворца — на всех, — развернулся Де Роган и пошел на выход. За ним — полковник.

Вскоре мужчины сидели в дворцовом кабинете и маркиз пачкал чернилами бумаги, составляя для населения провинции Франш-Конте манифест о намерениях. Советовались, подбирали фразы… обсуждали словесные обороты. Когда было готово, адъютант умчался с готовым текстом в церковную типографию. А мужчины перешли в кресла и задумались. Первым заговорил маркиз:

— Я затрудняюсь, Алекс… Вы должны знать её лучше. Что можете сказать?

— Мало. Она раздражает… заставляет нервничать одним своим присутствием. Но это моё восприятие — вина… Вместе с тем она признана Дешамом, как хирург, добра к солдатам, и они любят её… не просит ничего для себя и обожает кофе.

— Кофе…? — растерялся маркиз, — вы ухаживали за ней с кофе?

— Приглашал их с доктором для разговора… я не оказывал баронессе знаков внимания сверх необходимого, — отрезал полковник.

— Она слаба здоровьем? — допытывался маркиз, — или это обычная женская слабость — слёзы, нервы, обмороки… а позывы на рвоту от голода возможны?

— Это не голод, а отвращение к моим духам, маркиз… и ко мне, соответственно. У меня нет другого объяснения, — сухо и безэмоционально отозвался полковник: — Я виноват, произошло недоразумение, но баронесса всей подоплеки не знает. И не узнает — заводить речь об этом не стоит, чтобы не усугублять. Здесь нет правых и виноватых тоже нет — случай. Прискорбный для меня — это всё, что вам следует знать.

— Оскорбления с вашей стороны не было? — уточнил маркиз.

— Намерений оскорбить женщину в моей жизни не было никогда, — подтвердил полковник, — но недоразумение могло быть понято именно так. А уточнения и извинения тем более неуместны… лучше уж промолчать. Ей трудно меня видеть, — ровно заключил он, — постараюсь не мозолить ей глаза.

— Почему я не верю в ваше спокойствие, Алекс? — полюбопытствовал друг.

— Потому что мне неспокойно, но не настолько, чтобы делать из этого трагедию.

— Как Генриетта-Луиза?

— Прелестно, — поморщился полковник, — я с трудом признал её на балу.

— Я тянул с женитьбой до последнего, но сейчас попрошу отца поторопиться, — медленно кивнул маркиз, — почудилось было… настоящий дом, куда спешишь не просто зачать наследника, но и утолить потребность души… Где ждет интересная женщина, разгадывать которую предстоит всю жизнь. Но я не всё знал… Вернее — знал в своей жизни трех умнейших дам. Одна из них — Жанна-Антуанетта Пуассон… не спешите, Алекс! Вы не знаете её. Это сильная опора для слабого правителя, остальное — мишура, скрывающая неприглядный фасад королевства. Я восхищаюсь ею, но делать это лучше издали. Есть еще две — такой же вывод. И теперь вот — четвертая.

— Вы предполагали брак со вдовой? — удивился полковник.

— Скорее, предавался мечтам. А может и… она-то как раз не из третьего сословия! И занимала мои мысли еще с тех пор. Вчера, увидев её на балу и перекинувшись парой слов, я уже знал, что это невозможно и думал об этом… с сожалением. Нет, Алекс, с баронессой дю Белли брак невозможен — она бесплодна. Это доподлинно известно, и я не стану уточнять подробности, как не желаете уточнять их для меня вы.

— Что-то порочащее…?

— Баронессу? Она ничем себя не опорочила, друг мой, но обстоятельства сложились не в её пользу. К сожалению, и мои вчерашние планы сделать её своей любовницей, кажется тоже не имеют под собой основания. Эта женщина никогда не согласится на вторые роли, — хохотнул он, — если не жена — только официальная фаворитка! Но мы с вами не короли…

— Но дело и не в этом тоже? — недоверчиво смотрел на него полковник.

— Вы хорошо знаете меня, Алекс — ни вы, ни я не привыкли отступать… — помолчав, он цинично ухмыльнулся: — Вы знаете — я последователь Кондорсе и Ламетри — в моей жизни нет бога. И никогда не будет идолов. Разгадывая же тайны баронессы… эта ночь как-то незаметно выпала из моей жизни и подозреваю, что то же самое может случиться и с самой жизнью. Оставим даму дю Белли лазарету, Алекс.

— Я еще раньше сделал такие же выводы. Из иных соображений, но принял это же решение. Оставим, Луи… Но это не значит — лишить её здешнего общества, — напрягся полковник.

— Пусть решает общество, — легко согласился маркиз.

— А что касается её слов о… тактике наступления? Это могли быть… не её мысли? — осторожно спросил ла Марльер.

— Как раз таки — её! — отрезал маркиз, — женщины живут чувствами и ничего не смыслят в чести. Я уж не говорю о стратегии.

Глава 22

Этот населенный пункт назывался не До и не По, а Ло — деревня во французской глубинке, оказавшаяся красивейшим местом. Гористая местность, леса, виноградники в долинах, но главное — небольшая речка, срывающаяся многочисленными каскадами на перекатах. И каменные дома вдоль её берегов… и старый арочный мост. И мрачный замок… который с трудом можно было так назвать — просто большой квадратный дом с одной башней сбоку, доминирующий над остальными постройками Ло.

Над ним не реял штандарт сюзерена и не наблюдалось оживления во дворе, даже не сушились простыни или другие тряпки — это было видно, он просматривался от моего дома.

И мой дом тоже был каменным, под черепичной крышей… опять же. А как тут еще? И почти весь оплетен девичьим виноградом — вполне себе с виду… дом. Я с интересом рассматривала его, уже приятно предвкушая жизнь здесь — с видом на высокие, поросшие лесом холмы и бурлящие перекаты. Место мне нравилось и дом нравился. Не то, чтобы очень, но… пойдет.

— Если вам потребуется помощь, мадам, только скажите, а она потребуется, — кивала сама себе одетая в темную одежду женщина средних лет. Бригитт — почти точная копия той Алэйн, только моложе. Та же манера одеваться, говорить, держать руки под фартуком, чепец…

— Что вы хотите за уборку всего дома? — осторожно поинтересовалась я, — я бы пока прогулялась вдоль реки, а, вернувшись к вечеру…

— Ну кто же так делает?! — возмутилась она, — сегодня моя Жюли уберет только вашу спальню — выдраит её до блеска, выбьет перины. Хотя… я сама хочу взглянуть, что там оставил Жером и в каком состоянии. Вы не против, если я войду в дом вместе с вами? — и не дожидаясь ответа, она вынула из моей руки большой ключ и вставила его в замочную скважину.

Из-за открытой двери пахнуло сыростью и чем-то еще — неприятным, нежилым. И похоже плесенью. Я даже отшатнулась, прикрывая рот и нос рукой. И сдавленно пискнула, подскочив на месте — мимо ног шмыгнула крыса.

— Худо дело, — проворчала женщина, — хотя чего было ждать? Жил одинокий мужчина, да и три зимы уж не топлено… или больше? Я отопру ставни — пождите тут, мадам.

Я пождала… потом вдвоём, прикрывая носы платочками, мы прошлись по комнатам первого этажа — небольшому залу с камином и кухне, кладовой комнате и хозяйственной. А потом, поднявшись по узкой лестнице, прошли и по второму, где находились две спальни и еще один просторный чулан. Снаружи дом казался намного больше, но потом я сообразила — толстые стены безбожно воровали метраж. Комнаты были маленькими, а еще — пустыми. В тех, что были хоть как-то обставлены, постельное и все ткани были изъедены, пух из перины и подушек валялся на полу неопрятными комками… Деревянный пол второго этажа был густо усыпан крысиным пометом.

— Я так скажу вам, мадам — жить там будет можно, — говорила Бригитт, когда мы возвращались к ней в дом, где остались мои вещи.

— Но дом сильно большой для вас, да и вынести оттуда нужно все до щепочки — засырело. Высохнуть — высохнет, но запах не уйдет, так и будет смердеть гнилью. Все нужно новое… а вы не то, чтобы сильно при деньгах. Так же? — с укоризной глядела она на меня.

— Как бы — да, — согласилась я, — но у меня есть планы…

— Знаю я, какие в молодости планы… Да только не туда вы за этим… — ворчала она, — тут викарий дом продаёт. Маленький дом, но добрый и хозяйка в нем была добрая. А этот — свой, с приплатой можете предложить нашему виконту — он кузни собирается завести. Стало быть, завезет сюда кузнецов. Семейных, должно быть, а дом просторный…

Я не особо вникала пока в подробности, голова пухла от количества информации и неприятного чувства, что меня безбожно надули. Скотина Жером это и сделал. Нет, ну как пел, как восхвалял! Хотя… больше, пожалуй, о местных красотах говорил. А мне тогда было не до этого — вынести бы как-то присутствие дю Белли.

Бригитт уложила меня спать в гостевой комнатке, предварительно накормив рыбой с капустой и дав возможность помыться с дороги. Укутавшись в длинную ночную рубаху, я согрелась в перине, пахнущей лавандой и попыталась уснуть, оставив выяснение всех сложных моментов до утра.

Деревня засыпала рано — с сумерками. Вокруг меня стояла тишина… камень обладал идеальными шумоизоляционными свойствами. Я пялилась в темноту и прислушивалась до звона в ушах, вспоминая такие же ощущения и понимая, что моя жизнь здесь — в этом мире, будто сделала виток и вернулась в точку отсчета. Я опять была одна — в смысле одиночества и опять в глуши, темноте, полной тишине… Но то время и это не сравнить. Сейчас все было не так плохо — и относительная независимость, и собственная крыша над головой у меня были. И дом можно продать… я ведь и хотела продать? А на эти деньги рвануть в Россию, чтобы искать там своих предков — захудалых дворян Рохлиных… Если есть мадам Помпадур — почему бы не быть и им?

Сейчас эти планы казались бредовыми. И даже не ребенок сейчас все решал — погладила я совсем плоский еще живот. Просто тогда я не знала этой жизни, не понимала местных реалий, не воображала себе расстояний. Восемь льё от Безансона до Ло, которые казались мне пустяком — восемь всего! Но, если не принимать в счет ночевку, они вылились в общей сложности в полный день езды по пересеченной местности. Километров шестьдесят… минимум. Не так далеко, но, вспоминая оживленный город, я чувствовала себя за тысячи километров от него.

А еще я до этих пор почти не ориентировалась в деньгах и ценах. Дешам посчитал всё, что вручил мне дю Белли и еще хлопнул на стол те деньги, которые, оказывается, выдали мне, как зарплату. Прикинул и сказал, что, разумно экономя, я смогу прожить в Ло года два. И год, если жильё окажется сильно не в порядке и придется в него вложиться. Как чуял…

Но деньги пока были и это придавало уверенности. А еще нравилось это место, и теплая, солнечная погода — последние летне-осенние дни. Я и с места сорвалась, чтобы не буксовать потом по грязюке! Хотя кого я обманываю?

Когда вдруг вдохнула тот самый запах… даже не так — духи могли повторяться. Я по выражению лица, по глазам его всё поняла! И что делать, когда сразу паника до полной почти слепоты и глухоты? Когда потребность страшная — упасть, забиться в какой-нибудь дальний угол и заткнуть уши и зажмурить глаза, чтобы никогда и никого не видеть и не слышать?!

Я сбежала. Ожидаемо.

И кто знает — куда меня несло и о чем я тогда думала? Главное, чтобы подальше, потому что запах этот — до рвоты. Просто вот так — мигом, проснулся токсикоз. С тех пор по утрам периодически накатывало. Невыносимым стал запах духов и неожиданно — изысканной еды, вкус которой тонко оттенён пряностями… Тогда из дворца принесли вкусности, на которые я еще сутки назад слюной изошла бы — теперь мутило просто от их вида. Общее отторжение этой жизни? Или такого «сюрприза»? Или своего бессилия — человеческого и профессионального, неспособности предотвратить, исправить что-то? Стресс, напряжение, голод, запах смерти…? Только к вечеру я смогла протолкнуть в себя несколько ложек простой солдатской похлёбки.

— Что случилось на балу, Мари? — допрашивал меня Дешам.

А я не могла сказать ему про полковника. Вот просто не могла и все! Потому что они уважают друг друга, потому что тот снимает для его семьи дом, а скоро обещает жилье в городе, дает работу, платит за неё… Жак не смог бы потом нормально жить и работать здесь — разочаровавшись в человеке, как разочаровалась в нем я. Потому что Дешам… он тонок! Он мыслит! У него есть душа и принципы. Он умеет думать и делать выводы, оценивать, анализировать и ценить тоже.

Как случилось то, что случилось, я, кажется, понимала. Понимала саму схему — еще когда про Домик услыхала, уже догадывалась. И это ничего не меняло — для меня этого человека больше не существовало, а я не могла существовать рядом с ним. И тут намешана была хренова куча фобий и комплексов! О спокойно подумать и здраво помыслить даже речи не шло. Всего не передать — сколько дерьма кипело у меня внутри.

И в том числе мысли о том, что я не мылась тогда три дня. Я сама не понимала — это-то откуда, какого хрена вообще со мной делается, о чем думаю?! Немыслимо! Просто… так чувствовала — одним из составляющих своего позора и это тоже буквально выворачивало наизнанку. А еще то, что даже высказать не могу!

Короче… я понимала, что похоже среагирует и Дешам, и во многом потому, что я ему не безразлична. Как и он мне, а потому поберегу мэтра — решила я. Потому что как раз он-то, боюсь, и выскажет.

— Я глупо вела себя, — честно призналась я, не открывая всей правды: — Кажется, растерялась и совершенно зря флиртовала с наместником. Потом оповестили о бойне… Я уезжаю, Жак, — решилась я, — скоро станет видно живот, да и тошнить уже начало — даже Люк вскоре сложит два и два. Все поймут… Уеду в По и буду жить там. Это где-то тут — совсем недалеко, так же?

А он смотрел на меня так, как я бы смотрела на мокрого, голодного бездомного котенка. Нет… еще и кривого на один глаз — с каким-то безнадежным бессилием смотрел. Будто понимая, что помочь мне нечем или уже невозможно.

Ну и зря.

— Я жду письмо, Мари, вы назвали тогда городок, и я вспомнил, что мне обязан один человек… По крайней мере, кто-то присмотрит за вами первое время, поможет устроиться на месте. Это важно — знать, что можешь на кого-то рассчитывать. И я был бы за вас спокоен. Но ответ все еще не пришел… может, этого человека там сейчас нет и письмо его ждет.

— Без проблем — пишите еще одно, а я передам его прямо в руки.

Я не совсем сошла с ума — отказываться от помощи. А Дешам не мог поместить меня под опеку (а я понимала это так) плохого человека. Хотя мог и ошибаться, как с полковником. Но теперь я буду сильно настороже, потому что да — миром правит похоть. И мужчины. Я не хотела мужчин и не хотела похоти, даже любви уже не хотела — я ничего не хотела, кроме теплого угла для себя и ребенка. Выносить, родить, выкормить… А дальше я заработаю и себе, и ему на жизнь.

Зацикливаться на мыслях, планах, самой идее материнства я не собиралась. Существовал какой-то иррациональный страх, наверное — сглазить, строя прогнозы, спугнуть… стронуть с места. Мечтать и проваливаться в беременность я себе запретила, но, когда поняла до чего себя довожу, заботу включила по полной. Он крепко там уцепился и прирос ко мне, иначе уже все закончилось бы плохо. Все так сложилось тогда, один к одному — страх потерять ребенка, понимание, что здесь я дам ему только позор… И отвращение к конкретному человеку.

Я уехала.

Без проводов и прощаний — по-английски. Кроме Дешама и кого-то из начальства, раз уж мне выдали плату за работу, об этом знал только Гаррель и то… кажется, я тогда еще путалась и доложила по секрету, что уезжаю в По на пмж. У мужчины полезли глаза на лоб:

— Немыслимое расстояние, мадам! И что за странный крюк вы сделали тогда? Не было войск ближе к дому? Но раз уж вы здесь — оставайтесь, голубка вы наша! Мы сами станем платить вам жалование.

Я и растрогалась, и удивилась его словам о расстоянии и, кажется, поняла, что опять что-то напутала с названиями. Но уточнять не стала… просто не до того уже было — пробило на слёзы. Гормоны…

Ранним утром Дешам сажал меня на мягкий пассажирский дилижанс, приговаривая, инструктируя и буквально не закрывая рот… будто спешил сказать все то, от чего я вдруг резко поумнела бы:

— Растрясет… здесь все дилижансы идут в одну сторону. Остановитесь на второй станции — это с полдня пути отсюда и возьмете комнату… отдохнете, поедите, отоспитесь. Мари?! Это серьезно. Дальше возьмите карету — это дорого, но дороги там ужасны — камень на камне. Пускай едет не спеша… и обязательно предупредите, что это я велел сделать так… или лучше скажите — полковник. Обещайте мне… и пишите, слышите? Я там положил еще один саквояж — это вам от меня, но и не только. Может это такая благодарность? Но наместник подходил пару раз и спрашивал о вас, когда вы отдыхали… принес зерна кофе. Сказал — они уже обжарены. Я не знаток, но Гаррель велел купить для вас мельничку… здесь внутри — маленькая ручная мельничка, девочка моя…

— Дешам! — уткнулась я лицом ему в грудь, давясь рыданиями. Обняла за пояс: — Жак… я не прощаюсь, мы обязательно увидимся еще, и я расскажу тогда — обещаю, что расскажу все. Сядем с вами… и будем говорить.

Я хотела сказать ему много чего. О том, например, что приблизительно… через два года начнется очередная война — Франция вступит в спор с Англией за колонии за океаном. Потом французы впишутся за союзников и ввяжутся в войну «за австрийское наследство». Франция и Россия в этой войне будут на одной стороне, но радости в этом мало — полк ла Марльера приграничный и их обязательно дернут туда — в семилетнюю бойню, грызню непонятно за что.

Меня мало волновали заокеанские колонии, что и нормально, в принципе. Но болела душа за всех тех, кого оставляла там — в цитадели Безансона. Сказать Дешаму, предупредить его? Но ведь все равно он уйдет с полком — спасать, лечить… Как и Гаррель, и Ланс, и Люк… и многие другие, кого я тоже знала и кто уже стал мне дорог. Незаметно и необъяснимо… но это так.

— Ваш отец, мадам? — качала головой приятная дама в шляпке с цветами, — ну полно… полно печалиться — скоро увидитесь вновь. Он у вас совсем молод…

Наверное… увидимся. Мой папка всегда держался в стороне от семейного «курятника» — жены, трех дочек, внучек и внуков… Когда в семье появились маленькие мужчины, потребности возиться с ними, воспитывать их у него уже не было — только отдохнуть после работы. С ним мы никогда не были близки так, как с доктором. И будь мне в душе тоже двадцать три, как Маритт, может и воспринимала бы его отцом, а так… В мои тридцать шесть… семь уже, я чувствовала его своим другом — самым близким и надежным.

Утром я хорошенько рассмотрела дом, где спала — они все здесь были построены по одному подобию — камень стен и пола на первом этаже, тяжелые балки, держащие деревянный настил пола второго… в каждой комнате или камин, или его теплая стенка… Вместо ковров на стенах подобие примитивных гобеленов. На полу — половички. Салфетки, покрывала, расписные кувшины, блюда на камине… — чисто, даже уютно. Захотелось скорее взглянуть на дом викария.

Но вначале…

— Бригитт, скажите — а виконт… де Монбельяр? — читала я по листочку имя человека, которому писал обо мне Дешам.

— Да, де Монбельяр. У меня есть для него письмо от старого друга. Отправьте кого-нибудь передать, если можно, — попросила я женщину, с удовольствием принимаясь за утреннюю молочную кашу.

Вскоре шустрый мальчишка унесся к мрачному строению на горе.

— А там правда кто-то живет? — удивилась я, — по виду все нежилое.

— Хозяин редко наезжает в шале, — присела и себе за массивный старый стол женщина, оставив кухонные заботы молодой помощнице: — Но сейчас озаботился кузнями — я говорила. Так что пару дней уже живет здесь, скоро может опять уедет…

— А где живет его семья? — выпытывала я.

— Графья Монбельяры не французы, мадам, их земли на той стороне — за границей. Там го-ород, — протянула она значимо, — там громадный за-амок — не чета здешнему шале. Его тут поставили когда-то… очень давно, чтобы контролировать соляной путь… да. А нынче только наведываются. В основном — мсье Старый Рауль.

— Сильно старый?

— Душа у него старая, мадам… — вздохнула женщина, — скорбит уж…

Я не стала выпытывать все сразу, да и старый Рауль был почему-то не так интересен, как Рауль молодой — тут по определению и без объяснений.

— А когда мы сможем посмотреть дом викария?

— Доели, мадам? Сразу и пойдем — чего тянуть? — встала с лавки Бригитт, меняя фартук на другой — почище и поновее, и поправляя чепец.

А я привычно натянула перчатки и оглядела себя — юбка из тяжелого вишневого крепа, белоснежное фишю — косынка, прикрывающая декольте и почти черный жакет-карако с более светлыми кружевами в цвет юбки. Всё то же, в чем выехала из Анжу. Небогато, но достойно — хотелось, да и нужно было производить впечатление если и не богатой, то знатной дамы.

Мы вышли из дому и сошли с крыльца прямо на мостовую. Сбоку шумела река, пахло водой и, наверное, окончанием лета — самые верхушки холмов уже несмело играли осенними красками. Дальше меня повели по улице куда-то вверх. Несмотря на то, что на улицах никого не было, ощущения запустения или заброшенности не возникало — слишком живой и разнообразной была природа вокруг.

Щурясь от солнца, я все оглядывалась на свой дом, который был виден отсюда. И перед глазами вставали крысиные гнезда, свитые из остатков перины. Непонятно по какой причине, но я улыбалась — наверное, в общем и целом, все складывалось неплохо. А крыс выгоним.

— А вот и мсье виконт, мадам — идет вместе с Гонтраном. Видно, хочет сам расспросить про старого друга, — смотрела женщина из-под ладони на дорогу впереди. Я сделала так же и из-под импровизированного козырька тоже смогла рассмотреть проходящих по мосту мальчика и мужчину — высокого, темноволосого и молодого, судя по уверенной походке. Правда, солнце и расстояние мешали разглядеть лицо. Бригитт предложила:

— Пойдемте им навстречу, что ж тут стоять?

И мы пошли, придерживая подолы юбок — дорога шла в гору.

Глава 23

Мужчина был высоким, худощавым и… жилистым, наверное. Походка, осанка… Раньше я бы сказала — спортсмен. Или танцор. По сравнению с тяжеловесными гренадерами барона де Пирея он был тонковат, но слабым не выглядел. Лет… тридцати — тридцати пяти, наверное. Но здесь я с трудом определяла возраст — часто ошибалась в результате. У детей и молодых ребят — легко, а взрослые здесь, как правило, выглядели старше своего возраста. Раньше взрослели?

У мужчины были резкие черты худого лица, черные глаза, каштановые волосы и нос с горбинкой — запоминающееся лицо… умное, живое. И очень французское — типаж такой… Одежда темная — сапоги, штаны, средней длины камзол, и только белая рубашка с намёком на скромное жабо выглядела живенько.

И он получил письмо Дешама. Читал его — точно, потому что смотрел на меня с напряженным интересом. И без улыбки, будто гадости какой ждал… или просто был настороже. Да он и шел-то, похоже, чтобы посмотреть на меня, это как-то сразу стало понятно.

Остановившись шагов за пять, он слегка поклонился, красиво взмахнув рукой, будто держал в ней шляпу, и представился:

— Виконт Рауль Этьен де Монбельяр. Мадам… баронесса дю Белли?

Сделав шажок правой ногой назад, как бы становясь в танцевальную позицию и прихватив юбки, я низко присела, склонив голову. Малый реверанс — приветствие при первом знакомстве, а также уважение, выказываемое таким образом еще и некоторым духовным лицам. Я готова была сделать и глубокий придворный — лицом в пол! Мне нужно было хорошее отношение этого человека, а в идеале еще и помощь в продаже дома.

— Вдова дю Белли, урожденная де Лантаньяк, мсье виконт. И друг Жака Дешама.

— Мне очень приятно видеть вас… позвольте, мадам?

Я протянула руку для поцелуя и с формальностями было покончено. Немного напрягало, что мужчина просто взглянул на Бригитт и кивнул ей, а она, сделав книксен, отошла в сторону, давая нам поговорить. Было неловко… я уделила бы ей больше внимания, но кто знает, какие у них отношения?

— Баронесса, Бригитт, позвольте пригласить вас в шале… разрешите проявить гостеприимство, показать дом, — немного исправил ситуацию мужчина. А может всё и до этого было в пределах нормы. Потому что женщина заулыбалась и, шепнув что-то мальчику, пристроилась за нами. Виконт предложил мне локоть. Секунду подумав, я приняла его — де Пирей так выгуливал меня по бальному залу, значит и тут можно.

И мы не спеша пошли — по улице, по тому мосту через реку и дальше — в гору. Не так и далеко, как вначале казалось. Но по дороге он успел расспросить, а я рассказать про службу Дешама, сколько у него теперь детей и как в общем обстоят дела в полку. Стало ясно, что если дружба между ними и была, то давно. Хотя при желании виконту ничего не стоило подскочить в Безансон. Ну, или доктору сюда.

Потом мы подошли к дому. Вблизи каменная коробка казалась еще угрюмее. Небольшие окна, грубые обводы…

— Крепость очень стара, строилась четыреста лет назад, как фортификационное сооружение для контроля над соляным путем. Здесь стоял небольшой гарнизон. Семья не жила… Потом было сделано некоторое переустройство… — рассказывал мужчина историю дома. У него даже не сбилось дыхание от того, что все это время мы шли в гору. И я решила на будущее, что обязательно стану много гулять и тренировать дыхалку — в моем положении полезно.

Внутри дома было чуть лучше — чистый пол, камины вычищены от золы, мебель массивная и тяжеловесная, но видно, что из ценных пород дерева и даже с элементами резьбы. Особенно красивыми были кресла — с высокими прямыми спинками и деревянными подлокотниками, с пышными вышитыми подушками на сиденьях. А вот кухня была скудно оборудована посудой и всякой всячиной, нужной и даже необходимой при готовке — это бросалось в глаза. И там орудовал мужчина — средних лет, молчаливый и такой же сухощавый, как и виконт. Он только обернулся на звук наших шагов, поклонился и снова отвернулся к плите.

— Мой слуга и друг — Андрэ.

В очаге горел огонь, на двух прутах на огне стояла большая сковорода, закрытая крышкой. Вкусно пахло…

— Андрэ хорошо готовит и не только… Я попросил его сделать омлет с шампиньонами. Прямо над нами на горе козий выпас и всегда много этих грибов. Вы разделите со мной завтрак, баронесса? — опять как-то настороженно заглядывал он мне в глаза.

— Я тогда помогу вашему Андрэ, синьор, — кивнула Бригитт, — где прикажете накрывать?

— За домом, на лужайке. Андрэ?!

— Я услышал, — кивнул тот от очага, — почти готово… еще чуть подрумянятся грибы. Пино Нуар?

— Лучше горячего молока с медом, — повел меня из кухни виконт.

А я не знала, что думать. И так чисто условная, легкость в общении совсем пропала, я просто слушала и молчала. Вспоминала, что Алэйн лила вино в воду, не спрашивая. А о вреде алкоголя для беременных в это время могли и не знать. В письме доктор рассказал обо мне все? Или молоко — чисто согреться? А вино утром — это вообще нормально? Проклятая реальность! Я много расспрашивала Дешама, но нельзя сразу вложить в голову всё то, что обычно вкладывается в нее с самого рождения. Когда я соглашалась на «гости», виконт вызывал осторожную симпатию. Сейчас уже нет. Знает или не знает — мучилась я.

— Я хотел бы показать вам и второй этаж, — вел он меня к лестнице.

— Не стоит, — остановилась я, — подождем лучше на улице.

— Это важно, мадам — то, что я скажу сейчас, — внимательно смотрел он на меня, — вам больше не нужно бояться. С этого дня вы под моей защитой. Будьте добры посмотреть весь шале… я мог бы сделать его уютнее и теплее, но не представляю — как. Вы посмотрите?

— С удовольствием посмотрю и помогу советом, если смогу, — решилась я, придерживая рукой кожаный чехол скальпеля: — А за это вы дадите мне почитать письмо Дешама, потому что я уже и не представляю — что там может быть? Вы непонятно смотрите… Будто ждете неприятностей, но все равно зачем-то заставляете себя продолжать общение.

Мужчина улыбнулся. Но он и правда странно смотрел. Особенно сейчас — будто я, наконец, оправдала его ожидания. И даже плечи, казалось, держал уже не так напряженно. И ногу так отставил… расслабился? Весело ему…

— Мы договорились? — уточнила я, собираясь в случае отказа просто развернуться и уйти. Наверное, попади я на Восток, совсем пропала бы — там вообще за цветистыми словесными выкрутасами текста не видно. Здесь тоже явно происходило что-то непонятное — по ощущениям. И виноват тут мог быть только Дешам. Все-таки общаться с военными было намного проще. Здесь же нужно вести себя как-то по-другому, а я не совсем была уверена — как. Предполагала… но играть глубоко светскую даму все равно долго не смогла бы. Так что…

— Мы договорились, — улыбался виконт. Приятно улыбался. Люди по определению выглядят лучше, когда улыбаются и он не был исключением.

На втором этаже по обе стороны от лестницы расположились два просторных холла, а дальше шли комнаты — три с одной стороны узкого коридора и три с другой. В комнатах, которые он показал, были устроены камины и имелась мебель — кресла и кровати с занавесями (для тепла). Полы устланы коврами, а стены завешены гобеленами. Занавеси со сборками, скорее всего, прикрывали стенные ниши, потому что других мест хранения не наблюдалось — старая постройка. Гобелены со сценами охоты — рыжие и ярко-красные с желтым ковры на полу. Пестро, аляповато, но хотя бы не мрачно. Обставлены были только две комнаты…

— Остальные пусты, — доложил мне виконт, — что вы скажете, вам понравилось шале?

— Глазу не скучно, это точно. Наверное зимой, когда за окном серость, все это радует, — кивнула я, потом еще добавила, чтобы не обидеть: — И ничего лишнего, только необходимое. Не представляю, что тут советовать? Я и сама люблю простоту. И простор.

Наверное, он любил этот дом, а я угодила похвалой. Потому что, довольно улыбаясь, он прошел к бюро во второй спальне и достал из него письмо. По виду не то, что сегодня передала я, а другое — более раннее, целых три листа.

— Прошу вас. Не буду мешать, — отдал он его мне и указал на кресло у окна: — Здесь вам будет удобно. А я проверю, как справляется Андрэ. Жду вас внизу.

— Спасибо, — сразу успокоившись, я уселась и уставилась на чернильные строчки. Почерк мэтра с выкрутасами узнала сразу:

«Приветствую вас, Рауль!

Не думал, что придется когда-нибудь просить Вас о помощи. И не в моих привычках вспоминать долги, кои таковыми и не являются. Но Вы тогда сказали! И сейчас я вынужден напомнить Вам те Ваши опрометчивые слова, потому что отдаю Монбельярам сокровище. И хочу, чтобы оно было присмотрено. Сокровище независимое, строптивое и своенравное, друг мой. Вначале она бесила меня так, как ни одна женщина, которую я когда-либо знал. Но с самого начала я разумно решил дать себе время присмотреться. И держал себя в руках… сейчас у меня не нервы, а корабельные канаты. И огромная любовь в сердце к этому ребенку, потому что ее сердце, кажется, может вместить в себя целый мир.

Рауль, эта женщина ждет ребенка. Это ни в коем случае не является ее позором, и Вы не должны сомневаться в том, что она достойна Вашей защиты. Будьте и Вы достойны её заботы, потому что она обязательно будет проявлять её в отношении всех, кто в ней нуждается — такой человек.

Она лекарь. Хирург. Не сомневайтесь в этом. Я не стал выпытывать — откуда у нее знания, которые не могут принадлежать нашему времени? А это так — снова не сомневайтесь. Но она умирала когда-то, так может причина в этом? И Господь наградил эту душу за её доброту? Я не набожен, друг мой, Вы должны помнить наши разговоры. И до сих пор я считаю, что душа нашей Церкви давно сгорела на кострах инквизиции. Любовь к Нему выжгли и остался только страх, а он отталкивает. Но сейчас я мог бы вернуться к Богу, если бы точно знал — то, что Голубка жива, его рук дело.

Солдаты зовут её Голубкой… я мог бы писать о ней много и уже только хорошее. Но лучше узнайте её сами и не подавайте виду — ничему не удивляйтесь, хотя она удивит Вас не раз и в мелочах, и в большом…. Как и я дал, дайте и Вы ей время. И тогда поймете, что Ло и Монбельярам несказанно повезло — у них теперь есть Маритт дю Белли урожденная Лантаньяк.

Присмотрите за ней, огласите свою над ней опеку, как синьор Ло. Потому что есть в этом мире люди и есть мерзавцы, а я хочу жить спокойно, но не смогу, если не буду уверен, что она под надежной защитой.

Долг жизни будет списан, Рауль, если Вы присмотрите за дамой дю Белли. Жду подтверждения, что это послание дошло. Хотелось бы знать — что с Вашим здоровьем сейчас? Как ваша семья? Пишите об этом все, что сочтете возможным.

С глубочайшим уважением. Ваш Жак Дешам.»

Когда сильно хвалят, чувствуешь себя неловко. А доктор явно меня перехваливал и доброту мою переоценивал. Потому что вначале он тоже меня подбешивал и не только он. И я тоже вначале держалась усилием воли и лучше бы ему не знать — что я иногда думала. Но это так… от такого его отношения было немного неловко, но больше приятно…

Тут нарисовалось другое… И понятно стало поведение хозяина — в письме все выглядело так, будто я ехала специально к нему. И ждала помощи от него. А знакомил с домом… решил, что и жить я намылилась к нему же? Отказать старому другу он не мог — вылечил, спас жизнь? Хреновенько… задумалась я, не представляя себе с чего начать разговор там — внизу. Насколько прилично выглядел такой «мой приезд» к незнакомому человеку и мужчине, думать не хотелось. Но Дешам считал, что всё в пределах… Придумала…

Стол, накрытый длиннющей, в пол, скатертью, стоял в затишном месте на солнышке. Стены дома и башни прикрывали этот уголок от ветра, с высоты открывался вид на Ло, реку с перекатами, виноградники дальше в долине, невысокие горы… Красиво. Виконт помог мне сесть в кресло, укрыл со спины чем-то похожим на плед и сел за стол сам.

Посуда была красивой, но не из разряда дорогих. Кружки с горячим молоком прикрыты керамическими крышечками. В центре стола — выточенный из камня плоский круг. На него Андре поставил сковороду, до сих пор прикрытую крышкой. Виконт велел ему:

— Нам с баронессой предстоит важный разговор. Никто не должен слышать его. Андрэ?

— Я услышал. Но омлет не будет ждать, есть нужно немедленно.

— Я услышал, — широко улыбался хозяин, а слуга необъяснимо завис, изучая выражение его лица.

— Развлеки Бригитт, она слишком любит новости, — коротко велели ему уже без улыбки.

Когда слуга ушел, я прокашлялась… Но виконт уже снимал крышку, а там… С утра я ела кашу, но вот это игнорировать не смогла — пышная ароматная масса, присыпанная подрумяненными грибами и гренками из белого хлеба, трава какая-то, масло сливочное растаяло… На моей тарелке появился кусочек — на пробу, потом еще один — поосновательнее… Мужчина ухаживал за мной, не забывая и себя тоже. Потом я грела ладони о теплую чашку и говорила:

— Дешам написал очень приятное для меня, эмоциональное письмо. Я тоже люблю его — он хороший и умный человек. Но он забыл сообщить, что имя ваше всплыло в нашем с ним разговоре случайно — когда я назвала деревню. В Ло мне принадлежит дом, и я собиралась ехать сюда жить… То, что дом, подаренный мне деверем, находится в вашей синьории — случайность. Но Дешам ухватился за эту возможность успокоиться на мой счет, потому что очевидно доверяет вам. Вы изначально неправильно поняли ситуацию.

— Может быть, — уверенно смотрел он на меня, — но разрешите задать вам вопрос?

— Да хоть десять — после такого завтрака, — согласилась я.

Жесткое выражение лица смягчилось, хотя улыбаться мне виконт больше не стал. Но спросил уже без напора:

— Чье имя вы собираетесь дать своему ребенку?

Я с пониманием кивнула, так же открыто глядя на него.

— Это раньше «титул» означало — земля. Сейчас много безземельных дворян, которые владеют только привилегиями. Не думаю, что, дай я своему ребенку имя де Лантаньяков, отец затеет со мной судебную тяжбу. Но даже если возникнут какие-то трудности с оформлением документа… После некоторых событий я поняла, что громкое имя еще не делает человека достойным. Он… или она вполне может вырасти таким же, как Дешам. Может иметь профессию, утвердиться в которой помогу я. Постараюсь воспитать достойного человека.

Виконт внимательно выслушал меня. И вот что мне нравилось тут — у них… очень сильно нравилось?! Здесь умели слушать. Меня сто раз уже перебили бы там — у нас, а здесь говори хоть час! Тебе его дадут.

— Не хотелось бы спорить с дамой, — сложил мужчина руки на груди и откинулся в кресле: — Но трудности с получением титула обязательно возникнут. Личность нового дворянина определяется системой доказательств, которая позволит ему когда-нибудь воспользоваться теми привилегиями, о которых вы сказали: войти в различные ордена, органы и учреждения. Право на наследование будет проверять служба Хранителя печатей, чтобы сделать соответствующую запись. А чтобы поступить в военное заведение, полагается иметь четыре титула или около ста лет дворянства. Дешам же воспитывался при дворе отца и получил блестящее домашнее образование — во всех отношениях. Каллиграфия, науки, конная езда, владение шпагой, танцы, грамотная речь… даже стихосложение и философия. Все это у него было. Что получит ваш сын, проживая в Ло?

— Это может быть дочь…

Виконт молча смотрел на меня. Убедительно так, вдумчиво… без слов. Я тоже подумала и глаза отвела. Признавать свою неправоту всегда неприятно, а тут прав был он. И будто мысли мои услышал:

— Я прав. В лучшем случае, она выйдет замуж за кузнеца или винодела. Благодаря вашему титулу станет желанным призом, здешние мужчины её не упустят. Я предлагаю вам брак, баронесса, и свой титул вашему ребенку, — бабахнуло, как гром с ясного неба!

— Мдя…? — пожевала я губами и трусливо перевела взгляд на Ло. Кажется, желтых оттенков на вершинах холмов со вчерашнего дня стало еще больше, а я подмерзала. Вроде и холодно не было — градусов двадцать так… навскидку — по Цельсию. И юбок на мне хватало, но вдруг поняла, что потряхивает. Только рукам, сомкнутым мертвой хваткой на чашке, и было тепло. Молоко уже чуть остыло и его можно было пить. Я и выпила не спеша. Виконт ждал. Что-то нужно было говорить. Наверное.

— Объясните, — попросила я.

— Мне нужна жена.

— Хорошо, — признала я, — допустим она срочно нужна. Бывает. А ребенок?

— Мадам… не будь у вас ребенка, я не предложил бы вам брак, — чуть замявшись, признался мужчина: — Вы очаровательны и прелестны, но…

— … прелестных много, а бывают и куда прелестнее, — помогла я ему. И тут во мне проснулся медик: — Раз уж у нас разговор по душам… очевидно, у вас не может быть детей?

— У меня не может быть детей, — ровным тоном и недрогнувшим голосом согласился он. Смирился, похоже. Было на это время. Я хорошо его понимала.

— Такое бывает и люди как-то с этим живут, и даже вполне благополучно. Но вам зачем-то нужен ребенок. Он должен будет вступить в борьбу за наследство? — настырно выясняла я. Нужно было понять.

— Нет. Титул герцога Вюртемберга и графа Монбельяра ваш сын не сможет наследовать никогда — слишком большая череда наследников перед ним. Я — четвертый сын. Сейчас титулом владеет мой старший брат. А удел других — шпага или мантия. С военной службы я ушел после ранения, к духовному пути, судейству и канцелярии склонности не имею, хотя сейчас это не порицается даже в отношении высоких домов. Весь мой синьорат — Ло.

— А герцоги у нас… впрочем — неважно, — не стала я выяснять несущественные мелочи, раз уж не светит: — В чем тогда дело?

И вдруг поняла, что мне и это не интересно. Не смогу потому что. Сложить жизнь на алтарь просто не готова. Может, я в принципе хреновая мать, а может и человек — так себе…

— Знаете, виконт… наверное, я пока еще недостаточно люблю своего ребенка. Так бывает — вначале мне просто трудно было поверить в его существование. Сейчас я приняла это и радуюсь. И может, подержав его на руках или приложив к груди, я и смогу пойти на любые жертвы. Даже скорее всего. Но не сейчас еще… Даже ради него я не смогу… просто не хочу ложиться под незнакомого, чужого мне человека. Вполне могу и не выносить дитя… спокойствие, знаете ли, дорогого стоит, — подняла я руки ладонями вперед, останавливая его. Слушай — я тебя выслушала.

— Потом мне придется терпеть унижение из-за ваших содержанок — просто потому, что брак наш случится по чистейшему расчету. О любви или просто симпатии не то, что слова не сказано — мысли не мелькнуло ни у вас, ни у меня. Может это и нормально, потому что так принято, но меня не интересует. Прежде всего у ребенка должна быть счастливая мать, а дальше видно будет. Спасибо, что вы открыли мне глаза, указав на риски. Но, увы… Скорее всего, я продам дом и уеду туда, где для моего сына будет больше возможностей.

И тут я поняла, что трясет и колотит не только меня. Я плохо знала его, но видно было, что разговор стоит ему не просто нервов, а может и лет жизни. Потому что на лице… человек страдал! Тут речь не о женитьбе! Там другое и все настолько серьезно, что мне становилось страшно — глядя на меня, он на что-то решался. Решался мучительно и тяжело. Я сжалась под пледом и глаза опустила, чтобы не видеть… как умирать буду? И зажмурилась.

Может его и трясло, но голос звучал ровно:

— Вы не правы, баронесса, в том, что касается симпатии. Вы первая женщина и второй человек после Андрэ… Я не стану настаивать и отпущу вас, мадам. Скроюсь куда-нибудь… в ту же Акадию, или Китай — мир огромен. Я вынужден буду, но я устал! Я старюсь уже — вы видите? — развел он руки, будто не понимая — почему и за что?

— Вы сильный, красивый мужчина, виконт… — о чем он? Я не понимала… Жизнь проходит?

Но похоже он моего блеянья не слышал — взгляд отчаянный, речь сумбурная. Инсульт запросто… у нас он молодеет. Я тихо паниковала, а он, похоже, решился:

— Я стал бы замечательным отцом вашему сыну. Я многое знаю и умею — кроме всего, перед вами первая шпага герцогства Вюртенбергского и графства Монбельяр. Но это не важно! Я взял от этой жизни все, что она могла дать, кроме того, чего лишила… Я — не мужчина, мадам, — наклонился он ко мне над столом. Пальцы вцепились в стол и побелели.

— Ранение, — выдохнул он, — Дешам считает, что спас меня… наверное. О последствиях он не знает. С тех пор я понял, что существует много других радостей, кроме плотских. Но чего я никогда не прощу им — там, — вскинул он взгляд к небу, — вернулся едва живой, лежал… а в соседней комнате умирала родами Дюши. То малое… нет — самое большое в мире, что наполнило бы мою жизнь смыслом, у меня отняли. Я устал скрывать свой позор, устал что-то доказывать, изворачиваться, лгать! Это противно моей натуре… нет — никто такого долго не выдержит. Хочу покоя… — задохнулся он словами.

— Я принимаю ваше предложение и согласна родить вам ребенка. Спасибо за доверие, Рауль, — отвела я взгляд и смотрела на Ло… Пускай успокоится. И я успокоюсь.

Даже представить было страшно — чего ему стоило сказать это «я не мужчина». Так понимает, наверное — что в этом весь смысл и вся суть мужчин. А почему я так не думаю? Потому что уже поумнела. А когда-то пришла к тому же выводу, что и он, и умерла… А он сколько еще протянул бы? Смог бы в очередной раз выстроить ориентиры, создать для себя смысл будущей жизни практически из ничего, из воздуха…? Без понимания и поддержки близких — понятно же! Потому и кинулся за этим к чужому человеку. Когда наболело до предела!

Минут через десять виконт де Монбельяр за руку вывел меня ко входу в дом. Андрэ и Бригитт сидели на длинном бревне, уложенном на край земляного вывала — как на скамейке и о чем-то тихо говорили. Виконт провел меня к ним и сказал, улыбаясь:

— Баронесса согласилась стать моей женой. Бригитт… поздравьте нас первой. И проводите мадам… я сейчас поеду говорить с кюре о помолвке — время позволяет. Вы не против такой спешки, Маритт?

— Нет, Рауль. Я — только за, — тоже улыбалась я.

Поверила как-то… это самой трудно понять и объяснить трудно. Выбрала я сердцем или может — чуйкой? Или разумом, что вряд ли… Неважно! Я решилась. Потому что не прозвучало ни одной фальшивой нотки. Это чувствуешь…. В голове у меня пока еще схематично, но уже сложился его образ. И если бы где-то между всеми этими жуткими словами скользнула скупая мужская… или хотя бы глаза увлажнились — и я не поверила бы. Но они сияли сухим горячечным блеском. Это я понимала, это было знакомо…

Глава 24

Через неделю после нашего разговора он примчался в Ло и постучался в дом, где мы с Бригитт и Жюли обирали сухие листочки с веточек мелиссы, прутики откладывая — зимой они будут благоухать в камине. Веточек было много… В этот день виконта не ждали и одета я была в темное платье из плотного шелка и белый передник. Когда дверь распахнулась, встали мы все…

Вот так и передвигались всадники в эти времена. В клубах пыли? Еще за порогом тряхнув шляпой и сняв запыленный плащ, виконт прошел в дом и быстро оглядел мой наряд, будто оценивая — можно со мной в люди или нет? Прошелся взглядом по волосам, переднику и улыбнулся… Поцеловав руку, попросил выйти с ним для разговора. И то ли довольно, то ли изучающе поглядывая, доложил, увлекая вдоль улицы:

— Мадам, всё против нас. Опасался говорить вам это, но сейчас почему-то… необъяснимо спокоен. Говорю, как есть: родня, которая до этого настаивала на моей женитьбе, вступила в сговор с духовенством Монбельяра. Брату, как синьору графства, это нетрудно… С меня и вас потребовали абсолютно всё, что требуется при вступлении в брак по нормам, установленным Тридентским собором — разрешение ваших родителей, троекратное оглашение в праздничные дни или воскресенья, одобренные свидетели, нотариально заверенный список приданого… И дело, как вы понимаете, не в этих формальностях. Поэтому я хочу предложить вам «тайный» брак, — остановился он посреди улицы, внимательно глядя на меня.

Ёкнуло, конечно… как иначе? О таких обходных маневрах касаемо брака могла не знать даже Маритт. Но наши отношения, наша будущая семья ведь изначально строятся на доверии? Решение принято, человек что-то уже делает, пытается. Пошел на конфликт с родными, которые оказались не так, чтобы и очень родными. Чем я, в конце концов, рискую?

— Насколько это будет законно? — все же поинтересовалась я.

— Законность брака уже подтверждена губернатором Франш-Конте в пику моему брату — сюзерену соседнего края. Вы же знаете — графство Монбельяр не Франция. Но сроки поджимают… — чуть замявшись, быстро взглянул он на меня: — А еще необходимо дотошно соблюсти все формальности, поэтому помолвка состоится прямо сейчас. Нас ждут кюре и два свидетеля, в том числе нотариус, который прибыл по моей просьбе из Безансона. Он же уладил вопрос с главой края.

— О! — обрадовалась я, — так это наместник маркиз де Роган! Я знакома с ним, поэтому он и помог — мы в добрых отношениях.

