Роже Шартье

Культурные истоки французской революции

Революция не является opus perfectum[1] Философии [...] Что важно, так это включение и Французской Революции, и Философов вместе с Просвещением в более широкий контекст исторического развития, ибо развитие это представляет собой подлинную Революцию и по сути своей является переходом от традиционной мифологии (религиозного мифа, мифа о священном характере власти, мифа об авторитете религии и политики) к новой мифологии, или обновленной всеобщей вере, упорно не желающей признавать себя мифологией и не осознающей своей мифологической сущности.

Альфонс Дюпрон. Литература, Наука, Религия и Искусство во французском обществе второй половины XVIII века. Париж, 1964

К РУССКОМУ ЧИТАТЕЛЮ

Перед вами первая из моих книг, которая переведена на русский язык, и я сердечно благодарю всех, кто принимал участие в ее издании. Она была написана в канун двухсотлетия Французской революции. Это событие послужило толчком к появлению исследований, посвященных истокам Революции, ее историческому значению и разнообразным истолкованиям. С тех пор прошло более десяти лет. Нынче мир уже не тот, что был в 1989 году, и русский читатель знает это как никто другой. Изменения, преобразившие политическую карту мира, не прошли для нас бесследно. Они отразились на нашей манере осмыслять и писать историю. Это побудило меня добавить к первоначальному тексту книги послесловие, где я высказал свое мнение о работах, появившихся по ее выходе в свет. В некоторых из них разбираются или критикуются высказанные в ней положения, и я счел нужным ответить своим оппонентам.

Однако дело не только в спорах между историками. Я надеюсь, что книга эта не утратила своего значения и сегодня. Ведь в ней идет речь о переломной эпохе, которая характеризуется разрушением прежней системы ценностей, отходом от традиционных верований и коренным изменением отношения личности к авторитету и власти, но которая в то же время является эпохой надежд и стремлений. Самой насущной потребностью стала свобода суждения и свобода критики для каждого члена мирового сообщества людей. Ход истории не привел к мирному наступлению этого идеала Просвещения, но чаяния и стремления, выкристаллизовавшиеся в революционную эпоху, не были сметены ураганом Революции, как справедливо полагал Кант. Они живут в нас до сих пор.

Поймите меня правильно! В своих заметках — и в своей книге — я вовсе не призываю отождествлять конец XVIII века с концом XX века и тем более не пытаюсь доказать, что история чему бы то ни было учит. Я лишь стараюсь постичь особенности и своеобразие перемен, сделавших мыслимым и потому возможным тот решительный разрыв с прежним порядком, который произошел в 1789 году, и цель моего исследования прежде всего в том, чтобы предложить читателю категории анализа и модели интерпретации, которые помогают глубже понять не только ту эпоху, но и наше время. История есть отрасль знания и предсказания — не ее удел; историки, которые хотели быть пророками, убедились в этом на горьком опыте. Но история помогает нам приоткрыть завесу, скрывающую прошлое, и в то же время выработать более трезвое и критическое отношение к настоящему, которое ввиду своей сложности и нестабильности так трудно поддается пониманию.

Р. Шартье

Июль 2001 г.

Переводчик благодарит за помощь в работе над переводом этой книги В А. Мильчину и В. С. Походаева, а также выражает признательность за ценные замечания Е.И. Лебедевой и О.И. Тогоевой.

КУЛЬТУРНЫЕ ИСТОКИ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

В размышлениях, предложенных вниманию читателей на страницах этой книги, я постарался учесть критические замечания и советы, высказанные участниками руководимого мною семинара в Высшей школе социальных исследований. Они внесли немалую лепту в создание этой книги.

Я хотел бы также поблагодарить студентов Корнеллского университета, посещавших семинар, который я вел там с сентября по май 1988 года в качестве профессора Центра европейских и международных исследований имени Луиджи Эйнауди при этом университете — эти студенты первыми услышали и обсудили наброски глав этой книги.

Я сердечно благодарен всем тем, кто по обе стороны Атлантического океана ободрял меня своими отзывами, когда я излагал в своих лекциях и докладах идеи, которые легли в основу этой книги.

Наконец, я хотел бы выразить признательность первым читателям рукописи этой книги — моим друзьям Киту М. Бейкеру и Стивену Л. Каплану, а также воздать должное человеку, который вот уже двадцать лет является моим ближайшим коллегой по работе и с которым мы обсуждаем все возникающие проблемы, — Роберту Дарнтону.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Культурные истоки Французской революции — ради чего писать заново книгу, которая уже существует?

Разве Даниэль Морне, публикуя более полувека назад, в 1933 году, «Интеллектуальные истоки Французской революции», не сформулировал проблему раз и навсегда и не дал исчерпывающие ответы на все возможные вопросы? Не осужден ли историк констатировать те же факты, приводить те же доказательства, подобно Пьеру Менару из рассказа Борхеса, слово в слово, строка за строкой воссоздающему текст «Дон Кихота»?[2]

На эти вопросы можно дать двоякий ответ. Прежде всего сегодня мы знаем не то или не только то, что знали пятьдесят лет назад, и существует немало серьезных монографий, подкрепляющих выводы общего характера конкретными сведениями. Кроме того, даже если предположить, что ни проблема, ни ее решение не изменились, то так же как «Дон Кихот» Менара — не «Дон Кихот» Сервантеса, ибо при тождестве текстов он написан четырьмя столетиями позже, так и наше отношение к проблеме истоков уже не может быть выражено при помощи понятий, привычных для Морне и его современников. Историки стали более осторожны в установлении причинно-следственных связей. Стремительно сменяющие друг друга события с трудом укладываются в общепринятые категории; ход развития истории больше не представляется единственно возможным и имеющим заранее известный финал, — все это учит историков осмотрительности и недоверчивости.

Удастся ли нам избежать опасностей ретроспективного «предвидения», высказываемого, когда событие уже свершилось, если мы подставим вместо одного слова другое, заменим «интеллектуальные» истоки на «культурные»? Предлагаемая формулировка, несомненно, перекликается с формулировками тех историков, которые в последние двадцать — тридцать лет уделяют преимущественное внимание не столько традиционной истории идей, сколько социологии культуры. Кроме того, эта формулировка подтверждает, что даже самые новые и смелые концепции рождаются под влиянием сдвигов общественного сознания, которые, не выливаясь в четкие определения, тем не менее обусловливают и упорядочивают интеллектуальные построения. При этом особенно важно подчеркнуть, что, формулируя проблему по-новому, мы тем самым ставим и сам вопрос иначе, ибо речь идет уже не столько о том, чтобы выяснить, присутствует ли событие в тех идеях, которые его предвосхищают, предваряют или призывают, сколько о том, чтобы распознать перемены, происшедшие в воззрениях и чувствах, — перемены, благодаря которым могло произойти столь стремительное и столь полное разрушение прежнего — политического и общественного — порядка. В этом смысле утверждение, что Французская революция имеет «культурные истоки», ни в коей мере не означает, будто мы собираемся выяснять ее причины, — мы намереваемся лишь обрисовать ряд условий, которые сделали ее возможной, — возможной же она стала потому, что стала мыслимой.

Наконец, последнее. Эта небольшая книга — не подведение итогов и не исследование конкретных обстоятельств. Она была задумана и написана как эссе. Она не претендует на непреложность суждений, наоборот, ее цель — вызвать сомнения и поставить под вопрос расхожие гипотезы и сложившиеся принципы подхода к проблеме. Опираясь на толкование малоизвестных текстов, старых и новых, основываясь на работах историков, которые в последние годы перевернули наши представления о том, чем занимались и о чем думали французы XVIII столетия, предлагаемый подход призван обратить внимание читателей на неизученные аспекты далеко не новой проблемы.

Итак, мы не собираемся переписывать Морне, наше намерение более скромно, — а может быть, и более дерзко: поставить вопросы, время для которых в те годы еще не пришло.

Глава 1.

ПРОСВЕЩЕНИЕ И РЕВОЛЮЦИЯ. РЕВОЛЮЦИЯ И ПРОСВЕЩЕНИЕ

Размышляя об истоках Французской революции, мы не можем не обратиться к классическому труду Даниэля Морне «Интеллектуальные истоки Французской революции. 1715—1787»{1}. (В самом деле эта книга как бы определяет угол зрения, под которым следует рассматривать проблему, и постулирует необходимую, не подлежащую сомнению связь между распространением новых идей на протяжении всего XVIII столетия и свершившейся в конце этого столетия революцией. Рассуждая о проникновении новых идей, которые принято называть идеями эпохи Просвещения, в то, что он называет «всеобщим общественным мнением», Морне выделяет три закономерности. Первая закономерность — новые идеи движутся вниз по социальной лестнице от «высокообразованных кругов к буржуазии, к мелкой буржуазии, к народным массам»{2}. Вторая закономерность — они распространяются от центра (т.е. от Парижа) к периферии (к провинциям). Третья закономерность — скорость их проникновения в массы увеличивается на протяжении столетия, так что если до 1750 года мы имеем дело с предвидениями горстки мыслителей, то в середине века им на смену приходит непримиримая борьба идей, охватившая широкие слои общества, а после 1770 года новые принципы получают всеобщее распространение. Отсюда основной тезис книги: «Французскую революцию во многом предопределили идеи»{3}. Морне не отрицает важности и даже главенства политических причин, но непременным условием перерастания глубочайшего кризиса старой монархии в революцию он считает именно распространение идей Просвещения, критических и реформаторских разом: «политических причин, вероятно, оказалось бы недостаточно для того, чтобы вызвать Революцию, во всяком случае, так скоро. Дорогу этому важному событию расчистили и проложили мыслители»{4}.

Итак, несмотря на осторожность и оговорки (запечатленные в выражениях типа «во многом», «вероятно», «во всяком случае»), (Морне принимает за аксиому неразрывную связь Французской революции с Просвещением) Конечно, далеко не все причины Революции коренятся в философии эпохи Просвещения, но без преобразований в «общественной мысли», произведенных «мыслителями», это событие не произошло бы в тот момент, когда оно произошло. Таким образом, Морне предложил гипотезу, из которой вот уже полвека исходят все исследователи, занимающиеся историей мысли и социологией культуры XVIII века.

Стремление обрести истоки

Со временем, однако, возникли сомнения: может быть, вопрос поставлен неверно? Прежде всего неясно, (при каких условиях правомерно считать «причинами», или «истоками», того или иного события совокупность разрозненных и разнородных фактов или идей? Все не так просто, как может показаться на первый взгляд. С одной стороны, для того, чтобы отыскать эти «причины», нужно отобрать среди бесчисленных фактов, составляющих историю эпохи, только те, которые могли предопределить последующее событие. С другой стороны, необходимо задним числом осуществить реконструкцию, то есть собрать воедино предполагаемые «истоки», которые на самом деле представляют собой мысли и поступки ничем между собой не связанные, по своей природе разнородные и относящиеся к разному времени.

Известно, какой сокрушительной критике подверг Фуко, опираясь на идеи Ницше, подобную трактовку понятия «истоки»{5}. Оперирование этой категорией предполагает абсолютную линейность исторического развития, узаконивает бесконечные поиски корней, отрицает случайности, ибо считает событие предопределенным заранее, наконец, подобный подход не допускает ни того, что между явлениями может не быть неразрывной связи, ни того, что различные типы мышления и поведения могут не иметь между собой ничего общего. Стремясь «обрести истоки», историк, не всегда отдавая себе в этом отчет, делает несколько произвольных допущений: он исходит из того, что всякий момент истории является однородной целостностью и обладает идеальным и единственным значением, присутствующим в каждом факте, из которых он складывается и которые его выражают; что в основе истории непременно лежит преемственность; что факты взаимосвязаны и порождают друг друга, образуя непрерывный ряд, благодаря чему становится возможным утверждать, что один факт является «причиной» другого. Между тем, по мнению Фуко, «генеалогический», или «археологический», анализ, призванный дать верное представление о предмете с учетом переломов и сдвигов, должен непременно отказаться от этих классических понятий («целостность», «преемственность», «причинность»). Такой анализ должен, по примеру wirkliche Historie[3] Ницше, пересмотреть «связь, которую обычно устанавливают между внезапностью события и его неизбежностью. Существует традиция (как в богословской, так и в научной историографии), которая стремится растворить единичное событие в идеальной преемственности — телеологическом движении или естественном сцеплении обстоятельств. «Действительная» же история стремится представить событие во всей его исключительности и неожиданности»{6}. Если согласиться с тем, что историки должны не искать истоки, а «систематически учитывать дискретность»{7}, то окажется, что сама наша постановка вопроса неверна.

Понятие истоков чревато еще одной опасностью: оно предполагает телеологическое прочтение истории XVIII века, при котором вся эпоха рассматривается в свете ее неминуемого финала — Революции, вследствие чего в расчет принимается лишь то, что ведет к этому неизбежному концу, — Просвещение. Между тем, если что и заслуживает пристального изучения, так это ретроспективная иллюзия, которая заставляет нас «двигаться вспять, отыскивая в прошлом предзнаменования уже свершившихся событий, и смотреть на прошлое из этой конечной точки, которая, быть может, вовсе не является единственно возможным его завершением»{8}. Не путает ли классическая традиция причины и следствия, когда утверждает, что Просвещение породило Революцию? Не вероятнее ли другое: что Революция придумала Просвещение, желая доказать свое законное происхождение и ища свои корни в основополагающих текстах философов, для чего примирила их авторов, несмотря на бросающиеся в глаза различия, и сплотила их задним числом, представив инициаторами разрыва со старым миром{9}? Учредив, хотя и не без споров, пантеон предков, куда вошли Вольтер и Руссо, Мабли и Бюффон, Гельвеций и Рейналь, приписав если не всем философам, то самой философии Просвещения резкую критику существовавших порядков, деятели Французской революции создали теорию преемственности, которая является прежде всего попыткой оправдать себя и переложить ответственность на своих прародителей. Таким образом, видеть в идеях века «истоки» события, как это намеревался делать Морне, означает подражать, пусть и безотчетно, поведению действующих лиц ушедшей эпохи и расценивать преемственность, являющуюся идеологическим конструктом, как исторически достоверный факт.

А что, если поставить вопрос по-иному и заменить категорию «интеллектуальных истоков» категорией «культурных истоков»? Такая замена, вне всякого сомнения, облегчит понимание сути дела. С одной стороны, в этом случае станет очевидным, что культурные институты являются не просто фоном, оттеняющим особенности идей, сложившихся совершенно независимо от них. Это позволит вернуть средствам общения, способам распространения информации или процессам воспитания их собственную динамику, отрицаемую таким анализом, как анализ Морне, который рассматривает эти феномены с единственной точки зрения — с точки зрения идеологии, которую они выражают или проводниками которой являются. С другой стороны, подход с позиций социологии культуры открывает доступ к обширному спектру явлений, которые следует принимать в расчет: сюда относятся не только четкие, выношенные идеи, но также случайные и непроизвольные мысли, не только добровольная и обдуманная принадлежность к какой-либо партии, но также невольная, вынужденная причастность к тем или иным деяниям. Таким образом, событие революции вписывается в изменения, которые претерпело в своем длительном развитии то, что Кине, противопоставлявший непреклонных деятелей Реформации XVI века более снисходительным деятелям революции XVIII века, обозначает термином «темперамент»{10}, а это наводит на серьезные размышления об изменениях в структуре личности, или, говоря словами Элиаса, в психической экономике{11}. Однако достаточно ли подобного расширения темы, чтобы вырваться из сетей телеологического прочтения событий?

Да и вообще, возможно ли избежать этой опасности? Следует ли поступать в духе counter factual history[4] и делать вид, будто мы не знаем, что произошло в конце 80-х годов XVIII столетия, или, еще того лучше, выносить Революцию за скобки и рассуждать так, словно ее и вовсе не было? Разумеется, подобную попытку можно предпринять. Но из чего нужно в этом случае исходить и каким образом исследовать те переплетения слов и дел, которые и образуют ткань французской культуры XVIII столетия? Не поддавшись искушению телеологией, история подверглась бы другой опасности: превратиться в бесконечный перечень разрозненных фактов, который из-за отказа от гипотезы, предлагавшей возможность их упорядочения, сделался бы совершенно хаотичным. Так что волей-неволей приходится ограничить свое поле деятельности рамками, очерченными Морне (а до него самими деятелями Французской революции), и исходить из того, что историческую проблему невозможно рассматривать вне историографического дискурса, ее сформулировавшего. Таким образом, если говорить об основном тезисе книги Морне «Интеллектуальные истоки Французской революции» — тезисе о том, что между идеями, выработанными и распространявшимися просветителями, и самой революцией как событием существовала тесная связь, то мы и принимаем его, и отвергаем, и соглашаемся с ним, и пытаемся его пересмотреть.

Тэн: от классического разума к революционному духу

Сам Морне относился к своим предшественникам-историкам точно так же. В своей книге он ссылается в основном на две работы: с одной из них он неоднократно спорит, опровергая ее положения, — это работа Ипполита Тэна «Старый порядок», изданная в 1876 году, — другую упоминает изредка, вскользь — это работа Алексиса де Токвиля «Старый порядок и Революция», вышедшая в 1856 году. Остановимся на этих двух трудах, самых крупных в историографии Революции. Морне критикует Тэна по двум направлениям. Прежде всего, с его точки зрения, Тэн чересчур поспешно делает выводы о раннем распространении «революционного духа», основываясь при этом на всем известных, но явно малочисленных текстах, которые он вдобавок толкует превратно. Сам Морне, напротив, убежден, что всякий, кто пытается изучить распространение новых идей, обязан определить степень их проникновения в массы (или сопротивления, которое они встречали на своем пути), привлекая для этого как можно больше свидетельств и черпая сведения не только из литературных и философских источников, но и из воспоминаний частных лиц, опубликованных дневниковых записей, прочитанных лекций, отчетов о заседаниях академий; протоколов собраний масонских лож и наказов депутатам Генеральных Штатов. Правда, при этом Морне довольно неуклюже и не всегда последовательно проводит провозглашенный им принцип, и в результате широта охвата часто оборачивается простым перечнем, а классификация грешит неполнотой и объединяет явления в высшей степени разнородные. Но принцип этот, сохраняющий в целом верность программе, намеченной Лансоном в 1900-е годы{12}, тем не менее послужил основой для исследований, которые в последние двадцать — двадцать пять лет представили историю французской культуры в совершенно новом свете, поскольку упор в них был сделан на изучение «массовой» литературы, типичного образа мыслей, личностей самых заурядных.

Второй упрек, адресованный Тэну, таков, утверждая, будто «революционный дух» полностью сформировался в старом обществе и нашел свое логическое завершение в трудах философов эпохи Просвещения, он возрождает старую теорию заговора, тезис о запланированности революции. Морне категорически не согласен с таким утверждением. Он говорит: «Люди вроде Ленина или Троцкого желали революции; они ее подготовили, затем совершили, затем возглавили. Во Франции не было ничего подобного. Истоки Революции — одно дело, история Революции — совсем другое»{13}. Это замечание ценно тем, что наводит на размышления о том, что Революция как часть долгого процесса, как совокупность предпосылок, которые вызвали ее наступление, не тождественна Революции как явлению, которое своим внутренним развитием предопределяет собственную политическую и социальную структуру, и никоим образом не сводится к тем условиям, которые сделали ее возможной{14}. Если предположить, что Революция имеет истоки (интеллектуальные, культурные или иные), то ее история ими все же не исчерпывается!

Однако критический анализ Морне обходит стороной наиболее парадоксальный и оригинальный тезис книги Тэна: по мнению Тэна, происхождение «революционного духа» восходит к французскому классицизму. В 1874 году в письме к Бутми Тэн излагает план своей будущей книги так: «Я хочу показать, что предками Сен-Жюста и Робеспьера являются Буало, Декарт, Леметр де Саси, Корнель, Расин, Флешье и другие. Их удерживало сознание незыблемости религиозных и монархических догматов; как только эти догматы из-за присущих им крайностей утратили власть над умами и были опровергнуты научным взглядом на мир (Ньютон в изложении Вольтера[5]), классический дух неизбежно пришел к теории абстрактного естественного человека и идее общественного договора»{15}.

Помимо Просвещения, корни Революции следует искать в торжестве классического «рассуждающего разума». Ставя на место «реальных вещей во всей их глубине и сложности» «абстрактный мир», заменяя реальную личность, существующую в природе и истории, «человеком вообще», классицизм определил главное направление философской мысли и в то же время подорвал исторически сложившиеся устои монархии, поддерживаемые обычным правом.

Неприятие окружающей действительности, лежащее в основе классицизма, найдет свое завершение в стремлении деятелей Революции к искоренению старой и насаждению новой культуры: «Во имя разума, представителем и толкователем которого является только государство, будут отринуты и созданы заново, в согласии с разумом и одним только разумом, все обычаи, праздники, церемонии, одежда, летосчисление, календарь, меры длины и веса, названия времен года, месяцев, недель, дней, населенных пунктов и памятников, имена и фамилии, формулы вежливости, манера изъясняться, приветствия и обращения, стиль беседы и письма, — так, чтобы француз, как некогда пуританин или квакер, полностью переродившись, выражал всем своим видом и всеми своими повадками торжество всемогущего принципа, который делает его новым человеком, и несокрушимой логики, которая лежит в основе его поступков. В этом и будут заключаться итог и полная победа классического разума»{16}.

Быть может, однако, все это лишь издержки и самообольщение не приемлющей Революцию мысли, которая хочет переписать национальную историю, зная, что она неминуемо завершится разрушительным и ненавистным событием? Нет, пожалуй, дело не в этом или, во всяком случае, не только в этом. Возводя «революционный дух» не к реформаторству эпохи Просвещения, а к самой традиции в ее наиболее почтительных к королевской и божественной власти проявлениях, Тэн видоизменяет топос, сформированный Революцией, которая в своих поисках героев-основоположников ставит рядом с философами эпохи Просвещения только Декарта (которого хотели поместить в Пантеон, но в конечном счете все же не удостоили такой чести). Тэна интересует не та преемственность, которую провозглашали и подчеркивали деятели Революции, а родство, не осознанное самими участниками исторического процесса, он пытается понять, что стоит за их громогласными заявлениями. Тем самым Тэн предлагает рассматривать культурный процесс, в том числе и Революцию, в более широких временных рамках, нежели те, в которых их рассматривали историки как до него, так и после Морне. Кроме того, характеризуя классицизм как неприятие окружающей действительности, как отрицание общественной жизни, Тэн предваряет выводы ученых последующих эпох, которые будут считать этот «отрыв от реальности» отличительной чертой французской литературы XVII и XVIII веков. «Нигде не было такого резкого разграничения стилей, нигде трагическое не уходило так далеко от повседневной жизни, как в трагедии французского классицизма; во всяком случае, европейская литература не знала такого решительного разрыва между вымыслом и реальностью»{17}. Суждение Эриха Ауэрбаха как бы воспроизводит ход мысли Тэна. Ауэрбах также считает, что вся классицистическая эстетика (нашедшая свое выражение не только в классицистической трагедии, но и в литературе Просвещения) ставит на место конкретной повседневности, практической политики, человеческой индивидуальности абстрактное, мифическое, универсальное человечество. За двадцать лет до вывода Тэна Токвиль, рассматривая более короткий отрезок времени, также указал на несоответствие «абстрактного мира» разума миру «реальных вещей во всей их глубине и сложности», но он выбрал для своего противопоставления другую пару категорий: «литературную политику» и «деловую практику».

Токвиль: литературная политика против деловой практики

Токвиль стремился прежде всего понять парадокс: почему неминуемым завершением долгой эволюции, в ходе которой вся власть постепенно сосредоточилась в руках короля, стала Революция — внезапное и полное крушение монархии: «Революция менее всего была событием случайным. И хотя она застигла мир врасплох, она, однако, была завершением длительной работы, стремительным и бурным окончанием дела, над которым трудились десятки поколений. Не будь Революции, старое общественное здание все равно повсеместно обрушилось бы, где раньше, где позднее. Только оно разрушалось бы постепенно, камень за камнем, а не обвалилось бы все разом. Внезапно, болезненным резким усилием, без перехода, без предосторожностей и без пощады Революция завершила дело, которое мало-помалу завершилось бы само собой. Вот в чем ее значение»{18}. Значение Революции полностью исчерпывается тем процессом, который явился ее началом и причиной, но от этого она не перестает быть прорывом, внезапность и решительность которого из этого процесса никак не вытекают. Чтобы объяснить этот прорыв, нужно исходить из иных обстоятельств. Они обрисованы в третьей книге «Старого порядка и Революции», где делается попытка проследить многовековую эволюцию, сообщающую Революции смысл и неизбежность. Для этого исследователь берет короткий отрезок времени (тридцать-сорок лет, предшествующих Революции) и пытается обнаружить сдвиги в культуре, которые привели к стремительной смене идей и чувств. Не последнюю роль в этих сдвигах сыграли интеллектуалы.

Токвиль анализирует их роль в первой главе третьей книги «Старого порядка и Революции», озаглавленной «Каким образом к середине XVIII столетия литераторы сделались во Франции самыми влиятельными политиками и что из этого вышло»{19}. Он исходит из противоречия между управлением страной, которое осуществляется через королевских служащих (Токвиль несколько анахронично называет их «государственными служащими»), и «политикой, носившей литературный и отвлеченный характер», ибо политические взгляды высказывают литераторы, задающие тон общественному мнению. Во Франции после 1750 года власти утрачивают свой авторитет, как и органы управления, не имеющие больше реальной политической силы, так что политические дискуссии ведутся вне стен государственных учреждений. Подобное положение, когда политике без власти противостоит власть без авторитета, опасно; оно приводит к двум вещам. С одной стороны, «заведенный порядок» и «опыт», уважение к «запутанным традициям и обычаям» и «деловая практика» уступают место «общим, отвлеченным теориям государственного устройства». Отстраненным от управления государством, не имеющим влияния на решения органов власти политикам не остается ничего другого, кроме как заняться литературой — «политическая жизнь оказалась вытесненной в литературу», пишет Токвиль, подчеркивая тем самым вынужденность этого перемещения. С другой стороны, «политики от литературы» — «литераторы», «философы», «писатели», — хотя и не участвуют в управлении государством, начинают играть ту роль, которая прежде (по крайней мере в других странах) отводилась людям, от природы наделенным качествами «лидеров» общественной жизни. В отличие от Англии, где «те, кто писали об управлении государством, и те, кто им управляли, принадлежали к одному и тому же кругу», где общественное мнение формировалось «вождями политических партий», во Франции к концу Старого порядка новой всемогущей аристократией сделались литераторы, хотя они и не обладали реальной политической властью.

Причину этого парадоксального явления Токвиль видит в процессе централизации власти. Разрушая «свободные институты» — которые Токвиль называет «феодальными», — обескровливая «общественную жизнь», отлучая «высшие сословия общества» от власти, монархия сама создавала условия для того, чтобы властителями умов стали философы. Правительство, вынужденное сосредоточить всю власть в своих руках, так как Генеральные Штаты, сословные собрания провинций и городское самоуправление к этому времени окончательно изжили себя, было начисто лишено опыта политической деятельности, поскольку не имело никакой возможности его приобрести. А противостоявшее государственной власти общественное мнение, которое сформировалось на обломках старой свободы, занимало чисто «литературную» политическую позицию. Не имевшие института, представлявшего их интересы, далекие от государственных дел, высшие слои отвернулись от современного им общества и устремились в идеальный мир, созданный воображением литераторов: «Над реальным обществом, чьи устои оставались традиционными, путаными и беспорядочными, законы — многообразными и противоречивыми, сословные различия — кричащими, а обязанности граждан — неравными, надстраивалось год за годом общество вымышленное, где, казалось, все было просто и упорядочено, единообразно, справедливо и разумно». Этот отрыв от реальной жизни общества (идея, которую возьмет на вооружение Тэн), эта тяга к умозрительным построениям и обобщениям, стремление свести всю сложность окружающей действительности, образовавшуюся в ходе исторического процесса, к нескольким «простым и ясным правилам, рожденным разумом и естественным законом», привели к тому, что «французы стали применять к политике всю свою литературную выучку». Таким образом, политизация литературы — это в то же время и литературизация политики, сводившейся к ожиданию перелома и мечте об «идеальном государстве».

Порожденные централизацией власти, «литературная политика» и «теоретическое образование» становятся идеологией всех тех, кто утратил право какого бы то ни было участия в управлении государством. Идеология эта весьма способствует стиранию различий между дворянами и буржуа и ставит названные сословия на одну доску. Таким образом, Токвиль связывает распространение «обобщающих отвлеченных теорий» новой политической мысли с очень важным для его построений феноменом — стиранием различий между провинциями и между сословиями: «Несомненно, в конце XVIII столетия в манерах буржуазии и дворянства еще можно было заметить различия, ибо ничто не выравнивается так медленно, как внешняя сторона нравов, именуемая манерами. Но по сути все люди, стоявшие вне народной массы, были очень схожи меж собой: у них были одни и те же привычки, идеи, они разделяли одни и те же вкусы, предавались одним и тем же удовольствиям, читали одни и те же книги, говорили на одном и том же языке». Итак, вывод сделан и вынесен в заглавие восьмой главы второй книги: «О том, что Франция была страной, в которой, как нигде более, люди стали похожими друг на друга».

Но заглянем в конец главы: «Теперь они различались только своими правами»{20}. Духовная общность приводила к тому, что привилегии и преимущества неизбежно бросались в глаза, и зрелище это становилось все более невыносимым. Одинаковый образ мыслей и сходные занятия лишь подчеркивали непримиримую вражду интересов, глубокую пропасть между сословиями. С укреплением «деспотизма демократии» — парадоксальная формулировка, которой Токвиль обозначает двойственный процесс административной централизации и исчезновения различий в образе жизни, — взаимосвязи и взаимозависимости, неотъемлемые от общества иерархического и свободного, уступают место столкновению интересов отдельных людей. Культурная общность хотя и распространяется на вкусы и манеру поведения, но нисколько не уменьшает пропасть, разделяющую «столь похожих людей». Наоборот, она обостряет вражду, усиливает напряженность ситуации: ведь исчезновение политической свободы ведет к расслоению общества.

Почему мы так подробно останавливаемся на книге Токвиля? По меньшей мере по трем причинам. Во-первых, Токвиль заранее отвергает всякую попытку характеризовать философию Просвещения как идеологию буржуазии, одержавшей победу в борьбе против аристократии. Этой упрощенной схеме, которой будут придерживаться некоторые более поздние исследователи, он противопоставляет другую схему, где новые идеи выражают дух, объединяющий «всех, кто стоит выше народной массы». Рационалистические идеи преобразования общества не только не посеяли розни и отчужденности, но, наоборот, сблизили эти высшие классы, которые благодаря своей приверженности к «литературной политике» сделались более похожими друг на друга.

Во-вторых, труд Токвиля помогает понять, в чем заключается слабость книги Морне, где ничего не сказано о том, как повлияли на культуру изменения, происшедшие в самих формах правления. По Токвилю, деспотизм централизованной власти разрушает свободу, существовавшую при представительных органах власти; ставя это изменение политической структуры во главу угла, Токвиль высказывает очень тонкие соображения о структуре интеллектуальной и культурной сфер и о наличествующих в них конфликтах. Было бы слишком просто, если бы история создания абсолютистского государства и история критической мысли разворачивались параллельно и независимо одна от другой. Именно потому, что король, сосредоточивший в своих руках всю власть, хочет единолично править всей страной, возникает противовес его неограниченной власти в виде общественного мнения и умозрительной политики.

Наконец, Токвиль помогает сформулировать соотношение между обусловленным временем самосознанием исторических деятелей и истинным значением их деятельности в исторической ретроспективе. Иллюзия полного разрыва с прошлым, лежащая в основе любой революции, коренится в этой отвлеченной политике, которую создало воображение писателей XVIII столетия, далеких от «реальных» институтов власти. Понять культурную практику этого столетия невозможно, не задавшись вопросом, как и почему в эту эпоху могла зародиться такая страстная жажда новизны, какая отличает Революцию: «В 1789 году французы совершили деяние, на которое не решился никакой другой народ; тем самым они разделили надвое свою судьбу, создав пропасть между тем, чем они были до сих пор, и тем, чем они желают быть отныне»{21}. Поэтому всякое размышление о «культурных истоках» Революции должно обязательно принимать в расчет стремление людей той эпохи покончить с прежней жизнью и их уверенность в том, что они начинают новую жизнь.

Политическая культура Старого порядка.

Попытка полвека спустя по-иному сформулировать вопрос, поставленный Морне, неизбежно приводит к критическому пересмотру тех категорий, которые он считал само собой разумеющимися, и выдвижению на первый план новых категорий, которые казались ему совершенно не существенными. Возьмем категорию «политической культуры». Задумывал «Интеллектуальные истоки Французской революции», Морне как верный последователь Лансона намеревался проследить динамику распространения новых идей, их постепенное проникновение во все культурные институты и все социальные сферы, которое началось в середине столетия и особенно усилилось после 1770 года. Отсюда интерес к формам интеллектуальной жизни общества, к распространению книг и газет, к преподаванию наук и к обретению знаний, к успехам масонства. Прослеживая в своей книге укоренение различных форм интеллектуальной жизни, оценивая их значение для общества, отмечая новые тенденции, Морне открывал новое поле для исследований; в 1960-е годы его традиции продолжили и развили сторонники «ретроспективной социологии культуры». Но при этом Морне упрощал ситуацию, его противопоставление «принципов и учений» «политической реальности» — не что иное, как бесцветная копия токвилевской пары понятий: «абстрактной теории» и «деловой практики». В этой схеме не остается места собственно политической культуре — если понимать ее как «сферу политического дискурса, как язык, основы и структуры которого предопределяют поступки и высказывания и сообщают им смысл»{22}.

Если же мы будем исходить из того, что политическая культура Старого порядка представляет собой совокупность конкурирующих между собой дискурсов, которые, однако, исходят из общих предпосылок и преследуют общие цели, то перед нами откроется два пути. С одной стороны, в этом случае появится возможность сопрячь обе области, так резко, пожалуй, даже слишком резко, разграниченные Токвилем: «образ правления» и «литературную политику». Цельность картины всемогущей административной централизации, жесткой и беспощадной, нарушают важные политические и «конституционные» конфликты, которые с середины XVIII столетия начинают расшатывать устои монархии. Что же до существования умозрительной политики, однородной и единой для всех, то эта идея также неверна: в сфере самой философии ведутся бурные споры и происходят столкновения совершенно различных представлений об общественном и политическом устройстве. Во всяком случае, не подлежит сомнению, что современники ясно осознавали коренное изменение, происшедшее в политических высказываниях и выразившееся как в янсенистском кризисе, когда священникам, которые не признавали буллу Unigenitus[6], отказывали в соборовании, так и в усилении оппозиции парламентов: мало того, что брожение умов делало государственную власть предметом обсуждения, лишая ее тем самым таинственности и владычества над умами, — открытая дискуссия разворачивалась вокруг самой природы монархии и ее основополагающих принципов{23}.

С другой стороны, если мы будем рассматривать политику Старого порядка как самостоятельный дискурс, который не сводится ни к философской мысли, ни к административной деятельности, то у нас появится возможность наделить политическим содержанием различные формы интеллектуальной жизни общества, которые кажутся весьма далекими от борьбы за власть. Эта политизация может носить двоякий характер. В первом случае сообщества XVIII столетия (клубы, литературные кружки, масонские ложи) описываются как места, где вырабатывались и проверялись на практике нормы демократической общественной жизни, которые впоследствии нашли законченное выражение в якобинстве. Получается, что, развивая индивидуалистические и эгалитаристские взгляды, несовместимые с теми представлениями, которые лежат в основе сословного общества, сообщества мыслителей эпохи Просвещения формируют единодушное, всеми разделяемое мнение, совершенно не зависящее от традиционных органов власти, которые намеревались присвоить эту роль себе (будь то провинциальные штаты, парламенты или сам государь), и, следовательно, несут в себе зародыш новой политической законности, несовместимой с той иерархической корпоративной законностью, на которой строилось здание монархии. Таким образом, если на словах деятели эпохи Просвещения сохраняют уважение к власти и признают традиционные ценности, то на деле они создали такие формы интеллектуальной общности, которые предвосхищают самые смелые проекты революционного переустройства общества{24}.

Существует и другое истолкование политизации интеллектуальной жизни XVIII столетия. В этом случае интеллектуальная жизнь эпохи рассматривается как основа нового общественного пространства, где всецело торжествуют разум и свобода суждения, где мыслители подвергают все сущее критическому анализу, невзирая на непререкаемые авторитеты прошлого. Различные органы литературной и художественной критики (салоны, кофейни, ученые общества, газеты) составили эту небывалую общественную среду, независимую, свободную, суверенную. Итак, чтобы понять, как возникла новая политическая культура, необходимо проследить, каким образом происходит постепенная политизация литературных кругов общества и каким образом критика проникает в области, которые искони были ей заказаны: в таинства религии и тайны государства{25}. Не будучи взаимоисключающими, два названных пути все же предполагают различное понимание места политической культуры среди других форм интеллектуальной культуры: первый путь ограничивает ее роль проявлениями, естественно вытекающими из самих видов добровольного объединения, второй путь отводит ей место исходя из требований и завоеваний критики, служащей общественным целям.

Что такое Просвещение?

Возвращение к Морне неизбежно влечет за собой вопрос о понятии «философский дух», отождествляемом с успехами Просвещения. Ему несложно дать определение, если рассматривать его как совокупность учений, которые были созданы философами эпохи Просвещения, получили распространение во всех слоях общества и основывались на нескольких важных принципах: критике религиозного фанатизма и проповеди веротерпимости, доверии к наблюдению и опыту, критическом рассмотрении всех институтов и обычаев, понятии естественной морали, новом осмыслении связи политики с обществом, которое исходит из идеи свободы. Однако это классическое описание не бесспорно. Можно ли с уверенностью утверждать, что Просвещение следует определять исключительно — или преимущественно — как свод идей, которые сами по себе абсолютно ясны и прозрачны, как собрание четких и недвусмысленных высказываний? Разве то новое, что принесла с собой эпоха Просвещения, заключается не в другом, разве оно не в разнообразных видах деятельности, в основе которых лежит забота о пользе и процветании, которые направлены на то, чтобы благоустраивать миры и народы, и строятся (и в плане интеллектуальном, и в плане организационном) так, что требуют совершенно нового взгляда на общество и полного его переустройства?

Такая трактовка позволяет, во-первых, дать новую оценку отношениям между деятелями Просвещения и монархическим государством, поскольку последнее, являясь главной мишенью философских речей и трактатов, безусловно, выступало самым деятельным реформатором, что, конечно же, почувствовал Токвиль, давший в «Старом порядке и Революции» шестой главе третьей книги название «О некоторых действиях правительства, которые довершили революционное воспитание народа». Вдобавок, представляя себе Просвещение как совокупность действий, а не высказываний (по крайней мере тех высказываний, которые все в один голос стали именовать «просвещенными»), мы получаем возможность утверждать, что между идеологическими заявлениями и «обычной практикой» (говоря словами Мишеля де Серто{26}) существуют расхождения и даже противоречия.

Итак, переход от «интеллектуального» к «культурному» означает для нас не только расширение темы и смену предмета исследования. По большому счету, он ставит под сомнение две идеи: что поступки вытекают из высказываний, которые их обосновывают или оправдывают; что возможно четко сформулировать в рамках определенной идеологии значение для общества того или иного вида деятельности — значение, которое присутствует в ней латентно. Первая идея нашла свое выражение в классических работах об эпохе Просвещения, объясняющих разрыв с устоявшимися авторитетами распространением философских идей, иначе говоря, предполагающих, что поступки порождаются мыслями. Второй идеи придерживался Морне, пытавшийся реконструировать «подсознание масонства», так же рассуждал и Кошен, называвший идеологию, которая имплицитно присутствовала в формах интеллектуальной и общественной деятельности мыслителей XVIII столетия, якобинской. В противовес этим двум тенденциям — и той, что сводит действия к высказываниям, и той, что объясняет одни с помощью других, — можно выдвинуть принципиально иной подход, при котором во главу угла ставится связь разного рода высказываний и разного рода практик, предопределяющих общественные и интеллектуальные позиции данного общества. Одни не обязательно вытекают из других, между ними нет неразрывной, непротиворечивой связи, как нет ее, например, между свободолюбивыми идеями просветителей и предлагаемыми ими мерами по переустройству общества — меры эти, хотя и основываются на тех же свободолюбивых идеях, ведут, однако, к усилению принуждения и контроля{27}. Если у Французской революции действительно есть культурные истоки, их следует искать не в гармоническом — осознанном или неосознанном — единстве действий, которые предвещали Революцию, и идеологии, которая ими руководила, а в разногласиях, существовавших между высказываниями (весьма противоречивыми), которые, описывая общество, предлагали пути его преобразования, и действиями (весьма непоследовательными), которые самим своим осуществлением по-новому структурировали и членили мир.

Изучая распространение «философского духа», Морне часто использует в своей книге понятие общественного мнения. Колебания и изменения этого мнения являются мерилом распространения новых идей: превращение новых идей во «всеобщее общественное мнение», или «общественную мысль», означает победу Просвещения и открывает дорогу «мыслителям», призванным сформулировать и выразить политические противоречия. Таким образом, общественное мнение обладает чертами, противоположными идеям: оно безлично и анонимно, меж тем как идеи принадлежат отдельному человеку и высказываются от имени конкретного лица; общественное мнение зависимо и управляемо, меж тем как идеи являются созданиями свободного интеллекта, оригинальными и новаторскими. Морне считает, что общественное мнение можно описывать только в этих категориях, это для него само собой разумеется, и он оперирует понятием мнения, как если бы оно присутствовало во всяком обществе, для него это — инвариант, содержание которого лишь уточняется в зависимости от эпохи.

Этот постулат нас уже не удовлетворяет. Распространение идей не предполагает послушного следования им: в ходе восприятия усвоенное всегда изменяется, переосмысляется, обостряется. Общественное мнение ни в коем случае не является всеприемлющим, это не мягкий воск, которому можно придать любую форму; передача идей или культурных моделей — всегда активный творческий процесс. Что же касается текстов, то они не обладают постоянным, единственно возможным значением, их существование в том или ином обществе порождает подвижные, множественные, противоречивые интерпретации. Таким образом (в противоположность тому, что думал Морне), нельзя отделять распространение новых идей, понимаемое как постепенное завоевание ими все более широких слоев общества, от того, что является самим объектом этого распространения: от свода учений и принципов, которые, по мнению Морне, возможно, а по нашему убеждению, невозможно описать независимо от их усвоения. С другой стороны, «всеобщее общественное мнение» — не трансисторическая категория, применимая, посредством конкретизации, к любой эпохе. Как идея и как структура оно сложилось в определенной исторической ситуации из высказываний и практик, которые обусловливают его своеобразие. Таким образом, вопрос не в том, чтобы узнать, приветливо или враждебно встречало общественное мнение философский дух, а в том, чтобы понять, почему в XVIII веке в обществе и в умах в какой-то момент появилась новая реальность — общественное мнение.

Глава 2.

ОБЩЕСТВЕННОЕ ПРОСТРАНСТВО И ОБЩЕСТВЕННОЕ МНЕНИЕ

Чтобы подойти к тому, из чего складывалось в XVIII веке понятие общественного мнения, мы обратимся к классической книге Юргена Хабермаса «Strukturwandel der Offentlichkeit»[7] (во французском переводе названной «Общественное пространство»){28}. Конечно, прочтение наше до какой-то степени будет и интерпретацией текста. Хабермас твердо убежден: в середине века, местами чуть раньше, местами чуть позже, появляется «общественно-политическая сфера», называемая также «общественно-буржуазной сферой» и имеющая двоякую характеристику. С точки зрения политической она обозначает пространство дискуссий и обменов, не испытывающее давления со стороны государства (т.е. пространство, находящееся вне «сферы государственной власти»), пространство, где осуществляется критика действий правительства и основ государственной власти. С точки зрения социологической она отличается и от придворных кругов, которые принадлежат к области государственной власти, и от народа, который не имеет возможности ни критиковать, ни обсуждать: именно в связи с этим ее можно квалифицировать как «буржуазную».

Общественно-политическая сфера

Общественно-политическая сфера, которая возникла непосредственно из сферы общественно-литературной, опирающейся на салоны, кофейни, газеты, отличается несколькими важными чертами. Во-первых, это пространство, где частные люди публично пользуются собственным разумом: «Общественно-буржуазная сфера может быть прежде всего понята как сфера частных лиц, образующих некую общественность»{29}. Таким образом, появление новой формы «общественности», которая отныне может быть присуща не только государственной власти, находящейся у всех на виду и прославляемой, тесно связано с образованием сферы частной жизни, включающей в себя, наряду с узкосемейными связями, как гражданское общество, которое возникает при обмене товарами и услугами, так и пространство, где осуществляется критика и «публичное рассуждение».

Таким образом, процесс развития различных форм частной жизни, который характеризует западные общества между концом Средневековья и XVIII веком, не надо связывать исключительно с уходом личности в разного рода объединения (супружеский союз, семья, круг друзей, светское общество, ученые общества), позволяющие ей укрыться от давления и надзора государства и его администрации. Вне всякого сомнения, «частное лицо» в корне отличается от «общественного» тем, что никак не соприкасается с властью и умещается на пространстве, не подчиняющемся государю. Но именно эта независимость делает возможным и мыслимым образование новой «общественности», в основе которой лежит общение между «частными» лицами, свободными от обязанностей перед государем.

Такое общение предполагает, что его участники от природы равны. Поэтому в общественно-политической сфере нет классовых и сословных различий, лежащих в основе иерархического общества. В обмене суждениями, в критике, в столкновении мнений a priori устанавливается равенство личностей, различия же между ними определяются разве что их доводами, которые могут быть более или менее последовательными и убедительными. Дроблению организованного порядка на множество социальных групп новая общественная сфера противопоставляет однородное и единое пространство, распределению власти в строгом соответствии с унаследованной от предков шкалой условностей — общество, не признающее иных различий между людьми, кроме тех, которые оно само и установило.

Публичному рассуждению, осуществляемому частными лицами, невозможно поставить никаких преград, ему невозможно закрыть доступ ни в одну область. Непререкаемый авторитет религиозной или политической власти уже не сдерживает критическое суждение разума, как он сдерживал сомнения Декарта. С появлением новой общественно-политической сферы стирается установленное автором «Рассуждения о методе» разделение на несомненные истины и непоколебимые убеждения, с одной стороны, и на мнения, которые мы имеем право подвергать сомнению, — с другой. Первая из максим — «правил морали, составленных наперед», — заключается для Декарта в том, чтобы «повиноваться законам и обычаям моей страны, неотступно придерживаясь религии, в которой по милости Божией я был воспитан с детства»{30}. Отсюда главное различие: не затрагивая «истин религии, которые всегда были первым предметом моей веры, я счел себя вправе избавиться от остальных своих мнений»{31}, — говорит Декарт. В общественном же пространстве, образовавшемся столетие спустя, нет никаких «остальных» мнений, потому что отныне ни одна область мысли и деятельности не является заповедной и недосягаемой для критического суждения.

Это критическое суждение выносят институты, которые возвели публику в ранг инстанции, осуществляющей эстетическую критику: салоны, кофейни, клубы, периодические издания. Эта общественность, которая нарушает монополию традиционных авторитетов (королевского двора, признанных академий, известных знатоков) на оценку художественной продукции, одновременно расширяет и сужает круг участников. Расширяет, потому что благодаря многочисленным связующим звеньям — в частности, газетам, — создается критическое сообщество, включающее «всех частных лиц, которые в качестве читателей, слушателей или зрителей, при наличии у них имущества и культуры, в состоянии определять круг тем для обсуждения»{32}. Ссужает, потому что не все обладают «имуществом и культурой», и самая большая часть населения, лишенная условий, которые позволяют «частным лицам публично пользоваться разумом»{33}, остается в стороне от политических дебатов, в которые перерастает литературная критика.

Именно это сужение, не допускающее к участию в политике большую часть населения, придает такую важность спорам, которые велись на протяжении XVIII века о понятии представительства. Исключенный из общественно-политической сферы по причине своей «литературной» ущербности, народ все-таки должен быть в ней каким-то образом «представлен»; его представителями должны стать те, чье призвание — опекать народ и говорить от его имени то, что он не в состоянии выразить сам. Поэтому все политические высказывания, затрагивающие вопросы власти в обществе, каждое на свой лад, развивают теорию представительства. Вслед за Китом М. Бейкером можно выделить три типа представительства: абсолютистский, согласно которому король — единственно возможный представитель королевства, разделенного на классы, сословия и гильдии; судебный, при котором выразителями народного одобрения или несогласия выступают парламенты; административный, когда интересы общества представляют муниципальные и провинциальные собрания, исповедующие в качестве основополагающего принципа уже не сословные привилегии, а пользу, приносимую обществу (т.е. имущественное положение){34}. Эти три противоположных и взаимоисключающих типа представительства сходятся в одном: власть принадлежит (или должна принадлежать) правительству и государству. В отличие от них новое общественное пространство выдвигает другой тип представительства, который отвергает понятие о каких-либо представительных органах (независимо от типа представительства: монархического, парламентского или административного) и постулирует существование единодушия, обозначаемого категорией общественного мнения и сполна представленного теми, кто способен стать его глашатаями: просвещенными людьми.