— Нет, баронесса, — удивился виконт, — маркиз де Роган является королевским интендантом, то есть — сборщиком налогов и податей в провинции. Хотя… у губернатора и правда с некоторых пор должность чисто представительская и основное время он проводит при дворе. Власть же сосредоточена в руках интенданта, который во время его отсутствия выполняет обязанности королевского наместника. Но это неважно… Маркиз де Роган убыл по срочным делам в По. Поэтому нотариус договаривался с губернатором — бумага составлена будущим числом.

— Тайный брак…? — напомнила я ему.

— Считается таковым, если отвечает всем условиям тайного брака, описанным в церковном словаре «Вопросов совести». Только тогда он может быть подтвержден. А именно: договор может быть подписан обычным порядком, но венчание совершается в чужом приходе и ночью… Но вы же, как вдова, и можете венчаться только ночью — это удачно совпадает. А обряд мы пройдем не в Монбельяре, а в Ло, — непринужденно рассказывал он мне странные вещи, направляя ко входу в церковь…

— Рауль! Я одета не так, как положено! — испугалась я, — и даже толком не причесана.

— Вы замечательно выглядите с этими локонами. Позвольте предложить вам шляпу. И все приличия будут соблюдены, — улыбаясь, протянул он мне шляпу из тонкого фетра с пышным страусиным пером.

— Я не верну её вам, — с удовольствием разглядывала я настоящую д’Артаньяновскую шляпу — черную, с широкими полями… и все еще щедро припорошенную пылью дорог провинции Франш-Конте и графства Монбельяр. Когда он только успел?

Вороной конь тихо цокал копытами по брусчатке следом за нами. Уставший, с опущенной головой и поводьями, небрежно закрепленными на седле… И пыльный плащ был переброшен через седло, а виконт так и оставался в рубашке с кружевным жабо и жилете. Хотя я уже знала, что эта одежда называется камзолом и неважно — есть там рукава или нет. А то, что раньше считала камзолом — и в военной форме тоже, надевается поверх и называется жюстикором. Шпаги, жабо, кюлоты… Экзотика — повально. И это даже красиво… по-своему. Виконт смотрелся мужественно даже в коротких штанах. Может потому, что при шпаге?

— Шляпа будет свадебным подарком, — решила я.

— Подарком? — деланно удивился он, — я полагал — моим свадебным подарком вам будет ваше приданое. Но если к нему полагается еще и шляпа… Сейчас вы довольны?

Мы веселились, потому что получалось обдурить его родню. А еще из-за того, что венчание случится ночью, что приданое мне дарит жених, что свидетелями у нас будут нотариус и кузнец. А если бы дело не выгорело — его преследовали бы в уголовном порядке за «похищение» невесты…

— Вы действительно согласны на то, что клеймо «тайного» брака всегда будет висеть над нами?

— Погодите-погодите! О клейме, пожалуйста, подробнее? — встрепенулась я.

— Убогая свадьба, Маритт, недостойная имени, — с нажимом произнёс он.

— О, Господи… — выдохнула я, — единственное, что меня беспокоит — чтобы ваш сын оказался законнорожденным — это всё. В остальном я полностью полагаюсь на решение мужчины. Вы лучше знаете законодательство, а ваши отношения с роднёй для меня вообще покрыты мраком… Значит так нужно, что делать?

— Все будет хорошо, — уверенно заключил виконт.

Французы вообще по натуре своей оптимисты, насколько я помнила. Сохранить оптимистичный настрой при настолько печальных исходных данных… Я скосила глаза, незаметно и с удовольствием разглядывая мужчину, пока он говорил с кюре и свидетелями. От меня требовалось просто постоять рядом.

Покончив с формальностями… А помолвка во Франции, оказывается, не являлась просто устным сговором между женихом и невестой. Это письменный договор, заверенный нотариусом и священником, с перечислением всего приданого, залогом и еще кучей всего… Договорившись о венчании в воскресенье ночью после первого оглашения (обойтись без остальных двух разрешил Безансонский епископ), жених проводил меня до дома Бригитт.

Через два дня — в ночь с воскресенья на понедельник, возле старинной церкви собралось, наверное, все население Ло. Нам везло с погодой — стояли последние теплые и сухие дни. Кто-то из местных умел предсказывать погоду, прислушиваясь к своему артрозу, наверное.

Я переживала. Сильно. Внутреннее напряжение какое-то, нервы вибрирующие, совесть… Она настырно скреблась изнутри. Когда человек к тебе со всей душой, а ты не то, что темной лошадкой, а засланной кобылой себя чувствуешь… Но плохого я не замышляла, наш брак все так же оставался взаимовыгодным. И я решалась окончательно — чтобы совсем бесповоротно. И очень постаралась хотя бы видом своим соответствовать ожиданиям толпы, потому что своего де Монбельяра тут, похоже, любили.

Убрав с платья темные детали, получила наряд серебристо-белого цвета. А в прическу мне напихали белых кружевных цветов, соорудив из них диадему. После церковного оглашения намерения о браке, невесту начали «готовить» — до самого вечера намывали и украшали, чесали кудри, полировали пятки и стригли ногти… И всё это — радуясь за своего синьора и все смелее отпуская пошлые шуточки.

А для меня во всей этой свадебной суете была… чувствовалась кро-о-охотная такая горчиночка. И был во всём этом почти незаметный такой печальный оттенок… тенька буквально. Дело в том, что я всерьез опасалась за свой душевный покой. Потому что отлично понимала — если бы не стопроцентная уверенность, что все это понарошку… Виконт нравился мне. Не только, как человек, но и как мужчина.

Потом, спустя какое-то время после свадьбы, чувство сожаления постепенно ушло и пришло другое — открытое доверие, благодарность, тепло… Обо мне никто и никогда так не заботился — ни родители, ни Сергей. Я — да, я порхала вокруг и при этом считала, что он меня любит. А Рауль делал для меня то, что считал — должен. И оказалось это больше ожидаемого мною в разы.

А в тот вечер, выйдя из церкви после обряда, мы увидели расставленные прямо на улице столы — накрытые скатертями и уставленные угощением. Деньги были розданы заранее и с самого утра в Ло пеклось и варилось, коптилось и жарилось…

— Многие годы! Счастливых лет! Достойных наследников! — грянуло над рекой и зазвучала музыка — скрипка, бубен, свирель и даже волынка.

Глава местного муниципалитета сказал речь и вручил нам бокалы с лучшим местным вином, которое бог знает сколько времени хранилось для подобных случаев. А двое мужчин, как оказалось — кузнецы, аккуратно поднесли и раскутали из ткани большое, в полный рост, овальное зеркало в оправе из металлических кружев и два высоких свечных шандала. Если бы ажурный металл не был черным и посеребренным, то почти полностью повторял бы маленький бронзовый набор, подаренный мне когда-то солдатами.

Мы вкусно поели, стоя у фуршетного стола, и я ни разу не вспомнила, что может затошнить. Я даже не вспомнила, что перед едой нужно было вымыть руки… хотя и не хватала ими еду. Я даже потихоньку лизнула вино, когда делала вид, что хорошо так пригубила его.

— Пино любит тишину, Маритт, — тихо и задушевно рассказывал Рауль — до невозможности просто нарядный и красивый во всей этой парче, кружевах и бархатах, — оно не для шумных пиров. Потом вы поймете — оно для бесед tкte-а-tкte, для неспешных уютных раздумий у камина… Слишком деликатный у него аромат, слишком тонкий и изящный вкус.

Виноградный край, изысканные сорта… Я с интересом слушала про идеальные каменистые почвы и корни виноградной лозы, уходящие на немыслимую глубину — до тех самых волшебных вод, дающих им особую силу, а ягодам вкус. И солнце… конечно, важно, чтобы было много солнца.

А потом были танцы при свете факелов. И было их много, и они красиво отражались в воде — и факелы, и танцоры. Подвыпивший народ радостно сорвался в ригодон и бурре! И мы с мужем тоже станцевали что-то средневековое. Вначале я отказывалась, честно объяснив, что танцевать не умею. А он не подал виду… как и советовал ему Дешам — не замечал моих странностей. И уговорил-таки меня под тем предлогом, что паспье — это танец шляпы. И что все его тяготы достаются кавалеру — он и даму водит, еще и должен красиво снимать и надевать шляпу в такт музыке, при этом демонстрируя лёгкость и непринужденное выражение лица. Было весело.

— Вы научите меня танцам, Рауль, — послушно семенила я за ним под музыку.

— Обязательно, Маритт, — веселился он.

— А еще — скакать на лошади. Я хотела бы научиться верховой езде.

— Со временем — обещаю.

— Музыкальные инструменты?

— Двойная флейта! Но давно — в детстве.

— Здорово! А рисование?

— Боюсь, здесь я бессилен, — расстроился он.

— Я научу вас, — снисходила я в своей доброте…

К первой ночи нас провожали всем Ло. Мы шли впереди, а позади сунула веселая подвыпившая толпа, которая понятия не имела, как болезненно, скорее всего, молодой муж воспринимает все эти их шуточки. Он улыбался, отшучивался, отвечал… А я уже нервничала, я просто не представляла себе — что с ним будет вот прямо сейчас — ночью? Народ рассосется, я спать уйду… Вот тут оно и рухнет на него… бетонной плитой придавит.

Мысли о причинах его болезни мучили меня и раньше. Нужен осмотр, чтобы понимать в каком состоянии наружные половые органы. Хотя… это точно не оскопление и не кастрация, иначе его лечащий — Дешам знал бы о «последствиях». Но стоило представить, как я не то, что предлагаю осмотр, а просто — спрашиваю об ощущениях… Этот мужчина однажды уже наступил на горло своей гордости. И я не рискнула бы снова увидеть его в том состоянии.

Что касается травматических последствий, то да — случается… Даже спортивная езда на велосипеде может стать причиной импотенции, что уж говорить о тупых ушибах или механическом повреждении нервов и сосудов, отвечающих за эрекцию…

Рауль благодарно отвесил толпе прощальный поклон и, прикрыв входную дверь, задвинул тяжелый засов. С улыбкой повернулся ко мне и вежливо поинтересовался:

— Наверное, вы ужасно устали, виконтесса?

Не дождёшься!

А я расту — рассуждала я… виконтесса — звучит гордо. Он, конечно, может сейчас проводить меня до спальни, пойти и напиться в хлам. Это было бы логично и даже правильно. Наверное, лучший из вариантов. А может просидеть тут всю ночь и думать… думать — что натворил, во что ввязался? Потянет ли, сможет, стоило оно того? И как утром смотреть мне в глаза? Оно ж никуда не делось? Просто держится пока — пытается, во всяком случае.

— Муж мой… — расправила я складочки на свадебном платье, — у меня к вам деловое предложение. Готовы ли вы его выслушать?

— Безусловно, мадам, — насторожился он.

— Тогда встречаемся здесь же… — обвела я взглядом мрачноватый зал, — но прежде разожгите огонь в камине — буду бесконечно благодарна. Всегда мечтала. Дю Белли всеми силами экономили на отоплении, а когда я поняла, что могу его требовать, уже наступила весна. Так и просидела всю зиму у кухонного очага.

— Это все, чего вы желаете, Маритт?

— И не надейтесь, Рауль. Нет. Переоденемся в удобную домашнюю одежду, я возьму плед, а вы… смотрите сами — разговор будет долгим. Очень. И вымойте, пожалуйста, руки. У меня, как медика, будут к вам небольшие и несложные требования. Чистые руки — одно из них.

— Вы интригуете и даже пугаете меня, виконтесса, — хмыкнул он. И я довольно заулыбалась:

— Можно проще — Мари. Это для самых близких, так называл меня Дешам, — уходила я в отведенную для меня комнату, — первая или вторая от лестницы?!

— Ваша — вторая, — улыбался мне в спину муж.

Когда, уже переодевшись, я спускалась обратно, он встал и встречал меня у лестницы чтобы проводить к креслу. Это было с ума сойти как приятно! И любопытно — так будет всегда? Или это, как с дверцей автомобиля — просто период такой, пока еще обязывающий?

Мы сидели в креслах у разгоревшегося уже огня с бокалами Пино в руках. Перед этим я хорошо поела и решила, что совсем грамулька не навредит, а нервы успокоит.

— Рауль, — коротко помолясь про себя, начала я: — Вы видели, как стирают бельё в корыте? Все эти мыльные пузыри?

— И не только видел — самому приходилось… К чему это вы, Мари? — не понял мужчина.

— Наш мир, он не единственный. Есть много миров, которые теснятся так же, как мыльные пузыри — друг возле друга. Но это пока не доказано, просто предположение. А вот что я могу утверждать со всей ответственностью, так это то, что человек — его душа и сознание не исчезают, умирая. Рая и Ада нет, есть другой мир, попадая в который мы сами создаём себе в нем Рай или Ад… Сейчас у вас есть возражения, вопросы? — уточнила я на всякий случай.

— Прежде я выслушаю вас, — коротко ответил он.

— Спасибо… — молилась я опять, чтобы у него оказалось сильное и здоровое сердце, — вы оказали мне величайшее доверие, муж мой, поверив свою тайну. Но моя тайна страшнее, Рауль, и я не должна была откладывать этот разговор на «после свадьбы». Но мне и тогда было страшно… и сейчас я не знаю — как вы отреагируете? В общем… Маритт дю Белли умерла. В её теле сейчас душа другой женщины… Меня зовут Мария Рохлина, мне тридцать семь лет, и я русская. Те знания, о которых писал вам Дешам, будут доступны человечеству лет так через… около трехсот. Там я была медиком, ассистентом хирурга и умерла… А очнулась в теле молоденькой девочки. И еще что очень важно — там я была бесплодна, поэтому так хорошо вас понимаю.

— Это всё — правда? — глухо раздалось в полумраке комнаты после долгого молчания.

Я боялась смотреть на него. Не отрываясь, смотрела на огонь.

— Смысл мне — наговаривать на себя? Правда, конечно… — голос дрогнул, и я тоже надолго замолчала. Нужно было успокоиться и мне, и ему. И мы никуда не спешили.

— Кто отец ребенка? — допрашивал меня со временем виконт.

— Понятия не имею, — врала я с чистой совестью. Дуэлей еще не хватало.

— Я не спала тогда трое суток и провалилась в сон, как в яму. Получилось так, что меня на одну ночь, временно поселили в домик, куда раньше привозили девиц солдатам. Часовой то ли отлучился, то ли подчинился приказу офицера, что скорее всего. Думала — сон. Это всё меняет?

— Всё поменялось, когда я решился жить дальше — с вами, Мари. Бежать было противно, женитьба невозможна… — отпил он из бокала. И я тоже лизнула, потому что — нервы.

— У меня есть теория, — нервно хихикнула я, — Бог есть, конечно. Ну и вот — в позапрошлой жизни я, наверное, была многодетной матерью. И эта шайка… человек десять — не меньше, меня порядком достала. Я и взмолилась об отдыхе. Вот и получила его в прошлой жизни. Осознала, пережила, выстрадала и вот теперь — помилование. Я рада этому ребенку…

— Почему тогда вы одна такая, Мари?

— С прошлой памятью, вы имеете в виду?

— Да.

— Совпало, похоже. Я и Маритт — совпали по времени две смерти… почти двойников. Иначе, думаю, душа возродилась бы в теле младенца. И тогда был бы вроде и другой, но и тот же самый человек — опыт прошлой жизни выразился бы в характере, моральных принципах, склонностях в профессии, интересах… И порой вдруг накатывало бы такое… будоражащее ощущение — dйjа vu. А еще неожиданно проявлялись бы новые умения и способности. Так что в следующей жизни у вас будет целая куча детей — готовьтесь, Рауль. Морально готовьтесь, — хихикнула я опять, — тяжеленько придется.

— Я бы не отказался, — шептал он из темноты, — вы знаете, что нас с вами ожидает? Какой будет наша жизнь?

— Удивительно замечательной, поверьте мне, но только если вы останетесь таким же — я не видела человека более достойного, а мужчины — более приятного. Хотя… и вы, и я еще можем друг друга удивить, с обеих сторон могут случиться сюрпризы.

— Это не так важно. Серьезным потрясением для меня они уже не станут.

— Ну да! — хмыкнула я, — теперь-то вам ничего не страшно — после моего признания.

— Неправда. Чего-то… в таком духе я и ожидал. Дешам в письме предполагал мистическую природу вашего дара. Я готов был. Что вы чувствуете ко мне, Мари? — спросил он вдруг.

Я осторожно прислушалась к себе. И было мне сейчас удивительно хорошо. Даже в этом неуютном доме, в голых каменных стенах.

— Благодарность. Тепло. И я не жалею… начинается всё просто замечательно.

— Да — тепло есть… — прозвучало задумчиво.

— Все будет хорошо — вы же обещали, Рауль, — улыбалась я, — для меня мало значат плотские радости и очень много — душевный комфорт и благополучие моего ребенка. Мне хорошо здесь — у вас в доме. На вас можно положиться, с вами не страшно… И уверена — я узнаю о вас еще много хорошего. Сколько вам лет?

— Тридцать шесть. Всего на год моложе вас.

— Вы выглядите моложе… странно. Или я плохо вас разглядела. Неудобно, знаете, рассматривать человека в упор. Смотришь или прямо в глаза, или мельком, искоса. Завтра при солнышке я изучу все ваши морщинки. Идёт?

— Куда, Мари… кто, простите, идёт?

— О, вы у меня скоро так заговорите, Рауль! — тихо засмеялась я, — это значит — вы согласны, не против?

— Нет… Что дальше ждёт Францию?

— Я представляю себе — насколько вам это интересно. Расскажу все, что помню о том, своём… Но не могу сказать с уверенностью, что всё это здесь повторится. Когда мир другой, он обязательно чем-то отличается. Спать еще не хотите? — осторожно поинтересовалась я.

— Совсем нет. Это вам нужно больше отдыхать. Нет? Тогда расскажите о своем мире… а если нельзя — о своей жизни.

Мы проговорили до белого дня. По лестнице он меня уже буквально тащил — слипались глаза.

— Выспимся, поедим и сразу — долгая прогулка, — сонно бормотала я, — а хорошие люди в Ло, правда?

— Есть разные, Мари, как и везде. Завтра прибудет ваше приданое, — улыбался муж, — и мои свадебные подарки — я полностью обнёс свои покои в родном замке. Отдыхайте, дорогая, — прижался он к моему лбу губами, пропуская в комнату и прикрывая потом дверь — чудо, не мужчина!

И теперь ему есть о чем думать, кроме глупостей — уютно укутываясь в одеяло, думала я. И у меня совесть отдыхает. А может и зря рассказала — что-то ушло… легкость весёлая, которую и Бригитт в нём заметила. Но она и так умерла бы этой ночью. Или нет? Он сильный, очень сильный.

Что-то ушло… а что-то появилось взамен. Трудно так — сходу, сообразить. Наверное, у него ко мне сейчас настороженное уважение. А информацию нужно выдавать порциями, как делала Шахерезада. И только необходимое, а то получим информационный шок. А сам пытать меня он не станет, как не стал Дешам.

Приятно, когда с тобой считаются и тебя слышат…

Глава 25

Через пару дней похолодало и зарядили дожди…

Я решила отнестись к этому, как к развлечению и разнообразию. Моя жизнь в качестве богатой бездельницы не предполагала работы — вообще никакой. А безделье, это трудно на самом деле — я помнила прошлую тоскливую зиму в Анжу. Но сейчас скучать было некогда — прибыл обоз с «моим» приданым и личными вещами Рауля.

Возничие помогли с выгрузкой и переноской в дом кучи красивых и просто полезных вещей. Заночевали мужики в башне на сене, собрались утром и после завтрака уехали, оставив еще и двух шумных и очень красивых собак — точеный силуэт, сухая морда, белоснежная шерсть…

— Это порселен, Мари. Или собака Франш-Конте, а еще её называют фарфоровой гончей за изысканность… в сумраке она светится, как изящная фарфоровая статуэтка. Единственный недостаток — любит лаять. Если для вас это неприемлемо, они будут жить у кого-то в Ло.

— А достоинства? — гладила я теплую гладкую шерсть псины, которая безбожно ко мне ластилась: — Вижу уже, что охранник из неё никакой.

— Они замечательные охотники и мы всегда будем с дичью. Дружелюбны, непритязательны, любят детей и вытерпят от них даже самое жестокое обращение… а маленькие дети иногда не осознают своих действий, согласитесь?

— Соглашусь, — наклонилась я, принюхиваясь.

— Запаха нет. Шерсть роняют, но это естественно для всех собак, да и людей тоже. Я взял их щенками в аббатстве Клюни, их разводят там монахи. И ни разу не пожалел. Но они содержались на псарне, а здесь придется пустить их в дом. Подумайте хорошенько — готовы ли вы…

— …просыпаться под их лай?

— Наверху он не слышен, ребенка не разбудит. А убирать шерсть и следы грязных лап, как и весь дом, будет прислуга. Я уже договорился, что у нас с вами будут работать кухарка и горничная. Девять женщин подойдут сегодня ближе к вечеру, вы одобрите двух из них…

— Горничной я хотела бы Жюли, а кухарку пускай выберет Андрэ. Так можно?

— Вам можно все, мадам — вы хозяйка, — улыбался мой муж, — подумайте заодно — что бы вы хотели изменить в доме? И все эти женщины могут помочь разобрать груз…

Идеальные мужчины есть, они существуют! И небольшие недостатки не портят общего впечатления. Но это моё восхищение Раулем дало повод задуматься — а насколько много значил в той моей жизни секс? Может я просто не знала, что оно такое? И счастлива была доставлять удовольствие, не требуя его взамен? Недостатком своего мужчины я это не видела. Сейчас другое… но я опять ловлю кайф, уступая в мелочах — с собаками, например. Понятно же, что они ему дороги. И радовать его хочу, отвлекать от грустных мыслей и помогать, чем могу… Как далеко это могло зайти для меня? И что это будет — при таком-то раскладе?

Собаки остались в доме, на первом этаже. С ними дом ожил, зашевелился, что ли? И с появлением новых людей тоже — кухарки Беаты и горничной Жюли. Они приходили рано утром, когда мы еще спали, а уходили после обеда, сделав все, что положено.

Андрэ… Андрэ оставался для меня загадкой, пока я не усадила его перед собой и не попросила о разговоре. Муж представил его, как слугу и своего друга. А всё то время, что я его знала, он вел себя исключительно, как слуга. Оказалось, что у него есть семья — жена и взрослые уже сыновья восемнадцати и шестнадцати лет. Они служат в замке моего нынешнего деверя и перевозить их сюда он не планирует.

— У них там дом. Жена справляется, — коротко ответил он, — я предпочту хозяина… и вас вместе с ним, мадам.

И ладно. И хорошо, потому что Раулю он нужен.

Зима прошла под знаком домашнего благоустройства. Каменные стены всех покоев до самого потолка были выкрашены в приятные цвета при помощи натуральных красок, добавленных вместе с клеем в белую глину: зеленой и бледно-красной умбры, сине-голубой, добываемой из растения вайды, бледно-желтой — из крушины. Эти краски продавались, ими окрашивали ткани, благополучно окрасилась и глина.

Драпировочные ткани, ковры, посуда и постельное бельё, напольные вазы и светильники — не таким и большим был ассортимент и выбор. Но я развесила все это и расставила по своему вкусу, понимая, что и это замечательно и, собственно, все что нужно, у меня есть. А эстетические пристрастия можно и поумерить.

Еще в наш медовый месяц я выложила перед Раулем деньги, которые имелись в заначке.

— Раз мы семья, то и тот мой дом — тоже ваш. Располагайте всем, чем владею, муж мой, — проявила я неслыханную щедрость.

— Это само собой разумелось, мадам, раз вы стали моей женой. Все, принадлежащее вам, стало моим, — отворачивался он похоже, широко улыбаясь: — Вам следовало тщательно изучить договор. Тогда его условия не стали бы для вас сюрпризом.

Было много чего еще, что случилось за это время — узнавание друг друга, мелкие и крупные уступки, даже серьезные принципиальные споры. Было моё желание радовать его — едой, комфортом и уютом, и его бережное отношение ко мне и потребность задаривать и баловать. Оказалось, что мой муж совсем не беден, и кормила его не только деревня Ло. Четвертому сыну тоже положен был кусочек доходов от отцовских вотчин.

Приближалась зима …

В моих покоях стояло то большое зеркало и каждый день с утра я исполняла своего рода ритуал — становилась боком и обтягивала рубашкой небольшой пока, упругий и плотный животик. И сама не понимала — что чувствую? Именно тогда стало происходить кое-что еще — понятное для меня и для Рауля, скорее всего, тоже. Но не обсуждаемое… по умолчанию.

Я влюблялась. И он должен был понимать это, потому что видел как я смотрю… какое удовольствие получаю от наших разговоров, просто от того, что он рядом — сидит, что-то пишет. И наверное, это было ожидаемо, там просто не было шансов остаться равнодушной. С каждым днем он становился все красивее в моих глазах. И почти каждый день я в нём что-то открывала для себя — улыбки, взгляды, движения… И игру на двойной флейте. У него был абсолютный слух. Мелодии, которые я напевала, подхватывались им моментально. К концу зимы на флейте кое-как играла и я.

А еще умела танцевать чинные танцы — тот же менуэт, которым открывают балы.

Были прогулки в тихие дни. Мы под руку шли по дороге, а вокруг с радостным лаем носились собаки. Я привыкла к ним.

Несколько раз я оказывала медицинскую помощь — несложные случаи, к счастью. О том, что я медик, все знали от Бригитт, я сама рассказала ей об этом.

Тренировки на шпагах виконта и Андрэ… Как-то я видела по телевизору соревнования шпажистов — пара шагов, пара неуловимых для взгляда движений шпагой и окрик судьи… А здесь — настоящий танец. Необыкновенно красивый и опасный мужской танец, где есть все — мужественность и неповторимая грация, напор и временное отступление, резкие вскрики и шипение сквозь зубы… Улыбка на лице и короткие быстрые взгляды в мою сторону — вы смотрите, видите это, мадам?

Я видела… Видела всё — длинные ноги и узкие бедра, широкий разворот плеч и темную поросль под распахнутой на груди широкой рубахой. И мягкую опасную силу во всем этом, которая означала для меня надёжную защиту.

Его отношение к слугам… Это было что-то на грани, идеальный баланс — мне еще учиться и учиться такому. Строгость и приветливость, снисходительность в малом и разумная требовательность — поведение человека действительно в чём-то высшего. Это было поведение аристократа в настоящем, благородном понимании этого слова. Понятие включало в себя образование, воспитание, жизненный опыт, а отсюда и интеллект… Но не снобизм и заносчивость — ни в коем случае.

Он продолжал говорить мне «вы», целовал руки и провожал к столу и до спальни. Ловил выражение лица, угадывая настроение и самочувствие на сегодня. Искал в нем удовольствие и радость от его подарков и отношения.

Когда ребенок толкнулся первый раз, случился и первый момент настоящей близости между нами — духовной все же больше, чем телесной, наверное… Я решила, что и ему приятно будет услышать эти толчки — оттуда, изнутри. Я и сама тогда потерянно замерла с открытым ртом… Захотелось и с ним поделиться этими яркими ощущениями, своей радостью.

Ну и ляпнула, не подумав:

— Рауль, а вы не желаете услышать привет от сына? Он уже толкается нам навстречу.

Он подхватился с кресла и подошел, будто только и ждал приглашения. Встал, правда, со спины. Я не видела выражения его лица. А он, к счастью — моего.

Мужские руки осторожно легли на мой живот, почти полностью накрыв его. И оттуда правда дёрнулось что-то навстречу ему и легло в ладонь… Он просто легонько обнимал меня, а когда это почувствовал, прижал к себе сильнее. И подбородок опустил, прижимаясь к моему виску и прислушиваясь. И как-то все это вместе — запах его, звук дыхания над ухом, теплое и сильное кольцо рук…

Может, если бы не было этих секунд, я и не решилась бы потом доверить ему жизнь свою и сына. Но они были, а я определилась в отношении к своему мужу.

Засыпала ночью, обдумав и проанализировав всё дотошно и грамотно. Я понимала, что люблю этого человека. Как брата или мужчину — неважно. Дороже и ближе у меня не было никого на свете — ни раньше, ни позже не будет. Я и себя стала чувствовать иначе — не просто нужной, а необходимой и оценённой. Может и не по заслугам, ну и ладно! Я сама устроила для себя Рай, согласившись на предложение Рауля.

Тот раз я не видела его лица и голос будто бы был спокойным. Но после он сам стал обнимать меня, словно получил на это разрешение. Придерживал за талию, провожая… ну или за то место, где она совсем еще недавно была. Обнимал за плечи, гладил по волосам… и ни разу в такой момент мне не удалось поймать его взгляд. Уверена, что он многое сказал бы мне, как, наверное, говорил мой ему.

В феврале прибыл гонец от де Рогана с поздравлениями.

Перед этим, наконец закончив ремонт и перестановки, обустроив не только будущую детскую, но и медицинский кабинет на первом этаже, я решила пригласить в гости Дешама.

Я уже знала, что приехать к нам на свадьбу он не успевал, хотя и был приглашен через нотариуса. И передал обещание — как только, так сразу…

И как-то утром, позавтракав омлетом и выпив вместе с мужем травяного настоя, я выглянула в окно, окинула взглядом деревню Ло и реку Лу в хрустальных берегах, прозрачный зимний лес с мохнатыми от инея ветками — морозило… и поняла, что счастье будет совсем полным, если вместе с нами за стол сядет еще и доктор. И они с Раулем станут вспоминать прошлое, обсуждать что-то свое — мужское, а я буду тихо сидеть, слушать и млеть от счастья, подперев щеку рукой…

Короткое письмо-приглашение улетело в Безансон, цитадель Вобана, Жаку Дешаму. От Маритт де Монбельяр урожденной де Лантаньяк. Рауль приглашение одобрил.

Доктору приготовили комнату, муж сходил на охоту и были замаринованы в чесноке и пряных травах два зайца, чтобы пожарить их потом на каминном вертеле. Я дошивала наряд, который в очередной раз вместил бы мой животик. Сундуки, которые Рауль привез из Монбельяра, включали и несколько платьев его бабушки — метры и метры драгоценных тканей.

— Я мальчишкой засматривался, разбирая на них узоры, — признался муж, — вот это райская птица, а это — листья, а в них — гнездо. Видите, Мари — это кладка яиц, будущие птенцы? Не просто камушки, шитые золотом — я потом понял, когда повзрослел. А это — павлиньи перья… Платья, конечно, вышли из моды и давно, но вышивки и сами ткани бесценны. Я не стал брать сундуки с панье — вы не любите широкие каркасы. Но сможете носить просто с юбками. А еще здесь есть… удивительное дело — этот фасон называется контуш. Он свободный и его можно будет носить даже на большой живот. И здесь целые туазы ткани, придворные шлейфы… Хранилось все в пижме. Сшейте из них что-нибудь. В Ло есть хорошие белошвейки, посоветуйтесь, нарисуйте для них…

Бархат, парча, тяжелый шелк… пуговицы из полудрагоценных камней в оправе из серебра… А еще — ожерелье из жемчуга и серьги, кольца, которые были вручены мне сразу после свадьбы, как только прибыл обоз. Я подозревала, что что-то из этого давно тому назад носила несчастная Дюши. Ну и что теперь? В торжественных случаях нужно будет соответствовать, а требовать нового казалось диким и ненужным.

В общем, мы уже готовы были встретить Дешама и похвастаться домом, который сильно изменился внутри. А еще — пузом, и не только моим, а и Коринны — суки фарфоровой гончей, которая скоро должна была принести щенков.

Но прибыл незнакомый нам гражданский, который вначале шарахался по Ло и расспрашивал всех и каждого о нас с Раулем. А когда слухи о нем дошли до замка, муж через Андрэ настоятельно пригласил мужчину нанести нам визит.

Я готовилась к встрече с новым человеком. Что ни говори, а это было событие — зима есть зима, даже если округу не занесло снегами и не трещат морозы. В просторном бархатном платье празеленевого (цвета лайма) цвета, с поднятыми в высокую прическу локонами… и даже губная помада имела место — я вместе с мужем встречала гостя.

Оставив снаружи сопровождающих — двух драгун, мужчина прошел за нами в каминный зал и там вручил мне свадебный подарок от главы края. Это был небольшой ящичек, опечатанный восковой печатью. Там, в бархатных складках, пряталось короткое колье, будто свитое из цветов с лепестками из камней прозрачно-серого цвета и жемчужинками посередине. Выпив бокал вина, мужчина наговорил кучу комплиментов мне и дому и, отговорившись спешкой, сразу же отбыл. Провожая его, уже у порога я додумалась спросить — а нет ли дополнительно письма или может устного сообщения?

— Его сиятельство просил передать, если вы спросите, — чуть замялся мужчина, быстро взглянув на хозяина: — Возможно, это приглашение на будущее — я не знаю. Но звучало так — «вы могли бы танцевать в Версале и беседовать с Жанной-Антуанеттой».

— Виконтесса не интересуется, — раздалось сбоку резко и враждебно. Рауль обнял меня за плечи и положил свой подбородок мне на макушку.

— Действительно… — странно так улыбалась я, — сейчас мы ждем прибавления и нам точно не до танцев. Но передайте огромную благодарность его сиятельству за приглашение. Кто знает? Может в будущем мы с мужем и посетим Версальский парк. Говорят, там необыкновенно красиво.

— Вероятно, мадам, — махнул шляпой посыльный, — я тоже там не бывал. Счастливо оставаться. Я передам вашу благодарность маркизу. И ваши слова, виконт.

— Буду благодарен, — отрезал муж.

Дождавшись, когда конные отъедут, я хмыкнула. Надо же…

— Наверное, это благодарность за службу, Рауль, не настолько талантливо я флиртовала и не настолько неотразима была. Красивая вещь, но если для вас это так же неприятно, как для меня загадочно… Мы можем полностью оборудовать на эти деньги новые кузни.

— Не нужно, Маритт, маркиз повел себя достойно, что бы им ни двигало, — недовольно признал муж, — я не вижу причин избавляться от колье. Подарок так подарок.

Вскоре пришло письмо от Дешама. Он обещал быть к родам — часто отлучаться не было возможности.

Но на всякий случай я решила провести небольшой ликбез на тему устройства женских репродуктивных органов, самого процесса родов и способов родовспоможения.

— Это очень познавательно, Мари, — мрачно тер висок будущий отец, — но вы действительно считаете, что мне крайне необходимо все это знать?

— Безусловно, — категорично отрезала я, — потому что, если не успеет Дешам, роды будете принимать вы, виконт. Два месяца разницы в сроках определит любая повитуха. Кроме того, я подозреваю статистику послеродовых осложнений и прикоснуться к себе и младенцу позволю только тому, кому доверяю всецело. Это вы. Там ничего сложного, главное — правильно принять головку и спинку. Остальное я сделаю сама.

— Объясняйте, — крепко зачесал он ладонью волосы, отчаянно заглянув мне в глаза.

— Это серьезная ответственность. Поэтому и готовиться будем очень серьезно. Сейчас… Вот смотрите — это чрево матери и в нем матка, в которой купается в околоплодных водах ребенок… — чертила я грифелем по листу бумаги…

В середине апреля рано утром отошли воды. И я пошла будить Рауля, проделав перед этим некоторые необходимые процедуры. Мы с ним прошли в комнату, заранее оборудованную всем необходимым, а Андрэ тем временем ставил кипятить воду.

— Рауль… сейчас мы отбросим стыд и неловкость, как вещи неважные и ужасно мешающие. Я заставила себя не стесняться вас — вы мой муж и самый близкий для меня человек. Я доверяю вам свою жизнь и жизнь ребенка безоговорочно. Вы полностью готовы принять его, а помешать может только неловкость и стыдливость с вашей стороны. Еще раз — я вам доверяю. А еще я медик и понимаю, что стыд здесь неуместен — процесс естественный. И вы уже видели женщину… там.

— Я видел женщину там, — подтвердил он, — я готов, Мари. Что делаем сейчас?

— Ходим и дышим. Неизвестно на сколько это все затянется. Расслабьтесь пока — в любом случае, это будут часы, — подошла я к нему и обняла за пояс, прижимаясь всем телом. Он обнял меня в ответ. И все равно было страшно. И было больно — тело скрутила очередная схватка и я сжалась вся, кусая губы — стонать буду только в крайнем случае. А орать вообще нельзя — испугаю до смерти, он и так белее мела.

Через шесть часов кругового хождения по комнате, стонов все-таки и прочих сопутствующих типа мочи и кала на простынях, начались серьезные потуги. Я считала вслух и командовала: — Внимание — тужусь!

Потом отпускало и я расслаблялась на какие-то минуты. И тогда он давал мне пить и вытирал мокрым платком лицо, а пеленкой — там…

— Мари, — хрипло зашептал вдруг мой акушер, — видно головку, темные волосы.

— Я чувствую… сейчас… готовьтесь принимааать. Воооот! — выдула я из себя, казалось, последние внутренности.

— Есть! — торжествующе раздалось вместе с младенческим мяуканьем, — это мужчина!

— Эттоо здорово, — выдохнула я, — кладите его мне на живот. Я придержу, а вы перевязывайте. Помните? Не прорежьте пуповину насквозь, усилие должно быть небольшим. Хорошо… еще раз, а теперь режьте, — прижимала я к себе скользкое, заходящееся криком тельце.

— Теперь возьмите его пеленкой — скользкий… Уложите на столик, оботрите теплой влажной тканью… Прижгите пупок настойкой, он будет орать — это нормально.

— Он уже орет, — дрожал голос Рауля.

— Это он мяукает, сейчас будет орать… это нормально — ему опять будет очень бооольно, — задыхалась я от повторных потуг — выходило место…

— Покажите мне эту штуку, Рауль, с мальчиком ничего не случится — прикройте и оставьте его пока. Я должна видеть — все вышло или будем выдавливать?

Этого не нужно было говорить. Он мягко осел, а потом и вообще откинулся спиной, стукнувшись головой о пол.

— Бл*дство, — прошипела я, не отводя взгляда от ребенка. А он потихоньку успокаивался. Открывал и закрывал ротик, будто жевал, таращил в потолок бегающие глаза… а потом уснул. Мерзнет или нет? — дергалась я. Хотя в комнате было жарко натоплено, даже слишком жарко по ощущениям.

Молодой отец очнулся, когда я уже осмотрела послед и отложила его в сторону. Отдыхала.

— Я прошу прощения… — раздалось с пола.

— Ничего страшного, — успокоила его я, — поднимайтесь, муж мой. Малыша нужно спеленать, а то он замерзнет. Мы с вами учились на чурбачке, вы помните… сможете. А потом оботрите меня, пожалуйста и подайте то зеркало с ручкой, нужно обследовать на предмет разрывов. Если что — придется вам шить… Рауль! Не вздумайте! Даже не пытайтесь! Вы справились, у вас способности! Еще ассистировать мне будете при полостных…

Бог миловал — мальчик был не слишком крупным и меня не порвал. Вскоре я лежала в своей постели обтертая влажными полотенцами и в чистой рубашке, с пеленкой между ног — классика! В кресле рядом сидел виконт и внимательно рассматривал сына, держа его на руках.

— Сейчас вы не увидите ничего — отечность тканей лица, неонатальная желтушка, цвет глаз пока неопределенный. Но кудри мои, безусловно. Положите его в колыбель, не стоит приучать к рукам, — я хотела, чтобы и он отдохнул. Нам обоим пришлось нелегко.

— Глаза мои, Мари… глаза будут черными.

— Ничего удивительного, если сын — в отца, — засыпала я, — Рауль… он слишком крупный для семи месяцев, показывать сейчас нельзя.

— Прятать тоже нельзя, Мари. В моих руках он будет достаточно маленьким. И укутан в одеяльце. Нужны свидетели. Завтра я представлю виконта жителям Ло.

— Хорошо… когда он проснется, будите и меня — приложим к груди.

Удивительное дело — психика. И психология. Роды бесконечно сблизили нас и настолько же сильно отдалили, как мужчину и женщину. Я опять не понимала, как отношусь к нему. Наверное, все же, как к любимому брату и еще соратнику по битве, которую мы выиграли вдвоём.

Вся моя нежность сейчас была направлена и доставалась крохотному виконту, к которому и его отец и Андрэ… обращались на «вы». Сюсюкали на «вы»… Прелесть какая!

Глава 26

Рауль имел титул виконта. Его старший брат был маркизом, а после смерти отца стал герцогом и графом.

Что касается старшего младенца мужского пола, то он с рождения имел право на титул на ступень ниже отцовского.

Изначально земельные владения служили показателем и доказательством титула. Но с некоторых пор титулы стали раздаваться королём легко и непринужденно, как плюшки. Заводились новые дворянские книги, а само дворянство стало удобным способом иметь привилегии. Хотя безусловное старшинство старых Домов не оспаривалось никогда и никем.

Со временем количество дворян сильно увеличилось, а владения, если они покупались или выделялись сыновьям, теперь могли нарекаться согласно титулу хозяина, а не наоборот. Пошла путаница и допуски…

— Простите меня, Рауль… а если коротко, то кто по факту наш сын? — стыдно, но я совсем потерялась во время подробного и, наверное, грамотного пояснения.

— Франсуа-Луи виконт Ло де Монбельяр.

Я помолчала, глядя на него — лицо расслабленно-довольное, как и всегда, когда он смотрит на сына. Куда-то делась сухая жесткость черт, которую я наблюдала в первую нашу встречу. Сейчас не только взгляд стал мягче, но и линии челюсти и скул выглядят не так напряженно. А в данный момент это лицо выражало еще и что-то похожее на гордость. И кто я буду, если испорчу такой момент? Который может послан ему откуда-то оттуда… свыше. И какая разница — Александр или Франсуа сопит и писается в люльке? Человеком бы вырос!

— Замечательное имя, спасибо, Рауль, — выдохнула я.

— Я давно о нем мечтал… — чуть потемнел он лицом, но сразу вернулся к теме: — Представление наследника прошло благополучно. Вначале я сказал, что вы отдыхаете после женских трудов и, поскольку младенец слаб, высказали желание кормить его самостоятельно — молока достаточно. Но я полагаю, что несколько женщин с младенцами на руках там… они рассчитывали на роль кормилицы. Но это неважно, что-то подсказывает мне, что мы с вами еще не раз нарушим традиции, — широко улыбался он, — и хорошо бы только в малом.

— И я на это надеюсь. А что было дальше? — осторожно переместила я на постели придавленную книгой и подвязанную брюшину.

— А дальше я огласил наследника, подняв его над головой, потом к нам подошли кюре, глава муниципалитета и его жена. Будет составлен документ и послан куда нужно. И знаете… я будто взглянул их глазами. Вы правы — пока что виконт выглядит не самым лучшим образом. Но у него сильные ноги и выдающаяся… мужская часть, — усмехаясь, отвел он взгляд.

— Со временем она примет нормальные размеры, у младенцев половые признаки действительно… затмевают собой всё остальное, — серьезно согласилась я.

Мужская тема чувствовалась скользкой по определению. И то, что он разрешил себе коснуться её хотя бы вот так — вскользь, уже говорило о большем, чем раньше, доверии. Хотелось верить, что когда-нибудь запретные темы для нас вообще перестанут существовать.

— Вы говорили, что не имели ранее детей, Мари, откуда такие глубокие познания?

— Вы не представляете, как там натаскивают средний медицинский персонал. Наверное, даже к врачам более милосердны. В процессе учебы чего только не довелось. В том числе видеть и не только младенческие органы.

У Франсуа светлело личико, он округлялся и подрастал на грудном молоке. Все наружные органы и члены стали соразмерными, на ручках и ножках появились весёленькие перевязочки, а глаза из мутно-грязно-непонятных и правда становились жгуче-черными. В остальном какого-то сходства пока не наблюдалось, но были еще и буйные кудри, и длинные стрельчатые ресницы…

Когда ему исполнилось два месяца, как-то после обеда мы устроились перед камином — семейно, только втроем. Рауль держал сына на руках, а я в этот раз взглянула как-то иначе — не на них двоих, а только на сына. И вдруг в детской гримаске… или свет так упал, но я ясно увидела, как он будет выглядеть подростком. А может, нечаянно сравнилось? Вспомнилось, как любовалась его биологическим…? Без понятия — что и как, но я вдруг испугалась. И пробежал такой колючий холодок внутри, как от неприятного предчувствия. Может и глупо, может и неоправданно. Но сколько там той Франции, на самом деле?!

И в этой тихой мгновенной панике, не подумав толком, я и ляпнула:

— Рауль, у нас проблема. Кажется, он будет копией своего отца, а чем это может грозить, как вы ду…мм… о, Господи… дура какая, — потерянно выдохнула я. И сразу — слезы в глаза! Ну как вот так?!

Помолчав, он ответил. И голос такой холодный…

— Насколько я сейчас понял, мадам, вы все же знаете имя его отца.

— Тупо — осеменителя, Рауль! Какой он отец? — вскинулась я. Да как у меня вообще язык повернулся?!

— Простите? — на миг потерялся он от непривычного речевого оборота. Но мне хватило, чтобы сбить этот холодный настрой.

— Не прощу! Если вы будете подозревать меня хоть в чем-то нехорошем. Просто я считаю его недостойным того, чтобы между нами даже имя его звучало.

— Мадам, я обещаю вам не совершать опрометчивых поступков. Кажется, я понимаю природу ваших страхов и со своей…

— Да ничего вы не понимаете! — вырвалось у меня, — не можете вы понимать — как сильно я боюсь потерять вас! Насколько страшно мне остаться без вас, а может и сына. Вы мужчина, вам никогда не понять!

Через секунду я уже тихо выла у него на груди, а он обнимал меня одной рукой и гладил по спине. Дал время успокоиться и:

— Мари, это…?

— Вы обещаете? Никаких дуэлей? — вытирала я нос.

— У меня нет права на эту дуэль, так что легко вам это обещаю. И потом, судя по тому, что вы мне ранее рассказывали, имело место недоразумение. Прискорбное… но не для меня, как ни кощунственно это звучит. Несмотря на все, что вы перенесли, Мари. Это…?

— Полковник де ла Марльер, — прошептала я обреченно.

— Это… и правда неожиданно. Но… весьма достойный человек, — прошептал мой муж, а потом добавил чуть громче: — Мне нужно подумать над вашим вопросом о последствиях сходства. Простите, но для этого нужно уединение. Я попрошу Андрэ оседлать Бастиона. И не смейте паниковать! Мне действительно нужно подумать. Пойду, переоденусь для верховой езды.

Отдав сына мне в руки, он вышел из зала.

Франсуа уже дрых… Он почти постоянно спал, набирая вес и я не представляла себе — с каких таких? Потому что сцеженное молоко имело голубоватый цвет, а потом покрывалось тонюсенькой пленкой сливок. А может, это природа так корректирует — что для этого ребенка именно такая жирность самая оптимальная? Щёки вон… Я готова была думать о чем угодно, только не о нашей первой… ссоре? Я бы так не назвала. Но он понял, что я умею непринужденно врать, а это хреново… потому что врала я ему.

Когда снаружи раздались голоса и ржание, я подошла к окну и выглянула — Рауль вскочил на коня, Андрэ подал ему поводья…

Вечером я услышала к чему он пришел:

— Вам не нужно ничего бояться, Мари. Мы вынуждены, а потому будем делать так, как лучше для сына. А виконт в шестнадцатом поколении Дома, это лучше, чем графский бастард. Хорошо, что вы сознались. Теперь мы исключим поездки в Безансон, взяв курс на Монбельяр… Я примирюсь с братом. Мы как-нибудь нанесем им визит — когда Франсуа подрастет. А пока извещу о нашей радости письмом.

Помолчал и добавил: — Мне неприятна ваша ложь, Мари, но я понимаю, что она произошла от общего беспокойства. Женщины любят переживать, даже если причин для этого не существует. Но такая женская слабость, я надеюсь…

— Больше не повторится — вот вам крест, Рауль, — истово перекрестилась я.

— Креститесь вы все еще неумело, — заметил он.

— Умело, — возмутилась я, — просто по православному обряду. Вас это напрягает? Но и в вас я не заметила особого религиозного рвения.

— Достаточно того, что мы посещаем службы по праздникам, а еще я содержу церковь — это моя обязанность, как синьора, — спокойно объяснил он.

— Простите, — кивнула я, вспоминая затасканную черную сутану кюре: — Это я к тому, что мне тоже достаточно по праздникам. А кюре неплохой… вызывает симпатию. Может, новая сутана… к празднику?

— Я подумаю, Мари… но прошу вас не принимать приглашение в аббатство, которое может передать вам наш кюре. Видите ли… большинство аббатов, как и я, не проявляют особого усердия на религиозном поприще. Это младшие сыновья безземельных дворян, которые, поднимаясь таким образом по церковной иерархической лестнице, потом бывают приняты в самых высоких дворянских кругах. На самом же деле они ведут светский образ жизни, это просто…petit maitrs. Так их и зовут.

— Что-то вроде светского повесы… или баловня? — удивилась я.

— Именно. Зачастую им в тягость даже ношение сутанели, они предпочитают ей военный или светский костюм.

— Я не приму приглашения, обещаю вам. Это их личное дело, но лицемерие противно.

— Мы слишком во многом совпадаем, Мари, — вздохнул он, — и от этого порой страшно.

— Ну что вы? Радоваться надо, — улыбалась я, радуясь, что мы совпадаем: — Пойдемте, вам и Андрэ пора принимать напиток Дешама. Как только закончу кормить Франсуа, обязательно присоединюсь к вам — это вкусно.

Дешам приезжал к нам в гости, немного опоздав к родам. И все было почти так, как я мечтала. Но Рауль не оставлял нас одних и возможности поговорить с доктором у меня не было. Все семь дней мы провели вместе — гуляли по Ло, на гору и к виноградникам. Начиналась весна, светило солнце… Вечерами мы беседовали, сидя за столом или у камина, мужчины наслаждались пино… Рядом попискивал в люльке Франсуа, а на полу валялся один Марсо — Коринна ощенилась.

Рауль, как радушный хозяин, не оставлял гостя, а я занималась с сыном или составляла им компанию. Но однажды мужа попросили подойти в церковь. Там нужно было последний раз проверить пакет документов перед тем, как отправлять их в службу Хранителя печатей.

Как только он отошел от дома, я попросила Дешама осмотреть ребенка — как лекаря. Это было сказано для Андрэ… но получилось, как получилось. Я сохранила тайну Рауля и получила горячего союзника в лице его слуги — на все времена.

Чего я боялась? Мужское здоровье — штука хрупкая. А если еще и травма… Простатит возникает по разным причинам и застойные явления в органах малого таза запросто могут такой причиной стать. Эти явления как раз и провоцируются низкой половой активностью. Регулярная половая жизнь один из важнейших факторов мужского здоровья, а у Рауля её совсем не было. Я не представляла себе процессов, происходящих в таких случаях в мужской репродуктивной системе. Куда что девается? И чем еще, кроме простатита, может грозить вынужденное воздержание?

— Жак… — решилась я, — меня волнует здоровье мужа. Проведите осмотр своего пациента. После ранения могли образоваться грубые рубцы и спайки. Мне неловко проводить обследование лично, а вы лечащий… если он не согласится, придется вам мягко настоять. Постарайтесь, пожалуйста.

— А почему возник такой вопрос, Мари? — нахмурился Дешам, — у Рауля случаются…трудности?

— Скажите мне вначале, как часто для здоровья мужчины нужно заниматься любовью?

— Мари, — прятал он улыбку, — это нормально в первые годы брака — когда любви много.

— Меня интересует норма, — не зная, как подступиться, шла я по хрупкому льду: — Если я все же решусь ограничивать его? Вы увлекались учениями восточных медиков, ведь там явно было и об этом. Насколько опасно воздержание?

— Мастер Тсу Хсе утверждает, что количество… любви, Мари, зависит от возраста и он рекомендует: в 20 лет — четыре раза в неделю, в 40 — раз в две, а в 60 — раз в месяц. В Поднебесной бытует мнение, что чем меньше «любит» мужчина, тем дольше он проживет. Семя, это чистая энергия и организм теряет её, отдавая. Есть техники сохранения энергии при акте любви, но я не вникал в эти тонкости — нужно исповедовать это учение, как религию, чтобы сознательно отказываться от удовольствия или создавать себе трудности, получая его. И всё только ради мифической возможности прожить дольше… А насколько? И если бы старость и смерть угрожали человеку только от любви! Но я периодически вынужденно воздерживаюсь и ничего страшного не происходит. Можете и вы разумно ограничить Рауля — китайцы могут быть правы, — уже не прятал он улыбку, — но не думаю, что влюблённый француз согласится на раз в две недели.

— Хорошо… это хорошо. Но послушайте! — пошла я другим путем, — бывают болезни, при которых мочевой проток сдавливается стенками воспалившейся простаты и тогда дело может дойти…

— До смерти. Говорите прямо, Мари, в чем сложности? — забеспокоился Дешам.

— Их пока нет… но это пока. И я боюсь оказаться бессильной, если с этим столкнется кто-то из мужчин Ло. С недавних пор ко мне обращаются за медицинской помощью, а в этом я не то, что не сильна — вообще ноль. А когда не знаешь и не готов — страшно. А если еще мысленно вписать в эту ситуацию мужа…

— Как хорошо, что вы с ним встретились, Мари! Вы любите его, — утвердительно кивнул довольный Дешам, — да это видно по вам обоим! Я рад за вас.

— Я люблю его, Жак, правда. И должна буду помочь, если вдруг… А вы обязательно осмотрите место ранения, я очень вас прошу. И хорошенечко, дотошно расспросите его. Но не говорите, что просьба исходила от меня, — пугалась я на самом деле, не представляя себе… Или очень хорошо представляя ледяное молчание мужа в этом случае. Ему будет плохо, очень. Он воспримет моё беспокойство, как предательство — сам решает кому доверять свои тайны. Я так же молчала в своё время и хорошо его понимала. Нельзя… я уже врала ему, а если теперь еще и это…

— Тогда вам нужно записать рецепты, — согласился доктор, — берите бумагу и перо.

Я оглянулась и поняла, что перо и чернила есть, а вот запас бумаги в комнате Рауля, в его бюро. И, махнув рукой Дешаму, что означало подождать и приглядеть за сыном, выскочила из спальни, чуть не сбив с ног Андрэ. Медленно прикрыла за собой дверь, и мы молча уставились друг на друга…

А потом он пробормотал «благодарю вас, мадам» и ушел. Подслушивал. И сделал какие-то свои выводы.

Праздник общения закончился, Дешам уехал, а я сразу же приступила к лечению. Буддистские практики, конечно, штука хорошая, но они включают в себя слишком много всего… почти нереального. А застойные процессы никто не отменял. И я стала заваривать для Рауля травяные сборы, а заодно поила ими и Андрэ.

Активный образ жизни, полезные продукты…

Мёд, прополис, перга, пчелиный подмор, личиночное молочко — всё это со временем пошло в ход. Пчел тоже, оказывается, держали и в Ло, и в окрестных деревнях, и на воскресном рынке в ближайших городах тоже можно было купить все из вышеперечисленного.

Чуть поджаренные тыквенные семечки в салатах — полезная для мужиков и вкусная штука. И еще отвар коры и листьев лещины с медом — как самое действенное средство при простатите и для его профилактики, на которое указал доктор. Я чередовала его с отваром донника и каштана. Приём профилактическими курсами, а что-то и постоянно… годами. Но сдвига не было, его не наметилось ни в лучшую, ни в худшую из сторон. Но уже это я считала своей победой.

Дешам обнаружил уплотнения на месте ранения, но сказал мне, что такие рубцы — малая цена за жизнь. То есть… Рауль не сознался ему. Хорошо, что тревожащих болевых симптомов не было. Это радовало, но я варилась в такой куче всего! Боль за него, жалость — примитивная, бабская! И даже страх был. Как же сильно он отчаялся, и насколько же… последним средством меня увидел тогда. И какой же я молодец, что не отказала ему!

Этот год и следующая зима в том числе прошли под знаком сына. Вся наша жизнь была подчинена потребностям Франсуа. И все радости были связаны с ним: головку держит — радость, улыбнулся — мы млеем, засмеялся беззубо — счастье полное и безграничное. И я как-то подумала, глядя на них с Раулем — если Сергей тогда ушел вот за этим и сейчас чувствует то же самое, то прав был он, а я просто не понимала.

Имя Франсуа звучало торжественно, а уж если на «вы»… Приходилось выкать и мне, но к этому быстро привыкаешь, раз так положено. И «вы» эта смеющаяся или вопящая мелочь, или «ты» — большой разницы нет, если в нём вся твоя жизнь. И в Рауле… Сын отвлекал нас от «нас», мы настолько были заняты им! Нет, я могла доверить его на короткое время Жюли или Андрэ, и мы даже выходили гулять только вдвоем. Но разговоры опять были о сыне — о его настоящем и будущем.

Мне не хватало мужа рядом — тех наших коротких беременных обнимашек. Негласно предполагалось, что я уже не нуждаюсь в такой плотной опеке. А меня тянуло к нему — прикоснуться, почувствовать тепло кожи, волосы взъерошить, обнять крепко… Такой свободы отношений, естественности их между нами не было. Её не существовало. Да они изначально предполагались противоестественными. Я согласилась на это, готова была и сейчас, но хотелось как-то иначе… хоть немножко, на капельку. С его стороны были забота и внимание, теплые взгляды и все его время — для меня и сына. И безупречная вежливость, и легкий официоз, и дистанция… Он упорно держал расстояние меж нами. Правильно держал, наверное. Но я придумала для себя отдушину…

Когда мелкий тянулся к отцу, я подходила к Раулю и передавала его на руки, обнимая сразу их двоих. Он никогда не отстранялся, говорил что-то сыну и мне… И так же обнимал нас обоих. Я не смотрела ему в лицо — совесть мучила. Любое касание, вполне себе невинное, он запросто мог понять не так… Или так, что еще страшнее. Невозможно было влезть в его шкуру, поставить себя на его место, чтобы хоть немного понять, как он думает. Если там внутри годами — оголенным нервом понимание своей неполноценности! С его-то гордостью! Непонятно было, почему именно так он решил строить свою линию поведения со мной. Откуда эта скупость на простую ласку? Но я не бралась судить. Спокойно потом отстранялась и отходила, получив свой кусочек счастья, и не поменяла бы эти секунды на все наши ночи с Сергеем. И чувствовала себя потом палачом — я же обещала! Я же говорила, что для меня ничего не значит телесная близость!

Мы то ли строили, то ли разрушали что-то в себе весь этот год. Привыкали, притирались, смирялись… Всё оправдывал сын.

Для будущего спокойствия Франсуа нужно было поехать в графство? Мы съездили. Как только ему исполнился год, так сразу и поехали. Мне этот визит радости не доставил по той простой причине, что постоянно приходилось контролировать каждый свой шаг и слово. И я предпочла молчать, улыбаться и смотреть на мужа влюбленными глазами — это было легко. А вот Рауль возвращался в Ло успокоенным. Похоже, конфронтация с родными раньше его напрягала. А съездил, сыном похвастался — на душе и похорошело. А там было чем хвастаться — мелкий к году напоминал ангела — крепенький, глаза отцовские черные, ресницы растопыренными стрелочками чуть не до бровей, кудряшки, мордаха румяная и сытая…

Замок Монбельяр был настоящим — огромный, с башнями и стенами. Родня очень многочисленная, запомнить всех не получилось — имена двойные, а то и тройные. Дамы в пышных широких платьях, но в моду еще не вошли панье в виде эллипса. Я — в китовом усе, вшитом в корсаж и тоже пышная. И обвешана подарками мужа и де Рогана, а потом и деверя.

И Рауль… в шелковых чулках, с дорогими пряжками на туфлях, в треугольной шляпе, украшенной розеткой, из которой торчит перо. А еще со шпагой, странно вставленной между подкладкой и верхней тканью жюстикора и выглядывающей между полами сзади… Такой «парадный» Рауль казался немного чужим. Но хоть не смешным и слава Богу. Забавными были господа с лорнетами и пышными носовыми платками напоказ. Напоказ же играющие инкрустированными драгоценными камнями табакерками и значительно строящие глазки. Не все, нужно признать, но очень многие.

Показная манерность, бесконечное прославление короля, тягучий прононс при этом… долженствующий выражать восхищение, наверное. Если так здесь подражали столичным манерам, то Бог с вашим приглашением, де Роган! Это ужасно — до чего всё здесь было не моё.

В нашу честь дали малый бал. И хорошо, что он малый, я хоть протокол знала. Умела уже танцевать, но танцевала только с мужем. Этим мы, конечно, нарушали, но он как-то это объяснил. Я грамотно вела себя за столом и в беседах с дамами, специально утомив их сюсюканьем на тему беспокойства за наследника, которого оставляла на Андрэ. И одета была достаточно прилично, и-и-и… в результате особого впечатления на родню мужа не произвела. И это было хорошо, значит как-то во все это вписалась.

Зато сама получила впечатлений выше крыши. То ли тогда — в Безансоне, я ушла слишком рано, когда народ еще не разгулялся? То ли там задавал тон де Роган и военные, а они прямее и проще в общении… Но здесь пресловутая галантность в обхождении с женщинами скорее имела оттенок циничного эротизма. Я делала тупое лицо, отводила взгляд и приседала, вышагивала, кланялась… и старалась держаться ближе к мужу. Не то чтобы мне что-то угрожало — нет. Просто «не в своей тарелке» — это то, что я там постоянно чувствовала, а Рауль был своим, знакомым, родным.

Но надо так надо. Я честно отработала эту каторгу.

Что-то во всем этом было не так. Или всё? Будущая французская революция сейчас воспринималась на удивление с пониманием. Хотя и с определенным опасением. Но предупреждён, значит — вооружен? А мне хотелось обратно в Ло — в свой угрюмый снаружи, но такой уютный дом, привычный и приятный круг общения. И не только мне, судя по тому, как быстро собрался обратно мой муж. Уезжали с легким сердцем. А у меня осталось такое ощущение от этой поездки… как объяснить? Наверное — мы уехали, а клоуны остались в цирке…

Глава 27

Виконт Рауль Этьен де Монбельяр не собирался тогда долго задерживаться в Ло, хотя и любил это место. Надел, отданный в синьорию ему, как младшему сыну, вполне его устраивал. И он часто наезжал сюда летом, чтобы полюбоваться не только природными видами, но и видом своей собственности.

Когда мужчина получает что-то в безраздельное владение, внутри просыпается вполне понятное собственническое желание пользоваться, хранить, оберегать и заботиться. Это касалось земель, женщины, оружия, коня… Его заботы простирались и на Ло.

А еще он по непостижимой причине любил старый угрюмый дом на холме, который местные жители гордо именовали Замком. Но, скорее, это было логово, куда он приползал зализать свои раны. Он вообще часто менял места проживания и это было лучшим из них. Только изредка наведываясь в замок отца, он объездил всю Францию и не только, даже побывал за океаном.

Виконт великолепно владел шпагой и зарабатывал этим на свои путешествия, обучая фехтованию молодых дворян в иезуитских колледжах. В одном месте задерживался не больше года… как-то так получалось — тянуло увидеть новые места, новых людей, искал чего-то… может спокойствия. Рановато в его годы? Тогда — неизвестно чего… Ему понравилась Акадия — своими природными красотами, почти полным отсутствием глупых условностей и, как ни странно, непритязательностью быта. Он собрался было остаться, но и там ему стали настойчиво сватать местных девиц. Пришлось уезжать. Он не бежал, просто избегал надоевшего.

Замок в Ло был хорош своим уединением. А сам надел ощущался любимой игрушкой или надежным оружием — своим, личным, которое являлось гарантией безопасности… финансовой в этом случае. Постепенно он стал вкладывать в эту деревню не только деньги, но и душу. Это началось и захватило его как-то незаметно, а вылилось в повышенную ответственность за все, что происходило в этом месте. Как, например, с виноградниками, когда он сам привез с далекого Санторина новые саженцы.

Там для того, чтобы родились ягоды, растение заставляли «страдать». Стебли закручивали бубликом и пришпиливали к земле, чтобы избежать лишнего испарения влаги через листву и влияния сильных морских ветров. Глядя на «страдающие» на вулканических камнях лозы, виконт представил, как замечательно они будут чувствовать себя в Ло. Там никто не будет принуждать их к страданию, как не принуждает его, да и влаги будет вдоволь. Саженцы были куплены.

Он выделял деньги на ремонт церкви и для кюре, которого выбрала учителем для детей деревенская община. И делал это не от широты душевной, а потому что чувствовал в этом свою необходимость, полезность и нужность.

Он закупил и сдал в бедные крестьянские хозяйства шесть телят и бычка лучшей породы в стране — из Лимузена. Сейчас в Ло давало молоко и мясо целое стадо.

Виконт вкладывался и в кузницы, которые приносили хороший доход благодаря не просто работящим, но и талантливым мастерам. И, раз уж волею случая ему так с ними повезло, собирался расширять кузнечное дело, как самое прибыльное. Но насильно в цеховое сообщество никого не загонял — чужой опыт показывал, что за этим следует кризис отрасли.

В своём наделе он установил свои же порядки: «гранжан» — зажиточных крестьян, которых было чуть меньше половины жителей, перевел на «чинш» — форму феодальной ренты в виде налога. Он взымался в денежной форме. Остальные платили «шампар» — натуральный оброк. Он не облагал своих людей лишними поборами в виде подымного, рыбного и прочих. И сам, из своих доходов платил в казну талью — налог на содержание госаппарата и габель — соляной налог… Правда, ловко пользуясь тем, что через владения проходил соляной путь. В его синьории не ходили уже дискредитировавшие себя бумажные деньги, только монеты. Он отменил право «мертвой руки» и теперь дети крестьян наследовали землю без выкупа.

Для того времени виконт де Монбельяр ввел в своих владениях весьма прогрессивную и щадящую форму хозяйствования. Это не было альтруизмом, он исправно «доил свою корову». Просто много ездил, наблюдал, интересовался и умел делать выводы. Надел был небольшим и если душить его налогами, никак не поддерживая, то стоящую прибыль и пользу он, как синьор, не увидел бы никогда.

Почвы в предгорьях были скудными и не позволяли массово выращивать овощи или зерно на продажу. Но возле каждого дома, где жили большими семьями, были устроены обширные грядки, удобряемые навозом. В Ло виконт впервые попробовал многие овощи и травы. В замке его отца, как и во многих аристократических семьях, бытовало мнение, что овощи относятся к низшей, плебейской еде.

Нельзя сказать, что аристократия совсем не употребляла их в пищу, но скудно, выборочно, не как основную еду. А Рауль приобщился к ним еще будучи драгунским лейтенантом — в лагерях и казармах у аристократов не всегда была возможность столоваться отдельно от солдат.

В этот раз он приехал не вкусно поесть, а отдохнуть от травли. Брат выставил условие — брак в течении года. Что последует за неповиновением, виконт представлял себе — рычагов давления хватало, финансовых в том числе.

В замке его ждало письмо от Дешама. Когда-то они дружили, хотя тот был старше и простого сословия. Но потом их дороги разошлись — после ранения виконт ушел со службы и бывших друзей сторонился, а если и поддерживал отношения, то ни к чему не обязывающие. Духовное одиночество тяготило, но близкому другу пришлось бы открыться, а это было выше его сил.

Знал лишь верный Андрэ. Может благодаря ему Рауль и выжил. Иначе давно решил бы вопрос своего позора — пришлось бы. Но в какой-то раз, когда ночью брат опять прислал к его дверям девицу, Андрэ внимательно посмотрел в его злое осунувшееся лицо и предложил:

— Уберите свечи, я её приму. Не волнуйтесь, хозяин, я не посрамлю ваше имя. Но потом мы уедем, вы согласны?

— Бесконечно благодарен… вам, Андрэ, — впервые обратился к нему хозяин на «вы».

Не то, чтобы он считал порыв слуги подвигом, это было бы глупо. Но на тот момент это был единственный выход. Андрэ был так же жилист и сухощав, как и он, разве что ниже ростом. Никто ничего не заподозрил, а назавтра они уехали. Отец, а потом и брат остались в уверенности, что имеет место упрямство, а не последствия тяжелого ранения. В редкие приезды домой Андрэ так же продолжал выручать его.

Благодаря ему виконт поддерживал в глазах окружающих мнение о своей мужской состоятельности. И это позволяло ему продолжать существовать в привычном мире.

Но в последнее время брат усилил свой натиск.

Виконт прибыл тогда в Ло в растрепанных чувствах — скоро снова предстояло скитаться, как бездомной собаке… Но старые стены утешили, одиночество привычно успокоило. Он держал в руках письмо старого друга, вспоминая атаку, в которой полегла тьма народу. И острый горячий толчок в низ живота, выбивший его из седла. Потом муки, боль… желание прекратить всё это как можно скорее, пусть и навеки! И Дешам… который спокойно дал ему что-то выпить, а потом встретил в новой жизни, пообещав, что все будет хорошо.

Но хорошо не стало. Наоборот! Он еще долго не мог подняться… И слышал надсадные вопли, а потом умирающие стоны Дюши — жены, которую почти не знал. Потом оказалось, что и ребенок не выжил… Дюши было по-человечески жаль, он хорошо к ней относился. А ребенок… он тогда еще не понимал — что потерял вместе с ним.

Это было традицией — в четырнадцать лет мальчик заканчивал полудетское обучение, домашнее или в монастырском колледже и становился совершеннолетним. В это время он уже считался мужчиной во всех смыслах. Как правило, отцы подкладывали сыновьям для первого опыта испытанных и чистых содержанок.

Поэтому и острой потребности в физической и духовной близости с женой виконт, как и многие другие, не испытывал. Тем более, что и видел её до свадьбы всего пару раз. Дюши не занимала много места в его жизни. Но что с ним творилось тогда! Это нельзя было вспоминать — он опять начинал чувствовать себя её убийцей.

Письмо… в нём была просьба, в которой он не мог отказать. Он и правда радовался тогда, что выжил и готов был обещать золотые горы. И сейчас мысленно согласился исполнить долг со всем тщанием. Все равно собрался уезжать — так пусть протеже старого друга живет в его доме на скромном содержании. Это в том, что касалось долга…

Загадочные слова доктора об этой женщине пробудили любопытство, а к вечеру оно еще усилилось с мыслями… И вдруг пришло решение. Если подумать, то не более странное и дикое, чем замещение его в постели верным Андрэ. И когда он получил известие, что женщина прибыла, сразу сорвался увидеть ее. Окончательное решение собирался принять на месте.

Он перешел реку по старинному арочному мосту… шумели перекаты, пахло водой и все еще летом. Сияло солнце. Но милосердно, не ослепляя. Когда он сошел с моста, оно согрело спину, освещая улицу впереди.

По улице вместе с Бригитт шла совсем еще молодая женщина и тоже смотрела на него. Он сразу уловил несоответствие её возраста и взгляда вместе с выражением лица. А потом она делала для него реверанс. И в ладони, прихватившей складки юбки, он заметил ножны… Начинались обещанные странности. Это волновало и обещало интересные открытия. Потом они говорили, и он наблюдал её — изучал внимательно и пристально.

А она стояла перед ним и смотрела уверенно и прямо, отвечала странно — без ужимок и кокетства. И приветливо улыбалась, вся залитая солнечным светом, окутанная и зацелованная его лучами. Почему обычная на первый взгляд женщина произвела такое сильное впечатление и пришли на ум эти метафоры, он не знал. Может из-за легкого загара, как у простолюдинки? Но уже понимал, что обычной она точно не была.

Как мужчина понимает, что пропал? По-разному… Но всегда, во всех случаях он успевает оценить — стоит ли женщина его внимания и усилий? Насколько это нужно ему и насколько она интересна? И какие у него шансы, если все же признаёт, что — да, интересна? Много времени это не занимает. Но сейчас все случилось почти мгновенно — тот самый сердечный укол, воспетый в стихах и балладах, то самое бессильное ощущение предопределенности.

Просто — на неё указало солнце. И дороги сошлись. Но он не сразу понял. Решил, что просто зацепило и пока не сообразит, о чем писал Дешам… пока не разгадает её загадку, успокоиться не сможет. И не понимал, что зацепило не просто — уже тогда поздно было бежать от этого, отрицать и спасаться…

Он предложил ей руку, и она её приняла, приблизившись вплотную и дав ощутить свой запах — чистый и теплый. Исключив парфюм, она уже приоткрыла одну из своих тайн. Они проговорили всю дорогу. И да — она была странной, но странной по-хорошему, притягательно, как неразрешимая загадка, головоломка, как вызов, не принять который настоящий мужчина просто не может.

«Настоящий» было словом-ключом. Он оставался мужчиной только в душе и хорошо понимал это. Но ей нужна была помощь. Так почему не попытаться? Вот только определить — достойна ли она доверия? Он водил её по дому, показывал покои и судорожно, в спешном порядке искал другой — лучший для неё и ребенка выход. И не находил его. Он говорил, а она внимательно слушала и честно отвечала, и незаметно он втянулся во все это, как муха, нечаянно макнувшая в мёд всего одну лапку.

Она не была красавицей, скорее милой — тонкая в кости, невысокая, хрупкая… с массой черных кудрей и глазами странного цвета — серебристо-серого, прозрачного. Он думал о том, что, наверное, такая внешность должна «вызреть», совсем утратив юную угловатость и излишнюю тонкость. Она откроется с возрастом, отшлифованная годами… Но с каждой минутой открывал для себя её красоту в мелочах, разгадывая еще одну загадку. К ней просто нужно было присмотреться и обязательно — поговорить.

Речь Маритт дю Белли была краткой и ёмкой, без приевшегося уже кокетства и жеманства. И он понял еще одну её особенность — так говорят мужчины, то есть — по существу. Причины этому могли быть разные, что-то подобное проскальзывало и во время его общения с женщинами Новой Франции, но сейчас вникать в это не было времени. Он был занят, захвачен важным занятием, узнавая её.

Как все аристократки, она оказалась непрактичной и далекой от жизни. Говорила правильные вещи, совершенно не заботясь тем, чтобы их к этой жизни привязать. И виконт с каждым её словом убеждался, что нужен ей не меньше, чем она ему. К концу завтрака он уже готов был взять на себя её заботы и пронести их на своём горбу всю жизнь, если только она согласиться быть рядом. Её ребенок был хорошим способом выхода из сложной жизненной ситуации, но, глядя на неё сейчас, он понимал, что готов принять его уже не только из выгоды.

На признание решился от отчаяния — после её отказа. Выдал свою тайну в попытке удержать её. Оказывая этим бесконечное доверие и сразу показав чего хочет от их брака — понимания, доверия и честности. Она должна была знать о нем всё. Обманывать он бесконечно устал. Открывшись таким образом, виконт рискнул всем и выиграл.

А потом готовился к свадьбе — в каком-то радостном бреду, с огромной надеждой на приятные перемены в жизни. Когда-то он ушел со службы, потому что не мог долго находиться в седле — начинались боли в паху, которые трудно проходили. Поэтому даже путешествовать по стране виконт предпочитал в карете. Но сейчас поджимали сроки — ребенок… и он помчался в Монбельяр, где напрочь рассорился с братом, а потом сразу — обратно. Но оно того стоило — радость при встрече в её глазах, странности эти её… забавные слова о шляпе. Только увидев Мари, он уже почувствовал радостное возбуждение и душевный подъем. Кажется, даже болело в тот раз не так сильно.

А потом была свадьба… И в темноте последней теплой ночи, при свете факелов он веселился и нёс сентиментальные глупости, выдавая свои тайные мечты, своё виденье их будущей жизни. И с упоением танцевал для неё, играя шляпой, рисуя ею пируэты и выписывая воздушные узоры, а душа тихо рождалась вновь…

Маритт тоже радовалась и она хотела шляпу… Лучшему шляпнику Безансона вскоре улетит заказ, потому что мужская широкополая шляпа старинного образца шла ей необыкновенно. И свадебный наряд тоже. Он искренне любовался ею — высокой гордой шеей, теплым прозрачным взглядом и лёгкой улыбкой, чуть приоткрывающей верхние зубки.

Мужские фантазии? Они были, потому что памяти он не терял. И легко представлял, что и как сделал бы с ней и для неё. Был отчаянный и высокий душевный порыв, но не было отклика тела. И он гнал эти фантазии — сейчас они казались мелкими… его потребность в ней была другой — более глубокой, более требовательной. Не как с Дюши. А способы близости были, но унизительные для него. Он мог бы доставить ей удовольствие, сам выглядя при этом жалким и бессильным. Скорее всего, бежал бы сразу после этого, оставив брезгливое и скользкое воспоминание о себе.

Потерять остатки гордости — вот что бы это значило. Сейчас он не видел в её глазах жалости, но потом обязательно нашел бы её.

Подходя той ночью к дому, он слушал шутливые напутствия, их слышала и она. И спасла его, не дав сорваться во что-то страшное, что он только предчувствовал. Успокоила его, подтвердив и свою заинтересованность в дружеских, партнерских отношениях и прекратила его метания. И заставила еще дороже ценить её, а потом заинтриговала своим рассказом, в который он сразу поверил.

Знал, что может быть все, что угодно — однажды в шторм, когда почти погибали… в сознании и одновременно будто в бреду он с любовью вбирал в себя образ женщины в странной голубой одежде. Он плохо видел её, скорее это был внутренний взгляд, да и лицо её… зачем-то оно было наполовину прикрыто клочком ткани такого же цвета.

Но ощущение всепоглощающей, немыслимой любви он тогда узнал… испытал его первый раз. А теперь оно возвращалось, и с каждым разговором, каждым взглядом виконт убеждался, что ему достался настоящий приз. Это могла быть только воля небес и он пообещал себе, что станет посещать церковь по праздникам.

А потом начались их будни — странные и притягательно-приятные, как и всё, с ней связанное. Она учила Андрэ готовить странную еду, очевидно — её Родины, и сама у него училась. Рауль выразил одобрение и с удовольствием ел потом смесь разных трав с огурцами — в разных заправках. Это было вкусно, а еще приятнее было радовать её своим аппетитом. Потом было много чего — шампиньоны, замаринованные в чесноке и оливковом масле, нанизанные на прут и зажаренные на углях. Тёртая грибная похлебка с клецками, отвар из фруктов, заливной пирог на сковороде…

Умиляло её удивление и даже восторг, когда она открыла для себя вигну, артишоки, марь, лебеду и лиственную свеклу, сахарный корень, помпинеллу, смирну и репчатый колокольчик. К поздней осени кухня оказалась завешана малыми, средними и большими букетами «гарни». Забавно было смотреть, как сосредоточенно закусив губу, Маритт отсчитывает время, которое малый букет трав должен провести в супе. С каким удовольствием рассматривает тающий кусочек масла на румяной омлетной корочке, заговорщицки улыбнувшись на его взгляд:

— Что? Красиво же — картина маслом… — и почему-то затихает вдруг, задумчиво уставившись в окно.

А он радовался её простым искренним манерам, здоровому аппетиту и улыбался. Много и по разным поводам улыбался — как никогда в жизни много.

Возможность касаться её, обнять, привлечь к себе… в этом была не просто потребность. Он держал себя в руках постоянно, чтобы не потянуться за ней, не наполнить ладони кудрями, не обхватить ладонями лицо, не прильнуть в поцелуе. Но нельзя было допустить ни малейшего порыва, обманывая её и себя. Потому что после этого женщине нужно будет продолжение, он знал это — с четырнадцати лет знал и не имел права что-то обещать ей. Можно было… можно превратиться для неё в ночного шута, иногда он почти решался на это, когда она сама прижималась к нему, все же, очевидно, нуждаясь… Но видел тепло в её взгляде, видел заботу и желание отвлечь его, видел доброе отношение и уважение… Он просто не мог потерять это в ее глазах.

Время бежало, наполненное новым смыслом, новыми радостями и ожиданиями.

Он старался компенсировать ей… если такое вообще возможно. Всем, чем мог. Заботился, играл для неё на свирели, учил танцам… А как-то даже сам станцевал для нее со шпагой, не уйдя вместе с Андрэ подальше, а решив показать то, что однажды стало его хлебом. И случайно поймал её взгляд… взгляд женщины, желающей мужчину. Это было и горько, и радостно. Горько и больно за неё, а радостно… ничтожество и человека жалкого Мари вряд ли могла бы полюбить. Что любит сам, он понял уже давно. А теперь тем более решил держать расстояние.

А потом родился сын. Наверное, рожающая женщина — бесстыдно открытая, окровавленная и не только… с искаженным болью лицом, пропотевшими волосами и отстраненным взглядом должна была вызывать неприятное чувство. Но тогда все это казалось неважным. Ему просто некогда было во все это вникать — оценивать, рассматривать… Он сам страдал и тужился вместе с ней, но как-то странно — в голову, она потом болела. Почему-то больше всего боялся услышать вопли, как с Дюши… наверное, просто разорвалось бы сердце. Но сейчас все шло иначе, и он взял себя в руки. И старался сделать все очень правильно, как она учила — не навредив, чтобы дать выжить ей и ребенку. И готов был положить за это жизнь, чтобы не случилось, как с Дюши. Этот день окончательно отделил его Я от прошлого.

Мужчина, которого он, по ощущениям, рожал сам, стал его сыном в тот момент, когда он принял его в руки. Это чувство имело мистические корни и какому-либо осмысливанию или обдумыванию не подлежало. Принял, как данность — так должно было. И так случилось.

А дальше они жили втроем. И новый человек, казалось, оправдал своим рождением все его сомнения, всё то неправильное, что всё же могло быть в его действиях.

А в один из дней она пришла к нему в спальню. Он писал тогда что-то и удивленно оглянулся. И медленно встал, готовясь к чему-то страшному, судя по отчаянному выражению её лица. Поняла, что переоценила свои силы?

— Не вставайте, Рауль, — расстроенно отмахнулась жена, решительно глядя ему в глаза: — Будем с вами говорить. Франсуа спит… Скажите, я настолько противна вам после того…? Я же понимаю, что это было для вас. Я имею в виду роды, если вы не поняли.

— Ничего подобного, Мари, с чего вы взяли? — подошел он целовать ей руку. Знал уже, что это всегда её успокаивает.

— Да с того, что с тех пор вы шарахаетесь от меня! Молчите? — присела она на его постель, отняв руку: — Сядьте, пожалуйста, в кресло, мне неудобно смотреть вверх. Значит… если дела обстоят так…

— Вы хотите откровенности? Даже если после этого все станет только хуже?

— Что хуже? — резко спросила она, — куда уже хуже?

— Чего вы хотите, мадам? — сухо поинтересовался виконт, — говорите прямо.

— Ну кто-то же должен…? — чуть растерялась она, — хотя сейчас я прямо высказала претензию. Если вы её не поняли, то что с вас взять, виконт? Раз это ваш выбор, будем общаться официально. Наверное, так действительно будет проще, — встала она и пошла на выход.

Он догнал её у двери и, развернув к себе, обнял. Уткнулся носом в волосы, посопел немного, собираясь с мыслями… Она давала ему время.

— Мне тоже этого не хватало, просто до боли душевной, Мари. Но сделав один шаг, придется делать второй… — решился он, корчась в душе: — Я мог бы доставлять вам удовольствие в постели… губами, пальцами, языком…

— Боже ж мой… — простонала она, вырываясь из его рук: — Да с чего вы взяли?! Я и сама прекрасно… Вы просто нужны мне рядом! Я не голодная! Я нормальная слабая женщина, которой нужен её мужчина. Просто рядом! Идите вы… Рауль. От вас не ожидала, — выскочила она за дверь.

Он не стал её догонять. Немного посидел, глупо улыбаясь… и опять вернулся к бумагам. Но вечером поцеловал жену в щеку, благодаря за ужин, который сегодня готовила она. А потом просто смотрел, больше не скрывая того, что чувствует. И она заулыбалась, кусая губы… чтобы не заплакать? Он сразу обнял, утешая и жалея… Чуть помолчал, а потом стал рассказывать о розовых скалах Акадии, голубых бусинах озер в таинственных лесах…

Что делать, если им досталась такая любовь? Раненая, изрезанная осколками, но ведь не убитая? Вечером он провел её к спальне за руку, держа на второй сына. Желая доброй ночи, Мари обняла его и погладила по волосам, а он довольно прищурился — как кот… В груди разливалось тепло — тихое и спокойное. Нежность.

Если это то, чего она хотела — быть ближе и не скрывать чувства, то что может быть лучше и прекраснее?

Наверное, только сказка, которой в их жизни никогда не случится.

Глава 28

Когда Франсуа исполнилось два года, я вдруг поняла, что начинаю забывать родной язык. Все мысли были на французском — естественно, привычно уже… Я легко понимала теперь забавные словесные обороты, юмор, а это важнейший, наверное, показатель. Силилась вспомнить русские анекдоты — смешные, стоящие и… память отказывала. Разве что про несуразного Ржевского и его шпоры? Пока еще помнились стихи, плотно вбитые в голову в школе… клочки песен… И я стала вытаскивать их из памяти — пела сыну «Баю, баюшки…» и все то, что еще помнила, хотя бы куплет. Страшно было раствориться в этой реальности полностью и забыть ту, очень важную часть себя… И русских песен стало много — вечерами, у камина. Кусочек текста, потом перевод, задумчивый кивок Рауля… еще кусочек… Иногда, когда мелодия цепляла, он подбирал её на свирели. А я понимала, что мелодии эти — красивые иногда до безумия, тихо уйдут когда-то вместе с нами, не покинув пределы Ло. Эта реальность будто бы защищала себя от несвоевременного вмешательства, и я смирялась с этим.

Заговорил наш сын тоже в два года — складывая из слов короткие фразы и уже пытаясь передавать какие-то свои мысли. Рауля называл pиre или рара, а меня maman и по примеру отца тыкался мордашкой в руку — целовать. Вначале просто слюнявил… потом научился чмокать. А я смеялась и чмокала его в обе щечки, тискала и кружила. Он хохотал… Каждый день мы обязательно прогуливались — муж, жена, ребенок, две собаки, иногда Андрэ… иногда — Дешам, который стал часто наезжать к нам. Как-то речь зашла о службе его сына в гарнизоне Безансона, и я не смогла смолчать — сказала, что жду войну.

— Я уже говорила вам — по ту сторону смерти я многое видела и узнала. И меня иногда даже мучает то, что вот живу я здесь… чего-то хочу, пытаюсь, что-то даже делаю и в то же время ничего не в состоянии изменить, — поделилась я своим разочарованием.

— А что бы вы желали изменить, Мари? В лучшую сторону, само собой, — любопытствовал Дешам.

— Ввести в употребление антибиотики, к примеру. Почему-то я думала, что стоит сделать вброс идеи, как за неё тут же ухватятся… да тот же вы, Жак. И сразу лекарство пойдет в мир. Или новый, более удобный фасон женской одежды — свободный, легкий. Ведь в моду входят кривые необъятные корзины! Под юбкой и на голове тоже. Но я сшила одно платье в стиле… свободном, в общем, а чувствовала себя в нем не легко, а как в бесформенном мешке, — вспомнив те ощущения, хмыкнула я: — В результате забросила. Но это мелочь — когда-то я подала действительно разумную идею де Рогану — о цвете и удобстве военной формы и тактике наступления. А меня просто не услышали!

— И меня не услышали, Мари, когда я предложил сшивать матку при кесаревом сечении. Я с пеной у рта доказывал необходимость этого, приводя в пример опыт Востока, — расстроено вспоминал он, — и, казалось бы, слушали меня образованные люди. Но тут так: другие просто не поняли бы, а те, что мнят себя передовыми умами, не смогли согласиться с тем, что неизвестный простак умнее их. А Восток… а что, собственно — Восток? Что касается антибиотиков… у меня просто нет на это времени и оборудования. Нужна университетская лаборатория, но боюсь, что и ваша идея будет встречена там соответственно…

— Прогрессорство, насаждаемое искусственно, невозможно, — сделала я выводы, — общество должно развиться до уровня понимания, чтобы принять идею. Или же её проводником должен быть человек авторитетный и со связями.

— А лучшие связи в данный момент у куафёра королевской фаворитки, — согласился Дешам, — одна вы мир не расшатали бы в любом случае — даже выйди и кричи о полезных новшествах у ратуши Безансона.

— Если бы я знала действительно полезные вещи — в технологиях, науке… Но что я сильно подозреваю, Жак — вскоре, уже в этом году начнется война, в которой на семь лет увязнет Франция. В результате она утратит свои заокеанские колонии. На нашей территории сражений не будет, но ваш полк, скорее всего, будет задействован за границей, помогая союзникам. Решать вам — идти вашему сыну на службу или нет.

— Благодарю, Мари… — задумался доктор, — тогда нам с Лотраком следует готовить помощников дополнительно. Ну и всё остальное… Начало военных кампаний не откладывают на распутицу, значит — лето. Нужно спешить?

— Предупреждён — значит вооружен, Жак… — кивнула я, соглашаясь: — И берегите там себя. Вы дороги нам с Раулем.

Война грянула в начале августа. И вскоре Дешам ушел в Австрию вместе с полком графа де Марльера.

Вначале Франш-Конте затаился и притих, как и вся Франция. Но человек ко всему привыкает и скоро жизнь вошла в привычную колею, разве что упали доходы и Ло практически полностью перешел на натуральное хозяйство. Предстояло еще семь долгих лет… и странно было бы опять не думать о голоде. Год назад, собственно — в 1755, по всей Франции случился неурожай. Это бывало периодически и не означало голодных смертей, но нищета и недоедание постоянное, почти приравненное к нормальному жизненному состоянию — это было.

Мы обошлись тогда малой кровью. Рауль никогда не устанавливал запреты на рыбную ловлю или сбор ягод и грибов, а в тот год под его руководством увеличили отстрел поголовья кабанов и оленей… но трудности у крестьян все равно были.

И тут я вспомнила о картофеле — не самый, конечно, полезный, но очень сытный продукт. Удивительно, но в разговоре с мужем выяснилось, что первый европейский картофель стали выращивать в том числе и в Монбельяре. Но он не прижился… тогда случилась эпидемия проказы и её странным образом связали с «картуфлем». И в данный момент он был запрещен к выращиванию во Франции.

Крестьяне раскопали дополнительные площади, и они были засажены не запрещенной картошкой, а топинамбуром, а еще — амарантом.

Шла война, рос Франсуа, а наши отношения с Раулем продолжали оставаться бережными и теплыми. Когда он обращался иногда… говорил — Мари, любимая… каждый раз — комок в горле, распускающийся потом горячим цветком где-то в груди. От этих слов хотелось пищать от счастья, наброситься на него и затискать, затормошить, зацеловать! Но я улыбалась и внимательно слушала то, что он хотел за этим сказать. Аристократия… здесь были приняты свои нормы поведения, которые насаждались и вкладывались в головы с детства. И если небольшие странности моего поведения еще могли восприниматься оригинальными и милыми, то восторженная бесиловка вряд ли была бы понята правильно. Между нами не было порывов, но было много — просто море, обоюдного внимания и нежности.

Он любил ложиться головой мне на колени, а я — причесывать и нежить его волосы. Мой муж расслаблялся, довольно улыбаясь, и млела я… Или он сажал меня к себе на руки и, склонившись к нему на грудь, я что-то тихо рассказывала или просто молчала, а он гладил меня по волосам и спине. Спешить нам было некуда, в проявлении такой тихой нежности мы себя не ограничивали. Такие идиллии были частыми, да в общем всё, что касалось наших отношений, казалось мне идеальным. Нереально.

Но иногда, вот так пообнимавшись, я хотела большего. Тогда помогала себе сама, но почему-то никогда при этом не представляла себе картинки с его участием. Я будто пообтесалась под психологию мужа, прониклась его ощущениями и понятиями. И если бы вдруг посмела… это казалось мне обидным для него. Будто я представляла бы не его, а кого-то другого, кто не отмечен судьбой так жестоко. Или видела бы его «лучшим», чем он есть. А оно можно — лучше? И я сжимала веки до боли и белого света под ними и просто яростно повторяла про себя — хочу, хочу, хочу! Потом спокойно засыпала, радуясь, что увижу Рауля завтра утром за чашечкой чая, шоколада или кофе.

Он баловал меня кофе… А еще — шляпами. У меня теперь было несколько шикарнейших широкополых шляп из мягкого фетра разного цвета — черная, белая, вишнёвая и серебристо-серая. А еще пара из тонкой золотистой соломки. Я сама украсила их — перьями, красивыми старыми пряжками, розетками из дорогих тканей, вышивкой… На прогулки всегда выходила в одной из шляп, и Рауль тихо любовался, целуя руку. Когда дела шли еще достаточно хорошо, для меня были куплены ткани и пошиты платья и одно из них было украшено черными страусовыми перьями по вороту. В нём Рауль нарисовал меня потом…

Я дала ему самые первые уроки, научив основам рисования, но в этом ему нужен был только толчок — этот человек был просто феноменально талантлив. Твердая, уверенная рука, набитая тренировками со шпагой, чувство перспективы, глазомер — фехтование и рисование оказались где-то близко.

Правда крупные мазки на его полотнах не вписывались в рамки этой современности. Рисунки, а потом — с годами, и картины с фарфоровыми гончими на них, лошадьми, крышами Ло и перекатами Лу, а главное — портретами Франсуа и моими, точно не были бы поняты в Королевской академии живописи и скульптуры. Там царил Франсуа Буше, которого называли «первым художником короля» и еще философия Просвещения с её эмпирическим уклоном, которая сильно поощряла именно реализм в искусстве.

А я обожала его картины и не меньше любила процесс их написания. Вечно лезла к нему смотреть, иногда подсказывая, но, в основном, восхищаясь. А он не раздражался. Я заметила, что никогда не раздражаю его — по определению, что бы ни сделала. Он мог злиться на кого-то или что-то, а я была для него, как лекарство от любых неприятностей.

Он радовался моим успехам в верховой езде. Сам почему-то не очень любил это дело, садился в седло только по крайней необходимости, поэтому обучал меня Андрэ. Он же мотался за моей Гравюрой в Сомюре — аж в Анжу. Этот город называли французской «столицей лошади». А как раз после этого с нашего согласия Андрэ привез в замок Ло свою жену. Полненькая, наполовину седая уже спокойная Моник в основном занималась нашими грядками — овощами и травами, а помогали ей деревенские мальчишки. Они с мужем занимали одну из дальних комнат второго этажа.

Франсуа с трёх лет начали учить фехтованию и занимался с ним отец. Конечно, шпагу в руки ребенку сразу не дали, но занятия для силы рук, ног и гибкости корпуса проводились ежедневно. И с этих же лет Рауль стал обращать его внимание на манеры и делать замечания, ставя в пример себя. Это работало. К шести годам наше чудо уже умело вести себя прилично и даже красиво делать витиеватый взмах рукой при куртуазном поклоне. А упражнялся при этом он в основном на мне — каждый раз я вынуждена была отвечать реверансом. Иногда раз десять за день, но считала, что мне это только полезно.

— Дорогой наш Франсуа, — приветливо интересовался Рауль, — а вы не считаете, что уже достаточно хорошо умеете это делать?

— Просто хорошо — этого недостаточно, отец, вы сами меня этому учили, — косил на меня хитрым взглядом сын, — я хочу владеть этим умением в совершенстве.

— Полно вам, Рауль! — поддерживала я его, улыбаясь: — Я совсем не против в этом участвовать. Мне такие упражнения только на пользу.

Вначале, когда ребенка поднимали рано утром и забирали на тренировку, меня мучили мысли, что мы лишаем его детства. Нет, дитя не гнобили, заставляя сидеть часами и держать руки на коленях. А детская энергия замечательно расходовалась на занятиях физкультурой, а позже — фехтованием и конной ездой. Но побеситься, побегать, поорать… это ж так здорово — просто бездумно радоваться жизни! А когда, как не в детстве? И опять вспоминала, что жизнь здесь — дерьмо по определению.