Публичное пользование разумом

Чтение книги Хабермаса наводит нас на размышления о соотношении понятий публичного и частного; эти понятия впервые были соотнесены Кантом в статье «Ответ на вопрос: Что такое Просвещение?», опубликованной в декабре 1784 года в «Берлинском ежемесячнике»{35}; на этой статье мы и остановимся. Кант рассуждает об условиях, необходимых для распространения Просвещения, отождествляемого им с выходом человечества из состояния несовершеннолетия. По его мнению, таких условий два. Во-первых, переход к совершеннолетию заключается в обретении каждым человеком умения пользоваться своим собственным разумом и способности освобождаться от стесняющих деятельность разума «положений и формул — этих механических орудий употребления разума, вернее, злоупотребления природными дарованиями». Итак, Просвещение предполагает разрыв с принятыми на веру, доставшимися в наследство идеями и обязанность каждого думать самостоятельно.

Но большинству людей нелегко решиться на этот шаг — так сильна старая привычка, «ставшая [...] почти естественной», и так велик и непререкаем авторитет опекунов, на которых человечество возложило бремя думать за него: «Вот почему лишь немногим удалось благодаря совершенствованию своего духа выбраться из состояния несовершеннолетия и сделать твердые шаги». Но отдельные, разобщенные, существующие сами по себе люди не могут изменить образа мыслей всего человечества, а это является необходимым условием распространения Просвещения. «Но более возможно, и даже почти неизбежно, что публика сама себя просветит, если только предоставить ей свободу»: образование сообщества, где каждый имеет возможность отстаивать все лучшее, что в нем есть, где каждый, у кого зарождаются дерзкие идеи, имеет возможность найти себе единомышленников, является, таким образом, необходимым условием наступления века Просвещения.

Дойдя в своих рассуждениях до этого места, Кант проводит различие между «публичным» и «частным» пользованием разумом, причем последнее он понимает весьма своеобразно, что находит выражение в несколько парадоксальной формулировке. По Канту, частное применение разума — это «такое, которое осуществляется человеком на доверенном ему гражданском посту или службе». Тем самым частное пользование разумом связано с исполнением либо служебных обязанностей (он приводит примеры: офицер, выполняющий приказ, священнослужитель, наставляющий свою паству), либо непосредственного долга (гражданин, уплачивающий в государственную казну установленные налоги). В этих случаях человеку следует не рассуждать, а действовать — действовать во ищя «общественных целей», то есть во имя обеспечения самого существования сообщества, к которому принадлежат и офицер, и священник, и налогоплательщик — Кант пишет о необходимости «посредством искусственного единодушия направлять их на осуществление общественных целей». Это беспрекословное повиновение, не оставляя места для критики или субъективного мнения, не наносит никакого ущерба Просвещению, поскольку позволяет избежать распада общества, к которому неминуемо привел бы отказ от дисциплины.

Но почему это пользование разумом, которое с точки зрения прежних дефиниций, отождествлявших «публичность» с тисками государственной или религиозной власти, кажется наиболее «публичным» из всех, Кант называет «частным», опрокидывая тем самым принятые представления? Развивая пример со служителем Церкви — священником, читающим проповедь прихожанам, Кант так обосновывает свое парадоксальное определение: «Применение священником своего разума перед своими прихожанами есть лишь частное его применение, ибо эти прихожане составляют только домашнее, хотя и большое, собрание людей». Итак, категория частного отсылает к природе сообщества, где применяется способность суждения. Прихожане отдельной церкви, вся Церковь, армия, даже государство — все это отдельные, ограниченные, локализованные группы людей. В этом их коренное отличие от «общества граждан мира», которое не имеет территориальных границ и открыто для всех. Социальные «семьи», какова бы ни была их численность и природа, также являются частями, на которые дробится всемирное сообщество, поэтому их следует рассматривать как нечто принадлежащее к сфере «частного», в отличие от «публики», которая характеризуется не тем, что она в качестве субъекта и движущей силы принимает участие в осуществлении какой-то особой власти, но своим соответствием человечеству в целом.

Таким образом, осуществляющееся во всемирном масштабе публичное применение разума диаметрально противоположно «частному» его применению, которое имеет место в определенной области и не выходит за пределы узкого круга людей. «Под публичным же применением собственного разума я понимаю такое, которое осуществляется кем-то как ученым перед всей читающей публикой»: «как ученым» — значит, как членом общества, которое не знает классовых и сословных различий; «перед всей читающей публикой» — значит, обращаясь к сообществу, которое определяется отнюдь не тем, какое положение занимают его члены. Таким образом, «публика», необходимая для наступления века Просвещения, должна обладать неограниченной свободой; она будет состоять из личностей, которые имеют равные права, обладают самостоятельностью мышления, говорят от своего собственного имени и способны пользоваться при общении с единомышленниками письменной речью. Ни одна область не должна быть исключена из их критического рассмотрения: ни искусства, ни науки, ни «религиозные дела», ни «законодательство». Государя (Фридриха II) потому и называют просвещенным, что он позволяет публичному применению разума развиваться свободно и непринужденно, давая таким образом людям возможность выйти из состояния несовершеннолетия. Подобная терпимость совершенно безопасна для «гражданского порядка» (исполнение долга и служебные обязанности накладывают ограничения на пользование разумом и охраняют порядок) и должна служить примером для подражания: «Этот дух свободы распространяется также вовне, даже там, где ему приходится вести борьбу с внешними препятствиями, созданными правительством, неверно понимающим самого себя» (что можно видеть во Французском королевстве, которое Кант, быть может, имеет в виду, хотя и не называет его).

В этом тексте Кант порывает с двумя общепринятыми понятиями. С одной стороны, он предлагает необычное противопоставление: публичное — частное, не только отождествляя публичное пользование разумом с суждениями, вынесенными и высказанными частными лицами, которые выступают «как ученые» или «в качестве эрудитов» (что запомнит Хабермас), более того, он определяет сферу публичного как область универсального, а сферу частного — как область интересов отдельных людей, «домашних» интересов, даже когда речь идет об интересах Церкви и Государства. С другой стороны, Кант по-новому ставит вопрос о том, до каких пределов может простираться критическая деятельность. Эти пределы обусловлены уже не предметом размышления, как в «Рассуждении» Декарта, который с самого начала заявляет, что есть области, заповедные для методического сомнения. Кант считает, что пределы критической деятельности зависят от положения мыслящего субъекта: когда он исполняет свой долг либо служебные обязанности, его свобода весьма ограничена, зато когда он действует как член «общества граждан мира», ничто не стесняет его свободу.

Единство этого общества граждан мира обеспечивается хождением письменного слова, ибо оно делает возможным обмен мыслями и обсуждение идей. Это очень важно для Канта, и «публичное пользование разумом» неизменно ассоциируется у него с созданием или чтением письменного слова: всякий должен иметь «свободу в качестве ученого публично, то есть в своих сочинениях, делать замечания относительно недостатков в существующем устройстве» (курсив мой. — Р.Ш.). Итак, в основе понятия «публика» для Канта лежат не новые формы интеллектуального общения (клубы, кофейни, ученые общества, масонские ложи) — вероятно, дело здесь в том, что последние сохраняют нечто от «домашнего собрания», объединяя людей в особое, отдельное сообщество. Не связана публика и с идеальным жизненным укладом античного города, где преобладало устное общение, где члены общества жили бок о бок друг с другом, сообща обсуждая услышанное. Только письменное слово, которое позволяет обмениваться мыслями с отсутствующим собеседником и создает автономное пространство для обсуждения идей, и является для Канта приемлемым образом универсального.

В основе его представлений о сфере публичного применения разума лежит деятельность Res Publica Litterarum, которая еще до Просвещения объединяла ученых и эрудитов посредством переписки и печатного слова{36}. Основанная на свободном выборе идеологических позиций, равенстве между собеседниками, полном бескорыстии интеллектуальных занятий, Литературная Республика (которую изобрели не философы эпохи Просвещения, а ученые мужи предыдущего столетия) являет собой образец и опору свободного и публичного рассмотрения вопросов религии и законодательства. В то же время такая отсылка означает несовпадение теоретического определения публики как сообщества, обнимающего весь мир, с тем, из кого она состоит в действительности. Во времена Канта «читающая публика» — это далеко не все общество, а если говорить о людях пишущих, то их круг еще более узок. Таким образом, расстояние, неизбежно отделяющее «публику» от народа в целом, связано с тем, что «еще многого недостает для того, чтобы люди при сложившихся в настоящее время обстоятельствах в целом были уже в состоянии или могли оказаться в состоянии надежно и хорошо пользоваться собственным рассудком в делах религии без руководства со стороны кого-то другого». (Мы могли бы добавить: и в искусствах, науках и законодательстве.) «Общество граждан мира» только потенциально состоит из «людей в целом». Когда все люди действительно объединятся в общество граждан мира, тогда можно будет говорить о «наступлении Просвещенного века».

Публика против народа

Противоположность публики и народа, которую Кант считает временной, свойственной определенному веку, находящемуся «на пути к Просвещению», но еще не являющемуся «просвещенным», другие мыслители XVIII столетия рассматривают как постоянную и свойственную всякому обществу. «Публика не есть народ» — это замечание недвусмысленно говорит о том, что в последние десятилетия Старого порядка общественное мнение находится в разительном противоречии с мнением большинства{37}. Об этом ярко свидетельствуют лексические контрасты: Кондорсе противопоставляет понятие «мнение» «черни», Мармонтель — «мнение литераторов» «мнению толпы», а д’Аламбер — «истинно просвещенную публику» «слепой шумливой толпе». Кондорсе (в другом месте) резко разграничивает «мнение просвещенных людей, которое предваряет общественное мнение и в конечном счете определяет его», и «мнение народа». Общественное мнение обладает верховной властью, выносит окончательный приговор, оно непоколебимо, едино и зиждется на разуме. Эта твердость, не допускающая ни отклонений, ни разброда, делает его суждения всеобщими, а приговоры — не подлежащими обжалованию. Таким образом, общественное мнение является полной противоположностью мнению народа, неоднородному, переменчивому, не чуждому предрассудков и предвзятости.

Из этих высказываний видно, сколь живучи старые представления о народе, изображаемом как прямая противоположность публике, чье мнение должно быть законом. Толковые словари, от Ришле до Фюретьера, от Академического словаря до Словаря Треву, в статье «Народ» на протяжении всего столетия неизменно отмечают непостоянство народного мнения{38}.

Вот что мы читаем в издании 1727 года Всеобщего словаря фюретьера: «Народ везде народ, то есть глупый, суетный, охочий до новостей». Далее приводятся два примера употребления этого слова: «У народа есть обычай ненавидеть других за их достоинства» (Вуатюр) и «В настроении народа не бывает середины. Если его не держать в страхе, его следует страшиться; но когда он трепещет, его можно безнаказанно презирать» (д’Абланкур). Мечущийся из крайности в крайность, переменчивый, ненадежный, слепой — так характеризуют народ словари XVIII века. Это все тот же народ, который в трагедии всегда готов переметнуться на сторону противника, то покорный, то мятежный, но всякий раз действующий по чужому наущению. Так, в последнем акте пьесы Корнеля «Никомед», сыгранной зимой 1650 года и опубликованной в 1651 году, народ — только орудие в руках власть имущих. Подстрекаемый Лаодикой:

Всегда позволено — закон войны таков —

Раздоры разжигать среди своих врагов,

бунтующий народ может быть усмирен Прусием, если тот последует совету Арсинои:

Перед народом вы должны явиться смело,

Вступить с ним в разговор, и так построить речь,

Чтобы вниманье всех смогла она привлечь:

Теряют время пусть...

Наконец, Никомед успокаивает его в одно мгновение:

Все тихо, государь. Едва я появился,

Бунтующий народ тотчас угомонился{39}.

Трудно выйти за рамки старинных представлений о народе и невозможно считать его политической силой, даже если относиться к нему с сочувствием. Доказательство тому — компилятивная статья Жокура «Народ» в Энциклопедии{40}. Предложенное в ней определение носит чисто социологический характер: народ — это «рабочие и земледельцы» и только они одни, в него не входят ни блюстители закона, ни литераторы, ни торговцы, ни финансисты, ни даже «те ремесленники, а лучше сказать, тонкие искусники, которые изготовляют предметы роскоши». Этих рабочих и крестьян всегда рассматривают как «самую многочисленную и самую необходимую часть нации», к ним испытывают жалость и уважение, но не допускают и мысли о том, что они могут участвовать в управлении государством; с ними не советуются, их представители не входят в органы управления; отношения народа с государем таковы: государь защищает народ, обеспечивает ему «лучшее существование», а народ платит ему за это любовью и преданностью: «Короли никогда не имели более верных подданных и, смею сказать, лучших друзей. В этом сословии, вероятно, больше явной любви, чем во всех других, и не потому, что оно бедно, но потому что, несмотря на свое невежество, оно хорошо знает, что власть и защита государя — единственные гарантии его безопасности и благополучия».

В Энциклопедии нет понятия «общественное мнение»: «мнение» представлено в ней как абстрактная категория («сомнительное и недостоверное суждение ума», в противоположность научной точности), а во множественном числе — как юридический термин{41}; что же касается слова «общественный», то в статье «общество» говорится только об «общественном благе» и «общественной пользе», попечение о которых доверено «государю и служащим при нем, кои под его началом охраняют их»{42}. Так что не следует сгущать краски и утверждать, будто определение народа в Энциклопедии противоположно определению его антипода — публики, которой еще не существует в философской сумме века (признак того, что новое понятие сложилось позже). Однако, несмотря на то, что Энциклопедия отходит от традиции, изображавшей народ либо мятежным, либо верным и преданным, она пропитана представлением о том, что тяжелое положение народа не позволяет ему систематически участвовать в управлении государством.

Когда общественное мнение обретает силу и становится верховной властью, перед судом которой должны предстать все частные мнения, даже мнения государя и сановников, оно далеко отходит от мнения народа. Как показал Кит М. Бейкер, это понятие рождается в спорах, которые разворачиваются в середине века сначала по поводу отказа янсенистам в причастии, затем вокруг свободной торговли зерном и, наконец, вокруг распоряжения государственной казной{43}. Королевская власть бессильна перед общественным мнением и вынуждена принимать участие в публичных дискуссиях, доказывать, убеждать, завоевывать одобрение и поддержку. Таким образом, намечаются контуры новой политической культуры. Современники готовы признать ее новизну, поскольку прежде авторитетом пользовалась только королевская власть, вершившая тайный суд и выносившая не подлежавший обжалованию приговор, теперь же появилась сила, которая не воплощается ни в каком органе власти, которая все обсуждает публично и которая более могущественна, чем сам государь. Сразу встают новые, необычайно острые вопросы, не терпящие отлагательства: как сделать, чтобы распри между соперничающими группировками не ослабляли власть, которой облечена публика, как это происходит в Англии? Кто истинные глашатаи мнения, ставшего, таким образом, общественным: литераторы, которые его вырабатывают, парламенты, которые его формулируют, просвещенные чиновники, которые его проводят в жизнь? И наконец, как понимать самоочевидность его приговоров, которая является залогом общности мнений? Нет четкого ответа на вопрос о том, что же такое это условное понятие, потому что, будучи всеми признанным, общественное мнение разом и голос, к которому следует прислушиваться, и судья, которого надо убеждать.

Суд общественного мнения

В 1775 году Мальзерб в речи по случаю своего избрания во Французскую Академию высказывает мысль, которая с тех пор становится общепринятой; Мальзерб предлагает рассматривать общественное мнение как судебную инстанцию, имеющую большую власть, чем все прочие: «Возник суд, не зависящий ни от каких властителей и всеми властителями почитаемый, суд, который определяет истинную ценность всех талантов, который выносит свое суждение обо всех достойных людях. И в просвещенный век, в век, когда, благодаря книгопечатанию, каждый гражданин может говорить с целым народом, те, кто наделен талантом поучать других и даром трогать их сердца, одним словом, литераторы, стали для разобщенной публики тем, чем были римские и афинские ораторы для народного собрания»{44}. Для такого сравнения есть несколько оснований. Прежде всего оно облекает новых судей — «одним словом, литераторов» — властью, которой не обладают обычные судьи: их полномочия не знают пределов, а судебный округ — границ, они выносят свои решения свободно, ибо никоим образом не подчиняются государю, и все беспрекословно исполняют их.

Подобное возведение литераторов в ранг судей идеального верховного суда означало, что их суждения теперь — закон, обладающий большей силой, чем приговоры традиционных органов власти, начиная с короля и Парламента. Таким образом, могущество Литературной Республики теперь зиждилось не только на подчинении «Науки о Боге, или Естественного богословия, которое Господу угодно было усовершенствовать и освятить Откровением» «Науке о живом существе вообще», первой ветви «Философии, или Науки (ибо слова эти синонимы)», которая является «частью человеческого знания, принадлежащей рассудку», как было заявлено в «Образной системе человеческих знаний», помещенной в Энциклопедии, и это позволило передать роль наставников человечества от «схоластов» к «Философам»{45}. С появлением общественного мнения «просвещенное племя литераторов и свободное и бескорыстное племя философов»{46}, действительно, берут на себя роль судей.

Но уподобление суду имеет и еще один аспект: цель его — сочетать всеобщность суждений с разобщенностью отдельных людей, чтобы выработать общее мнение, ибо, в отличие от древних, у людей Нового времени нет места, специально отведенного для того, чтобы продемонстрировать и испытать свою сплоченность. Для Мальзерба, как позже и для Канта, хождение печатного слова делает возможным преобразование нации, где люди неизбежно разобщены и каждый высказывает свои мысли в узком кругу, в сплоченную публику — это ярко проявляется в «Предостережениях относительно налогов», которые он представит в мае 1775 года на рассмотрение Высшего податного суда: «Поскольку книгопечатание способствовало распространению знаний, законы, изложенные на бумаге, нынче всем известны, и каждый может разобраться в собственных делах. Законоведы утратили власть, которую давало им невежество других людей. Образованная публика может судить самих судей; и критика эта гораздо строже и беспристрастнее, поскольку осуществляется в атмосфере спокойного, вдумчивого чтения, а не в атмосфере бурных дебатов»{47}. Связывая «публичность» письменного слова, размноженного печатным станком — необходимое средство против «скрытности» органов власти, — с верховной властью общественного мнения, с чьими приговорами вынуждены считаться даже судейские чиновники, Мальзерб превращает сумму частных мнений, сложившихся во время чтения в одиночестве, в понятие собирательное и анонимное, абстрактное и однородное.

Ту же идею развивает Кондорсе на первых страницах восьмой эпохи своего «Эскиза исторической картины прогресса человеческого разума», написанного в 1793 году. В своем рассуждении он исходит из контраста между устным высказыванием, которое достигает слуха и возбуждает эмоции лишь тех людей, которые находятся поблизости, и печатным словом, хождение которого создает условия для общения без границ и без излишней горячности: «Появилась возможность говорить с разобщенными людьми. На наших глазах была воздвигнута трибуна, не похожая на те, что существовали прежде; эта трибуна позволяет делиться впечатлениями менее живыми, но зато более глубокими; она позволяет осуществлять власть, не возбуждая сильных страстей, но зато более глубоко и серьезно воздействуя на разум; эта трибуна находится ближе к истине, потому что, проиграв в возможности обольщать, искусство выиграло в возможности просвещать».

Итак, книгопечатание сделало возможным образование общественности. Объединив людей, находящихся вдали друг от друга, оно сделало возможным общение с отсутствующим собеседником: «Сформировалось общественное мнение, мнение могущественное, ибо его разделяет множество людей, мнение влиятельное, ибо определяющие его причины воздействуют одновременно на все умы, даже на те, что находятся очень далеко (курсив мой. — Р.Ш.). На наших глазах возник разумный и справедливый суд, не зависящий от власти людей, суд, от которого трудно что-либо утаить и невозможно укрыться»{48}. Этот суд, где судьями являются читатели, а тяжущимися сторонами — авторы, имеет всеобщий характер, потому что позволяет «заинтересовать каждым вопросом, который обсуждается в каком-то одном месте, всех людей, говорящих на том же языке»{49}. Но даже у Кондорсе, при том, что он дает общественному мнению, которое в идеале должно быть всеобщим, самое «демократическое» определение, оно вынуждено считаться с тем, что уровень культуры не у всех одинаков, и абстрактное понятие не так-то легко согласуется с конкретной действительностью: «Несмотря на добровольное — или вынужденное — невежество, на которое было осуждено огромное количество людей, граница, намеченная между неотесанной и просвещенной частями рода человеческого, почти полностью стерлась, и пространство, разделяющее две крайности — гений и глупость, — заполнилось людьми, находящимися на промежуточных ступенях развития»{50}. Сами слова («несмотря на», «почти») красноречиво свидетельствуют, что расстояние, которое мыслится преодоленным, неизбежно существует.

Таким образом, между XVII и XVIII веками понимание публики в корне изменилось. В эпоху «барочной» политики ее характеризуют те же черты, что и театральную публику: разношерстность, иерархичность, ограниченность рамками спектакля, который предложен ее вниманию и сочувствию. Такая публика может состоять из мужчин и из женщин, принадлежащих к разным сословиям, она включает всех тех, кого хотят привлечь на свою сторону, всех тех, чьи симпатии хотят завоевать: великих мира сего и простой люд, искушенных политиков и невежественную чернь. С другой стороны, публику надо «водить за нос», «обольщать», надо «пускать ей пыль в глаза», как пишет Ноде, который становится теоретиком направления, считающего, что самые зрелищные эффекты никогда не должны обнажать ни механизмы, которые их произвели, ни цели, которые они преследуют{51}. Таким образом, мнение обманутых, очарованных, идущих на поводу зрителей theatrum mundi[8] никак не являются «общественным мнением», даже если это словосочетание и встречается до середины XVIII века, например у Сен-Симона.

Когда появляется общественное мнение, оно прежде всего порывает с двумя вещами. Во-первых, оно порывает с искусством притворства, скрытности, тайны, оно прибегает к прозрачности, призванной сделать намерения явными. Перед судом общественного мнения все предстает в истинном свете: то, что совершается во имя справедливости и разума, всегда побеждает. Но не все граждане (пока еще не все) способны беспристрастно вершить суд и содействовать формированию просвещенного общественного мнения. Поэтому происходит размежевание между смешанной публикой театрального зала, где есть и ложи, и галерка и где каждый зритель понимает спектакль по-своему, проявляя тонкость суждения или толкуя его вкривь и вкось, и однородной публикой, которая разрешает споры между достойными и талантливыми деятелями не только литературы, но и политики. Когда мнение, становясь общественным, перестает быть пассивным и превращается в могущественную силу, оно утрачивает всеобщий характер и фактически в его формировании перестают участвовать люди, недостаточно сведущие, чтобы выносить приговоры, а таких людей необычайно много.

Формирование публики

Преобразование публики в некую инстанцию, приговоры которой имеют большую силу, чем приговоры, вынесенные официальными судебными органами, происходит в несколько этапов. Рассмотрим два примера. Обратимся к судебным документам в собственном смысле слова, а именно к докладным запискам, которые начиная с 1770 года адвокаты и тяжущиеся стороны публикуют в большом количестве. Мальзерб в своем выступлении 1775 года, направленном против судейских чиновников, которые, осуждая публику, считали, что ей «не пристало брать на себя роль судьи судов», встает на ее защиту. Он пишет: «По сути своей Правосудие во Франции носит публичный характер. Все дела обсуждаются в открытых заседаниях; и призывать публику в свидетели посредством издания докладных записок означает всего лишь расширять аудиторию, пришедшую на слушание дела»{52}. Во всех случаях речь идет о том, чтобы представить на суд публики дело, разбирающееся в судебном учреждении. Чтобы превратить единичную тяжбу, разрешающую спор между двумя частными лицами, тяжбу, где члены суда удаляются на совещание и выносят решение при закрытых дверях, в публичное обсуждение, задача которого — выяснение истины и открытое вынесение окончательного приговора, нужно соблюдать определенные правила.

Самое главное — показать типичность судебного дела и его значение для общества. Таков план, предлагаемый адвокатом Лакретелем: «Всякое частное дело, которое вызывает соображения общего порядка, дело, которое может привлечь пристальное внимание публики, должно рассматриваться как важное событие, где свидетелем, заслуживающим наибольшего доверия, выступает опыт, где общественное мнение употребляет все свое влияние». В соответствии с этим планом Лакретель, судя по отзывам современников, и поступает. Вот что пишет его восторженный поклонник: «Он не замыкается в тесных рамках заурядного дела, он встает над законами различных правительств; его занимают только важные для всех последствия: всякий частный случай, стоит ему взяться за дело, превращается в вопрос государственного значения». Отказ знатного дворянина платить по долгам кредиторам, не имеющим дворянского звания, — отличный предлог поговорить о несправедливости привилегий, а самоуправное заключение бретонского дворянина в тюрьму — прекрасный повод осудить королевский указ о заточении в тюрьму без суда и следствия{53}.

Чтобы привлечь внимание публики, необходимо выполнить еще два условия. Во-первых, надо снять покров тайны с судебного разбирательства, используя все возможности печатного слова: следовательно, докладные записки надо издавать большими тиражами (не менее 3000 экземпляров, лучше 6000, иногда 10 000 и даже больше) и продавать по доступной цене, а то и вовсе распространять бесплатно. Во-вторых, надо изъясняться не канцелярским стилем, каким принято составлять официальные бумаги, а литературным языком, который ориентируется на жанры, имеющие успех, и придает рассказу мелодраматическую окраску, либо излагать события от первого лица, выставляя напоказ свое «я» и сообщая таким образом судебной речи достоверность, в духе современной литературы. Обобщение частного, обнародование секретного, «литературизация» речи — вот средства, которые позволяют адвокатам апеллировать к общественному мнению и объявлять себя при этом его полномочными представителями.

Прежде частных лиц связывали с королем отношения непосредственные, доверительные, совершенно особые, король был гарантом и хранителем семейных тайн; теперь эти отношения уступили место отношениям совсем другого рода: люди стали выставлять частные разногласия на всеобщее обозрение{54}. С этой точки зрения докладные записки являются оборотной стороной указов о заточении в тюрьму без суда и следствия, которые король издавал в ответ на просьбы семейств, пытавшихся положить конец распущенности нравов, пятнающей их честь: то, что королевские указы скрывают, записки выносят на суд, то могущество, которое дает указам неограниченная власть короля, записки надеются получить благодаря поддержке общественного мнения, те скандалы, которые королевские указы стараются замять, записки делают предметом обсуждения. «Политизация частной жизни», таким образом, явилась плодом процесса «приватизации», который служил основой для возникновения нового общественного пространства, позволив личности постепенно добиться самостоятельности и освободиться от власти государства.

Публика становится арбитром и в критике произведений искусства. Начиная с 1737 года, когда Салоны превращаются в регулярные мероприятия, собирающие множество посетителей, право на эстетическую оценку, до тех пор принадлежавшее узкому кругу, который обладал на нее монопольным правом (Королевская Академия живописи и скульптуры, аристократические кружки и духовные объединения, коллекционеры произведений искусства и торговцы картинами), переходит к смешанной и многочисленной публике, которая выносит свои суждения о картинах, вывешиваемых в Квадратной гостиной Лувра (Салоне). В этом случае превращение толпы посетителей выставок в ценителей и судей произведений искусства также происходит не без труда. Как пишет Томас Кроу, для тех, кто выступал против прежних авторитетов, отстаивая вкусы и потребности новых зрителей, главным вопросом был следующий: «Каким образом зрительская масса (an audience) оказалась способной превратиться в публику (a public), то есть в сообщество, которое диктует законы художественной деятельности и оценивает ее плоды? Зрители (the audience) являются конкретным воплощением публики, но не тождественны ей [...]. Публика с четко очерченными контурами и ясно выраженной волей рождается благодаря усилиям тех, кто желает эту волю выразить; с того момента, когда достаточное число зрителей начинает верить выразителям мнения публики, эта последняя обретает возможность оказывать решающее воздействие на художественное творчество»{55}.

Академия, знатоки живописи, сами художники всячески противились превращению зрителей в публику. Тем не менее это превращение произошло, чему в первую очередь способствовали статьи независимых критиков, часто анонимные, порой подписанные вымышленным именем, число которых возросло после 1770-х годов; у статей этих было гораздо больше читателей, чем у обзоров Дидро, которые предназначались исключительно для подписчиков «Литературной корреспонденции» Мельхиора Гримма[9]. Подобно тому, как публика, призываемая в качестве арбитра, обретала в адвокатах, предававших гласности докладные записки, выразителей своего мнения, тот, кто считался эталоном вкуса в живописи, обретал в критиках, признававших его законодателем в области эстетики, своих первых толкователей.

Несмотря на то, что общественное мнение определяется как концептуальное понятие и выражается не в социологических терминах (а может быть, именно по этой причине), ссылками на него пестрят речи представителей различных сословий — политиков, чиновников, судейских; в течение последних двух-трех десятилетий Старого порядка оно действует как мощное орудие осуждения или узаконения того или иного института. Действительно, общественное мнение укрепляет авторитет всех тех, кто, утверждая, что признает только его приговоры, самим этим заявлением ставит себя в положение глашатая его суждений. Именно благодаря тому, что литераторы как объединенная, просвещенная, суверенная публика задавали тон общественному мнению, они смогли стать, как пишет Токвиль, «самыми влиятельными политиками». Всеобъемлющая по самой своей природе публика должна включать в себя всех людей, но на самом деле не все люди способны к критическому применению разума. Общественное пространство, неподвластное государю, таким образом, не имеет ничего общего с переменчивыми мнениями и слепыми чувствами толпы. Хорошо видно, что публика и народ — не одно и то же, и со времен Мальзерба до эпохи Канта граница между публикой и народом совпадает с границей между теми, кто умеет воспринимать и создавать письменное слово, и теми, кто этого не умеет.

Глава 3.

«ПУТЬ КНИГОПЕЧАТАНИЯ». КНИЖНОЕ ДЕЛО И ПОЛЕ ЛИТЕРАТУРНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

Чтобы рассмотреть отношения, которые связывают появление общественного пространства с хождением печатного слова, мы будем исходить из двух текстов, написанных примерно в одно время: во-первых, это «Записки о книгопечатании», составленные в 1758-1759 годах Мальзербом, который был назначен директором Книжного департамента в 1750 году{56}; во-вторых, это «Записка о свободе печати» (начиная с XIX в. она получила известность под названием «Письмо об издании книг», и речь в ней шла о рукописных произведениях), которая была написана Дидро в конце 1763 года по просьбе объединения парижских издателей и, в частности, управляющего делами этого объединения Ле Бретона, бывшего одним из издателей Энциклопедии{57}. Близкие по времени написания, эти тексты близки и по своему предназначению. «Записки» Мальзерба адресованы влиятельному лицу, которое должно было передать их дофину: этим влиятельным лицом, без сомнения, был Гийом де Ламуаньон, родной отец Мальзерба; Ламуаньон с 1750 года был канцлером и отвечал за книгопечатание. Записка Дидро в свой черед была послана от имени объединения книгоиздателей Сартину, который в 1763 году занял место Мальзерба; когда Ламуаньон впал в немилость, Мальзерб оставил пост директора Книжного департамента и посвятил все свое время Высшему податному суду, председателем которого он являлся. Итак, авторы обеих Записок обращаются в то ведомство, куда представляют на рассмотрение проекты реформ и подают жалобы, но ни тот, ни другой не предназначают свои тексты для печати (действительно, «Записки» Мальзерба будут опубликованы только в 1809 г., а «Записка» Дидро — в 1861-м).

Правда, в 1769 году Дидро подумывал о публикации своей «Записки» и собирался включить ее в сборник наряду с другими статьями. В письме к госпоже де Мо он пишет: «Я хотел бы присовокупить к этому отрывок о свободе печати, где я излагаю историю принципов книгопечатания, породившие их обстоятельства, указываю, какие из этих принципов следует сохранить, а какие отменить»{58}. Выражение «свобода печати» (т.е. свобода публиковать любое произведение: книгу, официальный документ или дневник) приходит на ум и Мальзербу, который, критикуя издержки цензуры, замечает: «Они [цензоры] боятся огорчить министров, как будто высокий пост не является достаточным вознаграждением за те мелкие неприятности, которые могла бы им причинить свобода печати» (М., с. 121). Для Мальзерба, как и для Дидро, свобода печати — главное. Оба считают, что она необходима для выяснения истины: «Книги приносят зло; но ум человеческий развивается, и развитие его ведет к всеобщему благу. Бывают ошибки, но в конечном счете истина всегда торжествует» (М., с. 110): «Я не стану спорить, если эти опасные книги [т.е. запрещенные книги] и вправду так опасны, как нас пытаются уверить; если ложь [софизм] рано или поздно не выходит наружу и не подвергается презрению; если истине, которую невозможно задушить и которая, постепенно проникая в умы и почти незаметно завоевывая их, в один прекрасный день одерживает верх над укоренившимися предрассудками и становится всеобщей, действительно грозит опасность» (Д., с. 87).

Кризисы 1750-х годов

За этими строками угадываются три кризиса, которые в конце 1750-х годов пошатнули не только систему книжной цензуры и полицейского надзора за издательской деятельностью, но и саму королевскую власть. Первый кризис — политический — связан с кризисом янсенизма, который проявлялся в отказе янсенистским священникам в соборовании. В 1751 году архиепископ Парижский отдает приказ своему клиру соборовать только тех священников, которые представят свидетельство об исповеди за подписью священника, являющегося приверженцем буллы Unigenitus, где осуждался янсенизм. Это событие положило начало его вражде с Парижским парламентом, который выступил в защиту тех, кто подвергался такому насилию. Поскольку король отменил несколько решений Парламента (в частности, его постановления об аресте священников, которые не допускали янсенистов к причастию), то борьба разворачивается прежде всего вокруг полномочий Парламента. Борьба эта резко обостряется с декабря 1756 года, когда Парижский парламент, на заседаниях которого Людовик XV регулярно присутствует лично, вынужден под его давлением зарегистрировать несколько деклараций и эдиктов, которые резко ограничивают права его советников. События развиваются стремительно: 5 января 1757 года отмечено неудачным покушением Дамьена на короля, 11 января происходит арест двух чиновников парламента Бретани, который отчаянно противился введению в июле 1756 года нового бессословного налога, 27 января — изгнание шестнадцати членов Парижского парламента, отказавшихся исполнять свои обязанности во время декабрьского королевского заседания. Кризис продолжается все лето 1757 года и заканчивается только в сентябре примирением короля с Парламентом{59}. На фоне этого кризиса разворачиваются два судебных дела, о которых и Мальзерб, и Дидро все время помнят, когда пишут свои записки о книгопечатании, и этот фон определяет их значение.

Действительно, Мальзерб несколько раз намекает на столкновение между Парламентом и королем по поводу трактата Гельвеция «Об уме». Это произведение (за исключением нескольких купюр) было одобрено двумя цензорами, в мае 1758 года получило привилегию на публикацию и два месяца спустя вышло из печати. Тут-то и разразился скандал из-за «иррелигиозности» книги, где говорится, что нравственность проистекает из опыта и зависит от изменяющихся требований общественного блага, а не от незыблемых религиозных заповедей, проповедуемых Церковью. Постановление Королевского Совета от 10 августа 1758 года отзывает привилегию, и Гельвеций вынужден публично отречься от своей книги, так же как и ее первый цензор, Терсье, который не нашел в рукописи ничего предосудительного. Несмотря на постановление Королевского Совета, 23 января 1759 года Парламент принимает решение включить книгу Гельвеция в список подозрительных произведений, которые подлежат суду. 6 февраля книгу Гельвеция приговаривают к сожжению, и четыре дня спустя приговор приводят в исполнение{60}. Это событие привлекает внимание публики, поскольку оно разоблачает и непоследовательность королевской цензуры, и притязания Парламента, присвоившего себе право судить книгу и выносить ей обвинительный приговор уже после того, как король отозвал привилегию.

Похожая борьба разворачивается и вокруг Энциклопедии. Действительно, несмотря на то, что Энциклопедия защищена тремя привилегиями (первой привилегии издатели добились в апреле 1745 г., второй — в январе 1746-го и третьей — в апреле 1748 г.), она вместе с книгой Гельвеция попадает в список произведений, которые Парламент решает предать суду. В феврале 1759 года приговор вынесен; он не так суров, как приговор книге Гельвеция: представить семь уже вышедших томов на рассмотрение цензорам, назначенным Парламентом. Но 8 марта Королевский Совет издает указ, который подготовлен Мальзербом, и отзывает привилегию. Этот отзыв преследует две цели: во-первых, опередить цензуру высшей судебной палаты, делая ее совершенно бессмысленной, во-вторых, защитить затею издания Энциклопедии, закрывая глаза на печатание и подпольное распространение томов, а потом, в сентябре, выдавая привилегию на публикацию собрания таблиц.

Мальзерб так излагает события в «Записке о свободе печати», составленной им в конце 1788 года: «Им [цензорам, которых назначил Парламент] нечего было цензуровать. Книгоиздатели приняли решение, которое им следовало принять раньше. Они напечатали Энциклопедию без цензуры то ли за границей, то ли подпольно во Франции (я не пытался проникнуть в эту тайну), причем напечатали весь труд разом, дабы избежать нареканий за каждый том. Когда Энциклопедия была таким образом издана, то оказалось, что в этом некого винить, — и пыл гонителей угас. Никто не воспротивился ни появлению, ни продаже, и каждый экземпляр попал по назначению — к подписчику» (М., с. 269). «Я не пытался проникнуть в эту тайну»: сразу видно, что не было ничего глупее, чем вставать на сторону Философов, находясь на королевской службе, ибо два эти лагеря были заклятыми врагами и вели друг с другом непримиримую и беспощадную борьбу.

Впервые Мальзерб помог энциклопедистам в 1752 году. Громы и молнии духовных лиц и судейских чиновников обрушились в тот раз на голову молодого священника из Монтобана — аббата де Прада, который защитил в Сорбонне диссертацию и получил степень лиценциата богословия. Поначалу диссертация его была одобрена, но затем подвергнута цензуре и осуждена на сожжение за якобы содержащиеся в ней десять еретических положений. Но аббат де Прад, лишенный ученой степени и арестованный, был автором статьи «Достоверность» во втором томе Энциклопедии, который вот-вот должен был выйти в свет. Осуждение молодого священника не могло не отразиться на общем труде (первый том которого был сурово осужден Церковью во главе с иезуитами), и по указу Королевского Совета от 7 февраля продажа двух первых томов была запрещена, поскольку в них содержались многочисленные положения, «способные расшатать устои королевской власти, укрепить дух непокорства и возмущения и своими темными и двусмысленными выражениями посеять заблуждения, распущенность нравов и неверие»{61}.

Этот указ, подготовленный Мальзербом, при всей своей внешней суровости оставил в силе главное: привилегия на публикацию не была отозвана. Более того, Мальзерб хранит в своем доме рукописи последующих томов, находящиеся под угрозой изъятия. Госпожа де Вандёль, дочь Дидро, так пересказывает разговор своего отца с Мальзербом: «Г-н де Мальзерб предупредил моего отца, что назавтра он отдаст приказ изъять у него бумаги и папки. — Ваши слова меня весьма удручают: я никак не успею вывезти все рукописи, к тому же, за сутки трудно найти людей, которые возьмут на себя заботу о них и у которых они будут в безопасности. — Пришлите их все ко мне, — ответил г-н Мальзерб, — у меня никто не станет их искать! — И правда, мой отец отправил половину рукописей из своего кабинета к тому, кто отдал приказ об их изъятии»{62}. Таким же образом семь лет спустя самые высокопоставленные лица защищают дело энциклопедистов: директор Книжного департамента, по словам Дидро, «молчанием своим попустительствует, руководствуясь соображениями национальной пользы», публикации Энциклопедии без привилегии, а начальник полиции (которым в то время был Сартин) закрывает глаза на торговлю ею{63}.

Администрация и суд, полиция и торговля

Рассуждение Мальзерба в «Записках о книгопечатании» строится на двух оппозициях: первая противопоставляет королевскую администрацию и суд, вторая — полицию и торговлю. Главное для Мальзерба — «выработать устав книгопечатания, который бы определял, до каких пределов может простираться власть королевских ведомств, не ущемляя при этом прав судебного ведомства» (М., с. 85). Разделение между «полномочиями» канцлера и Королевского Совета, имеющих право выдавать разрешения и привилегии на публикацию, а значит, ведающих цензурой, и правами Парламента — «законного суда», выносящего решения по делам, возбужденным прокуратурой либо частными лицами, должно быть четким и ясным. В монархическом государстве в делах, связанных с книгоизданием, самое сложное — распределение полномочий между ведомствами, а главная опасность — опасность посягательства Парламента на законные права королевской администрации.

Мальзерба все время тревожит мысль о том, как высшие судебные палаты станут осуществлять контроль над книгопечатанием, право на который они себе присвоили. Прежде всего Мальзерб опасается, как бы действия Парламента «не ограничили власть канцлера в этой области настолько, что на самом деле распоряжаться возможностью говорить с народом посредством печатного слова будет Парламент, а было бы весьма опасно давать такие полномочия учреждению, которое и без того имеет слишком большую власть над умами» (М., с. 85). Далее Мальзерб замечает, что «если требования этого учреждения идут вразрез с требованиями королевской власти, если его беспристрастность в важных вопросах вызывает сомнения и если считать, что книгопечатание есть средство волновать умы, то весьма опасно давать Парламенту в руки оружие, которое у него, в случае необходимости, уже нелегко будет отнять» (М., с. 91).

Хотя Мальзерб в этом тексте еще не употребляет выражение «общественное мнение», обходясь такими словами, как «общий дух нации», «умы», или «мнение» и «общество», употребленными по отдельности, тем не менее, он ясно осознает изменения, которые произошли в политическом пространстве в середине XVIII столетия. Государственные тайны, прежде хранившиеся за семью печатями, выставлены отныне на всеобщее обозрение различными группами, которые пытаются получить поддержку общественного мнения. Мальзерб, как и его современник Жакоб-Никола Моро{64}, считает, что сама монархия должна вступить в борьбу и мобилизовать возможности печатного слова, чтобы привлечь на свою сторону мнение, которое сейчас на стороне Парламента. Именно поэтому свобода обсуждать в печати действия королевской администрации совершенно необходима: «Мне кажется, ропот находящейся под чьим-либо влиянием публики опасен только для мелких служащих, чьи просчеты могут обнаружиться, но никак не для могущественного властителя, который является хозяином положения. Я думаю, такой же ропот поднимается и тогда, когда публику оставляют в неведении, с той только разницей, что даже самые полезные начинания не получают одобрения» (М., с. 122) или: «Иные говорят, что некоторые финансовые операции, если хулить их во всеуслышание, могут не состояться, поэтому следует запретить печатать на них критические отзывы; но всякий раз не замедлит появиться множество статей, поддерживающих министра финансов, и они без труда опровергнут выдвинутые против него беспочвенные обвинения. И я склонен думать, что операции, которым одна брошюра может повредить так, что другая брошюра не сумеет поправить дело, — никчемные операции» (М., с. 126).

«Эпоха книгопечатания», как назовет ее Мальзерб в 1775 году в своих «Предостережениях», безвозвратно изменила условия существования власти: она привила нации «вкус и привычку получать образование посредством чтения»{65}, исходя из способности мыслить и судить, что на деле сделало споры и критику публичными. В конце 1750-х годов человеку, находящемуся на королевской службе, совершенно ясно, что государю следует извлечь урок из переворота, происшедшего в умах, и он пытается убедить короля в том, что для укрепления его могущества необходимо одобрение публики, а вернейшее средство для снискания оного — печатное слово. Пятнадцатью годами позже человеку в судейской мантии, являющемуся рупором высших судебных палат, столь же ясно, что пришло время раскрыть тайны деятельности королевской администрации.

Вторая ось, вокруг которой вращается мысль Мальзерба, — противоположность требований полиции и потребностей торговли. Мальзерб открыто говорит об этом, когда рассуждает о несправедливости законов, которые ограничивают число типографий: «Самым благоприятным для книгопечатания, если рассматривать его только с точки зрения торговли, было бы предоставить ему свободу. Если же рассматривать его с точки зрения полиции, то оказывается, что удобнее иметь поменьше печатников» (курсив мой. — Р.Ш.) (М., с. 147). Это противоречие свойственно не только книгопечатанию, то же самое происходит, к примеру, с продовольствием. Чтобы обеспечить регулярное снабжение хлебом и избежать спекуляций, необходимо увеличить количество запретов, которые стесняют свободу торговцев зерном и мельников, поставляющих муку. Однако слишком строгие полицейские меры могут подавить инициативу торговцев и отвратить их от городского рынка. Так что следует положиться на свободную конкуренцию — неизменный закон рынка, регулируемого только соотношением спроса и предложения, а не принуждением и не контролем над сделками, заключенными в таких традиционных местах, как торговые ряды и рыночные площади. Но свободные от всяких пут торговцы начинают гнаться за чрезмерной прибылью и неоправданно взвинчивают цены, чем вызывают недовольство потребителей. Подвергающаяся опасности с двух сторон, монархия так и не смогла разрешить эту проблему, чередуя попытки либерализации торговли зерном (например, в 1760-е гг. или в 1774-м при Тюрго) с возвращением к полицейской регламентации{66}.

Сравнение между зерном и печатным словом, хлебом и книгой уместно вдвойне. С одной стороны, и то, и другое — товар особый. Галиани утверждает, что хлеб — «дело полиции, а не торговли»{67}, инспектор Книжного департамента д’Эмери вторит ему, заявляя: «Нет ничего более вредного для правительства, чем рассматривать книгу как предмет купли-продажи»{68}. С другой стороны, даже если одни объединяются в цех, а другие — нет, по экономическим вопросам мнения книгопродавцев и торговцев зерном совпадают: и те, и другие хотят разом свободы и защиты, возможности беспрепятственно осуществлять предпринимательскую деятельность и безопасности, обеспечиваемой поддержкой властей, которые выдают разрешения, жалуют льготы и умеряют аппетиты конкурентов. Необходимость получения привилегий и разрешений, система предварительной цензуры, учреждение книжной полиции, без сомнения, объясняют тот факт, что торговля книжной продукцией оказывается надолго связанной тесными узами с королевскими ведомствами. Но эти узы имеют более глубокие корни: они — в экономических воззрениях Старого порядка, когда считалось, что предпринимательство не может не наносить кому-то ущерб и если один богатеет, то другой обязательно разоряется, когда стремление добиться привилегии на публикацию приравнивалось к требованию свободы торговли, когда самые смелые финансовые проекты сочетались с добровольным и беспрекословным подчинением.

Для Мальзерба не стоит вопрос, что предпочесть: полицейские строгости или предоставление свободы. Он без колебаний выбирает свободу: «Лекарство следует искать вовсе не в суровости, а в терпимости. Торговля книгами нынче слишком широко распространилась, и публика слишком жадна до книг, чтобы можно было хоть в какой-то степени обуздать ее всепоглощающую страсть к чтению» (М., с. 104). Терпимость необходима по трем причинам. Во-первых, она является условием для соблюдения запретов: «Итак, я знаю только одно средство заставить уважать запреты: этих запретов должно быть очень мало» (М., с. 104). Или: «Вся моя система управления зиждется на том, что нужно мириться со многими мелкими злоупотреблениями, дабы избежать крупных» (М., с. 110). Далее: только терпимость может искоренить нарушения закона иностранными книгопечатниками, при содействии заинтересованных лиц ввозящими во Францию книги, которые запрещено в ней печатать. Наконец, свобода печати способствует развитию наук, исправлению нравов и совершенствованию человеческого разума. Так что цензуре должны подлежать только определенные категории произведений: тексты, подвергающие сомнению королевскую власть, безнравственные книги (четко отграниченные от просто «вольных» и «нескромных», с которыми лучше молча мириться), и «произведения, которые подрывают основы религии».

Итак, верный логике Декарта, который исключал истины веры и основы государственной власти из методического сомнения, Мальзерб очерчивает границы области, подвластной законной цензуре, причем делает это не без иронии, выдающей его истинные воззрения: «Впрочем, [богословие] отнюдь не является наукой, способной к прогрессу. Его главные свойства — единство, простота, незыблемость. Всякое новое мнение по меньшей мере опасно и уж наверняка бесполезно. Так что суровость цензоров не грозит помешать богословам в их ученых занятиях. Богословская наука обрела совершенство с самого момента своего появления, и жажда открытий никогда не приносила ей ничего, кроме вреда» (М., с. 129—130).

Во всех прочих областях следует проявлять безграничную терпимость, но при этом должна существовать возможность привлечь авторов «к законному суду». Подобная свобода необходима для жизнедеятельности «Литературной Республики» (Мальзерб употребляет именно это выражение), так же как и «судейскому сословию» для отправления его функций: «Каждого философа, каждого диссертанта, каждого литератора должно рассматривать как адвоката, которого всегда следует выслушать, даже в том случае, если его утверждения кажутся нам неверными. Иногда прения длятся веками: только публика вправе судить, и в конечном счете она всегда вынесет справедливый приговор, когда будет знать все обстоятельства дела» (М., с. 118). Здесь публика впервые отождествлена с судом, и позже, в 1770-е годы, как мы видели в предыдущей главе, это уподобление становится привычным, даже несколько преувеличенным, ибо облекает литераторов не столько в адвокатскую мантию — адвокаты отстаивают мнение публики, — сколько в судейскую: судьи оглашают ее приговоры.

Документы, регламентирующие книгопечатание

Переходя от цензуры к полицейским мерам, которые призваны упорядочить книгопечатание и торговлю книгами, Мальзерб предлагает рассмотреть три текста, которые их регламентируют, а именно: «Устав книгопечатания и торговли книгами в Париже», утвержденный Королевским Советом в феврале 1723 года и известный под названием «Кодекс книгопечатания»; «Декларацию о печатниках», принятую в мае 1728 года, а также изданную в апреле 1757-го по инициативе верноподданных советников Парламента, которые остались в суде после отставки и изгнания их товарищей, «Декларацию», первая статья которой гласила: «Все те, кто будут уличены в том, что набрали или отдали в набор и в печать писания, которые содержат нападки на религию, имеют намерение взволновать умы, посягают на наш авторитет и грозят нарушить порядок и спокойствие в наших землях, будут приговорены к смертной казни». Такая суровость, диктуемая прямыми интересами судейских, которых «без конца поносили в брошюрах, написанных сторонниками тех, кто отказался регистрировать королевские эдикты и был отправлен в изгнание», никак не могла быть действенной. «Декларация» не различала степень виновности, ставя в один ряд подпольных печатников и печатников, имевших разрешение, хозяев и наемных работников, типографов и торговцев, хотя они, безусловно, заслуживали различного наказания; и никто из них не заслуживал такой жестокой кары: «Смертная казнь за преступление, формулировка которого столь расплывчата, — набор произведений, которые имеют намерение взволновать умы, — никого не обрадовала и никого не испугала: все сразу поняли, что такой бесчеловечный закон никогда не будет исполняться» (М., с. 137).

Чтобы противостоять этому неисполнению, так же как и предшествовавшему беспорядку (ибо регламентация ограничивалась одной только столицей), Мальзерб вносит ряд предложений, в основе которых лежат три идеи, дающие представление о книгопечатании XVIII столетия — главном предмете этой главы. Вопреки традиции, которая ограничивала число типографий в каждом отдельном городе, но позволяла их открывать во многих городах (142 по данным расследования, проведенного по приказу Сартина в 1764 году), он предлагает поступить наоборот: резко сократить число городов, где разрешено открывать типографии, но зато увеличить число типографий в каждом из этих городов. Почему? Потому что «строгий полицейский надзор возможен только в городах, где есть интенданты». В тех немногих «достопримечательных» городах, где нет интендантов, полицейский надзор должен быть поручен инспектору Книжного департамента. Этим инспектором может быть судейский чиновник, однако при условии, что полицейский надзор будет поручен ему лично и не будет связан с его должностью — это необходимо для того, чтобы сохранялось коренное различие между административными и судебными органами. Совету Мальзерба никто не последует: число городов, где есть хотя бы одна типография, в последние десятилетия Старого порядка не уменьшится (в «Общем списке печатников», который был составлен в 1777 г. по требованию Ле Камю де Невилля, незадолго до этого назначенного директором Книжного департамента, их значится 149{69}), таким образом, остается множество неучтенных печатных станков, которые можно использовать для подпольной печати{70}.

С другой стороны, для контроля над книгопечатанием Мальзерб предлагает требовать от типографов регулярных подробных отчетов. Им надлежит вести строгий учет и каждый год посылать ведомость интенданту. В этой ведомости следует указывать точное число печатных станков, имена работников, которые на них трудятся, и работу, которую они исполняют день за днем. В больших городах, где работники типографий часто переходят с одного места на другое из-за разнообразия нужд города (печатание извещений, афиш, билетов и т.п.), вместо реестров, составляемых хозяевами, можно подавать общий список работников типографий (мастеров печатного цеха, корректоров, наборщиков, тискальщиков), составляемый объединением предпринимателей или управлением полиции. Этот список обязательно должен содержать имена и описание примет всех «подмастерьев», нанятых типографами, и ежегодно обновляться. Каждому работнику надлежит получить от местного синдика «разрешение» на «печатном бланке» с указанием его имени, особых примет и номера в списке. Этот документ должен предъявляться по первому требованию представителей объединения предпринимателей или полиции. Таким образом, строгий учет печатников сильно осложнит жизнь работников подпольных типографий. Регистрация должна распространиться и на всех не зарегистрированных прежде — и, следовательно, не известных полиции — книгопродавцев: ее должны пройти не только парижские мелкие торговцы и уличные продавцы, на которых распространяются правила Кодекса книгопечатания, но также и «торговцы, разносящие книги по домам», и ярмарочные торговцы, разъезжающие по провинциям без всякого контроля.

Бюрократические процедуры, предлагаемые Мальзербом, направлены на то, чтобы установить контроль, который не обеспечивали ни обязательное свидетельство об увольнении, требуемое кодексом книгопечатания от 1723 года и мешавшее работникам свободно покидать своих хозяев, ни суровые постановления 1724-го и 1732 годов, заставлявшие хозяев вести еженедельный учет своих работников. Проект этот, во многом оставшийся на бумаге, несмотря на то, что постановление 1777 года заимствует ряд его положений, свидетельствует о явном стремлении подкрепить новую функцию полиции разумными административными мерами: созданием архива, выработкой единого способа учета, осуществлением надзора путем хранения и сопоставления документов. Этот проект очень похож на выдвинутый почти одновременно с ним проект инспектора Книжного департамента Жозефа д’Эмери, предлагавший завести картотеку парижских авторов. 501 рапорт, составленный им с 1748-го по 1753 год, он переносит на типовые печатные бланки (имеющие шесть граф: имя, возраст, место рождения, особые приметы, адрес, биография), располагает их в алфавитном порядке и использует как орудие в охоте за «негодяями» — закоренелыми пасквилянтами и им подобными{71}.

Между законом и неизбежностью: негласные разрешения

Наконец, Мальзерб предлагает оставить в силе, хотя и в измененном виде, негласные разрешения, которые, как он говорит, «в последние тридцать лет [...] приобрели почти столь же широкое распространение, сколь и разрешения гласные» (М., с. 159). Подобная практика родилась из противоречия между законом, который не позволяет публиковать ни одно произведение без пометки, что оно печатается с разрешения властей и одобрено цензурой, и неизбежностью: «Оказалось, что бывают обстоятельства, когда недостает храбрости дать книге гласное разрешение, но при этом понятно, что невозможно ее запретить» (М., с. 209). В этих случаях власти стали давать разрешения, не предусмотренные законом, поначалу чисто устные, никак не закрепленные на бумаге, потом зарегистрированные в завуалированной форме — составлен «список напечатанных за границей произведений, которые разрешено продавать во Франции», куда включены эти получившие негласные разрешения книги. Такая уловка не удовлетворяет Мальзерба: отсутствие у типографа документа, удостоверяющего, что книга печатается с разрешения властей, порождает заблуждения и злоупотребления, когда одни типографы тревожатся, меж тем как они никоим образом не нарушают закон, а другие лживо ссылаются на устное разрешение, которого в действительности не получали. Чтобы защитить интересы типографов и при этом не узаконивать выдачу негласных разрешений, что возложило бы ответственность на канцлера и королевскую власть, директор Книжного департамента предлагает «обходной путь»: рассматривать «произведения, получившие негласные разрешения, как произведения, которым собираются выдать разрешения по всей форме, но еще не успели подписать их» — и, разумеется, никогда не подпишут (М., с. 212). Таким образом, типограф сможет не печатать в книге разрешение, коль скоро он его еще не получил, но при этом сможет предъявить документ, подтверждающий, что текст, который он печатает, прошел цензуру (имена цензоров при этом не разглашаются) и печатается с молчаливого согласия властей.

Этот проект не будет принят, но количество негласных разрешений возрастет: с 1719-го по 1729 год их давалось в среднем 6 в год, с 1730-го по 1746-й — 17, с 1751-го по 1763-й — уже 79, а с 1764-го по 1786-й их число достигнет 178. За два последних периода удовлетворено соответственно 59% и 56% прошений — что в процентном отношении почта столько же, сколько выдано привилегий на публикацию и письменных разрешений на издание{72}. Это происходило по двум причинам. Первая из них — экономическая; как замечает Мальзерб в «Записке о свободе печати» от 1788 года, «в интересах торговли было не давать иностранцам возможности обогащаться за счет продажи этих книг в ущерб французским издателям» (М., с. 247). Вторая причина — интеллектуальная, ведь «человек, никогда не читавший других книг, кроме тех, которые появились при непременном участии властей [т.е. получили официальное разрешение], в полном соответствии с законом, отстал бы от своих современников почта на целое столетие» (М., с. 241). «Просвещенные чиновники, которым был поручен надзор за книгопечатанием» (Мальзерб называет своих предшественников д’Аржансона и Шовлена), не только увеличили количество негласных разрешений, но и просто проявили большую терпимость: «Часто чувствовалось, что с книгой следует смириться, но неловко было признаваться в этом; по этой причине не хотелось давать никакого особого разрешения [...]. И тогда принималось решение сказать издателю, что он может осуществить издание, но потихоньку, чтобы полиция могла сделать вид, будто ей ничего не известно, и не изымать его. А поскольку невозможно было предвидеть, как к этому отнесутся духовные лица и блюстители закона, издателю советовали быть настороже и обещали загодя упредить его, если будет отдан приказ об аресте издания, чтобы он успел спрятать его. Я не знаю, как назвать такого рода разрешения, которые давались весьма часто. По сути дела, это не что иное, как заверение в безнаказанности» (М., с. 249). Например, такое заверение позволило Мальзербу в 1762 году охранить публикацию и продажу «Эмиля» Руссо, прежде чем Парламент осудил книгу и издал постановление об аресте ее автора{73}.

Итак, в основе управления книгопечатанием при Старом порядке лежал опасный парадокс: цензура была слишком либеральной, а кара за злоупотребление вседозволенностью — слишком суровой. В своей «Записке о свободе печати» 1788 года Мальзерб прозорливо обличает разрушительное воздействие такой системы. С одной стороны, она привела к подрыву государственной власти, поскольку негласные разрешения — это порядок, когда «правительство само уведомляло типографов и книгопродавцев, что они могут нарушать определенный закон» (в данном случае — не указывать в книге, что она имеет разрешение на публикацию), и не кто иной как начальник полиции своим попустительством «помогал им укрыться от правосудия» (М., с. 248 и 250). С другой стороны, при такой системе смириться с суровыми законами было особенно трудно, ведь они обрушивали свою кару как раз тогда, когда все или почти все свободно печаталось и открыто продавалось. «Зло, которое долго терпели как неизбежное, становится непереносимым от одной только мысли, что его можно избежать. И кажется, что устраняемые злоупотребления лишь еще сильнее подчеркивают оставшиеся и делают их еще более жгучими: зло действительно становится меньшим, но ощущается острее»{74}; это рассуждение Токвиля прекрасно показывает, что система книгоиздания, построенная на попустительстве нарушениям закона, не оправдала надежд и привела к разочарованиям.

На практике дирекция Книжного департамента почти удовлетворила пожелание, высказанное Дидро в конце его «Записки о свободе печати»: «Итак, я полагаю, что и словесности, и торговле пойдет только на пользу, если число негласных разрешений будет расти до бесконечности, важно лишь соблюдать при публикации и распространении книг своего рода приличия, чтобы успокоить недалекие умы» (Д., с. 88). В защиту своей позиции Дидро приводит те же доводы, что и Мальзерб, а блистательный литературный стиль делает их еще более убедительными. Запреты неэффективны и разорительны. Неэффективны, потому что приводят к противоположному результату: «Я вижу: чем строже запрет, тем выше цена книги и тем большее любопытство она вызывает; чем больше ее покупают, тем больше ее читают. И я вижу, насколько осуждение продлевает жизнь посредственным книгам, которые в ином случае были бы обречены на скорое забвение. Как часто автор и издатель произведения, получившего привилегию, готовы были умолять полицейских чиновников: “Господа, сделайте одолжение, издайте постановленьице, приговаривающее мою книгу к сожжению”. Когда оглашают обвинительный приговор книге, печатники потирают руки: “Славно, значит, будет еще одно издание”» (Д., с. 87). Запреты разорительны, потому что в барыше оказываются прежде всего иностранные издатели, которые завладевают запрещенными книгами и, как бы ни был строг надзор, ввозят их во Францию: «Г-н директор [т.е. Сартин, который сменил Мальзерба на посту директора Книжного департамента], расставьте солдат вдоль всех границ, вооружите их штыками, чтобы отбивать атаки опасных книг, которые появятся на горизонте, и книги эти, прошу прощения за выражение, проскользнут у них между ног или перепрыгнут через их головы и дойдут до нас» (Д., с. 81). Поэтому Дидро предлагает выбирать цензоров из числа литераторов, уважаемых их собратьями по перу, весьма либерально относиться к выдаче негласных разрешений и считать их законными наравне с официальными привилегиями.

Привилегия издателя и авторское право

Предложения Дидро напоминают нам о том, что он писал свою «Записку» по просьбе парижских издателей, чтобы изложить их жалобы и защитить их права, и адресовал ее директору Книжного департамента. Впрочем, издатели не придут в восторг от его труда, они перепишут «Записку», сделав в ней множество поправок, и только после этого подадут ее Сартину под названием «Замечания и Соображения в форме докладной записки о прежнем и нынешнем состоянии Книгопечатания и, в частности, о праве собственности на привилегии». Из этого заглавия хорошо видно, насколько замысел Дидро — защитить «свободу печати» — далек от главной заботы парижских издателей: защитить свои интересы, которые, по их мнению, находятся под угрозой в связи с возможностью отмены привилегий, дающих исключительное право на публикацию литературных произведений. Действительно, парижские издатели были сильно встревожены постановлением Королевского Совета 1761 года, передавшим привилегию на издание «Басен» Лафонтена, которую издатель купил у двух родственниц баснописца, другому лицу. Издатели начали борьбу за восстановление законной силы привилегии, которая предоставляет ее обладателю исключительное и бессрочное право печатать данное произведение.

Заказ столичных издателей заставляет Дидро отчасти изменить в «Записке» своим взглядам. И правда, он выступает как защитник привилегий издателя, меж тем как все энциклопедисты относятся враждебно к монопольному праву на производство и продажу, считая его помехой для свободного осуществления экономических законов. Дидро не скрывает этого досадного противоречия: «Хотя утверждение о том, что только привилегии могут поддержать книгопечатание, звучит парадоксально — ведь мы по опыту знаем, да и здравый смысл нам подсказывает, что всякое ограничение идет торговле во вред, — тем не менее, оно справедливо. Но не будем слепо доверять словам» (Д., с. 39). С другой стороны, он ратует за строгий полицейский надзор за книгопечатанием и, будучи сторонником упразднения цеховых объединений, предлагает все же сократить число разрешений на издательскую деятельность. Наконец — и это не менее парадоксально — он рьяно защищает интересы парижских издателей, отношения с которыми у него всегда складывались нелегко. Каждый раз, заключая договоры и соглашения с издателями Энциклопедии Ле Бретоном, Давидом и Бриассоном (в 1747, 1754, 1759 и 1762 гг.) он прилагает немалые усилия, чтобы добиться более выгодных условий у тех, кто ему платит и кого он называет «мои корсары»{75}. Впрочем, кризис разразится через год, когда он выяснит, что Ле Бретон, не сказав никому ни слова, сделал вымарки в некоторых статьях уже после правки гранок.

В оправдание этих противоречий недостаточно сослаться на то, что «Записка» Дидро была написана для заработка. Отдавая свое перо на службу парижским издателям, Дидро на самом деле пытается утвердить права писателей и защитить их интересы. Для этого ему надо прежде всего представить привилегию как собственность, а не как милость, даруемую королевской властью. Отменить преимущества, которые традиционно дает привилегия, в частности, монополию на издание того или иного произведения, означало бы «понимать привилегию издателя как милость, которую можно оказать, а можно и не оказывать, совершенно забывая о том, что привилегия — не что иное, как охранная грамота; собственность, находящаяся под охраной, неприкосновенна, и покушение на нее есть нарушение закона» (Д., с. 58). Повторяя доводы, которые приводились в защиту прав издателей в прежних Записках, Дидро дает договорное обоснование праву собственности на литературные произведения; их можно свободно продавать и покупать, и в этом отношении они ничем не отличаются от земельных участков или построек: «Я спрашиваю вас: разве тот, кто купил дом, не получил его в собственность?» (Д., с. 40). Собственность безраздельно принадлежит тому, кто является ее владельцем, и не может быть ни передана другому лицу, ни с кем-либо разделена без согласия ее владельца. Однако право собственности следует отличать от других эксклюзивных прав, потому что издатель приобретает право печатать не все книги вообще, и даже не книги определенного направления, а только отдельные произведения: «Речь идет о рукописи, о законно уступленном и законно приобретенном имуществе, произведении, которое принадлежит исключительно одному покупателю; полная или частичная передача его другому лицу является нарушением закона; право собственности позволяет набирать и публиковать одно и то же произведение до бесконечности» (Д., с. 44).

При таких ограничениях привилегия должна стать основой системы книгоиздания. В доказательство Дидро перечисляет отрицательные последствия «издания, осуществляемого на основе соперничества», когда обычное разрешение на публикацию не дает никакого исключительного права. В этом случае издатели рискуют разориться, потому что, коль скоро несколько издателей, борющихся за рынок, опубликуют одну и ту же книгу, прибыль каждого из них сильно сократится. «Экономическое соперничество» приведет к упадку искусства печати, ведь все захотят издавать как можно более дешевые книги: «Книги сделаются общедоступными, но не пройдет и десяти лет, как все они станут выходить на такой же плохой бумаге, как Голубая библиотека[10], набор их будет так же убог и в них будет столько же опечаток — прекрасный способ быстро разорить три или четыре крупные типографии» (Д., с. 48—49). И все расчеты показывают, что политика, которая отдаст все прибыльные издания в руки иностранцев и отвратит французских издателей от слишком рискованных предприятий, в конце концов обернется против самого государства: «Еще один всплеск преследований и беспорядков — и каждый издатель будет печатать гораздо меньше книг, чем он может продать. Какие еще меры предосторожности он может принять, дабы избежать риска потерять деньги, вложенные в производство? Но государство станет беднее от потери работников и сокращения продуктов, производимых на родине, и вы отправите в чужие края золото и серебро, которых не хватает на родной земле» (Д., с. 75).

Ратуя таким образом за сохранение привилегии, предоставляющей издателю исключительное и незыблемое право на издание того или иного произведения, Дидро в первую очередь настаивает на том, что литературное произведение является безраздельной собственностью его автора. Поскольку автор обычно не имеет возможности самостоятельно осуществить издание («вести приходные и расходные книги, отвечать авторам, обменивать, получать, отправлять — что за времяпрепровождение для ученика Гомера и Платона!» — Д., с. 45), ему приходится доверить эту заботу издателю, но договорные отношения, которые их связывают, как раз и являются доказательством права собственности писателя на свое произведение, «самую драгоценную часть его самого, ту, которая нетленна» (Д., с. 41). «Я повторяю, уж если автор не хозяин своего произведения, значит, никто в обществе не хозяин своего добра. Издатель может им владеть постольку, поскольку прежде им владел автор» (Д., с. 42); таким образом, законность привилегии зиждется на праве собственности писателя на созданные им произведения, и непреложность привилегии является косвенным подтверждением законности авторских прав.

Литература как автономное поле деятельности

Поведение Дидро в какой-то мере отражает, как изменилось положение автора в последние три-четыре десятилетия Старого порядка. Прежде было две возможности: писатель либо пользовался финансовой независимостью, которую ему обеспечивало его положение в обществе или состояние, либо имел покровителя, который в награду за преданность пристраивал его на службу и выхлопатывал ему денежные пособия. Ни в том, ни в другом случае литератор не зарабатывал на жизнь непосредственно литературным трудом. Подавляющее большинство из 333 писателей, которые попали в поле зрения д’Эмери и о которых таким образом сохранились сведения, находились либо в том, либо в другом положении. Больше половины (55%) имели доходы, совершенно не связанные с их литературной деятельностью (из них 12% составляли представители духовного сословия, 17% — дворянского, 18% — служители закона и чиновники, а также адвокаты, 3% — преподаватели, 2% — врачи и 3% — рантье). Треть занимала места, полученные благодаря протекции покровителя (домашние учителя, журналисты, секретари, библиотекари и т.п.). Остальные 12% составляли ремесленники, слуги и мелкие служащие{76}.

Если судить по списку «литераторов» (т.е. авторов, опубликовавших хотя бы одно произведете), который приводится в «Литературной Франции» в 1784 году, то среди 1393 авторов, чья общественная и профессиональная принадлежность в нем указана, по-прежнему преобладают эти два разряда. Лиц духовного звания насчитывается 20%, дворян — 14%, адвокатов и чиновников — 15%, врачей и аптекарей — 17%, военных инженеров и зодчих — 2%, преподавателей — 11%. Те, чья деятельность непосредственно зависит от покровительства короля или знатного вельможи, составляют лишь малую часть — 10%, это меньше, чем в картотеке д’Эмери, и свидетельствует либо о том, что покровительство идет на убыль, либо, что более вероятно, о разнице в самой трактовке понятия «автор», которое парижский инспектор понимает более узко, относя к нему только литераторов и философов, а «Литературная Франция» — более широко, включая в это понятие провинциальных знаменитостей{77}.

Однако в «Записке» Дидро отмечено появление литераторов другого типа: это авторы, которые надеются добыть себе средства к существованию путем продажи своих произведений «по рыночной цене», то есть заключая договоры с публикующими их издателями и получая от них вознаграждение. «Эти авторы не разбогатели бы, но приобрели бы достаток, если бы выплаты не растягивались на много лет, не таяли бы по мере того, как их получают, и когда пришла старость, нужды увеличились, глаза погасли и ум истощился, не оказывалось, что все деньги уже потрачены. Однако это поощрение! И какой государь столь богат, чтобы его щедроты могли заменить это поощрение?!» (Д., с. 64). Таким образом, хотя обычный порядок вещей не изменился и щедрые правители по-прежнему благоволят к писателям и оказывают им покровительство и помощь, появилась новая потребность: утвердить право автора на справедливое вознаграждение за литературный труд.

Но для того, чтобы такое право было признано, необходимо твердо установить, что рукопись является собственностью автора. Поэтому Дидро старается доказать, что автор — законный владелец рукописи, выводя законность его прав из законности уступки: ведь продать можно только свою собственность. Он связывает возможность для автора добиться справедливого вознаграждения с существованием законов, «которые обеспечивают покупателю право беспрепятственно и бессрочно владеть произведениями, которые он приобретает» (Д., с. 64). В этом причина и того, что Дидро неожиданно встает на защиту издательских привилегий, и того, что он отстаивает интересы парижских издателей (которые, впрочем, не испытывают к нему ни малейшей благодарности). При старой системе книгопечатания автор мог обрести финансовую независимость только в том случае, если право издателя публиковать его произведения было монопольным: «Отмените эти законы. Сделайте так, чтобы право собственности покупателя [рукописи] стало непрочным; и эта неуместная мера в какой-то степени обернется против автора. Велик ли будет мой барыш, особенно если имя мое еще почти никому не известно, коль скоро издатель будет бояться, что конкурент, не желая испытывать мой талант, не желая рисковать и вкладывать деньги в первое издание, не желая платить мне гонорар, просто подождет шесть лет, а то и меньше, и получит право сколько угодно пользоваться его приобретением и издавать мой труд без лишних трат и риска» — «шесть лет» даны здесь как срок, на который обычно давалась привилегия и по истечении которого ее нужно было возобновлять (Д., с. 64).

Налицо два явных признака «профессионализации» авторов, которую отмечает Дидро. С одной стороны, число тех, кто, по данным переписи, не имеет ни положения в обществе, ни места, приносящего доход, в течение века возрастает: согласно картотеке д’Эмери с 1748-го по 1753 год это 101 из 434 писателей (т.е. 23%), а по данным «Литературной Франции» за 1784 год это 1426 из 2819 авторов (т.е. 50%). Весьма вероятно, что многие из этих авторов, не имеющих ни профессии, ни синекуры, пытаются худо-бедно прокормиться своим пером. Именно из их рядов набираются сотрудники для крупных книжных предприятий, число которых растет во второй половине столетия (энциклопедии, словари, «библиотеки», «кабинеты», антологии, переводы и т.п.), а также памфлетисты, которые печатают за границей пасквили, пышущие ненавистью к правительству, знати, двору, королевской семье и самому королю.

Вольтер свирепо обрушится на «жалкое племя, которое пишет для того, чтобы жить». Не имея ни профессии, ни положения в обществе, «этот литературный сброд» связан по рукам и ногам требованиями книготорговцев: «Сотня авторов перепевает чужие мысли, чтобы заработать себе на хлеб, а два десятка газетных писак делают извлечения, кропают критику, апологию, сатиру на эти перепевы, чтобы тоже не остаться без куска хлеба, потому что не владеют никаким ремеслом». Зарабатывать на жизнь пером — или пытаться это делать — недостойно истинного писателя, это удел людей безродных, низких и бесталанных: «эти жалкие людишки разбиваются на две-три стайки и рыщут, словно бродячие монахи, но, поскольку они не связаны никакими обетами, их сообщество недолговечно; они предают друг друга, как священники, которые борются за бенефиций, хотя у этих бедолаг нет на него никакой надежды. И это называется авторы! Беда этих людей в том, что их отцы не обучили их никакому делу: это большой изъян при нынешнем положении вещей. Всякий простолюдин, который может научить своего сына полезному ремеслу и не делает этого, заслуживает наказания. Сын человека, заимствующего чужие идеи, в семнадцать лет становится лицемером. В двадцать четыре его изгоняют из общества за разнузданность нравов. И вот он без куска хлеба: он становится газетным писакой; он кропает статейки и вызывает презрение и отвращение даже у самого литературного сброда. И это называется авторы!»{78}

С другой стороны, начиная с 1760 года, меняется сам принцип договоров с издателями. Раньше автор получал в награду энное количество экземпляров своего произведения, чтобы засвидетельствовать почтение своим покровителям (уже имеющимся или потенциальным), теперь же на смену прежнему принципу приходит принцип денежного вознаграждения, уплачиваемого издателем автору за рукопись. Конечно, гонорары сильно разнятся и зависят от жанра произведения и известности автора, но все они явно растут во второй половине столетия и могут достигать пяти—шести тысяч ливров. Больше всего повезло драматургам, потому что к отчислениям от сборов со спектаклей (вначале составлявшим одну девятую часть сборов, потом, после 1780 г., поднявшимся до одной седьмой за пятиактную пьесу) прибавляется дополнительное вознаграждение от продажи текста издателю{79}. Таким образом, внутри системы, где литературная деятельность зависима и возможна либо благодаря доходам от деятельности какого-либо иного рода, либо благодаря щедрости покровителя, начинают вырисовываться контуры литературного рынка, который устанавливает свою собственную иерархию ценностей и избавляет литераторов от зависимости{80}.

Эти перемены в положении автора способствуют появлению настоящего поля литературной деятельности, более или менее автономного по отношению к обществу, организованного по своим собственным законам, имеющего свою иерархию и свои цели. Надо сказать, что инстанции (впрочем, соперничающие между собой), где впервые происходит официальное признание литературных заслуг, появляются еще в XVII веке, в 1635—1695 годах: это салоны и академии, которые порывают с энциклопедической моделью гуманизма и отличают литератора от ученого; меценаты, которые перестают относиться к литераторам как заказчики к исполнителям и чтят их талант; публика, чья численность растет, что позволяет добиться успеха, не зависящего от одобрения ученых или двора, и сулит, по крайней мере для нескольких жанров, изрядные авторские гонорары{81}.

Но достаточно ли всех этих инстанций, чтобы обеспечить литературному полю автономию? Пожалуй, нет, причем по двум причинам. С одной стороны, различные формы официального признания литературы находятся в руках монархии и под ее жестким контролем — академическим признанием завладела Французская Академия, в меценатстве преобладают королевские вознаграждения. С другой стороны, устойчивое воздействие аристократической модели писателя, живущего в достатке благодаря своему положению, вкупе с логикой покровительства, препятствует образованию литературного рынка, способного обеспечить авторам финансовую независимость. Литературная жизнь эпохи классицизма оказывается непосредственно подчинена властям, политическим или общественным, которые ей неположны.

Некоторая автономия достигается только к середине XVIII столетия, когда конкурентная борьба среди издателей, обострившаяся в результате возросшего спроса французов на книги, и неслыханные амбиции авторов, желающих жить только литературным трудом, создают рынок произведений, который подчиняется своим собственным законам и вознаграждает литературный труд непосредственно, не прибегая к пенсионам и синекурам. Одно из шести постановлений Королевского Совета от 30 августа 1777 года, которые изменяют управление книгопечатанием в нескольких важных пунктах, на свой лад признает это. «Ограничивая сроки привилегий в книгопечатании», постановление не удовлетворяет просьб парижских книгоиздателей, сформулированных Дидро, и определяет привилегию как «милость, закрепленную законом» или «пользование милостью», а не как «законную собственность». И не только не позволяет «бесконечно продлевать привилегии», но запрещает это делать, кроме тех случаев, когда объем книги увеличивается не менее чем на четверть.

Для начала постановление вводит различие между привилегиями, полученными лично автором — «он сам и его прямые наследники будут пользоваться своей привилегией бессрочно», — и привилегиями, полученными издателем: в этом случае они «даются не меньше, чем на десять лет», но не больше, чем «до конца жизни автора, если автор будет жив к тому времени, когда срок привилегии истечет». Даже если не все авторы могли воспользоваться предоставленной возможностью издавать и продавать свои произведения (вспомним фразу, которую обронил Дидро: «Я писал, и я несколько раз печатал свои произведения самостоятельно. И уверяю вас, что нет ничего более противоположного, чем деятельная жизнь торговца и сидячий образ жизни литератора» — Д., с. 45), постановление 1777 года, узаконивая пожизненное наследуемое право автора на свое произведение (в случае, если он не уступает его издателю), знаменовало шаг вперед в признании авторского права как права собственности на плоды своего «труда» — это слово есть в постановлении — и источника доходов.

Более того, в следующем году новое постановление Королевского Совета, принятое по просьбе Французской Академии, отменяет ограничения, которые были наложены на сферу издательской деятельности писателей. Действительно, в нем сказано, что «всякий автор, который лично получит привилегию на свое произведение, будет иметь право не только продавать его у себя [это была единственная возможность, предусмотренная постановлением 1777 г.], но сколько угодно передавать его для печатания тому или иному издателю и передавать его для продажи тому или иному книгопродавцу по своему выбору, и договоры или соглашения, которые он заключит с целью напечатать или продать свое произведение, не будут считаться уступкой им своей привилегии»{82}. Таким образом, борьба авторов за свои права, доходившая порой до суда, где Объединение издателей и книгопродавцев отстаивало свое монопольное право на продажу печатных изданий, увенчалась победой{83}.

Кроме того, постановление 1777 года относит книги к новой, пусть пока еще узкой, области общественного достояния. В самом деле, постановление предусматривает, что по истечении срока привилегии на то или иное произведение и после смерти его автора «все книгопродавцы и издатели могут просить разрешения на его издание, причем разрешение, данное одному или нескольким из них, не помешает другим получить такое же разрешение», — что означало установление свободного соревнования между издателями за произведения, не защищенные исключительной привилегией. Мера эта была призвана поощрить провинциальных издателей, которые, из-за монополии на издание произведений, вынуждены были заниматься «нарушением прав, пиратски перепечатывая книги», потому что, начиная с царствования Людовика XV, привилегии, дающие исключительное право на публикацию, предоставлялись их могучим парижским конкурентам. Но мера эта, увы, не помогла — так плохо обстояло дело с книгоизданием за пределами столицы. Зато она обеспечила одно из условий, необходимых для расцвета литературного рынка, — конкуренцию.

Книгопечатание закабаленное и освободительное

К концу века становится ясно, что система книгопечатания, поддерживаемая властями и мешающая книжному рынку расцвести в полной мере, окончательно изжила себя. Доказательство тому — монолог Фигаро в последнем действии комедии Бомарше{84}. Биография персонажа, ставшего «камердинером» и «домоправителем» графа Альмавивы, тесно связана с книгопечатанием. Прикрываясь тем, что дело происходит в Испании, Фигаро резко критикует систему королевской цензуры и контроля за книгоизданием. Проведя детство среди похитивших его цыган (подробность, которая влечет за собой сцену узнавания в XVI явлении III действия, когда оказывается, что Марселина его мать, а Бартоло — отец), Фигаро часто меняет род занятий, но три места из пяти, которые он перечисляет, связаны с литературной деятельностью. Хирург, принужденный довольствоваться местом ветеринара, разуверившийся в покровительстве, не оправдавшем его надежд («я изучил химию, фармацевтику, хирургию, и, несмотря на покровительство вельможи, мне с трудом удалось получить место ветеринара!»), он решает стать драматургом. Но в угоду «магометанским владыкам» цензура запрещает написанную им «комедию из гаремной жизни». «И вот мою комедию сожгли»: это восклицание напоминает о судьбе самой «Женитьбы Фигаро», — она была начата еще в 1775 году, но ее прочли один за другим шесть цензоров и запретили ставить при дворе. Впервые она была сыграна в сентябре 1783 года на частном празднестве у графа д’Артуа, а затем в апреле 1784 года «французские актеры, обычно выступавшие перед королем», которые хотели ее поставить еще четыре года назад, показали ее в Париже.

«Тут начались споры о происхождении богатств, а так как для того, чтобы рассуждать о предмете, вовсе не обязательно быть его обладателем, то я, без гроша в кармане, стал писать о ценности денег и о том, какой доход они приносят»: иронический намек на вошедшую в моду политическую экономию, которая дает пищу для ученых споров, разгоревшихся между меркантилистами, физиократами и либералами, представляет Фигаро одним из многочисленных памфлетистов — авторов статей на злобу дня. Но на сей раз дело цензорами не обходится: «Вскоре после этого, сидя в повозке, я увидел, как за мной опустился подъемный мост тюремного замка, а затем, у входа в этот замок, меня оставили надежда и свобода». Здесь Бомарше играет на том, что в коллективном сознании читателей конца XVIII столетия прочно укоренился образ совершенно определенной тюрьмы — Бастилии, являющейся символом позорного деспотизма. Книги, где описаны ужасы пребывания в королевской тюрьме, входят в число бестселлеров того времени. Так, в 1782-1784 годах, в то самое время, когда пьеса Бомарше была представлена на сцене, продавец запрещенных книг Мовлен продает в одном только городе Труа 30 экземпляров «Воспоминаний о Бастилии» Ленге, опубликованных в 1783 году, 21 экземпляр труда Мирабо 1778 года «Королевские указы о заточении без суда и следствия и казенные тюрьмы», 18 экземпляров «Исторических и анекдотических заметок о Бастилии» Броссе дю Перре (1774) и 18 экземпляров «Записки об острогах»{85}. Эти и другие памфлеты сеют ненависть к произволу, позволяющему «временщикам», как называет их Фигаро, обвиняя таким образом власть имущих, глумиться над законными правами личности и необходимой свободой убеждений. Памфлеты создают ряд впечатляющих образов, рисующих королевскую тюрьму как отвратительное логово жестокого произвола, варварского гнета, страшных пыток{86}.

Литературные провинности не остаются безнаказанными, ведь именно в 1750-1779 годах заточение в Бастилию «по книжному делу» достигает апогея. Только за эти тридцать лет 383 из 941 книгоиздателей, печатников, подмастерьев, продавцов и авторов, осужденных за подобные преступления (т.е. 40%), были заключены в государственную тюрьму — получается более 100 узников в каждое десятилетие. Авторы (памфлетисты, хроникеры, газетчики) составляют больше трети (141 из 383) узников Бастилии в эти три десятилетия. Безусловно, в государственную тюрьму обычно сажают ненадолго, но все же писатели находятся там несколько дольше (после 1750 г. в среднем больше шести месяцев), чем издатели (меньше ста дней). Но общее число тех, кто попал в тюрьму за то, что писал, печатал и продавал запрещенные тексты, все же составляет 40% всех узников Бастилии во второй половине столетия (кроме 1780-х гг., когда сократилось и число заключенных, и процент тех, кто был осужден за нарушение законов, связанных с книгопечатанием). Эта цифра доказывает, что терпимость, которую проявляет начальство Книжного департамента, отнюдь не исключает суровой кары. В самом деле, как раз тогда, когда Мальзерб был директором Книжного департамента и, как мы видели, вполне сочувственно относился к философам-просветителям, число приговоренных к тюремному заключению по делам, связанным с книгопечатанием, стало расти{87}.

Выйдя на свободу, Фигаро в третий раз пытается вступить на литературную стезю: «я опять заострил перо и давай расспрашивать всех и каждого, что в настоящую минуту волнует умы». Он станет журналистом и объявит о «повременном издании», потому что «в Мадриде была введена свободная продажа любых изделий, вплоть до изделий печатных, и что я только не имею права касаться в моих статьях власти, религии, политики, нравственности, должностных лиц, благонадежных корпораций, Оперного театра, равно как и других театров, а также всех лиц, имеющих к чему-либо отношение, — обо всем же остальном я могу писать совершенно свободно под надзором двух-трех цензоров». Но его детище — «Бесполезная газета» — умирает, не успев родиться, потому что он нарушает чужие привилегии: «На меня ополчился легион газетных щелкоперов, меня закрывают, и вот я опять без всякого дела».

Разочаровавшись в литературном поприще, в очередной раз разуверившись в покровительстве («Я был на краю отчаяния, мне сосватали было одно местечко, но, к несчастью, я вполне к нему подходил. Требовался счетчик, и посему на это место взяли танцора»), Фигаро оставляет надежды на честный труд ради карточной игры, которая сулит больше денег: «Оставалось идти воровать. Я пошел в банкометы. И вот тут-то, изволите ли видеть, со мной начинают носиться и так называемые порядочные люди гостеприимно открывают передо мной двери своих домов, удерживая, однако ж, в свою пользу три четверти барышей». Здесь снова всплывает тема, с которой начинается монолог, где Фигаро сравнивает себя с графом: обличение если не неравенства сословий и общественного положения, которое признано необходимым для того, чтобы монархия не выродилась в деспотизм, то поведения, не считающегося с обязательствами, которые накладывает привилегированное положение. В очередной раз потерпев неудачу, Фигаро хочет наложить на себя руки, но, передумав, возвращается к своему первоначальному ремеслу: «я снова взял в руки бритвенный прибор и английский ремень». Продолжение читайте в «Севильском цирюльнике» и «Безумном дне».

Критика, содержащаяся в большом монологе Фигаро, направлена в первую очередь против принципов управления книгопечатанием: предварительной цензуры властей, системы привилегий и монополий, которая душит инициативу, полицейских строгостей. Призыв к свободе печати («Как бы мне хотелось, чтобы когда-нибудь в моих руках очутился один из этих временщиков, которые так легко подписывают самые беспощадные приговоры, — очутился тогда, когда грозная опала поубавит в нем спеси! Я бы ему сказал... что глупости, проникающие в печать, приобретают силу лишь там, где их распространение затруднено, что где нет свободы критики, там никакая похвала не может быть приятна и что только мелкие людишки боятся мелких статеек») означает желание разрушить систему, которая запрещает «свободу слова», что свидетельствует вовсе не о силе правительства, а о его уязвимости. Но требовать отмены институтов, на которых держалось управление книгопечатанием, означало защищать независимость литературной деятельности. Бомарше основал в 1777 году Контору по охране интересов драматургов от претензий французских актеров, он упорно защищал права писателей, устами Фигаро он говорит о том, что узаконение литературного поприща связано со свободой печати, которая является ее непременным условием.

Итак, книжное дело сковано цепями, ему необходимо избавиться от стесняющих его ограничений и угнетающего контроля. Но если что и помогло ему освободиться, то только прогресс Просвещения, осуществлявшийся при поддержке искусства, рассеивающего все заблуждения и разрывающего все путы. Во время Революции Кондорсе вслед за другими (вспомним «Историю происхождения и первых шагов книгопечатания» Проспера Маршала, вышедшую в Гааге в 1740 г.{88}) прославляет эту неукротимую силу: «Разве печать не освободила наконец народы от всех политических и религиозных пут? Сколько бы ни пытался тот или иной деспотизм завоевать все школы, он бы не смог этого сделать; какие бы суровые указы он ни издавал, чтобы раз и навсегда постановить, какими заблуждениями надлежит портить умы и от каких истин надлежит их охранять, у него бы ничего не получилось; сколько бы он ни заставлял кафедры, занимающиеся нравственным воспитанием народа или просвещением юношества в области философии и точных наук, вечно проповедовать только то учение, которое поддерживает эту двойную тиранию, он бы не добился успеха; печать еще способна распространять независимый и чистый свет. Образование, которое каждый человек волен почерпнуть из книг в тиши и одиночестве, не может быть полностью порочным: достаточно, чтобы оставался клочок свободной земли, где печать могла бы напитать этим светом свои листки»{89}. Не с этого ли «клочка свободной земли» пришли тексты, которые разрушили старое здание? И в самом деле могут ли книги произвести революцию?

Глава 4.

МОГУТ ЛИ КНИГИ ПРОИЗВЕСТИ РЕВОЛЮЦИЮ?

Могут ли книги произвести революцию? Для трех авторов, по следам которых мы шли в первой главе нашей книги, ответ на этот вопрос не вызывает сомнений. Послушаем их. Вот что говорит Токвиль: «Впервые в истории человечества целый народ получил политическое образование исключительно стараниями писателей, и именно это невиданное прежде обстоятельство сообщило, по-видимому, Французской революции ее своеобразие и привело ее к тем результатам, которые мы наблюдаем по сей день. Писатели не только подсказали народу идеи, они поделились с ним своим темпераментом и настроениями. Долгое время пребывая под их влиянием и не имея других руководителей, будучи полностью отлученной от политической жизни, вся нация, читая писателей, заражалась их причудами, образом мыслей, вкусами и даже природными изъянами, так что, когда наконец настала пора действовать, французы применили к политике всю свою литературную выучку»{90}.

А вот что говорит Тэн: «Философия проникает всюду и распространяется всеми явными и тайными путями, через нечестивые учебники, через всякие там карманные богословия[11] и чувственные романы, продаваемые из-под полы, она заполонила шутливые стихи, эпиграммы и песенки, которые появляются каждое утро и становятся важнейшей новостью, она пронизывает балаганные сценки и академические речи, трагедию и оперу, с начала и до конца столетия, от “Эдипа” Вольтера и до “Тарара” Бомарше. Кажется, будто ничего другого в мире просто нет; во всяком случае, она вездесуща и завоевала все литературные жанры; никого не заботит, что она их уродует. Довольно, чтобы они служили ее проводниками»{91}.

И наконец Морне: «Философия позволила тем, кто хотел заняться политикой, рассуждать о ней. Несомненно, памфлеты писали и читали во все периоды Старого порядка, даже в те времена, когда цензура была наиболее суровой и безжалостной; но они были вещью более или менее редкой и распространять их было более или менее затруднительно. После 1770 года, а особенно после 1780-го, наоборот, свободу письма, за которую ратовали философы, уже почти ничто не ограничивает [...]. Потому-то сотни памфлетов, не имевших никакого отношения к философии, равно как и самые невинные сочинения оказали сильнейшее воздействие на общественное мнение; они выставили на всеобщее обозрение политические проблемы и заставили читателей задуматься над ними»{92}.

В основе всех трех суждений лежит одна и та же мысль: чтение обладает такой силой убеждения, что может совершенно преобразить читателей и заставить их быть такими, какими хотят их видеть авторы текстов. Поэтому при всех различиях три автора понимают формирование общественного мнения в предреволюционной Франции одинаково — как процесс усвоения читателями, число которых неуклонно растет, образа мыслей, предлагаемого философскими текстами. Новые идеи, распространяемые посредством печатного текста, завоевывают умы, формируют характеры, пробуждают любопытство. Если французы конца XVIII столетия совершили Революцию, то произошло это потому, что книги изменили, «сделали» их — книги, где речь шла об абстрактных материях, далеких от деловой практики, критиковали традиционные взгляды, подрывая тем самым доверие к авторитетам. Мы будем исходить из этой гипотезы, даже если в дальнейшем окажется, что она не бесспорна.

Рост числа читателей

Для начала приведем самые общие сведения. Издатели предлагают ставшим более многочисленными и более жадными до книг читателям совершенно новую продукцию. Что же касается читателей, то главной переменой, безусловно, является не столько общий рост грамотности (за сто лет, с 1686-1690 гт. до 1786-1790 гт., процент грамотных вырастает с 29% до 47% среди мужчин и с 14% до 27% среди женщин), сколько проникновение печатного слова в те слои общества, где почти не было его потребителей. В самом деле на протяжении столетия вырос и процент покупателей книг, — в частности, среди городских ремесленников и мелких торговцев, — и размеры домашних «библиотек». Если в начале века в Париже только 30% описей имущества умерших слуг и 13% описей имущества умерших рабочих содержат упоминание о книгах, то в 1780 году эти цифры составляют уже соответственно 40% и 35%. На западе страны процент описей имущества умерших, где упоминаются книги, вырастает между концом XVII и серединой XVIII века с 10% до 25% в наследствах, оцениваемых до 500 ливров, с 30 и менее процентов до 40 и более процентов в наследствах, оценочная стоимость которых 500-1000 ливров, с 30% до 55% в наследствах, оцениваемых в 1500-2000 ливров, и с 50% до 75% в наследствах, оценочная стоимость которых превышает 2000 ливров. Одновременно с расширением круга читателей увеличиваются размеры домашних библиотек: между концом XVII века и 80-ми годами XVIII века библиотеки отдельных буржуа вырастают с 1-20 томов до 20-100 томов, библиотеки духовных лиц с 20-50 до 100-300 томов, библиотеки дворян и судейских — с 1-20 до 300 и более томов. Недавно выучившиеся грамоте еще не стали покупать книги в большом количестве (это относится в первую очередь к деревне, где выбор произведений, распространяемых книгоношами, пока еще довольно скуден), но городской книжный рынок несомненно расширился, поскольку более многочисленные читатели требовали все больше печатной продукции{93}.

Чтобы удовлетворить потребности читателей, часто превышающие их возможности, новые торговцы позволяют им читать не покупая: так, после 1760 года книготорговцы открывают читальни, а также выдают книги напрокат в лавках и на уличных прилавках. У них можно абонироваться на чтение одного-двух десятков книг в год, что позволяет читателям читать на месте или брать на дом то, что они не могут себе купить: газеты и журналы, подписка на которые стоит очень дорого, большие справочные издания (словари, энциклопедии, альманахи и т.п.), литературные и философские новинки. Это нововведение, позволяющее много читать за скромную плату, исподволь знакомящее с запрещенными произведениями, имеет успех в Париже и в провинции и привлекает много читателей из числа людей свободных профессий и торговцев, студентов и преподавателей, и даже из числа зажиточных ремесленников{94}. Что же касается тех, кто дает книги напрокат, то они выдают парижанам книги на несколько дней, а иногда всего лишь на несколько часов, потому что, как замечает Луи-Себастьян Мерсье в своих «Картинах Парижа» (которые будут нам служить путеводителем по этой главе): «Есть произведения, которые так будоражат умы, что букинисту приходится разрезать том на три части, чтобы нетерпеливые и многочисленные читатели успели его прочесть: в этом случае оплата за чтение устанавливается не поденная, а почасовая»{95}. Обосновавшись в маленьких лавочках или стоя на ветру, эти «букинисты», несомненно, обслуживают самых простых читателей, которые «глотают» новые книги и брошюры в открытом пространстве большого города. Даже если книжные собрания, которые мы встречаем в составленных нотариусами описях имущества, в последние десятилетия Старого порядка стали более обширны и многочисленны, они не утоляют книжного голода, который терзает всех горожан, вплоть до самых бедных.