А моему сыну нужно будет во всем этом вариться и всему этому противостоять, сохранив в себе то хорошее, что мы успеем вложить в него. И было у нас на это всего-то четырнадцать лет. Рауль был прав — нужно успеть сделать частью его натуры дисциплину, порядочность, уверенность в себе, целеустремленность, выносливость, правильное понимание чести, уважение к старшим и женщине…

Учитывая обстановку в стране, об учебе в иезуитском колледже даже речи не шло и ребенка решили оставить на домашнем обучении. Конная езда, фехтование, манеры, военная стратегия и тактика, этикет — с этим проблем не было, этим занимались Рауль и Андрэ. Но потом подошла очередь наук. И здесь я опять удивила мужа, каллиграфию и историю оставив ему. Сама же стала преподавать арифметику и чтение, а потом и алгебру с геометрией. И радовалась, что Франсуа опять стал ближе, увидев во мне авторитет.

С трёх лет он заметно тянулся к отцу, да и к Андрэ тоже. Там сложилась теплая мужская компания, которая, конечно, никогда не забывала обо мне, но с мужчинами мальчику было интереснее. Я добирала своё, рассказывая на ночь сказки, напевая песенки и за это мне доставался благодарный поцелуй в щеку, а то и в две:

— Bonne nuit, maman.

— И вам доброй ночи, мой мальчик, — тоже целовала я его, поправляла одеяло и уходила. И с грустью пожаловалась как-то мужу:

— Он слишком рано и слишком быстро отдаляется от меня, Рауль. Совсем же маленький — на руках бы еще таскать, щипать за попу и щечки…

— Именно поэтому я считаю иезуитский колледж лучшим местом для воспитания мужчины, — понимающе кивнул муж, — сейчас не лучшее время и вспышка оспы опять имела место. Но салонное и будуарное воспитание делает из маленьких мужчин ловеласов и селадонов, способных только наряжаться и говорить пошлости… Я не о вас сейчас, Мари, но поблажки и женская жалость неуместны при воспитании мужчины. Он любит вас, вас невозможно не любить, так чего еще вы от него хотите?

Потискать, зацеловать, пощупать… чего и от тебя, собственно, дорогой — думала я, понимая, что он прав.

Где-то там заканчивалась война. Франция, как и ожидалось, с треском её продула, потеряв индийские и почти все американские колонии. За эти семь лет в Ло вернулось больше десятка мужчин, когда-то в юности призванных в армию, а теперь получивших ранения, несовместимые с дальнейшей службой. Кто-то умер дорогой, двое уже дома — влажная гангрена инфекционного, похоже, происхождения… сепсис.

Меня позвали тогда, привыкнув уже, что я как бы и местный лекарь. Очаг гниения уже распространился на всю ногу мужчины до самого паха. Здоровый мужик, сильный… будь он слабее, все закончилось бы раньше. Гнойная операционная в нашей больнице, и я вместе с ней помнили подобный случай, но тогда причиной некроза тканей было тяжелое обморожение. Я дала сестре умирающего опий и показала, как его давать.

Наутро она подошла сказать, что он умер тихо, больше так страшно не кричал, стонал только… Со вторым солдатом потом было почти так же.

— Не повезло им, что они не из полка Дешама, — жалась я к мужу, стараясь прогнать из памяти все, что видела.

Третьему мужчине мы вовремя провели ампутацию, отняв ногу чуть ниже колена.

— Муж мой, — нервничала я перед этим, — выбор есть всегда — или он умирает сам, или его зарежу я, — трясло меня, — я не оперировала черт знает сколько времени! Как и что делать — знаю, конечно. Случай даже не сложный, но не для меня. На поле боя врачи ампутируют только так… Если бы еще там соблюдались санитарные условия, цены бы им не было! А я уже боюсь сейчас… те мелочи, которые приходилось делать последние годы, это так — семечки, милый.

— Чем я могу помочь? Вы же не просто так говорите все это? — переживал он за меня.

— А на кого мне еще поныть? Сознаться в своем бессилии? — криво усмехалась я, — я может еще и могу называться медиком — с натяжкой… но давно уже не хирург, да и была ли? Я давно уже просто мадам… со всеми вытекающими.

— Когда вы вот так говорите, — улыбался он, — я верю в вас безгранично, Мари. Мужскую ногу я тоже видел. И опять готов помочь вам. Располагайте мной и Андрэ, как считаете нужным.

И скоро в моём медицинском кабинете звучало, но только после глотка коньяка:

— Ну… благословите, шеф! И-и-и… делаем разрез кожи… оставляем насколько возможно длинный задний кожно-мышечный лоскут для миопластического закрытия культи. Рассекаем мышечный лоскут… находим нервы и сосуды… зажим… держите его здесь, Рауль. Еще зажим, Андрэ. Перевязываем… прошиваем. Пересечь малую и большеберцовую кость нужно проксимально, насколько это возможно. Поэтому мобилизуем кожно-мышечный покров… смещаем в краниальном направлении. А-аа… я не утомила вас своей болтовней? — опомнилась я на миг, будто выходя из транса.

— Говорите, Мари, говорите что угодно, если вам так легче, — напряженно ответил муж.

— Это да — легче вспоминать. Будто перед глазами стоит и даже голос слышу… Пилу, Андрэ. Малоберцовая пересекается немного проксимальнее, чем большеберцовая… Теперь напильник… острый край среза нужно зашлифовать…

Солдат выжил. Он еще спал, а я сидела рядом, не в состоянии отойти в сторону и судорожно вспоминая — всё ли сделала, как учил Шония? Нет, не всё… чтобы уменьшить последующую фантомную боль, рекомендуется блокада нервов местным анестезирующим средством. Я этого не сделала — у меня этого средства не было.

На всякий случай подключила свою плесень, замороженные, периодически обновляемые запасы которой постоянно хранились на леднике. Этот пациент реагировал тяжко — с диареей и рвотой… но выжил, все-таки выжил. Местный плотник по моему чертежу выстрогал для него замечательные костыли вполне прогрессорского вида. И работу мы потом этому мужчине нашли — обрабатывать заготовки в кузнице.

Были еще запущенные раненые и были операции… мне помогали Рауль и Андрэ, и я как-то внутренне успокоилась, что ли? Нащупала правильный баланс между дикой паникой и наглой уверенностью. Или же, погрузившись в процесс, просто вспомнила настрой, всегда царивший в операционной — собранность и спокойная деловитость.

В герцогстве Вюртембергском и графстве Монбельяр все так же правил Карл II Вюртембергский — старший брат Рауля. С ним отношения были не прерваны, но прекращены по умолчанию. Я, по итогам той поездки, благосклонности герцогского дома не получила. Когда следующий раз Рауль съездил туда сам, ему передали для меня подарок. Уже отъезжающему просто отдали в карету. Разворачивали мы его вместе и внутри оказалось ни много, ни мало — изящное фаянсовое бурдалю, разрисованное цветочками… Рауль замер, а я, хмыкнув, протянула руку и достала из него еще один сверточек. В нем оказался довольно красивый увесистый браслет. И если на бурдалю мой муж просто растерянно смотрел, то при виде браслета буквально побелел. Сгреб все это, пробормотав: — Прошу прощения, Маритт, это недостойно герцога, — и выскочил из дома.

Вернулся, правда, быстро. Выбросил? Я не спрашивала. Любопытно было, но не спрашивала — он и так чувствовал себя виноватым и даже потерянным. Не ожидал от родичей? Обида, разочарование… Я спросила потом у Андрэ, потому что нужно было понимать. Муж дарил мне украшения — со значением, исключительные — как, например длинные серьги с серо-прозрачными камнями в пару колье от де Рогана. Почему же такая бурная реакция на неплохой браслет? Оказалось, он в это время считался почти неприличным украшением, с тем же значением, что и ошейник. И вот что странно — в моде у здешних дам были коллар и колье-склаваж, действительно похожие на удавку…

С тех пор Рауль просто коротко отвечал на письма из «отчего» дома, визиты мы больше не наносили — поняли все правильно. Хорошо хоть, в финансовом отношении нас не ущемили.

Глава 29

Виконт и виконтесса звучит, конечно, красиво и даже где-то гордо. Но всё-таки, наверное, мы вели жизнь похожую на ту, что и захудалые дворяне Рохлины где-то далеко в России. С той может разницей, что рабства, точнее крепостничества во Франции не существовало. В нашем быту не было откровенной роскоши, но имелось всё необходимое для нормальной и даже в чем-то комфортной жизни. Комфортной была и социальная среда в Ло, сложился способ общения. В своих путешествиях и вынужденно зарабатывая на жизнь, что называется — горбом, мой муж привык держаться с низшим сословием демократично. Для меня тут вообще вопрос не стоял — был бы человек порядочным.

Выезжая в ближайшие города Лон-ле-Солье и Макон, а в прошлом пожив немного в Безансоне и побывав в незабываемом, как хороший цирк, Монбельяре, я понимала, что Ло — это отдельный райский мирок, созданный будто на заказ. Мир в этом мире, можно сказать — единственно комфортный для меня в плане общения и проживания. Своего синьора здесь глубоко уважали, меня, как лекаря, надеюсь, ценили. А живого и общительного Франсуа просто любили. Ло неминуемо затягивал, он укутывал и укрывал собой, обещая счастливое спокойствие в то время, когда где-то там гремела война… или шумел цирк с клоунами.

И у нас жизнь по-своему кипела — вызревали овощи и виноград, играло и бродило в бочках будущее вино. Звенело железо в кузнях и пёкся в домах хлеб. И плыли по улицам запахи железной окалины и еды. Рождались телята, щенки, цыплята… И люди тоже.

По показаниям я сделала первое своё кесарево. Это оказалась самая простая операция в моей жизни — на удивление. Может потому, что Дешам в самых мелких подробностях рассказал мне о всех возможных неувязках и трудностях? Потому что он чертил схемы и дал расчет дозировки опия с учетом приблизительного веса пациента? Может… Но я была абсолютно уверена, что справлюсь. И справилась. Помогала мне местная повитуха и ей я тоже объясняла всё пошагово и бесконечно подробно. Мальчика, которого мы с ней вынули из материнской утробы, назвали Жаком — я попросила дать ему имя хорошего человека.

Нет, мы не скучали и не сидели в деревне безвылазно — изредка выезжая в соседние города, я даже приобрела полезные знакомства. Там для нас шили одежду и обувь из разряда нарядных и легко было найти все, что требовалось для дома и медицинского кабинета. Франсуа наблюдал мир, Рауль посещал старых знакомых, и я тоже развлекалась, сменив обстановку. Но всегда будто на крыльях летела, возвращаясь в устоявшийся и замерший в своей суровой красоте кусочек природы и жизни. Моей уже жизни.

Вскоре после известия об окончании войны мы получили письмо от Дешама — полк вернулся во Францию, но дислоцировался теперь где-то под Парижем. Будто бы ла Марльер готовился получить генеральское звание и еще ему обещают почетную должность в Версале. Сам же Дешам, как только уверится в том, что тяжелые пациенты выздоравливают, собирался вернуться к семье в Безансон. И так же служить лекарем в гарнизоне «пока оттуда не попросят».

— Почетная должность в Версале? И что это может быть? — затруднялась я.

— Да что угодно, Мари, — объяснил муж, — к примеру хранитель гардероба короля или королевы, главный истопник — неважно. Должность номинальная, но она даёт придворный статус и доступ в святая святых.

Дешам сумел вернуться только через полгода и почти сразу же навестил нас. И всё было почти как раньше — прогулки, разговоры… Но я увидела, что наш доктор заметно сдал и постарел, казалось еще похудев или даже усохнув. Сутулился. И сей прискорбный, надо сказать, факт заставил меня внимательнее взглянуть на мужа и в зеркало.

Рауль давно перешагнул сорокалетний рубеж, но оставался таким же крепким, сухощавым и жилистым — сказывались тренировки. В его волосах появилась седина, лицо прорезали суровые морщинки… или просто возрастные. А его профиль смело можно было чеканить на медалях или монетах — чуть скошенный лоб, длинноватый острый нос, твердый рисунок узких губ. Внешность этого мужчины, как выдержанное вино, с годами становилась только ярче и выразительнее.

А я немного набрала вес после родов. Не растолстела, но поправилась. По этому поводу Рауль говорил комплименты…

— Ma chиre… я был уверен когда-то и рад, что не ошибся — с возрастом вы только хорошеете. Линия шеи, ваши руки…

— А что не так с моими руками, муж мой? — нагло напрашивалась я.

— Они стали округлыми и мягкими. Целовать их — одно удовольствие, — и подтверждал свои слова действием. И снова рисовал меня — в шляпах. Обязательно в шляпах…

Мы много говорили с доктором обо всем, что касалось полевых хирургических операций. Потом мужчины заговорили о политике и самих боях. При этом и Франсуа, и я слушали с открытыми ртами — масштабы военных действий и человеческой глупости ужасали. Дешам рассказывал, что как показал опыт этой войны, эффективной кавалерии во Франции нет. И, как итог — при Росбахе двадцать одна тысяча человек Фридриха II шутя разгромили семьдесят тысяч французских и немецких войск. Когда речь зашла о маневренности, Дешам многозначительно посмотрел на меня.

— Всё решила эффективная атака двух охватывающих линий кавалерии с палашами наголо. Для нас это стало громом среди ясного неба. Нынешняя война диктует новые методы… Я думаю, что сейчас многое изменится в организации и тактике, в том числе и дистанция между шеренгами и эскадронами. Обязательно введут лёгкую обходную кавалерию, как у пруссаков, и начнется обучение слаженной атаке галопом… Я думаю, Мари, что и де Роган, и ла Марльер не раз уже вспомнили те ваши слова о маневренной атаке… Король издал указ о выведении улучшенной кавалерийской породы лошадей. А еще в Безансоне, кроме артиллерийского батальона, собираются организовать Офицерскую драгунскую школу.

— Мсье…? — вдруг раздался напряженный голос сына.

— Мы с вами обсудим это немного позже, Франсуа, — кивнул отец, — пока не будем спешить — во Франции есть множество других возможностей получить достойное военное образование.

На минуточку…?! Наверное, на время я выпала из реальности… После всех тех кровавых подробностей, которыми только что пичкал нас Дешам, речь сейчас зашла о будущем моего сына на военном же поприще? Я уже открыла рот, потому что на ум вдруг пришли те самые слова из далёкого прошлого — конкретно и ёмко указывающие на отношение к такого рода планам. И не стала… как-то смогла — справилась. Но попросила:

— Мсье, будьте добры и меня ставить в известность о планах на будущее и моего в том числе сына. Если вас это, конечно, не затруднит.

Муж уловил. Да и трудно было не уловить.

— Мы еще не решили окончательно — в какое именно учебное заведение будет поступать Франсуа, поэтому пока и не сочли нужным…

— Ну да… Позвольте вас на парочку слов, Рауль, — встала я и вышла из зала. Муж — следом. А дальше был разговор… И не сказать, что на повышенных тонах, но напряженный. В конце мне было сказано:

— Вы должны понимать, мадам, и мы как-то уже говорили об этом — у аристократии только три стези: военная карьера, духовная и чиновничество. Какую бы вы хотели для своего сына? Затрудняетесь назвать? Я же предполагаю, что вы желали бы всегда видеть его возле своей юбки, не так ли? Так вот — этого не будет. Мне не хотелось бы семейных ссор на пустом месте…

— На совсем пустом… — отметила я.

— Именно. Потому что вопрос уже решен мною и Франсуа в пользу военной карьеры. Выбор за направлением. Я хотел бы для него артиллерийское или пехотное, потому что от моря он далёк, и вы сами слышали — эффективная кавалерия вопрос далекого будущего.

— Моё мнение совсем ничего не значит? — отстраненно поинтересовалась я.

— Я терпеливо выслушаю его, мадам, — прозвучало в ответ напряженно, — но не обещаю, что прислушаюсь. Разве что там будет что-то отличное от моего предположения.

— Я поняла вас, Рауль. Спасибо хоть сейчас выслушали, — давилась я слезами.

Муж, стоявший полу-отвернувшись, вдруг дернулся ко мне и крепко обнял, целуя волосы.

— Не нужно было вот этого, Мари. Я признаю ваш авторитет во многих вопросах, вы необычайно разумны для женщины. Доверьтесь и вы мне — решать будущее Франсуа буду только я, учитывая его склонности, само собой разумеется.

— Благодарю вас за это, Рауль, — вывернулась я из его рук и вернулась в зал.

Напряжение между нами чувствовалось до самого отъезда Дешама. В тот день муж пришел в мою комнату вечером, почти ночью. Я уже была в постели и приподнялась на локте, глядя на него с вопросом.

— Мари, это невыносимо! — рухнул он вдруг ко мне на постель и крепко обнял, прижимая к себе: — Я пропадаю без вас.

— Да я вроде никуда не делась, — бубнила я куда-то ему в грудь, грея щеку и с удовольствием принюхиваясь.

— Но вас нет рядом… — бормотал он мне в волосы. Так мы и уснули — первый раз вместе. И проснулись тоже вместе, улыбаясь и глядя друг на друга — помирились. Я приняла его решение, понимая, что и правда мало соображаю в их реалиях. А мои страхи — они ожидаемы. Если бы еще не прошлая война…

Он стал приходить ко мне вот так довольно часто и оставался на всю ночь. Часто мы просыпались, обнявшись и это было здорово, это означало новую ступень доверия и близости. А потом, когда Франсуа уже исполнилось тринадцать, ночные визиты мужа резко прекратились. Неделю я ждала каких-то сдвигов или объяснений, наблюдала, но ничего необычного в его поведении не обнаружила. А потом ко мне подошел Андрэ.

— Мадам, мсье запретил мне, но… я считаю своим долгом уведомить вас — у мсье общая вялость, он не справляется с тренировками, а еще случаются боли.

Я где стояла, там и села — благо что-то подходящее оказалось рядом.

— Уточните, пожалуйста, Андрэ, тут нужны подробности.

— У мсье боли в области поясницы и паха, но больше — поясницы.

— И как давно… боли?

— Боли в паху довольно давно… многие годы, еще со времен ранения. Но потом они утихли. Возможно, все дело в лечении травами, которое прописал мсье Дешам?

— Возможно. А сейчас… мсье мочится без трудностей? А дефекация… по большому, то есть, он ходит? Андрэ, мне нужно знать всё.

— Мочится, но… вяло, мадам. С остальным, насколько знаю, порядок.

— Почему я-а… ничего такого не замечала — ни слабости мсье виконта, ни упадка сил? — потерянно тянула я.

— Мы старались не тревожить вас, — потупился Андрэ.

— Ваш мсье…! И вы тоже! — кипела я, — срочно снарядите гонца в Безансон. А лучше — двух, чтобы наверняка. Пускай они вдвоём… а я напишу письмо Дешаму. Уже пишу, а вы ищите людей.

«Дешам, миленький! Насколько я помню, в ваших медицинских инструментах был в том числе и металлический такой уретральный катетер. У Рауля трудности с мочеиспусканием, пока ещё разрешимые, но вы должны понимать всю опасность. Я подозреваю воспаление простаты, хотя возможны и более серьезные вещи, но пальпировать себя он однозначно — НЕ ДАСТ! Сразу оговорюсь — то ранение, как причину проблемы, не считаю основной из возможных. И он похудел, Дешам — только это я и заметила, но этот… мужчина! Он нашел и здесь объяснение, постаравшись меня „не тревожить“, по словам Андрэ. Немедленно! Прошу вас — немедленно не пришлите катетер — нет! Он просто не допустит меня к своему мужскому органу, когда… если вдруг это понадобится. Сами, Жак! Приезжайте сами как можно быстрее — вопрос жизни и смерти!!!! Возможно, нужен будет опий. В больших дозах. Ваша Мари.»

Через два с половиной месяца в сентябре Рауля не стало. Скорее всего — онкология… о вскрытии, само собой, речи не шло. Но я пальпировала потом… Эти месяцы выпали из моей жизни — их просто не стало. Я спала всё это время у него. Если он был в сознании, а не в наркотическом опьянении, мы говорили — много и о многом. Признавались друг другу в любви, благодарили за неё. Я рассказывала о своём мире — о всех его прелестях и недостатках. Я уверяла его, что смерти нет, а есть просто умирание. А потом — новая жизнь, где мы с ним обязательно встретимся, иначе быть не может.

— И я найду вас… поможет солнце. Мне указало на вас солнце. И полюбил я вас сразу… внезапно. Вы верите, Мари?

— Верю… и люблю так же сильно, Рауль. Мы обязательно будем вместе — иначе просто нельзя! — уверенно улыбалась я ему. А потом шла в горы… лес, как можно дальше и выла так… казалось — просто не выживу. Потому что будущая встреча после смерти сейчас казалась далёкой и неважной по сравнению с годами, которые предстоят мне без него. Но там ждал муж, и я возвращалась.

— Вы опять плакали… — огорчался он — страшно похудевший и изжелта-бледный, с обеспокоенно блестевшими черными глазами. И любимый мною до безумия.

— Странный вы человек, — обнимала я его, — естественно, я плакала и буду ещё — я женщина! Так мы облегчаем себе страдания.

— Только не страдайте по мне слишком сильно, — улыбался он.

— И не собираюсь! Мы с вами скоро встретимся, чего тут страдать?

— Только не спешите слишком сильно, любимая, — беспокоился он.

— А это уже, как Господь управит, Рауль, — соглашалась я.

Мы обсуждали будущее Франсуа — только вдвоём и вместе с ним. За эти месяцы, в свои тринадцать, мой сын резко, сразу как-то повзрослел. Если он не сидел возле отца в минуты его просветления, то фехтовал с Андрэ или уходил в горы с Дешамом. А я забросила всё — себя, дом, Ло и занималась только мужем. Но он так и не дал мне ни разу поменять под собой бельё, обмыть, проверить допотопный катетер, который может быть и скорее всего только продлял его мучения в последний месяц… Гордость этого мужчины, казалось, доходила до маразма! Но думать так было обидно для него, и я смирялась — рядом были Дешам и Андрэ.

В последний день он отказался от опия и терпел ради возможности говорить с нами — через боль и страдания.

Последними его словами было: — Солнце… солнце…

Я только кивала, не в состоянии открыть рот, чтобы не зареветь раненым зверем, но он этого уже не видел.

— Это агония… уйдите, — велел мне Дешам, когда, проводив кюре, я опять села рядом с мужем, только чтобы услышать эти слова. Будто получив разрешение на уход с последним причастием и сказав мне их, он окончательно впал в беспамятство. Я держала его за руку… его пальцы оставляли синяки на моем запястье, тело выгибалось и тянулось… Дешам выгнал меня:

— Убирайтесь вон, Мари, или я вас просто вышвырну! Я побуду с ним до конца. Выйдите немедленно! Вспомните — там его сын и ему тоже плохо.

Я ушла.

Хоронили Рауля… я не очень это помнила. Наверное, как положено. Дальше был поминальный обед, а потом я ушла «отдохнуть» и дня два провела в прострации. Я просто не верила — мозг не воспринимал. Знал, помнил, но не всеохватывающе, не безусловно… Меня не трогали и правильно делали — это время нужно, раз душа его требует. Иначе я выла бы, рыдала, вспоминала и рассказывала всем, каким он был хорошим… а кому это нужно? У них своего горя выше крыши. В конце концов я оделась, умылась и как-то выползла.

— У нас проблемы, Мари, — с ходу привел меня в чувство доктор, — я не отправлял гонца в Монбельяр, но это вопрос времени — вести дойдут сами. И тогда у вас отберут Франсуа.

И я вдруг поняла, что это возможно. И даже — скорее всего. И, как к любимому племяннику, относиться точно не станут. А с другой стороны…

— Мадам, я этого не желаю и вас не оставлю… во всяком случае до своего отъезда на учебу, — раздалось из отцовского кресла. Сын был здесь — сидел и внимательно нас слушал. И Андрэ тоже. Я подошла сзади и обняла Франсуа. Он взял мою руку и поднес к губам, прошептав потом:

— Вы уже с нами, мама…

— А как иначе? Простите женскую слабость, нужно было прийти в себя. Жак, прошу вас? Что вы предлагаете? — беспокоилась я.

— Нужно просить о формальном опекунстве высокопоставленное лицо, которое смогло бы противостоять герцогу Вюртембергскому.

— И кто это, по вашему мнению? — терялась я.

— Из того, что нам доступно — только герцог де Роган, — спокойно объяснил Дешам, — их Дома равны, но у нашего герцога преимущество — он французский подданный.

— А чем может грозить такое опекунство? — уточнила я.

— Спокойством и безопасностью? — пожал он плечами.

— Нужно ехать к нему?

— Я поговорю с ним предварительно. И сообщу вам.

— Тогда действуйте, Жак, буду бесконечно вам благодарна. Но, пожалуйста, вначале узнайте цену такой помощи. Мне кажется, просто так даже де Роган не станет ввязываться в неприятности, — помолчала я, вспоминая, что собиралась еще сказать.

— Да… у нас еще одно и это тоже важно — Рауль не учил меня хозяйствованию на бумаге. Я не разбираюсь в налогах и податях. А значит могу пустить по ветру всё, чего он достиг вместе с Ло. Не хотелось бы — это наследство сына. Наверное, нам нужен хороший управляющий? А то может вы сами переедете сюда вместе с женой — навсегда? Мне кажется, вам здесь нравится. Годы идут… будем держаться вместе.

— Спасибо, мама… Я тоже приглашаю вас, мсье Дешам, — отозвался Франсуа.

— Я подумаю, посоветуюсь как лучше, Мари… Франсуа, — кивнул Дешам, — но честный управляющий — редкость.

— К сожалению, Жак. А то я оставила бы Ло, когда Франсуа поступит в военную школу и уехала в Безансон — как тогда. Хотя… что я, на самом деле, могу? — попыталась я скрыть гримасу улыбкой, но, наверное, не получилось.

— Не смейте ни в чем винить себя! — злился доктор и я поняла, что сейчас и его нечаянно обвинила.

— Простите, Жак, но не оставляет мысль, что я могла что-то сделать — в самом начале. Предотвратить. И еще…

— Франсуа, прошу вас — оставьте нас на несколько минут. Мне нужно говорить с вашей матерью, — резковато попросил Дешам.

— Простите, мсье, — выпрямился сын в кресле. Голос дрогнул, но он продолжил: — Но я считаю, что имею право знать всё.

— Простите, виконт, я всё забываю, что вы уже выросли, — сбавил тон доктор, — что вы там себе надумали, Мари? Говорите, мы это подробно обсудим… иначе это съест вас, сожрет с потрохами!

— Трутневое молочко… Это природный гормональный препарат. Рауль принимал его регулярно… я сама установила норму. Это могло спровоцировать то, что случилось. И еще я приучила его к частым тёплым и даже горячим ваннам… И может, если бы я раньше…

— Что — вы?! Взрезали бы его, чтобы заботливо полюбопытствовать — а вдруг сможете помочь? Смогли бы сделать это на фоне прекрасного самочувствия? Да и кто бы вам разрешил, Мари? Только не он! А молочко принимал и Андрэ, насколько я знаю.

— Да, мсье, — согласился тот, — и чувствую себя прекрасно. Как мужчина тоже.

— Шарль-Александр де Вюртемберг — отец Рауля, умер от такой же болезни, но в более преклонном возрасте. Это просто наследственность, Мари. Хотя и то ранение тоже как-то могло сказаться. На сроках?

— Маловероятно… хотя влияние травм в генезе опухолей полностью не исключают. Накопление рубцов…

— Так значит — и я…? — потерянно перебил меня сын.

— Вы — нет, виконт, — отрезал доктор, — вы сутью своей природы пошли в материнский род, а такие болезни передаются только по отцовской линии.

Я выдохнула, понимая почему он хотел разговора наедине. И благодарна была, что эту ложь Дешам взял на себя.

— Но, безусловно, — продолжал доктор, — вам нужно быть настороже — стараться не застудить нижнюю часть тела и избегать неразборчивых любовных связей.

— Благодарю, мсье… — бормотал, розовея, сын: — Отец объяснял мне природу телесной любви и опасности её тоже.

Я выдохнула… и хлынули слезы — сами по себе, неконтролируемо. Мне не мешали.

Осторожно высморкавшись в платочек, я вдруг улыбнулась. А я бы послушала — какими-такими словами…? Как это звучит, если куртуазно? Или было озвучено прямо, как между мужиками принято — безо всяких прикрас? Тоже послушала бы. В любом случае… спасибо, Рауль, и здесь вы позаботились о сыне.

Глава 30

Два сундука с моими платьями и одеждой Франсуа были привязаны к задку кареты, Андрэ тоже уложил свои вещи, а Беата совала под сиденья отдельные корзинки с едой:

— Мадам, говорю вам, как женщине, им — бесполезно: корзина с краю — это ваш ужин в Божё. В гостевом доме непонятно чем кормят… говорят, там поросята месят собой навоз в загонах. Вторая корзина — завтрак… мсье Франсуа любит мои пироги с грибами и жареной капустой. А вот эта — перекусить, если вдруг… это же мужчины!

Мы не спешили, время было, да и гнать экипаж по каменистой дороге было глупо — зубы растеряешь. Так что ехали неспеша, с остановкой на ночь, а потом уже прямо — до самого Безансона.

Поздняя осень не радовала пейзажными красками, но, сняв укрытие из листвы, обводы и подробности окружающей местности открыла в мелочах и подробностях. По дороге мы видели водяные мельницы и каменные фермы, скрытые раньше лесом. Здесь народ жил на отшибе, выращивая зерновые, овощи, кроликов, курей, коз… Холмы стали ниже, распаханных полей — больше, потом дорога опять пошла в гору.

Я смотрела на всё это и продолжала спать душой. Включиться в жизнь полностью, по-настоящему не получалось. Старалась, чтобы не заметно было насколько трудно мне не отвлекаться в разговоре, внимательно слушать, что-то решать. Боялась, все видят как мне хочется туда — за ним, и чтобы вместе с ним. Положа руку на сердце, ту свою жизнь я покончила самоубийством. Перешла черту, обесценив саму жизнь по сравнению с чем-то другим. Сейчас у меня был Франсуа и ответственность за него, и все равно страшно — вот я проснусь… окончательно приду в себя, пойму, осознаю, приму… и накроет так! И моё чувство самосохранения снова треснет по старому шву.

Наверное, все-таки я была не самой лучшей матерью — мне мало было Франсуа. Даже с ним дом оставался пустым… этот мир — тоже. С Раулем ушло что-то слишком важное. Мысли были…я вообще стала много думать — слишком много. Додумалась до того, что половинка души, которая отвечает за радость, уже где-то там — перебралась ближе к нему. Это грело… только это теперь и грело — надежда.

Безансон встретил нас мелким дождём и затишьем — горная долина укрывала город от ветров. Хлынули воспоминания, я чуть оживилась и представляла сыну город, как представлял мне его однажды красивый шевалье… не получалось вспомнить его имени.

— Это и есть цитадель Вобана, где служит мсье Дешам, мальчик мой. А Безансон уникален благодаря необыкновенно красивому изгибу реки…

— Да, мама! Когда-то он располагался исключительно внутри речной петли и считался неприступным. Ну и благодаря крепости, конечно. Отец описал мне в подробностях её фортификационные характеристики, состав гарнизона и его вооружение, — горели глаза у сына, — а мсье Дешам обещал провести внутрь, вот только раздобудет пропуск. Я хотел бы видеть пушки.

— Обещал — сделает, — вздохнула я, — Дешам умеет держать слово.

Остановились мы в комнатах гостевого дома, которые снял для нас доктор. Он пришел сразу, как только мы разместились и послали ему весточку, что уже на месте.

Вошел он не спеша, поцеловал в лоб потянувшегося к нему Франсуа, потом в висок — меня. Присел рядом, улыбаясь…

— Устали? Просто засиделись в экипаже. Сейчас пройдемся — идем ужинать к нам. Потом мой внук Леон покажет Франсуа город, а мы тихо посидим и вспомним прошлые годы здесь. Не переживайте за него, Мари, патрули здесь на каждом шагу. А помните — вы хотели увидеть мою семью? Все разлетелись… Остались мы с женой и Леон. Вы готовы? И я не забыл о своём обещании, виконт — пропуск на руках, у нас с вами будет целый день в крепости. Пойдемте…?

Всё было так, как он обещал — вкусный ужин с вином, разговоры о бывших друзьях и знакомых, городе и событиях, которые в нем случились пока меня здесь не было. А случилась целая куча всего… Де Роган, например, получил пост губернатора, не выпустив из рук налоговые вожжи и управлял Франш-Конте со всей полнотой власти, изредка выезжая ко Двору, где в пригороде Парижа жила его семья.

Тогда манифест о намерениях немного снизил накал страстей, но недовольные выступления продолжались. Окончательно же прекратились после восстания «демазелей», во время которого его участники прятали лица под масками, а тела в женской одежде — в надежде на то, что требования представительниц слабого пола не вызовут таких последствий, как для мужчин.

Де Роган вышел к протестующим и громко и подробно разобрал их претензии. После чего пошел на единственную уступку — из провинции вывезли только половину зерна от запланированного. И внятно пояснил почему другие требования нереальны. А еще пообещал, что если продолжат гибнуть его люди, то его не остановят ни платья, ни пеленки — будет отдан приказ открыть огонь. С тех пор в Безансоне было относительно тихо. Целые годы.

Семья доктора занимала весь этаж небольшого дома. А его жена — молчаливая, прячущая взгляд, хотя и очень приятная с виду пожилая женщина, показалась мне немного странной. Но Дешам потом объяснил мне:

— В юности Клер потеряла родителей при страшных обстоятельствах. Наверное, в чем-то это наложило отпечаток… она не понимает, как себя вести с людьми, пережившими тяжкую утрату. Считает, что пустые слова ранят, а сожаления бессмысленны. Поэтому и чувствует себя неловко, молчит. Но это временно, вы пока незнакомый для неё человек. Это… неважно. Сейчас важно другое, Мари…

Он провожал меня до дома. Мы неторопливо прошли по улице, свернули на ярко освещенную фонарями брусчатую площадь и возле ратуши увидели наших мальчиков. Леон был рослым парнем на три года старше, но гибкий Франсуа уже вытянулся выше его плеча. Несмотря на вечернее время, на площади было достаточно прогуливающегося народа. Я два раза видела, как прошли патрули, проехал небольшой отряд конных драгун, возвращались из крепости офицеры… Наверное, пора было прощаться?

— Не зовите мальчиков, нужно обсудить важное дело… не хотел при Клер, — остановил меня Дешам, — я говорил с де Роганом. И он не возьмет никакой платы за свою помощь, в этом можете быть спокойны. Но есть одно обстоятельство — он хочет видеть вас и желательно с сыном. Я не ожидал такого, думал все сведется к пустой формальности. Но, наверное, это разумно — увидеться и выяснить последние нюансы перед тем, как принять решение.

Я беспокойно провела рукой по тонкой шерсти юбки, нечаянно наткнувшись на ножны, которые первый раз после своей свадьбы пристегнула к поясу. И плотнее укуталась в широкую шаль. Кивнула.

— Аудиенция? А у меня нет траурного гардероба, Жак. Только относительно… темный винный цвет с черной отделкой и такой же кружевной палантин. Боюсь нечаянно скомпрометировать таким образом Франсуа. Я его мать, репутация…

— Этого достаточно — темный наряд и черный палантин. Дополнительно приобретете потом… Мы говорим сейчас не о том, Маритт! В то время вы то ли не сочли меня достойным своего доверия… Но, скорее, зная вас, могу предположить иное — хранили моё душевное спокойствие. Сейчас молчать об этом уже нельзя, потому что я давно заметил внешнее сходство Франсуа и графа де ла Марльера. И где-то даже благодарен вам за ваше молчание. Но сейчас то же самое увидит де Роган. А они до сих пор дружны и молчать он не станет.

— Не ожидали, что он нас вызовет? Я тоже — да… — нервничала я, — тогда нужно было сообщить, я оставила бы его и Андрэ в Ло.

— Андрэ не сможет противостоять герцогу Вюртембергскому, вы могли уже не застать их там, — расстроено рассуждал он.

— Да… И больше того — мы не сможем зимовать в том доме, — резко вдохнула я, прогоняя слезы: — Вместе с Раулем умер и он. Вечера в нём стали невыносимы… Мы осиротели, Жак — я и сын. Там пусто… так пусто! Нужно было уезжать. Ноги сами несут меня на его могилу, иду в одно место… потом ловлю себя… В общем, я тоже подумала о его братьях, которым и я не помеха. А еще о том, что образование Франсуа нужно продолжить. В Безансоне замечательный университет и курс лекций, которые сын может получить за этот год, точно не помешает. Не должны были… но мы могли что-то упустить. Всегда существуют тенденции к обновлению и улучшению образования, вы согласны?

— Я понимаю вас! И будто сам переживаю эти вечера. Но это самое первое — острое горе, оно закономерно, — сдавленно прорычал Дешам, — и что прикажете делать? Говорите со мной, Мари, не время для слез!

— Да они сами, Дешам! Не спрашивают… — вытерла я глаза и нос, — решение принято — до совершеннолетия Франсуа мы живем в Безансоне, он учится. А дальше всё, как планировал его отец. Пока тоже снимем этаж в маленьком доме — много нам не нужно. Андрэ с женой будут жить с нами.

— Ло?

— С этим я хотела обратиться к де Рогану, когда он решит. Нытьём больше, нытьём меньше… Если, конечно, не решитесь на переезд вы.

— Я пока думаю, Мари. Эту зиму Леон еще учится в университете. И да — де Роган пока не принял по вам решения. Можно сказать ему, что на этот раз вы не взяли сына с собой.

— Не хочу лжи, Жак, — трясло меня то ли от холода, то ли от нервов, — это неблагодарно по отношению к нему… Хорошо! А что, собственно, случится, даже если он узнает кровь ла Марльера? Поднимать шум из-за бастарда не станут, кому он нужен в этой роли? Даже достойнейшие молодые люди, вот как вы, Дешам, не признаны и носят имена своих матерей. У графа есть наследники?

— Я не представляю себе, что происходит в семье графа. Но, судя по времени, уже должны быть, — так же нервничал, судя по всему, доктор, — мы не можем знать, что последует за узнаванием. Отрицать — единственная возможность, ваш сын родился в законном браке и в должный срок… допустимый, я хочу сказать.

— Именно, друг мой! — покивала я, — а в свете того, что Франсуа будет жить здесь — в совсем небольшом Безансоне… И все равно в апреле пришлось бы представлять его обществу, чтобы выправить документы… Других вариантов просто нет! К де Рогану мы пойдем вместе. Насколько я помню, он немного ироничен, резковат, слегка высокомерен, но даже в подмётки не годится в этом моему деверю, — усмехнулась я, вспоминая величественную, как монумент, фигуру: — А еще он умён и терпелив. Вела я себя тогда не лучшим образом, это надо признать. Будем надеяться, Жак… нужно верить в людей.

— А что нам остаётся? — вздохнул он, — но с верой осторожнее, Мари. Человек так высоко взлетевший, всегда видит с этой высоты свою выгоду.

— Выгоду видят все. Но он не захотел платы, так что будем надеяться на лучшее отношение.

Приняв решение, я немного успокоилась. Позвав мальчиков, мы так же не спеша прошли до гостевого дома.

На следующий день я отослала письмо секретарю де Рогана с просьбой об аудиенции, и пока Франсуа изучал крепость, заказала пару черных шелковых платьев и перчаток у знакомой модистки. Одно совсем простое, второе с претензией на роскошь. Мне придется иногда выходить в свет — готовить почву для представления Франсуа. Нужно будет разослать открытки, что-то еще… И снова ловила себя на том, что мысли путаются и куда-то теряются. А я замираю и бездумно смотрю в никуда, а из глаз бегут слёзы.

Самый острый период, самый горький, самый одинокий…

Ответ с датой и временем прибыл уже на следующий день. До самой встречи оставалось три часа. Дешам был на службе, мне нужно было успеть привести в порядок одежду сына и свою, сделать прическу и просто — успокоиться. Пришлось просить горничную. Мы успевали по времени, и даже спокойно, не запыхавшись, дойти до губернаторской резиденции.

Я надела темное платье в винно-пурпурных тонах с отделкой из стружки черных страусиных перьев вокруг декольте. На винного же цвета шляпу накинула край черного кружевного палантина, опустив концы на грудь — вдовий наряд предполагал более скромный вырез. И, как положено, короткие кружевные перчатки… тоже в траурном цвете.

Уже на подходе к Гранвелю нас догнал изящный двухместный ландолет. Форейтор горестно простонал:

— Мада-ам, ну как же так? Вы не дождались! Присаживайтесь со всем удобством, и вы, молодой господин, тоже.

Так же неспешно, как мы шли, экипаж катился по центральной площади. Франсуа, кажется, отошел от неожиданности и предположил:

— Кажется, губернатор добр к нам. Вы зря так волновались, мама.

— Решение еще не принято, но не переживайте — вам просто нужно оставаться самим собой. Сейчас отец гордился бы вами.

И ребенок улыбнулся, снова поправляя кружевное жабо и шитые золотистым узором обшлага жюстикора.

— Мы вдвоем с ним выбирали этот цвет, — довольно заглянул он мне в глаза.

— Да, в цветах мужского наряда он тоже замечательно разбирался.

— Вам не больно, когда я вспоминаю его вот так — вслух?

— Нет, — улыбалась я, — я все равно думаю о нем почти постоянно. И говорить о нем только приятно.

Вестибюль дворца показался мне незнакомым — в прошлый раз он был празднично украшен розами и статуями, а сейчас в пустом пространстве под высокими сводами гулко отдавались наши шаги. Нас встретил мужчина в скромном костюме и попросил пройти за ним, иначе мы рискуем запутаться в переходах. Я благодарила… сердце билось где-то в горле, рука судорожно сжимала скальпель.

Я не смогла без него. Просто не могла заставить себя выйти из дома без единственного своего оружия, без единственной теперь защиты. И мысли наподобие «кому ты сдалась, возрастная дура?» в адекватное состояние не возвращали. Без этого предмета, в этот раз перевитого для маскировки винного цвета лентой, я чувствовала себя не то, что беззащитной — голой.

Де Роган встретил нас в своем кабинете, вставая из-за стола. Но движение не закончил, опустившись в полу-кресло опять и не сводя взгляда с моего сына — то, чего я и ожидала, к чему готовилась эти дни.

— Ваша светлость, мсье герцог, — сделала я глубокий «придворный» реверанс, который тоже репетировала последние пару суток. При нем поклон настолько низок, что лицо упирается в складки раскинувшегося по полу платья, и чтобы не испачкать их пудрой, принято поворачивать его набок. Я ткнулась, что называется, мордой… потому что скальпель тоже достиг пола и стукнул. Гадство… к глазам подступали слёзы. Сейчас этот гад должен хоть что-то сказать, чтобы я поднялась наконец. И почти сразу же прозвучал смешок и шаги — хозяин кабинета шел к нам.

— Позвольте вашу руку, виконтесса, — потянул он меня за протянутую руку и помог выйти из реверанса, целуя её потом.

— Я смотрю — ничего не меняется. Вы опять с ножом. Лекарь снова на посту?

— Дворец полон народа, а болезни молодеют, — согласилась я.

— Позвольте представиться, ваша светлость, — прозвучал сбоку взволнованный голос сына, — Франсуа-Луи виконт Ло де Монбельяр.

— Весьма приятно, но у меня имеются вопросы по этому поводу, — резковато ответил де Роган, внимательно изучая его лицо вблизи: — Поэтому, молодой человек, позвольте мне побеседовать с вашей матушкой наедине. Я долго не задержу вас, прошу подождать в креслах за дверью.

— Мадам? — почти шепотом спросил сын.

— Мы давние знакомые с его светлостью. Благодарю вас за беспокойство, Франсуа, но оно беспочвенно.

— Как скажете, мадам, — бросил ребенок предостерегающий взгляд на герцога.

Когда дверь за ним закрылась, я перевела взгляд на де Рогана.

— Смелый малыш, — прошептал тот и помолчал, внимательно разглядывая меня: — А вы тогда носили сына ла Марльера… Де Монбельяр знал об этом? — и сразу же ответил сам: — Думаю — да… вы должны были сказать ему, это в вашем духе.

Я молчала.

— Не отрицаете. И опять я не ошибся — вы умны, с вами действительно было бы о чем говорить, даже о стратегии наступления. Это ваши мысли?

— Элементарная логика, — держала я себя в руках.

— Какая…? Почему я уже ничему не удивляюсь? Что вы сейчас сказали? — он по-шутовски оттопырил ладонью ухо. Специально выводил меня! И я не сдержалась, он бесил меня с первой встречи, с самого первого его слова и взгляда.

— Я сказала — простая логика! Это просто — в солдата труднее попасть, если на его груди не белеет жирный крест. И конная лава или пеший строй россыпью не понесет такие потери, как сомкнутый.

— Как случилось, что вы родили сына от Алекса? — провел он меня за руку и усадил на канапэ.

— Спросите у него. Я не собираюсь обсуждать подробности. Но хочу просить вас подумать вот о чем — Франсуа родился в положенный срок, в законном браке и является дворянином в шестнадцатом поколении. Мой сын записан в первой дворянской книге, как отпрыск одного из самых старинных Домов Франции.

— Младшая ветвь.

— Это не так важно, ваша светлость! Зато перед ним открыты все дороги, он может получить хорошее образование. Что ждет его, объяви вы его бастардом ла Марльера? И на каком, извините, основании? Внешность? Так у него мои волосы.

— Алекса.

— Да ну? У него черные глаза моего мужа.

— Алекса. Это его ресницы, его черты лица. Любой, кто увидит их рядом, неминуемо сделает правильные выводы.

— Я благодарна вам, ваша свет…

— Зовите герцогом. За что вы мне благодарны?

— Что вы стали говорить со мной об этом. Диалог всегда предполагает возможность…

— Вернуть Алексу сына, дать ему наследника. Вы понимаете, что совершили преступление, лишив род наследника? — ровно интересовался он.

— Я полагаю преступлением сеять своё семя где попало. Я знала вас раньше и сейчас вижу перед собой умного человека, который смог принести мир в мятежную провинцию и все эти годы держит власть в ней твердой рукой. Я все еще считаю, что вы сможете услышать меня — без эмоций, подключив логику. Расскажи я тогда полковнику, и мой сын стал бы бастардом. Я искала ему лучшей судьбы и нашла её. Дальше — обратный путь уже невозможен, по документам он де Монбельяр. Это не исправить, вам ничего уже не доказать. Внешность не имеет значения — только официально заверенный документ. А под ним стоит подпись Хранителя печати. Вы знаете, как подтверждается дворянство нового человека — это целая цепь свидетельских показаний и доказательств. Я прошу вас не рушить жизнь моего ребенка, если он хоть сколько-то дорог вам, как сын вашего друга.

— Если вы станете моей, Маритт, — брякнул вдруг он.

— Гадостей от вас не ожидала… — помолчала я, удивляясь: — Считала мудрее. Зачем вам? Строением я не отличаюсь от других женщин.

Он стал ходить передо мной туда-сюда. И я только сейчас отметила, что он погрузнел, потяжелел, но в военной форме смотрелся прекрасно — внушительно и авторитетно. А вот вел себя нелогично. Я не боялась и даже не возмущалась. Как-то сразу было ясно — или проверка, или просто брякнул, не совсем подумав. Когда мужчина хочет, он смотрит иначе… Или когда любит. Там другое… А тут детский сад какой-то.

— Вы отличаетесь способом мыслить, взглядом на жизнь, манерами, смелостью… логикой, — наконец разродился выводами де Роган.

— Это и так к вашим услугам. Мне тоже приятно с вами общаться, только если без ерунды. И только в общении вы сможете получить удовольствие, раз уж видите меня в этом. Я любила и люблю своего мужа, других мужчин в моей жизни не будет. Мы были счастливы, насколько это вообще было возможно. Но, к сожалению, меня хватило только на одного ребенка. Дружить со мной намного выгоднее, есть и некоторые идеи, подобные тем… но, боюсь, для всего свое время.

— Вы о маневренности? — присел в кресло хозяин кабинета.

— Обо всем. В России есть сказка о мастере Левше. Он был из великих и даже сумел подковать блоху — металлическими подковками. Я плохо помню… но, кажется, в Англии была то ли выставка… то ли нужно было просто похвастаться и его вместе с блохой и микроскопом отвезли туда. Там его сманивали и задаривали, но он любил родину, а еще понял одну вещь там… И, вернувшись в свой городок, быстро собрался и поехал к самому главному военному начальнику, чтобы донести до него — англичане свои ружья кирпичом не чистят! Кирпичной крошкой то есть — от порохового нагара. Потому и в цель попадают. Он ходил везде, доказывал, кричал, просил, а его гнали… Так и умер где-то под забором — простудившись… была зима. Без денег умер, без понимания…

— Полагаю… потом начальство само пришло к этой мысли — когда пришло время, — задумчиво сделал выводы де Роган, — я обещаю вашему сыну высокое покровительство, мадам.