Изменившаяся продукция

Этому увеличившемуся числу читателей книготорговля предлагает в корне изменившуюся продукцию. Самая наглядная из перемен, запечатленных в прошениях о предоставлении официальных разрешений (привилегии и обычные разрешения), — сначала отступление, а затем крушение религиозной литературы. При том что разного рода религиозные сочинения в конце XVII столетия составляли в Париже половину печатной продукции, в 20-е годы XVIII столетия их доля уменьшилась до трети, к началу 1750-х годов — до четверти, а в 1780-е и вовсе до одной десятой. Поскольку доля других обширных библиографических разделов (право, история, изящная словесность) на протяжении столетия почти не изменяется, то параллельно с сокращением богослужебных и молитвенных книг увеличивается число книг, посвященных наукам и искусствам, процент которых в 1720—1780 годах удваивается. Тем более они преобладают в негласных разрешениях: если в 50-е годы XVIII столетия на их долю приходится только четверть негласных разрешений и они уступают изящной словесности, то в начале 80-х они вырываются на первое место и их доля превышает 40%. При том что в науках преобладают гласные разрешения, а в политике — негласные, эта неудержимо наступающая категория отвечает двум читательским устремлениям: во-первых, к подробному описанию и знаниям, а во-вторых, к критике и переустройству общества{96}.

Книги, опубликованные с гласного или негласного разрешения властей, все же составляют только часть литературы, предлагаемой французским читателям XVIII столетия. Действительно, во Франции очень широко распространяются книги, которые профессионалы именуют «философическими». Они напечатаны в типографиях, расположенных за пределами Франции (в Швейцарии или даже в германских княжествах), контрабандой ввезены в страну и продаются из-под полы; королевские власти запрещают и преследуют эти произведения. Торговцы в своей переписке и секретных списках называют «философическими» три рода произведений: с одной стороны, собственно философские труды, — в том смысле, какой мы вкладываем в это понятие, — подвергающие критике нравственность и политику, веру и авторитеты; с другой стороны — порнографическую литературу, где есть свои классики, но наряду с ними появляются и новые названия; и наконец, все сатирические произведения, памфлеты, скандальные хроники, в своих сенсационных рассказах обличающие произвол и коррупцию власть имущих. Этими «философическими книгами», известными полиции как «дурные», опасно торговать. Все, кто их разносит, хранит или рассылает, подвергаются большому риску: им грозит конфискация имущества, тюремное заключение, каторга. А в тех случаях, когда издатели, обосновавшись за границей, находятся вне досягаемости чиновников, состоящих на службе у французского короля, их порой преследуют местные протестантские власти. По этой причине необходимо действовать тихо, чтобы ускользнуть от надзора (или подкупить власти); по этой же причине цена на «философические книги» выше, обычно они стоят в два раза дороже прочих книг{97}.

Исследователи, старавшиеся проследить хождение книги, исходя из сведений, сохранившихся в королевских архивах (в данном случае, в реестрах разрешений на печатание), или из описей библиотек, составленных нотариусами при оценке наследства, долгое время недооценивали роль этих запрещенных книг. В реестрах не значатся книги, на публикацию которых издатели не стали просить разрешения (даже негласного), будучи твердо уверены в отказе; описи не упоминают книги, которые заботливые наследники заранее изъяли, чтобы не очернить память покойного. Мерсье рассказывает о приставах-оценщиках, распорядителях продаж на аукционах: «Скабрезные книги и непристойные гравюры пристав-оценщик откладывает в сторону, их не продают с торгов; наследники распределяют их между собой и без стеснения продают кровать, сорочки и фраки своего отца»{98}.

Таким образом, книги, значащиеся в реестрах публичных разрешений, — это лишь часть того, что предлагалось вниманию читателей при Старом порядке. Судя по сведениям на 1764 год, в официальных реестрах отсутствует изрядная часть названий: из 1548 книг, опубликованных на французском языке в этом году и сохранившихся по сей день, в просьбах о разрешении на имя директора Книжного департамента — официальном или негласном — фигурируют только 40%. Таким образом, почти две трети изданных книг были напечатаны либо с тайного устного позволения, либо без всякого позволения, либо в нарушение запрета{99}. Из книг, не получивших официального разрешения, подавляющая часть напечатана книгоиздателями, обосновавшимися за границей. Мерсье подчеркивает это в своей язвительной критике королевских цензоров: «Это самые полезные для заграничных типографов люди. Они обогащают Голландию, Швейцарию, Нидерланды и прочие страны. Они так трусливы, так мелочны, так робки, что решаются давать свое одобрение только самым незначительным произведениям. И кто сможет их осудить, коль скоро они несут личную ответственность за все, что ими одобрено? Поступать иначе значило бы подвергать себя бесславной опасности. Благодаря тому, что они помимо воли налегают на ярмо, которое и без того давит страну, этот гнет становится еще тяжелее, и рукопись летит в другие страны, где господствуют разум и разумная свобода»{100}. Это высказывание — постоянный, несколько поднадоевший припев, но в нем отмечается важная черта издательской деятельности, о которой говорит и Роберт Дарнтон: «Едва ли не большая часть французских книг, изданных во второй половине столетия, напечатана в типографиях, расположенных за пределами Франции»{101}.

Пиратские издания и запрещенные книги

Эта незаконная продукция разделяется на две категории: с одной стороны, запрещенные книги, с другой — пиратские издания. Когда их пытаются нелегально ввезти в столицу, то власти, как цеховые, так и полицейские, обходятся с ними совершенно по-разному: запрещенные книги подлежат изъятию и уничтожению, меж тем как пиратские издания (т.е., как сказано в Энциклопедии, «напечатанные лицом, которое не имеет на это права, в ущерб лицу, которому автор передал в собственность свое право издавать книгу, и эта передача официально признана и удостоверена Королевской привилегией либо другим высочайшим разрешением») либо возвращаются отправителю, либо передаются книгоиздателю, обладающему привилегией, чтобы тот продавал их и получал от продажи прибыль. Это разделение очень важно для книготорговли. Иностранные издатели составляют два разных каталога своих книг: один — открытый, другой — секретный, в первый входят пиратские издания, во второй — «философические книги». Контрабандисты также хорошо знают, что одни книги гораздо опаснее переправлять через границу, чем другие.

Провинциальные (в первую очередь лионские и руанские) и иностранные (авиньонские, швейцарские и голландские) типографии живут прежде всего за счет пиратских изданий: их доля в книжной торговле очень велика. Иностранные типографские общества строят на них свою издательскую политику, выведывая через литературных агентов, коммивояжеров и сотрудничающих с ними книготорговцев, какие книги пользуются спросом, чтобы поскорее их перепечатать. Книготорговцы перепродают друг другу пиратские издания — когда в августе 1777 года вышел указ о книготорговле, разрешавший в течение двух месяцев после его регистрации палатами книготорговли и книгопечатания (их на территории Франции было двадцать) проштемпелевать и таким образом легализовать пиратские издания, то оказалось, что в магазинах их скопилось невероятное множество{102}. В восьми палатах, чьи протоколы о штемпелевании сохранились, таким образом было легализовано 387 209 экземпляров книг, поступивших в открытую продажу. За новые пиратские издания указ предусматривал строгие санкции: «наказание в виде штрафа в шесть тысяч ливров на первый раз и в таком же размере, но с лишением права заниматься книгопечатанием, в случае повторного нарушения запрета»; вдобавок, обладатель привилегии, чьи права были ущемлены, мог потребовать через суд возмещения убытков.

Королевская «индульгенция» (как сказано в преамбуле к указу), дающая два месяца на то, чтобы легализовать уже существующие пиратские издания, свидетельствует о двух вещах. С одной стороны, она говорит о том, какой размах приобрела торговля ими; пиратские издания распространяют не только провинциальные издатели, но и столичные: именно через них Панкук заказывает за границей незаконные перепечатки своих собственных книг и тех книг Королевского печатного двора, которые он продает, — ведь это гораздо дешевле, чем осуществить за свой счет новое издание. С другой стороны, монаршее великодушие доказывает, что, хотя пиратские издания и являются коммерческим преступлением, ущемляя привилегию, они не посягают ни на политическую, ни на религиозную власть — ведь среди них нет произведений, которые не получили бы официального разрешения. Таким образом, пиратские перепечатки незаконным путем увеличивают число произведений, разрешенных к изданию, — что без сомнения объясняет, почему их издатели иногда указывали в книгах свое имя и адрес{103}.

Совсем другое дело — «пасквили, оскорбляющие нравственность», яростно заклейменные Мерсье (чьи собственные произведения — «Год две тысячи четыреста сороковой» и «Картины Парижа» — значатся среди бестселлеров подпольной литературы...): «Правильно, что эти поносные книги пускают под нож, то есть перемалывают в особой машине, которая превращает их мерзкие страницы в папье-маше. Из него делают табакерки, которые все мы носим в кармане. Нечестивое отвратительное сочинение, превращенное в бумажную массу и покрытое лаком, попадает к прелату; он вертит в руках предмет, который предавал анафеме; он берет понюшку табаку из того, что прежде было «Привратником картезианского монастыря»{104}.

Хождение «философских книг»: три примера

Встает вопрос: какие из запрещенных книг в большом количестве ввозили во Францию? Были ли это в основном «пасквили, оскорбляющие нравственность», о которых сегодня уже никто не помнит, или это были произведения, традиционно считающиеся ярким выражением философии Просвещения? В ожидании результатов всестороннего исследования 720 названий, чаще всего упоминающихся в полицейских архивах и в архивах типографских обществ, которое намеревался предпринять Роберт Дарнтон, мы можем ответить на этот вопрос пока лишь частично и предварительно. Возьмем в качестве примеров (пусть даже не совсем верно отражающих соотношение жанров) три списка запрещенных книг. В первом перечислены произведения, изъятые у парижского книгоиздателя Роша Муро 31 июля 1777 года. По приказу начальника полиции Ленуара 59 томов (16 названий) были отправлены на склад Бастилии, после чего пущены под нож. Что это за книги? Порнографические произведения (5 названий), либо классическая в своем роде «Дамская академия, или Галантные беседы Алоизии» Никола Шорье, впервые вышедшая на латыни еще в 1678 году, либо более новые (например, «Мемуары женщины для утех», переведенные с английского в 1751 г., и «Аретино» Дю Лорана 1763 г.). Такое же место, как эротические произведения, занимают в этом списке политические памфлеты и скандальные хроники, среди которых два текста Пиданса де Меробера («Анекдоты о графине Дюбарри» 1775 г. и «Тайная переписка г-на де Мопу с друзьями» 1772 г.), а также «Китайский шпион» Анжа Гудара (1764). Наконец в нем представлены философы: Вольтер (три названия — «Орлеанская девственница», «Наконец-то объясненная Библия», «История Парижского парламента»), Гольбах («Всеобщая нравственность, или Обязанности человека, коренящиеся в природе») и Мерсье (пользующийся большим спросом — у Роша Муро хранилось 11 экземпляров его книги «Год две тысячи четыреста сороковой»{105}).

В заказе, который 30 июля 1777 года обосновавшийся в Монтаржи «ярмарочный торговец» Ноэль Жилль направляет в Типографское общество Невшателя, он также просит прислать ему порнографические, философские и политические произведения, но в несколько ином соотношении: порнография занимает прежнее место (к «Дамской академии» и «Мемуарам женщины для утех» прибавились «История дона В****, привратника картезианского монастыря», «Несносная Марго» и «Тереза-философ», приписываемые маркизу д’Аржансу), но первое место среди 23 названий занимают труды Философов. Книгоноша Жилль заказывает 6 названий Гольбаха, 5 названий Вольтера (помимо «Наконец-то объясненной Библии», он просит прислать ему «Философские письма», «Евангелие от разума», «Бог и люди, произведете богословское, но разумное» и «Вопросы по поводу Энциклопедии»), полное собрание сочинений Гельвеция и труды Жан-Жака Руссо. Памфлет в его списке всего один, правда, очень язвительный: «Газетчик, закованный в броню, или Скандальные анекдоты французского двора» Тевено де Моранда — в этом памфлете сказано, что он «напечатан в ста лье от Бастилии, под знаком Свободы» — в действительности он был опубликован в Лондоне в 1771 году. Выбирая книги для своего заказа, который, впрочем, Невшательское типографское общество не исполнит, поскольку не любит иметь дело с теми, чьи деловые качества вызывают у него вполне оправданные сомнения, Ноэль Жиль изучает секретный каталог швейцарского издательства. Он безусловно держал его в руках, потому что подавляющая часть названий, которые он желал бы приобрести (15 из 23), фигурирует в рукописном списке из 110 названий, составленном в 1775 году и озаглавленном «Философические книги», который был найден Робертом Дарнтоном в архивах Типографского общества. Книгоноша просит (он пишет как слышит, кроме слова «философический», в котором нет ошибок, словно он его откуда-то списал), чтобы такие списки ему регулярно присылали и в будущем: «есле вы хотите торгават сомной вы можыте пасылат мне ваш список всех философических кник ис катораво ясмогу выбрат приусловие што вы мне атправите товар прямо в Лион»{106}.

В Труа названия книг, заказанных и полученных в 1782— 1784 годах Брюзаром де Мовленом, продававшим их из-под полы, распределяются в соотношении, не похожем на предыдущие. Из общего числа заказанных произведений — сто двадцать — сорок восемь были заказаны по меньшей мере трижды (что составило 996 экземпляров из 1528). В этом своде запрещенных книг преобладают три жанра: политические памфлеты и пасквили (314 экземпляров), порнографические произведения (206 экземпляров), скандальные хроники (178 экземпляров). Философские трактаты представлены скуднее (только 107 экземпляров), причем среди авторов нет ни Вольтера, ни Руссо, а только материалисты (Ламетри, Гельвеций, Гольбах) и популяризаторы Просвещения (обе книги Мерсье, «Философская и политическая история учреждений и торговли европейцев в обеих Индиях» Рейналя, опубликованная в 1770 г.).

Самые «ходовые» книги дают общее представление о характере этой подпольной литературы, жадно пожираемой в столице Шампани: на первом месте — заказанный 11 раз общим числом 84 экземпляра памфлет, клеймящий развращенность покойного короля: «Пышные празднества Людовика XV» — опубликованный в 1782 году, за ним идет порнографическая «Скандальная хроника, или Воспоминания, полезные для истории нынешнего поколения» Гийома Эмбера, напечатанная «в Париже, в уголке, откуда видно все» в 1783 году (5 заказов, 45 экземпляров) и непристойная антиклерикальная поэма Шарля Борда, опубликованная в 1777 году, — «Папесса Иоанна» (6 заказов, 44 экземпляра); кроме того, как мы уже говорили в предыдущей главе, очень хорошо продаются памфлеты, где обличается деспотизм монархии, проявившийся в королевских указах о заключении в тюрьму без суда и следствия и государственных тюрьмах: «Воспоминания о Бастилии» Ленге, «Письма о заключении в тюрьму без суда и следствия, как и само содержание в государственных тюрьмах» Мирабо, «Исторические и анекдотические заметки о Бастилии» Броссе дю Перре и «Записка о тюрьмах» вместе составляют 87 экземпляров. Мовлен, в отличие от Ноэля Жилля, заказывает не канонические тексты просветителей, а в первую очередь обличительную литературу, которая направлена против аристократии, против двора и в конечном счете против государя{107}.

Философия и «низкая литература»

О чем это говорит? О том, что умы в 80-е годы XVIII столетия настроены более радикально? Или об особенностях торговли Мовлена, который оставил классиков Просвещения другим книготорговцам города Труа? Трудно дать четкий ответ. Во всяком случае, не подлежит сомнению, что в конце эпохи Старого порядка философские трактаты, порнографическая литература и политические памфлеты в книготорговой практике идут бок о бок и одинаково подвергаются гонениям. Это видно уже из каталога «философических книг», предложенного Невшательским типографским обществом в 1775 году{108}. Среди 110 названий, которые в нем перечислены, многие относятся к жанрам, особо ценимым клиентами Мовлена: это непристойные произведения, политические памфлеты и хроники. Что касается порнографической литературы, то в нем объявлено 15 названий, включающих все старые и современные классические произведения, начиная от «Блудной проститутки» Аретино и до «Терезы-философа», от «Венеры в монастыре, или Монахини в сорочке» до «Истории дона В****, привратника картезианского монастыря» и парной к ней «Истории привратницы кармелитского монастыря». В жанре обличительной сатиры памфлеты вроде «Подлинных мемуаров г-жи графини Дюбарри» (Лондон, 1772) соседствуют с многотомными изданиями, такими, как шеститомный «Китайский шпион» или «Исторический дневник переворота, совершенного в устройстве французской монархии г-ном де Мопу» Пиданса де Меробера и Муфля д’Анжервиля (ко времени составления каталога вышло три тома, всего же их было выпущено семь).

Но что больше всего поражает в секретном каталоге Невшательского типографского общества, так это обилие философских трактатов. Здесь представлены основоположники нового течения мысли: Фонтенель (если произведение, объявленное под названием «Республика неверующих» — это его опубликованная посмертно «Республика философов»), Буленвилье, Гоббс (благодаря Гольбаху, который перевел его труд «Человеческая природа»), Бейль («Разумный анализ» его произведений в восьми томах сделали Франсуа-Мари де Марси и Жан-Батист-Рене Робине). В нем есть Дидро («Письмо о слепых», «Письмо о глухонемых» и «Нескромные сокровища»), Руссо («Об общественном договоре» и другие произведения), популяризаторы идей Просвещения (Рейналь, Дю Аоран, Мерсье, Борд) и представители материалистического течения (четыре названия Гельвеция, среди которых «Об уме», философские произведения Ламетри и, самое главное, 14 произведений, написанных или переведенных Гольбахом). Но чаще всего в этом каталоге встречается имя Вольтера — упомянуто 31 произведение фернейского отшельника, от «Философских писем» 1734 года до романов, философских сказок и «Вопросов по поводу Энциклопедии», опубликованных в начале 1770-х годов.

Вольтер чаще всего упоминается и в другом документе, на который мы хотим здесь сослаться: в каталоге, составленном в июне — сентябре 1790 года парижским книгопродавцем Пуэнсо, которому было поручено переписать книги, оставшиеся в Бастилии после их массового уничтожения в 1785 году, последнего при Старом порядке{109}. Пуэнсо получил это задание после того, как обратил внимание на «возможность извлечь пользу для Города из этой груды книг, сваленных как попало, которые весьма скоро погибнут от влаги и пыли, если их там оставить»{110}. В перечне, разделенном на четыре части, значатся 393 различных названия, всего же в нем насчитывается 564 тома. Объединяя книги, конфискованные за пять предреволюционных лет, список этот, помимо произведений, которые мы уже встречали, содержит и новые названия. Так, среди порнографических произведений упомянуты «Эротомания, похотливая поэма» Сенака де Мельяна (Сарданаполис, 1775), «Эротика Библион» Мирабо (Рим, Ватиканская типография, 1783), «Поднятый занавес, или Воспитание Лоры» (Цитера, 1786). Среди памфлетов есть такие, которые направлены против королевы («Любовные похождения Шарло и Туанетты» 1779 г. или «Исторические очерки о жизни Марии-Антуанетты Австрийской, королевы Франции» 1781 г.).

На складе Бастилии, как и в магазинах Невшательского типографского общества, тексты Философов разделяют судьбу скандальных книг. Впрочем, в обоих каталогах классификация схожая: на первом месте — Вольтер, чьи 18 произведений были заключены в Бастилию в 1790 году, затем Гольбах (8 названий), после него Руссо (4 названия, среди которых «Об общественном договоре», «Рассуждение о начале и основании неравенства между людьми» и «Эмиль») и по одному-двум произведениям Гельвеция, Дидро, Кондорсе, Рейналя, Мерсье. 14 июля 1789 года в Государственной тюрьме оставалось только семь заключенных, но зато в ней томились все классические труды просветителей, павшие жертвой королевской цензуры и полиции, наравне с пасквилями, которые презирал Мерсье: «Плоский, жестокий клеветнический пасквиль продается из-под полы любому, кто пожелает; он стоит безумных денег; книгоношу, который не умеет читать и хочет всего-навсего заработать на хлеб для своей несчастной семьи, арестовывают. Его бросают в тюрьму Бисетр, где с ним может случиться все что угодно. Чем строже запрещают пасквиль, тем сильнее публика жаждет его прочесть; когда же его читают и видят, что ничто не искупает его злобную пошлость, то охватывает стыд за то, что за ним так гонялись. Мало кто осмеливается признаться: “я его читал”. Это плесень, подернувшая низкую литературу; ведь плесень где только не заводится!»{111}

Коренное различие, организующее литературное поле и противопоставляющее — вспомним Вольтеровы диатрибы — авторов, достойных этого имени, и газетных писак, принадлежащих к «жалкому племени, которое пишет для того, чтобы жить», не предполагает непроходимой границы между продукцией одних и других. Конечно, такое разделение порождает принцип размежевания, согласно которому пренебрежение к «низкой литературе» считается признаком таланта писателя. Снова заглянем в «Картины Парижа»: «У древних народов уважение общества проявлялось ярко; в сравнении с почестями, которыми наши предки вознаграждали заслуги перед родом человеческим, наша слава блеклая. Чтобы избавить себя от бремени признательности, в наше время все восклицают: “авторам несть числа!” Да, тем авторам, которые узурпируют это имя либо написали за всю жизнь одну-единственную брошюру, и вправду несть числа. Но при этом писателей, истинно преданных своему искусству, во Франции никак не больше трех десятков». В примечании Мерсье четко отграничивает писателей, «достойных этого имени», которые должны были бы разделить между собой «уважение общества» (и соответствующее вознаграждение), от «компиляторов, журналистов, переводчиков, чей труд оплачивается полистно», которые не заслуживают этого имени{112}. Нетрудно догадаться, к какой категории относит себя автор этих строк... Усвоенное шиворот-навыворот изгнанниками из Литературной Республики противопоставление между Hight Enlightenment[12] и Low-Life of Literature[13] (говоря словами Роберта Дарнтона), между серьезными Философами и «Руссо для бедных», становится, таким образом, структурным принципом литературного соперничества, где неудовлетворенные амбиции одних сталкиваются с благополучием других.

Однако если говорить о коммерческом успехе и гонениях на «философические книги», то судьба произведений тех и других одинакова: в чем-то счастливая, в чем-то несчастливая. Стоящие особняком, они воспринимаются на одном уровне, удовлетворяя желания, в основе которых лежит тяга к запретному и соблазн совершить дерзость или что-то нарушить. Но причисление такой разнородной на первый взгляд литературы к одной категории происходит не только по внешним признакам, объединяющим ее в глазах книготорговцев, полицейских или читателей. Эта общность коренится в самой практике письма. С одной стороны, самые известные авторы не пренебрегают самыми заурядными формами низкой литературы: так, Вольтер, признанный мастер слова и ниспровергатель авторитетов, пишет оскорбительные пасквили, антирелигиозную сатиру, политические памфлеты, жонглируя при этом псевдонимами, вымышленными именами и пародийными подписями. С другой стороны, между жанрами нет жесткой границы: в порнографические тексты часто вклиниваются философские рассуждения (порой вплоть до заглавия, как в случае с «Терезой-философом, или Воспоминаниями, полезными для истории отца Диррага и мадемуазель Эрадис»), и наоборот, философские идеи нередко выражаются в непристойных образах (вспомним «Орлеанскую девственницу» Вольтера или «Нескромные сокровища» Дидро, якобы опубликованные в Мономотапа в 1748 г.). Это свободное перемещение форм и мотивов также способствовало восприятию списка «философических книг» как единого целого. Следует ли в этом случае считать, что именно они разожгли пламя Революции?

Читать — еще не значит верить

Роберт Дарнтон убежден, что читать — значит верить. У него нет сомнений, что широкое распространение критической и обличительной литературы, поток и напор которой возросли в последние двадцать лет Старого порядка, в корне изменило представление о монархии; подрывая мифы, на которых она держалась, насмехаясь над придворными церемониями, литература эта внушала французам, что они являются жертвами низкого деспотичного государства. «Философические книги», таким образом, привели к настоящей «девальвации идеологических ценностей» и тем самым вольно или невольно подготовили почву для революционного переворота: «Политические брошюры предлагают дюжину вариаций на одну и ту же тему: монархия выродилась в деспотизм. Они не призывают к революции и не предвидят событий 1789 года, они не толкуют о глубоких политических и социальных преобразованиях, которые сделали бы возможным упразднение монархии. Тем не менее они невольно подготавливают это событие, расшатывая убеждения и развенчивая мифы, которые поддерживали в подданных веру в законность монархии»{113}. Так что проникновение вглубь запрещенных, разрушительных и ниспровергающих произведений, по его мнению, тесно связано с тем, что система верований, которая обеспечивала королю уважение и любовь его подданных, изжила себя.

Но не переоценивает ли такая точка зрения роль чтения, не наделяет ли его силой и действенностью, которыми оно, быть может, и не обладает? Снова вернемся к Мерсье. Он считает, что некоторые факторы существенно ослабляют воздействие обличительной литературы. Во-первых, социальная сфера ее распространения гораздо уже, чем сфера распространения скабрезных гравюр: «Все ополчились против философических книг, меж тем их читали немногие, пониманию большинства людей они недоступны. Непристойная гравюра торжествует публично. Она поражает все взоры; она смущает невинность и вводит в краску целомудрие. Пора строго приказать торговцам убрать в папки то, что они вынесли из своих лавок и бесстыдно разложили у всех на виду. Подумайте о том, что невинные девушки и порядочные женщины также ходят по улицам»{114}. Во-вторых, интерес к обличительной литературе быстро угасает: «Какой памфлет через две недели не был заклеймен общественным мнением и не остался лицом к лицу с собственной низостью?»{115} И наконец, публика ей не верит: «Раньше было привычно видеть на стенах критические афиши на злобу дня [...]. Теперь такие карикатуры уже не расклеивают на стенах; они перекочевали в брошюры, распространяемые исподтишка [...]. Теперь сатирические образы можно встретить только в брошюрах; великосветское общество развлекается ими, не больно-то им доверяя»{116}. Отнюдь не утверждая, что читатели «философических произведений» полностью присоединяются к мнениям, которые тексты хотят им внушить, Луи-Себастьян Мерсье описывает чтение этих произведений в выражениях, которые приводят на память категории, выработанные английским социологом Ричардом Хоггартом. Хоггарт характеризует процесс чтения как «то появляющееся, то исчезающее одобрение» и «ускользающее внимание»{117}. Образы, которые рисуют пасквили и памфлеты, не отпечатываются в сознании читателей, словно на восковой пластинке, и прочитанное не всегда одерживает верх над давними убеждениями. Если между широким распространением обличительной литературы и утратой уважения к королю и монархии и существует связь, то она уж никак не является ни прямой, ни неразрывной.

Общий круг чтения, несмотря на противоположные убеждения

В доказательство можно сослаться на то, что читатели, которые совершенно по-разному отнесутся к революционному перевороту, останавливают свой выбор на одних и тех же философских книгах. Так, все слои общества жадно читают Руссо. Его творчество знают и любят простые горожане. В «Дневнике моей жизни» стекольщик Жак-Луи Менетра упоминает только шесть литературных произведений, но три из них принадлежат перу Руссо («Об общественном договоре», «Эмиль» и «Новая Элоиза»), тому самому Руссо, с которым он, по его уверениям, подружился во время последнего пребывания Руссо в Париже между 1770 и 1778 годами: «Мы входим в кофейню “Режанс”. Он спрашивает большую кружку пива. Он спрашивает меня, умею ли я играть в шахматы. Я отвечаю, нет. Он говорит, умею ли я играть в шашки. Я говорю, немного. Он шутит. Он говорит, в моем возрасте это неудивительно. Мы играем. Я проигрываю. Я слышу и вижу людей, которые нас окружают и которые все время повторяют: “Да это же Руссо, а с ним, верно, его брат”»{118}. Страстный руссоизм парижских санкюлотов, разожженный речами якобинцев, газетами радикального направления и помещением праха писателя в Пантеон, уходит корнями в эпоху Старого порядка, когда простой люд зачитывался его произведениями.

А на противоположном полюсе общества читатели-аристократы также являются пылкими поклонниками Жан-Жака. На это указывает несколько признаков: во-первых, наличие среди его корреспондентов людей благородного происхождения (придворных, сановников, провинциальных дворян); их столько же (36% от общего числа), сколько корреспондентов, принадлежащих к третьему сословию{119}; во-вторых, культ его памяти в садах Эрменонвиля, куда по приглашению маркиза де Жирардена приезжают паломники из числа самых знатных аристократов; в-третьих, неизменная любовь к нему, несмотря на происшедшие события, контрреволюционеров-эмигрантов (правда, они отвергают «Общественный договор»){120}.

Руссо читают не только плебеи и аристократы, он любимый автор буржуа-торговцев, видящих в нем своего наставника. Доказательство тому — письма, которые торговец из Ла Рошели Жан Рансон посылает одному из директоров Невшательского типографского общества, Остервальду. Руссо для Рансона — подлинный духовный отец («Все, что друг Жан-Жак написал о супружеском и родительском долге, живо меня затронуло, и признаюсь вам, он будет во многих отношениях служить мне примером, когда я стану супругом и отцом»), и смерть Руссо повергает его в скорбь и уныние («Итак, мы потеряли несравненного Жан-Жака. Я сожалею, что не видел и не слышал его. Чтение его произведений вызвало у меня самое глубокое уважение к нему. Если мне когда-нибудь случится проезжать близ Эрменонвиля, я непременно отыщу его могилу и, быть может, пролью на ней слезы»){121}. При этом одинаковое отношение к творчеству и, более того, к личности Руссо, полное доверие к нему не исключают различного и даже противоположного толкования его поступков и творчества, каковые совершенно по-разному влияют на идеологические и политические взгляды его читателей.

К такому же выводу можно прийти и относительно интереса к Энциклопедии. Там, где мы знаем имена ее подписчиков (как, например, мы знаем имена подписчиков на невшательское издание ин-кварто в Безансоне и Франш-Конте), мы можем отметить две вещи. С одной стороны, ясно, что это издание (даже при том, что уменьшение формата снизило его цену) по карману лишь именитым гражданам. Подлинную читательскую аудиторию составляют не столько торговцы, которых среди покупателей очень немного, сколько традиционные сливки общества (духовные лица, дворяне воинского звания, советники парламентов, юристы, люди свободных профессий). С другой стороны, если и есть среди ее подписчиков те, кто решительно встал на сторону Революции, то большинство, скорее всего, отнеслось к ней безразлично или враждебно{122}. Подписка на программную книгу просветителей, таким образом, не означает общности взглядов или действий читателей, так же как и ее широкое распространение в кругах, тесно связанных с администрацией Старого порядка, не говорит об их полном разрыве с традиционным образом мыслей об устройстве общества.

Наконец, книги, принадлежавшие эмигрантам и осужденным и конфискованные революционными властями начиная с 1792 года, свидетельствуют о сильной, хотя и запоздалой любви к философским произведениям тех, кто пал жертвой или стал врагом Революции. Их круг чтения, в сущности, не отличается от круга чтения самых рьяных сторонников Революции. Так, маршал де Брой читает в тюрьме Бюффона и Энциклопедию, а Людовик XVI в Тампле, наряду с Корнелем и Лафонтеном, читает Монтескье и Вольтера{123}. Эти факты, подтверждающие интуитивные выводы Токвиля («по сути все люди, стоявшие вне народной массы, были очень схожи меж собой: у них были одни и те же привычки, идеи, они следовали одним и тем же вкусам, предавались одним и тем же удовольствиям, читали одни и те же книги, говорили на одном и том же языке»){124}, предостерегают от поспешных выводов о непосредственном воздействии книг. Новые идеи, которые в них содержатся, не запечатлеваются в мозгу читателей в первозданном виде, во всяком случае, они допускают различные употребления и толкования. Так что, пожалуй, было бы опрометчиво утверждать, что охлаждение к королю и монархии вызвано бесспорным успехом «философических произведений».

Поведение в обыденной жизни

Охлаждение к государю, впрочем, не всегда является осознанным решением. Оно может проявляться в привычном поведении, невольных жестах, словах, ставших общими местами. Мерсье — внимательный летописец этой стихийной отчужденности, которая тем более глубока, что не является плодом раздумий. Она сквозит в устойчивых словосочетаниях, которые принижают королевское достоинство. Возьмем, к примеру, выражение «по-королевски»: «Вульгарное и весьма употребительное выражение. Говядина по-королевски, пирожное по-королевски, королевская сапожная щетка; над дверью лавки, где торгуют жареным мясом, красуется вывеска, где золотыми буквами обещают угостить по-королевски; колбасник продает королевские окорока и колбасы; пулярок, перчатки, сапоги и ботинки венчают исключительно королевские лилии, а продавец целебных снадобий нахваливает свой товар, именуя его королевским». Таким образом, обычное словоупотребление без всякой враждебности по отношению к государю (и даже наоборот, потому что, как замечает Мерсье, «таким образом, “королевский” означает “хороший”, “превосходный”, “превосходнейший”, потому что простой народ не допускает мысли, что претендовать на близость к трону может что-либо посредственное»){125} лишает атрибуты и символы королевской власти священного ореола.

«У торговцев железным ломом с набережной Межиссри есть кладовые, где хранятся старые вывески, которых хватило бы, чтоб украсить вход во все кабачки и курительные заведения в предместьях и окрестностях Парижа. Там все короли, какие были на земле, спят вповалку: Людовик XVI уснул в обнимку с Георгом III; прусский король лежит бок о бок с российской императрицей; там все равны — императоры и курфюрсты; наконец, там свалены в одну кучу тиары и тюрбаны. Приходит кабатчик, ворошит носком сапога всех этих венценосцев, разглядывает их. Вытаскивает наудачу короля Польши, уносит с собой и вешает над дверью своего заведения, сопровождая надписью: “Великий Победоносец”»{126}. Этот поступок, неважно, имел ли он место в действительности или выдуман, указывает на то, что коронованные особы не пробуждают ни особого благоговения, ни страха. Закрадывается мысль о том, что связь между изменением отношения к государю и широким хождением текстов, которые подрывают авторитет короля, не такова, как мы привыкли думать. Действительно, почему бы не предположить, что увлечение «философическими книгами» стало возможным только благодаря ослаблению любви к монарху и монархии — оно-то и привело к тому, что эти книги были встречены благосклонно, с пониманием, как долгожданные? Быть может, «философические книги» были вовсе не движущей силой такой перемены, а ее плодом?

Это одна причина, заставляющая усомниться в распространенном утверждении о том, что «философическая» литература оказывала на читателей сильное воздействие. Но есть и другая. Если считать, что тексты, в частности, политические памфлеты, действительно способны воздействовать на читателей, то и механизмы их воздействия всегда следует понимать исходя из читательских ожиданий, способов интерпретации, подхода, которые у каждого читателя свои или заставляют одного и того же читателя в разные моменты воспринимать один и тот же текст совершенно по-разному. Есть опасность прочитать «философическую» литературу наоборот, от конца к началу, исходя из того, что революция уже свершилась, и таким образом приписать этой литературе четкую направленность: обличить и убедить разом. Читатели XVIII столетия всегда с известным недоверием относились к тому, что предлагалось им для прочтения (произведения, которые клеймили произвол монархии, выродившийся в деспотизм, развращенность государя и его двора), однако недоверие не уменьшало их жадного интереса к запрещенным книгам.

Приведем в качестве примера порнографические пасквили, которые выводят на сцену влиятельных сановников, фаворитов, королеву и короля. В подобных текстах происходит смешение стилей, что дает повод для разнообразного их прочтения. Во-первых, в них соблюдены все условности, принятые в эротической литературе: употребление иносказаний для обозначения плотских утех, игра с литературными формами того времени, неожиданно наделенными пикантным содержанием, присутствие в тексте стороннего взгляда, заменяющего читательский. Что же до политического памфлета, то в нем все эти механизмы как таковые подчинены идее, которая сквозит в каждой строке. Тем не менее главная мысль не высказана прямо. Это хорошо видно в первых памфлетах, направленных против Марии-Антуанетты («Любовные приключения Шарло и Туанетты» или «Исторические очерки о жизни Марии-Антуанетты Австрийской, королевы Франции»), которые так же, как столетием раньше мазаринады[14]{127}, стремятся не столько убедить читателей в том, что королева действительно такова, как они ее изображают, сколько очернить ее, чтобы оправдать действия ее противников. Для читателей, посвященных в придворные интриги, значение подобных текстов даже не в их букве, а в том воздействии, которое их появление окажет на расстановку сил при дворе. Другие читатели, более простодушные, поверят злословию, рисующему королеву похотливой, пренебрегающей своим долгом особой. Таким образом, утверждается тема, которая будет расширена революционными памфлетистами начиная с 1789 года, когда королеву станут изображать не только ненасытной развратницей, но еще и злобной и жестокой правительницей{128}. Эти широкие возможности восприятия, позволяющие понимать один и тот же текст по-разному, в некотором роде заложены в самой манере письма «философических книг», где происходит наслоение жанров, скрещение мотивов, смешение стилей (политическое обличение, порнографическое описание, философское размышление). Сама множественность толкований, допускаемая текстами, опровергает мнение о том, что все читатели понимают их одинаково или что их содержание сводится к простому идеологическому высказыванию.

Революция создала просветителей?

Не следует ли в этом случае изменить порядок слов в нашем изначальном вопросе и предположить, что Революция создала книги и философию — ведь список произведений и авторов, которые считаются вдохновителями и провозвестниками Революции, был составлен post factum? Революция задним числом создавала просветителей разными способами. Самый наглядный — помещение в Пантеон, но этот способ оказался сугубо избирательным, потому что восславил только двух «великих писателей» прошлого — Вольтера и Руссо, все же прочие кандидаты (Декарт, Фенелон, Бюффон, Мабли) были отвергнуты революционными собраниями{129}. Таким образом, оба автора признаны истинными предтечами Революции. Это видно из надписей, которые высечены на саркофаге в Пантеоне, куда перенесли останки Вольтера 11 июля 1791 года, в пору народного единодушия и союза Революции и Конституционной церкви[15]. С одной стороны высечено: «Он сражался с атеистами и фанатиками. Он призывал к веротерпимости. Он боролся за права человека против феодального рабства». С другой стороны начертано: «Поэт. Историк. Философ. Он расширил горизонты человеческого ума и внушил ему, что он должен быть свободным»{130}. То же самое заявляет Робеспьер о Руссо в своей речи «Об отношениях религиозных и нравственных идей», произнесенной 7 мая 1794 года (где он, кстати говоря, обрушивается на философов-материалистов из числа энциклопедистов): «Среди тех, кто в то время, о котором я говорю, прославился на поприще словесности и философии, есть человек [Руссо], чья возвышенная душа и благородный нрав делают его достойным звания наставника рода человеческого [...]. Ах, если бы он видел революцию, предтечей которой он был и которая перенесла его прах в Пантеон [12 октября 1793 г.], разве можно сомневаться в том, что его благородная душа решительно встала бы на сторону справедливости и равенства!»{131}

Список авторов, признанных провозвестниками Революции, не исчерпывается двумя именами великих людей, чей прах покоится в Пантеоне. Канонические тексты также включают в себя целую группу жанров: таковы антологии и сборники, опубликованные в литературных альманахах и газетах{132}, таковы хрестоматии, куда включены избранные отрывки из произведений одного или нескольких авторов{133}. Политический катехизис Верона, опубликованный в 1794 году и озаглавленный «К Народу. Истины ужасные, но необходимые, почерпнутые из произведений Ж.-Ж. Руссо, Мабли, Рейналя и других, а также из трудов всех философов, являющихся сторонниками принципов равенства», принадлежит ко второму жанру, меж тем как поэма «Философы», включенная в «Альманах Муз» за 1794 год и славящая Фонтенеля, Вольтера, Дидро, Франклина и Руссо, является образчиком первого жанра.

Революционные празднества года II по революционному календарю, где бюсты Философов соседствуют с бюстами мучеников Свободы, также способствуют ретроспективным поискам законных предков. Так, в городе Руа, в Пикардии, во время одной и той же церемонии воздают почести и воспевают в «политических куплетах» Вольтера, Руссо, Бюффона, Франклина, Марата и Лепелетье де Сен-Фаржо{134}. То же происходит и с разнообразной печатной продукцией, имеющей широкое распространение, например с игральными картами (в том же году II Гайан напечатал колоду игральных карт, где заменил королей «философами»: Вольтером и Руссо, добавив к ним Мольера и Лафонтена) или революционными альманахами, азбуками и катехизисами. «Азбука санкюлотов, или Начатки революционного воспитания», также вышедшая в году II, предлагает следующие вопросы и ответы: «Вопрос: Какие люди своими произведениями подготовили революцию? — Ответ: Гельвеций, Мабли, Ж.-Ж.Руссо, Вольтер и Франклин. — Вопрос: Как ты называешь этих великих людей? — Ответ: Философы. — Вопрос: Что значит это слово? — Ответ: Мудрец, друг человечества»{135}. В каком-то смысле действительно Революция «создала» книги, а не наоборот, ведь это она наделила некоторые произведения предопределяющим, программным значением, провозгласив их своими истоками.

От книги к чтению: чтение перестает быть священнодействием

Однако этот факт не отменяет нашего первого вопроса, сформулированного следующим образом: какое место следует отвести распространению печатной продукции в перемене умонастроений и чувств, которая сделала мыслимым, допустимым, приемлемым резкий и полный разрыв с абсолютной монархией и сословным обществом? Быть может, дело не столько в критических и обличительных образах, которыми изобилуют разнообразные «философические книги», сколько в преобразованиях, которые глубоко изменили манеру чтения? Гипотеза эволюции читателя была выдвинута в Германии для характеристики ситуации во второй половине XVIII столетия{136}. Новый стиль чтения отличают от традиционного несколько признаков: непостоянство читателя, сталкивающегося с более многочисленными и менее долговечными текстами, индивидуализация чтения, которое происходит в основном в тиши и одиночестве, утрата чтением своего авторитета и культового характера. На смену всеобщему почтению к книге, проявляющемуся в уважении и безграничном доверии, приходит более свободное, более непринужденное, более критическое отношение к печатному слову.

Обсуждаемая и спорная, эта гипотеза тем не менее помогает понять, как изменилась манера чтения во Франции в XVIII столетии. Увеличение объема книжной продукции с начала века до 1780-х годов в три-четыре раза, распространение читален, где можно читать не покупая, возросший поток быстро устаревающей печатной продукции (периодика, пасквиль, памфлет) — все это порождает новую манеру чтения, которая лишает книгу ее непререкаемого авторитета. Излюбленный образ писателей и художников конца века — крестьянская семья, собравшаяся вечером за столом и слушающая, как глава семьи читает вслух; эта патриархальная библейская картина на свой лад выражает сожаление об утрате культуры чтения. В идеализированном изображении крестьянского быта, милого сердцу образованной элиты, семейное чтение — символ мира, где чтят книгу и уважают власть. Этот мифический образ выдвигается в противовес отношению к книге в городах: ненасытному, пренебрежительному, скептическому{137}.

И снова Луи-Себастьян Мерсье проницательно отмечает культурные изменения. Его вывод на первый взгляд противоречив. С одной стороны, он оплакивает утрату — утрату привычки прилежно, внимательно, терпеливо читать: «В Париже почти не читают литературных произведений объемом больше двух томов [...]. Наши добрые предки читали романы в шестнадцать томов да еще считали, что они недостаточно длинны для заполнения их вечеров. Они с восторгом следили за нравами, добродетелями и сражениями старинных рыцарей. Что касается нас, мы скоро будем читать только то, что пишется на экранах» [имеются в виду экраны каминов]{138}. С другой стороны, он отмечает, что чтение играет огромную роль в жизни современного общества и, став самой всеобщей из привычек, заставило книгу изменить форму: «Мания маленьких форматов сменила любовь к громадным полям, которые так ценились пятнадцать лет назад. Тогда приходилось ежесекундно перевертывать страницы; вы покупали больше чистой бумаги, чем текста. Но это нравилось любителям [...]. Мода переменилась; теперь увлекаются только маленькими форматами; в таком виде переиздали всех наших милых поэтов. Преимущество этих книжечек в том, что их можно носить в кармане, что они служат отдыхом во время прогулок и разгоняют скуку путешествий. Но необходимо иметь при себе лупу, так как печать в этих изданиях настолько мелка, что требует превосходного зрения»{139}.

Эти два наблюдения кажутся противоположными, но на самом деле оба они, в сущности, выражают одну и ту же мысль: чтение сделалось будничным занятием, люди жадно набрасываются на тексты и быстро теряют к ним интерес, поэтому чтение перестало быть священнодействием, каковым оно долго было. Сложилось новое отношение к тексту, для которого характерны осмотрительное отношение к авторитетам, увлечение новинками, быстро сменяющееся разочарованием, и, самое главное, нерасположенность к безоглядному доверию и одобрению. Благодаря этой манере чтения частные лица стали в полной мере осуществлять в обыденной жизни «публичное пользование разумом», о котором говорит Кант{140}. И почему бы не предположить, что дело тут не столько в ниспровергающем авторитеты содержании «философических» книг, которые, быть может, не имеют такой убедительной силы, какой их наделяют, сколько в новом типе чтения, который представляет собой критическое отношение к печатному слову, чуждое слепому повиновению, лежавшему в основе прежних взглядов, и это критическое отношение проявляется даже в тех случаях, когда тексты не выступают против политических и религиозных институтов? В этом смысле перемены в манере чтения — составная часть более широких изменений, которые историки обычно характеризуют как процесс десакрализации. На нем-то мы теперь и остановимся.

Глава 5.

ДЕХРИСТИАНИЗАЦИЯ И СЕКУЛЯРИЗАЦИЯ

Размышляя о связи между Революцией и религией, Токвиль высказывает две идеи, которые кажутся взаимоисключающими: что безбожие стало у французов XVIII века «общей и преобладающей страстью», но при этом Революция «преобразовывала современный ей мир точно так же, как религиозная революция преобразовывала свой», и «стала чем-то вроде новой религии», которую питала невиданная вера в «могущество человека». С одной стороны, охватившее все классы французского общества «полное недоверие к религии» подорвало могущество христианства и тем самым подготовило решительный разрыв с традицией, авторитетом и иерархиями прежних времен, — разрыв, который характеризует Революцию как полный переворот во всех областях. Но, с другой стороны, отход от прежней веры вовсе не означал утрату религиозного чувства. Наоборот, именно в перенесении «свойств, которые, как правило, присущи религиям», в частности христианству, на новые ценности (вера в добродетель, в способность человека к самосовершенствованию) и новые чаяния (духовное возрождение рода человеческого, преобразование общества) и проявилось своеобразие Французской революции, для которой характерны пылкий прозелитизм и стремление к всеохватности{141}. «Покинув души людей, религия не оставила их, как это часто случается, пустыми и ослабленными. Они тотчас же оказались наполненными чувствами и идеями, занявшими на некоторое время место веры и не позволившими людям сразу опуститься»{142}: вывод, к которому приходит Токвиль, порождает два вопроса, на которые мы попытаемся ответить в этой главе. Первый вопрос: насколько справедливо мнение о том, что отход от католицизма произошел в XVIII веке и поэтому предреволюционная Франция уже относилась к религии с глубоким безразличием и даже враждебно? Второй вопрос: надо ли рассматривать перенос религиозного поклонения на другие ценности, не связанные с учением Церкви или даже противоречащие ему, как нечто совершенно новое, как порождение Революции?

Но перед тем, как ставить эти два вопроса, необходимо сделать следующую оговорку. В самом деле можно предположить, что до того, как христианские верования, говоря словами Токвиля, «были дискредитированы», они сумели глубоко проникнуть в души людей. Выдвигать гипотезу о дехристианизации означает утверждать, что прежде имела место христианизация; но, как замечает Жан Делюмо, «разве не именовали слишком долго христианством смесь обрядов и учений, которые имели порой весьма отдаленное отношение к евангельской проповеди, а коль скоро это так, то о какой «дехристианизации» может идти речь?»{143} Действительно ли Франция времен Старого порядка являлась страной христианской или речь можно вести лишь о строгом соблюдении неких внешних условностей?

Религия стабильности

Итак, следует оговорить, что термины «христианизация» и «дехристианизация» мы употребляем не в том смысле, какой в них обычно вкладывают, определяя суть христианства (в задачу историка не входит давать определение христианству), — мы просто хотим с их помощью обозначить перемены в чувствах и поведении, которые произошли внутри совершенно определенного с исторической и культурной точки зрения типа распространения, понимания и претворения в жизнь евангельского учения. Самая, пожалуй, яркая черта этого типа осознания связи с Церковью — практически всеобщее соблюдение религиозных обрядов. В одних епархиях чуть раньше, в других — чуть позже, но контрреформатскому духовенству все же удалось заставить всех верующих выполнять два правила: исправно посещать церковь по воскресеньям и ежегодно исповедоваться и причащаться на Пасху.

И воскресные службы, и празднование Пасхи с конца Средних веков до XVIII столетия сильно переменились — мы можем это наблюдать на примере Фландрии, но наверняка дело обстояло так же и в других областях{144}. В конце Средних веков сложилась следующая ситуация: к воскресной мессе никогда не приходили все прихожане, то одни, то другие пропускали ее, кроме того, все зависело от времени года: больше всего народу собиралось во время поста, а летом церкви пустели. Постановление Латеранского Собора 1215 года о ежегодной исповеди и причащении на Пасху соблюдалось из рук вон плохо: в городе этому постановлению подчинялась только половина населения (если верить оценкам Жака Туссаерта, который подсчитал, что 10% горожан никогда не следовали этому постановлению, 40% исполняли его от случая к случаю, 40% соблюдали его неукоснительно и 10% были примерными прихожанами: не ограничивались необходимым минимумом); деревенские жители были послушнее, но ненамного: год на год не приходится, и это постановление то исполняли все, то — почти никто.

Контрреформация добилась повсеместного и регулярного соблюдения обрядов, которые двести — триста лет назад соблюдались спустя рукава — это стало самым большим ее достижением. Как свидетельствуют церковно-инспекционные поездки в XVII и XVIII веках, тех, кто не исповедуется и не причащается на Пасху, осталось совсем мало, меньше 1% населения. Эти ослушники принадлежат как к высшим, так и к низшим слоям общества. С одной стороны, среди них встречаются дворяне и чиновники, известные своим безнравственным поведением (например, внебрачными связями) и не допущенные к исповеди и причастию, с другой стороны, те, чья кочевая жизнь проходит вдали от родного прихода: моряки, лесорубы, батраки, пастухи. Воскресные службы также посещаются исправно, чему способствуют гонения на кабатчиков, не закрывающих своих заведений на время мессы, и доносы на прихожан, нарушающих запрет и работающих в этот день{145}.

Перемены в коллективном поведении произошли благодаря тому, что на смену театрализованному богослужению миссионеров пришли регулярные проповеди приходских священников, грозящих непокорным отлучением от церкви и отказом в погребении по христианскому обряду. Списки вопросов, которые задавали епископы во время инспекционных поездок в подчиненные приходы, позволяют установить, когда произошло это укрепление христианской веры. Так, например, вопрос о причащении, в первую очередь на Пасху{146}, в 1550—1610 годах задан только в 29% приходов, затем забота о выполнении обрядов возрастает и в 1610—1670 годах он задан в 58% приходов, а в 1670—1730 годах — в 78% приходов. На этом период времени, когда Церковь усиленно насаждает новый жизненный распорядок, заканчивается, и вопрос о причащении задается реже: в 1730—1790 годах только в 57% приходов — видимо, во многих епархиях церковные власти удостоверились в успехе своих усилий и успокоились. Кроме нескольких епархий на Севере и Северо-Востоке, в отличие от южных и западных, позже проникшихся духом постановлений Тридентского собора, французский католик, по мнению Церкви, теперь соответствует образцу «доброго христианина», прилежно посещающего церковь и выполняющего все пасхальные обряды.

Соблюдение одних и тех же правил, даже таких простых, несомненно, является мощным фактором, способствующим самоопределению личности, выполнение всеми одних и тех же обрядов вселяет в человека непосредственное чувство своей принадлежности к коллективу и дает ему ориентир, который делает мир и существование осмысленными. Как пишет Альфонс Дюпрон, «прежде всего существует каждодневная религия, религия обыденной жизни, пронизанная четким ритмом, религия воскресного дня, посвященного Господу, и эта религия так строго организована чередованием богослужений, что история Искупителя стала такой же почти безотчетной, но неотъемлемой частью жизни, как годичный цикл движения светил»{147}. Эта «религия стабильности» указывает на специфику культурной позиции, которая отличается как от позиции, существовавшей во времена, когда религия еще не устоялась, так и от более поздней позиции, когда христианские нормы сводятся к соблюдению ритуалов, отмечающих переходные этапы человеческой жизни: крещение, бракосочетание, погребение.

Однако справедливо ли на этом основании делать вывод о том, что все были истово верующими? На самом деле, за всеобщим соблюдением обрядов, имевшим место повсюду (в одних местах — с середины XVII в., в других — с первой трети XVIII в.), стоит совершенно различное отношение к институту Церкви, этой главной, если не единственной, посредницы в отношениях с Богом. Разные епархии и разные приходы внутри одной епархии отличаются друг от друга не пасхальным причащением, которое везде или почти везде одинаково, но наличием или отсутствием более свободных, более добровольных обетов. В первую очередь речь идет о духовном призвании и об учреждении религиозных объединений мирян. Классический пример: в Ларошельской епархии именно по этим двум признакам резко разнятся лесистый Север, где много желающих пойти по духовной части и много молитвенных братств, и Юг, край равнин и болот, где мало священников и мало братств, объединяющих набожных мирян{148}. Отсюда видно, что, хотя Контрреформация и подчинила христианской традиции основные этапы личной и коллективной жизни во всей стране, резкие различия в религиозном рвении жителей разных областей все же остались.

Перемены в восприятии жизни и смерти

Несмотря на безразличие к религии, которое возникает в XVIII столетии и может быть истолковано как дехристианизация, все по-прежнему исповедуются и причащаются на Пасху и ходят в церковь по воскресеньям. Однако в образе мыслей людей происходят коренные преобразования. Первая важная перемена касается отношения к смерти. Судить об отношении к смерти в католическом мире можно по завещаниям — в них мы находим богатейший материал, дающий представление о разных слоях населения. Изучение ряда пунктов в завещаниях показывает, что в 1730—1780 годах жители Парижа и Прованса постепенно перестают следовать правилам, внушенным в XVII веке контрреформатским духовенством{149}. Прежде всего уменьшаются суммы, которые завещатели отказывают на служение по ним заупокойных месс, затем всем становится безразлично, где их похоронят, и наконец, люди перестают заказывать службы за сокращение и смягчение мук чистилища. В Провансе в конце XVII — середине XVIII века такую волю выражали каждые восемь завещателей из десяти, а в 1780-х годах — только половина завещателей. И число служб в завещаниях, выражающих такую волю, падает с 400 до 100. Так разрушается система обрядов, которая определяла два жизненно важных решения: выбор освященной церковной или монастырской земли в качестве места упокоения и отказ части имущества (в Париже в 1670—1720 гг. она составляла около 4%) на служение месс и благотворительные цели.

Отношение меняется неравномерно: в столице это происходит быстрее, в провинции — медленнее, в городах — раньше, в сельской местности — позже, у мужчин — сильнее, у женщин — слабее, у ремесленников, моряков, землепашцев и даже торговцев оно меняется заметнее, чем у консервативной элиты. Но этот процесс указывает на постепенное исчезновение если не у всех, то у большой части населения внушенного Контрреформацией страха перед муками чистилища, который побуждал человека искать заступничества, помогающего смягчить и сократить их. Людей все меньше заботит то, что с ними будет после смерти, в связи с этим разрушается каноническая структура вступительной части завещания и обращений к Богу в нем, — теперь формула «во искупление грехов наших страстями и смертью Господа нашего Иисуса Христа», которая в системе христианского благочестия, зиждущегося на догмате Воплощения, означала вручение души Господу, часто опускается.

Но можно ли сказать, что этот отход от традиции — явление сугубо французское? Если судить по тому, что завещатели из графства Ниццы, расположенного рядом со свободным от церковного влияния Провансом, но входящего в Савойское герцогство, а затем в Сардинское королевство, сохраняют верность старым правилам, то да: в Ницце в конце XVIII века, так же как и в его начале, в каждых девяти завещаниях из десяти содержится заказ на заупокойные службы, а число этих служб, хотя и колеблется на протяжении столетия, тем не менее не обнаруживает никакой тенденции к снижению{150}. То же мы наблюдаем и в самой Савойе: в завещаниях, хранящихся в сенате Шамбери, процент завещателей, заказывающих заупокойные службы, снижается очень медленно: с 91% в 1725—1767 годах до 88% в 1768—1777 годах, затем до 86% в 1778—1786 годах{151}. Даже в соседних, но находящихся по разные стороны французской границы областях люди ведут себя совершенно по-разному, что наводит на мысль о своеобразии дехристианизации во Франции.

Об ослаблении влияния религиозной морали и контроля со стороны духовенства свидетельствуют и изменения в интимной сфере жизни. Речь идет о противозачаточных мерах. Достовернейшие статистические данные говорят о том, что после 1760 года рождаемость во многих местах снижается. А если женщина рожает последнего ребенка задолго до наступления климакса, то мы можем с достаточной уверенностью сделать вывод о добровольном ограничении рождаемости. Это мы наблюдаем в Руане, где процент «предохраняющихся» супружеских пар поднимается с 5—10% в конце XVII века до 20—30% в первой трети XVIII века, а накануне Революции превышает 50%; так же обстоит дело и в деревнях французского Вексена, в сельской местности вокруг столицы или в селах Верхней Нормандии; наконец, то же самое происходит и в скромных городках, таких, как Мелан или Вик-сюр-Сей в Лотарингии. Мы отчетливо видим, что в три последних десятилетия Старого порядка, во всяком случае на Северо-Западе страны, существовала практика сознательного ограничения числа детей в семье (но не увеличения промежутков между родами){152}. Судя по всему, новый тип поведения, совершенно очевидно противоречащий христианской этике отношений между полами, для которой плотский акт неразрывно связан со стремлением к продолжению рода, больше присущ горожанам, чем деревенским жителям, больше распространен среди именитых людей, чем среди торговцев и ремесленников.

Парадоксальным образом у истоков такого отхода от христианской этики стоит само учение Церкви, причем по двум совершенно разным причинам. Первая: проповедуя, что сексуальные отношения в своей основе порочны, одобряя безбрачие и воздержание, осуждая греховность плоти, контрреформатская Церковь выступила за «смирение плоти», которое сделало возможными поздние браки, и воздержание в браке, которое могло способствовать распространению прерванного полового акта. Изощренная казуистика расценила бы такое поведение как менее предосудительное или, во всяком случае, как сопротивление искушению. Отсюда гипотеза о тесной связи между противозачаточными мерами и распространением янсенизма с его сугубой суровостью и беспощадностью: «Обведите на карте зону распространения янсенизма, зону ранней и непрекращающейся дехристианизации и зону резкого, сильного и долгого снижения рождаемости, и вы увидите, что все три зоны полностью совпадают»{153}.

Вторая причина: новая мораль семейной жизни, проповедуемая Церковью, настаивает на необходимости оберегать женщину от слишком частых беременностей, которые подвергают ее жизнь опасности, и на обязанности родителей заботиться о детях: родители должны сохранять жизнь младенцам и обеспечивать своим отпрыскам достойное воспитание и образование. Поэтому желания людей меняются: теперь они хотят ограничить размеры семьи и для этого прибегают к примитивной технике прерванного полового акта. Таким образом, утверждается менее гедонистическая и индивидуалистическая система ценностей, чем принято считать, она противопоставляет морали Церкви в области сексуальных отношений ее же собственные новые наставления, продиктованные заботой о женщине и ребенке. Указывая верующим на новые обязанности, духовенство XVIII столетия опровергает традиционные христианские заповеди, и супруги, ставшие более свободными и независимыми, перестают их чтить, и прежде всего, быть может, в тех областях, где янсенизм особенно влиятелен{154}. По-разному определяя причину, обе интерпретации, однако, сходятся в том, что перемена в поведении — следствие усвоения верующими учения Церкви, обернувшегося против себя самого.

Оскудение католической моральной нормы подтверждают и два других явления. С одной стороны, даже если процент детей, зачатых до свадьбы, в XVII веке вырос или, во всяком случае, вырос больше, чем принято считать, то после 1760 или 1770 года он достигает 10%, 15% и даже 20% от общего числа первенцев, причем особенно высок он в общинах, где много рабочего люда. С другой стороны, не только в городе, но даже в сельской местности, начиная с середины XVIII столетия, растет процент внебрачных детей. В крупнейших городах он составляет 6-12% (и несомненно, он был бы гораздо выше, если бы можно было соотнести число внебрачных детей, которые почти всегда являются первенцами, с общим числом первенцев). В сельской местности процент ниже (1,5-4%) — отчасти это объясняется тем, что деревенские девушки едут рожать внебрачного ребенка в город, где их никто не знает. При взгляде на кривую, отражающую изменения численности внебрачных детей за долгий период времени, ясно видно, что в 1650-1730 годах внебрачных детей рождалось мало: кривая опустилась до нижней отметки. Это неопровержимо свидетельствует об успешной борьбе Церкви с нарушением христианской супружеской морали. Но эта же кривая показывает, что в 50-60-е годы XVIII столетия произошел новый всплеск рождаемости незаконных детей, а значит, внебрачных связей{155}.

Характерна ли такая эмансипация исключительно для Франции или ее можно наблюдать и в других христианских странах? В Англии добровольное ограничение рождаемости до XIX века четко не прослеживается, зато процент внебрачных детей в сельской местности, который всегда был выше, чем во Франции, с 30-х по 90-е годы XVIII века удваивается. Изменение образа жизни (связанного с первой промышленной революцией) и особенности брачных обычаев (помолвка, которая позволяет сексуальную близость до свадьбы) отчасти объясняют эту эволюцию. Но, быть может, она отражает еще и ослабление контроля со стороны Церкви — в данном случае, англиканской — над обществом{156}. Если учесть, что использование противозачаточных средств хорошо прослеживается в конце XVIII столетия как во французской Швейцарии, так и в прирейнской Германии, то можно сделать вывод о том, что вся северо-западная Европа, где давно и широко распространилась грамотность, рано обрела свободу от христианской морали в ее католическом или реформатском варианте. Франция, судя по всему, была зачинщицей и эпицентром этого отхода от христианской морали, раньше и последовательнее, чем другие страны, избавившись в сексуальном поведении от церковного влияния.

Кризис христианских обетов

Своеобразие французской секуляризации, вероятно, объясняется тем, что за четверть века — с 1750-го по 1775 год — перемены происходят одновременно и в области чувств, и в области общественной жизни. Освободившиеся от церковного влияния христиане отворачиваются не только от католического учения и этики, но и от самих церковных институтов. Первым признаком этого явилось падение престижа духовной карьеры. Во всех или почти во всех епархиях число пострижений в монахи и рукоположений в священники, начиная с середины XVIII века, уменьшается и в 70-е годы падает как никогда. Несмотря на слабый рост в последующие годы, французская церковь накануне Революции столкнулась с настоящей «нехваткой кадров», что резко контрастирует с всплеском вступления на духовное поприще в эпоху расцвета Контрреформации, захватившим и значительную часть XVIII столетия. То же характерно и для ряда монашеских орденов — число пострижений в те же десятилетия падает.

Вместе с сокращением числа священников меняется и их происхождение: в конце XVIII века по духовной части идут в основном сыновья сельских жителей и крестьян. В XVII веке дети чиновников, людей свободных профессий и «буржуа» охотно шли по духовной части и становились приходскими священниками, теперь же на этом поприще подвизаются в основном «торговцы» (в первую очередь деревенские) и крестьяне{157}. За сорок лет, предшествующих Революции, многие французы изменяют свое отношение к духовной карьере. Определенные экономические соображения, например о девальвации бенефиция, обусловленной ростом цен, могли отвратить от духовного поприща сыновей городских чиновников и купцов. Но главная причина, вероятно, в другом: освобождение умов от влияния Церкви приводит к отказу от духовной карьеры.

Другой признак этого явления — братства кающихся грешников; после 1770 года именитые люди покидают их. На примере Прованса мы видим, как изрядное число чиновников, купцов и буржуа, откуда по традиции рекрутировались их ректоры и проректоры, перешло в масонские ложи. Даже если сходство уставов (тайна, тесное общение, независимость от государства) и деятельности этих двух организаций (и те, и другие помогали своим собратьям, занимались благотворительностью, вели споры на религиозные темы) облегчают массовый переход из одной в другую, он все равно указывает на то, что люди чуждаются того распорядка общественной жизни, который насаждала контрреформатская Церковь, желавшая руководить каждым шагом верующих{158}.

В конгрегации, посвященные деве Марии, которые иезуиты учредили в своих коллегиях, чтобы сделать набожнее не только своих воспитанников, но и местных жителей и молодежь, почти никто не вступает — это также свидетельствует о кризисе религиозных организаций{159}. Еще до изгнания ордена иезуитов вступление в его конгрегации в Париже, Руане, Дижоне, Реймсе и Ренне становится редкостью и даже прежние члены покидают их. Правда, в Эльзасе и Лотарингии рвение членов Общества Иисуса не угасает: ассоциации, посвященные деве Марии, которые возникли под влиянием иезуитов, широко распространены там вплоть до уничтожения ордена папской буллой 1773 года, потом им на смену приходят новые ассоциации, похожие на них как две капли воды — таковы братства Смертных мук Христовых. Они проповедуют в сельских приходах идеал жизни во Христе, до тех пор предлагавшийся в первую очередь горожанам. Таким образом, не подлежит сомнению, что в некоторых областях на восточной границе Франции до конца Старого порядка сохраняется приверженность к институтам, проникнутым духом постановлений Тридентского собора, и это удерживает нас от слишком категорического вывода о дехристианизации на территории Франции в целом. Но во всех других местах религиозное оскудение несомненно, оно отмечено разрывами и конфликтами, которые приводят не только к отказу от опеки иезуитов, но и к выходу из конгрегаций.

Формы жизни в обществе меняются, и это находит отражение в коренном преобразовании печатной продукции, то есть того, что предлагается для чтения растущему числу грамотных людей. Изменение списка книг, изданных согласно привилегии или с официального разрешения, свидетельствует о важном явлении, которое мы отмечали в предыдущей главе: об отступлении, а затем о крушении религиозной литературы и неизбежно следующем за ним торжестве работ, посвященных разным областям науки и искусства. Если к этим разрешенным законом изданиям, весьма далеким от религии, прибавить подпавшие под запрет чисто светские критические сочинения, станет ясно, что в последние три-четыре десятилетия Старого порядка читателям была предложена новая печатная продукция, не имеющая твердой опоры и пытающаяся систематизировать свои знания о природе и государственном устройстве, ориентируясь на естественнонаучные труды и политические произведения. «Нет сомнения, что в последние десятилетия XVIII века происходит завершение многовекового процесса секуляризации, или “цивилизации” (слово того времени), главная цель которого — полностью исчерпать священный миф, полностью устранить тайну, сделать “цивилизованное” общество совершенно однородным и главным его законом провозгласить публичность» — здесь Альфонс Дюпрон проницательно указывает, где смыкаются изменения в поведении и изменения в чтении{160}. Гласность и массовость, широкое хождение текстов, подрывающих или игнорирующих христианский миропорядок и разрушающих основы христианской традиции, могли привести читающую элиту, ту самую, которая наиболее решительно порывает с прежними привычками и запретами, к новому пониманию частной жизни и места человека в обществе, и это понимание, отличное от прежнего, быть может, порождает «предреволюционную систему восприятия»{161}.

Причины отчуждения

Если широкое распространение новых идей является одной из примет и основ возникшего отчуждения, отличающегося резкостью, массовостью и систематичностью, главная его причина все же не в этом. Попробуем объяснить это явление, исходя из гипотез, которые выдвинули Мишель де Серто{162} и Доминик Жюли а{163}. Первое, что надо учесть, — разделение Церкви. С появлением и укреплением протестантских учений, разрушивших прежнее единство христианства, в лоне католической церкви начались распри. Священники-янсенисты — а янсенизм пользовался влиянием во многих областях Франции (Шампань, Бургундия, долина Луары, Париж и Парижская область, Нормандия) — отвратили свою паству от христианства. Прежде чем допустить верующих к причастию и дать им отпущение грехов, янсенистские священники требовали от них серьезной внутренней подготовки, знания таинств веры и глубокого раскаяния. Своей суровостью янсенисты отпугнули от исповедальни и святых даров многих кающихся, не способных или не склонных к настоящему обращению, к которому их принуждали. С другой стороны, вступление в спор светских властей (Парламент защищал янсенистов, король и Королевский совет поддерживали противников янсенизма и иезуитов) привело к тому, что столкновение учений и пастырей переросло в открытую политическую борьбу{164}. Это сильно пошатнуло авторитет духовенства и поколебало веру. Янсенисты вели с иезуитами ожесточенные споры, где каждая сторона старалась доказать, что учение противника противоречит религиозным догматам, отрицала его принадлежность к христианству и пыталась уличить его в ереси. Политизированный, толкуемый вкривь и вкось, оспариваемый непримиримыми партиями, символ веры превратился просто в одно из мнений, спорное, а значит, могущее оказаться ошибочным. Единство учения и беспрекословного повиновения было, таким образом, безвозвратно утрачено, уступив место неуверенности, уходу в себя, отчуждению.

Янсенистские воззрения части французского духовенства с присущей им бескомпромиссностью выражают резкое и полное размежевание, произведенное Контрреформацией, между обязательным для всех церковным образцом и совершенно иным отношением к священному, отныне заклейменным как порочное. «Помните, дорогой и многоуважаемый собрат, прекрасные слова нашего божественного учителя: Ecce mitto vos sicut oves in medio luporum[16]. Вот и мы с вами чувствуем себя в наших кантонах, словно в Китае или в Турции, где кругом почти сплошь язычники, хотя мы находимся в христианском мире»{165}. Это письмо, которое в 1731 году кюре янсенистского толка из Нантской епархии посылает одному из своих собратьев, указывает на непреодолимую пропасть, которая разделяет христианскую веру духовенства и религию народа, или, вернее, на ту решительность, с которой «церковная культура, подчиняющая себе, судя по всему, интеллектуальные и духовные связи, отсекает часть обширного религиозного комплекса, который она считает необходимым очистить от наслоений»{166}. Устанавливая строгое различие между категорией священного и категорией мирского там, где их тождество проверено жизнью, заменяя непосредственную причастность к божественному обязательным посредничеством Церкви, желая подчинить дисциплине и контролю стихийные религиозные порывы, безотчетные и неудержимые, духовенство в своем стремлении укрепить христианство, быть может, парадоксальным образом отдалило верующих от взгляда на мир через призму религии.

Нельзя требовать, чтобы все христиане понимали христианство так, как понимает его духовенство, это прямое насилие. Между верующими и священниками, которые за годы учебы в семинарии глубоко изучили богословие, которые сознательно образовали отдельную касту и которые происходили из более зажиточных слоев, чем их прихожане, неоткуда было взяться взаимопониманию, их взгляды на богопочитание резко расходились, более того, порой между ними вспыхивала открытая борьба (по вопросам о паломничестве, о братствах, об изгнании бесов){167}. Вероятно, духовенство пыталось оказывать давление на верующих не только во Франции, примеры такого давления мы встречаем по всей Европе, когда епископы и приходские священники объявляют религиозные убеждения, расходящиеся с их канонами, заблуждениями и суевериями. Конечно, Франция раньше, чем другие страны, отказалась от обрядов, особенно ярко демонстрировавших ее покорность Церкви, потому что даже те французские священники, которые были далеки от янсенизма, понимали постановления Тридентского собора в духе трактата Янсения об Августине и проводили резкую границу между «народным» отношением к священному и обязательными обрядами и строгими правилами, введенными Церковью. Такое разделение, которое Церковь, идя в наступление и используя все возможные средства (миссионерство, проповедь, наставление в вере и преподавание ее основ), могла на какое-то время навязать, становится недопустимым, когда среди духовенства происходит раскол и обращения грешников становятся редкостью.

К этой первой причине отхода верующих от христианства прибавляется вторая: жизнь людей уже не ограничивается пределами прихода. Во второй половине XVIII века увеличивается миграция населения, как безвозвратная, когда сельские жители окончательно переселяются в город, так и временная, когда они вынуждены искать работу, покупателей, заказчиков вдали от дома. Такие перемещения имеют два рода последствий: во-первых, они расширяют сферу распространения печатных материалов, новостей, мод и тем самым делают общины, раньше жившие замкнуто, открытыми для проникновения новых идей и новых типов поведения; во-вторых, они расшатывают строгий порядок и ослабляют подчинение Церкви, которое прежде держалось на ее авторитете и давлении общины на своих членов. Обычно переселение в большой город означает свободу и независимость, человек забывает прежние наставления и начинает вести себя по-новому. И даже те, кто возвращается в деревню, приобретают за время пребывания в городе новый жизненный опыт, вынуждающий их отказываться от прежних привычек и слепого следования сложившейся традиции. Неудивительно, что город идет как бы во главе процесса секуляризации, первым уклоняясь от предписаний Церкви и нарушая ее запреты. Неудивительно и то, что дехристианизация глубже всего проникает в те области и те слои общества, которые наиболее активно участвуют в процессе миграции.

Но освобождение от влияния Церкви в XVIII веке, несомненно, является частью более длительного процесса перехода «от религиозного устройства общества к его устройству на принципах политической или экономической этики», пишет Мишель де Серто. Действительно, главная перемена, происшедшая в XVI—XVIII веках, — замена религии как организующего принципа и системы координат французского общества политикой — приоритетом государственных интересов и абсолютизма. Этот сдвиг, по-видимому, никак не затрагивает религиозные институты и обряды; в самом деле, они находят себе новое применение и являются в новых сочетаниях, диктуемых королевской волей, государственными интересами, социальным строем: «Политические институты используют религиозные институты, накладывают на них свой отпечаток, под видом покровительства подчиняют их, заставляют служить своим целям»{168}. Таким образом, размежевание, которое произошло между духовным опытом, изгнанным из мирской жизни, замкнувшимся в себе, мистическим в буквальном смысле этого слова, и публичным поведением христианина, подчиняющимся мирским требованиям «политизации», можно считать основой дехристианизации, происходящей в разгар побед контрреформатской Церкви. Отдаление и отчуждение, возникшие во второй половине XVIII столетия, окажутся тогда признаком того, что обряды, полностью изжив себя, утратили свое значение для этики, которая обрела независимость и подчиняется единственно соображениям общественной пользы или велениям совести.

Контрреформация, дехристианизация и трансформация культа

Благодаря своему размаху и решительности отход от христианства в эпоху Просвещения явился одним из самых серьезных потрясений жизненного уклада французов накануне Революции. Разрыв с христианством в разных областях Франции происходит по-разному. Посмотрим, как священники весной 1791 года приносили присягу Гражданской Конституции духовенства. Эту присягу принесли 54% кюре, викариев и клириков{169}. Контраст между Францией присягнувших священников, которые становятся «государственными служащими церковного ведомства», и Францией непокорных священников, которые отказываются приносить клятву верности новой Конституции, очень резок. У первой два оплота: с одной стороны, широко очерченный Парижский бассейн, включающий Пикардию, Шампань, Берри, Бурбонне и даже часть Гиени; с другой стороны, — левый берег Соны и Роны, где расположены Бресс, Бюже, Дофине и Прованс. Оплот второй — области, с трех сторон окружающие парижский треугольник: с запада (западная часть Нормандии, Бретань, Анжу и Нижний Пуату), с севера (Фландрия, Артуа и Эно) и с востока (от Эльзаса до Франш-Конте), а также область, вклинившаяся между двумя бастионами конституционалистов, поскольку священники, живущие в срединной части Центрального массива и в Лангедоке, дружно отказываются от присяги. Итак, география сложная, и это географическое размежевание сохраняется вплоть до XX века: там, где одержали верх непокорные священники, верующие продолжают соблюдать религиозные обряды, там же, где в большинстве оказались присягнувшие Конституции священники, народ отвернулся от Церкви.

Революция ставит духовных лиц перед мучительным выбором, они не всегда принимают решение самостоятельно, порой на них оказывает давление община. В этом решении проявляются отношения, которые существовали до Революции между народом и Церковью, а также всеми теми обрядами и верованиями, которые она охраняет. Священники категорически отказываются присягать Конституции в тех областях, где много протестантов, чье положение укрепилось благодаря эдикту 1787 года о веротерпимости (например, в Лангедоке и Эльзасе), в тех областях, которые поздно вошли в состав Франции и не покорились галликанству[17] Французской церкви (Северные провинции и Франш-Конте) и особенно в тех областях, где духовенство, состоящее из местных жителей, уроженцев сел и деревень, насчитывает много викариев и клириков и отличается мощным самосознанием и сознанием различия между духовными лицами и мирянами (подобное мы наблюдаем на всем Западе). В тех областях, где, наоборот, священники — люди приезжие, горожане, не так резко отделенные от мирян и потому находящиеся под давлением своих прихожан, они принимают присягу (такое имеет место, в частности, в широко очерченном Парижском бассейне). Присягу принятой Революцией Гражданской Конституции духовенства, которая далека от учения римско-католической Церкви и от постановлений Тридентского собора, можно понимать как выражение давно начавшегося процесса секуляризации, вышедшего за пределы узкого круга избранных, который, как мы видели, первым порывает с традиционными нормами поведения.

Беспощадная борьба с христианством во II году (по революционному календарю), проводившаяся специальными уполномоченными, революционной армией и народными объединениями и особенно обострившаяся между сентябрем 1793-го и августом 1794 года, тоже неоднородна. Если взять карту, на которой отмечены изменения в названиях коммун во время Революции, и обвести на ней области, где больше всего священников сложили с себя сан, то окажется, что самый резкий разрыв с христианством происходил в тех самых местах, где больше всего священников присягнули новой Конституции: вокруг Центрального массива, в Парижской области, в Дофине, в долине Роны, в Провансе{170}. Можно сказать, что в результате этого раскола произошло разделение на христианскую Францию и Францию, которая уже перестала быть христианской, — разделение это сохранилось надолго, что видно из различия обрядов в середине XX столетия. Раскол оказался глубоким и долгим, и дело тут, вероятно, в том, что в эпоху кризиса выявились и обострились старые разногласия, незаметные за обязательным соблюдением обрядов в христианском государстве, существовавшем до 1789 года.

Оба процесса дехристианизации во Франции: тот, который ведет к трансформации ряда фундаментальных представлений в три последних десятилетия Старого порядка, и тот, который раскалывает духовенство на два лагеря в революционные годы, таким образом, связаны со степенью проникновения в королевство идей Контрреформации. Наиболее сильным сопротивление секуляризации было в тех областях, где многочисленное и сплоченное духовенство, не только кюре, но и викарии, капелланы и клирики, одобрили и поддержали «равновесие, порой шаткое, но от этого не менее важное, между основной культурой, которая рождается из народной религии, коренящейся в биологической природе человека, и культурой церковной, являющейся порождением истории, в основе которой лежит чудо, носительницей космогонии и эсхатологии, то есть осознания жизни и смысла существования»{171}. Наоборот, отход от христианства раньше и быстрее всего происходил там, где духовенство было немногочисленным и действовало неумело: насильно приобщало паству к чуждой культуре, пыталось утвердить бескомпромиссное христианство, не уступало народным верованиям и объявляло их суевериями и отступничеством от истинной веры. Классическим примером сопротивления секуляризации, происходящего под сильным влиянием местных священников на свою паству{172}, является Запад Франции, где священники вели активную миссионерскую и пропагандистскую деятельность, «барочную» в своей любви к публичным религиозным церемониям и обязательным для всех обрядам, по мере возможности включающим в себя укоренившиеся обычаи. Об отходе от христианства мы можем судить по епархиям Парижского бассейна (понимая его расширительно), где суровое августинианство части духовенства, стремившейся подчинить религии все помыслы верующих, приводит к ослаблению власти Церкви. Таким образом, процесс освобождения от церковного влияния, который является характерным для культурной ситуации во Франции в середине XVIII столетия, позволяет по-новому осмыслить своеобразие французской Контрреформации, наступившей позже, чем в других странах (речь не идет о Юго-восточных епархиях), столкнувшейся с протестантством, которое очень скоро оказалось в меньшинстве, разделившейся между двумя противоборствующими путями утверждения обновленного христианства: тем, который предлагали иезуиты, готовые пойти на компромисс в области религиозных обрядов, и тем, который проповедовали янсенисты, непримиримые в вопросе о таинствах.

Освобождение от церковного влияния, при всей своей неравномерности и контрастах, было массовым и глубоким и полностью преобразило Францию последней трети XVIII века; и все же его не следует понимать как исчезновение всякого культа вообще. Если в нем выразился добровольный или вынужденный отказ от действий, свидетельствовавших о соблюдении норм и постановлений реформированного католицизма, то это не означает, что для людей не осталось никаких святынь, причем речь идет не только об очагах сопротивления старой веры. Быстро и глубоко отвращающая от христианства, Революция по сути явилась завершением «переноса культа» на другие предметы: еще до того, как она свершилась, любовь и преданность, направленные прежде на христианские образы, обратились на новые ценности: семейные, гражданские и патриотические{173}. Таким образом, как это ни парадоксально, воспрянувшее в результате Контрреформации христианство вызвало отчуждение и дехристианизацию эпохи Просвещения, а Революция при всей своей враждебности к старой религии и борьбе с нею сделала очевидным для всех тот факт, что религиозного чувства в его прежнем виде уже нет и в помине.

Мы видим, что оба вывода Токвиля оказываются верными. С одной стороны, нет сомнения в том, что во Франции XVIII века происходит постепенный отход от христианских норм поведения, какого не было в других странах Европы. Кроется ли причина этого явления в яростных нападках Философов на Церковь, в увлечении безбожием, ставшим «всеобщим, пылким, нетерпимым и агрессивным», как полагал Токвиль? Вряд ли, если мы допускаем, что книги не имеют такого воздействия, какое им приписывают, и что самые глубокие потрясения не являются непосредственным плодом ясных и четких идей. Больше всего отвратили народ от религии не обличения просветителей, Вольтера и материалистов, а религиозные наставления, обернувшиеся против себя самих из-за того, что священники предъявляли к верующим невыполнимые требования. С другой стороны, не менее очевидно, что всеобщее распространение неверия (понимаемого как отход от учения и проповеди Церкви) не предполагает отрицания веры вообще, но, наоборот, несет с собой приобщение к новой системе ценностей, которые, как и те, что были до них, возвышаются над частностями, выражают всеобщее и принадлежат к разряду священного. Таким образом, процесс секуляризации верований и поведения, начавшийся задолго до Революции, происходил путем отхода от христианства и переноса культа на другие ценности. Произошли ли подобные сдвиги в отношении народа к королю?

Глава 6.

РАЗВЕНЧАНИЕ КОРОЛЯ?

В 1789 году любовь французов к своему королю кажется несокрушимой. Наказы депутатам Генеральных Штатов проникнуты «пылкими верноподданническими чувствами к государю»{174}. Преамбулы к ним, почтительные и восторженные, полны изъявлений благодарности государю, выражают неизменную преданность ему и уверенность в том, что при новом порядке, ставшем возможным благодаря его доброте, все будут счастливы. Король предстает в этих наказах прежде всего заботливым отцом, пособляющим в горе самым беспомощным из своих чад. Обращаясь к нему, община местечка Сен-Жан-де-Кокессак в Гаскони восхваляет «эту неизъяснимую отеческую любовь к Вашим верным подданным, которая движет всеми Вашими делами и поступками и снискала Вам славу величайшего европейского монарха», а община провансальского городка Лориса представляет себе Генеральные Штаты дружной семьей: «Достоинство человека и гражданина, доныне попиравшееся, несомненно будет восстановлено этим высочайшим собранием, где справедливый и милостивый король, окруженный своими подданными, как отец — детьми, радея о пользе своего многочисленного семейства, смиряет алчность одних, умеряет притязания других, выслушивает жалобы страждущих, осушает их слезы и разбивает оковы». Заступник и справедливый судья, правящий монарх — достойный преемник великих французских королей: «О Людовик XVI, наследник скипетра и добродетелей Людовика IX, Людовика XII и Генриха IV! Вступив на трон, Ваше Величество вели праведную жизнь и к вящей Вашей славе стали образцом для французского двора» (наказ Лориса), или: «Если добрые дела сделали Людовика XII и Генриха IV кумирами французов, то милостивый Людовик XVI — Бог французов; он войдет в историю как величайший король всех времен и народов» (наказ третьего сословия Барселоннетты).

Таким образом, наказы свидетельствуют о возрождении и укреплении уз, которые, как написано в словарях, связуют почтительный и благодарный народ с королем, пекущимся единственно о благе своих подданных. Жители Севра (Версальский округ) хотели запечатлеть правление Людовика XVI не только в словах, но и в камне: «Мы умоляем Ваше Величество благосклонно принять от народа титул, увековечивающий выдающиеся достоинства величайшего монарха и особо отмечающий его заслуги перед родиной: Отец народа и зиждитель Франции. Мы надеемся, что памятник, призванный обессмертить это важное событие и запечатлеть в сердцах французов и других народов единодушное почтение, которое члены этого собрания питают к своему государю, донесет до потомков этот идеал любви государя к отечеству и к своим подданным».

Традиционный образ короля как заботливого отца, справедливого судьи, заступника, кажется на заре Революции несокрушимым; он тем более прочен, что противопоставляет доброту государя бесчинствам сеньоров. Послушаем жителей Тутри (Бургундия): «Зная, сколь велика благосклонность Вашего Величества к народу и терпя великие притеснения, которые чинят нам каждодневно знать и духовенство, каковые, можно сказать, лишают нас хлеба насущного, обременяя нас непосильными повинностями, мы умоляем Ваше Величество о помощи и просим в годину бедствий обратить на нас милостивый и благожелательный взор». И снова предоставим слово обитателям Лориса: «О великий король! Довершите Ваши преобразования, помогите слабому против сильного, уничтожьте остатки феодального рабства [...]. Сделайте нас совершенно счастливыми; народ ваш, отданный во власть деспотов, припадает к Вашим стопам и жаждет обрести в Вас своего вечного Бога, отца и заступника»{175}. Страсть к обновлению, охватившая Францию весной 1789 года, не только не разрушает королевский миф, но, наоборот, делает его еще более емким и могущественным.

Однако, несмотря на то, что наказы Генеральным Штатам полны пылких изъявлений верноподданнических чувств и любви к государю, король предстает в них не совсем таким, каким изображала его традиция. Правда, эпитет «священный» по-прежнему часто сопровождает его имя, но ослабление изначальной смысловой полноты данного эпитета налицо: с одной стороны, в плане политическом «священным» теперь является не только король — нация, депутаты, права личности также священны, с другой стороны, представление о божественной природе его «священной власти» часто уступает место представлению о том, что эта власть дана ему народом. Во всех сводных наказах бальяжей Генеральным Штатам, как дворянских, так и третьего сословия, особа короля предстает не такой уж священной, несмотря на всю любовь к ней их составителей{176}. Даже тогда, когда наказы превозносят короля как зиждителя нации, образ монархии оказывается уже поколебленным, поврежденным. В пылких речах наказов 1789 года уже сквозит неосознанное разочарование — чары развеялись, и природа королевской власти уже не кажется божественной, что сделало возможным, мыслимым революционное осквернение монархии (глумливые, полные ненависти рисунки с подписями король-пьяница, король-безуллец, король-свинья), а затем и неслыханное деяние — казнь свергнутого государя, уничтожение его физического и политического тела{177}. Чтобы понять этот процесс, необходимо восстановить несколько хронологических цепочек.

«Поносные речи»

Первая, короткая, цепь событий, происшедших в Париже, свидетельствует об увеличении, начиная с середины столетия, выступлений против короля, критикующих как саму его особу, так и его власть. Парижские бунты в мае 1750 года, которые были ответом на аресты детей, произведенные полицейскими властями во исполнение прошлогоднего указа о препровождении в «смирительные дома» «всех нищих и бродяг, которые будут найдены как на улицах Парижа, так и в церквах и на церковных папертях, в пригородах и в окрестных деревнях, какого бы пола и возраста они ни были», являются, быть может, первыми признаками этого явления. У возмущения есть и непосредственный повод: чрезмерное рвение полицейских, которые то ли для того, чтобы угодить начальнику полиции Беррье, то ли для того, чтобы получить выкуп с родителей, хватают не только «людей без роду без племени» и беспризорных детей, но и десятилетних сыновей и дочерей торговцев, ремесленников и рабочих. И хотя гнев парижан обрушивается прежде всего на полицейских, в частности на инспекторов и их помощников, которые появились только в начале века и сразу же подорвали уважение к привычной власти квартальных комиссаров, негодование народа вызывает и сам государь.

«Ходят слухи, что король поражен проказой и купается в крови, как новый Ирод», — записывает д’Аржансон в своем «Дневнике». Молва так объясняет истинную причину вещей: король — апатичное капризное существо, предающееся разврату (таким он предстает в «поносных речах», подслушанных полицейскими шпионами), потому что он прокаженный, и дети исчезают потому, что для его излечения нужна их кровь. Между унылым жестоким королем, который уклоняется от обязанностей, накладываемых на него его саном, и жителями Парижа произошел разрыв. «Да здравствует король без дорожной повинности!», «Да здравствует король без поборов!», «Да здравствует король без соляного налога!» — таковы были лозунги восставших в XVII веке, когда люди считали короля справедливым судьей и хранителем древних обычаев и обращали свой гнев на тех, кто нарушал исконные привилегии и права государя, — на дурных советников, обманывавших и сбивавших с толку короля и обкрадывавших казну{178}. Столетием позже в Париже, где янсенисты уже во весь голос клеймят пороки и нечестие короля, мотив этот исчезает. Теперь в обвиняемого превращается сам государь, именно в его адрес звучат самые страшные угрозы. Так, один «шпик» услышал в кабачке разговоры о том, что «наши рыночные торговки соберутся и всем скопом пойдут на Версаль, чтобы скинуть короля с трона и выцарапать ему глаза, а потом вернутся в Париж и убьют королевского судью по уголовным делам и начальника полиции»{179}.

Покушение на Людовика XV, совершенное Дамьеном 5 января 1757 года, и казнь преступника 28 марта стали последним и самым ярким проявлением карательной мощи абсолютизма. И в то же время они неопровержимо свидетельствовали о том, что король находится в разладе со своим народом. Событие, состоящее из двух этапов — покушения и казни, — вызывает различную реакцию. Газеты, даже те, которые вышли за границей и, следовательно, миновали королевскую цензуру, придерживаются мнения о том, что покушение на короля — событие из ряда вон выходящее и не идет ни в какое сравнение с другими событиями того времени (т.е. с янсенистским кризисом, связанным с отказом в причащении, и конфликтом между королем и Парламентом, большинство советников которого подали в отставку после королевского заседания 13 декабря 1756 г.). Газеты отрицают значение речей Дамьена и хотят изобразить его фанатиком или чудовищем, вдруг ни с того ни с сего решившим убить короля и действовавшим в одиночку. Хотят они и внушить читателям мысль о сложном ритуале, который путем расплаты и искупления восстанавливает связь между монархом и его подданными{180}. Как пишет Мишель Фуко, казнь Дамьена — прежде всего «церемония, призванная укрепить пошатнувшуюся верховную власть»{181}.

Но «поносные речи», так же как и «подстрекательские воззвания», которые полиция срывает со стен, изображают события по-иному. В них говорится, что существовал заговор, сведения о котором решено не разглашать в интересах следствия, и Дамьен был всего лишь исполнителем. Янсенисты не сомневались в том, что заговор организован архиепископом Парижским, иезуитами и советниками Парламента, сохранявшими верность королю. Их противники, наоборот, считали, что нити заговора держат в руках мятежные советники Парламента, связанные с янсенистами. Но больше всего враждебных выпадов против короля можно услышать в уличных разговорах и прочитать на самодельных афишах, расклеенных на стенах домов, — в них его объявляют повинным во всех несчастьях страны и народа и выражают надежду, что его настигнет справедливое возмездие{182}.

Через полтора года после казни Дамьена адвокат Барбье записывает в своем «Дневнике» такую историю{183}: «Господин Морисо де ла Мотт, пристав дворцового суда, сумасброд, фанатик и фрондер, человек, которому не меньше пятидесяти пяти лет от роду и который восемь месяцев назад женился на своей любовнице, вздумал месяц или два назад отправиться в трактир на улице Сен-Жермен-л’Оксерруа и поужинать за табльдотом на двенадцать персон. Там, заведя разговор об ужасном деле Дамьена, он начал рассказывать о том, как велось следствие, и так увлекся, что стал бранить правительство и даже короля и министров». Кто-то его выдал — «либо кто-то из дворцовых служащих, либо один из сотрапезников, обеспокоенных последствиями таких заявлений», его арестовали, заключили в Бастилию и стали допрашивать. Морисо де ла Мотт был изобличен в том, что сочинял воззвания против короля и верноподданных советников Парламента: «Говорят, в его бумагах нашли воззвания, которые до и после покушения на короля видели на воротах публичных садов и в прочих местах. Когда его спросили, откуда у него эти воззвания, он ответил, что сорвал их. Но на этих воззваниях не было ни следов клея, ни дыр, доказывающих, что они висели на стенах».

Жалкие слова, которые Морисо де ла Мотт лепетал в свое оправдание, не убедили суд. Он был осужден к «публичному покаянию перед воротами собора Парижской Богоматери с непокрытой головой, в рубище, с веревкой на шее, с факелом в руке и с дощечками на груди и на спине: “автор подстрекательских и посягающих на королевскую власть речей”, а затем к казни через повешение на Гревской площади. Имущество его подлежало конфискации». Публичный ритуал искупления и кары совершается в обычном порядке. Многократное оглашение преступления (путем чтения вслух обвинительного приговора, путем признания и публичного покаяния смертника, путем надписей на дощечках), равно как и зрелище примерного наказания, призваны продемонстрировать укрепление власти короля и упрочить почтение подданных к его неприкосновенной особе. То, что осужденный является королевским чиновником и парижским буржуа, делает эту демонстрацию еще более убедительной.

Однако в сентябре 1758 года этот механизм уже начинает давать сбои: «Вдоль всего его пути к месту казни и на самой Гревской площади собралось множество народу. Одни говорили, что негоже убивать людей за слова, сказанные или написанные; другие надеялись, что его помилуют; но власти выбрали именно такого человека — парижского буржуа, человека при должности, и решили для острастки покарать его, чтобы фанатикам, которые слишком дерзко рассуждают о правительстве, было неповадно». В речах, которые передает Барбье, смешиваются традиционное представление о короле как о справедливом судье, который может карать, но должен также и миловать, и новое сознание несоразмерности кары преступлению. За слова, каковы бы они ни были, нельзя осуждать на смерть. Для парижской толпы оскорбление королевского величества утратило прежнее значение — хотя королевский указ от 16 апреля 1757 года и напоминал о нем: теперь, по мнению народа, устные и письменные выступления против короля не являются кощунством{184}.

Десакрализация монархии

Рассказ Барбье ясно свидетельствует о том, что покушение Дамьена привело к двоякого рода последствиям. С одной стороны, несмотря на то, что королевская цензура не дремлет, несмотря на то, что газеты воздерживаются от неосторожных высказываний, создается политическая обстановка, когда противоборствующие партии обвиняют друг друга в крамоле. Такой обмен «поносными речами» в уличных разговорах, в воззваниях, расклеенных на стенах домов, в памфлетах приводит к решительной политизации общества, когда государь перестает быть неприкосновенной особой и каждая из противоборствующих партий старается привлечь простой люд на свою сторону. События 1757 года, быть может, впервые вовлекают в политическую борьбу большую часть населения, вызывая у народа «интерес к политическим и церковным распрям, в которые оказываются вовлечены не только парламенты и их противники, но и высшие духовные чины монархии»{185}. С другой стороны, у Дамьена появляются запоздалые соперники — во всяком случае, на словах. В 1757—1758 годах немало людей из народа, даже слабо разбирающихся или вовсе не разбирающихся в тайных пружинах политики парламентов и иезуитов, сожалеют, что покушение Дамьена не удалось, и заявляют, что уж они-то ни за что бы не промахнулись. Короля обвиняют в том, что он довел народ до нищеты, в том, что он не выполняет обязанностей, накладываемых на него его саном, его ненавидят еще сильнее, чем в 1750 году, причем не щадят ни членов королевской фамилии, ни самой монархии. «Десакрализация монархии» (говоря словами Дейла К. ван Клея) начинается в 50-е годы XVIII столетия, когда к речам искушенных в политике нотаблей, которые встали на сторону одной из противоборствующих партий — либо парламентско-янсенистской, либо иезуитской, — присоединяется ропот народного недовольства: люди все громче говорят о том, что король не выполняет своих обязанностей. Между одними и другими высказываниями существует связь, поскольку именно «спор по поводу отказа янсенистам в причащении, лишая королевскую особу ее священного ореола, развязал народу язык, независимо от того, какие у людей могли быть личные причины для недовольства»{186}.