— А что касается остального? — встала я.

— Буду думать. И вы правы — у меня довольно женщин, но почти нет интересных собеседников. Разрешите проводить вас, Маритт — в знак высокого расположения. Ваш мальчик… — резко развернулся он ко мне уже у двери: — Алекс с огромным нетерпением ждал его — своего сына! Если бы вы видели его разочарование… первый ребенок — девочка, погибла в родах. Потом была еще одна, и еще — две дочери. Вы считаете — он заслужил такое?

— Сочувствую графу, — растерялась я, — сама бы счастлива иметь дочь, но понимаю вас. Мне жаль, что у него так сложилось. Но моей вины в этом нет.

— Не представляю себе… — покачал он головой, нахмурившись и сдвинув брови: — Я дам вам знать. Но постарайтесь не делать глупостей, мадам.

— Обещаю. Глупостью было обратиться к вам за помощью. Или нет… решать вам.

Хмыкнув, герцог открыл для меня дверь кабинета.

Побеседовав по дороге к карете с Франсуа, будто прощупывая уровень его интеллекта, он согласился что лучший вариант, это артиллерийское направление или пехотные войска со всеми вытекающими: гренадеры, вольтижёры, фузилёры, саперы, шассеры… Сын ориентировался во всем этом, как рыба в воде. Возле самой кареты их разговор принял оттенок доверительного спора.

— Простите, ваша светлость, но мой отец считал…

— Рад был вас видеть, мадам, — прощался де Роган, подсадив меня в ландо: — Что касается курсов в университете, о которых говорил мсье Франсуа, я договорюсь. Подойдите завтра к главному входу в полдень — вас будут ждать. Все объяснят и проведут к кому и куда нужно. Обучение будет бесплатным. Всего хорошего.

По дороге, крепко держа Франсуа за руку, я вспоминала весь разговор, переживала, бесилась, строила дикие планы! И только казалось или правда меня хорошо так сейчас встряхнуло? Но, кажется, депрессия уходила — мне предстояла борьба за сына.

Глава 31

Через пару дней мы по приглашению перебрались к Дешамам — тоже решили, что так будет лучше и веселее. Я заняла кабинет хозяина, которого он лишился на время, разрешив поставить там кровать. Леон потеснился ради Франсуа. А Андрэ отправился в Ло до выяснения обстоятельств — кто-то должен был там оставаться. Да и жене его было неуютно одной в большом доме.

Каждое утро, нагрузившись учебниками… плотные ковровые торбы с ними забрасывались на плечи и смотрелось это странновато — скажем так. Сумок в это время еще не было, свои вещи бедный люд перевозил в корзинах, а кто побогаче — в маленьких и больших сундуках и широких низких торбах с затяжками, которые звались баулами. И я предложила купить ребятам в подарок небольшие сундучки с ручкой поверху или подобие жестких кожаных ягдташей через плечо — это было бы и приличнее, и удобнее. Но нет…

Где-то это было даже ожидаемо. Я понимала, что сейчас круг авторитетных для мальчика людей, мнение которых он будет учитывать, ожидаемо расширится. Отсюда и нежелание как-то выделяться — в толпе ему было комфортнее. Но это не позиция лидера! Рауль с малых лет растил из него будущего командира. Раньше друзьями Франсуа были отец и Андрэ, еще были приятели из деревенских, но это другое… там изначально признавали его главенство. Сейчас начинался новый этап — узнавание общества. И влияние этого общества в любом случае скажется на ребенке.

Я понимала, что — вот оно, началось! Теперь с каждым днем незаметно и закономерно сын начнет отдаляться от меня. Сейчас он, как губка, впитывает в себя все новое и это не только знания. И только сейчас начинается истинно его жизнь, а дальше она станет совсем личной… Я не знала, как поступить дальше. И вспоминался Рауль с его словами о юбках. Наверное, сейчас он дал бы сыну возможность начать принимать собственные решения. Страшная торба была одним из них. Но сумка — ерунда! Мой менталитет она не шокировала. А вот правильно ли это было? Существовало подозрение, что за моим мужем — сыном герцога, в детстве носил сундучок слуга.

Советоваться с Дешамом по этому поводу было неловко — в силу обстоятельств перед его внуком этот вопрос не стоял. Он станет инженером и будет строить фортификационные сооружения — весьма достойное занятие, но это немного не то.

Мы с Клер договорились о фиксированной сумме, которую я буду выделять ей раз в месяц. Она привычно хозяйничала в доме, мальчики уходили в университет, а мы с Жаком — в цитадель, пропуск в которую он для меня организовал. И я вспомнила прошлые годы и прошлые заботы — помогала доктору, у которого сейчас был только один помощник-медбрат.

Всё там было знакомо — так же нависали над головой арочные своды лазаретного каземата, так же были расположены операционные столы и места хранения… Я много работала эти дни и привычно много плакала — просто так. Вытирала глаза и снова работала. Всё, как тогда — шила перевязочные пакеты и крепкие мешочки с завязками, чтобы при надобности наполнить их раскаленной в печи крупной серой солью — зима была периодом отита. Готовила болтушки на прополисе от грибка ног, и мази от радикулитных болей по рецептам Дешама, вместе с медбратом ухаживала за больными простудой, что-то еще…

Однажды, поговорив с кем-то из офицеров, он принес нехорошие вести — Габсбургов опять косила оспа и буквально на днях от нее умерла дочь Марии-Терезии, а перед этим — сын. Доктор расстроено рассуждал насколько серьезной может стать эта эпидемия. А страшная последняя, унесшая десятки тысяч жизней, случилась во Франции приблизительно пятьдесят лет назад.

Я напряженно слушала, а в памяти всплывало…

Удивительно, что и запомнилась-то информация только потому, что прозвучала в связке с пикантной сплетней многовековой давности. Будто бы школа для девочек-аристократок под названием «Олений парк» была превращена фавориткой короля мадам Помпадур в королевский гарем. Людовик XV страшно боялся заразиться сифилисом. Но по иронии судьбы в том самом Оленьем парке подхватил черную оспу от одной из воспитанниц и в итоге умер.

Для меня эти воспоминания самым тяжелым образом наложились на известия из Вены — сейчас Францией правил тот самый король…

Несколько дней после страшного известия я существовала будто в параллельной реальности. Мысли скакали и метались, я часто выпадала из разговора и скоро стала просто уходить и уединяться — думала. Непродуктивно, паникуя, скачками, отчаянно! А еще было стыдно…

До сих пор я не придавала значения тому, что лица многих солдат были со следами оспенных рытвин. Для человека, жившего в XXI веке, они ожидаемо ассоциировались с почти безобидной ветрянкой. Но не для медика же? Но я и сифилис-то вспомнила, только ощутив прямую угрозу. Оспа же вообще серьезно не воспринималась. Осознание своей профессиональной никчемности буквально гнуло к земле.

Игривая справка из истории болезни Людовика прозвучала на занятиях в колледже, там же нам рассказывали и о первой из прививок — вариоляции. В Европу её идею, опять же, привезли с передового в вопросах медицины Востока. Но смертность от неё была довольно высокой и возможно из-за методов проведения. Вместо того, чтобы слегка смазать место прокола содержимым пустулы, некоторые врачи делали мышечный надрез и буквально заливали его гноем, взятым от больного.

Всё вместе — болезнь и уход Рауля, переезд, страх расставания с сыном, напряженное ожидание ответа от де Рогана, а теперь еще и эпидемия оспы, угрожающая перерасти в пандемию… Сама не ожидала, что все это ударит по мне настолько сильно. Понятно, что последние месяцы сделали психику уязвимой и нестабильной, потому и бесконечные слезы. Но их я воспринимала нормально, они давали облегчение и когда-то пройдут. Но тревожность! Она зашкаливала. Непонятное напряжение свернулось тугим клубком и буквально распирало меня изнутри. Я перестала спать — ворочалась и по полночи пялилась в потолок, заболевая, наверное, страхом.

Ко всему прочему к мои услугам была память, и она хранила общеизвестные исторические подробности. В том числе о том, как сама Мария-Терезия буквально загоняла сопротивляющихся дочерей молиться о покойных родичах в склеп, пропитанный миазмами оспы. Но она не знала… зато знала я. А еще я знала способы спасения — вакцинация и карантин.

Но чтобы организовать пограничный карантин, нужны усилия государства и настойчивое желание его главы — так в своё время сделал Иван Грозный, не пустив в Россию чуму. Достучаться же до короля можно было только с помощью человека авторитетного и ближайший, единственно доступный для меня это де Роган… снова он. Попробовать не просто стоило. Потому что военные училища и университеты… о каком локдауне в эти времена могла идти речь? И Франсуа… Под утро я проваливалась в кошмарный бред, где вокруг меня орали от боли, обрастали струпьями и сочились гноем рябые, слепые, глухие…!

— Дешам, миленький, хлебните от души боярышника и желательно валерианы сверху. Сейчас я буду убивать вас информацией, — после второй бессонной ночи уставилась я на доктора больными глазами, — это настолько важно, что стоит наших с вами жизней. Соберитесь, миленький, — не выдержав, опять расплакалась я, — мне нужно поделиться с вами, иначе это просто разорвет меня!

— Пошли, — потащил он меня за руку в дальний угол лазарета.

Было страшно до такой степени! Хуже всего, что я не знала точной даты смерти короля, а только что это случится от оспы. Может — месяцы, а может годы. Пришлось… и я рассказала все о себе — как когда-то Раулю. Вспоминала еще и тот наш первый вечер, и плакала… плакала… Но когда-то же они закончатся? Слёзы эти!

Дешам слушал молча, не уточняя и не перебивая. Долго молчал, как и мой муж тогда, потом тяжело поднялся и поторопил меня: — Переодевайтесь, Мари, поговорим дома. Тут только с коньяком…

По умолчанию оставив на будущее дебаты о множественности миров, мы устроили мозговой штурм первостепенной проблемы. Пришли к выводу, что нужно срочно собирать сведения о случаях коровьей оспы во Франш-Конте. Её вирус не смертелен для человека, но дает надежную защиту от настоящей оспы. Любопытно, что почти в это же время два врача… я не помнила их имен. Но они озвучили такие же выводы английскому медицинскому сообществу. И ожидаемо были осмеяны. И только в конце века…

Моя чертова теория исправно работала!

Но главное — я знала, что содержимое пустулы человека, заразившегося от коровьего вымени, введенное в царапину на коже другого человека и стало первой настоящей вакцинацией. Собственно слово «vaccina», оно и переводится, как «коровья».

Мы готовились к разговору с де Роганом. Вначале я хотела просить Дешама выдать идею за свою, а то это было бы уже слишком… Но тут выяснилось, что, как и «источник проказы» — картошка, вариоляция в данный момент была запрещена во Франции законом. И я мысленно отработала назад…

— Мсье герцог, миленький! Поверьте мне, это вопрос жизни и смерти! У вас есть дети? Да! Значит, вы должны понимать со всей ответственностью — все четверо сейчас под угрозой! Потому что между дворами Вены и Парижа однозначно есть сообщение — дипломаты, курьеры… да просто бездельники! Ну и Лотарингия… А ваши живут под Парижем — рванет именно там, где еще? — пыталась я дожать.

Перед этим разумно и совершенно безэмоционально то же самое ему изложил Дешам, добавив еще, что оспа уже замечена в Лотарингском Доме. После этих его слов меня и сорвало — понятно, что с пограничным карантином мы уже опоздали. Сейчас доктор слушал мою истерику и задумчиво изучал герцога. А тот слушал и немного странно, и будто даже виновато смотрел на меня. Не поддержит… уже понимала я.

— Послушайте, мы проведем вакцинацию тайно, никто и не догадается. И первой её пройду я, потом Дешам… и Франсуа тоже — обязательно! Да я с ума схожу все это время, пока он ходит непривитый, — промокнула я глаза, — простите. Нервы никак не придут в норму. Сыпется всё, как… Ну так что вы нам скажете?

— Луи… в разговорах конфиденциального характера, Маритт, вы можете обращаться ко мне — Луи, — прозвучало как-то… ну совсем не ко времени.

— Краткости им это не придаст, даже не надейтесь, — секунду подумав, отмахнулась я, — я буду только путаться. Простите. Так что мы все вместе решили?

— Я ничего пока не решил, мадам! — резко встал он из-за стола и прошелся по кабинету: — У меня тьма врагов в Версале, они только и ждут, когда я оступлюсь! На кону моя должность, а может и свобода. Бастилия никуда не девалась. А незначительные вспышки оспы периодически случаются. И нынешняя угроза, возможно, не требует настолько срочных решений.

Де Роган повысил голос и тон сейчас был другим — холодным, отстраненным. На что мы надеялись? Два идеалиста.

— Ну да…тогда, наверное, мы пойдем? Прошу прощения за беспокойство, ваша светлость. Всего вам хорошего, — устало поднялась я, сделала простой реверанс и потерянно посмотрела на доктора — пошли?

— Я не запретил вам, — кинул мне в спину… Луи.

— И не помогли. А я все же рискну — на кону всего лишь моя жизнь и жизнь моего единственного ребенка.

— Поймите меня верно, Маритт! — шагнул он ко мне.

— Будьте добры, отныне — виконтесса де Монбельяр, ваша светлость. Вы до сих пор так и не дали ответ по Франсуа. Очевидно, здесь для вас тоже существует определенная опасность. Я отзываю свою просьбу. Мы справимся сами — я уверена, — шагнула я за порог.

За закрытой дверью раздался грохот…

— Простите если подставила вас, Жак. Но единственный грамотный врач Безансона неприкосновенен по определению. Это нужно совсем уже быть…!

— Успокойтесь уже, Мари, — недовольно проворчал доктор, — сейчас я проведу вас домой, и вы выспитесь.

— В таком состоянии? — кипела я внутри, — я может тоже разбила бы что-то большое — о его голову!

Мы с доктором шли по площади. Когда в висках перестало бухать, навалилась дикая усталость. Наверное… Сон нужен.

— Вы были правы, с верой в людей нужно осторожнее. Преданный делу и болеющий за народ чиновник — нонсенс. Почти дружбу прошлый раз обещал… А всё просто — оказался трус обыкновенный. Ну ладно…

— Вы абсолютно уверены в успехе вакцины, Мари? — похоже, не особо слушал меня доктор.

— Не я — медицинская наука будущего. Я просто пользуюсь её плодами, плодами трудов умных людей. И это не герцог, к сожалению. Что вы так смотрите? Тоже сомневаетесь?

— Нет, я вам верю. Леон и Клер тоже пройдут это. Но вы поспешили с обвинениями. И не подумали — как возможно будет сохранить в тайне массовую вакцинацию, запрещенную законом? И это в случае, если вы на себе докажете её действенность. А как вы докажете? Потом нужно будет заразить вас черной оспой. И только ваше выживание после этого может стать настоящим доказательством. Иначе пришлось бы принять ваши слова на веру. Одно дело — я, но почему он должен это делать?

Я не подумала… А почему он раньше молчал? Может считал, что сделать такие выводы — само собой разумеющееся? А у меня паника отшибла мозг напрочь.

— Простите вы меня, Жак, — вздохнула я, — и герцог, наверное, тоже. Я так устала… А мыслить глобально и в масштабах… вообще не обучена. Но он мог нормально сказать — как вы, а не рычать, как собака.

— Он рычал не потому, — расстроенно отвернулся Дешам, — выспитесь сейчас спокойно. Де Роган не запретил нам — вы помните? И закроет глаза на наши действия. А мы с вами будем ждать известий о больных коровах. Губернатор не может… не имеет права, но он прикроет нас и в случае чего поможет с защитой. Значит с начальником гарнизона говорить буду я — один на один. Уже сегодня, я уверен, будут разосланы гонцы в поисках больных коров.

— Нам нужно быстрее и надежнее, Дешам. Пойдем по пути первооткрывателя — нужно взять содержимое пустул у доярки, заразившейся от коровы. Эта форма оспы проходит у людей доброкачественно. То есть, желательно доставить сюда доярку, а не корову, но тактично и вежливо. И пообещать ей лечение и хорошую плату. Потом привьем вирус мне, а от меня — остальным.

— Я понял. Всё хорошо, Мари…

— Всё будет хорошо — любимая присказка Рауля, — улыбалась я всю дорогу до дома, а потом и засыпая, наконец.

Доярку звали Берзэ, как одну из служанок в охотничьем домике дю Белли. Плотная приятная женщина испуганно притулилась на скамейке в полупустом помещении, на всякий случай приготовленном мною для прохождения прививочного карантина. Я боялась, как бы дополнительно не подключилось что-то отягощающее.

Женщина показала мне подсохшую уже язвочку на тыльной стороне ладони, а вокруг нее — несколько свежих папул, наполненных жидкостью, и хрипло спросила: — Что теперь со мной будет, мадам?

— Вы получите денег, милая. А за это несколько дней проведете в отдельной комнате с удобствами. Мало ли — нужные мне признаки не проявятся с первого раза? Тогда повторим. А язвочки нужно обрабатывать, я научу как это делать. Сейчас мы тоже кое-что сделаем, это не больно и не опасно для вас. Как вы себя чувствуете…?

Я сделала всё сама — от начала и до конца, а Дешам внимательно наблюдал. Берзэ помогла аккуратно спороть один рукав с моего платья. Потом я протерла кожу коньяком, дождалась, когда высохнет и нанесла капельку жидкости из её пустулы себе на предплечье. Дальше сделала в этом месте прокол стерильным инструментом для пускания крови. Страшно мне не было, все было обыденно и просто, испытано сотни тысяч раз другими людьми — бояться просто не имело смысла. Закончив, мы поговорили на тему возможных осложнений и разошлись по разным помещениям.

Там я заранее подготовила всё, что могло понадобиться, чтобы не выходить лишний раз — постель, горшок, воду. Устроившись на лежанке, укуталась, стараясь не касаться ранки и уснула. Это была середина дня. Но скоро меня разбудил стук в дверь и доктор потребовал точные инструкции по пользованию отваром и маслом. Скрывать причину своего интереса он не стал:

— Через стену от вас находится губернатор, Мари, и по той же самой причине. Я не посмел отказать в том, чего от меня требовали в приказном порядке. Очевидно, ему докладывают о происходящем в лазарете. Я всё сделал с соблюдением правил, которые мы с вами обсуждали. Объяснил, что раны нельзя касаться, остальное…

— Отвар петрушки ускорит заживление, когда появится пустула… или многие пустулы. Крепкий отвар ромашки и шалфея — ванночки для рук Берзэ. Подживающие пустулы потом смазывать маслом чайного дерева — я подумала, что поможет от зуда. Ну, вы знаете… а зачем он это сделал, Дешам? — терялась я.

— Очевидно потому, что вы обвинили его в трусости, мадам, — расстроенно хмыкнул доктор, — отдыхайте, спите, — прикрыл он за собой дверь.

— Подождите… передайте пожалуйста, что я сожалею о своей несдержанности.

— Это всё? — интересовался доктор.

— Да, — удивилась я, — не так и сильно я была неправа. Он сейчас что-то кому-то доказал, но проблема-то не решена? И с Франсуа тоже. Да еще и осложнения возможны — герцог тоже уже не мальчик. Не было печали… — бормотала я, снова укутываясь в одеяло и прислоняясь к теплой стене, подогретой с той стороны камином.

К утру место прокола чуть вспухло и поднялась довольно высокая температура. Продержалась она сутки. У де Рогана еще и сильно болела голова, и ныли мышцы. Но у обоих прививка могла считаться успешной — через три дня на месте укола появился характерный пузырь. Я передала через Дешама, что малейшее касание к нему разнесет заразу по всему телу — табу!

Еще через сутки содержимым наших папул были привиты Дешам, Клер, Франсуа, Леон… а дальше мы использовали уже их материал. Молодежь перенесла прививку намного легче. Кто были люди, которые потом подходили один за другим — я не знала. Знал мэтр. Но насколько хорошо он их знал? Когда дело было сделано, только тогда у меня и проснулись опасения.

— Если эти люди проговорятся… а кто-то обязательно это сделает, Жак, — как всегда с опозданием доходило до меня, — а если у губернатора есть враги, то есть и наблюдатели. Как вы считаете, что нам может грозить? Я впутала вас. И что мне так в Бастилию не хочется?! — грустно шутила я.

— Все может случиться. Если что — попробуем разъяснить угрозы. Судейские тоже хотят жить и у них тоже есть дети. К тому же можно опротестовать — вакцинация не есть вариоляция, а запрещена именно последняя. Разницу мы сумеем грамотно объяснить. Но думаю, герцог уже позаботился о соблюдении конфиденциальности.

— Он ушел молча. И не смотрел в глаза, так что особо не рассчитывайте, — расстроено заключила я.

Еще неделя прошла спокойно. Несколько пациентов с небольшими осложнениями помещены были в лазарет. Необходимости сидеть при них круглосуточно не было, и я вернулась домой. И был семейный вечер у камина, и праздничный ужин с пирогами и запеченной уткой, который приготовила для нас Клер. Аппетит у мальчиков был замечательным. Но на руках у нас всех пока еще были повязки, чтобы не расчесывать струп. А на сердце… Главная проблема будто решена и всё равно было неспокойно.

Если бы не Франсуа, наверное, я сорвалась бы в Ло. Тянуло пройтись по нашим комнатам, потрогать вещи Рауля, зарыться в них носом — мог еще остаться его запах. Хотелось сходить к нему, посидеть около, поговорить, рассказать обо всём.

— Мама, вы опять печалитесь, — заметил мой внимательный сын.

— Заскучала по Ло. Сорвалась оттуда, а теперь понимаю, что половина души осталась там, а вторая — возле вас, мой мальчик, — обнимала я Франсуа, а пальцами тихонько расчесывала его кудри. Сын притих, прижимаясь к моему плечу. Понятно, что сейчас застесняется и отодвинется, а мне так не хотелось этого! Чтобы хоть немножко задержать его, я зашептала:

— А помните, я делала маленькому Франсуа вот так… и говорила, что даже поросята любят когда им чешут за ушком? И мы повизгивали и похрюкивали — вдвоем.

И вдруг сын тихонько хрюкнул, поднял голову и рассмеялся, глядя мне в глаза. Смеялись мы все — первый раз с тех пор. И первый раз с тех пор мне было хорошо.

В дверь стукнули, потом застучали настойчивее. Жаль… такой момент ушел. Дешам спокойно кивнул нам и вышел посмотреть — обычное дело. А вернувшись, молча протянул мне письмо, опечатанное восковой печатью со знакомым оттиском. Я хмурилась, вскрывая его. Прочитала…

— Что там, Мари? — не выдержал Дешам.

— Приглашение. Завтра в полдень за мной пришлют ландолет. Скорее всего, принято решение по Франсуа. Ну, я только рада, — вздохнула я, — а то ждать у моря погоды…

Глава 32

Утром проснулась с поганым чувством. Что-то не ждала я от этой встречи ничего хорошего. Потому, может и готовилась к ней так, будто от этого зависела чья-то жизнь. Нужна была уверенность, а она куда-то вдруг испарилась. И зеркало не радовало — лицо бледное, сухие губы искусаны и потрескались, еще и пальцы дрожат… иногда. Но я бодренько улыбалась Клер, что-то пихала в себя через силу…

Провожая на учебу Франсуа, обняла и расцеловала его в обе щеки, с удовольствием глядя в глаза с сумасшедшими ресницами, на мягкий темный пушок над верхней губой. Вот она — моя уверенность и сила. Умница и необыкновенно понимающий ребенок…

— Вам не по себе перед этой встречей, мама? Если желаете, я составлю вам компанию.

Я со смешком успокоила его — просто волнение.

То самое, с претензией на роскошь, платье из черного муарового шелка было уже готово — совсем закрытое, с изысканными серебряными кружевами. А еще черная шляпа. Куда я без любимой шляпы — уютной, с большими полями? Её я украсила большим бантом. Концы шарфа падали на спину, теряясь в кудрях. Помада, перчатки, капелька духов… и молитва, как перед сложной операцией:

— Ну… благословите, шеф!

Мотнула головой, с желанием прогнать неправильное настроение — да что за гадство? Скоро должен был подъехать ландолет… Дешам сегодня отпустил меня, дав время на сборы, хотя сам почти непрерывно делал прививки солдатам гарнизона. Там работы выше крыши. Сейчас бы нам в четыре руки, а я тут…!

В вестибюле дворца у меня приняли пушистый палантин из драгоценной шерсти и любезно проводили до самого губернаторского кабинета. Нацепив на лицо улыбку, я расправила плечи и прошла в открытую для меня дверь. Там меня ждали двое — де Роган и ла Марльер. И… время вдруг замедлилось, став тягучим и вязким, странным образом меняясь и начиная течь как-то иначе… будто в обратную сторону.

* * *

Реверанс я не делаю. Прохожу и молча сажусь в кресло — это необходимость. Спина прямая, подбородок вздернут, а вот с ногами беда — держат с трудом. Предчувствие существует, надо же… Глядя в пол, я собираюсь с мыслями. Говорить первой смысла нет, да и трудно себя заставить — де Роган вызывает сейчас не просто неприязнь. Это полное отторжение и даже отвращение — как к гниющей на берегу рыбе или раздавленному слизняку.

— Мадам, — глухо раздаётся из-за стола, — я не обещал вам хранить тайну рождения Франсуа — только подумать. И еще тогда принял это решение и отослал письмо. В первую очередь я действовал в интересах мальчика. Давайте обсудим ситуацию спокойно, без лишних эмоций.

Чего он ждал — каких-то слов, понимания? Так я его понимаю! Но от этого ни жарко, ни холодно — дело сделано. Или все же холодно? Меня знобит и это на нервной почве, прививка уже не должна… Но он прав — эмоций не нужно. Прошлый раз показал, что демонстрировать их — много чести. Чистые и открытые — они для своих, для тех, от кого ждешь понимания, кому доверяешь. Но это уже не о нём. Я жду что скажет ла Марльер.

Откашлявшись, тот тихо говорит:

— Мадам, позвольте мне пускай и с опозданием, но просить прощения за тот инцидент. Я был крайне расстроен, даже взбешён состоянием дел в Безансоне. Адъютант ввел меня в заблуждение — я считал, что в Домике находится…

— … дама с низкой социальной ответственностью, — бормочу я себе под нос, чувствуя их обоих какими-то стервятниками. Бормочу, заговаривая для самой себя первую — самую болезненную волну стыда. Накрывает с головой и щеки не горят — они белеют и кажется даже немеют. Он рассказал! Эта мразь еще и рассказала всё де Рогану. Может и в подробностях, и даже скорее всего. А чего я ждала, советуя уточнить подробности у друга?

— Не дама, — расстроенно возражает ла Марльер, возможно расслышав только первое слово: — Иначе я никак не посмел бы. Подойти потом с извинениями показалось мне невозможным, слишком болезненным для вас. Если бы я только знал!

— Что вы предлагаете, мсье граф? — тороплю его я, буквально хватая себя в руки. В извинениях нет смысла — раньше он был, сейчас же это простая формальность. Задав вопрос, я уже в состоянии поднять взгляд и рассматриваю его — мой Франсуа будет выглядеть так же в свои… сколько ему?

— А сколько вам лет? — звучит немного растерянно, потому что вырывается нечаянно.

— Вскорости исполнится сорок пять, мадам, — с готовностью докладывает он, — прошу вас обращаться ко мне просто — Алекс. В свою очередь разрешите и мне звать вас по имени, это сделает наше общение более непринужденным.

А я понимаю, что тянет смеяться… нет — неприлично ржать! Красивое здесь время, что ни говори! А еще я потрясенно понимаю, что думаю сейчас на русском. Больше того — способ мышления, мысленные обороты! Сейчас душой я за триста лет отсюда! Что это? Отрицание всей этой ситуации, такой странный способ побега из нее? Психика чудит…

— После всего, что между нами было, так и быть — разрешаю, мсье, — выпрямляюсь я в кресле с придурковатой лучезарной улыбкой.

Де Роган делает какое-то резкое движение, или мне кажется? Отмечаю это краем глаза, на него не смотрю. Глупо, наверное — такой игнор… Но я и правда верила в него и надеялась на понимание.

— Я думаю, теперь последуют предложения относительно дальнейшей судьбы моего сына, — тороплю я графа.

— Да, мадам, — соглашается он. А я жду продолжения, и отвести взгляд трудно. Настоящая мужская красота штука редкая. Такая вот полная, безусловная, когда всё в комплексе — внешность, стать, голос, спокойная уверенность. Подрастет мой Франсуа и разобьет не одно женское сердце. Что не совсем и есть хорошо. Да… граф, как выдержанное вино, стал только лучше с годами — тут не отнять.

— Если бы я получил известие о мальчике раньше, когда ваш муж был еще жив, скорее всего, искал бы личной встречи с виконтом. Чем бы это закончилось, затрудняюсь сказать, — медленно подбирает он слова, — возможно, что ничем хорошим. Но теперь, когда Франсуа остался без надлежащей поддержки, я прошу вашего разрешения уведомить его о настоящем положении вещей.

— А что потом — дальше? — ровно интересуюсь я.

— Потом я изложу свои предложения, надеясь на его и ваше благоразумие.

— Мадам… — напряженно доносится из-за стола.

— Мсье полковник… — понимаю я, что рефери нам не нужен. Слишком личным становится разговор. А если даже «драка» и случится — это только наше дело.

— Бригадный генерал и мастер гардероба королевы, — мягко исправляет меня ла Марльер.

— Поздравляю, — глубоко втягиваю я носом воздух — истерический смех сейчас не ко времени: — Наверное, вы долго шли к этому.

— Несомненно — и долго, и трудно. Вы хотели что-то сказать? — с готовностью наклоняется он в мою сторону.

— Да — наедине, если можно, — встаю я.

Что-то там ворчит герцог. В ушах шумит кровь, язык чешется… Это черт знает какие нервы! Бесят все эти приличия! Реверансы со скальпелем в руке… Здесь и правда — красивое, но и страшное время. Чего стоит тот же контактный бой, когда холодная сталь — прямо в тело! Мой скальпель тоже своего рода колюще-режущее… Это оружие из той моей жизни, созданное чтобы спасать. Меня он может и не спасёт, но капельку уверенности, которой так не хватает, точно придаёт. Я сжимаю его крепче, что не остаётся незамеченным.

— Вы не раз доказали, что являетесь незаурядной женщиной, мадам. Но, судя по последним событиям, все же способны на импульсивные поступки. Я надеюсь на вашу разумность и прошу не делать глупостей, — настораживается де Роган.

— Понимаю, насколько сильно вы меня боитесь — вышли против слабой женщины вдвоем. Но граф, надеюсь, рискнет — один на один, — выхожу я из кабинета. Сзади раздаются шаги графа. Смелый, собака… И опять глухой удар в стену. И я опять завидую ему — ох, я бы тоже!

Мы медленно идем по дорожкам маленького парка. Ходим туда-сюда… он действительно небольшой — дворцовая территория. И просматривается насквозь. Голые ветки уныло роняют редкие холодные капли — только что закончился тихий дождь. Я кутаюсь в огромный палантин и говорю, говорю… доходчиво, разумно, без нервов — как просили. Рассказываю, как не хотела для Франсуа участи бастарда, насколько близки были сын и отец и как тяжело перенес мальчик потерю. Привожу все мыслимые доводы против того, чтобы ставить Франсуа в известность об отцовстве графа. Он внимательно слушает и во мне просыпается надежда — вспоминаю, как Рауль называл его достойным человеком, как хорошо относится к нему Дешам. Я с надеждой заглядываю ему в глаза и даже улыбаюсь.

И тут он показывает зубы:

— Не надейтесь, я не отступлюсь, мадам, и только от вас зависит сделать это известие для мальчика безболезненным. Франсуа нужен мне и Дому и Дом его получит. Каким образом, вас не должно трогать, но он получит в итоге имя де ла Марльеров, замок во владение в Изере подле Гренобля, а после моей смерти и графский титул. Ради того, чтобы больше быть с сыном, я на время оставлю войска, сейчас это возможно — ныне мой полк влит в состав Фландрских волонтеров.

— А как же «мастер гардероба»? — вырывается с бессильной злостью и желанием уколоть. Но шпилька не замечена, сейчас другое время… Граф отвечает со всей серьезностью:

— Должность формальна и моего присутствия в Версале не требует.

И кто его знает… но шутить по этому поводу больше не хочется. По крайней мере он боевой генерал, а не паркетный шаркун. И я пробую еще раз — со всем уважением к его заслугам:

— Новость искалечит Франсуа душевно, мсье. Он уважает и любит меня, как мать. Его отец умер. Что останется у него после того, как он узнает обо мне такие вещи?

— Я найду слова, полностью оправдывающие вас в той ситуации и обеляющие в его глазах.

— Это возможно для человека взрослого, но ребенок еще не готов к таким откровениям. А как вы сами будете выглядеть, не подумали? — теряла я терпение.

— Он уже не ребенок, мадам. Я…? — помолчал он, — я безусловно буду выглядеть не лучшим образом. Но постараюсь быть с ним максимально откровенен — правда не так и страшна. Случилось недоразумение. Мы с вами совершили ошибки — я должен был сразу же, как только понял своё заблуждение, просить вас о прощении, вы — открыться в том, что ждете ребенка.

— Чтобы он стал бастардом? Это было бы!

— Вы не дали нам и шанса — узнать, что бы могло быть, — тяжело роняет он. Видно, что ему и правда трудно говорить. Он останавливается и, пристально глядя мне в глаза, медленно подбирает слова: — Я запретил себе тогда думать о вас. Уже понимал, что раздражение и неудобство, которое вы вызываете своим присутствием, могут иметь неправильную природу. Этот больной тянущий интерес легко мог перерасти во что-то большее. И я запретил себе его — мне нужен был сын, а его, я считал, могла дать только Генриетта-Луиза. Но вы обязаны были сообщить мне!

— Вы забрали бы его еще тогда. Я прошу вас услышать — сын любит и уважает отца, он только недавно пережил эту потерю!

— Я тоже уважал виконта — знал его в молодости, — удивляет меня граф, — больше того — мы оба были ранены под Маастрихтом. После уже не встречались. А до этого общались в офицерском обществе — он был тогда в драгунах. Но я владел полком, а он служил ротным капитаном, несмотря на высокий титул его Дома. Преимущества, которые получает наследник рода, я предлагаю и нашему сыну. Услышьте и вы меня, мадам! А имя виконта де Монбельяр всегда будет почитаемо в нашей семье.

— Семье… — горько улыбаюсь я, — вы сейчас всерьез уговариваете отдать единственного сына в вашу семью? И остаться с чем?! — срываюсь я, — вы не докажете своё отцовство! Нет способов сделать Франсуа вашим наследником.

— Франсуа будет моим наследником и это случится независимо от вашего желания, — со злостью чеканит он, — Дом Монбельяр не станет воевать за чужую кровь. Но дело не в этом — я прошу вас пощадить сына, ему нужна ваша поддержка. У меня нет выхода, и я не отступлюсь. Повторюсь — только от вас зависит сделать эту новость менее болезненной. Но нет, так нет. Он мужчина, вынесет и это — в будущей жизни, даже с моей поддержкой, его ждет достаточно испытаний и трудностей. Пора к ним привыкать. Но вы могли бы жить рядом с ним, уехать вместе с нами… — отвернулся он и повел шеей, будто плотно завязанный на шее шелковый шарф душил его.

— Генриетта-Луиза не станет принимать в нем участия. Она будет рядом только на представлении виконта Двору — так нужно. Дальше мы будем жить отдельно, уедем далеко — у меня есть планы, но озвучивать их сейчас не вижу смысла. Я буду считаться с тем, что важно для него и принимать во внимание его мнение. Ваше тоже, если вы решитесь. Помогите ему, Маритт. Не можете — просто не мешайте. Я сам постараюсь найти нужные слова.

— Мне нужно время, — разворачиваюсь я и быстро иду по дорожке, огибающей дворец. На самом деле мне срочно нужен Дешам — как воздух, потому что я, гадство, задыхаюсь! Вдогонку несется:

— Обещаю дать вам его, но прошу — не затягивайте с этим, я уже ждал — слишком долго, слишком! — и голос такой… пожалела бы, если б могла.

Дешам не собирается меня утешать, наоборот. Он говорит — раз граф так сказал, значит способ действительно существует, он человек слова. А может еще и чести…? И он спокойно смотрит на меня, похоже, именно так и считая. И если бы то, что случилось, случилось не со мной, может и я прислушалась бы и постаралась как-то понять. Может, я согласилась бы, что имело место недоразумение. Да я уже согласна. Но!

— Он отберет у меня сына!

— Я не услышал в вашем рассказе ничего подобного, — удивляется Дешам.

— Имя отца, — привожу я свой последний довод, — его заставят предать память и имя отца — он де Монбельяр!

— Монбельяры не самым лучшим образом относились и к вашему мужу, Мари, и тем более — к вашему сыну. Можно сказать — его отвергли, как и вас. На поддержку и защиту этого Дома у мальчика нет никакой надежды. А память о Рауле — это другое. Ради своего сына граф не позволит очернить её даже Монбельярам.

Пока я потерянно перевариваю информацию, он продолжает:

— Вы женщина и мало понимаете не только в мужских делах, но и во многом другом. Причина этого не так давно выяснилась для меня. Но поймите — Франсуа теряет уже сейчас. Тренировки по фехтованию не должны прерываться на столь долгое время. И вы так и не нашли управляющего — Андрэ тоже не смыслит в бумагах. Но главное — Франсуа лишен всяческой поддержки.

— Но у него будет самое лучшее образование! — действительно не понимаю я, — его выбрал для него Рауль.

— Франсуа умница, образование он получит, но уже нет Рауля, к сожалению. А будь у него возможность оттуда… — ткнул доктор пальцем вверх, — он велел бы в первую очередь думать об интересах и будущем сына. Военная стезя опасна и тяжела, но без поддержки она будет тяжела вдвойне, а то и втройне.

— Вы не слышали, — зашипела я гадюкой, — он звал и меня, туда — с ними. Жить вместе.

— Граф не станет принуждать вас к тому, чего вы не желаете. Особенно после всего… вы должны понимать это.

— Само собой разумеется, — нервно поглаживаю я свой скальпель, — но дело не в этом. Как всё выглядело бы в глазах Франсуа? Да я просто не могу! Вот так сразу принять настолько важное решение я не могу!

— Вам дали на это время, — размеренно нудит Дешам, — успокойтесь, решитесь, начните с чего-то… А сыну всё равно придется рассказать. Франсуа разумный юноша, возможно как раз он и даст вам нужный совет.

— Я с вами тут советуюсь, — устало киваю я, — и толку? Он захочет знать моё мнение, а у меня его нет.

— Думайте… А мне сейчас нужно будет съездить в Марсель — Кива передал опий. Хотите? Мы можем поехать вместе — развеетесь, отвлечетесь. Граф дал слово — он будет ждать. Не сомневайтесь, он даже не подойдет к Франсуа.

— Я поеду с вами, но только до Божё. Вы — в Марсель, я — в Ло. На пару дней всего. Мне и правда — нужно со стороны… Подумать по-другому, иначе.

— Не мучайтесь так, Мари. Не нужно мне ваших объяснений — я отлично вас понимаю. Не такой уж я черствый сухарь. Просто мысленно отбросьте всё, что мешает интересам Франсуа, это просто… Я заеду вместе с вами в Ло, а потом уже — в Марсель, — вдруг решает он.

— Я против, Жак, — чувствую, как что-то внутри противится этому и судорожно ищу причины: — Мне нужно одиночество, я хочу спокойно подумать.

— А мне нужно решить окончательно — ехать жить в Ло или нет, — соглашается он, — вы будете думать в одной комнате, я — в другой. Посмотрю заодно бумаги — разберусь ли еще? Вообще Ло лучше было бы продать.

— А давайте — я этого не слышала, Дешам? — не верю я своим ушам. И что-то отпускает, я соглашаюсь: — Хотите — едемте.

Вечером я долго не могу отпустить от себя сына. Что-то говорю, вспоминаю, инструктирую…

— Вы будто навсегда прощаетесь, мама, — посмеивается он, — пару дней я точно продержусь — не сомневайтесь. Пора уже спать. Или у вас есть что-то действительно важное?

— Важное есть всегда, но сейчас я донимаю вас простой заботой, — пожимаю я плечами, а внутри тянет и тянет — какое-то тягостное чувство. Недоделанности, недосказанности? Я роюсь в памяти, вытаскиваю свои мысли об истории этого мира, свои страхи, связанные с Франсуа… И решаю сказать о них — почему нет?

— Ну если важное… в будущем никогда не ходите воевать в Россию, — ярко и страшно встают перед глазами кадры из художественного фильма — бредущие по русским снегам разбитые голодные французы, укутанные в бабьи платки.

— Но Россия — наш союзник, — удивляется сын.

— И замечательно. Но если вдруг всё станет наоборот — пообещайте мне, Франсуа, что никогда не будете с ними воевать.

— Наверное, это неправильно, ведь может быть приказ? — сомневается он, а я все никак не могу перестать его обнимать, перебираю волосы, глажу по спине. И он сдается: — Я обещаю вам, мама.

И мы расходимся спать.

В Ло зима, но тоже пока еще без снега и морозов. Сыро, ветрено, а дороги, что ведут на холмы, развезло. Пожалуй, сама я не рискну… И как только мы подъезжаем к замку, я прошу Андрэ, который вышел нас встречать:

— Оседлайте мне, пожалуйста, лошадку. И для себя тоже, если вам не трудно меня сопроводить. Съездим к Раулю — сил нет терпеть! Я немножко побуду с ним, а вы постоите в сторонке, ладно?

— Тогда и я с вами, — вдруг решает Дешам.

— Хорошо, — легко соглашается Андрэ, — скажу, пусть жена пока накрывает на стол. Но на вас куча юбок, мадам, это не дело.

— Пойду пешком и от этих юбок вообще ничего не останется, — нервно улыбаюсь я. Задержка бесит: — Поедем шагом, здесь всё рядом и до темноты еще далеко. Да я и не собираюсь там долго…

На моей лошади удобное дамское седло, сидеть по-мужски здесь не просто неприлично — это скандал. Я с самого начала училась ездить, сидя боком. Рауль нашел мне самое надежное из всех возможных сёдел — с двойной лукой. В таких дамы даже выезжают на охоту. Правда, я сильно сомневаюсь, что участвуют в загоне. Но мне, как и им, просто нужно доехать до места. Пешком не дойти — склоны развезло от дождей.

Впереди едет Андрэ — не спеша, приноравливаясь к моей неторопливой манере езды, а замыкает строй Дешам… Поднявшись до середины склона, мы сворачиваем в сторону захоронения. Тут дорога ровнее и каменистее — не скользко и Андрэ слегка ускоряется. Я крепко держу поводья, разыскивая взглядом место последнего отдыха Рауля. Слез нет — я к нему по делу, а поплачу потом — обязательно. Вот уже видно… или только кажется…? Я чуть подаюсь вперед — скорее увидеть, скорее… Согнутая в колене нога надежно цепляется за выступ луки, а вот попа сунется по седлу — шелковая верхняя юбка скользит, я чувствую, как медленно-медленно, буквально по сантиметру съезжаю с него. Страха нет — скорость никакая, а с коня всё равно сейчас слезать. Если что — просто шлепнусь и сразу встану, но Дешам, наверное, замечает мою напряженную позу и тревожно вскрикивает:

— Андрэ!

Тот резко тянет повод, оглядывается… его лошадь пятится, а моя — от неё. Я вскрикиваю и смеюсь, пытаясь удержаться. Но всё съезжаю вниз, и нечаянно резко тяну повод — он единственная моя опора. И тут, задрав морду, моя лошадь вдруг срывается по склону! Удержаться не получается, я валюсь всем телом, нога срывается со стремени… в глаза летит земля… камень! Чей-то страшный крик! Удар в висок, противный хруст…! И темнота… в которой невнятно звучат голоса.

Глава 33

Георгий Шония нашел себя в отцовстве.

Нет, он любил своих мальчишек всегда, но любил как-то… безусловно, что ли? Просто как своих детей. Наверное, так любят многие отцы, редко бывающие дома, но наблюдающие там отрадную картину — дети здоровы, прекрасно выглядят, хорошо учатся, радуются им, охотно отвечают на вопросы о школьных успехах…

Он всегда понимал, что во многом это заслуга Нуцы, но не представлял себе, насколько.

Ему-то как раз с её отъездом стало легче. Не нужно виновато смотреть в глаза или прятать их, не нужно задерживаться, выискивая для себя причины. А теперь, после развода, Нуца будто увезла его вину с собой, освободила от видимого её присутствия. Внутри еще червоточило, противно рылось это неприятное чувство, но глаза его вина уже не мозолила, и за это он чувствовал огромную благодарность к бывшей жене. И облегчение — да.

Приходящая рыженькая работница готовила еду, клининговая компания организовала уборку. В доме было чисто, тихо, но как-то… тягостно и безнадежно что ли? Он опустел, будто вместе с женщиной из него ушла душа.

Георгий было решил, что это временно. Пройдет время, привыкнут мальчишки, и он тоже. Но, будто бы и оставшись с ним по собственному желанию, они молчали. Разговор с отцом сводился к коротким расхожим фразам. Видимой неприязни или прямого бойкота не было, но не было и ощущения семьи — видимость её и только. Георгий постоянно вспоминал об этом, думал, мучился даже, понимая, что всё катится не туда, совсем не туда… Хотел было обратиться за советом к матери, но потом решил, что это дело только их троих.

Методы? А хрен его знает! В его арсенале были только открытость и честность, потому что в прошлый раз это сработало — мальчишки его выслушали и услышали. Вот и теперь — сумеет он максимально честно объяснить свою позицию, сможет помочь им пережить это время? А там кто его знает — может и они ему? Нужно суметь. Иначе, даже если протянут вместе какое-то время, то потом подрастут, уйдут в самостоятельную жизнь и уже отдалятся окончательно и бесповоротно. В лучшем случае — звонки по праздникам.

Решение пришло неожиданно, случайно можно сказать. Дело сдвинулось с мертвой точки, когда утром, в свой выходной, он увидел, как Дато встаёт и просто уходит собираться в школу, оставив на столе всё, как есть — крошки, скомканную салфетку и немытые тарелку с чашкой.

— А убрать за собой? — как-то даже удивился отец.

— Наталья придет готовить и уберет, — оглянулся сын.

— И это всегда у вас так?

— А что? Мама убирала… нет, я могу, если так нужно, — помялся сын, — а вообще… посудомоечные машины есть. Тупо накидал туда и фьюить…!

— Я над этим подумаю, — пообещал отец.

Полдня думал. Когда ребята пришли со школы и пообедали, он сам убрал со стола, вытер его, но их не отпустил — попросил остаться для разговора. Говорить, сидя на кухне, почему-то казалось теплее, здесь они были ближе друг к другу. Здесь он хорошо видел выражение их лиц и глаз — черных, с длинными ресницами, красивых, как у Нуцы.

— Так, мужики… сейчас будет разговор. Мелкие вопросы пока отложим, сейчас нужно принять глобальное для нашей семьи решение и говорить по существу. Нужно вместе выработать стратегию на будущее. Я буду предельно откровенен, от вас жду того же. Хочу знать ваше мнение, даже если считаете — это может как-то меня обидеть. Готовы?