В 1768 году, когда свободная торговля зерном привела к тому, что на него снова поднялись цены{187}, начальник полиции Сартин предупреждает квартальных комиссаров парижской полиции: «Вам, верно, известно, что время от времени на улицах расклеивают воззвания. Ваш долг — сделать все возможное, чтобы выяснить, кто является автором этих воззваний в вашем квартале или, по меньшей мере, каждое утро обходить вверенный вам участок, срывать воззвания и немедленно доставлять их мне». И правда, в Париже расклеено множество воззваний. Некоторые из них сочинены по образцу прежних протестов и во всем винят министров, но не осуждают короля. Таково воззвание, которое в конце сентября 1768 года обнаружил комиссар с улицы Нуайе, где короля просят «убрать господ де Шуазеля и Лаверди, которые вместе с шайкой воров занимаются вывозом хлеба за пределы Королевства». Комиссар догадывается, кто писал воззвание: «Оно исходит от людей низкого звания, ибо в нем много орфографических ошибок и почерк совсем не изменен».

Авторы других текстов, наоборот, обвиняют во всех бедах самого короля, они считают, что цены на хлеб выросли из-за него, потому что дороговизна выгодна в первую очередь королю. Книготорговец Арди в своем «Дневнике» воспроизводит виденное им воззвание: «При Генрихе IV хлеб был дорог, потому что в ту эпоху шли войны, зато Францией правил настоящий Король; во времена Людовика XIV тоже были высокие цены на хлеб — виной тому были то войны, то неурожаи, но все-таки Францией еще правил настоящий Король; нынешняя же дороговизна хлеба не связана ни с войной, ни с неурожаем, но только с тем, что у нас нет настоящего короля, потому что наш Король — Торгаш». Это воззвание, заканчивавшееся напоминанием о покушении Дамьена, очень встревожило Сартина и генерального прокурора Парламента, ибо свидетельствовало о разрыве негласного договора, который связывал верных подданных с по-отечески заботливым королем, заступником и кормильцем. «Французский народ любит своего Государя, а Государь заботится о счастье своего народа. Назвать короля отцом народа не значит воздать ему хвалу, а значит просто назвать короля его истинным именем» — написано в Словаре Треву 1771 года издания в статье «Народ»{188}. Но эти слова очень далеки от того, что происходит в это самое время в столице. Распутный, продажный король морит народ голодом — разве это король? Несколько парижан арестованы за то, что «оскорбительно высказывались о королевской особе».

В мае 1774 года, во время болезни Людовика XV{189}, Арди записывает: «Что ни день, арестовывают несколько человек за то, что они слишком вольно рассуждают о болезни Короля, — вероятно, для острастки, ведь число недовольных гораздо больше. Рассказывали, что на улице Сент-Оноре какой-то человек обронил в дружеской беседе: “А мне-то что за дело? Хуже, чем сейчас, все равно уже не будет”». «А мне-то что за дело»: между жизнью обычного человека и историей французских королей пролегла пропасть. С одной стороны, короля теперь представляют себе не иначе как частным лицом, чье физическое тело, страждущее или пышущее здоровьем, утратило всякое символическое значение. С другой стороны, человек с улицы проводит четкую границу между собственной участью и судьбой августейшей особы. Простой люд перестал мыслить свою жизнь как часть общей судьбы, которая находит свое выражение в истории короля.

После смерти короля книготорговец пишет: «Народ нимало не удручен кончиной государя, доброго по своей природе, но слабого и, к сожалению, давно уже павшего жертвой своей беспорядочной страсти к женщинам, которую разжигали в нем угодливые придворные, желавшие отвлечь его от дел, дабы возвыситься самим. Более того, народ беззастенчиво радуется, что у него сменился господин». Две эти противоположные реакции весьма показательны. Арди, пытаясь оправдать государя, повторяет старый мотив о короле, ставшем игрушкой в руках своих приближенных, которые, чтобы упрочить свое положение, потакают распутству. Позиция, которую, судя по его описанию, занимает народ, наоборот, свидетельствует о разрыве уз привязанности, на которых держалась символика монархии, где особа короля олицетворяет государство (физическое тело короля является воплощением политического тела королевства).

Справедливо ли делать вывод о том, что отношения между королем Франции и его народом в 1750-е годы коренным образом изменились? Справедливо ли утверждать вслед за Дейлом К. ван Клеем, что «дело Дамьена свидетельствует о том, что в 1757 году крамольные речи народа направлены непосредственно против монархии», и что «это началось незадолго до 1757 года и в этом отношении 1750-е годы можно назвать переломными»{190}? Похоже, что именно начиная с середины столетия представителей власти (прокуроров и адвокатов, которые представляют интересы короля в Парламенте, квартальных комиссаров в Париже, инспекторов и их шпионов) охватывает сильное беспокойство по поводу крамольных речей, слухов о заговорах, бесед, где бранят короля. Значит ли это, что произошла полная и окончательная «десакрализация монархии»? Не обязательно, причем по трем причинам.

Степень разлада

Прежде всего, Париж — это не все королевство. Конечно, «поносные речи» можно услышать везде, — где только не хулят короля в 1757—1758 годах: его открыто бранят в кабачке возле Шато-Гонтье, в другом кабачке — под Жизором, в Клермон-Ферране, в Майенне, в кабачках Сезанна в Бри{191}. Однако только в большом городе, где происходит политический и религиозный кризис, они образуют «мнение», которого опасаются полицейские власти и судебное ведомство, «мнение», которое питается слухами, распространяющимися от улицы к улице, из квартала в квартал и которое готово перейти от слов к делу.

С другой стороны, не надо считать, что крамольные речи аккумулировали народный гнев и с 1750-го по 1789 год все шире и шире распространяли неприязнь к королю. После 1774 года, в последние пятнадцать лет перед Революцией, высказывания и воззвания против короля, судя по всему, не так часты и не так резки, как те, которые обличали пороки Людовика XV. Янсенистский конфликт утих, недовольство ценами на зерно между мучной войной 1775 года (разгоревшейся из-за того, что Тюрго, несмотря на недород, разрешил свободную торговлю зерном) и резким подорожанием 1778 года улеглось, и особенно ожесточенные нападки на монархию, похоже, прекратились. Итак, в эти годы имеет место совершенно различное отношение к двум королям: гневные памфлеты обличают распутство и слабохарактерность покойного короля (таковы «Пышные празднества Людовика XV» — книга, которая в 1782—1784 гг. пользуется огромным спросом в лавке Мовлена, торговца запрещенными книгами в городе Труа){192}, меж тем как правящий государь не вызывает особой враждебности. Это резкое отличие можно истолковать как подтверждение гипотезы, согласно которой тексты, оскорбляющие королевское достоинство, обязаны своим успехом не столько новым представлениям, сколько охлаждению, которое произошло раньше.

Наконец, так ли достоверно, что французы XVIII столетия до 1750 года были твердо убеждены в том, что власть их государя священна? Вопрос может показаться излишним, если вспомнить, что французский король — единственный (кроме английского), кто доказал, что обладает чудотворной силой (у него был дар излечивать золотуху простым прикосновением), обличающей священную и даже почти жреческую природу его власти. Короли до Людовика XVI творили чудеса — это свидетельствует о том, что миропомазание при венчании на царство и (или) заступничество святого Маркуля (святой целитель, мощам которого поклоняется каждый король после венчания на царство) сообщали королю сверхъестественную силу, а его власти, равно как и его особе — священный ореол. «Представление о сакральности королевской власти, столько раз утверждавшееся средневековыми авторами, остается неоспоримой, постоянно подчеркиваемой истиной и в Новое время»{193}.

Тем не менее справедливо ли делать вывод о сакрализации тела монарха и о том, что все верили в короля как в Бога? То, что королей все чаще называют «богами во плоти» (по выражению одного юриста в 1620 г.){194}, само по себе еще не значит, что люди понимают эти слова буквально. По мнению некоторых историков, такие вещи, как чисто умозрительная и фантастическая идея о сверхчеловеческой природе короля, или погребальные обряды, опирающиеся на учение о двух телах короля — физическом, смертном и бренном, и политическом, которое бессмертно, — не несут в себе подлинной политической сакрализации королевской особы. Ведь коль скоро, как пишет Ален Буро, «мысль об институте не пробуждает никакого религиозного чувства», то отношение подданных к королю нельзя представлять себе как отношение верующих к религиозной святыне{195}. А если нет речи о сакрализации, то независимо от того, по каким причинам она невозможна (из-за нерешительности самой Церкви, которая не спешит признавать, что короли поставлены непосредственно Богом{196}, или из-за уверенности, что тела всех смертных ждет общая участь и короли тоже не минуют смерти), следует очень осторожно выбирать слова и для обозначения процесса, который ослабляет узы между королем и его подданными. Быть может, термин «десакрализация» не совсем подходит, ибо он предполагает, что прежде особа короля была священной, пожалуй, точнее будет сказать, что народ разлюбил короля и разочаровался в нем — такое уже бывало не раз (подобную неприязнь вызывал и Людовик XIV), и это приучило рядовых людей середины XVIII века мыслить свою жизнь отдельно от судьбы государя?

Традиционный монархизм и забота о себе

Показательный пример такого отчуждения — стекольщик Жак-Луи Менетра. Его «Дневник» и другие писания полны традиционных изъявлений преданности государю, и их автора никак нельзя заподозрить в неискренности. В 1763 году он возвращается из Шатийона в Париж, «чтобы увидеть открытие конной статуи Людовика XV»; в 1770 году он вместе с супругой присутствует на «злосчастном празднестве по случаю бракосочетания Дофина» (будущего Людовика XVI), омраченном давкой и сумятицей, в которой погибли 132 человека и несколько сот были ранены («Эта ночь развлечений, обернувшаяся ночью траура, [...] мы могли лишь скорбеть об этом трагическом празднике, который стал предвестием череды несчастий, обрушившихся на французов»); в 1781 году он сочиняет поэму в честь рождения дофина: «Господь внял нашим мольбам. Он послал нам дофина. Да здравствует отпрыск славного рода Бурбонов!»{197}. Так что у него мы не находим ни крамольных речей, ни дерзких высказываний, о которых докладывает полиция и пишут летописцы. Вот что в феврале 1763 года пишет Барбье о церемонии открытия памятника Людовику XV, на которой присутствует и Менетра: «23-го дня сего месяца конную статую Людовика XV водрузили на пьедестал, стоящий на новой площади, напротив разводного моста в Тюильри. Чтобы доставить эту статую из мастерской, которая находится в Руле, потребовалось три дня. Собралось много народу: все хотели посмотреть, как под руководством плотника из Сен-Дени, человека весьма сведущего, будут устанавливать статую на пьедестал. Г-н королевский наместник в Париже, купеческий старшина и эшевены расположились под навесом: г-жа маркиза де Помпадур, г-н герцог де Шуазель, маршал принц де Субиз и другие. Но поскольку, когда стекается много народу, в толпе всегда находятся фрондеры и злоумышленники, то говорят, что не то по пути, не то уже на площади было арестовано несколько человек, которые неподобающим образом рассуждали о том, что статуя едет слишком медленно. Кто-то глумливо заметил, что король едет так, как его везут; еще кто-то — что ему будет трудно проехать мимо особняка г-жи де Помпадур не останавливаясь; что для того, чтобы взгромоздить его на пьедестал, его окружили четырьмя лебедками — намек на министров, окружавших его при жизни; говорили и другие мерзости»{198}.

У Менетра мы не находим ничего подобного. Однако его политические взгляды, чуждые антимонархической направленности, зиждутся на инстинктивном недоверии к власти и яростном отстаивании независимости. Менетра знает, что с квартальными комиссарами и инспекторами полиции, дозорными, солдатами милиции и французской гвардии и вообще всеми «шпагоносцами» (теми, кто носит шпагу) надо держать ухо востро, а в случае нужды — постоять за себя. Таким образом, в практической жизни утверждается политическая позиция, где на первом месте стоит забота о себе и защита собственных интересов. «Я никогда не любил, чтобы меня в чем-либо утесняли», — гордо заявляет стекольщик, провозглашая таким образом свое право на свободу. Он не приемлет ни иерархии, освященной сословным обществом, ни вмешательства в частную жизнь человека. Менетра в своем «примитивном руссоизме» чтит короля, однако старается держаться от него и его приближенных подальше{199}.

От политических ритуалов к придворному обществу

Если расширить хронологические рамки исследования, у историка может сложиться впечатление, что пути человека незнатного происхождения и короля разошлись, и причиной тому слишком пышный расцвет монархии, когда место государственных ритуалов заняли придворные церемонии. Во всяком случае, такую гипотезу выдвигает Ральф Е. Гизи{200}. Действительно, есть два диаметрально противоположных представления о королевской власти. Великие политические ритуалы, складывающиеся в систему (похороны короля, коронование, парадный королевский поезд, заседание парламента с участием короля), носили двойственный характер: с одной стороны, публичность церемонии позволяла приблизиться к королю, живому или мертвому, и те, кто присутствовали на церемонии, чувствовали себя причастными к важному событию; с другой стороны, исключительность события на какой-то момент прерывала обычное течение времени. В придворном обществе все происходит наоборот: «приватизация» придворного этикета замыкает короля в пространстве, где церемония следует за церемонией, он полностью отрезан от своих подданных и ограничен ритуалом, который исключает какое бы то ни было участие народа. И народ начинает видеть короля в искаженном свете, изменяет свое о нем представление и перестает относиться к нему как к божеству.

Когда началось это отдаление, с какого времени «частная жизнь» короля оказалась полностью скрыта от народа? Перелом произошел в царствование Людовика XIV — именно он отказывается от государственных ритуалов (последний его парадный въезд в Париж датируется 1660 г. — годом его бракосочетания, а королевское кресло в Парламенте после 1673 г. пустует) и решает сделать королевской резиденцией Версаль. Однако, вероятно, следует обратить свой взгляд глубже, в 1610 год, когда была разрушена система публичных церемоний. В 1610 году юный Людовик XIII, еще не достигший совершеннолетия, занял королевское кресло в Парламенте, прежде чем тело покойного короля Генриха IV было захоронено. Подчеркнув таким образом, что полнота его власти никак не зависит от погребального обряда, новый государь разрушил символическое значение похорон короля. Эта церемония, действительно, происходила весьма своеобразно. Правящий монарх отсутствовал и не принимал в ней никакого участия; центральное место отводилось изображению короля — деревянной, плетеной или кожаной кукле с восковым лицом, воспроизводящим черты покойного короля. Эта кукла возлежала на траурном ложе с атрибутами королевской власти и была окружена свитой покойного короля. Ее везли через весь Париж в траурном поезде, отдельно от тела покойного короля. По окончании церемонии в Сен-Дени раздавался крик: «Король умер! Да здравствует король!», у куклы отнимали корону, скипетр и державу, и свита покойного короля разбегалась. Ритуал этот имел двоякий смысл.

Он означал, что до погребения королевский сан принадлежит покойному королю, несмотря на то, что его преемник получал право издавать законы сразу после его смерти. Итак, пока тело покойного короля не захоронено и его преемник не коронован и не вступил на трон, новый король правит, но не считается полновластным государем. Кукла, которую выставляют напоказ, которую кормят, которой стараются угодить, — эта кукла гораздо лучше, чем труп, который быстро разлагается, даже если он набальзамирован, подходит для выражающего эту политическую идею долгого и сложного ритуала, который включает сокрытие живого короля, пока еще не принявшего королевский сан и не облеченного всей полнотой власти. С другой стороны, погребальный обряд самой своей исключительностью запечатлевает принцип верховной власти короля. Кукла, действительно, обозначает и подчеркивает то, чего обычно не видно: политическое тело короля (монархическое государство) бессмертно. А его физическое тело, обычно видимое, наоборот, лежит в гробу и скрыто от глаз. В траурном шествии духовные лица с молитвами идут за гробом, заключающим бренные останки, а куклу с восковым лицом — ведь «правосудие не дремлет» — окружают чиновники Парламента{201}.

Нарушая ритуальный порядок, искажая значение церемоний, Людовик XIII в 1610 году наносит сокрушительный удар по системе, которая сочетала публичность церемоний с утверждением таинства королевской власти. Действительно, вся система разваливается: правящий король присутствует при появлении куклы (которая, впрочем, исчезает после 1610 г.); коронование отныне не ритуальное помазание на царство, а не более чем подтверждение верховной власти, которая и без того уже осуществляется во всей полноте; изобретение нового ритуала, ритуала «спящего короля», сосредоточивает в одном лице физическое и политическое тело короля, прежде разделенные между мертвым телом и куклой. Еще до того, как в лоне придворного общества сложился культ короля, физическое тело короля поглощает, вбирает в себя его политическое тело, делая незримым, немыслимым различие между индивидуальным «я» каждого отдельного государя и королевским dignitas[18]. При Людовике XIV утверждение единства символического и физического тела монарха (ведь если «Государство — это я», то, наоборот, я — это государство) вытеснит прежнее понимание и изображение власти, сделав упор не на вечной природе королевского достоинства, а на неограниченной власти короля{202}. Переход от государственных ритуалов к придворным церемониям, подготовленный нарушающими традицию похоронами 1610 года, отстранив народ от участия в церемониях правителей и глубоко изменив представление о монархии, сильнее всего отдалил народ от короля.

Двор, открытый для публики: ритуал, не требующий присутствия

Перелом произошел, и от этого никуда не денешься. Но все же есть моменты, которые мы хотели бы уточнить. Прежде всего, нужно учитывать, что придворные церемонии не принадлежат к разряду событий частной жизни. Версаль действительно распахнул свои ворота для «разношерстной, огромной, неиссякаемой, навязчивой толпы»{203}. Сюда приезжают с разными целями: чтобы посетить места, рекомендованные многочисленными путеводителями XVII столетия, по служебной необходимости — с 1684 года государственные ведомства располагаются в Версальском дворце — или для того, чтобы стать свидетелями знаменательных событий придворной жизни (бракосочетаний, приема заграничных посольств, исцеления золотухи прикосновением или воскресной Парадной трапезы). В сборнике «Медали в честь достопамятных событий, происшедших в царствование Людовика Великого», опубликованном в 1702 году Академией надписей и медалей, значится медаль, которая вычеканена в 1685 году и прославляет открытие королевской резиденции для народа. На медали выбита надпись: «Hilaritati Publicae Aperta Regia» («Королевский дворец открыт для публичных увеселений»){204}. Помимо физической возможности посетить королевскую резиденцию появляется еще одна возможность увидеть пышные придворные празднества — гравюры с их изображением получают широкое распространение. Отдельные листы и большие настенные календари, на которых увековечены свадебные торжества, крестины и похороны членов королевской фамилии, судя по весьма скромной цене оттисков, пользуются большим спросом{205}. Таким образом, придворные церемонии не являются частным делом: открытые для посещения и запечатленные на картинках, они остаются доступными для публики.

Разница между политическими ритуалами и придворными церемониями в плане их публичности не так велика, как может показаться. Ведь присутствовать на официальных торжествах в Париже, Сен-Дени, Реймсе и видеть короля своими глазами могли лишь немногие, да и эти счастливцы имели возможность разглядеть и расслышать только часть долгой и сложной церемонии. Так же как и придворные церемонии, политический ритуал воздействовал на публику через многочисленные опосредующие звенья — устное и письменное слово, гравюры, которые изображали монаршее могущество и не требовали физического присутствия живого или мертвого короля.

Кроме того, именно в тот момент, когда распадается система государственных ритуалов, когда складывается придворное общество и король отменяет парадные поезда и перестает появляться на заседаниях Парламента, появляется новый публичный ритуал: Te Deum{206}. Церемониал, придуманный Генрихом III в 1587 году, имеет двоякую цель: он превращает гимн, который славит Господа и который ранее пели во время коронования или парадного въезда короля в столицу, в средоточие самостоятельного обряда; пение гимна «Тебя, Бога, хвалим» ассоциируется с чтением псалма и молитвой за короля. Учрежденный королевским указом, благодарственный молебен по случаю особо торжественных событий (рождения дофина, победы в войне, заключения мира) сконцентрирован на королевской особе, во славу которой совершается религиозный обряд, и является одним из главных государственных ритуалов, хотя и не требует обязательного присутствия короля. Te Deum, который одновременно служат во всем королевстве, собирает вместе людей всех сословий и званий, и король незримо присутствует на церемонии, даже когда на самом деле он отсутствует. Так ритуал может сделать «эту единственную особу, олицетворяющую государство, вездесущей; она близко, она рядом, хотя и не соблаговолила предстать перед своими подданными и не почтила церемонию своим присутствием»{207}. Отсюда растущий успех Te Deum: если до 1620 года его служили в Париже изредка, то в 1621—1642 годах церемония имела место 18 раз, до совершеннолетия Людовика XIV — 22 раза, в 1661—1715 годах — 89 раз, а в 1715—1748 годах — еще 39 раз{208}.

Наконец, хотя вступившие на трон несовершеннолетними Людовик XIV в 1643 году и Людовик XV в 1715-м и приходили к власти так же, как Людовик XIII в 1610 году, это никак не означает, что коронование в Реймсе утратило символический смысл{209}. С одной стороны, если королевское кресло в Парламенте дает государю неограниченную власть, то «сакральность» (каково бы ни было ее определение) ему обеспечивает только миропомазание и коронование. С другой стороны, благодаря постоянству ритуала миропомазания, который с 1484-го по 1775 год почти не изменился, он является хранителем династической и национальной памяти, именно в этом ритуале сливаются два мифа, на которых зиждется монархия: легенда о голубке, которая спускается с небес, чтобы принести на землю священный Сосуд с миром для помазания французских государей, и легенда о Хлодвиге, первом короле, помазанном на царство, первом короле-чудотворце. Народ (даже жители Реймса), конечно, не присутствует на церемонии — в лучшем случае, он наблюдает парадный въезд короля в город, — но от этого роль коронования в формировании у народа образа короля не уменьшается. Даже в эпоху расцвета придворного общества, частично утратив свое исконное значение, ритуал помазания на царство, его изображения и память о нем тем не менее поддерживают веру в то, что вступление на трон — особое таинство.

Новые способы изображения короля

Каковы же последствия эволюции, в ходе которой произошло то, что Ральф Е. Гизи назвал «слиянием в одном теле двух тел, ранее существовавших порознь», когда на смену вымышленной теории, воплощавшейся в ритуале (который разделял бренное физическое тело короля и бессмертное мистическое королевское достоинство), приходит поглощение физическим телом монарха политического тела государства? При Людовике XIV humanitas[19] правящего короля становится воплощением королевского dignitas{210}. Такое изменение свидетельствует не столько о чрезмерно разросшемся ego Людовика XIV, сколько о новом понимании самого изображения. Прежнее понимание, отразившееся в обряде похорон короля, основывалось на принципе, согласно которому образ (в данном случае кукла, называемая также на старофранцузском языке «изображение») может символизировать отсутствующий предмет или нечто невидимое (в данном случае нетленный королевский сан). Новое понимание, которое подразумевает срастание политического тела с историческим, совершенно отлично от прежнего, поскольку предполагает присутствие означаемого в самом знаке, наличие изображаемого в изображенном. Выставление на всеобщее обозрение куклы, изображающей государя, восходит к обряду евхаристии. Выражение (скорее всего, апокрифическое) «государство — это я» воспринимается как библейское «сие есть тело мое» и возводит тело короля в ранг священного.

Это, во-первых, влечет за собой то, что портрет короля воспринимается как сам король, и наоборот, физическая особа короля в ее телесном воплощении является своим собственным изображением. Если изображать означает «являть в образе»{211}, то портрет короля в своей живописной, словесной, скульптурной форме, в виде гравюр можно считать олицетворением неограниченной власти наравне с самим королем. Во-вторых, перенос таинства евхаристии в область политики сообщает телу короля, как телу Христову, триединство: «Как священное тело он реально присутствует в зримой и письменно зафиксированной форме; как историческое тело он существует в виде изображения, когда «образ» превращает его из отсутствующего в присутствующего; как политическое тело он существует как символический вымысел, как означаемое своего собственного имени, права, закона»{212}.

Новая манера понимать и изображать верховную власть оказала влияние на многие области. Во-первых, изменяется сам способ изображения короля. Традиция широко использовала символический регистр, черпая вдохновение в геральдике (щит, украшенный лилиями), в античной аллегории (короля мог обозначать герой-музыкант: Орфей, Амфион или Кадм, а также Геркулес, а при Людовике XIII — Аполлон) и в христианской религии (символы, обозначавшие Христа: пеликан, феникс и солнце — символ, которому было суждено великое будущее). Символическое изображение солнца появилось среди королевских эмблематических знаков в царствование Карла VII, укрепилось при Карле IX и стало центральным в «первом» Версале{213}. Король, в ту пору молодой и победоносный, делает его «телом» своей эмблемы, «душа» которой девиз nec pluribus impar[20]: «На эмблеме изображено солнце, которое по правилам этого искусства является благороднейшим из светил и которое, благодаря своей исключительности, благодаря сиянию, которое оно разливает вокруг, благодаря свету, которым оно оделяет другие светила, образующие как бы его свиту, благодаря беспристрастию и справедливости, с какими оно согревает своим светом все страны мира, благодаря добру, которое оно творит во всех уголках земли, всегда являясь источником жизни, радости и движения, благодаря своему безостановочному ходу, который не мешает ему казаться невозмутимо спокойным, благодаря своему постоянному и неизменному пути, от которого оно никогда не отклоняется и не отдаляется, несомненно есть самый живой и самый прекрасный образ великого монарха»{214}. Этот выбор определяет всю символику дворца и парка, где солнце отождествляется с Аполлоном, потому что, как замечает Фелибьен, «поскольку эмблема Короля — Солнце, а для поэтов Солнце олицетворяет Аполлон, в этом великолепном здании нет ничего, что бы не имело отношения к этому божеству»{215}, начиная от «Колесницы Аполлона» работы Тюби, которая украшает фонтан, расположенный в глубине парка, напротив дворца, и кончая гротом Фетиды с фонтаном и скульптурами, связанными с культом солнца: фонтан украшают скульптурная группа Жирардона «Аполлон в окружении нимф» и две скульптурные группы Герена и братьев Марси «Тритоны чистят коней, мчащих Солнце». Идея воплощается последовательно, греческий бог и солнечное светило неразлучны и являются символом королевского величия{216}.

Однако начиная с 70-х годов XVII века символические изображения в Версале, широко известные благодаря открытому доступу во дворец и гравюрам, исчезают. Этапы этого отказа от аполлоновского мифа все знают: в 1674 году было решено отменить «крупный заказ» на сюжеты космогонических мифов, предназначавшийся для фонтанов и прудов; в 1678 году были отвергнуты два проекта — «История Геркулеса» и «История Аполлона», представленные Лебреном для украшения Зеркальной галереи; в 1684 году был разрушен грот Фетиды. Прежняя эмблематика уступает место «реальной аллегории», то есть изображению короля, обладающему портретным сходством, и воспроизведению событий его жизни. Так происходит в 1674 году, когда для украшения Большой Королевской лестницы (иначе называемой Лестницей послов) были использованы реальные события — деяния короля со времени его восшествия на трон. Так же происходит и в 1678 году, когда для росписи коробчатого свода Зеркальной галереи выбирают сцены, рисующие победы монарха в сражениях. Включая аллегорический репертуар в изображение исторического события, показывая государя в его истинном виде, с его собственным лицом, «история короля отказалась от мифологии, чтобы самой стать мифологией»{217}.

Как понимать эту важную перемену? Прежде всего, следует заметить, что солнечная символика исчезает не из всех резиденций короля. В то самое время, когда она становится менее заметной в Версале, она появляется в Марли и отчасти в Большом Трианоне. Надо ли делать отсюда вывод, что космические и мифологические сюжеты подходят для дворца, находящегося в глубине парка, но не годятся для официальной резиденции? В одном изображения являются тонким намеком, явленное взору подразумевает нечто скрытое от зрителя; в другой образы ясны, просты, однозначны{218}. Гипотеза, которая связывает назначение здания и мотивы его украшения, вполне справедлива. Однако не менее справедливо и то, что отказ от символических образов не только в декоративном убранстве королевской резиденции, но и в изобразительном ряде печатной продукции (начиная от гравюр для Кабинета короля и кончая эстампами, которые продают торговцы) свидетельствует о более глубоких изменениях, в ходе которых изображение королевской особы обретает совершенно новое значение.

Эта перемена играет важную роль при завоевании доверия в области политики, где «умение заставить признать власть» напрямую зависит от того, насколько действенны «способы наглядной демонстрации власти»{219}. Государь может добиться покорности подданных не прибегая к силе, только если сумеет завоевать их доверие и приязнь. При этом главным козырем являются разнообразные способы изображения, потому что именно «совокупность изобразительных средств превращает силу в могущество и власть»{220}. Похоже, что переход от символических образов к более простому и понятному изобразительному ряду оправдал себя. Наличие свиты и изображение короля как исторического лица действительно воздействуют на народ и делают его покорным без всякого принуждения. Спокойствие (во всяком случае, относительное) общественного пространства, возможность править без применения (или почти без применения) насилия со стороны государства коренятся в умении завоевывать воображение. Паскаль обнажает механизм, с помощью которого образ творит короля: «Привычка видеть королей окруженными стражей, трубачами, сановниками и всем прочим, что внушает машине почтение и страх, приводит к тому, что в тех нечастых случаях, когда короли оказываются одни, без сопровождения, их лица вызывают почтение и страх у подданных. Это потому, что люди не отделяют мысленно их особы от свиты, вместе с которой их обычно видят. И те, кто не знают, что причиной тому привычка, полагают, что причина в каких-то природных свойствах. Отсюда эти выражения: печать божественности лежит на его челе, и т.д.»{221}.

Портрет короля

Одним своим присутствием, въяве или на картине, где власть предстает как святыня, лицо короля, очищенное от всяких символических наслоений, воздействует на воображение. Все происходит так, словно перемена в способе изображения короля, переход от сложных аллегорий к портретному сходству, однозначному, внятному для всех, произошел с учетом высказывания Паскаля: «Кто создает общее мнение, кто внушает уважение и восхищение к людям, сочинениям, законам, знатности, как не эта способность воображения? Все земные сокровища не стоят ничего без ее благоволения»{222}.

Начиная с Людовика XIV, портрет короля, способный пробудить «способность воображения» его подданных не прибегая к аллегориям, является частью всех словесных и иконографических жанров, даже тех, которые, на первый взгляд, не имеют никакого отношения к прославлению государя. Вот пример. В Лионе, в XVII веке, существовал обычай: во время церемонии бракосочетания новобрачный вместе с кольцом вручал молодой жене свадебную грамоту, благословленную священником. В центре этой грамоты, в фигурной рамке, были начертаны слова торжественного обета, данного новобрачным во время церемонии; грамота была украшена гравюрами (сначала на дереве, позже на меди), часто цветными, на религиозные темы: гравюры изображали евангелистов, святых Петра и Павла, Троицу и две сцены, которые как бы противопоставлялись одна другой, — искушение Евы и обручение Марии. Итак, в этих грамотах, в большом количестве вышедших из-под прессов лионских печатников, нет никакого кощунства и, тем более, никакой политики. Все приобретают их, потому что этого требует обычай, и бережно хранят до конца жизни. Однако эти грамоты, так же, как настенные календари-справочники или отдельные картинки, могут создавать эффект присутствия короля. На грамотах одной из печатных серий изображены король с королевой. Вокруг портрета королевской четы лентой вьется надпись: «Сия грамота была напечатана в честь бракосочетания Короля Людовика XIV в 1660 году». Похоже, этот портрет имел успех — мы встречаем Людовика и Марию-Терезию и на другой серии грамот, которая была в ходу до 1680-х годов и повторяла те же сюжеты, ставя рядом Троицу, евангелистов и королевскую чету. Так государь на гравюре, изображенный во время торжественной церемонии бракосочетания — события, которому и посвящена грамота, входит в частную жизнь многих лионских семей. Это связывает ничем не примечательную жизнь лионских супружеских пар с деяниями особ королевской крови и позволяет рядовым людям, благодаря гравюре, запечатлевшей королевскую чету в момент общего для всех обряда венчания, почувствовать себя частью той же истории, которой принадлежит и их король{223}.

Изображения государя занимают особое место среди многочисленной печатной продукции, окружающей большинство его подданных в повседневной жизни. Есть основания думать, что эти привычные заурядные картинки лучше, чем грандиозные замыслы, воплощенные в декоративном убранстве дворца и доступные взору немногих, укрепили веру народа в законную и нерушимую власть государя. Главное свойство народной политической культуры Старого порядка, вероятно, заключается в подчинении мысленных представлений подданных аллегорическим изображениям облика их славного государя. Почему же в таком случае эта система верований в какой-то момент разрушилась, во всяком случае в Париже (а в таком централизованном государстве, как Франция, настроение столицы является решающим)?

На этот вопрос ответить нелегко, поэтому в тоне этой главы сквозит сомнение и неуверенность. Когда произошло охлаждение народа к королю, когда подданные перестают считать государя воплощением и порукой общей судьбы — в 1750-е, в 1670-е или еще раньше — в 1610-е годы? Справедливо ли рассматривать процесс, отдаляющий народ от короля и заставляющий некоторых его подданных выступать против него на словах и на деле, как «десакрализацию», параллельную дехристианизации? И что сыграло более важную роль: хлесткие, кощунственные «поносные речи» — или тихое отчуждение, когда за видимым уважением к властям и внешним следованием традиции стоит забота о себе, от которой всего один шаг до политических выступлений? Каждый из этих вопросов не столько предполагает четкий ответ, сколько очерчивает круг поисков и размышлений.

Гипотеза, которую мы отважимся выдвинуть, такова: тексты наказов Генеральным Штатам противоречивы — восторженное утверждение старых представлений сочетается в них с новым взглядом на короля, которого, судя по всему, по-прежнему считают отцом народа, но уже не относятся к нему как к святыне. Это происходит потому, что система представлений о монархе, сложившаяся в царствование Людовика XIV, уже несколько десятилетий находится в кризисе. У кризиса этого несколько причин. Модель евхаристии, на которую ориентируются изображения государя, чтобы дать представление о божественной природе короля и королевской власти, с отходом французов от религии частично утрачивает свое воздействие. Подданные гораздо реже могут лицезреть короля, государственные ритуалы также происходят редко (по той простой причине, что короли стали жить долго) — все это ослабляет чувство причастности к общей истории. Развитие критического мышления — в интеллектуальных формах «общественного мнения», для которого не остается заповедных областей и которое все выносит на суд, или в непосредственном поведении простых людей, которые не верят никаким небылицам, — подрывает неограниченную власть, которой раньше обладало окутанное тайной государство, непостижимое и внушающее робость. «Человек от природы легковерен, подозрителен, робок, отважен»{224}. По отношению к изображениям королевской особы в XVIII веке в какой-то момент подозрительность французов возобладала над легковерием, отвага над робостью.

Глава 7.

НОВАЯ ПОЛИТИЧЕСКАЯ КУЛЬТУРА

Что бы ни преобладало в отношении французов к королю: подозрительность или легковерие, робость или отвага, народная политика отношением к королю не исчерпывается. Питер Бёрк охарактеризовал период между началом XVI столетия и Французской революцией как время “политизации” народной культуры», и многие исследователи разделяют его мнение. Он считает, что «в Западной Европе, во всяком случае начиная с Реформации и до Французской революции, интерес крестьян и ремесленников к действиям правителей все время растет, и они гораздо сильнее, чем раньше, чувствуют себя вовлеченными в политику». Участие народа в «государственных делах», с одной стороны, диктуемое насущными запросами централизованного государства, которому нужны солдаты для армии и деньги для оплаты своих трат, с другой стороны, разжигаемое направленными против властей гравюрами, памфлетами и песнями, которые распевали на всех углах, судя по всему, с течением времени действительно увеличивалось. Не следует понимать этот процесс как линейное развитие и думать, что происходит накопление политической энергии, но все же он приводит к «росту политического сознания» народа и в долгосрочной перспективе включает в себя событие, которое разрушит во Франции установленный порядок{225}.

Политизация народной культуры?

Рассмотрим и обсудим эту мысль Питера Бёрка. Прежде всего, нельзя с достоверностью утверждать, что коль скоро текстов, где речь идет о «государственных делах», стало печататься больше, то это означает, что их обязательно покупали и читали простые люди. Возьмем, к примеру, Гренобль времен Фронды. Благодаря книге счетов, куда книгопродавец Никола записывал издания, проданные в кредит, мы можем выяснить, какие слои городских жителей больше всего интересуются пасквилями и памфлетами. При том, что торговцев и ремесленников среди покупателей Никола 13%, среди покупателей мазаринад их насчитывается всего 5%. А доля служащих финансового ведомства и юристов среди читателей памфлетов и пасквилей, наоборот, гораздо больше, чем их доля в общем числе покупателей Никола (их численность составляет всего 30% от общего числа покупателей, а их доля среди покупателей памфлетов и пасквилей — 58%). Получается, что политическими произведениями интересуются не столько читатели из народа, сколько те, чье положение в обществе непосредственно зависит от политических событий: потенциальные борцы против королевской власти либо возможные жертвы смены политического курса. То же происходит и с распространением «Газеты» — периодического издания, которое с 1631 года выпускает Теофраст Ренодо. В Гренобле в XVII веке ее читает прежде всего элита: дворяне и «судейские крючки», доля которых среди ее покупателей больше, чем среди покупателей в целом, меж тем как с торговцами и ремесленниками происходит обратное: их доля в общем числе покупателей больше, чем в числе покупателей «Газеты». «Газету» в первую очередь читают те, кто по своему положению или по должности связан с монархическим государством и потому непосредственно заинтересован в том, чтобы разбираться в политических событиях{226}. В XVIII веке читальни и кофейни, без сомнения, расширяют круг читателей газет. Однако довольно высокая цена подписок и абонементов, так же как и ограниченные тиражи периодических изданий, позволяет предположить, что простого люда в числе их читателей было мало, а сельских жителей — еще меньше.

Наоборот, в списке печатных произведений, предназначенных для народа, в первую очередь городского, а потом уже сельского, политическая литература, похоже, отсутствует начисто. Для народа предназначалась, например, Голубая библиотека, цель которой — благодаря снижению производственных затрат как можно дешевле издать тексты, которые уже выходили в более изящном оформлении для более обеспеченных читателей. Набранные отслужившими свой срок шрифтами, с литерами от разных гарнитур, иллюстрированные гравюрами, оттиснутыми со старых досок, в мягкой обложке (не обязательно голубой, она могла быть и черной, красной или мраморной), эти дешевые издания, продававшиеся городскими и деревенскими книгоношами, были изобретены провинциальными издателями и появились в XVI веке: их выпускал Бенуа Риго, который работал в Лионе в 1555—1587 годах, их издавал житель Труа Клод Гарнье, в чьем магазине в 1589 году можно было купить календари-справочники и предсказания, буквари и своды правил вежливости, жития святых и рождественские тропари в голубых и черных обложках. В XVII веке сначала в Труа, потом в Руане, а затем во многих других провинциальных городах и в Авиньоне печатники-книгопродавцы специализируются на такого рода продукции (не отказываясь полностью от более традиционных изданий), предлагая новым читателям тексты, которые до этого уже издавались, хотя и меньшими тиражами, и у которых уже был свой круг читателей, хотя и более узкий{227}.

В списке произведений, предназначенных для широкой публики, только три текста, или три жанра, более или менее связаны с политикой. Первый — мазаринада «Приятные беседы двух крестьян — из Сент-Уана и Монморанси — о современных делах. Семь речей, искусно написанных, дабы позабавить умы, склонные к меланхолии», которая была несколько раз издана в Труа в XVII веке, затем перепечатана Жаком Удо, который работал в 1680-1711 годах, а после его смерти вдова и сын, пользуясь разрешением 1724 года, вновь перепечатали ее. Таким образом, изданный и распространявшийся в эпоху, далекую от событий, которые легли в его основу, а именно от борьбы Фронды, текст теряет всякое политическое значение и воспринимается (как и многие другие тексты из Голубой библиотеки, пародирующие различные стили и жанры) как развлекательная литература, забавляющая читателя воспроизведением местного наречия двух крестьян{228}.

Второй традиционный жанр — «невзгоды» мастеров и подмастерьев (таковы «Невзгоды подручных булочников в городе Париже и его предместьях», — под прикрытием разрешения, полученного в 1715 году, разные издатели города Труа до конца столетия напечатали эту книгу шесть раз, — или «Горести и невзгоды учеников хирургов, иначе называемых Братьями милосердия, представленные в веселой и потешной беседе ученика хирурга и монаха», — пользуясь разрешением, полученным все в том же 1715 году, их напечатали пять раз). Эти веселые бурлескные рассказы об ученичестве принадлежат к разряду текстов, далеких от резкой критики общества и чуждых политике, они написаны в жанре шутливого жизнеописания, так что их никак нельзя счесть крамольными.

А как обстоит дело с многочисленными текстами, посвященными двум «смутьянам» — Картушу и Мандрену — и входящими в список литературы, распространяемой книгоношами? По этому вопросу мнения расходятся. С одной стороны, не выходя за рамки мотивов и условностей жесткого жанрового канона (жизнеописания нищих, рисующие королевство лженищих и воров, — такова «История жизни знаменитого Луи-Доминика Картуша и суда над ним и многими из его сообщников» или «История Луи Мандрена с рождения до смерти с подробным описанием его жестокостей, разбоя и мучений»; бурлеск и пародии на ученые труды — таков «Диалог между Картушем и Мандреном, где мы наблюдаем, как Прозерпина разъезжает по Аду в кабриолете»), эти тексты стараются не заронить в простонародном читателе мысль последовать примеру разбойника, выступающего против властей. С другой стороны, несмотря на бдительность цензуры, несмотря на то, что авторы подчеркивают жестокость разбойников вначале и их раскаяние в конце, произведения эти изображают бандитов поборниками справедливости, удовлетворяя тем самым потребность народа в героических личностях, которые борются против богачей и налоговых инспекторов. Таким образом, издатели Голубой библиотеки на свой лад участвуют в «растущей политизации», — в XVIII веке в описаниях преступлений и образах преступников все чаще проступает политическая направленность{229}.

Однако рассказы о жизни Картуша и Мандрена составляют лишь ничтожную часть списка, — самое большое место в нем занимает религиозно-просветительская литература, молитвенные книги, фантастические произведения (рыцарские романы, басни, фацетии), а также учебники и практические пособия.

Наличие жизнеописаний разбойников среди произведений, изданных для массового читателя, пусть число их не велико, бесспорно свидетельствует о том, что народ не остается в стороне от политических событий, но не следует забывать, что по обязанности, по личной склонности или по привычке читатели Голубой библиотеки в большинстве своем предпочитают традиционные благонамеренные произведения, где политическая проблематика начисто отсутствует.

Это подтверждают ответы на вопросник аббата Грегуара, изучавшего местные наречия и нравы деревенских жителей (вопросник составлен в 1790—1792 гг.). В ответ на вопрос номер 37: «Какого рода книги у них [деревенских жителей] можно чаще всего встретить?» — опрошенные, перечисляя, какие книги им случалось видеть у крестьян до 1789 года, называют часословы, религиозную литературу, календари-справочники, колдовские книги, Голубую библиотеку, но никогда не упоминают никаких политических произведений. По мнению этих наблюдателей — судей, приходских священников, путешественников, — далеких от мира крестьян, но все же довольно хорошо знакомых с их жизнью, проникновение в деревню политической литературы произошло во время Революции. Только с началом Революции политика приходит в мир сельского жителя, и старые книги, читавшиеся из поколения в поколение и устаревшие (Грегуар будет иронизировать над «сказками Голубой библиотеки, бабьими россказнями и прочими выдумками, которым могут верить лишь дети малые» в своем докладе Конвенту в месяце Прериале II года по революционному календарю), уступают место литературе быстро обновляющейся, полемической, вместе с которой в деревню проникают злободневные конфликты, раскалывающие народ на два лагеря{230}.

Кроме того, даже если допустить, что, по крайней мере в городах, коллективное политическое сознание выросло, это еще не означает, что с течением времени государственная власть вызывала все меньше и меньше доверия. Наоборот, до середины XVII столетия сначала Лига, потом Фронда в ожесточенных открытых столкновениях часто ставят во главу угла «государственные дела». Похоже на то, что укрепление современного государства, которому удалось почти полностью монополизировать две области (налоговую систему, централизованно собирающую налоги в королевскую казну, и законное использование насилия, обеспечивающее государю военную мощь и тем самым делающее его властителем и защитником мира и покоя в общественном пространстве){231}, почти на полтора столетия избавило его от кризисов, подобных тем, которые охватывали всю страну и дважды приводили к ослаблению королевской власти.

Происходит не столько «политизация народной культуры», сколько размежевание между приемами и мотивами площадной культуры, утратившими свою притягательность, ограниченными, лишенными политической направленности, с одной стороны, и политикой, цели, действующие лица, события которой заключены в тесные рамки либо дворцовых интриг, либо борьбы внутри узкого круга власть имущих за влияние в обществе — с другой. Между эпохой правления Людовика XIV и эпохой правления Людовика XVI в королевстве происходит невиданное возрождение карнавальной культуры и активное использование ее возможностей (грубых шуток, противопоставления верха и низа, доведения героев до скотского состояния), как это происходило во времена религиозных войн и Лиги, когда насмешка была оружием в борьбе с политическим и религиозным противником. Деполитизация фольклора идет рука об руку с дефольклоризацией политики. Означает ли это, что Питер Бёрк не прав и в действительности революционный перелом происходит в обществе, которое не так сильно озабочено общей для всех судьбой, как прежнее общество, существовавшее с середины XVI века до середины XVII века? Вряд ли. Но не подлежит сомнению, что эта забота выражается теперь совершенно по-иному, о чем красноречиво свидетельствует тот факт, что сопротивление властям приобретает новые формы.

От антиналоговых выступлений к судебным процессам против сеньоров

Долгое время выступления против властей происходили в форме вооруженных восстаний, это были либо продолжительные волнения, в которых принимало участие много людей: бунты, охватывавшие несколько общин, волна которых прокатывалась по нескольким провинциям, либо восстания меньшего размаха, недолгие и локальные мятежи{232}. Хронология этих выступлений против властей имеет четкие временные границы: они начинаются с «мятежа мужланов» (pitauds) в Аквитании в 1548 году и заканчиваются двумя запоздалыми движениями — бретонских Красных колпаков в 1675 году и Поздно-спохватившихся (tard-avisés) в Керси в 1707 году. Их расцвет, несомненно, приходится на вторую четверть XVII века, когда усиливается брожение среди крестьян (в Керси в 1624 г., в нескольких юго-западных провинциях в 1636—1637 гг., восстание Босоногих в Нормандии в 1639 г., бунты во многих провинциях в 1643— 1645 гг.) и растет недовольство горожан{233}.

Эти восстания почти всегда являются протестом против тех или иных государственных поборов и повинностей: против обязанности пускать на постой солдат, против несправедливого налогообложения, когда освобождение от налогов одних влечет за собой увеличение налогового бремени других, против введения (действительного или мнимого) новых пошлин на товары, привозимые на ярмарки и рынки, а также на вино и соль. Антиналоговый характер выступлений ярко проявляется в том, что всех тех, кто осуществляет сбор налогов — судебных приставов и солдат, чиновников и сержантов, — без всякого различия именуют «обиралами» и «вымогателями». География восстаний также объясняется их антиналоговым характером. Они почти не затрагивают «Королевскую Францию» Капетингов и Париж, где народ находится в непосредственной близости к королю, — государь держит его в покорности и подчинении. Редки они и в провинциях, обладающих самоуправлением, — эти провинции защищены от налогов соглашениями, заключенными между собраниями провинциальных штатов и королем. Зато на остальной территории Франции — на периферии Парижского бассейна (в Нормандии, в Пуату и особенно в Центральном массиве, где волнения не раз охватывают Керси, Руэрг, Перигор), в Бретани, в Гиени и Гаскони — восстания вспыхивают часто и бурно. В этой Франции коммун и сеньоров, льгот и освобождения от налогов (подтвержденного соответствующей грамотой или существующего в силу обычного права) налоговое бремя, значительно увеличившееся при правительстве Ришелье, ощущается как гнет и насилие, как посягательство на «политические свободы»{234}. Хотя восстания начала XVII столетия (в отличие от Лиги или Фронды) не ставят своей целью захват власти, их все же можно назвать политическими, поскольку, охватывая деревни и провинции, они направлены против королевских чиновников, которые осуществляют в данном месте сбор налогов в королевскую казну.

Итак, характер восстаний меняется. Бунты XVII века можно назвать народными постольку, поскольку в них принимают участие все местные жители, — людей сплачивает близкое соседство и социальные различия не имеют никакого значения. Дворяне, священники, местные чиновники участвуют в них наравне с крестьянами и мелким городским людом — все объединяются против посягательств на свои исконные неотчуждаемые права. Народ восстает против нарушения норм обычного права и объявляет себя защитником древних законных привилегий от чиновников, беззаконно их попирающих. Восставшие считают, что защищают короля от тех, кто его обманывает и нерадиво ему служит, их действия оправданы вековым негласным законом, гарантом которого является государь, и закон этот дозволяет противиться нововведениям, которые дерзко (и без ведома государя) нарушают условия основополагающего договора.

У культуры, зиждущейся на обычном праве, восстания заимствуют также ритуальные формы: они используют маски, переодевания, карнавальное противопоставление верха и низа, вершат свое стихийное и зачастую убийственное правосудие на языке празднеств (таковы пародийные процессы на карнавалах, громкие перебранки и шутливые расправы). Они действительно принадлежат к миру «народной» культуры, если определять ее не как культуру простого люда, деревенского и городского, по противоположности культуре именитых людей, но как набор мотивов и действий, которые имеются в распоряжении разных слоев общества (что не означает, что все используют их одинаково) и с помощью которых они выражают свое несогласие с государственной политикой и чиновниками и свои чаяния.

После вспышки мятежей в 1660—1675 годах (в Булонне, в Беарне, в Руссильоне, в Виваре, позже в Бретани) антиналоговые восстания сошли на нет, однако недовольство существующим порядком в сельской местности осталось, правда, приобрело другие формы. На смену выступлениям против грабительского государства в XVIII веке приходит протест, «душа, тактика, стратегия» которого изменились{235}. Во-первых, ненависть крестьян направлена уже не на чиновников фискального ведомства, а на местных сеньоров, на приходских священников, взимающих десятину, на предприимчивых фермеров. Методы борьбы также меняются: неприкрытое насилие и жестокая месть уступают место обращениям к местной судебной администрации или к королевскому правосудию. Наконец, изменяется география сопротивления властям: самая ожесточенная борьба против сеньоров разворачивается в восточной Франции, где раньше было спокойно, а в центральных и южных провинциях, где в 1624—1648 годах не раз вспыхивали крупные народные восстания, теперь не заметно особых волнений.

Яркий пример долгого и упорного сопротивления существующим порядкам путем обращения к правосудию — Бургундия{236}. После 1750 года сельские общины там все чаще пытаются добиться отмены несправедливых поборов и повинностей через судебные органы (местных бальи, а в случае нужды подают апелляцию в Дижонский парламент). Право «дозора и охраны», позволяющее сеньору укреплять свой замок за счет крестьян, право сеньора оставлять треть общинных лесов для собственного пользования, право «хлебной печи», обязывающее крестьян выпекать свой хлеб в печи сеньора за определенную плату, — вот против каких прав сеньоров в первую очередь восстают общины. Несмотря на то, что общинам часто отказывают в исках, они все же не перестают обращаться в суд, ведь общины не бедствуют: они продают древесину, заготавливаемую в общинных лесах, сдают внаем пастбища, они пользуются поддержкой интендантов, которые, чтобы сбить спесь с сеньоров, не препятствуют сельским общинам затевать новые и новые тяжбы. Благодаря риторическому искусству адвокатов, которых нанимают общины, судебные дела выходят за рамки узких целей, и каждый частный случай становится поводом для нападок на сами обычаи, которые лежат в основе прав сеньоров. Считая, что оброк является платой за защиту, и коль скоро сеньор больше не защищает общины, то они не обязаны платить ему оброк; утверждая, что сеньоры за давностью лет утратили свои права; отстаивая превосходство законов королевства над положениями поземельной росписи, которые ему противоречат, защитники общин разрушают власть обычного права и традиции, выражая и одновременно формируя протест крестьян против существующих порядков.

Встает вопрос: не это ли недовольство, направленное уже не против того положения вещей, которое складывается в государстве, а против власти сеньоров, обусловливает «политизацию деревни»? Ведь, похоже, восстания XVII века с их ностальгией по золотому веку, с их мечтой об отмене налогов, с их милленаристскими устремлениями, общинным единодушием, на самом деле, наоборот, находились вне сферы политики. А политизация предполагает существование реально достижимых целей, выражение антагонистических интересов без применения силы и мирное решение конфликтов путем вынесения их на суд соответствующих организаций. На протяжении XVIII века сельские общины (если не во всей Франции, то, во всяком случае, на части ее территории) обучаются такого рода политике, — они уже не столь враждебно относятся к налогам в королевскую казну и, в конце концов, смиряются с ними: ненависть их теперь направлена на сеньоров, чей произвол стал невыносим, а также на нарождающуюся капиталистическую систему хозяйства. На самом деле общины восстают не только против оброка, но также и против захвата сеньорами общинного добра, против огораживания лугов, создания крупных ферм. Этот протест, подогреваемый более грамотной и более близкой к городу благодаря обмену товарами и миграциям частью крестьянства, выражается языком адвокатов и философов, ратующих за переустройство общества, и хотя цели его ограничены, он сильнее, чем прежние вспышки насилия, подрывает основы власти сеньоров. Как это ни парадоксально, именно в то время, когда прекратились вооруженные восстания против официальных властей и выступления против самого образа правления страной, скромная, будничная, заурядная политизация в масштабе деревни приучает французов по-новому осмыслять свои взаимоотношения с властями. Важно не столько то, что до 1789 года сомнения в справедливости установленного порядка не затрагивали монархию и даже наоборот: сельские общины ждали от короля поддержки, — гораздо важнее, что народ перестал безропотно смиряться с прежним зависимым положением, стремясь критически пересмотреть то, что долгое время казалось принадлежащим к незыблемому порядку вещей.

1614-1789 годы: новая ориентация крестьянских чаяний

Чтобы понять, сколь глубоко изменилось отношение сельских жителей к власти со времени вооруженных восстаний до времени судебных процессов, можно сравнить наказы Генеральным Штатам двух последних созывов — 1614 года и 1789 года. Возьмем, к примеру, бальяж Труа, где сохранились (и были опубликованы), с одной стороны, наказы 250 приходов 1789 года; с другой стороны, — 11 наказов округов, подчиненных сеньорам, и 54 протокола первичных собраний для избрания депутатов в Генеральные Штаты 1614 года (в 1614 г. была трехстепенная система участия третьего сословия в выборах: приходы, округа, подчиненные сеньорам, и бальяжи, а в 1789 году — двухстепенная: приходы и бальяжи){237}. Внимательно изучив и сопоставив тексты наказов 1614 года с текстами наказов 1789 года, мы можем увидеть, как изменились чаяния и протесты шампанских крестьян и, более того, их представления об устройстве общества и политической ситуации{238}.

Жалобы и чаяния крестьян в 1614 году, нашедшие свое выражение в их наказах, можно разделить на три группы: недовольство действиями судебных органов и их решениями, ожидание религиозной реформы, протесты против королевской системы налогообложения. В приходах на эти три рубрики приходится соответственно 10%, 17% и 48,5% наказов. Процентное соотношение несколько меняется в наказах округов, подчиненных сеньорам, — эти наказы выработаны собранием, объединяющим представителей входящих в него деревень и жителей главного местечка или городка этого округа и составляет 22%, 22% и 28,5%. Доля жалоб на налоги, которая на первичных собраниях для избрания депутатов в действительности составляет 60%, потому что к ясно и открыто высказанным жалобам следует прибавить сетования на стихийные и прочие бедствия, которые постигли народ, и на несправедливое разделение земли, — ведь все это делает налоговое бремя непосильным, — уменьшается по мере того, как повышается уровень представительности наказа. Жителям округов, подчиненных сеньорам, легче было справляться с каждодневными трудностями, поэтому они уделяли больше внимания, чем деревенские общины, заботе о религии и судебной реформе. По сравнению с этими тремя проблемами (налоговой, религиозной, судебной) все остальные кажутся незначительными (в частности, жалобы на сеньоров содержатся только в 3,2% приходских наказов и в 3,9% наказов округов, подчиненных сеньорам).

А теперь посмотрим, как обстояли дела сто семьдесят пять лет спустя. В 1789 году соотношение жалоб очень изменилось. Правда, жалобы на налоговую систему по-прежнему стоят на первом месте и содержатся в 335 наказах, а в бальяжах они есть практически везде: 99% приходов жалуются на прямые налоги, 95% — на косвенные. Но на втором месте неожиданно оказываются претензии к сеньорам, содержащиеся в восьми наказах из десяти, что составляет 11% от общего числа жалоб, а если прибавить к ним жалобы на десятину, то 12,5%. Затем идут жалобы на судебную систему и судей (10%), за ними жалобы на духовенство, которые теперь составляют не больше 6%. Количество жалоб на то, что зависит непосредственно от короля — налоги и судебную систему, — за сто семьдесят пять лет не изменилось, зато вопросы, связанные с религией, отступили на второй план, и их место заняли жалобы на сеньоров и сборщиков десятины.

В чем причина этих изменений и, прежде всего, почему религиозных жалоб стало меньше? В 1614 году жители приходов и жители округов, подчиненных сеньорам, чувствуют себя заброшенными. Они всерьез обеспокоены малочисленностью духовенства в сельской местности и боятся умереть без отпущения грехов, поэтому они просят назначить к ним постоянных священников, увеличить число викариев, они хотят, чтобы священники регулярно служили мессы, читали проповеди и активнее наставляли новообращенных в вере. Выясняется также, что поколение священников, явившееся на свет во время религиозных войн, небезупречно в моральном отношении и недостаточно образованно. В пору религиозных распрей и разброда{239} общины ждут от пастырей восстановления порядка и единства. Они хотят, чтобы служители Бога отличались от мирян и внешним видом (сутана и квадратная скуфейка), и нравами (в частности, целомудрием и образованностью), и чтобы это отличие было заметно с первого взгляда.

В эпоху Контрреформации складывается новый тип приходского священника — это священник, получивший хорошее образование в семинарии, сведущий в богословии и проповеди и безупречный по части нравственности. В наказах запечатлен следующий факт: в 1614 году жалобы на распущенность духовенства достигали 9,5% в округах, подчиненных сеньорам, и 7% в приходах, а в 1789 году их меньше 1%. У верующих больше нет причин жаловаться на духовенство, зато теперь поводы для недовольства появились у священников. В конце Старого порядка священники выдвигают против своей паствы те же обвинения, которые прихожане начала XVII века выдвигали против них. Накануне Революции священники порицают народ за те же пороки (грубость, пьянство, аморальное поведение), за которые народ осуждал их сто семьдесят пять лет назад, — это свидетельствует о том, что различие между духовенством и мирянами, которого в 1614 году желал сам народ, теперь так сильно, что, хотя священники, которых в последние двадцать лет перед Революцией присылают в приходы, по большей части, выходцы из села, они очень далеки от мира крестьян, чьи пороки они обличают{240}.

Что касается финансовой стороны вопроса, то в 1789 году неслыханно возросли жалобы на церковную десятину. В 1614 году наказы Шампани Генеральным Штатам основываются на двух принципах: во-первых, Церковь должна жить на то, что ей причитается, поэтому от нее требуют, чтобы она лучше распоряжалась бенефициями; во-вторых, поскольку налог на нужды Церкви завещан Библией, на церковную десятину никто не жалуется. Общины протестуют против платы, которую священники требуют за причащение и погребение, и против давления, которое оказывают приходские священники (шампанский обычай разрешает им удостоверять завещания) на умирающих, чтобы те отказали свое имущество Церкви. В 1789 году, наоборот, протест вызывает именно церковная десятина в том виде, в каком она существует. Правда, места этим жалобам отводится немного (1,7%), зато встречаются они очень часто — почти в половине наказов. Однако критика не означает, что церковную десятину просят отменить: такая просьба содержится только в пятнадцати сборниках наказов. В других случаях народ жалуется на злоупотребления сборщиков десятины, на слишком тяжелое бремя этого налога или предлагает изменить его назначение (обычно в пользу приходского священника); еще бывает, что народ требует отмены дополнительных поборов (с ленных владений, с распаханной нови и т.п.), которые прибавляются к основной десятине. В наказах бальяжа Труа проявляются не столько антиклерикальные настроения, сколько стремление народа участвовать в обсуждении вопросов, имеющих непосредственное отношение к его жизни, и иметь голос при их решении. Подавляющая часть приходов не протестует против церковной десятины как таковой, но общины хотели бы, чтобы ее сумма была точно определена или хотя бы подлежала обсуждению, равно как и условия и порядок ее взимания. В 1614 году десятина, как ни тяжело ее платить, не вызывает протеста, потому что все ждут от Церкви заботы, все хотят, чтобы духовенство подавало им пример; в 1789 году, несмотря на то, что поведение духовенства уже не вызывает нареканий, народ ратует за реформу церковной десятины.

Так же обстоит дело и с сеньориальными правами. На заре XVII века в наказах приходов мало говорится о сеньориальном вычете и нет жалоб ни на способ взимания повинностей, ни на их размеры. Общины жалуются в основном на право охоты, которая губит их урожаи, на захват общинных земель и на принуждение при сборе сеньориальных повинностей. Здесь важно отметить не только ту роль, которую играли представители сеньоров, направляя во время обсуждения недовольство крестьян поборами в нужное русло и добиваясь тем самым, что крестьяне протестовали уже не против сеньориальных повинностей, а против налогов в королевскую казну. В первую очередь важно отметить, сколь сильно в сословном обществе представление о том, что права и привилегии сеньоров являются законной платой за осуществляемую ими защиту и покровительство.

В 1789 году все происходит иначе: 82% приходов выражают протест против привилегий сеньоров. Самые позорные из них — те, которые дают сеньорам право вершить суд (16% жалоб в рубрике), затем идет протест против повинностей вообще, сама сущность или способ взимания которых вызывает нарекания (11%), протест против февдистов и пересмотра поземельных росписей (11%), жалобы на ценз (9%), выступления против права охоты и постройки голубятен (7%), против обязанности молоть муку на мельницах сеньоров и выпекать хлеб в их печах за особую плату (6%), против барщины (6%), против поборов при передаче земли по наследству (4%). Независимо от наплыва жалоб, их порядок почти не меняется: на первом месте всегда стоит право сеньора вершить суд, которое осуждают в половине приходов, на втором месте — ценз (41% приходов), затем барщина (25%), право охоты (24%), поземельные росписи (23%), обязанность пользоваться мельницами и хлебными печами сеньоров за отдельную плату (22%). Мнения о том, как следует поступить с привилегиями сеньоров, разделились. Одни — их большинство — считают, что эти привилегии нужно так или иначе реформировать: в 45% случаев речь идет о том, чтобы «выкупить», «передать», «перестроить», «уменьшить», «упростить» сеньориальные вычеты. Другие просто высказывают жалобы, не предлагая никаких мер, чтобы исправить положение, — таких 32%. Третьи — их 21% — просят отменить привилегии сеньоров. Упразднить чаще всего просят, во-первых, барщину (больше половины протестов содержат просьбу о ее отмене), во-вторых, — право охоты и, в-третьих, — обязанность пользоваться мельницами и хлебными печами сеньоров и платить за пользование ими. Быть может, именно просьбы об отмене позволяют восстановить истинную картину событий и определить, что в первую очередь вызывало ненависть крестьян Шампани накануне Революции. Но требование отмены — исключение, вообще же решительные протесты против сеньориальных прав в 1789 году не выливаются в призывы к мятежу и к их упразднению, они выражают твердую и непреклонную волю народа к проведению реформы, в ходе которой привилегии землевладельцев должны быть изучены, критически рассмотрены и заново сформулированы. Теперь крестьяне уже не ищут у сеньора защиты (от солдат или от сборщиков налогов в королевскую казну), что предполагает подчинение и готовность идти на жертвы, — теперь они хотят договориться через короля и Генеральные Штаты о более справедливом распределении повинностей и прав.

Главное недовольство и в 1614 году, и в 1789 году вызывают налоги в королевскую казну. Жалобы на них стоят на первом месте. И в 1614-м, и в 1789 году перед созывом Генеральных Штатов почти все приходы жалуются на налоговое бремя. Это вполне объяснимо, учить тая жанр наказов и обстоятельства Дела: ведь главная задача Генеральных Штатов — одобрить налоги, а это единственное бремя, которое король, будучи адресатом жалоб, может облегчить своей властью. В 1789 году больше всего нареканий вызывают прямые налоги, и высказывается уравнительное требование; для этого предлагаются два средства: отмена льгот (содержится в 74% наказов) и введение налогового равенства для всех (содержится в 97% наказов). В 1614 году причины недовольства были иными: народ выступал против увеличения тальи, против способов взимания налогов и способов проверки счетов, против расширения налоговых льгот, которые предоставляются городам, лицам, претендующим на благородное происхождение, и собственникам должностей.

Тогда жалобы были вызваны не неравенством между простыми людьми и благородными, которое трудно было вынести, — они были прежде всего направлены против несправедливого расширения привилегий или узурпации их теми, кто не имел на них прав, но при этом признавали привилегии законными, если они были пожалованы за заслуги перед общиной. Ста семьюдесятью пятью годами позже враждебность к незаконному освобождению от налогов, мирно уживавшаяся с уважением к законным привилегиям, уступила в приходах Шампани место пожеланию, которого раньше не было: пожеланию, чтобы обязанность платить налоги распространялась на всех в равной степени.

Дает ли сравнение наказов бальяжа Труа в 1614-м и 1789 году ключ к пониманию изменений, происшедших в политической культуре большинства населения — в данном случае, крестьянских общин? Вероятно, не стоит спешить с выводами, ведь Шампань — не вся Франция, вдобавок, ввиду того, что люди, которые высказывают жалобы, обычно неграмотны или малограмотны, их записывают совсем другие люди. Однако наказы 1789 года сильно отличаются от наказов 1614-го, и это ясно свидетельствует о том, что за сто семьдесят пять лет люди стали совершенно по-иному понимать и переживать место в обществе разного рода институтов. В 1614 году еще чувствуются последствия религиозных войн, и занятые восстановлением хозяйства общины протестуют против суровых требований финансового государства. Материальные невзгоды — неважно, действительно ли тяжкие или несколько преувеличенные — приводят людей в отчаяние, которое усугубляется чувством моральной и духовной заброшенности. Поэтому люди чтят институты, призванные их защищать, поэтому, например, они уважают сеньоров — и стремятся к христианизации, которая на деле означает переход власти к духовенству. Идеал, который запечатлен в наказах 1614 года, — забота светских и духовных властей об обществе, которое в благодарность за защиту и покровительство на этом свете и заступничество на том свете жалует им привилегии и закрепляет за ними разнообразные права.

В 1789 году люди нуждаются в другом, они хотят пересмотреть то, что некогда было само собой разумеющимся, и требуют, чтобы власти принимали в расчет мнения и чаяния народа.

За два века контрреформатская церковь и полицейское государство сумели обеспечить желанную безопасность, доставшуюся ценой больших жертв, финансовых и культурных. Так что теперь это общество, получившее защиту и покровительство, мир и покой, ищет способы согласовать свои желания и существующее устройство мира. Реформа сеньориального вычета и церковной десятины во имя общественного блага и требование налогового равенства во имя справедливости — два основных требования, которые выражают стремление если не контролировать, то, во всяком случае, принимать участие в решениях, определяющих жизнь общества. Такая «политизация деревни», имеющая в виду, говоря словами Токвиля, «частные» и «близкие» предметы{241}, оказывается оборотной стороной процесса установления монархическим государством монополии на насилие. Ослабляя неразрывные узы, которые подчиняли самых слабых власти их непосредственных защитников, учреждая определенные способы разрешения конфликтов, смягчая жестокость общественного устройства, укрепляющееся государство создало те самые условия, которые со временем привели к тому, что подчиненное положение и зависимость, которые прежде воспринимались как неизбежные, стали невыносимы. Вероятно, именно это определило широкое распространение образа мыслей, где будет присутствовать желание и осознание необходимости коренного переустройства общества и государства, каковое и было безотлагательно осуществлено в 1789 году.

В городе: трудовые конфликты и приобщение к политике

В городах к «политизации» привели участившиеся конфликты между рабочими и хозяевами; эта «политизация», сосредоточивая внимание на «близких» и «частных» предметах, изменяет отношение к властям. Подобно тому, как в деревне на смену крупным антиналоговым выступлениям приходят протесты против власти сеньоров, в городах непрекращающиеся бунты, очень частые в 1623—1647 годах{242}, уступают место столкновениям, не выходящим за пределы ремесленной мастерской. У нас пока еще нет статистических данных, позволяющих восстановить полную картину возмущений и забастовок рабочих в XVIII веке, однако пример Нанта и Лиона позволяет сделать два вывода. С одной стороны, общинные и полицейские архивы свидетельствуют о том, что конфликты возникают почти во всех ремесленных цехах (20 из 27 в Нанте, 16 из 16 в Лионе). С другой стороны, они отмечают резкое усиление брожения среди рабочих после 1760 года: в Нанте в 1761—1789 годах разгорается 36 конфликтов, меж тем как в первые шесть десятилетий века их насчитывается всего 18 (причем если говорить только о серьезных столкновениях, то их произошло соответственно 19 и 10); в Лионе в три предреволюционных десятилетия отмечено 18 столкновений, меж тем как в предшествующие шестьдесят лет их было всего 7, правда, надо отметить, что в XVII веке их число несколько больше — девять{243}. Вспышки неподчинения рабочих хозяевам — любимая тема Ретифа де ла Бретона и Луи-Себастьяна Мерсье; и это не только литературный мотив, выражающий ностальгию по утраченной гармонии. Это реальность, и эти вспышки отражают новое представление городских рабочих и подмастерьев об устройстве общества.

В самом деле, между действиями, имеющими целью заставить хозяев пойти на уступки, и укреплением положения рабочих в обществе существует тесная связь. Во всех городах и во всех ремеслах причины недовольства рабочих одни и те же: они протестуют против контроля за наймом со стороны корпорации и хотят свободы при поступлении на работу, они требуют увеличения оплаты труда и более частой выплаты жалованья, а также улучшения условий жизни и труда, они желают беспрепятственно переходить из одной мастерской в другую, в частности, протестуют против введения регистрации, свидетельства о расчете, а позже — рабочих книжек; рабочие всюду проявляют неудержимое стремление к независимости. Все чаще столкновения приводят к тому, что рабочие согласованно прекращают работу, выражают хозяевам «порицание» (т.е. устраивают бойкот), когда те не прислушиваются к их требованиям, оказывают давление на противников решительных действий, а порой применяют силу — все это говорит о появлении разнообразных способов объединения рабочих, от стихийных до хорошо организованных. В объединениях подмастерьев, в цеховых товариществах, во время сборищ в кабачках городские рабочие вовлекаются в политику такого же типа, хотя и не ставящую своей целью захват власти, но все же приучающую рабочих к организованным коллективным выступлениям, часто приводящую к созданию профессиональных объединений и всегда побуждающую обсуждать способы защиты общих интересов{244}.

Защита общих интересов не обязательно выражается в забастовках. Городские объединения рабочих, как и сельские общины, пытаются договориться с работодателями и отстаивают свои права в суде. На протяжении всего XVIII столетия они все чаще обращаются в Парламент, чтобы добиться отмены нововведений и правил, принятых ремесленными цехами и ущемляющих их интересы, даже в тех случаях, когда эти нововведения и правила официально признаны начальником полиции, городскими властями или самим Парламентом. Если правда, что «“типичной формой протеста” для ремесленников XVIII века является не бунт и не забастовка, а судебная тяжба», то можно сказать, что коллективные действия рабочих, тесно связанные с общественной жизнью, благодаря судебным формальностям обучают их юридической лексике и привлекают их к участию в важнейших политических спорах{245}. Конечно, защитники и обвинители излагают свои доводы не тем языком, каким изъясняются нанявшие их рабочие, но их аргументация приучает рабочих осмыслять свои споры с хозяевами в категориях гражданского и естественного права, которые обобщают и «политизируют» каждое частное судебное дело.

Неудавшаяся реформа Тюрго, которая не оправдала надежд и принесла одни разочарования, вероятно, ускорила приобщение рабочих к политике{246}. Эдикт, изданный в феврале 1776 года и отменявший цеха, действительно, очень обнадежил рабочих, которые решили, что он дает им право свободно покидать своего хозяина в любой момент и наниматься на работу к кому угодно. Более того, некоторые истолковали его как возможность открыть свое дело и таким образом избежать зависимого положения человека на жалованье. Но власти сначала ограничили применение эдикта, а вслед за этим, в августе 1776 года, восстановили должности старшин ремесленных цехов, что повергло в прах все надежды. Рост числа конфликтов в мастерских и в цеховых объединениях в последние двенадцать лет Старого порядка (в одном только Париже в 1781—1789 гг. их можно насчитать не меньше 35){247}, вероятно, связан с противостоянием рабочих, изверившихся и разочарованных, и их хозяев, заботящихся исключительно о возвращении своих привилегий. Кризис 1776 года позволяет проследить непосредственную связь между многочисленными «трудовыми спорами», разгорающимися то здесь, то там, и политикой в государственном масштабе, складывающейся под действием противоборствующих сил. Бесчисленные стычки рабочих с хозяевами по разным поводам перерастали в более широкие конфликты, затрагивавшие власть самого короля. Таким образом, политизация, начавшись на рабочем месте и в обыденной жизни, превращалась в дело «государственной важности».

То же можно сказать и о хозяевах мастерских, с той только разницей, что их интересы были противоположны интересам рабочих. Чтобы отстоять новые нормы и правила в борьбе против «фальшивых рабочих», уклоняющихся от какого бы то ни было контроля со стороны цехов и работающих на дому или в привилегированных кварталах (например в Сент-Антуанском предместье){248}, хозяева обращаются в суд. Таким образом, тяжбы и докладные записки адвокатов, направленные против февральского эдикта 1776 года, наряду с сохранением их власти над рабочими обеспечивают их участие в общественной жизни. Не стоит доверять «метафоре санкюлота» II года по революционному календарю, рисующей идеальный образ «независимого производителя, который живет и трудится под одной крышей со своими работниками, поддерживает с ними тесные дружеские отношения и разделяет их заботы и интересы»{249}. Эта картинка не соответствует ни особенностям ремесленного производства (для которого характерны, во всяком случае в Париже, крупные мастерские, разделение труда и «текучесть кадров», когда рабочие часто переходят от одного хозяина к другому), ни лексике многочисленных споров, которые в разных формах ведут хозяева с рабочими на протяжении всего XVIII столетия, и особенно после 1760 года. Вероятно, политизация сферы ремесленного производства — результат не столько осознания рабочими своего общественного положения, сколько многократных стычек их с хозяевами, которые происходят как в мастерских; так и в судебных инстанциях.

Публичная литературная сфера. Салоны

Для избранного общества (и для высшего света, и для интеллектуалов) ослабление зависимости от государственной власти выражается в возникновении автономной культурной сферы. Она характеризуется двумя чертами: с одной стороны, появляется публика, чьи критические суждения не подчиняются беспрекословно вкусам королевского двора, а творческая деятельность — мнениям академических авторитетов; с другой стороны, складывается рынок культурных ценностей, который обладает своими внутренними закономерностями, зачастую отличными от правил, установленных прежними формами покровительства наукам и искусствам, и не подчиняется им. Первое отступление от правил происходит в эпоху Регентства, когда двор перестает диктовать эстетические нормы. «Публичная литературная сфера», складывающаяся в ту пору, опирается на институты, берущие на себя роль законодателей в области вкусов: кофейни, салоны, газеты. В основе ее лежат новые принципы: свободное осуществление критики, монополия на которую отнята у церковных, академических, административных организаций, претендовавших на то, чтобы полностью забрать ее в свои руки; равенство всех тех, кто принимает участие в борьбе мнений и идей, независимо от сословных и имущественных различий; желание разом формировать и выражать взгляды новой публики, чья элита — высший свет и интеллектуалы — считает себя и творцом идей, и их рупором. Таким образом, во Франции тремя или четырьмя десятилетиями позже, чем в Англии, появилось поле умственной деятельности, основанное на публичном пользовании разумом частными лицами, чья компетентность в области критики связана не с их профессиональной принадлежностью и не с близостью к королевскому двору, но исключительно с тем, что они являются читателями и зрителями и собираются вместе ради удовольствия обсудить свои впечатления в дружеской беседе{250}. Рассмотрим эту гипотезу.

Местом, где светские люди встречаются с литераторами и где они вместе проводят время: играют в карты, ведут застольные беседы и ученые споры, устраивают литературные чтения, — являются салоны. Между разными кружками, во главе которых обычно стоит женщина (хотя и не всегда: вспомним салон барона Гольбаха), существуют связи и соперничество. Так, в первой трети XVIII века салон маркизы де Ламбер в особняке Невер противостоит «двору» герцогини дю Мэн в Со, который продолжает старые традиции; затем, начиная с 1750-х годов, разгорается ожесточенное соперничество между салоном госпожи Жоффрен, прежде постоянно посещавшей салон госпожи де Тансен, и обществом, собирающимся в апартаментах госпожи дю Деффан, которая до того часто бывала у маркизы де Ламбер; позже, после 1764 года, салон мадемуазель де Леспинас на улице Сен-Доминик начинает отбивать у госпожи дю Деффан, ее тетки и прежней покровительницы, литераторов и иностранных гостей. Таким образом, парижские салоны борются друг с другом за влияние, в конечном счете их цель — контроль за интеллектуальной жизнью, избавившейся от монархической и церковной опеки.

Салоны открывают писателям двери в мир власть имущих. Возьмем, к примеру, салон маркизы дю Деффан в 50-е годы XVIII века. Наряду с близкими друзьями хозяйки дома (президентом Парламента Шарлем Эно, наследником богатых руанских купцов и банкиров Батистом Формоном, племянником госпожи де Тансен графом де Пон-де-Вейлем) и дамами, принадлежащими к высшей парижской аристократии (герцогиней Люксембургской и графиней де Буффье, которые также собирают у себя литераторов, герцогиней Мирепуа, герцогиней д’Эгийон, маркизой де Форкалькье, графиней де Рошфор), его посещают также Философы (Тюрго, Мармонтель, Лагарп, Кондорсе, Гримм){251}.

На улице Сент-Оноре у Гольбаха собирается узкий кружок, объединяющий знать (шевалье де Шастеллюкс и маркиз Сен-Ламбер), отпрысков недавно пожалованных дворянством родов (сам Гольбах, врач и химик Дарсе, начальник королевской охоты Леру а, откупщик Гельвеций), обосновавшихся в Париже иностранцев (аббат Галиани и Мельхиор Гримм), выходцев из добропорядочных столичных и провинциальных буржуазных семей (Дидро, аббат Рейналь, Морелле, Сюар), а также интеллектуалов более скромного происхождения (Нэжон, Мармонтель и доктор Ру). Ядро постоянных посетителей, связанных узами дружбы и общностью философских взглядов, если не атеизмом, который все же разделяют не все, встречается у барона с более широким кругом случайных гостей, среди которых оказываются путешественники и дипломаты, литераторы и аристократы{252}. Этим пренебрежением к социальным различиям, забытым на время празднеств и бесед, салоны поддерживают и претворяют в жизнь одну из излюбленных тем философских трактатов второй половины XVIII столетия: тему объединения людей пера, «одинаково способных и к светской жизни, и к кабинетным занятиям», как пишет Вольтер в статье «Литераторы» в Энциклопедии, с власть имущими, которые являются не только покровителями или меценатами, но также истинно образованными людьми.

Тем, кто хочет сделать карьеру, необходимо участвовать в жизни салонов. Именно там можно добиться протекций и пенсий, должностей и денежных наград; там решается исход выборов во Французскую Академию. «Не успеет один из сорока “бессмертных” испустить последний вздох, как его место начинает оспаривать десяток соперников [...]. Посылают гонцов в Версаль; прибегают к протекции знакомых; плетут всевозможные интриги; нажимают на все пружины»{253}. В кругу образованных людей и вне его складываются партии, которые в своих мнениях исходят из мнений салонов и предпочтений их хозяек. Именно таким образом в 1754 году после трех неудачных попыток д’Аламбера, наконец, избирают в Академию благодаря ходатайству госпожи дю Деффан, более влиятельной, чем госпожа де Шольн, хлопотавшая за другого кандидата{254}. В XVII веке, выбирая академиков, учитывали прежде всего мнение покровителя Академии (сначала Ришелье, затем канцлера Сетье, позже короля), в следующем столетии исход выборов решается за стенами дворца: в борьбе группировок, придерживающихся противоположных идеологических позиций. Например, избрание д’Аламбера знаменует начало завоевания Академии партией Философов, которая в 1760-е годы становится законодательницей в интеллектуальной сфере. В тот же период в салоне мадемуазель де Леспинас, изгнанной госпожой дю Деффан, у которой она похитила новоиспеченного академика, начинают собираться преуспевающие Философы, в числе которых Кондорсе, Мальзерб, Тюрго, Сюар, аббат Морелле, Мармонтель и маркиз де Шастеллюкс. Салоны, где аристократы встречаются с писателями, где смешиваются разные слои общества, где умные люди получают признание, не зависящее от их сословной принадлежности и от мнения официальных организаций, являются оплотом новой «публичной литературной сферы», родившейся в начале XVIII века и избавившейся от придворной и академической опеки.

Способность суждения: литературная и художественная критика

Еще одним ее оплотом являются газеты, которые уделяют большое место эстетической критике. Для периодических изданий на французском языке, которые часто печатаются за пределами Франции, решающими стали годы 1720-1750-е: в это время выходит все больше и больше новых изданий (в 1720-1729 гг. — 48, 1730-1739 гг. — 70, 1740-1749 гг. — 90). Толстым научным журналам конца XVII века пришли на смену авторские периодические издания, посвященные критическому разбору новых книг{255}. Перечень названий новых периодических изданий, появившихся за эти тридцать лет, ясно говорит об этом. Большую часть в нем занимают «Библиотеки» (13 изданий), «Зрители» (среди которых «Зритель» Мариво) и «Зрительницы» (11 изданий по образцу «Болтуна» и «Зрителя» Аддисона и Стала), «Литературные новости» (б изданий, включая газету, основанную Рейналем в 1747 г.), к которым следует прибавить «За и против» аббата Прево, появившееся в 1733 году. Составить полный список новинок литературы, подвергнуть их «беспристрастной критике» или «критическому разбору», высказать свои «наблюдения», «размышления» или «суждения» (в зависимости от названия той или иной газеты), напечатать из них отрывки и сообщить новости из Литературной Республики — вот задачи, которые ставят себе и разделяют между собой новые периодические издания второй четверти XVIII века{256}. Тем самым в них находит свое выражение и одновременно пищу для обсуждения свободное общение образованных людей в кофейнях и клубах, расплодившихся во Франции по примеру Англии в большом количестве.

Пресса очень быстро приспосабливает свои издательские принципы и содержание к спросу жадной до новостей публики, которой не терпится прочесть отзывы о новых книгах. Для этого есть много способов. Первый — сокращение периодичности газеты: если в 1734 году почти половина литературных периодических изданий выходит раз в месяц (и только четверть выходит чаще), то тридцатью годами позже, в 1761 году, больше половины изданий выходит еженедельно или раз в две недели. С другой стороны, длинные статьи и обширные отрывки все чаще и чаще уступают место коротким заметкам, которые позволяют охватить больше книг и тем самым полнее удовлетворить любопытство читателей{257}.

Наконец — и это особенно важно, — периодические издания уделяют больше внимания новым жанрам, нежели традиционным. В первой трети XVIII века это еще не так. В 1734 году распределение по темам 1309 произведений, описанных в двух десятках газет и журналов, которые тогда выходят, мало отличается от того, которое мы находим в прошениях об официальном разрешении на публикацию (привилегии и простые разрешения). Соотношение величин такое же, разве что газеты уделяют чуть меньше внимания теологии (четверть названий, фигурирующих в газетах и журналах, против трети в реестрах привилегий) и художественной литературе и больше — истории (число трудов по истории, упоминаемых в периодических изданиях, возросло вдвое){258}. Но, судя по эволюции двух консервативных изданий: сугубо академической «Ученой Газеты» и выпускаемых иезуитами «Мемуаров Треву», — начиная с середины века список книг, которые упоминаются в газетах, сильно отличается от списка книг, выпущенных согласно разрешениям. Изменение весьма заметно: число религиозных книг, упоминающихся на страницах этих изданий, резко сокращается (оно составляет меньше 10%, меж тем как на их долю по-прежнему приходится четверть официальных разрешений), а число научных и искусствоведческих произведений возрастает и составляет около половины упомянутых книг: 40% в «Мемуарах Треву» и 45% в «Ученой Газете»{259}.

Таким образом, рост числа газет и журналов, их более частая периодичность и их внимание к новейшим литературным веяниям создают почву для появления суждений, не подчиняющихся диктату официальных изданий, почву, на которой возможно столкновение противоположных мнений. Даже если разные газеты разбирают произведения сходным образом, используя одни и те же приемы (краткий пересказ, цитаты, отрывки, ссылки, комментарии){260}, даже если каждая из них хочет, чтобы именно на ее вкусы и мнения ориентировались читатели в своей оценке произведений, само обилие и разнообразие периодических изданий дают пищу для критического обсуждения и жарких споров. Стараясь говорить от имени читателей и апеллируя к их суду, отказываясь от закосневших форм и отрекаясь от устаревших авторитетов, литературные периодические издания вызывают к жизни новую независимую критическую инстанцию: публику, и эта инстанция становится высшей.

Когда, начиная с 1737 года, Королевская академия живописи и скульптуры стала регулярно раз в два года проводить выставки в Квадратной гостиной (Салоне) Лувра, это привело к таким же последствиям{261}. Салоны делают произведения искусства доступными для широкой публики. Помимо узкого кружка ценителей (состоящего, как и в музыке, из меценатов и теоретиков){262}, за четыре — пять недель, что длится выставка, Лувр успевают посетить толпы любителей искусства. Если предположить, что каталог, который Академия издает к Салонам (в нем указаны имена художников, сюжеты картин и, в случае необходимости, дано «объяснение»), покупает каждый второй посетитель, то окажется, что в конце 50-х годов Салоны посещали как минимум пятнадцать тысяч человек, а в 1780 году — больше тридцати тысяч{263}. Такое многолюдное мероприятие вызывает волну критики: газеты публикуют отчеты, пасквили и памфлеты, часто анонимные и указывающие вымышленный адрес типографии, критические заметки присутствуют и в рукописных журналах (таковы обзоры Салонов 1759-1771 гг., написанные Дидро для «Литературной корреспонденции» Гримма, а затем Мейстера, которая распространялась в Европе среди полутора десятков подписчиков знатного происхождения). Таким образом создается пространство, где, с одной стороны, могут сталкиваться противоположные эстетические взгляды и где, с другой стороны, наиболее авторитетным из них при оценке произведений оказывается мнение публики — или то, что за него выдается. Выставки, которым покровительствует главный королевский зодчий, которые проходят под наблюдением одного из членов Академии и неукоснительно соблюдают иерархию академических рангов и живописных жанров, приводят, как ни странно, к открытой полемике по вопросу о задачах живописи и художественной манере.

Это публичное столкновение было чревато утратой прежними авторитетами диктата в области вкуса, разрушением сложившихся репутаций, крушением привычной иерархии. Отсюда стремление Академии более пристально следить за Салонами. В 1748 году было учреждено жюри, в которое вошли члены и профессора Академии. Им было поручено отбирать произведения академиков и признанных мастеров, достойные всеобщего внимания. Отбор ведется очень строго: до конца Старого порядка число допущенных художников не достигает пятидесяти, а число выставленных полотен редко превышает 200. Тревога организаторов выставок отражает тревогу самых преуспевающих художников перед лицом института, который может изменить предпочтения заказчиков и тем самым лишить их покупателей. Секретарь Академии Кошен попытался в 1767 году обуздать критику, обязав авторов подписывать свои статьи, но это не помогло. При всей своей ограниченности Салоны формируют новый принцип признания художников — на смену академическому обсуждению при закрытых дверях приходит открытая дискуссия, где сталкиваются противоположные мнения и где каждый волен дать оценку тем или иным произведениям, руководствуясь собственным вкусом.

Политизация публичной литературной сферы

Создание публичной литературной сферы, которая опирается на различные формы интеллектуального общения и на появившийся рынок произведений и критических суждений, сильно повлияло на художественную практику, ставшую публичной и со временем очень политизировавшуюся. Как мы говорили в первой главе, эту политизацию можно понимать двояко. Огюстен Кошен считает добровольные объединения людей XVIII века (клубы, литературные общества, масонские ложи) лабораториями, где изобретается и проверяется на опыте «демократический» тип общения, предвосхищающий тип общения якобинцев. Таким образом, над сословным обществом и общинами, без всякой связи и соперничества с ними, образуется политическая сфера, которая основывается на принципах, полностью противоречащих тем, на которых зиждется монархическое государство: «Реальное общество создало вне монархии, отдельно от нее, другую сферу — сферу политической жизни. В этой новой сфере точкой отсчета являются не некие общности людей, а отдельная личность, в основе ее лежит такая зыбкая вещь, как общественное мнение, которое вырабатывается в кофейнях, салонах, в масонских ложах, в различных “обществах”. Хотя эта сфера и не включает в себя весь народ, ее можно назвать демократической, чтобы подчеркнуть, что связи между личностями здесь образуются “внизу” и связующие линии располагаются горизонтально, на уровне, где общество Дробится, где один человек равен другому человеку»{264}. Даже если эти личности, как правило, заявляют о своем почтении к государю и уважении к прежним ценностям, новые формы интеллектуального общения, судя по всему, самим своим появлением расшатывают устои традиционного порядка.

Но можно понимать процесс политизации и по-другому — как применение критического рассуждения не только в области литературы, но и во всех других областях общественной жизни, и критика эта не признает над собой ничьей власти. Обеспечивая поддержку и регулярность публичному пользованию разумом, широкое распространение печатного слова, равно как и рост числа инстанций, осуществляющих эстетическую критику, приучило людей судить обо всем самостоятельно; они поняли, что должны свободно оценивать произведения и идеи и что общее мнение складывается в борьбе мнений отдельных личностей. Все это способствовало тому, что исчезло разделение на истины, которые нужно принимать на веру, и законы, которым нужно беспрекословно подчиняться, с одной стороны, и утверждения, которые человек имеет право поставить под сомнение. С обретением привычки к критике ни одна область мысли и деятельности, даже таинства религии и государственные тайны, не могут избежать свободного изучения.

«Наш век есть подлинный век критики, которой должно подчиняться всё. Религия на основе своей святости и законодательство на основе своего величия хотят поставить себя вне этой критики. Однако в таком случае они справедливо вызывают подозрение и теряют право на искреннее уважение, оказываемое разумом только тому, что может устоять перед его свободным и открытым испытанием»{265}. Эта мысль Канта, высказанная в предисловии к первому изданию «Критики чистого разума» 1781 года, четко прослеживает путь развития, в ходе которого политическая власть была вынуждена постепенно подчиниться суду суждения и приговору разума. Во Франции, как и в других странах Европы, этот сдвиг, уничтожающий резкое разделение, которое было установлено абсолютизмом, между внутренним чувством, руководимым индивидуальным сознанием, и государственными соображениями, диктуемыми абстрактными принципами, не имеющими ничего общего с общепризнанной моралью, в большой степени обязан успехам двух главных общественных формаций: Литературной Республики и франкмасонства.

Тайная свобода, тайна свободы: франкмасонство

Масонское общество заслуживает особого внимания, потому что является самым многочисленным из новых интеллектуальных сообществ: в 1789 году во Франции насчитывается около 50000 масонов — это означает, что в тех слоях городского населения, которые допущены в ложи, их членом был каждый двадцатый{266}. Первая ложа была создана в Париже около 1725 года английскими эмигрантами, затем масонство стало постепенно распространяться. Активнее всего оно расширяло сферу своего влияния в 1760-е годы, то есть в самый момент организационного кризиса, который потряс Великую ложу Франции (и привел к созданию в 1773 г. Великого Востока Франции), а затем в 1780-е годы, когда каждый год создавалось от 20 до 40 новых отделений. Жизненная сила и экспансия масонов, не поколебленные ни внутренними разногласиями, ни соперничеством более тесно связанных с политикой обществ, которые появились в 1780-е годы, привели к тому, что накануне Революции один только Великий Восток объединял 635 лож{267}.

Распространение масонства несоизмеримо с распространением других объединений эпохи Просвещения: салонов, клубов или академий. Оно отличается преемственностью, массовостью и четкой организацией. С середины века число лож возрастает по всей стране, их особенно много в узловых пунктах, в портовых городах, юг Франции ими просто усеян. В Эльзасе и Западных областях их меньше: жители этих мест сдержанно встречают движение, дважды осужденное папскими буллами — в 1738-м и 1751 году. Вообще же масонство, будучи исключительно явлением городской культуры, проникает во все категории городов, даже в самые мелкие: в 1789 году в восьмидесяти одном городе из тех, чье население не превышает двух тысяч человек, есть свое отделение. Это проникновение происходило не так, как, казалось бы, должно было происходить, не из крупного города в мелкий — ведь начиная с 1750-х годов ложи появляются и в больших, и в малых городах; оно не было результатом решительных действий Великого Востока — ведь в городах с населением меньше десяти тысяч человек число отделений увеличивается еще до 1773 года. Очевидно, распространение франкмасонства удовлетворяет потребность, которую испытывают многие люди и которая не иссякает на протяжении всего столетия. Что же это за потребность?

Быть может, в первом приближении, подсказанном мыслью Огюстена Кошена, это стремление к равенству, которое очерчивает внутри сословного общества новое пространство, где все люди равны и только особые заслуги дают право на получение высоких степеней и отличий. Масонство образовывало внутри общества, которое не было демократическим, особый «демократический анклав», показывая на примере, что там, где существует строгое иерархическое разделение на сословия, возможны связи, основанные не на сословной принадлежности, а на идее всеобщего равенства.

Этот идеал при всей своей определенности все же противоречит реальному положению вещей в обществе, основанном на неравенстве, которое во многом свойственно и самому масонскому миру. С одной стороны, до основания ложи Великого Востока, установившей систему выборов, масонские степени присуждались бесконтрольно, что действительно сделало их похожими на должности, которые передаются по наследству. С другой стороны, абстрактная идея всеобщего равенства, лежащая в основе объединения масонов, сочеталась с ограничениями в приеме и особыми требованиями, предъявляемыми к желающим вступить в ложу.

Масонское общество гораздо более открыто, нежели все прочие формы интеллектуальных объединений XVIII века. Подавляющее большинство его членов принадлежит к третьему сословию: его представители составляют 74% парижских братьев и 80% тех, кто посещает отделения в тридцати двух провинциальных городах, где есть академии. Вспомним, что в тех же городах среди самих членов академий только 38% принадлежит к третьему сословию. Кроме того, в ложи принимают представителей тех слоев общества, которых не встретишь в литературных кружках или научных объединениях, а именно: купцов, лавочников, ремесленников. В парижских ложах среди выходцев из третьего сословия 17,5% составляют торговцы и работники мануфактур, 12% — ремесленники и лавочники. В провинциальных городах, где есть академии, эти группы составляют, соответственно, 36% и 13%, меж тем как среди членов академий, принадлежащих к третьему сословию, первая из них — купцы — насчитывает всего 4,5% (значительное число купцов есть только в нескольких провинциальных академиях), а вторая — ремесленники — вообще не встречается в ученых обществах{268}.