— Готовы… давай, пап, — заинтересованно ответили мужики. И дрогнуло растроганно внутри, поплыло что-то расслабленно — им же просто интересно сейчас! То, насколько серьезным будет разговор, дети пока не понимают. Ну…

— Мама уехала, но забрала только свою одежду и мелочевку всякую… женскую и по работе, — трудно начал он, — это не потому, что я жмот. А потому что у нас есть только квартира — хорошая, большая, ну и машина тоже. Так получилось, что свободных денег нет — ушли на лечение Маши. Сейчас я не о том, насколько этично… или правильно я поступил — иначе просто не мог. Даже мимо котенка пройти на улице трудно, а тут человек… дорогой для меня. Маша, скажем так, до сих пор жива только благодаря нашим с вами деньгам. Так, — запустил он руку в волосы, — что-то я… не совсем справедлив, наверное — лечащий и медсестра у неё хорошие. Но деньги нужны. А надежды на еще кого-то просто нет — с мужем она в разводе, родители где-то в Воркуте. Отец бывший шахтер, болеет, мать вся во внуках — так вот… Ну, ваше мнение?

— Ну, а это так важно — что мы думаем? Ты же уже сделал… ну — что хотел в смысле. А так… мы же не голодаем вроде? — отвел глаза Даня, — а с мамой нехорошо…

— Да, с мамой, — кивнул Дато, так же пряча взгляд.

— Сделал — да, единственное из возможного для меня. И солидарен с вашим мнением, что с мамой вышло погано. Поэтому и попросил у вашего деда сумму, равную половине стоимости нашей квартиры. Переведем её маме — ей понадобится на обустройство, а квартиру ей уже купил дед Иракли.

— А отдавать как потом? — ровно поинтересовался Даня, уже глядя отцу в глаза.

— А отдавать не придется, — прозвучало глухо и неловко, — дед отдал безвозмездно — они хорошо относились и относятся к вашей маме. Но чуть подождать ей придется — батя продает дедов дом под Питером, он им не очень нужен. Мне было неловко, вы должны понять — предполагалось взять в долг. Но, знаете, потом… потом я понял, что всегда сделаю для вас то же самое, если понадобится — отдам последнее. Наверное, это нормально, если ситуация действительно трудная. Но как мужику и по природе своей добытчику, мне все-таки не совсем нормально… Кстати, этот аспект тоже учтите — медицина не самая денежная профессия.

— Да ладно, па… это же не всё? Ты что-то еще хотел сказать? — зыркнул Даня.

— Ага, — опять нервно расчесал Шония волосы пятерней, — волнуюсь… а как вы хотели? Ну, а дальше у нас идет правда жизни: неизвестно сколько еще уйдет на Машу, а я буду бороться за неё до конца… любого конца, но сразу скажу — верю в лучшее. Но это означает деньги, отнятые у вас — кино, карманные, модное шмотье, что там еще…?

— Сборы еще, — напомнил Даня.

— Ну, спортивные сборы — это важно, на сборах экономить нельзя. К чему я вообще? Сейчас, когда я вам эту правду жизни огласил, у вас еще есть возможность выбрать — Грузия, мама, дед с бабкой, красивая сытая жизнь — они горбом своим зарабатывают её своим детям… и я тоже у вас есть. Или второй вариант: маленькие жизненные радости кладем на алтарь жизни чужого вам человека. Если вы решитесь на переезд к маме, я продам эту квартиру и все отдам вам — нужна будет квадратура побольше в Ваке… это самый престижный современный район Тбилиси, парковая зона, рядом университет. Если же вы со мной, а я очень этого хочу — очень… То мне нужна ваша поддержка — и моральная, и финансовая, а это жесткая экономия.

— Голодать что ли теперь будем? — прошептал Дато.

— Ты совсем что ли дурак? — огрызнулся на него брат.

— Ну, он хотел уточнить пределы лишений, я понял, — улыбнулся Георгий, — нет, голодать мы не будем. Но клининг отменяется. Мы — три здоровых мужика, вполне в состоянии убрать квартиру. Даня посильнее — будет пылесосить, Дато основательнее и щепетильнее — на тебе будет пыль. Вещи не разбрасываем, машинка стирает сама. С утюгом управляться научу. Кроме того, я выношу мусор и драю туалет и ванную. Посуда… обсудите очередность. Как вам первое предложение?

— Так-то терпимо, — настороженно согласился Даня, — а что — будет еще и второе?

— Да. Готовить тоже будем сами. Я что-то умею… родители хирурги — сами понимаете. Начинал с яичницы, дальше — больше. Сейчас подзабыл, само собой, но это, как езда на велосипеде… Гугл, опять же, в помощь — куча реальных рецептов для таких вот начинающих, как мы с вами, — развел он руками, — в жизни пригодится — гарантирую. Когда ваша мама мучилась токсикозом, она вообще на кухню не могла зайти — готовил я. Такая же ситуация может случиться и у вас в будущем — с вашими женами, или еще что-то… — заметил он, как странно переглянулись мальчишки: — Оглянуться не успеете… а умение готовить одно из главных в жизни. Это значит в важном деле не зависеть от других людей.

— Ну, блин! — заулыбался Дато, — я тогда — яичницу. И не жаловаться, если что.

— Это ты сможешь — не сомневаюсь, но нужно идти дальше, ставить цели интереснее и вкуснее, ну и полезнее тоже — мы не слабаки и пожрать любим. Предлагаю прямо сегодня, в мой выходной, попробовать всем вместе приготовить плов. Мы все его любим.

— Я лук чищу, — поднял руку Дато, — Ванька Дикунов рассказывал — его мама заставляет. Он чистит его в очках для плавания.

— Тогда нужно купить тебе другие, — озабоченно качнул головой отец, — твои нам нужны будут постоянно, оставь их на видном месте. Подумайте заодно, поройтесь там… Что-то же вкусное и несложное там предлагают?

— Жрачные сайты? — задумчиво протянул Даня, — я пошарюсь, обсудим коллегиально и скину на флешку. Потом можно будет читать прямо с экрана. С распечаткой смысл заморачиваться?

— Согласен. А пока займемся пловом. Да! Так мне звонить Наталье? Сказать, что мы в её услугах больше не нуждаемся? Голосуем, — и Георгий первым поднял руку.

Но сразу же и опустил её, помолчал немного…

— Ребята, не хочу для себя и для вас… где-то я нажал туда, где нужно, хорошо помня себя в ваши годы. Где-то надавил на «слабо». Не хочу, чтобы это выглядело, как манипуляция. Не потому, что — совесть. Она терпит иногда. Просто вы когда-то это поймете, а вы мне дороги. Давайте — на равных, как мужчины? Подумайте, посоветуйтесь. Завтра после работы договорим… Плов готовим, но Наталью пока не отменяю — у вас большинство, решать вам. Это может и нечестно — перекладывать на детей решение и ответственность, но я просто не вижу других вариантов, — встал Георгий и ушел с кухни, дав возможность сыновьям обсудить ситуацию.

Верил, что поддержат, но и хреново тоже было. Пять месяцев комы… сколько еще? А Маша спала. Ну сколько еще?

— Маш, Манюня… просыпайся уже, солнце моё. Я тебя на руках отсюда унесу, осточертело уже, правда… — в который раз тыкался он, как слепой щенок, в теплую Машину ладонь. Теплую… но с каждым днем шанс увидеть её по-настоящему живой сходил на нет.

В какой-то из дней о Маше спросил Даня. Что это было — простой интерес вперемешку с опасениями или действительно участие, Шония не вникал. Доложил всё, как есть.

— Пап… а если она очнется? — вдруг решился сын. Видно было, что именно — решился.

— Я вас познакомлю, Дань. Ты посмотришь, что она за человек. У вас есть выбор! Вы счастливые люди с Дато. Это счастье, когда он есть, а у меня его нет, сынок. Согласись — вы без меня выживете. Мне без вас будет хреново, по сути — сейчас вы для меня единственная опора с вашей поддержкой и пониманием. Но если вы выберете маму, я выживу тоже, потому что буду знать — вас там любят и сделают для вас всё возможное. Без неё же, Данька, я закончусь, а может и она без меня — просто не знает об этом. Что это, откуда, зачем…? Хрен его…? Но это так.

— Ну, ты же нас не выгонишь, — потерянно протянул сын.

— Ты, Дань, головой думай… Я Машу уже не отпущу, даже если будет сопротивляться — хватит, жевал сопли столько лет. Там еще характер — она упрямая, просто с ней не будет. Дань, не хочу выбора между вами. Если… ты же о том — если она выживет? Присмотритесь к ней, потом вернемся к этому разговору. Но всё так долго, настолько хреново… — голос дрогнул, и он потерянно отвернулся.

— Во ты, пап… действительно, — удивленно прошептал сын.

— И не говори! — улыбался Георгий, — вляпался по полной.

Разговоры по душам между ними вдруг стали необходимостью. Не о Маше — эти два раза и так вывернули душу наизнанку. По приходу с работы его ждала свежая еда — не всегда еще вкусная, но вполне съедобная еда. По-мужски сытная и простая в приготовлении: картошка по-домашнему, супы с нормальным количеством куриного мяса, плов, каши с мясом, простые овощные салаты, омлеты с шампиньонами и колбасой, иногда — покупные пельмени, если сыновья задерживались на тренировках по плаванию и баскетболу.

А Маша всё спала… Он несколько раз набирал отца и сбрасывал. Что истерить? Просто не с кем больше было поделиться своей неуверенностью и болью. А мальчишки будто и поняли его, но как-то настороженно, с ожиданием непонятно чего. Ясно же, что понять другого человека может только тот, кто пережил что-то подобное.

Маша лежала там — живая, дышащая. Пальцы шевелились, вздыхала иногда чуть глубже… Ему сразу докладывали и если не операция, он мчался к ней, садился рядом, смотрел, говорил… Может и правда — нужно говорить? Детский сад… честное слово! Потому что на звуковые раздражители она не реагировала, это показывала аппаратура. Но он все равно говорил — рассказывал об интересных операциях и сыновьях, о погоде и чертовом ковиде, который пошел на новый виток…

В один из дней, в конце апреля, выйдя из операционной, в которой все еще звучала музыка, подобранная Стасом, он услышал:

— Георгий Зурабович, кажется, есть хорошие новости о Маше. Звонили из реанимации, свяжитесь с ними. Или сами туда?

Он не стал связываться — сам поскакал, как резвый рысак. Ног не чувствовал, сердце разносило грудную клетку! Сколько времени боялся худшего, а сейчас почему-то был абсолютно уверен, что Маша выйдет нормально. Пять месяцев, это конечно много, слишком много, без последствий не обойдется, это понятно. Хотя для неё было сделано всё возможное. Теперь реабилитация — месяцев несколько. И всё же… всё же! Возле кабинета сидела и улыбалась ему навстречу Светлана:

— Георгий Зурабович! Виталий Иванович решил начать реанимационные мероприятия. ЭЭГ показал уменьшение индекса медленной активности и постепенное восстановление альфа-ритма.

— И это всё? А что послужило показанием к ЭЭГ? — напряженно допытывался Шония.

— Яркая реакция на световую, звуковую и болевую стимуляцию при очередном осмотре. Она выходит из комы, — улыбалась медсестра, — но вам нельзя туда, будете только мешать. Садитесь… подождем. И я спросить хотела, — замялась она, — вы обратитесь в профильный реабилитационный центр или…? Здесь есть все специалисты — физиотерапевты и невролог, а у меня есть диплом нейрологопеда. И женская помощь нужна при гигиенических вопросах и принятии пищи, массаж с эфирными маслами…

— С Гнатюком порешаем, — сцепив руки, старался Георгий говорить ровно и спокойно. Но глазами постоянно косил на дверь реанимации.

— Вы умничка, Света, но там же целый комплекс, расчету подлежит всё — от уровня нагрузки до самой программы. Посмотрим… Посмотрим.

Через какое-то время вышел Машин лечащий. Смотрел на Шонию, улыбался…

— Нормально! Спит, сейчас просто спит.

— Как спит? — возмутился Георгий, а потом обхватил врача за плечи и повел по коридору: — Виталий Иванович, ну хоть что-то…?

— Речевая под вопросом — там непонятно… она шептала что-то, но кажется по-французски. В школе учила?

— Да, у них с углубленным было. А что? Что она сказала?

— Красивый язык… особенно в женском исполнении. Что? Я не разобрал, тихо шептала.

— Но разобрали, что французский? Значит…?

— Замедленно, конечно. Речь или мышление? Гоша, не пыли, — устало отстранился он, — проснется — пройдет полное обследование, тестирование. В любом случае, ортопедическая и неврологическая реабилитация понадобятся, как и щадящая диета. Логопед? Вот заговорит по-русски… Ты зайди, посиди. Отцу сам, или я?

— Сам, сам, спасибо вам…

Маша спала, теперь действительно спала. В носу отсутствовал назогастральный зонд, сняты были с тела почти все датчики. В локтевой впадинке — катетер… Опять не удержался, взял в свою руку тонкую худую ладошку — осторожно, опасаясь разбудить. Привычно прислонился щекой, прикрыв глаза, поцеловал осторожно… И услышал сказанное шепотом во сне:

— Franзois, fils…[2]

Нет, видимых затруднений речи нет — ликовал Шония. Перевод? Перевод… он быстро вытащил из кармана блокнот и ручку, проматывая в памяти звучание слов, записал. Посидел еще, глядя на Машу. Спать хотелось… рядом тут же упасть и просто тупо спать — откат, понятно.

В коридоре, по пути в хирургию, ему встретилась старшая.

— Георгий Зурабович, может послать домой к Маше кого из девочек? Нужна будет одежда. Больничное застиранное как-то не способствует настроению, а просто свои тапочки да халатик…

— Не нужно девочек, Андреевна. Мы же дверь тогда ломали, ключи завезли мне. Заскочу по дороге домой. Маша будет до утра спать. Что-то ей там слабенькое накапали… утро мудренее, так же? — улыбался Шония.

— Так, — радовалась за него женщина, — идите, выспитесь тоже. Завтра трудный день — тестирование.

По дороге домой Шония заскочил в пока еще открытый цветочный и потерянно застыл перед ведрами со всем этим великолепием. Огромное количество цветов, на удивление, создавало в магазине неприятный запах.

— Вы что-то выбрали? — поинтересовалась продавец, — или хотелось бы что-то особенное?

— Что-то особенное, да, — согласился он, улыбаясь во весь рот. Начинало доходить — с опозданием, в мелочах… Он берет цветы для Маши, для живой Маши!

— Самые нежные… мне самые что ни на есть нежные и не пакуйте в целлофан, просто как-то… чтобы не завяли.

Из магазина он выносил действительно нежные белые ромашки с веточкой мелкой гипсофилы и парой ярких зеленых листочков, воткнутых в какую-то влажную штуку.

Возле Машиного дома еле нашел место для парковки — народ уже вернулся с работы. Быстро прошел в подъезд, сунул ключ в дверь и… никак. Подергал его, вынул, подумал… и нажал кнопку звонка. Дверь открыл Машин бывший. Секунды смотрел на Шонию, потом медленно спросил, меняясь лицом:

— Маша…? Что?

— Нормально, пришла в себя, — быстро снял куртку и ботинки Георгий и прошел мимо него в спальню. Оглянулся вокруг — теперь здесь было чисто, полный порядок. Мотнув головой, открыл шкаф.

— Ты что делаешь? — наконец отозвался от двери Сергей, — ворвался…

— Реабилитация, восстановление… — цедил сквозь зубы Шония, — не меньше нескольких месяцев Маня проведет в реабилитационном центре, нужна одежда. Тащи сумки, чемоданы… что тут есть?

— Сейчас, — дернулся Сергей и скрылся с вида.

А Шония стал быстро вытаскивать из шкафа всё женское — всё, что попадалось под руку, всё, что увидел. Кажется, бывший решительно настроен вернуться, уже забил шкаф своей одеждой.

Когда абсолютно вся одежда и личные вещи были собраны… Сумок не хватило, зимнее было объемным и Георгий стал увязывать его в простынь.

— Куда ты всё тащишь? — только сейчас заподозрил неладное Сергей, — зачем ей зимняя куртка? Расскажи про Машу. Как она там, когда к ней пустят?

— Карантин — что не ясно? Новая хрень ходит… сиди тихо — жди тут. И это… снести вниз помоги, в машину уложим. Я отвезу.

Укладывая вещи в машину, Сергей увидел цветы. Разогнулся, внимательно глядя на Шонию.

— Цветы — кому?

— Женщине. Глупый вопрос. По Маше звони в отделение, её скоро переведут в интенсивную. Всё! — захлопнул он дверку, — спасибо за помощь. Бывай.

Ехал домой. Вначале хотел завезти Маше халатик, тапочки, что-то из белья, цветы само собой. Сейчас же…

От подъезда позвонил сыновьям:

— Спуститесь, мужики, помощь нужна.

Стоял возле машины, всей грудью дышал весной… Ранняя, она лезла в глаза светлой зеленоватой дымкой над деревьями, в нос — запахом первых липких почек, в уши — тиньканьем какой-то неугомонной птички.

— Спать пора, дурная, — посоветовал ей мужчина, улыбаясь. А потом из подъезда выскочили мальчишки.

— Выгружаемся. Сразу говорю — это вещи Маши, у нас они временно, дальше будет решать она сама. Но там такое дело… её бывший оккупировал квартиру. Ей нервотрёпка противопоказана и вообще…

Наблюдал, как мальчишки безо всякой охоты тащат вещи, переглядываются… Ладно. Будет день, будет пища. Маша вышла и вышла неплохо… это главное.

Глава 34

Голоса спокойные, деловитые… звук такой, будто я уже не на склоне горы, а где-то в помещении… Дешам?! Кричал он — испугался, что я упала. Голова болит… висок этот. Говорить получается только шепотом. Что с голосом? И горло болит, першит, саднит. Люди… будто тени перед глазами… нужно успокоить.

— Deschamps, зa va[3], — хриплю еле слышно.

— Маша, ты меня слышишь? Закрой глаза, пошевели пальчиками. Н-ну… не всё сразу. Назавтра — специальное, Санна… Маша, слышишь меня? О как! Ты молодец, девочка… вышли по первому варианту. Надежда Санна, ну — хотя бы предварительно?

— Пробуждение самостоятельное, четкая локализация по видам модальностей, а степень сохранности ощущений мы еще выясним. Отсутствие действий в ответ на инструкцию — плохо, но тут смущает её французский. Посмотрим. Завтра подробное аппаратное обследование, и согласна — специальное нейропсихологическое. А дальше по шкале… и согласно результатам. Сами понимаете — с такими сроками выйти по первому варианту — огромное везение и хорошо сделанная работа. Но потери обязательно будут. Что именно? Не берусь пока… — женский голос шелестит тихо и ровно… Женщина не нервничает, не переживает, она просто делает свою работу. Знакомое состояние и слова тоже, но сам смысл их ускользает. Её лицо приближается — круглое, доброе… А где Дешам? Потихоньку, будто из немыслимой глубины всплывают догадки, копошатся какие-то мысли и сразу же уплывают… хочется спать.

— Je vais dormir,[4] — получается тихо-тихо.

— Поставьте для неё тихую музыку, спокойную классику.

Это я понимаю… согласна… спать.

* * *

— Машенька, вы очень хорошо справились. Поверьте мне, как специалисту. Ну, а то, что многого не помните… где-то в отделах памяти нарушены нейронные связи. Мы с вами постараемся наладить их, создать новую цепочку. Но глубокой амнезии нет, хорошая устойчивость внимания… а почему вы не хотите общаться с психологом? — мягко и убедительно говорит женщина средних лет, которую я будто бы должна знать.

Но вспомнить не получается, так… что-то смутно. Хочется о многом спросить, многое выяснить и говорить о том, что сейчас болит мне сильнее всего. Но внутри будто оцепенение, неверие, спасительный заслон! Нельзя даже думать — сорвусь, да просто сойду с ума, потому что ничего не понимаю… ничего. То, что здесь и сейчас происходит… я отказываюсь в это верить и по большей части молчу — нельзя… страшно. Страшно до перебоев сердца — стоит только углубиться мыслями, попытаться хоть как-то вникнуть, осознать! Врачами это воспринимается, как одно из последствий. Чего? Комы. Я просто была в коме… Хоть бы скорее он пришел — жду я Шонию, как спасение. С ним хоть как-то цепляюсь сознанием за действительность, его я никогда не забывала — помнила все эти годы.

— А Шония…? — снова спрашиваю я.

— Он не может находиться при вас неотлучно, Машенька. Работает… Но как я вас понимаю! Удивительный мужчина.

— Да… он — от Бога. Я подожду.

Не хочу верить, что жизнь во Франции была продуктом больного воображения, коматозным сном. Но и мне никто не поверит, что она была на самом деле — это понятно. А больше говорить не о чем — у меня больше ничего нет. И, кроме того, что сама речь замедлена, плохо слушается язык. Непонятно, как объяснить еще и то, что мне приходится подбирать слова перевода — думаю я на французском. Расхожие фразы даются легко, а вот подробно, правильно выразить мысль просто невероятно сложно — я не справляюсь с речевыми оборотами, путаюсь, умолкаю…

Меня успокаивают, объяснив, что все дело в скорости передачи нейронных сигналов — где-то нарушена или просто прорежена цепочка, и что всё у нас — лучше некуда, потому что я слышу, вижу и ясно мыслю. Даже самостоятельно передвигаюсь, хотя и медленно. ЛФК, упражнения по восстановлению речи и мелкой моторики, массаж и щадящая диета — всё тут для меня, все, чтобы вернуть к полноценной жизни. Мне её твердо обещают.

А я живу в чужом, незнакомом, враждебном мире. Беспокоит не собственное состояние… нет, мучает только одно — как там без меня Франсуа?! И за Дешама страшно — он так кричал тогда… Нет покоя душе, поэтому и сон — дрянь. По полночи стою у окна, а за ним деревья, но не такие, не те!

Память возвращается, но медленно — тускло, серо, неинтересно. Я и правда когда-то жила здесь, но музыка и Шония — это всё, что я в состоянии принять для себя безусловно. Этот мужчина — якорь, который держит и не даёт мне скатиться во что-то страшное. Может и в настоящее сумасшествие. И вспомнила я его сразу же, особенно — голос. А еще он привычно целует мне руку и это странным образом успокаивает.

И только в прямой связи с ним всплывает со дна памяти куча всего — названия медицинской аппаратуры, термины, порядок проведения операций, лица ребят… да — Вера, Стас… Шония для меня крепкая ниточка, связывающая с этим миром, слабенькая надежда на то, что будет время прийти в себя и разумно во всем разобраться, не скатившись до этого в свой персональный ад. По факту, он здесь единственный близкий для меня человек.

— Маня, ты отказываешься их вспоминать? — сел он тогда возле меня, — а меня помнишь? Улыбаешься?

И замолчал, давая мне время. Только смотрел так… Странное это было выражение лица, блаженное какое-то, или благостное — будто светился изнутри. Это трудно объяснить и еще труднее поверить в настолько огромную радость! За меня радость. А потом покачал головой, зарылся лицом мне в ладонь и оторвался от нее уже с улыбкой. И я тоже смотрела, будто заново узнавая его — соскучилась. Тоже улыбалась. И что-то дернуло вдруг прошептать то, что повторяла десятки, если не сотни раз за всё то время — там. Стоило взять в руки медицинский инструмент или даже просто перевязочный и я просила в голос или мысленно — о поддержке и помощи:

— Благословите, шеф, — сейчас получилось тихо и хрипло.

— Это я… да запросто, — чуть замялся он и вдруг опустился на колени у кровати, прижавшись губами к моему лбу: — Благословляю — выздоравливай, солнце.

— Нет… не так же, — дрожали у меня губы.

— Да всё так, ты просто не знаешь как нужно, — уткнулся он лицом в подушку, виском к виску со мной, тяжело вздохнул куда-то туда: — Ничего, всё будет хорошо, я обещаю.

Любимая присказка Рауля — «тout ira bien». Я крепко сжала веки в надежде сдержать слёзы. И не вышло, процесс пошел и потекло… по щекам, за уши, в волосы, на подушку. И вздрагивал рядом, жался ко мне виском Шония, сопел, опять бормотал что-то в неё сквозь зубы. Не хватало воздуха, заложило нос… я жадно вдохнула, а получилось почти рыдание.

Незнакомый голос заставил открыть глаза:

— Эмоции, это хорошо. Но тут у вас, ребята, явно перебор. Давай… кончай уже, Гоша.

— Да почти уже… Виталий Иванович… — оторвался от подушки Шония.

— Машу в краску вогнал… хорошо она реагирует на тебя, замечательная эмоциональная реакция. Машенька, устала?

Я еще крепче стиснула веки. Все эти намёки, шутки, попытки поддержать меня и даже развеселить! Если бы они знали!

— Я буду часто заходить. Тебя сейчас в интенсивку — там с этим проще, — поднялся он с колен и потянулся ко мне рукой. И я с трудом, но дала свою — привычно, как всегда. Он секунду помедлил, придерживая её двумя руками, потом склонился и поцеловал. Я кивнула, отпуская его… хотелось спать.

Со временем мне становилось легче и одновременно труднее. Легче, потому что вспоминался язык, восстанавливались двигательная активность и речь… Мы не замечаем, насколько просто пользуемся всем этим, освоив в детстве. Сейчас же всё происходило через усилие и неважно — в голове оно или мышцах. До полного выздоровления было еще далеко, а я всё больше задумывалась — зачем?

Вначале я очень ждала Шонию, буквально нуждаясь в нем. И если бы он просто молча посидел рядом… но он что-то говорил, рассказывал — о работе, погоде, друзьях, больничных новостях… И постоянно заглядывал мне в глаза, будто о чем-то догадываясь, но не решаясь спросить. И в конце концов, я замкнулась и замолчала и с ним тоже. Нет, я все так же ждала его, прислушиваясь к звукам шагов за дверью, с облегчением встречала взглядом… а дальше — ничего. Он стал напрягать, меня совершенно не трогало то, о чем он говорит — все вокруг продолжало оставаться чужим и всё более чужим становился он. Понятно, что во всем этом его жизнь, но она уже не моя…

Были попытки открыться психологу. Медицинский психолог владеет методами коррекции, он может помочь — я хотела этого. Хотелось… нужно было как-то договориться с самой собой, найти хотя бы временное равновесие в этом мире, потому что начали приходить мысли страшные, грешные — о возвращении в тот.

Но врач не вызвала человеческого доверия, или это со мной что-то было не так… Потому что я не могла объяснить, почему меня приводят в ужас собственные голые ноги, выглядывающие из-под халата. Вставая, я всегда куталась в простыню… Нельзя было рассказать о тоске по сыну, которая буквально жрала меня изнутри. Понятно, что после этого в помощь психологической реабилитации могут быть подключены медикаментозные средства.

Единственное, на что решилась, это признаться, что думаю теперь по-французски, отсюда и дополнительные затруднения с речью, и тут она довольно подхватила:

— Похожий случай произошел с жителем США Майклом Боутрайтом, преподавателем английского. После комы он неожиданно для всех заговорил на шведском и пытался убедить всех вокруг, что зовут его иначе. Или австралиец Мак-Магон, который учил китайский, затем попал в автокатастрофу, пролежал в коме, а очнувшись, заговорил так, словно прожил в Китае всю жизнь… Ваши школьные знания таким образом ярко проявились и…

Эта женщина радовалась, что нашла аналогию происходящему со мной. И я понимала, что так же убедительно она наведет параллели, докажет и обоснует то, что мой Франсуа — сон, просто коматозный сон.

Всё становилось только хуже, мне уже приходилось прилагать настоящие усилия, чтобы просто заставить себя встать с кровати. И эти мысли… я понимала, что от меня уже мало зависит, так пусть всё идет, как идет. Борьба нужна, когда в ней есть смысл…

И вдруг в один из дней в палату быстро вошел Шония.

— Манечка, собирайся — тебя выписывают. На улице лето… хочешь на Озера? — присел он возле меня, — можно бы в парк, но там парковка далеко, а к Озерам хороший подъезд. Солнце, нужно многое тебе рассказать, только давай на свежем воздухе? Это я настоял на твоей выписке.

* * *

Шония настоял на разговоре с лечащим Маши и психологом. Причина этого была серьезной — Маша удалялась семимильными шагами. Даже по сравнению с тем первым днем разница на его взгляд была ужасающей. За эти полтора месяца она стала совершено закрытой, отвечала односложно, прятала глаза… А если взгляд удавалось поймать, Георгия буквально скручивало от боли, которая в нем жила. И это при том, что болей у нее не было. А когда психолог предложила подселить к ней соседку — спокойную, приятную женщину, всё стало только хуже — если не было процедур или занятий, Маша отворачивалась к стене и делала вид, что спит. А ночами не спала, тихо ворочалась, иногда стояла у окна.

— Она плохо ест, буквально заставляет себя — я сам наблюдал это. И почти не поправляется. Понятно — эта её еда та еще дрянь! — пытался он донести свою мысль, — но там совсем нет потребности в общении, хотя она вспомнила почти всех. Но для неё мы… будто картонные персонажи — ни о чём! Вы помните, Виталий Иванович, как вначале она встречала меня, ждала… Понятно — всё дело в том, что помнила по какой-то причине только меня. Но не теперь же? Её будто ест что-то изнутри, она опять тает, слабеет. В общем, так — у меня хренова куча отгулов. В связи с ковидом количество плановых операций снизилось. А с Маней — вопрос жизни и смерти, так что я её забираю. Не сдвинется ничего — приду опять на поклон к вам, но, Санна…!

— Вы правы, на контакт она категорически не идет, и я просто дала ей время. Но все показатели демонстрируют улучшение.

— Физической формы, — поддакнул Шония, — а у неё горе вселенское в глазах! Там такое плещется — у меня озноб по телу. Ей выйти отсюда нужно… она в окно постоянно смотрит — лето там. Отвезу… куда захочет, туда и отвезу. Не смотрите так, дорогой Виталий Иванович… не нужно меня предупреждать о само собой разумеющемся. И раз уж так вышло, что все в курсе моих чувств, то сразу скажу — мне Маша нужна вся.

— Гоша, а дети? Они могут встретить её не очень приветливо, — осторожно полюбопытствовал Гнатюк.

— А с мужиками я договорился. Они настороже, конечно, но это нормально. Радости особой нет — тоже предсказуемо… посмотрим. У меня опять нет выхода. И денег тоже.

— С местами в стационаре проблема… я не против выписки, — высказалась психолог, — а вы, Георгий Зурабович, излишне драматизируете. Я вижу перед собой спокойную, пускай и излишне молчаливую женщину. Но длительная кома в любом случае — частичное поражение мозга. Даже если оно небольшое, изменения личности неминуемы.

— Не буду спорить со специалистом. Готовьте выписку, Виталий Иванович.

* * *

Шония принес для меня одежду — бельё, длинный сарафан, в который я с облегчением влезла, и легкую кофту. Подождал за дверью пока я оденусь, оглядел с улыбкой и подхватив на руки, понес по длинному больничному коридору. В этом был смысл — сама я шла бы долго, а еще можно было прикрыть глаза, чтобы больше не видеть этих стен. Я не просто понимала — четко знала, что работать здесь больше не смогу.

Большой внедорожник легко принял меня внутрь — Шония усадил на задние сиденья, застеленные чистой простыней, где лежала еще и большая подушка, и доложил:

— Подумал, как было бы удобнее мне. Вдруг захочется полежать? Мань… — заглянул мне в глаза, — сейчас начнем другую жизнь, слышишь? Нет… не хочешь ты слышать. Ладно, попробую донести, но на природе… я уже сам тут задыхаюсь.

— Спасибо, Георгий Зурабович, — прошептала я, рассматривая улицу, людей, небо в просветах между ветками.

— Давай с этой минуты — Георгий? — предложил он, садясь на водительское сидение.

— Хорошо, — а почему и нет? О субординации в любом случае уже можно не думать.

На Озерах было малолюдно, все-таки будний день. И еще здесь было хорошо — не жарко, солнце не слепит, по зелени ветерок пробегает, птицы поют — то песни слышатся, то скрипы. Те, которые песни, похожи на свирель Рауля…

— Сейчас мы во всем разберемся, Машенька, но разговор будет непростым. Из машины выходить не будем, просто двери распахну. Смотри на озеро, дыши… Ты так переживаешь из-за своего Сергея? — стал вдруг его голос напряженнее.

— Сергея…? — рылась я в памяти, — Сергея не знаю… пока не вспомнила. А должна… из-за него? Кто это?

— Так… я даже жалею сейчас, что Санна отсутствует, хотя толку с неё…! Сергей — твой бывший муж. Вы расстались, развелись и ты очень переживала. Он хочет вернуться к тебе, даже настаивает на этом, — потянулся он ко мне, и я привычно дала руку для поцелуя.

— Ну вот как ты это делаешь?! На колено встать хочется. Маша? Сергей ждет тебя в вашей квартире.

— А это обязательно? — паниковала я. Начала болеть голова — как я ни напрягалась, вспомнить не получалось, а это всегда головная боль — такие попытки. Психолог советовала просто отложить их, будто добровольно отодвигая мысленно вдаль — мозг потом вытащит сам и безо всяких усилий.

— А можно… как-то без него? Без Сергея?

— Можно, ты даже не увидишь его, если нет такого желания, — успокоил меня Георгий и мы надолго замолчали, глядя, как ветерок морщит воду, как расходятся круги от мелкой рыбешки, капает в воду какая-то мошка… Потом он вздохнул и продолжил свой трудный разговор:

— Твоя квартира занята Сергеем, но сейчас не до разборок с ним, тут ты права. Значит, немного поживешь у нас — заселишься в спальню, а мне без разницы, могу спать и сидя, не то, что на диване. Ты помнишь — у меня два сына: Дане четырнадцать, Дато тринадцать?

— Тринадцать… — встрепенулась я, в памяти всплывало… будто и правда из глубины поднималось на поверхность, становясь доступным для сознания: — Сын Дато? И Автандил. Я помню… и Нуца. Она не будет против?

— Мы развелись с ней, Нуца уехала жить в Грузию — там её Родина, там вся её жизнь. Сыновья остались со мной, захотели так сами.

— Сыновья… — зашевелилась я в нетерпении, — Нужно их согласие, наверное. Мы спросим?

— Ты не против поехать ко мне домой и поговорить с мальчишками, я правильно понял, Маша?

— Не мальчишки… уже почти мужчины. А какого цвета у них глаза? — непонятно от чего замирая, допытывалась я.

— Черные. Черные у них глаза — как у матери, — обеспокоенно смотрел на меня Шония. И я постаралась успокоиться и успокоить его. Глубоко вдохнула, посчитала в уме — «un, deux, trois, quatre…»

— Мань, ты улыбаешься, — расцвел он, — да ты улыбаешься?! Дай чмокну в щечку, солнце моё! — потянулся он ко мне.

Это всё — и ласково-восторженное «солнце», и выражение счастья на его лице непонятно с чего… Из-за одной моей улыбки? Вспомнилась вдруг черноглазая ревнивая Нуца, слова её тогда… Безо всяких усилий вспоминалось, просто день откровений какой-то! Но не Сергей — там ни проблеска. Да и не об этом сейчас…

— Как вы относитесь ко мне, Георгий Зурабович…? Я должна знать.

Глава 35

— Мань, ты сейчас, как котенок, — вздохнул он, — и рванешь куда глаза глядят на слабых лапках. Ты же упрямая, я хорошо тебя знаю. И не так я хотел бы, не сейчас, — говорил, не глядя уже на меня.

— Ну, значит, не нужно, — быстро согласилась я, чувствуя ужасную неловкость. Да, сейчас бы я — куда глаза глядят. Прикрыла их, потерла…

— Мне кажется, я любил тебя всю жизнь, сколько себя помню, — услышала все-таки и затаила дыхание. Не от самих слов, а от того, как он говорил — будто размышляя, переосмысливая что-то, винясь и даже сомневаясь. Исповедь? Да — это звучало, как покаянная исповедь. И страшно было нарушить её, даже громко вздохнув. А Георгий продолжал:

— И такое, знаешь, горькое открытие… Давно уже стерпелся, привык, а вначале даже сердце прихватывало с горя — больше вечерами. Жить с этим научился, но смеяться перестал, молчаливее стал, строже… мама тогда сильно переживала. Весь тот год был верен тебе… не из принципа — просто других не видел. И не понимал — то ли в наказание мне такая любовь, то ли в дар? Год этот… серый не прожил, а протащил на себе. А потом струсил, наверное… Понял, что для меня это непосильно — нести любовь сквозь жизнь, как знамя. Жить, знаешь, хотелось — во всех смыслах, как и ты жила. Молодость, Маша, она для счастья — я так думал. И уронил своё знамя, сдался… Потому и тебя обвинять в нелюбви глупо, согласись? Я никогда этого не делал, — оглянулся он на меня, но как-то отстраненно.

— Ты… счастливо все эти годы выглядела. А то, что женился… и жалею, и нет — Нуцу зря обидел, но у нас самые лучшие в мире мальчишки. И представляешь? Что они «самые», недавно только и понял. Похоже, им даже при мамке сильно меня не хватало, а сейчас мы разговариваем почти всё время, когда я дома. Любыми мелочами делятся, спрашивают такие вещи… — тихо засмеялся он, — я их просвещать было собрался, а на деле… Там уже теоретики. Скоро совсем вырастут и я останусь один. Кроме тебя никто не нужен, Мань. Беда такая, — опустил он голову.

— А Нуца знала? — хрипнула я. Хотя о чем это…? Конечно, иначе тогда не подошла бы ко мне.

— Да, давно. У нас все знали, доложили и ей. Такое не скрыть при всём желании. Плавится все внутри… а выплеснуть можно только взглядом. И знаешь… — вскинул он голову, — полное и верное служение одной женщине всю жизнь, оно и загадка, и очарование великое — только это и правильно. Но была Нуца. Ею я пользовался, ни в чем себе в общем-то не отказывая. Так что и на служение это не тянет, ничем хорошим в итоге похвастаться я не могу. И не страсть у меня к тебе погибельная, как говорится, — улыбнулся горько, — а убийственная потребность — видеть, слышать, знать, что ты есть. С первого взгляда так. Поэтому ничего тебе не угрожает, я навязываться не стану, не переживай.

— Вот этого я как раз не боюсь, — тоже улыбалась я, но получалось, наверное, кисло: — И ничего такого давно уже не жду, а уж сейчас… Судьба у меня, наверное, такая — страсти не вызывать, а тем более — погибельной.

— Ты не так поняла, я не это имел в виду, — удивленно повернулся он ко мне.

— У вас минута откровения была, Георгий Зурабович, — хмыкнула я, — и говорили вы без подготовки — то, что думали. Но напрасно считаете, что меня обидели. А вот за то, что правильно сориентировали, спасибо.

— Я просто хотел, чтобы ты чувствовала себя в безопасности. Прозвучало не так… — чуть замялся он и резко сменил тему: — Мань, ну сколько можно выкать, в конце концов?!

И то ли это все же обида была — на такую свою судьбу? Но сейчас я злилась. У Рауля не было возможности испытывать страсть, де Роган видел во мне только интересного ему человека, и даже ребенок от полковника случился по недоразумению. Сергей? Ну, сам факт развода говорит о многом. И вот теперь Шония… Ну, не судьба, так не судьба! Может женская привлекательность выражается во флюидах и феромонах, от фертильности зависящих. Кто знает? А на постаменте я уже настоялась, хватит. Тогда это вынужденно устраивало меня. Во Франции я научилась находить хорошее там, где его не было по определению. С Раулем создала это хорошее сама — своим отношением и любовью. Но повторить такое добровольно…? Да, я злилась!

— На «вы» обращается друг к другу высшее сословие, это вежливость по определению. Как и целование руки — то же самое, что поздороваться, выказав личное уважение женщине, или попрощаться, или сердечно благодарить… В манерах можно лицемерить, ненавидя и презирая, но не следовать им нельзя — приличия обязательны. Не выполняя таких… общепринятых, элементарных требований, вы жестко скомпрометировали бы не только себя, но и своих близких, — хотелось бы мне отчеканить, но получилось, скорее, со злым скрипом:

— Или «вы» говорят простолюдину, который вызывает высочайшее уважение. Вы всегда вызывали огромное уважение, Георгий Зурабович, и воспринимались мною выше по многим причинам. Тыкать вам я могу, но это против моих ощущений. Могу взять себя под контроль и быть всегда настороже, но сейчас в моей голове… мешанина. Не обещаю, что оговорок не будет.

— Называй, как хочешь, — насторожено помолчав, разрешил он. А потом улыбнулся, заглядывая мне в глаза: — Ты сейчас говорила совершенно свободно, Маша.

— На эмоциях? И не задумываясь, как та сороконожка. Рядом с вами это легко, вы просто триггер ходячий. Да мне и не вспоминать нужно, всё немного не так. Когда о чем-то говорят, всплывает образ… всё здесь, — коснулась я головы, — просто нужно вызвать его. Меня не нужно обучать — просто напомнить. Сейчас действительно — я беспомощна, как котенок. Пару дней поговорите со мной, ответьте на вопросы и здорово поможете — у вас это получается лучше всех.

— Почему только пару? — безнадежно прошептал он.

— Меня за ручку нужно вводить в этот мир, а это силы и время. Не смею претендовать… Где-то есть родители, вы поможете мне связаться с ними, дальше будет видно. И есть квартира… Я думаю, если выбросить меня в настоящую жизнь, как неумелого пловца на глубину, то процесс вынужденно пойдет быстрее.

— Свяжемся с юристом, выясним, что там с квартирой. А сейчас просто нет выхода и нет денег, на гостинице разоришься, — усмехнулся чему-то он и оглянулся вокруг: — Смотри красота какая — небо празднует закат…

Да… И, наверное, причина была в облаках. Солнце садилось в их окружении, будто опускаясь на белоснежную перину и подсвечивало розовым те, что оказались вверху. Получалось по-разному — где нежнее, а где гуще и ярче. От перламутрово-розового до цвета фуксии. Переливы, перепады…

— Первый раз такое вижу, — выхватил Георгий смартфон из держателя и сделал несколько снимков. Потом безо всякой связи с предыдущей темой спросил: — Почему ты не хотела говорить с Надеждой Санной?

— Страшно. Всё вокруг чужое и убедительно врать нет сил, — захотелось вдруг ответить хоть какой-то откровенностью на его откровенность, — скажи я правду, и точно закончилось бы психушкой. Туда нас тоже гоняли, я помню — одно из самых сильных впечатлений. Тот раз… ладно, Бог с ним! Мне дали еще один шанс и очень хочется жить. Но доживать жизнь там, где заставят поверить еще и в умственную свою неполноценность?! Я решила, что лучше уж естественным порядком — или выплыву сама, или не смогу. Кажется, умирать было не так и страшно.

— Дурочка! Упрямая и решительная! — рявкнул Шония и провернул ключ зажигания. Машина тихо заурчала и двинулась с места. Поплыли мимо деревья, мелькнул кусок водной глади, потом мы выехали на заасфальтированную дорогу — всплывали одно за другим, обрабатывались где-то в голове и принимались понятия. Память не вернулась разом, пострадавшие участки мозга не включились, как лампочка. Может и правда сейчас он постепенно заполнял, наращивал и восстанавливал потерянные связи?

А Георгий говорил:

— Можешь строить свои планы — имеешь право. Ты не так меня поняла, а я как-то не так сказал. Признание не получилось, — быстро взглянул он на меня: — Не готов был, вот и… нечаянно тоску свою многолетнюю и даже, наверное, обиду на тебя и вывалил. Давай сейчас ничего выяснять не будем? И загадывать сроки не будем. Ты жить хочешь и это главное — значит будем жить, — и надолго замолчал, до самого дома.

Возле современной многоэтажки машина аккуратно припарковалась в положенном месте. Георгий помог мне выйти, но на руки взять себя я не позволила — после его слов чувствовалось неясное противление. Хотя почему — неясное? Но комплексы я купировала на подходе — не хватало еще женских обид и стыда за плачевное состояние нежеланного тельца. Но и чувствовать на себе его руки больше не хотелось, обманываясь их надежностью и теплом. Два дня…

В квартиру Шония позвонил, своим ключом открывать дверь не стал. И пока мы ждали, потерев лоб, взглянул на меня и быстро заговорил:

— Забыл сказать — твои вещи все здесь. До всей этой… трагедии ты была категорически против воссоединения с мужем. А нервотрепка тебе противопоказана… Даня. Это мой старший сын, Маша — Даниил.

— А вы не путаетесь, Георгий Зурабович? — смотрела я на черноглазого юношу, открывшего дверь: — Здравствуйте, Даниил.

— Здравствуйте… проходите, пожалуйста. Папа…

— Да, действительно, — чуть подтолкнул меня Шония, — что за разговоры на пороге? Даня в четырнадцать сменил имя, это я тоже забыл сказать.

Его сын совершенно не был похож на Франсуа. Он был крепче, рельефнее — уже совсем юноша. И не знаю, чего я ждала, но теперь мне хотелось хотя бы внутренней их схожести. Да просто общее для мальчиков увлечение пролилось бы бальзамом на душу. Игры сознания какие-то.

Даниил пристально рассматривал меня. А я ведь тоже забыла спросить, как меня представили детям, что им сказал обо мне отец? Глупости мы говорили вместо того, чтобы скоординироваться.

— Я буквально на пару дней к вам, только свяжусь с… родными, — запнулась я, увидев второго мальчика — чуть деликатнее сложением, нежного, будто девочка, и очень красивого. По-детски еще красивого. И тут — вопрос. Очередной не заданный вопрос — а что же их мама? Почему мама не здесь, по какой причине?

Слова Георгия, что сыновья выбрали отца — это вообще ни о чем. Наверное, придись вот так Франсуа… такую ситуацию мой мозг смоделировать был не в силах. Но если основательно так напрячься… безусловно Рауль был ближе ему, особенно последнее время. И случись меж нами разрыв, мне пришлось бы принять все условия мужа, чтобы не расставаться с сыном. Больше того! И хуже того — я понимала сейчас, что приняла бы предложение полковника… нет — уже генерала. Чем бы там всё закончилось — один Бог знает, но я поперлась бы за Франсуа даже на Северный полюс. Потому, что он недавно потерял отца и потому, что ему всего тринадцать.

Мальчик Дато смотрел на меня с разочарованием. И не просто, а огромным. Георгий предложил ему поздороваться, но тот развернулся и молча ушел в свою комнату.

— Похоже, Георгий Зурабович, ни с кем вы о моем временном проживании не договаривались, — улыбалась я. Хороший мальчик… очень хороший! Мой Франсуа тоже не принял бы другую женщину рядом с отцом — слишком любил меня. Такие вещи видишь. И не только сердцем, потому что дети не умеют притворяться. Даже хорошо воспитанные дети.

— Маша… — напряженно выдал Шония, — я поговорю с ним. Прямо сейчас поговорю.

— Не нужно сейчас, — задержала я его за руку и присела на банкетку, чтобы снять обувь. Наклоняться было страшно, от этого, бывало, темнело в глазах. Решила чуть подождать… но он быстро присел и босоножки мои расстегнул. Отставил их в сторону и взглянул с вопросом.

— Спасибо. Да — голова еще кружится. Не нужно сердиться, он замечательный мальчик — переживает за маму, ревнует, а я не выдерживаю никакого сравнения с ней, особенно сейчас. Даниилу я тоже не нравлюсь, но он взрослее и выдержаннее. Если вам не трудно, — обратилась я к Дане, — успокойте брата, объясните, что я здесь временно, очень временно — всего на два дня. Мне просто некуда идти и с деньгами пока непонятно, а мест в больнице не хватает, вот и выписали.

Юноша ушел, а Шония расстроенно прислонился к стене, сложив руки на груди и глядя куда-то в сторону. Я огляделась вокруг.

— Красиво. Ужасно тесно, но красиво.

— Тесно? Маша… — он не прекратил мне тыкать, но перестал называть Маней. Я пока еще не понимала — нравится мне это или нет?

— Маша… твоя прихожая раза в три меньше, — хмыкнул он.

— У меня был огромный дом — целый Замок… А у вас замечательные дети. Нужно было обсудить с ними мое появление. Взрослые, они уже имеют право на свое мнение. Рауль говорил с Франсуа даже о том, к кому из кузнецов отвести Бастиона, чтобы его подковали. Это и опыт для мальчиков, и демонстрация доверия к ним.

— Всё верно… хоть я и не знаю Рауля. У меня нет возможности обсуждать каждый свой шаг — работаю и дежурю. А ты нудная, Маш, — подмигнул он мне. И я согласилась, что да — действительно… и с облегчением улыбнулась — напряженный момент ушел.

— Идем, покажу твою комнату, — потянул он меня за руку, но вдруг остановился и осторожно спросил: — Ты же не просто так назвала имена? Решилась на что-то, тебе есть что сказать? То опасное, что грозило…?

— … расскажи я свой коматозный бред Надежде Санне? А можно я сначала — ванну? Никого не напряжет, если на часок? Душ в отделении — так себе. И можно мне домашнюю одежду, если уж она здесь у вас… и крем, любой крем для лица? А потом я все расскажу, расскажу обязательно…

В Ло мы мылись в таком же высоком деревянном корыте, как и то, что я вытребовала для себя у дю Белли. Чтобы не насажать в тело заноз, его покрывали простыней, а уже потом наливалась вода. И это было неплохо — в воду иногда добавлялись настои трав, отчего специальные «ванные» простыни со временем становились коричневатыми. Но чисто потом, приятно…

С угловым джакузи в этой ванной то корыто, конечно, сравнить было нельзя. Второй угол занимала душевая кабина, а между ними — двойная раковина для умывания, ближе к третьем углу — подвесной унитаз. Между ним и дверью — вешалка для одежды и зеркало. Навскидку санузел занимал метров четырнадцать. Индивидуальная планировка? Неважно… главное — я замечательно полежала в теплой ароматной воде, оттерлась потом мочалкой с мужским гелем для душа… Шампунь тоже был мужским, но мне в самый раз.

В большом зеркале возле вешалки можно было рассмотреть себя всю. Я и рассмотрела. Волосы совсем короткие… после буйных кудрей Маритт я чувствовала себя почти голой, да и полная эпиляция тому способствовала. Как-то привыкла уже к кудряшкам внизу. Грудь? Она, конечно, наблюдалась, но как-то невнятно. Красивая прежде форма — две небольшие округлые чаши, сейчас представляла собой… мисочки? Если не блюдечки. Но не это расстроило больше всего — ужасно смотрелись ребра. Хоть играй на них, как на гармошке. А так… чуть впалые щеки, четкая челюстная линия… там она была мягкой — Рауль называл её нежной. Мы похожи, очень сильно похожи с Маритт. Разница в мелочах — у меня не такие пухлые губы, сильнее прижаты к голове и меньшего размера уши, что-то еще… мелочи.

А вот что кожа сухая — плохо… закончила я осмотр всё-таки на миноре.

Во время купания собиралась с мыслями. Я и правда хотела всё рассказать Георгию. Мне просто не выжить, запирая внутри себя целую жизнь. Дойдет до того… я с ума сойду, соображая — было или не было? И когда-нибудь могу решить, что не было. Потому что так мне будет легче.

А он выслушает меня, обязательно. Эта его платоническая любовь предполагает хорошее, доброе и даже бережное отношение, он его уже показал. Не высмеет, во всяком случае, скорее пожалеет. И скорую не вызовет по той же причине. А потом я уеду. Или уйду — по обстоятельствам. Даже если он решит, что я слегка или сильно не в себе, напрягаться в моём присутствии ему не придется.

И я рассказала.

С момента пробуждения в той страшной провонявшей постели и до падения с лошади. Не обошлось без слез, не обошлось и без хвастовства — я в подробностях доложила о проведенных мною операциях, их ходе буквально в полевых условиях и последствиях. Он узнал о Дешаме и «недоразумении», как его назвал полковник. О веселом свадебном гулянии на берегу ночной Лу и пасспье — галантном, немного манерном танце со шляпой. О домашних родах и рождении Франсуа, о бале во дворце в Безансоне и крайне толерантном отношении в той Франции к сифилитикам… О цитадели Вобана и Ло. О главной там мужской забаве — фехтовании, шпагах с драгоценными и рабочими эфесами и фарфоровой гончей Франш-Конте… О мучительной смерти Рауля и моей гибели…

Единственное, что не открыла — тайну и беду своего мужа.

Вспоминая мою Францию, я понимала, что успела не просто врасти в ту реальность и принять её, но и полюбить. Любила и сейчас, несмотря на откровенные несуразности, неудобства и даже некоторые несправедливости. До сих пор я оставалась больше француженкой, чем русской. Смердящий смогом мир за окном пугал, пугала скорость техники и общения… Нет, я полностью вспомню всё это и привыкну — понятно. Но, наверное, никогда не перестану ностальгировать по тому моему миру.

В основном Георгий молчал и внимательно слушал, уставившись в одну точку или блуждая невидящим взглядом по кухне. Ближе к концу рассказа мы сидели почти обнявшись, потому что он утешал меня, а я в самые тяжелые моменты тянулась за этим утешением. Иногда он что-то уточнял, например по опию, пенициллину и прививкам. И я отлично понимала — почему? Он медик, и делал те же выводы, что и я — это был иной мир, не наш. Иначе… иначе дальше всё пошло бы иначе. Дешам… с его подачи привили бы всю Францию… история Европы изменилась бы.

К часу ночи я уже охрипла, не помог и теплый чай, и совсем выдохлась. Мальчики, скорее всего, легли спать голодными и невзлюбили меня еще и за это. Неприятно, конечно, но я отлично их понимала. Когда я закончила свой рассказ размышлениями о невнятном смысле такого вот предназначения… или попадания, Георгий взглянул на часы и озабоченно нахмурившись, кивнув мне, извиняясь. Встал и пошел к закрытой кухонной двери — говорили мы с ним на кухне. Я устало откинулась на спинку диванчика, он открыл дверь…

Оба сына сидели на полу широкого кухонного коридора и, похоже, слушали мой рассказ с самого начала и до его конца. Сидели, удобно устроившись на диванных подушках. А худощавый Дато еще и накинул на плечи легкое одеяло. Испуганно вскочили оба — в свободных, ночных уже, скорее всего футболках и просторных домашних штанах.

Я только успела заметить, как поднялись в глубоком вдохе плечи Георгия, напряглись мышцы спины под тесноватой футболкой…

— А с чего вы вдруг решили, что там был другой мир? — опасливо взглянув на отца, успел донести до нас Даниил перед тем, как грянула буря: — Я порылся в нэте… — обернулся он и поднял с пола ноут. Протянул его отцу: — Смотри сам, я не закрывал: Александр Магаллон де ла Марльер, маршал лагерей и армий короля… Он на самом деле жил во Франции. И у него был сын — Франсуа-Луи Магаллон де ла Марльер. И это Ло там тоже есть… только написано иначе — Лодс.

Глава 36

— Маша, — доносилось до меня, как сквозь вату, — ты побелела… прекрати! Помпадур там тоже была и целая свора Людовиков, мать их! Маша, смотри на меня!

— Я в порядке, не надо по лицу… — покрутила я головой, прогоняя морок: — Дайте прийти в себя… Даниил?

— Можно просто Даня, вы правда очень бледная — я еще не видел, чтоб так резко… — напряженно смотрел на меня юноша.

— А меня, наверное, по имени-отчеству? Мария Николаевна Рохлина. Очень бледная? — подрагивал у меня голос, — стресс, волнение… спазм сосудов, очевидно. Мне еще восстанавливаться и восстанавливаться — спотыкаюсь, теряюсь, бледнею… пройдет. Что там еще о Франсуа? Пожалуйста… — умоляюще уставилась я на него.

— Даня, уберите подушки и разогрей ужин, — устанавливал ноут на кухонный стол Георгий, — час ночи, конечно и не время жрать, но голодными вы не уснете. Извините — мы тут увлеклись… И хорошая новость — завтра всем можно выспаться, мне дали отгулы, а у вас каникулы. Маш, сейчас я буду зачитывать частями. Информация есть, самая примитивная, в виде справки, но она есть. Потом можно будет сделать подробный запрос. Куда? Даня выяснит, он лучше ориентируется, даже переписывается с кем-то за бугром. Но вначале выпей вот это, тебе нужно успокоиться во избежание… бледности. Что у нас из еды, Дато?

— Куриный суп с рисом, — отозвался мальчик от плиты.

— Нормально. Суп у тебя крутой, тогда ты на подаче. Даня, шурони по-быстрому в блендере порцию для Маши… примерно чашку, и хлеба нам всем нарежь. А я взгляну, что тут выскочило по запросу, — согласился Шония, протягивая мне мензурку с успокоительным, которое я послушно выпила. Посидела, подождала, пока он просматривал всё, что там выскочило.

— Сейчас… — вздохнув, пощелкал он мышей, — ребята, вы ешьте. Маша, тебе тоже нужно подкрепиться, — и я так же послушно потянула ко рту ложку. Серое, неприглядное на вид жидкое пюре оказалось очень вкусным. Ложка, потом еще… и еще.

— Очень вкусная еда, — уважительно взглянула я на мальчика, — единственное, чего не умеет Франсуа, это готовить. Жаль… зато Андрэ готовит, как Бог. Мужчины в этом сильнее, впечатление — не готовят, а священнодействуют. Я только иногда привносила что-то из нашего.

— А что там едят? — оторвался от своей тарелки Дато.

— Простые люди? Овощи, рыбу… мясо готовят очень просто, запекая на вертеле или отваривая. Много соусов и травы — даже лебеда и репчатый колокольчик. Я знаю несколько прекрасных рецептов похлебки, — умоляюще смотрела я на Шонию.

— Завтра расскажешь, а мы запишем. Сейчас — информация. Будем обсуждать каждое слово. Ну-у… мозговой штурм… Что, Маш? Что ты так смотришь? — почти шептал он, пристально и ласково глядя на меня.

Как именно я смотрела и что при этом думала — не смогла бы внятно объяснить даже сама себе. Все эфемерно — на ассоциациях, воспоминаниях. Это его «ну-у… и-и-и..» давно стало и моим тоже. Сколько раз оно звучало во Франции перед операциями, перевязками, да просто! Когда я промывала ссадины на коленках Франсуа. Это звучало, как святая мантра, связующая миры и время. И сейчас меня распирало от такого же горячего чувства безграничной благодарности, что накрыло после первой моей операции.

Сейчас я понимала, почему не смогла тогда разглядеть его любовь — слишком высоко вознесла его над собой, и никогда не решилась бы поверить в неё. В моём сознании, подсознании и везде, где только можно, Шония проходил исключительно под кодом «поклонение и обожание». До вершины его пьедестала было просто не дотянуться, не разглядеть, не охватить взглядом, даже если бы там — крупными буквами! И сейчас благодарность была возведена в энную степень от прежнего, и она требовала выхода. И если бы не мальчики! Я не знаю… расцеловала бы? В любви призналась, как тогда сама для себя?

— Трудно объяснить… читайте, пожалуйста. Дато, Даниил, спасибо большое — было по-настоящему вкусно, — отставила я пустую чашку и прикрыла глаза. Приготовилась слушать самым внимательным образом.

— Ну-у… — опять начал он, вызывая теперь улыбку: — «Магаллон де ла Морлиер…» Маша…?

— Чужое произношение очень трудно передать на бумаге, разве что при помощи транскрипции. Вот и получается с вариациями. Дальше?

— Здесь смотри сама.

Я заглянула и прочла — «Francois-Louis Magallon de la Morliere».

— Что такое Магаллон — имя? — уточнил Георгий.

— Владения. Перед именем Дома — фамилией человека, ставят название владений. Виконт Ло де Монбельяр Франсуа-Луи — это значит — у него во владении Ло, он его синьор.

— А где этот Магаллон, это что — город? — подал голос Дато.

— Мы обязательно посмотрим, но немного позже. Я не помню названия всех городов, — чужим, глухим голосом ответила я — дальше заметила цифры.

— Да. Да, конечно, я… папа?

— Годы жизни… Ты готова Маша? Он умер стариком.

— Д-да… — задушено прошипела я, — смерти нет, есть только умирание. К этому нужно относиться… нормально. Отнесемся нормально. Ну…?

— 1754–1825. Дань? Считает в уме, как машина, — объяснил мне Георгий.

— Семьдесят один, — прошептал мальчик с опаской, а я кивнула:

— Это хороший человеческий век. Для того времени просто очень хороший.

— «…граф де ла Морлиер (Comte de la Morliere) Шевалье империи с 1810 года».

— Почетное звание, государственная награда, — ответила я тишине за столом, не открывая глаз.

— «…дивизионный генерал с февраля 1795 года. Родился 28 октября 1754 года в Л’Иль-Адам…»

— Нет! — будто очнувшись, встрепенулась я: — Это не он. Он родился в апреле.

— «… в семье графа Александра Магальона де ла Морлиера и его супруги Генриетты-Луизы ла Сежон. Он является крестником Луи-Франсуа де Бурбон-Конти, принца Конти…»

— Дальше, — попросила я, ничего уже не понимая.

— «… образование и воспитание получал в Колледже монахов-иосифлян в Л’Иль-Адам. В возрасте 14 лет навсегда покинул его и поступил на военную службу с чином су-лейтенанта и назначением в Бургундский пехотный полк в гарнизоне Корсики…»

— Монастырский колледж? — сомневался уже и Даня, — а это точно он?

— Я не знаю, — отчаянно взглянула я на него, — но де Роган говорил, что первая дочь полковника погибла при родах. Могли они как-то…? Л’Иль Адам — сеньорат Конти. Очевидно, граф — их вассал, а скорее друг, раз Франсуа прошел второе крещение с принцем. Обычно его откладывают на потом, чтобы найти… выгодных, скажем так, крестных. Так решил и Рауль — отложить на потом, до взросления. С крещением — понятно. Но в четырнадцать — на службу? Он что там — совсем…? — встала я из-за стола, шагнула куда-то… качнулась…

— Маш, ну ты… — придержал меня Георгий, — котенок на слабых лапках. Куда ты кинулась — полковника убивать?

— Выйти… не позориться. Я оставила его… — шептала я, чувствуя, что опоздала уйти — опять слезы: — Рауль ушел, и я следом — глупо совершенно! Бездарно, бессмысленно, безответственно! Убивать? — смахнула я влагу со щек, — Чего бы я добилась? Но желание такое было — еще тогда.

— Но Франсуа стал шевалье Франции, — осторожно заметил Дато.

Я замолчала и высвободилась из рук Георгия. Плотнее запахнула на себе его длинный просторный халат, надетый сверху на пижаму и села на место. Помолчала, вытирая салфеткой глаза и нос.

— Простите. Больше не буду — обещаю. Вы правы, Дато, я смотрю на то, что случилось с позиции матери. А вы еще молоды, но уже рассуждаете, как мужчина. Де Роган тоже считал, что достойная цель оправдывает любые средства при условии её достижения. Вижу цель — не вижу препятствий… это так по-мужски.

— Он не только шевалье Франции, — заметил Даня, — читай дальше, пап.

— «… в 1776 — лейтенант, в 1786 году произведен в капитаны с переводом в пехотный полк Ду-Понт, в этом звании встретил революцию. С 1792 — шеф батальона, потом инспектор побережья 15-го военного округа, 1793 — шеф бригады, в 1794 — определен в армию Шербурга и назначен начальником штаба объединенных Армий Шербурга и Бреста. В 1795 по рекомендации генерала Гоша награжден чином бригадного генерала, с февраля — дивизионный генерал. В декабре назначен начальником штаба экспедиционного корпуса, направленного Комитетом спасения для обороны французских колоний от нападений англичан. Вместе с правительственным комиссаром в 1796 году прибыл на остров Иль-де-Франс, где огласил Декрет об отмене рабства в колониях, несмотря на противодействие белого населения. Впоследствии изгнал правительственных уполномоченных с островов…»

— Мешали работать — всё просто, — объяснил Георгий, заметив моё недоумение, — если бы у меня была такая чудная возможность, я изгнал бы к чертям Коненкова, а может и Арипова. Ну что — дальше? — и продолжил:

— «… С 1800 года возглавлял французские вооруженные силы на мысе Доброй Надежды, с 1804 — губернатор островов Иль-де-Франс и Реюньон. В 1806 году был отозван во Францию и занял пост командующего 15-го военного округа — командовал той же дивизией, что и его отец. При первой Реставрации вышел в отставку, умер 31 декабря 1825 года в Париже. Был женат на Луизе-Маргарите-Жозефине де Марвен, от которой имел троих детей: Алексис-Жозеф, Жан-Батист-Анри и Луиза-Бланш. Итог: генерал-лейтенант, шевалье Франции, командующий из Ордена короля, ордена Почетного Легиона, Льва Бельгии, Рыцарь Сен-Луи». Достойно. Всё более, чем достойно — от и до. Вот так, бабушка… — прикрыл он крышку ноута, — есть о чем подумать.

— Например, почему Франция не была привита? Почему Франсуа, бесконечно уважая своего отца, не дал сыновьям его имя, но зато упомянул Алекса? Такого просто не могло быть! Я думаю — это двойник.

— Маш… он женился в сорок два. И вообще — могло быть всё, что угодно, — заметил Георгий.

— В сорок два… Господи! — ужаснулась я.

— Военная карьера, революция, командировки… или как там тогда называлось? Маш… ты уже знаешь, что ответила бы Марльеру? — вдруг спросил Георгий.

— Да — согласилась бы на его предложение. Без сожительства, естественно. Во Франсуа вся моя жизнь, поволоклась бы за ним куда угодно. Но ненадолго — до четырнадцати оставалось всего полгода. Потом вернулась бы в Ло доживать.

— Считаешь, ничего с тобой не изменилось бы?

— Не изменилось. Генерал сделал бы так, как считал нужным. Безусловно. Давайте ложиться — поздно…

Будто в трансе, я пожелала доброй ночи ему и мальчикам и пошла в отведенную мне комнату. И даже легла в постель, заботливо застеленную чистым бельем. Не знаю, чем я заслужила всё это — такое доброе отношение к себе, помощь?

Пыталась уснуть — и бесполезно. Нет, я не ушла с головой в страдания, потому что всё было очень неоднозначно.

Вполне могло быть так, что имя Франсуа, как той же мадам Помпадур, оставил в нашей истории его двойник. Но знать… точно знать, со всей уверенностью, что его уже нет?! Это да… это вымораживало изнутри и поднимало дыбом волосы, стоило только пытаться глубже осознать и представить себе… Слабое утешение, что в итоге уйдут все — раньше или позже, так или иначе… оно не работало. Да — мы будем рождаться снова и снова в других людях. Кому, как не мне знать, что смерти нет? Но на данный момент это философия. А по факту мне легче думать, что здесь двойник Франсуа. Измучившись страхами и мыслями, я решила остановиться на этом, пока не доказано иное. А доказательства буду искать. На полдороге останавливаться нельзя — не будет мне покоя.

Но если все же допустить, то и тогда… Как умудрился полковник провернуть своё отцовство, я не представляла. А слышать, что матерью Франсуа считается, а может и на самом деле является Генриетта-Луиза, было просто… это не описать! Я хорошо помнила её — набеленную до подобия гипсовой маски куклу, затянутую до состояния острейшей потребности в «маточной затычке». Хотя может я просто ревную к сыну, а эту женщину стоило пожалеть — она потеряла дочь? Или родила сына. Наш мир или нет?

Знать, что через полгода после моей смерти мальчик… как о таком говорил Рауль? Был впервые задействован в чине су-лейтенанта? Ротным, значит. И он справился, мой мальчик справился! — кипела во мне гордость и радость, и боль тоже от понимания того, насколько ему было трудно. Даже неважно — мой это сын или его двойник, но ему было трудно. Хотя… ла Марльер обещал, что будет рядом с ним, какое-то время — точно. Он же обещал мне… обещал… — опомнилась я, уже стоя у окна.

Сомнения никуда не делись, но все-таки после этой «справки» я немного успокоилась — у этого Франсуа была красивая и насыщенная жизнь, он оставил наследников и это радовало. На разумные, логичные размышления уже не было сил, и я просто бездумно смотрела на круглую белую Луну. Величаво, как поднималась во все времена — век за веком… и сейчас она нависала над городом и парком, который раскинулся перед домом. Пространство внизу было темным и неясным, подробности пейзажа оставались размытыми и казались таинственными, хотя старалось ночное светило вовсю.

— Ну… так и знал, — расстроенно раздалось от двери. И Георгий неслышно подошел сзади и обнял меня, развернув к себе: — И мне не спится, боялся — ты тут плачешь. Даже меня наизнанку вывернуло… вся твоя история. Не знаешь, как относиться ко всему этому — то ли от страха орать, то ли от радости?

А яркий и сильный свет Луны заливал уже нас двоих. Ну вот… нет человеку ни сна, ни отдыха. Но возле него, в его руках было так тепло и хорошо, так надежно! И уже не одиноко. Чуть постояв так, я неохотно шевельнулась, чтобы отстраниться, но он прижал меня крепче, и тут я почувствовала… И притихла, соображая, что мне сейчас делать — в такой ситуации? Потому что платоническим отношением вот это… там, очень трудно было назвать.

— Сейчас мне хочется — от радости, — повернулся Георгий так, чтобы я стояла спиной к окну: — Луна — не твоё, не смотри, под ней ты совсем бледная… снова страшно за тебя. Твоё — Солнце, Манюня… Мне на тебя когда-то указало Солнце, показало тебя всю, — грел он мне ухо своим шепотом, — знаешь, как я увидел тебя первый раз?

Я судорожно втянула воздух, пытаясь мыслить…

— Возле окна… и тебя всю заливало Солнце, ты буквально купалась в нём. Я тормознулся и стоял, глаз отвести не мог… и пропал, Мань. Ты стояла там голая — для меня… открытая только для моих глаз. Опять я не то, да? — напряженно хмыкнул он, чувствуя, как напряглась и я: — Так это правда жизни. В то время только так… через это всё воспринималось, через женскую красоту. Дальше — больше. Потянулся узнать тебя, наблюдал, видел и стало вообще без шансов, потому что ты — это ты, — провел он рукой вверх по спине и чуть сжал затылок, заставляя меня приподнять голову. Прошептал: — Я пятнадцать лет тебя люблю и хочу. Неправильно ты сегодня сориентировалась.

— А одни кости… — в отчаянии прошептала я, с острым стыдом чувствуя его пальцы на своих ребрах.

— Интересно ты мыслишь… Как специалист тебе скажу, — улыбаясь, бормотал он мне в губы, — у тебя изумительной красоты костяк, Мань. От его пропорций и соотношения длины разных костей зависит гармония сложения. У тебя она безупречна, идеальна… — коснулся он моих губ своими. Осторожно, тепло, мягко — раз и два, и три…

Я и верила, и не верила себе. Но всегда верила Раулю. И только он сейчас мог увидеть во мне хоть какую-то красоту. Да, Господи — пускай того же костяка! Больше ничего же и не было! И я отпустила себя так, как захотелось — становясь не послушной и покорной, а жадной и нетерпеливой. Почти невыносимо, до дрожи просто хотелось протянуть руку туда, где в меня упиралась приятная твердость. Мягко сжать и испытать, наконец! Узнать первый раз за пятнадцать лет — как это? Когда оно ужасно далеко где-то — в отголосках памяти? С трудом поборов дурное желание, я обняла его за шею, притягивая к себе. Поцелуй углубился и стал ответным — дразнящим и требовательным, пьянящим и многообещающим. Мы задыхались — он и я, меня будто тащило куда-то волоком, затягивая в обморочно-сладкий круговорот. Стало трудно дышать и я с трудом разлепила веки, отстраняясь. Постепенно проясняющийся взгляд упал на кровать… и будто холодной водой облили.

А Георгий не отпускал, прижимая мою голову к своей груди и выравнивая дыхание. Слушая полное и звучное биение его сердца, я ликовала — живое, оно опять бьется для меня здесь и сейчас. И ужасалась — что мы делаем?!

— Ты нашел меня, — сделала я окончательный вывод.

— И больше не отпущу, — согласился он.

— Завтра утром я уйду отсюда. Не знаю, что на меня нашло, как я согласилась на эту авантюру? Ты взял меня нахрапом!

— Тебя только так и можно, — скрипнул он зубами, — не паникуй, пожалуйста. Я сейчас уйду и не подойду к тебе завтра весь день. Кажется, понимаю — о чем ты.

— А что тут…? Мы чуть не оказались в вашей с Нуцей кровати, почти на глазах у детей, — отчаянно шипела я, — я тоже хочу тебя и нам это не скрыть… как я могу называть тебя — ласковее?

— Не выкаешь — уже за счастье, — отвернулся он, — не нужно никуда уходить — через два дня они уезжают к матери. Но ты же сейчас скажешь, что не станешь… на этой постели? Но это же бред, Маш!

— Не совсем и бред — осадок есть… Но я не это хотела — вот так просто войти и остаться здесь жить не получится. Я не в себе была после рассказа о Франсуа, не было времени задуматься… но ты приобнял меня тогда на кухне и Дато отвернулся. Так ты потеряешь детей — им не принять меня вот так — сходу. Ни одна баба этого не стоит.

— Ложись спать, утром поговорим, — глухо ответил он и развернулся на выход.

— Подожди, — в отчаянии остановила я его и прижалась, обнимая за пояс: — Не злись, пожалуйста, утром посмотришь на них и поймешь, что я права. Отвезешь меня в гостиницу… ладно — утром. Деньги должны быть… может остались в квартире?

— Твои документы и банковская карточка здесь, сколько на ней, я не знаю. Пин можно восстановить в банке, если не помнишь, — неохотно согласился он.

— Ну вот… потихоньку займемся делами, съездим спросим этого… Сергея — что ему нужно?

— Маш, какого Сергея? — шипел он, — тебя шатает! Тебе диета нужна, все назначения вовремя! Я отгулы для этого выбил.

— Уеду на два дня, — сдалась я, — а пока… не могу тебя сейчас отпустить — пошли, спать сегодня не будем… мне нужно узнать столько всего! — натянув опять на себя халат, потащила я его на кухню: — Ты любишь острую еду?

— Нет, я неправильный грузин, — шептал он мне, улыбаясь, пока мы пробирались мимо детских на кухню.

— Замечательно, — ставила я мысленно галочку, — а играешь на каких-то инструментах? Ну, может я чего-то не знаю?

— Нет, Мань, только у Серова на нервах. Но я пою… да — чего ты улыбаешься? Нет грузина, который бы не пел. Затяну как-нибудь на природе, подальше от людей… примотаю только к дереву, чтоб не сбежала.

— Тихонько, вполголоса… — просила я, — это будет самый лучший подарок на мой День рождения — он уже вон — наступил, — кивнула я на часы.

— Блин… — притянул он меня к себе на колени и уткнулся лицом в плечо. Я погладила его волосы, до фантомной ломоты в руках борясь с желанием зарыться пальцами и привычно перебирать их — не спеша, с удовольствием. Пересела от греха через стол, напротив.

Дверь в кухню оставалась открытой, теперь с кухни просматривался коридор, да и говорили мы шепотом.

— Песни шепотом не поются. Завтра утром — обязательно. Что еще?

— Всё. Я много знаю о тебе, а хочу всё. Но для начала — где ты родился, кто самые дальние предки, почему стал врачом?

— Ого, — шептал он, держа меня за руку и перебирая пальцы: — Найдут нас завтра спящими прямо тут.

Мы проговорили почти до утра. Не все галочки совпали, не всё получилось свести даже к аналогам, как, например, шпагу и скальпель. Зато общим было виртуозное владение ими.

Говорили и о Франсуа — что нужно ехать во Францию, но это деньги… отложили решение вопроса с ними на потом. Встал вопрос о странностях времени… это смущало больше всего — пятнадцать лет категорически не желали укладываться в пять месяцев.

— Это задание для Дани, нужно попросить его заняться — что-то помнится такое о сжатии и растянутости. Я иногда думаю, что из него получился бы хороший аналитик или математик… голова работает в нужную сторону. Хирургом его не вижу совершенно…

Я узнавала его нового, любовалась, удивляясь почему раньше не видела удивительной красоты этих смеющихся глаз и сумасшедшего обаяния улыбки. И шептала, спрашивала, своим делилась. Смотрела во все глаза, обнимая взглядом и предвкушая и скоро поняла, что уже почти на пределе. А по тому, как смотрел он, как блестели его глаза, как рвано вздыхал время от времени и садился удобнее, видно было, что и он — тоже.

Потом он ушел в душ, а я — в постель. Уснула сразу.

Этой ночью мы наметили первоочередные задачи и обозначили очень много разных «нужно», может даже слишком много. А сил у меня пока было маловато. Значит, что-то нужно решать дистанционно, а для этого нужны телефон и компьютер. Был у меня ноут… осталось добыть его и восстановить навыки.

Я проснулась поздно и по этому поводу сильно расстроилась. Часы показывали час дня, где-то далеко в квартире раздавались голоса… и кажется громкий голос Георгия. Неужели ссорятся из-за меня? Уже? Сердце от волнения ускорилось, я натягивала домашний костюм дрожащими руками, куталась в халат…

В коридоре никого не было, двери в комнаты были прикрыты, но ближе к кухне я снова услышала, как заговорил Георгий, но теперь ощутимо понижая голос — в спальне я этого не услышала бы:

— Ты сама ненормальная… не смей оскорблять её! И мои тоже, это и мои дети. У них всегда есть выбор, я давал им его… Ну, если Дато и правда считает это психологической травмой…

— Я не считаю! Я не говорил, что Маша ненормальная, — раздался дрожащий голос мальчика совсем рядом — за поворотом на кухню: — Я просто хотел маме рассказать! Такая история! Я не говорил! — выскочил он прямо на меня, и мы столкнулись посреди прохода. Всхлипнув, он дернулся в сторону, а я не пустила — крепко обняла, прижимая к себе и гладя по спине:

— Тихо, тихонечко… не нужно, голубчик. Я верю, правда. И что история необычная, и что поделиться хочется с близким человеком — а с кем еще? Чшшш… Не стоит это слез. Я знаю — мужчины трудно плачут, только в самом крайнем случае, а этот не крайний — не стоит. И папа отлично всё понимает. А мама просто переживает, я потому и в больнице не решилась озвучить — любой бы так подумал.

— Хорошо… — опять заговорил Георгий, — твоё право. Я еще тогда предлагал такой вариант — ухожу я. Возвращайся, дети будут рады.

— Маша… — появился он в проходе, — что, Дато? Я понимаю тебя, но не оправдываю — не стоило рассказывать маме то, что её не касается. Франсуа — Машина тайна, которую она доверила только нам с вами. Но трагедии нет… пока нет, если мама не станет трезвонить направо и налево. А тебе будет наука на будущее. Нам тоже — нужно было предупредить вас о молчании. Виноватых нет.

Следом за ним из кухни вышел Даня — хмурый и расстроенный. Дато вырвался из моих рук и быстро ушел в свою комнату.

— Мне жаль, — пожала я плечами, — вот и еще одно подтверждение, что не нужно было мне сюда…

— А куда, Маша? — прислонился Георгий к стене, — куда тебе идти? Ну давай — в гостиницу сейчас! А я буду разрываться между вами, а потом еще и работой. Чем там тебя накормят? Что ты сама сможешь сделать? Почему ты считаешь, что моим детям в радость будет вышвырнуть тебя на улицу ради собственного спокойствия? Кем ты их считаешь вообще?! Хотя… после звонка Дато маме… Маш, — сменил он вдруг тон на заинтересованный и даже улыбнулся:

— А как ты посмотришь на то, чтобы переехать жить в Питер? Квартиру мы не потянем, первое время даже съём, но есть машина и дом деда. Батя всё не может его продать… жаль отдавать дешево. Там раньше, еще до революции, да что там — в 19 веке, помещик построил для крестьянских детей школу. Дом огромный, из камня… Дед выкупил почти развалины и хорошо вложился туда. Слишком большой — да, но недолго пожить можно. Работать меня батя давно зовет. Маш?

— Я за тобой куда угодно, — прошептала я, — но сыновья? Как ты без них? Только вчера говорил, что они для тебя — всё.

— Я не знаю как будет. Сейчас все расстроены, поговорим потом. Я сейчас, успокою его. Дань… а ты пока подумай.

Я прошла и села на кухне. Сложив руки на столе, потерянно смотрела на них. И что мне сейчас делать?

Глава 37

Через два дня ребята уехали в Грузию. Немного остыв, Георгий и Нуца поговорили потом еще раз. Грузинские каникулы решили не отменять, этого хотели и дети, там же они должны были принять окончательное решение — с кем из родителей хотят остаться. Уезжали без сожаления — по маме они соскучились, а из меня на момент отъезда уже выжали всю возможную информацию о пребывании во Франции.

Я уверена, что не будь им это интересно, так хорошо меня вряд ли приняли бы. Георгий был прав и пришлось остаться, но переживала по этому поводу и волновалась я ужасно. Но, как оказалось, зря. Отец поговорил с Дато и скоро получилось так, что мы все вместе готовили обед. Я изучала электроплиту, понимая уже, что никогда раньше на такой не готовила. Дато инструктировал меня по эксплуатации и еще поручил резать лук, вручив при этом очки для плавания. Я покрутила их в руках, подумала и надела.

Несмотря на разницу в возрасте всего в год, ребята очень отличались друг от друга. Это видно было даже по вопросам, которые они задавали. Даниил мыслил уже другими, более серьезными категориями, был молчаливее и наблюдательнее. А Дато — сама непосредственность. Для него всё еще продолжалось детство. Непонятно мы мыслим… но мне почему-то очень хотелось поддержать его в этом. Франсуа рано лишили детства — правильно, вынужденно. Таким был тот мир, в котором приходилось рано взрослеть. Но если здесь есть такая возможность… Нет — женщинам точно не стоит доверять воспитание мужчин.

— А короткие штаны… э-э-э — кюлоты? Это же неудобно! Зачем тогда их носили?

— При езде верхом аристократы обувались в сапоги и вынужденно надевали длинные «простонародные» штаны. Именно для удобства. А кюлоты — это статус. Шелковые чулки мог позволить себе только обеспеченный человек. После революции кюлоты ушли…

— А можно…? Если я буду называть вас — Мари? Вам не идет отчество.

— Почему — нет? Это будет привычно, во Франции нет отчеств, но принято перед именем обозначать семейный статус — мадам, например. А Мари… так меня называли близкие люди, мне будет приятно, Дато.

— Зачем вы полезли на лошадь во всех этих юбках? — разглядывал он на картинке в ноуте пышные платья, которые нашел для него отец: — Почему Андрэ разрешил вам?

— Он друг, но все-таки я была его хозяйкой и выразила желание категорически. Он не мог ослушаться.

— А Дешам?! Он тогда чего молчал? Зачем позволил?

— А Дешам после истории с прививкой и рассказа о другом мире уверовал в мою разумность. Стал относиться, как к равной — уважительно. Посчитал, наверное, что я знаю, что делаю. И не знал, насколько хорошо сижу в седле. Я действовала тогда на эмоциях. С женщинами так бывает и хорошо, если рядом окажется тот, кто заставит думать. Рауль бы не позволил…

— Мне кажется, с доктором что-то случилось, — медленно заговорил Даня, — иначе Франция привилась бы вся.

— Случилось…? — замерла я и растерянно потянула с себя очки, — а что с ним могло? Война уже закончилась.

— Или там был другой мир, к чему мы пока и склоняемся, — подхватил Георгий, который до этого просто слушал нас, сидя за столом.

— Да, ты прав, — бормотала я, аккуратно очищая морковку — мы готовили плов.

— А папе вы говорите «ты», — обвинил меня Дато.

— Само собой как-то… мы же почти не спали, всю ночь просидели на кухне, говорили… Я не особо задумываюсь над этим — обращаюсь, как мне комфортно. Вас царапает моё «вы»?

— Нет… — задумчиво размышлял он: — нормально, мне даже нравится. Пап, я вот думаю… а может, мне стоит подумать о секции фехтования?

Георгий перевел взгляд на меня: — Маня, ты больше спец в этом вопросе.

— Пап, ты зачем манькаешь? — удивился сын.

— Тебе вообще какое дело? — вскинулся Даниил.

— А мне нравится. Виконтесса и мадам, оно конечно… Но Маня — тепло, по-домашнему, — улыбалась я, — а что касается фехтования…? Я понимаю, — действительно, отлично понимала я мальчика, — но Франсуа обучали с трех лет. Это целый комплекс… и там это не красивый спорт, а исключительно грациозный, но и страшный способ убийства. Я думаю, он не раз удивил своих противников — отец передал ему в наследство пару личных приемов. Рауль был первой шпагой Монбельяра и Вюртемберга, — нечаянно вспомнила я тот танец со шпагами, когда первый раз увидела в муже мужчину.

Всякий раз, когда вспоминали Рауля, Георгий мрачнел. Почему я не реагировала так на имя Нуцы — непонятно. Может потому, что мне нечего было делить с ней? Потом, уже позже, он объяснил:

— Мне по фигу Сергей — в нем я не вижу конкурента. Другое дело француз. В твоих глазах он просто совершенство… идеал ходячий.

— Вы с ним на равных. С той лишь разницей, что он виртуозно убивал, а ты виртуозно лечишь, — утешила его я, млея от того, что он действительно считал конкуренцию по отношению ко мне возможной.

— Тут у меня преимущество, — довольно мурлыкнул он.

— Увы, мой друг… — расстроенно покивала я, — но вы уступаете ему кое в чем другом. А именно — Рауль был галантен и умел изъясняться красиво и исключительно куртуазно.

— Мань… свеженькое, — лукаво улыбнулся Шония и потянул ко мне лапы: — Молодая жена пишет на форум — только неделю назад вышла замуж, а муж уже затрахал конкретно. Посоветуйте что-нибудь!!! Он делает это всегда и везде, вот и сейчас… извините за кривой почерк.

— Ерунда, какой почерк? Она же печатала! — притворно возмутилась я.

— Мань, ну ты нудная, — печально вздохнул он, — не придирайся. В анекдоте главное — его соль.

Георгий Зурабович Шония тоже являлся продуктом своего времени и требовать от него безукоризненных манер было бы глупо, да и не нужно. Да, его анекдоты, а иногда и постельные речи бывали слегка пошловаты, но всегда в них была эта самая соль — тут не отнять.

А тот, который про молодую жену, вообще оказался, что называется, на злобу дня — будучи наслышан об искусности французов в любовных утехах, здесь он тоже старался доказать своё преимущество. Или не было злого умысла…? Неизвестно. Но на секс он меня подсадил. И получилось, что к потребности выплеснуть на него всю свою нежность, добавилось еще и жгучее желание удовольствия.

Как только дети с сопровождающим уехали, у нас начался медовый месяц. Это был очень интенсивный медовый месяц, который продолжался почти две недели. А слишком интенсивным он перестал быть после приема у лечащего. Виталий Иванович озабоченно морщился и переживал, что я медленно набираю вес. Не менее озабоченно вздыхал и морщился рядом Шония. Я улыбалась.

Дома я пересказала ему то, что вспомнила в тот момент — рекомендации мастера Тсу Хсе, которые прозвучали когда-то из уст Дешама — «раз в две недели». Чтобы не только я поправилась, но и он прожил дольше. Думала вместе посмеёмся. Но нет — мой мужчина на целый вечер завис в компьютере и усердно рыл информацию. Потом озабоченно подтвердил правдивость моих слов и дополнил их еще более убедительными доводами:

— Есть любопытные способы перевода секс-энергии в духовную — по Мантек Чиа. А вот тут действительно ценные мысли: «только контролируя страсть, можно создать внутренний источник счастья». А это даже пугает — «через похоть происходит физическая и ментальная деградация. Долголетия больше не существует». А вот это?! «Легко приручить дикого тигра или слона. Легко играть с коброй. Легко ходить по огню… Легко поднять Гималаи… Но сложно искоренить похоть». Нужно подумать… — с этими словами и удалился, прихватив с собой подушку.

Очень скоро я научилась соображать, когда он шутит, а это случалось частенько — Георгий Шония всегда любил шутки и незлые розыгрыши. Но тогда я на самом деле испугалась — мало ли? Он никогда не стал бы так шутить, если бы знал о себе то, что знала я. Но рассказывать ему об этом я не собиралась.

А еще он пел для меня — нечасто, только по поводу и воспринималось это, как самый лучший подарок. Первый раз это случилось в тот мой День рождения. Никакого празднования, а тем более после тяжелого разговора с Нуцей, я не ждала, но на обещанную грузинскую песню надеялась. А ближе к ужину случилась доставка цветов. Три роскошные белые розы стояли потом передо мной на столе, а рядом с ними — чашка овсяной каши со свежей черникой. Из чувства солидарности в тот вечер овсянку ели все. Были интересные разговоры о французской кухне, поиски в интернете пищевых характеристик лебеды и репчатого колокольчика, еще много чего…

Подарком от Дато считалась каша, а Даня подарил мне найденные в интернете снимки Ло. Наверное, просто не понимал, какие чувства это могло вызвать, а Георгий не успел его остановить. Парень нашел информацию и с готовностью делился ею. Скорее всего, хотел порадовать. А я видела свой дом, в котором счастливо прожила пятнадцать лет и который потеряла. Смотрела и… непонятно — подробно отвечала на вопросы о природе региона, виноградниках, кузницах, людях… Это оказалось больно, но и очень правильно — как горькое лекарство. Сама я еще долго не решилась бы.

Дневной инцидент почти забылся за разговорами, а потом Георгий все-таки спел. Собственно, это была только одна фраза из песни про то, что «нельзя быть красивой такой», но запомнится она навсегда, потому что я поверила…

У него был идеальный слух, в чем я даже не сомневалась. Голос? Не сценический, но значения это не имело. Главным стало то, как он меня видел. Я поверила, что и правда — самой красивой. Наверное, и мальчики тоже… И потом смотрели на меня уже как-то иначе — приглядываясь? А я весь вечер улыбалась. И расчувствовалась, потому что — песня эта, цветы и даже овсянка! И Шония тоже… он и не собирался прятать от детей то, что чувствовал ко мне. Насколько это было правильно? Неизвестно. Но максимально честно — точно.

Второй концерт случился через пару дней.

Наутро после нашей первой ночи я открыла глаза и сразу увидела его — смотрел на меня, опираясь на локоть и улыбался. Увидев, что проснулась, таинственным голосом объявил: — Песня…

И мечтательно как-то продолжил:

— Я сегодня ночевал с женщиной любимою

Без которой дальше жить просто не могу…

— Спаси…бо, — шептала я, давясь эмоциями, — хотя… в общем контексте песни всё печально.

— Мань, я сказал только то, что хотел сказать. В моих словах нет ни контекста, ни подтекста, ни двойного дна… и никогда не будет.

И мы скрепили этот договор.

Предложение о переезде в Питер скоро стало реальной и вынужденной мерой. И Нуца, и Сергей тоже потребовали раздела квартир. Не судебным порядком, но это мало что меняло — требования были справедливыми, а имущество совместно нажитым. Я не знала, чем при этом руководствовался мой бывший муж, но Нуцу, наверное, понимала. Одно дело оставить квартиру детям, другое — сопернице, хотя я никогда, да и сейчас тоже ею себя не чувствовала. Но понимала, что искренний и непосредственный Дато запросто мог рассказать и о праздновании моего рождения, и о песне, и о собственноручно приготовленной для меня овсянке.

— Значит, Питер, — подвел итог Георгий.

— Да. И мединститут, — согласилась я.

— Исключено! — отрезал уже мой муж. Расписали нас тихо и быстро — по блату, которого у него в этом регионе было достаточно во всех структурах. Так же по блату в срочном порядке делался загранпаспорт.

— А почему? — удивилась я, — ограничений по возрасту нет, вместо ЕГЭ я напишу внутренние экзамены.

— Маша — нет! Ты никогда не будешь стоять со скальпелем за операционным столом. Максимум — подавать мне инструменты и то очень нескоро. И это не обсуждается, — ровно, отстраненно и холодно изрек он.

Все так… умирала я от очередного понимания и поэтому — счастья. Тот же тон, то же выражение лица, тот же взгляд — «Вы должны понимать, мадам… Так вот — этого не будет. Мне не хотелось бы семейных ссор на пустом месте… Я терпеливо выслушаю ваше мнение, но не обещаю, что прислушаюсь к нему…» А потом стон, будто из самого сердца — «это невыносимо, Мари! Я пропадаю без вас…»

— Я люблю тебя, — сообщила я, крепко обняв его и первый раз озвучив это, как факт: — И всегда буду прислушиваться к твоему мнению. Но вот сейчас ты о чем, какой скальпель?! Да я сопьюсь к чертям! Я же оперировала только под хороший глоток коньяка — для храбрости. Нет, солнце моё — я реально смотрю на такие вещи. И поступать буду не сейчас — силёнки не те и подготовка нужна. Поступать не на хирургию… хочу попробовать медицинскую психологию.

— Мань, — сжал он меня почти до боли, зарывшись лицом куда-то в шею и волосы: — А не могла ты другой повод выбрать? Чтобы мне вот это… самое главное сказать.

— Поняла, что молчать не могу и сказала, — жалась и я к нему, — ты мужчина, глава семьи и всегда прав, но сейчас мог бы вначале выслушать меня. Между прочим, иногда я тоже говорю умные вещи.

— Когда ты вот так говоришь… свято верю, что прожила не тридцать семь, а пятьдесят два, — крепко поцеловал он меня и спросил: — А почему психология? Как-то связанно с Санной?

— Связано, — неохотно призналась я, — она хороший человек, добрый, но… «Мудро» давала мне время, не понимая серьезности ситуации и ориентируясь на результаты анализов и обследований. Да — у меня были относительно неплохие физические показатели и адекватное поведение. Но решение уйти из жизни не всегда принимают в диком отчаянии или под мороком. Иногда кажется, что это взвешенный, разумный поступок, когда то, что потерял, ощутимо перевешивает перспективу, в которой не просматривается смысла. И ты вдруг уверен, что жизнь просто ради жизни это существование. Нужны цели и смысл — их я не видела, потеряв целый мир и своего ребенка. К тому же сомневаясь в собственной адекватности и совсем одна… Тихо! Тихо, да ты меня раздавишь… — отстранилась я, спокойно глядя на мужа:

— Это прошло и больше не повторится. Да — я ошибалась, для начала нужно было ставить малые цели — самой дойти до того же горшка. Но сейчас легко говорить… А она всего этого не увидела и не помогла. И если бы не ты…

— Маша… это был бы рецидив. Ты помнишь — из-за чего умирала прошлый раз? И как?

— Нет, — помотала я головой, — всё, что я помнила и помню — работу, операции, твой голос, почему-то рисование… Детство и учебу помню хорошо, родителей — плохо. Наверное, мы были не особо близки. Они искали меня?

— Знают, что ты была в коме, — признался муж.

— Но никто не приехал? Хотя действительно не было смысла лететь за тысячи километров, чтобы просто посидеть рядом.

— Не пустили бы — карантин. Я так и сказал.

— И они радостно согласились. Ты что — боишься сказать мне? Так же и есть? Это нормально, я тоже не чувствую тяги в ту сторону, — пожала я плечами, — а рецидив — повтор, возобновление… должен быть сознательным в этом случае. Но я не помнила — этот опыт у меня отсутствовал. Не рецидив, а похожий метод выхода из безнадежной ситуации. А может просто минута слабости. Я уже пересмотрела свои взгляды на такие вещи.

— Ладно. Будет день…

— И будет пища, — согласилась я.

А пока мы занимались продажей квартир, договорившись с родителями Георгия и приостановив продажу того дома под Питером. Меня они пока не видели даже по скайпу.

— Дай мне, пожалуйста, немного времени, — просила я мужа, — ты это доказал… я уже уверена, что у меня самый красивый в мире костяк. Хочу, чтобы и еще что-то…

Я вспомнила или можно сказать — освоила компьютер и пока он был на работе, искала более подробные сведения по Франции. Данные по XVIII веку были скупыми и даже противоречивыми.

Но по запросу о графстве Монбельяр выяснилось интересное — в 1789 году его оккупировали войска революционной Франции и вскоре оно вошло в состав департамента Верхняя Сона. А герцог Вюртемберг… тот самый, который Шарль (Карл) Евгений и который присылал мне в подарок горшок, бежал и искал защиты у нашего Павла I, который оказался его зятем. Эта информация только добавила вопросов. Другой мир или этот?

Даня и Дато, если они решат вернуться и жить с нами под Питером, должны были прибыть в конце августа так же — с кем-то из местной грузинской диаспоры. Потом Георгию будет не вырваться, а ехать без него почти не имело смысла. У нас оставался август, пора было назначить дату поездки.

Вечером, когда муж ужинал тем, что я для него приготовила, и был поднят этот вопрос:

— Я не могу спокойно жить и всерьез строить планы. Это незакрытый гештальт — чувство такое… незавершенности и тревожности. Мне нужно в Ло. Только там я пойму — что это было? И где это было. И даже — было ли оно? Но без тебя ехать не хочу… что будем делать? Много не нужно — неделька…

— Придется брать деньги из квартирных, — отодвинул он пустую тарелку, — хотя какая разница? Там возьмем кар, передвигаться будем по навигатору. И ты окрепла — проблем нет. Кроме одной — наши прививки там не признают.

— Гугл в помощь, — потащила я его к компьютеру и скоро мы уставились друг на друга, посмеиваясь.

— Вот же сволочи, — почесал за ухом Георгий и еще раз прочитал уже вслух: — «Поможем получить сертификат (EU Digital Covid Certificate) о вакцинации, выдача за 1 день без личного визита. Страна Франция. Для всех граждан и неграждан РФ. Сертификат активен сразу, в день выдачи. Дату выдачи сделаем любую, по необходимости». Мда… и всего-то за сорок тысяч. Плюс нужен отрицательный результат ПРЦ или экспресс-теста на антиген — в течении 48 или 24 часов.

— Что еще?

— Риск, Маша. Ты еще далеко не в норме, а прививка, ты в курсе — не гарантия.

— Здесь — там… Риск равный. Так что теперь — не жить? — задумчиво смотрела я на него, подперев подбородок кулаком: — Возьмем несколько добротных многоразовых респираторов с клапанами, путешествие на личном транспорте сократит контакты. И всего-то неделя! Подними связи, пожалуйста. Может поможет твой папа? Нам нужно что-то вроде вызова, просто туризма сейчас нет. Если вылет из Питера, то можно будет заехать к ним, пора знакомиться по-взрослому… У меня красивая стрижка и плюс пять кг.

— Пра-авда?! — умилился муж, — а ну-ка, ну-ка! Где тут у нас пять, в каком месте?

Наверное, соседи уже привыкли, что периодически до них доносятся смех, вопли и визги… Непонятная штука психика — она давала возможность отвлечься, забыться и будто бы даже жить настоящей, полной жизнью. Рядом был человек, который искренне заботился обо мне и делал счастливой. Может, этой радостью, нежностью и страстью так щедро будут пропитаны только первые наши месяцы? А потом мы привыкнем и перестанем так бурно радоваться друг другу — кто знает? Но сейчас мне было хорошо и занята я была по полной.

Занималась домом — готовила еду и собирала потихоньку вещи для переезда. Привела в порядок волосы, кожу и ногти. Продолжала заниматься ЛФК и дисциплинированно принимать назначенные препараты… Вечера наши были щедрыми на разговоры, а ночи на нежность.

Но иногда я просыпалась, будто толкнули. И смотрела в потолок, а перед глазами мелькали картины детства Франсуа — желтушный младенец на руках у Рауля, потом крепкий бутуз… Первое maman и pape… Старательные каракули и чернильные кляксы на бумаге… Первая легкая шпага, потом первый серьезный тренировочный бой и скупая, весомая похвала отца. Блестящие глаза и высоко поднятый подбородок — просыпающаяся мужская гордость. Заслуженная, оправданная, потому что смог, выстоял столько-то там против настоящего бойца.

— Maman, vous avez vu зa?

Нет… мама этого, к счастью, не видела. Мама тупо сбежала, чтобы не слышать звона стали и кусала в углу кулак, потому что шпаги эти, бл…! Теперь они были острыми, как бритва и настоящими!

Мне нужно было туда. Нужны были подробности, пускай и не те, которых я ждала. Но неизвестность хуже всего. Труднее всего — подвешенное состояние.

* * *

Теплая рука обхватывает меня за плечо и замирает… Как он это чувствует, как понимает? Почему сразу же тянется к моей щеке, безошибочно находя и стирая с неё слезы? Молча подгребает всю меня к себе и тепло дышит в макушку, размеренно и легко гладит по спине или руке… Это успокаивает, как и его шепот:

— Скоро, Манюня… уже скоро. Всё узнаем, спи… спи, моё солнце.

И я засыпаю.

Глава 38

Автострада мягко ложилась под колеса крохотного «мини», который мы взяли в прокат прямо в Шарль-де Голе. Впечатления от аэропорта для меня оказалось смазанными — само очень внушительное сооружение, суета в нем, масса указателей и не особо старательно исполняющих свои обязанности афрофранцузских служащих… Все это шло фоном, я же наслаждалась звуками французской речи и с огромным удовольствием говорила на французском сама, переводя для Георгия — нам нужно было найти пункт проката автомобилей.

Мой французский отличался от современного, но никого это не удивляло — иностранцы часто владеют более добротным, «классическим» языком, чем его носители. Знание языка оказалось великим благом, благодаря этому многие сложности были обойдены, как например — по моей просьбе при выдаче автомобиля нам любезно забили в навигатор самый короткий путь до Ло.

В Париж, до которого было рукой подать, решили не заезжать. Целью нашей поездки была деревня. Я много раз представляла, как это будет… ну и со всеми вытекающими — нервы, плохой сон. В принципе, вполне объяснимое волнение в моей ситуации.

— Мы почти у цели. Так… что у нас за сложности? Ты совсем замолчала, — Георгий сбросил скорость и припарковался на обочине.

— Никаких, — удивилась я, — молчу, думаю. Ну, нервничаю — да. Боюсь… а что такого? Боюсь увидеть там свою могилу.

— Странные опасения… при том, что ты обязательно её увидишь. Скорее всего, тело положили рядом с мужем — это нормально.

— Я понимаю, что просто тело. Но у меня гадски богатое воображение. Я стану представлять себе. И особенно — Франсуа у края этой ямы. Напиться хочется, — виновато призналась я, глядя в сторону.

— Сделаем. Всё бы решалось так просто, — покладисто согласился муж, проворачивая ключ в замке зажигания.

Наверное, нужно было сразу озвучить свои страхи, а не обсуждать всю дорогу красоты пейзажа. Но моё солнце не обманешь. Я положила руку на его колено и прикрыла глаза. Так спокойнее.

Мы уже проехали Божё и катились по асфальту дальше. Мягкие сидения и кондиционер даже в крохотном авто делали поездку комфортной, насколько это возможно. А мне вспоминалась немилосердная тряска в карете и расстояния, растянувшиеся, кажется даже не масштабно, а во времени. Та дорога, на которую ушло бы несколько суток, мы легко преодолели за несколько часов. И время, и расстояние… Все это очень относительно и зависит от нашего восприятия и возможностей.

Последний поворот и глазам открывается Ло. Дыхание перехватывает и чувство — сердце сжимается.

— Остановись тут, пожалуйста. Сейчас… я соберусь, — пришлось признать свою слабость. Выйти из машины и подышать — хорошая попытка успокоиться.

— Соберись, — вытерев руки влажной салфеткой, Георгий вышел вслед за мной и встал рядом. Протянул бутылку с водой и таблетку: — Глотни… А вечером хорошенько напьемся — обещаю. Не держи только в себе, Машунь, запирать нельзя — разорвет. Плачь, если нужно, у меня тут пачка носовиков.

— Да заколебалась уже, веришь? — злилась я на себя, — смотри… вон на склоне — Замок. Или шале.

— Вижу, знаю, — доложил он и сердце моё ухнуло! Куда-то вниз или вверх?

— Фото не раз видел, — внимательно рассматривал он открывшийся живописный вид, — на замок в полном смысле не тянет, но что штука крепкая — не поспоришь. Мрачновато, правда, а может просто день пасмурный? А сейчас мне спокойнее. Знаешь почему?

— Уммм? — в упоении любовалась я видами Ло. До слуха уже доносится шум воды на перекатах. И пахнет… нет, возле машины пахло машиной.

— На дедовский дом чем-то смахивает, — объяснил муж, — тоже построен квадратно-гнездовым, но посвежее и веселее. Если тебе нравится этот, тот точно зайдет. Остановимся в гостинице?

— Не сразу, — решилась я, — поезжай тихонько. Я скажу, где остановиться.

Ло во многом остался таким же. Изменения были — я видела это даже на фото. Это и крыши, крытые аутентичными материалами, но сделанными по современным уже технологиям, и окна, и асфальт, опять же на главной улице. Так же было почти безлюдно и снова это не вызывало ощущения заброшенности.

— Здесь, — скомандовала я, — паркуйся и пошли.

— Куда, Мань?

— На кладбище.

Обойдя стены замка, я собиралась пройти дальше по той самой тропе — самой короткой, но тормознулась на пятачке, где когда-то мы с Раулем любовались сельскими видами. Здесь он сделал то страшное признание и предложение мне. Остановилась там на минуту, пережидая то, что творилось в душе. Георгий крепко обнял меня, чуть встряхнул.

— И меня уже давит. Пошли. Накручиваешь себя… еще больше, — и, взяв меня за руку, повел за собой.

Не задумываясь уже, я тянулась за ним. На распутье, перекрестье тропинок он на миг остановился и безошибочно свернул направо. Я уже ничему не удивлялась и не спрашивала ни о чем. Мы приближались к месту моей гибели. И — ничего. Этого момента или воспоминаний я не боялась. А может достаточно уже натряслась. Или таблетка работала?

Скоро стало видно место захоронения, но не совсем так, как я ожидала. Тогда это был просто холмик, для Рауля был заказан тёсаный камень в виде домика с надписью на нем — так было принято. Не всем доступно было сооружение настоящего родового склепа и его условно изображали таким вот образом. На момент моей смерти надгробие еще не было установлено. Сейчас здесь стоял строгий камень с подобием крыши и скупая надпись — Рауль Этьен де Монбельяр.

Я только скользнула по ней взглядом и напоролась им на очередную — Маритт де Монбельяр. И здесь не потеряла сознания, а просто прошла к третьему захоронению. И… «Жак Дешам». Сердечный укол не образное выражение — я получила его. Дернулась назад, цепляясь за Георгия. Втянула в себя воздух, прикрывая глаза… Ну понятно же, что до этих пор он дожить не мог. Отчего больно-то так?! Господи!

Ровный голос мужа вырвал меня из непонятного состояния — паники, отчаяния?

— Вот и ответ на вопрос о вакцинации. Анестезия, пенициллин — тоже в топку. Даньке дорога в аналитики. Логика железная, всё просто — не случилось, потому что не смоглось. Причину мы теперь знаем. Кто-нибудь еще был вами обучен?

— Нет, — удивилась я, — нет, ты что? Наказуемо — мы не стали никого привлекать.

— И опять всё логично — пока существовал запрет, пока его не сняли, пока не пришло время… Сколько ему было на момент смерти? — говорил он и говорил. И от того, что все мои мысли, догадки и страхи облекались им в слова, становилось не так жутко. Уже ощущалось почти обыденно — стоять вот так и разумно рассуждать о вещах запредельных. И они переставали быть такими, воспринимаясь уже иначе — как почти заурядный, хотя и грустный факт.

— Под шестьдесят ему было. Ты считаешь, он умер тогда, вместе со мной? — шептала я.

— Да, тогда все сходится — и несостоявшаяся вакцинация и то, что он лежит здесь. Хотя нет — он мог тут жить и приглядывать за поместьем… или как там? Пойдем, Машунь. Завтра принесем цветы. Ты молодец — хорошо держишься, — обнял он меня и повел вниз по тропе: — Увидеть свою могилу… и его, — прокашлялся он и замолчал.

— Ты думал — я буду стенать на ней? — печально улыбнулась я, — нас там нет. Души живы… хотела бы я найти Дешама.

— А Рауля?

— Уже нашла тебя. Больше никто не нужен, — то ли призналась, то ли отговорилась я. Я скажу ему, обязательно скажу — лет через десять. Сидя у камина, под рюмку коньяка, под настроение… расскажу, как красивую сказку. Или нет.

— Как зовут этого художника? — остановился Георгий возле замковой стены, — где тут вход? Не может быть, чтобы нельзя договориться! Нам же просто взглянуть, экскурсий не требуется.

— Имя можно спросить у местных, а можно… — решилась я и пошла в сторону входа: — Можно и на авось. Или молодецким напором.

Нас пустили в дом. Художник, который сейчас владел им, действительно не разрешал осмотр здания изнутри, но не по причине вредности. Просто, кроме стен, там не осталось старинных вещей — вообще.

— Прошлый владелец нашел в чулане только старый, истлевший гобелен, — с сожалением рассказывал маленький худой мужчина. Свободная одежда, волосы, собранные в хвостик, мольберт у окна в главном каминном зале, пейзажи на стенах — художник. А на его картинах виды Ло и другие пейзажи — с водопадами и гротами.

— Это возле Клюни, там прекрасные места! Если есть свободное время, обязательно побывайте там. Или купите мою картину… мне кажется — удалось? Всего сто евро.

— Да, пожалуй. Но вы знаете обстановку — в ходу только электронные деньги. Мы разменяем в гостинице… если получится, — развел руками Георгий. Я перевела и спросила — не известны ли ему имена владельцев шале?

— Трудные времена, — погрустнел мужчина, — а если вам интересна история шале, то сохранился буклет. Кто-то передо мной водил тут экскурсии, а мне не хватило совести, — обвел он рукой современный интерьер.

Я быстро нашла в распечатке интересующие меня факты — «владения Дома Монбельяр до 1768 года.» Потом Ло и шато вместе с ним были проданы лорду Монфокона. То есть… Франсуа продал свой синьорат через год после моей смерти. Почему он поступил таким образом, я не понимала — всё-таки отчий дом, воспоминания, могилы… но судить не бралась — ни в коем случае! Даже если знаешь все факты и подробности, судить трудно. Часто люди смотрят на одни и те же вещи совершенно по-разному. Для кого-то угольно-черное, а кому-то — кипенно-белое. Так что… Но все равно было что-то такое — то ли неприятный осадок, то ли совсем упавшее настроение?

Остановились мы в одной из двух имеющихся здесь гостиниц. Выбрали ту, что на самом берегу Лу. Разместились в номере, а потом поужинали на свежем воздухе. Столик для нас был накрыт прямо над шумящими водами. Пахло вкусной едой, зеленью и влагой. Напиться, как планировали, не получилось — нас уговорили взять желтое вино — vin jaune.

— Есть легенда, мсье, мадам… вино это изобрели совершенно случайно. Винодел вдруг отыскал забытую бочку вина, которую сам же до этого и наполнил 6 лет назад. Когда он выбил пробку, то обнаружил, что содержимое чудесным образом превратилось в напиток золотистого цвета. С тех пор бочку впервые вскрывают не раньше этого срока и — voila! Имеем желтое вино.

Хозяин убедил нас, и бутылка драгоценного золотистого вина была выпита под запеченную с травами речную рыбу. Потом до самой темноты мы долго гуляли вдоль реки, ходили по улочкам Ло и в каждом встречном я искала черты знакомых когда-то людей. Иногда казалось, что да — этот похож на старого кузнеца Готие, а та женщина — на Бригитт, но я понимала, что вижу то, что хочу видеть. И думала о том, как хорошо, что в шале не осталось ни щепочки, ни тряпочки, а одни только стены. В комнате Рауля когда-то стояло драгоценное бюро — ореховое, резное… просто изумительной красоты. А то зеркало и два высоких шандала, подаренные на свадьбу сельской общиной?

Обнаружь я это здесь и сейчас, и опять потянулась бы крепкая ниточка, свитая из воспоминаний — теплых, мягких, дорогих… Ничего же больше не осталось бы от прошлого — только эти вещи. И это вязало бы меня, висело гирей, тянуло в прошлое — такое ощутимое, весомое напоминание, которое где-то есть.

— Тебе понравились его картины, — вспомнил Георгий, — неплохо и недорого, я бы взял.

— Да… я уже сосчитала — в районе десятки. Ни о чем. Поддержим мужика.

Обойти все поселение можно было за полчаса, но гуляли мы до глубокой ночи. Я больше не старалась вызывать воспоминания. В основном мы говорили о последнем разговоре отца с Даней — Нуца уговорила младшего сына попробовать пожить с ней.

— Чего-то такого я и ожидал, — не расстраивался Георгий, — он мягкий, жалостливый, мать очень любит. Остался со мной только из-за Даньки. К нему и вернется. Между родителями трудно разрываться — это факт, вот он и жался к нему. Пока что это правильно, потом сможет сам… Сам бы, гадство, сто раз пережил за них всё это! И что бы ей не вернуться, как собиралась? — кутал он меня в свою куртку. От воды потянуло ночной свежестью.

— Трудный день… Ты замерзаешь, пошли спать.

Всю ночь я жалась к нему, а проснулась, почти лежа сверху — цеплялась руками и ногами. Но сегодня светило солнце и в его свете все казалось легче и преодолимее.

— Что снилось на новом месте? — поинтересовалась у мужа, выйдя из душа. Тот еще валялся в постели, с кем-то переписываясь.

Отложив телефон, он взлохматил пятернёй волосы и усмехнулся: — Да черт его…? Ночной карнавал? Танцы, факелы, шляпы, краски… Хороший сон, к счастью, Мань. Но давай уже уедем отсюда, ладно?

— Ладно. В Безансон?

— Нет. Мы тут с Данькой… Помнишь, генерал обещал Франсуа замок во владение? В Изере, возле Гренобля. Едем туда. Здесь и то остались какие-то сведения о владельцах. А там, он говорит, настоящий дворец. Так что…

— Да-а… не сообразили. Стареем? — заулыбалась я, — сейчас ты покряхтишь и скажешь — какой институт, мать?

— Как ты угадала? — подхватился муж с кровати.

— А цветы? Мы же собирались отнести цветы?

— Пошли завтракать. Купим цветы, а на обратном пути возьмем картину. Мне понравился тот дом, весь в винограде.

— С крысами, — покивала я, — подарок Маритт от семьи дю Белли — дом с крысами.

— Куда ни шагни — везде история. Бежать тебе отсюда надо…

На кладбище мы положили цветы на могилы Дешама и Рауля. Немного постояли… и меня, наконец, накрыло жутким чувством несправедливости. Дешам… тут можно только гадать. Рауль? Да, он рядом со мной, об этом говорит куча всего и его характер тоже. Жесткий, волевой, но будто прикрытый сверху мягкой легкой шкуркой. У Рауля тоже было хорошее, хотя и более тонкое чувство юмора, и приятный нрав. Но твердым он был в своих решениях, как… это мимо всяких сравнений. Твердолобым. Понятно, что менталитет и традиции. Георгий в этом плане терпеливее и демократичнее… Нет, сейчас я не видела торжества справедливости — справедливо было бы, сохрани он память! И чтобы в той жизни мужику не досталось так… жестоко. Тот Рауль… он…

— Не стоит, мадам, — вдруг обнял он меня и уверенно повел прочь — по камешкам, по склону…

— Чего вдруг, солнце? Почему ты так сказал? — в замешательстве выясняла я.

— Ты голову задрала, слезами давишься — включила аристократку. Хватит, Мань, ты не будешь больше плакать рядом со мной — только от радости. И приезжать сюда больше не будем — даже мне тут херово. Всё — точка.

— Точка, так точка, — согласилась я.

Уезжали мы из Ло еще и с картиной в тесном багажнике. Взяли «мини» с учетом того, что багажа мало — небольшой чемодан. Кто же знал, что туда потребуется поместить еще и картину? А потом и ящик вина. Когда мы захотели купить желтое вино в бутылках — на сувениры, хозяин извинился — в Ло вино в стеклянную тару не разливали. А бутилированное исключительного качества он посоветовал купить в Арбуа — там находился внутренний рынок настоящих юрских вин. Желтого производилось всего 400–450 тысяч бутылок в год и купить его можно было только там.

Время было, так что мы побывали еще и в Арбуа — это дало отдых от тяжелых эмоций и отвлекло — здесь за те же деньги, что и в Ло (такая странность) мы на сутки сняли роскошные апартаменты с хорошей кухней. А желтое вино в фирменных бутылках — клавленах, и правда оказалось бесподобно, особенно с сыром Комтэ. Кухня Бургундии со времен XVIII века стала более утонченной, вина — изысканнее.

— Я хочу, чтобы мой муж попробовал хорошее пино, — просила я сомелье, — нужно чтобы он сравнил эти два вкуса. Возможно, предпочтет красное желтому.

— Боюсь, мадам, с этим вы опоздали, — лукаво улыбался мужчина, поглядывая на расслабленного и довольного Георгия с винным бокалом в руке: — Всё уже произошло. Это, как первая любовь и она уже случилась. Пино может нравиться, но он останется навсегда влюблен в желтые вина Юры.

Так и получилось. Все шесть литров, разрешенных к ввозу в Россию беспошлинно, были потом в нее ввезены и это было фирменное юрское желтое в клавленах.

Потом была дорога в Изер — один из французских департаментов. Она заняла много времени — почти два дня, потому что мы часто останавливались в красивых городах и местечках, заказывали в ресторанчиках вкусную еду и любовались реками, гротами и водопадами. Потом местность стала ровнее и уже не такой живописной. В пригороде Гренобля мы сняли гостиницу, предварительно разузнав, как найти нужный нам замок, и с легкой душой легли спать.

Ночью мне снился полковник… вернее — тогда уже генерал. И опять я нечаянно любовалась им в том дворцовом саду, понимая, как и тогда, что вижу своего сына в такие же годы. Их схожесть была удивительной, потрясающей! Мой мальчик, наверное, ни на секунду не усомнился, что перед ним его настоящий отец. Это должно было хоть немного поддержать его и успокоить — всё же он остался не один.

Сейчас я готова была простить полковнику и то «недоразумение», и его диктаторские замашки… да всё на свете! Лишь бы он оказался добр к Франсуа. Лишь бы его слова не оказались ложью — он просил меня тогда пощадить сына, помочь сделать новость о его отцовстве не такой болезненной. Как же мне хотелось, чтобы эти слова действительно оказались продиктованы настоящей заботой!

Замок графов де ла Марльер оказался временно закрыт для посещений. То ли в связи с ковидом, то ли в связи с отсутствием владельцев. Разрешалось гулять по небольшому и очень уютному парку, но вот на входе в дом висела табличка — «Visites du palais sont temporairement interrompues».

— Ну, не судьба, — согласился Георгий, — прекращены, так прекращены. Но тут есть выставочный зал. Или музей. Сходим туда, обязательно что-то должно быть.

— Хорошо, — поднялась я со скамьи.

Поправила платье, стряхнув с длинной юбки соринку. Его муж подарил мне еще в Арбуа. Увидел, как я застыла у витрины, залюбовавшись шляпой из мягкой серебристой соломки — широкополой, украшенной темно-серым атласным бантом, и затащил меня, заставив взять и платье с манекена, и шляпу.

— Один раз живем, у меня чувство — будто из клетки вырвался. Вот что значит — грамотно сменить обстановку. Хороший отдых редкая удача. Запрягусь сейчас опять… Гуляем, Мань? Деньги для нас, а не мы для них. Заработаем.

Платье было в стиле ампир и серебристо-серым — в пару со шляпой. Красивое платье. Но, расширяясь книзу, оно немилосердно путалось в ногах.

— Катастрофически не хватает крахмальной юбки, — пошутила я. Поправив шляпу, развернулась на выход из парка и… по аллее навстречу нам шел Франсуа…

Приводил меня в чувство Шония, применяя все доступные на данный момент средства и навыки. Во всяком случае, я чувствовала себя мокрой, как мышь. И только забрезжило что-то в сознании, только прояснилось, сразу стала искать, выворачивая шею…

Мальчик сидел на краешке кресла и с беспокойством смотрел, как меня приводят в сознание. Это был мой Франсуа — и тот же возраст, может только на год моложе. Те же глаза, ресницы, волосы…

— Франсуа? — каким-то странным, слабым голосом спросила я, заставив Георгия отвернуться от дивана, на котором я лежала и внимательно посмотреть на мальчика.

— Рауль, мадам… мсье, — ответил ребенок, заставив моего мужа чертыхнуться и обеспокоенно оглянуться на меня.

— Рауль Марльер, а это моя сестра Маритт, — говорил он, а меня будто медленно заковывало в лёд. Ни говорить, ни двигаться я не могла.

— Маня! — поднял меня Шония и усадил к себе на колени, прижимая и укачивая: — Ну-ка… Маритт, давайте сюда воду! — потянулся он за стаканом в руке девушки.

И я увидела девушку. Лет двадцати на вид и тоже красивую просто до умопомрачения.

— Очень приятно познакомиться, мадам, и очень жаль, что так случилось. Ваш муж объяснил — вы после тяжелой болезни?

— А как он это сказал? — спросила я, отпив немного из стакана. Хотя… заговори сейчас Шония на чистом французском, я уже не удивилась бы и этому.

— Ну… — порозовела она, — показал так.

И она чиркнула рукой по шее.

— Простите за беспокойство. Получилось случайно…

— Нет, мадам, нет — не случайно! — возразила девушка, — это я послала Рауля пригласить вас. Дело в том… мсье Георг, это не объяснить! Если вам не трудно, отнесите мадам Марию в соседнюю комнату — это нужно видеть.

— Тащи меня, муж! Тащи туда, куда скажут, а то сердце разорвется, — обняла я его за шею.

В соседней комнате на стене висел портрет Маритт, написанный когда-то Раулем. В комнате было где присесть и Шония сел прямо со мной на руках, неотрывно глядя на него. Маритт на портрете смотрела куда-то в сторону, высоко подняв подбородок и глядя так, как смотрят королевы. Я невольно выпрямилась на руках у мужа, а девочка прошептала:

— Одно лицо. Но вы чуть старше. Или после болезни.

А меня ломало… а меня корчило и корежило внутри от дикого желания схватить, обнять и расцеловать моего мальчика! Как в тот — последний наш раз!

— Ваше имя… мсье Рауль? Вас назвали так в честь кого-то?

— О, — оживился Рауль, — это семейная легенда, а теперь и традиция. Если хотите…?

— Да! Мне нужно еще немного времени, посижу… Расскажите.

— В роду Марльеров много достойных предков, был даже маршал Франции, но генерал-лейтенант Франсуа-Луи — настоящая легенда. В 1814 году он вышел в отставку, но перед этим Наполеон предлагал ему пост своего маршала, и кто знает…? — задорно блестели глаза у мальчишки.

— А отказался почему? — улыбалась я.

— Шестьдесят лет — серьезный возраст? — предположил мальчик, — и он много времени провел в тропическом климате, возможно было подорвано здоровье… Но мы говорили об именах? Это наша традиция — через поколение одного из мальчиков называют Рауль-Этьен, а девочку — Маритт. Это было единственным его желанием перед смертью, завещанием.

— А почему он сам не назвал так своих детей?

— Их имена завещал ему его отец, которого он глубоко уважал. Так что у нас родовая традиция — упоминать в завещании имена внуков, на случай если уйдешь до их рождения.

Мы говорили долго, смотрели дворец, и я увидела здесь и то бюро из комнаты моего мужа и зеркало из моей спальни. Очевидно, перед продажей из дома в Ло были вывезены все дорогие, как память, вещи. И сделать это могли только при помощи Алексиса ла Марльера. И все картины Рауля были здесь — даже Коринна, наша собака.

— Вы любите собак? — заметил мои повлажневшие глаза мальчик.

Я тебя люблю — до умопомрачения… думала я, а сама отвечала: — Это самая прекрасная собака на свете — фарфоровая гончая Франш-Конте. Я не знаю — существует ли сейчас эта порода, но красивее создания и лучше охотника я не знаю. Пожалуй, мы уже пойдем. Георгий? Нам пора.

Он молча смотрел на меня, будто чего-то еще ожидая. Потом просто кивнул.

— Вы остановились в отеле? В каком из них? Маритт работает в «Гренобле», она помощник отельера, — поинтересовался Рауль.

— Мы — в «Меркури», — прощалась я, обнимая его взглядом.

Георгий молчал всю дорогу до отеля. Потом, припарковав машину, проводил меня под руку в номер. Там усадил на кровать и присел передо мной на корточки.

— Почему ты не открылась? Не призналась?

— Ты с ума сошел? — счастливо улыбалась я, — кто бы в здравом уме мне поверил? Если бы еще их родители были дома…

— То есть… что мои дети поверили тебе — это ненормально?

— Это разные вещи. Они подслушали — понимаешь? Я ни в чем их не убеждала и не…не втюхивала! И ни о чем не думала тогда, я даже не подбирала слова. Я душу перед тобой выворачивала! И никакой корысти с моей стороны они не могли заподозрить — не было ее! А сейчас? Тетка, которая остановилась не в самом лучшем отеле, примазывается к высшей французской аристократии, набиваясь в родственники. Нет, ну! Может такое понятие и здесь исчезает, но они совсем небедные, как ты заметил.

— Я заметил, — сел он рядом и обнял меня, — как ты без него теперь?

— Нормально, — прогундосила я, вытирая глаза: — У него всё хорошо, есть папа с мамой, есть чудная сестра… у полковника охрененные гены!

— Приятно это слышать, — скрипнул зубами Шония.

— Брось ты! Я же выбрала тебя, а не его и всегда буду выбирать. Нас подарило друг другу солнце, а смысл того, что я была там… запутан и заверчен. Может, чтобы спасти человека, который пропадал без меня? Спасти для новой жизни, чтобы он вершил в ней подвиг за подвигом? Или дать достойное продолжение достойному роду ла Марльеров. Полковник пропадал в войсках, а его жена вряд ли воспитала бы такого Франсуа, как воспитал Рауль. А может смысл в том обещании, что дал мне сын? Если бы на Россию шел генерал с настоящей военной выучкой, а не революционные маршалы, выходцы из простых солдат, то действительно… А смысл твоей жизни? Ты о нем задумывался?

— Глобально? Или в частности? — поцеловал он меня в висок.

— Когда пропадала я — ты спас меня, это частность. А до этого спас многих, которые может что и глобально повлияют на мир. И еще спасешь. А твои мальчики? Я думала — у тебя будет больше детей… но раз так, то будем ждать много внуков. Пусть у них будет две бабушки. Буду любить их, как своих. Сделаю все, чтобы и меня любили, чтобы было за что. А Рауль и Маритт… у нас нет времени, чтобы узнать друг друга. Мне хватит того, что они есть.

Я действительно смирилась с таким состоянием вещей. Но утром портье передал нам сообщение с просьбой позвонить по данному номеру. Позвонив, я назвалась и услышала голос Рауля:

— Мадам, я не отвлекаю вас? Вы можете сейчас говорить? Я рад… дело в том, что такая порода собак — фарфоровая гончая, до сих пор существует. У меня здесь список питомников, где их разводят. Я могу передать его вам. А еще — показать город.

— Рауль, а ваши родители? Они не будут против?

— Нет, мадам, с ними говорила Маритт, и они не против нашего общения. Как вам будет удобнее — подъехать к нам и забрать меня, или мы к вам?

— Боюсь, наш «мини» только для двоих, — плыла я и таяла от счастья.

— Тогда мы к вам, а Маритт будет за рулем — у нее просторный универсал. В полдень? Так вам удобно? Тогда до встречи.

Последние два дня во Франции мы провели с Маритт и Франсуа. И даже познакомились по скайпу с их родителями. Гены детям передал отец — видный мужчина, который странным образом не вызвал у меня таких сильных чувств, как пра-пра…. правнук тринадцати лет. Даже Маритт не вызывала такую бурю чувств. Но это нормально, это психология.

Уезжая в Шарль-де-Голь, мы обменялись адресами и телефонами. И приглашениями, само собой. Но на продолжение отношений я не очень надеялась. Скорее всего, последуют поздравления по праздникам и то… дети живут быстро и ярко! Мы не станем навязываться и скоро забудемся, хотя я, похоже была им интересна, как и Георгий, который к тому же вызывал глубокое уважение своей профессией.

— И сейчас ты не сказала, — с сожалением отметил муж.

— Ну, ты же знаешь почему. Домой, солнце? — встрепенулась я, когда самолет оторвался от земли.

И сама с облегчением выдохнула: — Домой…

Там сколько всего нужно сделать!

Эпилог

Разряженный мажордом принял из рук мужчины теплый плащ и проводил его к кабинету хозяина. Как и положено, гость чуть задержался у порога, позволяя объявить о себе. И когда раздалось радостное: — Алекс! Рад, рад, входите! Всегда жду вас, друг мой! — переступил порог комнаты.

Друзья крепко обнялись и немного помолчали, расчувствовавшись. Потом герцог де Роган провел гостя к креслам, усадил и сам сел напротив, внимательно изучая его лицо.

— Даже не спрашиваю — какими судьбами? Вы опять были у неё?

— Так будет каждый год в день её гибели до тех пор, пока я жив и способен передвигаться. До сих пор считаю себя причастным к этому, — странно повел ла Марльер головой, будто шейный платок душил его.

— Оказалось, Луи, это просто — если хочешь быть рядом с кем-то, всегда возможно найти для этого способ и время. Дело в желании. Раз в год… это то немногое, что я теперь могу — цветы, как дань памяти женщине, родившей такого замечательного сына.

— Как ваши отношения сейчас? — поинтересовался герцог. Встал и прошел к двери. Открыв её, коротко велел денщику: — Ужин сюда на двоих. И коньяк, пино… побольше.

— Отношения? — вздохнул граф, — всё было бы гораздо легче, если бы не способ, при помощи которого я ввел его в Дом ла Марльер — он бесчестен изначально. Мы с вами понимаем, что можно заставить совесть молчать, допускаем это в силу опыта и возраста. А Конти был еще и зол на короля после того, как попал в немилость, ушел в отставку со службы и на какое-то время вынужденно засел в Шато де Л’иль Адам.

— А чего он ожидал, насмешливо отзываясь о короле и госпоже Монтенон?

— Я к тому, что мы умеем преодолевать трудности — сминая их или выискивая обходные пути, если это невозможно. А мальчик в своей чистоте остро воспринял всю эту ложь… особенно оглашение его гибели. В её инсценировке не было необходимости — кто бы его искал? Точно не Монбельяры. Тяжело было и то, что пришлось сменить родовое имя, и все, что за этим последовало…

— Ло отошел Монбельярам по праву, — отметил герцог, заправляя объемную салфетку за шейный платок и кивая гостю на стол: — Приступим? Коньяк, пино?

— Коньяк… Да. И сразу был продан. Я нашел способ купить его через подставное лицо, но это не меняет расклада. Отношения между нами сейчас? Когда мы на некоторое время расстались? Они стали теплее, Луи, гораздо теплее. Это видно по тому, как он радуется моим приездам — редким, к сожалению… но на Корсике чисто, оспы нет. И все-таки он скучает. Те полгода вместе… надеюсь, он успел понять, насколько мне дорог. И потом, они сдружились с сыном Конти, вместе служат…

— Постойте! А Мария-Анна? Он не изменил своего решения? — улыбался в предвкушении де Роган.

— Нет, — улыбнулся в ответ и граф, — он отверг помолвку с Марией-Анной, отказав принцу де Конти. Вежливо объяснил, что женится исключительно по большой любви, такой, которую наблюдал у своего отца к матери. Больше того — отказался от подарка на совершеннолетие по той причине, что желает сам в будущем выбирать себе женщин.

Мужчины помолчали. Потом, не сговариваясь, выпили и принялись за закуски. И только насытившись и пересев в кресла с бокалами в руках, возобновили разговор:

— Принц воспринял это спокойно?

— Принц души в крестнике не чает. Почти, как я, да и помолвка была бы условной — малышке всего два года. Но Конти слишком хотел Франсуа в зятья… Он произвел на него сильное впечатление еще при первой встрече. Потому и решился на подлог…

— Вы считаете, должность Хранителя печати идет ему больше, чем польская корона?

— На мой взгляд? Да — чиновничья мантия на друге оказалась выгоднее, чем чужая корона на его голове. Но он отказался от неё сам.

— Как он всё это провернул? Должно быть, было задействовано много народа? Тогда как вам удалось сохранить тайну?

— Всего пара человек, друг мой — пара надежных человек… В Книгу не втиснуть запись задним числом, но если подтереть запись о смерти и вписать туда другого человека, как родившегося… даже подписи свидетелей подделывать не пришлось. По легенде, мальчик почти с рождения воспитывался в монастыре. Нет… всё это прошло гладко — с такими-то возможностями! Труднее было другое — убедить Франсуа сменить имя, доказать, что это необходимость.

— Вы могли покровительствовать ему тайно.

— Нет! — резко поставил граф бокал на стол и по стенам запрыгали золотистые блики — свечи щедро подсвечивали драгоценный напиток.

— Я должен был дать ему всё, что могу и имею! Свою душу и сердце в том числе. Я рассказал ему всё, совершенно не жалея себя — так, как было. Зря Маритт опасалась осуждения с его стороны, она для сына — святая. Как и отец, впрочем…

Мужчины опять помолчали, потом де Роган вздохнул и произнес:

— Должен признаться вам кое в чем. Дело прошлое, но… Помните наш уговор — оставить мадам дю Белли лазарету?

— Отчего же? Я помню каждое мгновение с ней связанное. И что с этим уговором не так?

— Я нарушил его, продержавшись не более дня, — с сожалением, но всё же улыбался герцог, — воспользовавшись вашими откровениями, помчался завоёвывать её с подарком — зернами кофе. Но она спала. Вы не поверите, — встал он и прошелся по комнате:

— Ищу в себе стыд по этому поводу, а нахожу одно только удовольствие от тех чувств и воспоминаний. Я не готов был жениться на бесплодной женщине, но с немыслимой силой хотел её для себя, рядом с собой. Я будто сошел с ума тогда — догонял её и искал в По. Меня нечаянно направили по ложному пути, когда она исчезла. Я скакал через всю страну и по дороге заглядывал в каждый дилижанс, согревая на груди драгоценное колье для неё. Я будто с ума тогда сошел, понимая, что упустил её! — повторил он, крепко проводя рукой по лицу:

— Больше того — до дуэли с де Монбельяром оставались считанные шаги. Что творилось со мной, когда я узнал — слухи о бесплодии ложны! А она уже носит ребенка от другого. Я поднял все связи и изгнал дю Белли обратно за океан — к чертям!

— И что бы вы предъявили, как основание для дуэли? — тихо спросил граф.

— Ничего, — устало улыбался герцог. Эта эмоциональная вспышка выжала его, как лимон: — Оснований не было. А подослать убийц не позволила совесть. Мой посланник сказал — она выглядела счастливой. А потом… через годы — я просто понял её и испугался потерять уже как друга. Надеялся хотя бы на дружбу… и предал её — еще не начавшуюся, чтобы не предать нашу с вами. К тому же… женщина в горе не способна рассуждать здраво. Она никогда не приняла бы тот факт, что, скрывая от вас Франсуа, лишает его всяких перспектив. Я сделал выбор между вами, и вы помните? — горько улыбнулся он, — сколько молчаливого презрения! И как неумолимо оно упало на меня! Только она могла так — молча и даже не взглянув! Почти насмерть… Единственная такая женщина — загадка, удивление, тайна! И всё это получил де Монбельяр. Но винить я могу только себя.

Граф ничего не ответил на его исповедь. Сидел, смотрел на горящие свечи и маленькими глотками пил коньяк.

— Почему вы молчите, Алекс? Вам совсем нечего сказать? — все не мог успокоиться герцог. Ему нужно было слышать, нужно было говорить. Ла Марльер скупо улыбнулся. Он не собирался давать оценку его действиям и не стал этого делать:

— Для меня совсем не было шансов — я был женат. Но она есть — судьба, да — я в этом уверен. Или же вы ошибаетесь и есть Он и Божье предназначение. Вы не представляете себе, насколько ответственные меры я предпринимал даже в отношении проверенных содержанок, — криво усмехнулся он, — сам лично вкладывал ломтик лимона, как жемчужину в перловицу и следил, чтобы после они воспользовались настоем хвоща. А тогда… Впервые такое помрачение ума и его не объяснить ни злостью, ни усталостью, ни ошибкой. Так должно было! А больше мне нечего сказать — любовь в себе я задавил, глядя тогда ей в спину. Была надежда потом, позже… но не было шансов — как ни крути, а выглядел я мерзавцем. Потом и вовсе стал бы врагом — после того, что провернул дальше. Она ненавидела бы меня безгранично и яростно — так же, как любила мужа и сына. Что в ней такого, Луи? Как она это сделала с нами? — развернулся он всем телом к другу.

— Очаровала, — серьезно заключил тот, — безусловно, и внешность виконтессы была привлекательной, но то, что внутри — неотразимым. Как острый нож в пышном шелке женского платья. Неразгаданная загадка и мучительная тайна, перед которой не устоять. Она влечет и манит, захватывая в плен, — медленно говорил он, прикрыв глаза и будто глядя в себя: — А что мы с вами? Мы перед этим бессильны — всего лишь слабые мужчины, друг мой… всего лишь…

* * *

Светленькая медсестра наклонилась к больному и тихо спросила:

— Ну, как он сегодня?

— Так же, — сердито пробормотал мужчина, — я буду проситься в другую палату. Тут радости мало — того и гляди… Молчит и не ест, пить и то заставляют. Может и правда ему лучше — того…?

— Глупостей не говорите, — отошла от него девушка и склонилась над изможденным мужчиной средних лет:

— Михаил Степанович! Слышите меня? Ну… будем считать, что да. Сегодня к вам подойдет Мария Николаевна, она очень хороший врач. Слышите меня? Она берется за самые трудные случаи и осечек не бывает… ну, ладно, спите, — поправила она одеяло и вышла из палаты.

Второй пациент недовольно завозился и отвернулся к стенке.

Мария Николаевна зашла в палату после тихого часа — стройная приятная женщина с модной короткой стрижкой и прозрачными серыми глазами. Мужчина нашел её интересной, а еще ему любопытно было — как именно она собирается «вытягивать» человека, который всерьез не хотел жить. И он развернулся, собираясь наблюдать. Врач улыбнулась ему и поздоровалась, а дальше всё её внимание досталось «забастовщику».

— Михаил Степанович, голубчик, — приятный женский голос уже вызывал необъяснимое доверие — то ли искренними интонациями, то ли благодаря мягкому тембру.

— Что это вы устроили забастовку? — присела женщина на стул возле больного и зашелестела бумагами в папке. Недолго читала, потом отложила их и легко погладила больного по предплечью: — Я все понимаю. Вы даже не представляете себе — насколько хорошо я вас понимаю. Потому что была, что называется, в вашей шкуре, но моя кома продолжалась дольше — целых пять месяцев. Мы с вами вышли по первому варианту, а могли остаться растениями. Кто-то нас хранил, переживал за нас, молился — вам не кажется?

Больной открыл глаза и прямо взглянул на врача. Недолго, но очень внимательно смотрел, а потом будто нехотя перевел взгляд на окно.

— Вы верите мне, это хорошо. Я не отдам вас и не отстану — примите это, как заявление о намерениях, голубчик, — ворковал женский голос, — а пока послушайте, как обстоят ваши дела на это время — подробно, в деталях… Это будет только правда — вы сильный, я буду говорить прямо. Да и шансы хороши — грех упустить их. Мы с вами выжмем из них все. Готовы слушать? Чудно. Ну-у-у…

После рабочего дня она вышла из больницы, встала на крыльце и глубоко вдохнула теплый летний воздух. Улыбалась. Мимо проходил пожилой мужчина. Он случайно взглянул в её сторону и остановился, просияв лицом.

— Мария Николаевна, дорогая! С Днем Рождения вас! С круглой датой — двадцатилетием! Знал бы — встретил здесь, а мы с коллегами отослали цветы в «Медикус».

— Спасибо, Валерий Николаевич! Двадцатилетие умножаем на два и добавляем симпатичный такой хвостик… — мягко улыбалась женщина, — а за цветы — спасибо. Муж обязательно заберет их домой.

— Как станете отмечать — шумно, пыльно? — подмигнул мужчина.

— А как иначе? Только так, — радовалась женщина, — о, а вот и Георгий. Всего вам доброго!

— Хорошо вам отдохнуть! Мужу от меня — поклон.

Женщина быстро подошла к внедорожнику, припарковавшемуся у тротуарной бровки. Дверка открылась ей навстречу:

— Быстрее заскакивай. Ждут уже, ругаются.

— А что они там мутят? — радостно сверкнули серые глаза, — шашлыки?

— Грузины… шашлыки обязательны. Нужно пустить пыль в глаза французам. Где еще они испытают пломбы на крепость и погрызут за столом целые, нерезанные перцы? — шутил интересный темноволосый мужчина, весело поглядывая на жену.

— Оброс снова к вечеру, как барбос, — ласково провела она рукой по его щеке.

— Ам! — дернулся он к ней.

— Ай! Сердце же! — смеялась женщина, — кого еще пригласили или сюрприз будет?

— Только семья… загибай пальцы — мои старики, Даня с Катей, сваты, для Сашки поставили манеж под липой… Дато, Рауль, Маритт с мужем. Клодин и Шарль подтянутся часам к семи. По столу ничего не скажу — это точно сюрприз, а подарки видел — это что-то… Мне даже стыдно. А ты сопротивляешься, Мань.

— Традиция. А у меня есть всё необходимое и даже сверх того. А твой подарок бесценен, солнце, твою песню я не променяю на все блага мира. Такое не купишь… И ты сделал мне тогда такой подарок — на всю жизнь. Как только решился!

— Ну, если и опозорился бы, то заочно, — пожал плечами мужчина, внимательно отслеживая дорогу: — Не ищи тут геройства — я ничем не рисковал, даже репутация не оказалась бы подмочена. Сложно было другое — написать убедительно, а я ни разу не писатель, Мань. Много воды нельзя было, эмоций тоже — только сухие факты. Вот и… на шестнадцати страницах как-то уместил.

— Спасибо. Прятался…

— Я же говорил — на работе сочинял.

— Да… А я тогда думала, что больше счастья, чем у меня есть, просто не бывает. А тут это… Я держусь-держусь, не переживай! Но тушь на всякий случай водостойкая, — вздохнула она со всхлипом.

— Маш… вспомнила что?

— Березку я вспомнила, — кивнула женщина, — сможет она вырасти на тех камнях? Кто их надоумил посадить её у могилок — не знаешь?

— Березка — символ России, может поэтому? Выживет… Не думал, честно, что они так проникнутся, — быстро взглянул Георгий на жену.

— Французы сильно чувствуют. Они очень эмоциональны и даже восторженны, — улыбалась Маша, — очень чувствительны и влюбчивы. Но это если их до печенок пронять. Наш случай?

Машина подъехала к воротам, за которыми проглядывался большой каменный дом старинной постройки. Мужчина немного помедлил, но потом решился:

— Манюнь, ты это… готовься, короче. Вот это дело без слез точно не проскочит — Клодин и Шарль опоздывают не просто так — они уехали за щенком. Привезли с собой, но оставили где-то на передержке и что-то там… чуть задержатся. Фарфоровая гончая, Мань, девочка, — развел он руками, — ну вот, так я и знал. Потому и… давай пересидим тут, успокоимся… Как там пациент? Действительно всё так плохо? — резко перевел он разговор в другое русло.

— Я от счастья… от счастья можно, если перебор. А ты не заговаривай зубы, Шония, — промокнула глаза Маша, — лучше поцелуй меня.

— Это я всегда, — развернулся к ней муж всем телом, — это я легко…

— Ну вот… — раздалось возле машины, — мы все ждем, а они лижутся.

Целующиеся отпрянули друг от друга.

— Фуххх… Дато — напугал! — улыбалась Маша, выходя из машины. Развела руки, будто обнимала сразу всех детей, что вышли их встречать: — Обнимашки!!! Кто первый? Raoul, Maritt! Et vous. Ne bвille pas![5] Налетай на именинницу!

КОНЕЦ

Примечания

1

Средство, которое использовали для мытья и стирки наши предки называется «щелок». Производили его из золы (преимущественно лиственных деревьев). Золу выгребали из печи и заливали водой. Этот раствор оставляли на несколько суток. Или долго варили. Затем фильтровали от частичек золы. Полученная «вода» и есть щелок.

2

Франсуа, сынок.

3

Дешам, я в порядке…

4

Буду спать…

5

Рауль, Маритт! И вы. Не зевать!

Content

Тамара Шатохина
Реверанс со скальпелем в руке

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Эпилог

Примечания