Однако есть люди, которых не допускают в масонскую организацию: это все те, кого их ремесло, «низкое и тупое», лишает свободы, необходимой для постижения высокого искусства, и средств, потребных для участия в благотворительной деятельности, которая является одной из обязанностей братьев. Когда ложи, основанные людьми низкого звания, просят Великий Восток признать их, им отвечают отказом. Сохранилось много документов, объясняющих такую позицию. 1779 год, ложа Клермона в Тулузе: «Хотя масонство уравнивает все сословия, тем не менее от людей, занимающих в гражданском обществе высокое положение, можно ждать большего, нежели от плебеев». 1786 год, письмо от президента масонской ложи города Нанси, где он сообщает своему корреспонденту об отказе Палаты провинций Великого Востока «увеличить число масонов, принадлежащих к классу, неспособному помогать другим, а если и способному, то только в ущерб своей семье. Кроме того, поскольку низкое происхождение помешало этим людям получить достойное образование, то для всех членов масонского ордена будет неприятной обязанностью считать их своими братьями». 1788 год, письмо важного сановника все той же Палаты провинций: «Цель наша, в попытках вернуть Масонству его прежнее величие, состояла в том, чтобы принимать в наше Братство только тех, кто имеет возможность распоряжаться своим временем и кому благосостояние позволяет участвовать не утесняя себя в облегчении участи человечества»{269}.

Отсюда нежелание принимать в масонское общество тех, кто не имеет ни образования, ни состояния; отсюда же узкая специализация отделений, где людей, помимо членства в масонской организации, объединяет принадлежность к городской элите, профессиональная общность (судейские, люди свободных профессий или торговцы) или одинаковое подчиненное положение. Как пишет президент амьенской масонской ложи в 1785 году, «не бывает, чтобы люди, которые не знаются друг с другом в гражданском обществе, сдружились только оттого, что они масоны»{270}. Хотя в ложе правовое неравенство, существующее между сословиями, стирается, все же нельзя сказать, нто в лоне масонского общества царит сплоченность. Равенство, которое оно провозглашает, не столько демократического, сколько аристократического свойства, поскольку в основе его — одинаковый социальный статус{271}. Весьма далекие от понятия о полном и абсолютном равенстве, оценивающем личности независимо от их положения в обществе, масоны пытаются соединить, несмотря на трудности и конфликты, принцип равенства с замкнутостью, уважение к социальным различиям (взятым в отрыве от сословных отличий) с созданием закрытой организации. Успех масонства, таким образом, есть результат двойственного и противоречивого процесса: с одной стороны, происходит распространение в лоне общественной элиты (не только среди аристократии) отношений равенства, которые объединяют тех, у кого есть достаток, образование, досуг; с другой стороны, круги, обычно не принимающие участия в серьезных формах культурной жизни, находят тип объединения, не требующий глубокой образованности и переносящий в мирскую жизнь традиционные христианские ценности и образцы традиционного христианского поведения.

Масонство привлекает французов XVIII века, находящихся на перепутье противоположных тенденций в обществе, прежде всего своим критическим отношением к действительности. Масонское общество, заявляющее, что им управляет мораль и руководит свобода совести, возводит себя тем самым в ранг судьи в вопросах, касающихся государственных интересов. Отрезанные от общества тайной, которую обязаны хранить все братья, провозглашающие неукоснительную политическую лояльность, масонские ложи, однако, подрывают королевский строй — ведь они предлагают новую систему ценностей, которая основана на этическом подходе, а это неизбежно означает приговор принципам абсолютизма. Прежнее различие между индивидуальным сознанием и государственной властью, таким образом, обернулось против намерения, которое его установило: «По видимости не затрагивая государство, буржуа создают в потаенных глубинах этого государства, в масонских ложах, место, где под покровом тайны осуществляется гражданская свобода. Тайная свобода становится тайной свободы»{272}. Действия государя, принципы его правления, государственные интересы измеряются, таким образом, аршином морали, которая, хотя и сформировалась вне общества, вдали от него, не перестает от этого быть «политическим сознанием». Вероятно, это новое соотношение между моралью и политикой больше способствовало возвышению масонского ордена, тайного и при этом критически воспринимающего действительность, чем появление современного, демократического понимания равенства в духе Революции.

Эта политизация на холостом ходу, связанная с осознанием того, что этические требования, которые руководят масонством, расходятся с особыми, не преследующими никакой моральной цели принципами, которые руководят поведением властей, пересекается с политизацией, опирающейся на культурную практику, которая избавилась от опеки государства еще в начале XVIII века. Благодаря образованию публики, суждения которой далеко не всегда совпадают с суждениями академических авторитетов и меценатов королевского происхождения, благодаря появлению рынка культурной продукции, который обеспечивает независимость (по крайней мере, частичную) ее производителям, благодаря распространению знаний, которое дает возможность расширить хождение печатного слова, у людей появилась привычка мыслить свободно и ко всему подходить критически. Новая политическая культура, рождающаяся после 1750 года, — прямая наследница этих перемен: с ней на смену диктату власти, принимавшей решения втайне и требовавшей беспрекословного подчинения, приходит публичное высказывание частных мнений и желание обсуждать без помех все существующие установления. Так создается публика, обладающая большей властью, чем сам государь, и заставляющая его считаться с ее мнением, которое становится общественным мнением{273}.

Создание этого нового общественного пространства, однако, не означает, что во всех слоях общества связь между обыденной жизнью и «государственными делами» осуществляется одинаково. Понятие политики при Старом порядке столь же неоднозначно, сколь и в XX веке. В самом деле, все определяют ее по-разному: одни включают ее в категорию рационального, наряду с критическим суждением и публичным спором, другие приписывают ей жесткие формальности, роднящие ее с судопроизводством, третьи говорят о ней старинным языком, полным предвестий и тонких намеков. Эти различные «способы производства мнений»{274}, которые было бы опрометчиво характеризовать в строго социологических терминах, прямолинейно противопоставляя политику образованных людей народной политике, связаны с различными способами образования того, что мыслится как политическое. Новое поле дискурса, которое появляется в середине XVIII века, очерчивая пространство для высказываний и действий всех своих противников, не исключает существование других «политических» культур, которые не обязательно мыслят себя таковыми и по-иному сочетают повседневные заботы с отношением к государственной власти.

Но, как показывают протесты крестьян и жалобы городских рабочих, эта «политика без политики» не неподвижна: на протяжении столетия меняются и формы, в которых она выражается, и ее главные цели. Общественное пространство Революции можно адекватно охарактеризовать как «новое политическое пространство, возникшее в традиционной культурной и интеллектуальной среде»{275}. Однако признание этого факта вовсе не означает, что перед Революцией разные формы политической жизни были разделены непроходимой границей. Даже при том, что публика — не народ, публика умеет выбрать глашатаев и с их помощью мобилизовать ресурсы судебного красноречия и риторики Просвещения, чтобы во всеуслышание заявить о требованиях народа. А общественная политическая сфера, «буржуазная» в своей основе, наоборот, одержима мыслью о безликом народе, внушающем беспокойство и страх, народе, который она отвергает, но к которому взывает. Новая политическая культура XVIII века является результатом этих разных способов политизации, которые, каждый на свой лад, расшатывают сами основы традиционного порядка.

Глава 8.

ЕСТЬ ЛИ У РЕВОЛЮЦИИ КУЛЬТУРНЫЕ ИСТОКИ?

«Не бывает настоящей революции без питающих ее идей — в противном случае это не революция, а мятеж или государственный переворот, поэтому интеллектуальные и идеологические основания для недовольства существующим режимом очень важны»{276}. Это утверждение Лоуренса Стоуна является отправной точкой последней главы нашей книги, и мы хотим использовать в ней возможности сравнительного метода. В самом деле, перед нами встает вопрос: если вслед за Лоуренсом Стоуном рассматривать всякую революцию (как английскую XVII в., так и французскую XVIII в.) не как чистую случайность, происшедшую по стечению обстоятельств, и не как абсолютную необходимость, время наступления которой, равно как и ее особенности, логически вытекают из самих ее причин, то; какое место среди предпосылок столь резкого перелома, делающих его мыслимым и желанным, занимают культурные факторы? Проводя параллель между двумя революциями в Европе времен Старого порядка, разделенными полутора столетиями, мы постараемся не столько отыскать схожие черты, которые позволили бы построить общую модель интерпретации, сколько, исходя из английского прецедента, поставить новые вопросы (или вернуться к старым) относительно ситуации во Франции.

Для начала вспомним пять факторов, которые Лоуренс Стоун считает решающими при рассмотрении интеллектуальных и культурных условий английской революции, — он говорит о них в главе «Новые идеи, новые ценности». По его мнению, доверие к старому политическому и религиозному порядку подорвали, во-первых, религиозные устремления (пуританство), во-вторых, юридические институты (common law, или обычное право), в-третьих, культурный идеал (противостоящая двору идея Country, «Страны»), в-четвертых, умонастроение (развитие скептицизма) и, в-пятых, неудовлетворенность образованных людей, связанная с «все более четким осознанием того, что численность выходцев из обеспеченных слоев, получивших высшее образование, растет гораздо быстрее, чем количество вакантных мест, которые они могли бы занять»{277}. Мы говорим сейчас не о том, помогает ли такое заключение понять истоки (о которых много спорят) английской революции, — мы хотим выяснить, имели ли место в предреволюционной Франции подобные или схожие явления.

Религиозное и политическое

Разница заметна с первого взгляда. В Англии в XVII веке расхождения с официальными властями возникают на религиозной почве. Отстаивая суверенное право отдельной личности мыслить самостоятельно и иметь собственное суждение, оправдывая противодействие официальным властям, которые нарушают божьи заповеди, внушая милленаристские убеждения и веру в наступление нового порядка, пуританство своей проповедью и своим учением не только дало революции организационную структуру и вождей, но еще и научило людей соотносить недовольство и надежды настоящего времени с буквой библейского текста. Все это приводит Лоуренса Стоуна к заключению: «Можно смело утверждать, что без идей, организации и руководства со стороны пуританства революция бы просто-напросто не состоялась»{278}.

Во Франции в XVIII веке, наоборот, происходит серьезный отход от христианских наставлений, предписаний и обычаев, который и подготавливает революцию. В пятой главе нашей книги мы попытались проследить хронологию, особенности и причины этого процесса дехристианизации, который, прикрываясь внешней верностью традиции и соблюдением обязательных обрядов, на самом деле отдалил от религии огромные группы населения Франции. Однако разве это различие полностью исключает возможность сходства ситуаций во Франции и в Англии?

Пожалуй, все-таки не исключает, причем по двум причинам. Первая заключается в том, что важное место в политических спорах занимает янсенизм; споры эти начались во Франции после издания буллы Unigenitus в 1713 году и еще больше ожесточились в середине века в связи с отказом янсенистам в причащении. Мы не будем перечислять общие черты, свойственные янсенизму и пуританству (хотя они бесспорно существуют, например, настойчивая апелляция к Библии или забота о спасении отдельной личности), наша задача не в этом, мы хотим лишь подчеркнуть политическую важность течения, которое включает в себя три важные составляющие: учение о благодати; науку об организации и жизни церкви, проникнутую галликанством и ришеризмом[21] и считающую залогом непогрешимости Церкви не решения ее иерархов, а полное единодушие всех верующих; парламентский конституционализм, признающий хранителем и блюстителем исконных законов королевства суд, а в короле видящий просто доверенное лицо, на которое возложено отправление верховной власти. Безусловно, после 1770 года, и особенно после «выпада» канцлера Мопу против парламентов[22], янсенизм утрачивает единство и цельность: «Первоначально янсенизм был сложным идеологическим сплавом, но постепенно он перестал быть единым целым и распался на отдельные части, которые могли свободно вступать в другие соединения»{279}. По этой причине в два предреволюционных десятилетия янсенисты отдалились от парламентов, сблизившихся с верхушкой католической Церкви, и перестали разделять их политические требования, более того, многие янсенисты заняли «патриотические» позиции и глубоко прониклись духом Просвещения. Так что было бы ошибкой сравнивать роль янсенизма с ролью пуританства: янсенизм был не в пример менее влиятельным течением. Однако так же, как и пуританство, янсенизм сурово критикует двойной деспотизм — Церкви и государства — с позиций религии, и эта критика приучила умы, во всяком случае в некоторых местах (в том числе и в Париже), противостоять официальным властям.

Кроме того — и это еще один повод продолжить сравнение между Англией й Францией в области религии, — дехристианизация не означает десакрализации. Многие черты, ассоциирующиеся с пуританством, — уверенность в правоте своей позиции, примат независимого морального суждения над распоряжениями властей, стремление к духовному возрождению — сродни тем, которые отличают перемены в сознании, происшедшие еще до 1789 года и перенесшие сердечные и духовные привязанности, которые традиционно связывались с христианской верой, на новые ценности (семейные, патриотические, гражданские). Лексику и эстетику этот перенос сакральности черпает в обращении к греческой и римской античности, которая заменила библейскую историю. Новый тип живописи — примеры его мы видим на полотнах Давида, представленных на выставках в Салоне: «Велизарий» в 1781 году, «Клятва Горациев» в 1784-м, «Смерть Сократа» в 1787-м и «Брут» в 1789-м, — свидетельствует о торжестве позиции, которую занимал Дидро («Если художник пишет картину, думая о зрителях, все пропало») и которая служит прославлению гражданской доблести{280}. Выбором античных сюжетов, патриотических и политических, но в первую очередь манерой, которая расшатывает академические правила и условности, живопись Давида последнего десятилетия Старого порядка старается взволновать зрителя, привести его в экстаз, в самозабвение, что сообщает эстетическому переживанию нечто от религиозного чувства. В отличие от академических критиков, сдержанно встретивших новации Давида и старательно выискивавших просчеты художника, посетители Салонов оказали ему теплый прием, — это говорит о том, что теперь переживание священного чаще всего не связано с церковными обрядами{281}. Революционному перелому, несомненно, предшествовал порыв, который если не содержанием своим, то силой сродни стремлениям пуританства.

Юридический язык

Второй фактор английской революции XVII века — юридические институты, традиции common law, или обычного права.

Они не только лежат в основе требований оппозиции (таких, как ограничение королевской власти во имя английских конституционных традиций или защита прав личности, попираемых государством), — их язык и критерии используются для того, чтобы сформулировать политические цели. «Этот чрезмерный юридический формализм распространился так же широко и проник в сознание людей начала XVII века так же глубоко, как пуританство»{282}. Замечание Лоуренса Стоуна возвращает нас к ситуации во Франции в XVIII столетии: там тоже юридический язык и судебные процессы позволили превратить отдельные, местные конфликты, относящиеся к разряду частных дел, в общезначимые дела и сделать их достоянием гласности. Вспомним процессы, возбужденные сельскими общинами против сеньоров, или тяжбы, затеянные городскими ремесленниками против хозяев, вспомним общие идеи, которые были изложены в судебных записках, одновременно апеллирующих к общественному мнению и создающих его.

Самым ярким проявлением этого влияния юриспруденции в конце Старого порядка являются первичные собрания для избрания депутатов в Генеральные Штаты и способы составления наказов{283}. Главную роль там играет одна и та же социальная группа: королевские чиновники и доверенные лица сеньоров, а также правоведы: адвокаты, нотариусы, прокуроры. Прежде всего, как правило, именно они председательствуют на собраниях сельских общин: статья 25 закона о выборах от 24 января 1789 года гласит, что всякое первичное собрание должно проходить под председательством местного судьи, а если такового нет, то под председательством должностного лица, имеющего право удостоверять юридические акты. Бывает, что общины отступают от этого правила и назначают своего синдика или уполномоченного, но обычно закон о выборах соблюдается и собрание проходит под руководством доверенного лица сеньора или блюстителя закона. Часто ему приходится приезжать для этого из города, потому что должности сеньорального судьи, налогового прокурора или бальи нередко занимают городские адвокаты или нотариусы. Председатель имеет возможность оказывать давление на выработку наказов первичными собраниями, тем более что во многих случаях один и тот же чиновник председательствует в нескольких местах подведомственного ему сеньорального округа. Поэтому в изложении жалоб важную роль играют некоторые «сельские интеллектуалы» (как называет их Жорж Лефевр), а в распространении сборников наказов, предлагаемых в качестве образца, — председатели собраний, правоведы и блюстители закона.

Засилье законоведов в собраниях бальяжей приводит к тому, что им принадлежит решающий голос на выборах. Сельские общины часто выбирают их своими представителями в собрание третьего сословия: в бальяже Труа судейские чиновники, блюстители закона и люди свободных профессий составляют 7% от всех жителей, присутствовавших на первичных собраниях, доля же их среди сельских депутатов составляет 28%; в Драгиньянском округе, находящемся в ведении сенешаля, чиновники, блюстители закона и люди свободных профессий составляют 4% населения, а среди сельских депутатов их доля 45%. На собрании бальяжа эти сельские депутаты встречаются с городскими депутатами, многие из которых принадлежат к тому же кругу: 40% городских депутатов в Руане, 42% в Труа, 67% в Нанси — судейские чиновники, блюстители закона и люди свободных профессий.

Так что нет ничего удивительного в том, что комиссии, которым поручено составлять наказы первичных бальяжей, находятся под контролем судейских чиновников: в Орлеане к ним принадлежат 12 редакторов из 20, в Труа — 15 из 24, в Драгиньяне — 13 из 14. Судейские чиновники преобладают и в комиссиях, которым поручено редактировать наказы больших бальяжей, образованных путем объединения первичного бальяжа со вторичными. В Орлеане 11 членов комиссии из 16 — судейские чиновники или адвокаты; в Труа из 10 членов комиссии 3 — чиновники сеньорального суда, 2 — адвокаты, 4 — мэры или городские советники. Кроме того, наказы бальяжа часто повторяют наказы его главного города, изложенные комиссией, где судейские чиновники и правоведы составляли либо большинство (так было в Орлеане, Тулузе и Безансоне), либо половину, наравне с купцами (так было в Руане и в Труа).

Мы хорошо видим, что юристы крепко держали в руках выборы на всех уровнях. Их засилье отразилось и на результатах выборов: среди 648 депутатов Генеральных Штатов от третьего сословия 151 адвокат (т.е. 23% от общего числа) и 218 судейских чиновников (т.е. 34%), к ним следует прибавить 14 нотариусов и 33 городских советника{284}. В общем и целом почти две трети будущих членов Учредительного Собрания принадлежит к этим кругам, сильнее всего повлиявшим на процедуру выборов и на составление наказов.

Наказы отмечены печатью юридической и административной культуры. Во-первых, она заметна в самой их форме: наказы первичных собраний по большей части перечислены по пунктам, реже — разбиты на рубрики. Возьмем, к примеру первичный бальяж Монбризона. В 60% сборников наказы упорядочены. Но упорядочение их в основном сводится к простой нумерации, причем в самой примитивной форме [первое, или primo, и дальше — 2, 3 и так далее), иногда на перечислении делается упор (первый наказ, второй наказ, третий наказ и т.д.); в меньшей части сборников наказы изложены по пунктам, причем каждый пункт чаще всего обозначен в сокращенной форме (п. 1-й, п. 2-й, п. 3-й). Такой способ оформления мы встречаем в 150 сборниках жалоб из 154 в первичном бальяже Руана и в 116 сборниках из 133 в первичном бальяже Семюр-ан-Оксуа. Сборники наказов, составленные по другому принципу, разделяются на два совершенно разных типа: в одних наказы крестьян воспроизведены почти дословно — так, как те их высказывали, без сокращений и без разделения на главное и второстепенное; в других, составленных местными интеллектуалами, торжествует реформаторская риторика, а перечисление по пунктам отходит на второй план.

Привычка излагать по пунктам имеет два источника. Первый — нотариальный: составление перечней и описей имущества, а также оформление завещаний. Второй — канцелярский: положения эдиктов и королевских указов, а в XVIII веке еще и возросшее число опросов и разного рода подсчетов и переписей. Сравнение формальной стороны наказов 1614-го и 1789 годов ясно свидетельствует о том, что за разделяющие их полтора столетия распространилась аналитическая, классифицирующая, упорядочивающая манера изложения. Наказы 1614 года, даже в тех случаях, когда они разбиты на абзацы, лишены стройности, и жалобы в них плохо оформлены, во всяком случае, не пронумерованы, меж тем как нумерация делает текст нагляднее и облегчает чтение большей части наказов 1789 года. Этот сдвиг позволяет увидеть, как сильно изменилась манера мыслить и излагать, как велико влияние юридического и канцелярского стиля на тех, кто записывает наказы во время созыва Генеральных Штатов.

В словаре наказов также заметно влияние языка судейских чиновников. Лексика просветителей в них встречается редко. При изучении восьми сборников наказов бальяжа Семюр-ан-Оксуа слово «образование», так же как и слово «разум», встречается только восемь раз, слова «роскошь» и «предрассудок» — трижды, «воспитание» — дважды, «просветители», «счастье» и «прогресс» — всего единожды{285}. В Реймсе в трех сборниках наказов ремесленных общин слово «просветители» встречается семь раз (в сборнике зеркальных дел мастеров и ковровщиков), слово «счастье» — только пять раз, «образование» — четыре раза, «человечество» — два раза, а «прогресс» — ни разу{286}. Кроме того, некоторые слова, кажущиеся новыми, употреблены, как правило, в том значении, в каком их употребляли раньше: таковы «конституция» и «свобода». Отсюда следует недвусмысленный вывод: «Язык просветителей, в последние тридцать лет находившийся в процессе становления, не вошел в широкое употребление и не достиг круга мелких судейских чиновников и правоведов, рядовых людей свободных профессий, преподавателей, буржуа — жителей небольших городков и сельской местности, которые записывают и редактируют наказы»{287}.

Слова, которые они машинально употребляют, когда составляют наказы общин, — это слова из словаря, «имеющего юридическую структуру и костяк, словаря, который сложился по меньшей мере два века назад в рамках институтов французской монархии»{288}. В основном эти слова используются, когда речь идет об административных учреждениях, общественном положении, формальностях выборов, институтах. В местечках, относящихся к бальяжу Семюр-ан-Оксуа, десять самых употребительных существительных в убывающем порядке таковы: «пункт» (226 раз), «сословие» (139), «право» (62), «налог» (59), «порядок» (51), «депутаты» (44), «его величество» (42), «собрание» (38), «судьи» (33) и «провинция» (29). Даже критика и предложения о преобразованиях изложены традиционным языком. Так, слово «злоупотребление» очень часто встречается уже в 1614 году, то же и с общественно-правовой лексикой. В Бургундии слово «жители» еще преобладает над словом «граждане», а слово «королевство» — над словом «нация». В Реймсе «нация» в большом ходу в цеховых наказах (кроме самых бедных цехов — те сохраняют приверженность к слову «народ»), но его значение остается пассивным: оно не включает в себя борьбу за власть, наоборот, даже в новом словаре оно подразумевает традиционное подчинение королевской власти. «Гражданин» тоже приживается не без труда: часто это слово соседствует с противоположным ему по духу словом «подданный»; нередко слово «гражданин» тонет в лексике сословного общества, как видно из противоречивого выражения «сословие граждан».

Оформление, повторяющее оформление юридических документов, и юридический словарь наказов служат для изложения конкретных жалоб и почти не уделяют места запросам, подсказанным философской литературой. Обличение произвола, отстаивание прав личности, требование декларации прав, обеспечивающей верховную власть Нации, гражданское равенство граждан, личные свободы и право собственности, вместе взятые, ни в одном своде наказов — сельских или городских, принятых на первичном собрании избирателей или на собрании бальяжа — не достигают 5% от общего числа наказов. В бальяже Труа они составляют 0,8% от общего числа жалоб в наказах сельских общин, 2,4% — в наказах городских цехов и общин, 1,2% — в наказе главного города округа и 0,4% жалоб в наказе бальяжа. В Руанском бальяже процентное соотношение соответственно 2,4%, 3,5%, 3,5% и 2,9%; в Орлеанском бальяже — 0,8%, 2,4%, 1,2% и 2%. Статистические данные полностью подтверждают вывод, сделанный Даниэлем Морне после беглого чтения наказов: «По правде говоря, “идеи” не занимают в них большого места, особенно идеи философские»{289}.

Наказы являются далеко не единственной формой выражения политического сознания во Франции в конце XVIII века. Их многочисленность не должна сбивать с толку и приводить к опрометчивому выводу, что юридический язык — единственный, которым можно воспользоваться для выражения критики и чаяний. Кроме старой юридической традиции — традиции обычного права — защита свободы личности и требование новых отношений между монархией и обществом основываются, с одной стороны, на философских определениях прав человека, данных просветителями, с другой стороны, на соперничающих между собой теориях политического представительства: абсолютистской, парламентской и административной. Публичный спор, завязавшийся в середине века между сторонниками монархии и приверженцами оппозиционных течений, способствует автономному типу высказывания, перестающему ориентироваться на юридическую сферу.

Однако, как это прекрасно видно из наказов, юридический язык остается в конце Старого порядка главным источником, выражающим как противоречия, раздирающие общество, так и надежды на реформу, ожидаемую от государя. Таким образом, власть просветителей над умами не разрушила юридическую культуру, носителями которой являются многочисленные чиновники и служители закона, чей язык одновременно выражает и изменяет стремления тех, кто вступает в 1789 год. Новое общественное пространство, созданное Революцией, также не затронуло ее: в 1789—1790 годах многие адвокаты охотно прибегают к судебной риторике в сугубо политических целях: чтобы объяснить новый порядок в освященной традицией форме — форме катехизиса{290}.

Двор и город

Третий культурный исток революции 1642 года, о котором говорит Лоуренс Стоун, — «идеология “Страны”»: «ее распространяли поэты и проповедники; этому способствовали и газеты, регулярно сообщавшие о том, что происходит при дворе; сама она противопоставляла себя двору и связанным с ним отрицательным образам»{291}. «Оппозиция Двор — Страна» (Cour — Country), где двор, а вместе с ним и город (в данном случае Лондон) подлежат осуждению, а в противовес им выдвигается пуританский нравственный идеал, традиционный патриархальный образ жизни, тесно связанный с местными политическими институтами, — было ли нечто подобное во Франции XVIII века?

Может показаться, что нет, поскольку после смерти Людовика XIV двор приходит в упадок, что вызвано тремя причинами. Во-первых, при Людовике XV и Людовике XVI Версаль перестает быть главной королевской резиденцией, продолжая оставаться одной из резиденций в ряду других. Из-за бесконечных путешествий государей из столицы в Версаль и обратно и из одного замка в другой королевский двор лишился постоянного местопребывания, которое у него было с 1682 года, и это нарушило тесную связь, установившуюся между церемониями, которые были продиктованы придворным этикетом, и сосредоточением власти в одном месте — в Версале{292}. Во-вторых, придворный ритуал был ослаблен еще и тем, что жизнь короля стала более «приватной». Конечно, не нужно преувеличивать разницу: Людовик XIV наряду с парадными покоями приказал устроить в Версале маленькие кабинеты, предназначенные для увеселений в узком кругу, а Людовик XV заботился прежде всего о том, чтобы создать во дворце и его садах условия для своих «приватных» занятий (каковыми были рисование, ботаника и агрономия, резьба по дереву), но при этом именно он завершил и дополнил «дворцовые работы», предпринятые его предшественником (достроил Оперную капеллу, открыл салон Геркулеса в парадных покоях, заказал скульптуры для фонтана Нептуна и разместил министерства и ведомства вне стен дворца, в отдельных зданиях, приспособленных для их нужд){293}. Несмотря на это, понимание Людовиком XV своей роли короля и, позже, понимание Марией-Антуанеттой своей роли королевы воспринимаются как отход от традиционного представления о королевской особе, чья жизнь должна проходить у всех на виду и подчиняться ритуалу. Жизнь властителей, ограниченная узким семейным и дружеским кругом, избавленная от строгого соблюдения этикета и укрытая от взглядов и придворных, и народа, воспринимается как пагубный разрыв с ритуалом олицетворения монархии.

И, наконец, в-третьих, двор постепенно утратил свой решающий голос в эстетике. Начиная с эпохи Регентства, главным критиком и судьей стал город, то есть различные формы объединений (салоны, кофейни, клубы, газеты), которые образуют публичную литературную сферу Парижа. Именно там дают оценку произведениям, именно там складываются репутации и развеивается слава, именно там осуществляется управление литературой и изящными искусствами. В конце века Луи-Себастьян Мерсье отмечает факт, который нимало его не огорчает: «Слово “Двор” теперь уже не производит на нас такого впечатления, как во времена Людовика XIV. Двор уже не поставляет нам господствующих мнений, не создает репутаций, какого бы рода они ни были; теперь уже не говорят с пафосом, способным, правда, вызвать лишь усмешку: “Двор высказался за то-то и то-то”. Приговоры двора оспариваются; теперь говорят, не стесняясь: Двор в этом ничего не понимает; у него нет на этот счет никаких мнений, да и быть не может, — это не его дело. [...] Таким образом, двор утратил свое прежнее влияние на изящные искусства, литературу и все, что в наши дни с ними связано. В прошлом веке ссылались на одобрение того или иного царедворца или принца, и никто не осмеливался противоречить. Тогда суждения о тех или иных вопросах не были еще ни достаточно обоснованы, ни достаточно быстры; приходилось руководствоваться мнением Двора. Философия (вот еще одно из ее преступлений!) расширила горизонт, и Версаль, являющийся лишь точкой на этом горизонте, занял подобающее ему место». В заключение Мерсье плавно переходит от оппозиции «двор — город» к оппозиции «столица — провинция»: «Теперь одобрение или неодобрение, воспринимаемое потом всем королевством, исходит из столицы»{294}.

Ослабление роли двора (как местопребывания власти, которое у всех на виду, как сцены, где разворачиваются публичные церемонии, как эталона вкуса) могло бы, таким образом, сделать невозможным всякое сравнение с ситуацией в Англии, где идеология «Страны» противостоит авторитетной культурно-политической модели. Однако, даже будучи лишен части своих прежних атрибутов, французский двор продолжает притягивать всеобщее внимание — и вызывать всеобщее осуждение. Рукописные газеты и печатные памфлеты наперебой обличают пороки и расточительность двора. Среди запрещенных книг, которые чаще всего покупают в 1782—1784 годах у Брюзара де Мовлена в Труа, мы встречаем четыре произведения, резко критикующие двор: «Пышные празднества Людовика XV» Бюффонидора (Виллефранш, 1782), которое Мовлен часто (11 раз) и помногу (общим числом 84 экземпляра) заказывает в Невшательском типографском обществе, «Ограбленный шпион» Бодуэна де Гемадека (Лондон, 1782), заказанный 10 раз общим числом 37 экземпляров, «Частная жизнь, или Апология герцога Шартрского» Тевено де Моранда (Лондон, 1784), заказанная 5 раз общим числом 7 экземпляров, и «Частная жизнь Людовика XV» Муфля д’Анжервиля (Лондон, 1781), заказанная всего 3 раза, но зато в количестве 8 экземпляров{295}. Написанные прекрасно владеющими пером памфлетистами, пользующиеся огромным спросом во всем королевстве, эти памфлеты, под видом обличения покойного короля Людовика XV, умершего в 1774 году, и его фаворитки госпожи Дюбарри, клеймят позором современный двор, где процветают такие же пороки и творятся такие же гнусности, что прекрасно видно из дошедших до нас анекдотов о влиятельных сановниках. Во всех этих текстах явно или подспудно присутствуют мотивы развращенности государя и придворных, вырождения монархии в восточный деспотизм, растраты государственной казны, бедствий народа. Приведем в качестве примера отрывок из «Пышных празднеств Людовика XV»: «Людовик XV нимало не переменился, то есть он по-прежнему повесничал и творил беспутства. Несмотря на нищету народа и неурожаи, любовница короля тратила все больше и больше денег, ни в чем не зная удержу, и за несколько лет разорила бы королевство дотла, если бы смерть Султана не положила этому конец»{296}.

В 1780-е годы финансовые и политические скандалы придают актуальность обличительным произведениям, направленным против покойного короля. В феврале 1781 года публикация «Королевского отчета» Неккера, где приведен поименный список получателей королевских пенсионов и денежных наград, вызывает ярость читателей и дает пищу полемическим выпадам против двора. Этот текст — настоящий бестселлер: напечатанный в Королевской типографии, он выдерживает 17 изданий (в том числе издания Невшательского типографского общества), на него публикуют 29 рецензий и критических отзывов в периодических изданиях того времени. «Газета газет», издаваемая Типографским обществом Буйона, считает, что «Отчет» был напечатан тиражом в 40000 экземпляров, но вероятно, это лишь промежуточная цифра, такой тираж не может удовлетворить огромный спрос{297}. В 1785—1786 годах банкир Клавьер нанимает группу памфлетистов, которая, скрываясь за авторитетной подписью графа де Мирабо (кроме него в эту группу входят Бриссо, Дюпон де Немур и Горса), резко критикует биржевые спекуляции двора с целью свергнуть генерального контролера финансов Калонна. В ту пору установилась тесная связь между защитой частных интересов — в данном случае интересов женевского банкира, который играет на понижение курса акций, — и радикальной критикой правительства и двора во главе с Калонном, которых по всем правилам руссоистской и морализаторской риторики обвиняют в том, что они играют на повышение и тем самым делают акции недоступными для публики. Таким образом, благодаря памфлетам, соперничество на Бирже оказывает непосредственное влияние на политику и дискредитирует Калонна: памфлеты обличают его как биржевого игрока, который, делая вид, будто занимается реформой государственной финансовой системы, на самом деле заботится прежде всего о собственном обогащении (что, впрочем, недалеко от истины){298}. Наконец в те же два года история с ожерельем[23] окончательно компрометирует королеву, а с ней и двор{299}. Во Франции XVIII века, как и в Англии XVII века, «Страна», воодушевленная памфлетистами, решительно восстает против «Двора», ибо и та сторона жизни двора, которая находится на виду, и те стороны его жизни, которые известны по слухам, вызывают ненависть.

Столица и провинции.

Но есть и другие представления о французской разновидности этой оппозиции. Рассмотрим главный тезис Токвиля: «Административная централизация является институтом Старого порядка, а не порождением Революции или Империи, как утверждается»{300}. Эта централизация, приведшая к исчезновению самоуправления, к отмене местных вольностей и к тому, что все оказались в равном положении, по мнению Токвиля, послужила причиной того, что между столицей и провинциями пролегла пропасть. На смену прежней оппозиции между Городом и Двором пришло новое противопоставление. «Каким образом во Франции, как нигде более в Европе, уже при Старом порядке столица обрела преобладающее значение и поглотила все силы государства»{301}? Это произошло потому, что в столице оказалось сосредоточено управление всей страной: столица становится центром, где осуществляется вся государственная власть, она становится всемогущей и забирает в свои руки интеллектуальную деятельность («движение мысли теперь происходило только в центре. Париж окончательно поглотил провинции») и деятельность экономическую («Париж стал не просто центром обмена, сделок, потребления и удовольствий — он превратился в город фабрик и мануфактур»){302}.

Здесь важна не столько справедливость утверждения Токвиля, сколько противопоставление, из которого следует, что столица обладала неодолимой притягательной — и огромной разрушительной силой. Начиная с середины XVIII века появляется множество эссе, романов, комедий, которые облекают культурную оппозицию «Париж — провинция» в литературную форму и стараются выявить различия между столичными и провинциальными нравами, чтобы осудить обычаи и моды большого города{303}. Возьмем два текста, написанные с промежутком в двадцать пять лет. Первый — «Столица галлов, или Новый Вавилон» Фужере де Монброна — появляется в 1759 году. Фужере де Монброн, заметная фигура «низкой литературы», высказывает свое мнение о роскоши — спор о ней завязался еще в 1730-х годах. Выступая против ее апологетов, в первую очередь против Вольтера, и утверждая, что «роскошь — язва, разъедающая всякое политическое тело», Фужере де Монброн, провинциал, приехавший в Париж, чтобы познакомиться с литературной богемой, обличает тлетворную роль столицы, погрязшей в карточной игре, недостойных зрелищах и разврате: «Все согласятся, что своим великолепием и блеском Париж на самом деле обязан единственно голоду и истощению провинций, которые обрекают их уроженцев на бескормицу и нищету. Мы всякий день видим, как провинциалы, влекомые жаждой удовольствий и беспутства, приезжают в Париж ради того, чтобы за два-три вечера промотать то, что позволило бы им достойно жить на родине долгие годы! Сколько жестокосердых отцов пускают там по миру своих детей! Сколько попавших в сети разврата детей транжирят там наследство своих отцов! Сколько молодых людей, которым было назначено судьбой трудиться на благо родного края и от которых их близкие ждали самых высоких свершений, устремляются в этот опасный Вавилон, чтобы лишиться чистоты, запятнать свою репутацию, растратить все свое состояние!»{304} Литературное мастерство и риторические приемы не всегда свидетельствуют об искренности высказывания, — даже если газеты того времени приняли «Столицу галлов» вполне всерьез и отозвались о ней соответственно, — но они доказывают, что противопоставление «столица — провинция» прочно утвердилось в умах и присутствует также и у любящих арифметические подсчеты политиков, которые враждебно относятся к перенаселенным столицам. Это противопоставление можно толковать как своеобразное выражение «идеологии “Страны”».

В том же духе высказывается в 1782 году и Мерсье в своих «Картинах Парижа»: «В прежние времена дороги, соединяющие столицу с провинциями, не были ни такими свободными, ни такими избитыми. Каждый город оберегал своих детей, которые жили в его стенах с самого дня рождения и становились впоследствии опорой престарелых родителей. В наши дни юноша продает свою часть наследственного имения, чтобы истратить ее вдали от семьи; он выкачивает из нее все, что может, чтобы блеснуть на миг в этом вертепе разврата». Столица занимает воображение и юной провинциалки, фантазия рисует ей соблазнительные образы: «Она жадна до столичных новостей. Она первая с восторгом восклицает: “Он прямо из Парижа! Он был при Дворе!” И молодая девушка уже не видит в окружающих ни прелести, ни ума, ни богатства. Слушая эти рассказы, подростки представляют себе в преувеличенном виде то, в чем опыт в один прекрасный день их жестоко разочарует; они легко поддаются этому поветрию, ввергающему провинциальную молодежь в бездну порока»{305}.

Мерсье все время прибегает к оппозиции «Париж — провинция», рассматривая ее как topos; он использует избитый образ парижанина в провинции, чтобы высмеять его мнимое превосходство («Покинув Париж и приехав в провинцию, парижанин не переставая рассказывает о столице. Все, что он видит, он сравнивает с привычками и обычаями, существующими в Париже, и находит нелепым все, что отличается от последних. Он желает, чтобы в угоду ему все переменили взгляды. [...] Он воображает, что возвысит себя в глазах всех, говоря с похвалой только о Париже и о дворе»{306}), или, наоборот, описывает противоположную ситуацию — приезд провинциального литератора в столицу, — чтобы подчеркнуть разницу в уровне культуры между Парижем и другими городами страны («Париж дал литературе почти столько же великих людей, сколько их дало все остальное королевство [...]. Если прибавить к тому же, что не было ни одного знаменитого человека, родившегося в провинции, который не приехал бы в Париж для усовершенствования своего таланта и не остался бы здесь на всю жизнь, который не умер бы здесь, не будучи в силах покинуть этот великий город, несмотря на всю свою любовь к родным местам, то вереница просвещенных людей, сосредоточенных в одном месте, между тем как другие города королевства представляют собой бесплодные пустыни, — вызовет глубокие размышления о действительных причинах, которые гонят литераторов в столицу и удерживают их здесь точно силою волшебства»{307}). «Картины Парижа» входят в число самых популярных запрещенных книг, они дают пищу воображению провинциалов, являя ему соблазнительный образ губительной столицы, образ, который побуждает провинцию защищать себя от его разлагающего влияния. Эта защита принимает разные формы: от «историй» различных областей Франции, затеянных провинциальными академиями, — у половины из них были такие планы — до «историй природы» местных географов, от административных перечней богатств и ресурсов того или иного края до описаний болезней, которыми болеют жители той или иной местности{308}.

Другой способ понимания оппозиции «Страна — Двор» во Франции конца XVIII века заключается, по мнению Норберта Элиаса, в том, чтобы рассматривать процесс, приводящий к революционному перевороту, как нарушение «равновесия сил»: выдвигая Двор в качестве необходимого противовеса могуществу тех, кто занимает высокие посты в судебном и финансовой ведомствах, король сосредоточил в своих руках неограниченную власть{309}. При таком положении вещей власть государя напрямую зависит от равновесия сил, при котором две группы, держащие в руках бразды правления, — придворная аристократия и судейская «буржуазия» — достаточно взаимозависимы и солидарны, чтобы не пытаться поставить под угрозу общественный порядок, который обеспечивает им власть над обществом, и достаточно непримиримы, чтобы был невозможен их союз против государя. Оплот этой системы — Двор: с одной стороны, он подчиняет самых заклятых своих врагов контролю короля; с другой стороны, он позволяет дворянам с помощью королевских денежных пособий поправить свои дела, расстроенные соблюдением приличий, которые требуют от них трат, соответствующих не их доходам, а их высокому положению в обществе. Поэтому Двору принадлежит главная роль в поддержании этих сил в равновесии: «Равновесие разных социальных групп, имеющих почти одинаковую силу, и двойственное отношение каждой из этих групп к главному властителю, которое проистекает из этого равновесия, — все это, конечно, сложилось не потому, что так повелел король. Но когда благодаря разного рода социальной взаимозависимости, действиям и противодействиям эти силы пришли в равновесие, то жизненно важным делом государя стало поддержание этого хрупкого равновесия»{310}.

Ведь в XVIII столетии эта система противоборствующих сил, закосневшая в том виде, в каком она существовала со времен царствования Людовика XIV, уже не может включать в себя новых социальных партнеров, а может лишь повторять конфликты, существовавшие между прежними партнерами, — в данном случае между королем, аристократией и парламентами. Усиление могущества общественных групп, которые прежде без труда удавалось держать в узде и которые прежде не стремились к господству, означает наличие резкого несоответствия между сохранившимся распределением власти, находящейся в руках «элит-монополистов», соперничающих, но неразрывно связанных друг с другом, и установлением нового равновесия сил, благоприятного для «непривилегированных слоев». Это делает невозможным ни сохранение, ни реформу «придворного общества» — то есть, по Элиасу, такой общественной формации, где все отношения и вся иерархия власти строятся с учетом существования двора: «Если верно, что во время борьбы за власть в последние десятилетия Старого порядка представители одной из главных групп часто пытались ограничить привилегии и тем самым ослабить могущество другой группы, то власть в целом была слишком четко распределена и было совершенно очевидно, что общие интересы требуют поддержки традиционных привилегированных слоев против набирающих силу непривилегированных слоев, поэтому никак нельзя было позволить одной группе подчинить себе другую. Равновесие сил элит-монополистов, которое Людовик XIV сознательно поддерживал, чтобы укрепить свои собственные позиции, вступило в стадию “саморегуляции”. Поскольку всякая попытка реформировать систему привилегий и иерархию власти грозила нарушить равновесие между элитами, она была заранее обречена на провал. Привилегированные элиты-монополисты застыли в равновесии, установленном Людовиком XIV»{311}.

В данном случае наша задача опять же не в том, чтобы проверять правильность этой объяснительной модели, ценной тем, что она не сводит процесс, завершившийся Революцией, к примитивной оппозиции «дворянство — буржуазия». Ведь и дворянство, и буржуазия, во всяком случае в плане составляющих их групп, являются «привилегированными элитами-монополистами», и это одновременно сплачивает их и делает соперниками (причем, можно добавить, что соперничество сплачивает их еще сильнее). Конечно, остается дать определение, избегая чисто капиталистической характеристики буржуазии, этим «непривилегированным слоям», чье возвышение приводит к разрушению прежнего «равновесия сил». Во всяком случае, такая точка зрения позволяет лучше понять истинное значение многочисленных нападок на двор, осуществляемых рукописными газетами и печатными памфлетами. Помимо обличения конкретных личностей и профанации символов королевской власти, они своим осуждением двора пытаются разрушить один из трех главных устоев — наряду с монополией на налоги и монополией на законное применение силы, — на которых зиждилась абсолютная монархия и вместе с ней структура общества, ее допустившая и ею упроченная.

Недоверие к авторитетам

Четвертый фактор, упомянутый Лоуренсом Стоуном в его размышлениях об идеологических истоках английской революции, — «недоверие к авторитетам». В семье, в государстве, в Церкви «развитие скептицизма, который исподволь подточил веру в традиционные ценности и иерархии», приводит к «настоящему кризису доверия»{312}. В главах, посвященных хождению «философических книг», переменам в христианском поведении и новому восприятию королевской особы, мы попытались оценить роль и важность самых очевидных отступлений от прежних верований во Франции XVIII века. В общем и целом следует признать, хотя и с оговорками относительно некоторых расхождений и видоизменений, а также натяжек (например, слишком прямой связи между книгой, чтением и доверием к прочитанному), что ситуация совершенно ясна: в середине века (и даже раньше) большая часть населения королевства начинает занимать критическую позицию, которая, даже не будучи четко сформулированной в головах или недвусмысленно высказанной в речах, приводит к отказу от традиционных норм поведения и слепого повиновения и побуждает взглянуть на авторитеты, внушавшие некогда страх и бывшие предметом поклонения, отчужденным, ироничным, недоверчивым взглядом. В этом смысле можно говорить о «недоверии к авторитетам» в предреволюционные десятилетия. Оно проявляется в других формах и изъясняется другим языком, совершенно не похожим на язык Англии XVII века, но оно оказывает такое же воздействие, а именно: разрушает веру в незыблемость существующего порядка, тем самым подготавливая умы к его резкому и полному крушению.

Разочарование интеллектуалов и политический радикализм.

Ко всем этим факторам Лоуренс Стоун добавляет еще один, последний: «чрезмерное развитие образования». Это явление имело серьезные психологические и политические последствия: «Невероятный рост числа студентов Оксфорда и Кембриджа привел к появлению целой армии джентльменов, не имеющих должности, во всяком случае, достойной должности, джентльменов, которые благодаря своему образованию могли бы занимать высокие посты, но не имеют возможности сделать карьеру. Ни центральная администрация, ни армия, ни колониальная экспансия в Ирландии, ни даже юридическая сфера не могли обеспечить всех должностями: поэтому у многих отпрысков знатных родов, сквайров и джентльменов возникло чувство неудовлетворенности и обиды. Кроме того, университеты выпускали гораздо больше дипломированных священнослужителей, чем было нужно Церкви. Таким образом, они наводнили страну викариями, мало оплачиваемыми и не имеющими надежды на продвижение [...]. Другие выпускники теологических факультетов исправляли должности проповедников в городе, некоторым удавалось стать духовниками в домах знати. Все они были в обиде на общество, которое дало им прекрасное образование, но не дало возможности применить его сполна. Естественно, многие из них стали сторонниками радикальных преобразований в политике и религии»{313}. Итак, существует тесная связь между появлением широкого круга alienated intellectuals[24] (выражение М. Кертиса){314} и подъемом критической идеологии, направленной против государства и Церкви.

Было ли нечто подобное полтора века спустя во Франции? Иными словами, совпадало ли во Франции в последние десятилетия XVIII века число тех, кому присуждают ученые степени в университетах, с числом вакантных мест? От этого, вероятно, зависит, насколько далеки субъективные стремления всех тех, кто, добиваясь ученой степени, надеялся добиться при этом и подобающего этой степени положения, от объективных шансов на то, что их надежды сбудутся при новой ситуации на рынке вакансий. Точный ответ на вопрос предполагает сравнение двух величин: числа выпускников университетов, которые получают ученые степени, и числа вакантных должностей и бенефициев, на которые они могут надеяться. А числа эти установить нелегко.

Трудность заключается, во-первых, в особенностях высшего образования во Франции: густая сеть университетов (в конце XVIII в. в нее входило 24 университета), их слабая иерархичность и сильная разнородность (одни факультеты дают образование, другие присуждают ученые степени, в одни университеты принимают всех желающих, в другие — только местных жителей). Разница в видах деятельности и разный престиж усложняют пользование сведениями об университетах, тем более что сохранившиеся архивы не позволяют нам воссоздать полную картину их деятельности{315}.

Тем не менее из сравнения показателей четко следует один вывод: за три последних десятилетия Старого порядка число ученых правоведов резко возросло. Это неоспоримый факт в масштабе столетия: если принять число бакалавров права, выпущенных за десятилетие с 1680-го по 1689 год в одиннадцати университетах, сведениями о которых мы располагаем, за 100, то к 1750—1759 годам этот показатель увеличивается до 126, а за десятилетие с 1780-го по 1789 год эта цифра вырастает до 141. Темпы роста во всех известных нам случаях, превосходят темпы, достигнутые в конце XVII века после проведенной в 1679 году реформы в изучении права.

Итак, рассматривать ли только одно последнее столетие или несколько столетий, не подлежит сомнению, что за три последних десятилетия Старого порядка число ученых-правоведов выросло как никогда: за десятилетие с 1680-го по 1689 год степень бакалавра права получали приблизительно 680 человек в год, в 1710—1750 годах — 800—900, а в 1780-х годах среднегодовое число бакалавров права достигло наивысшей цифры — 1200.

Ни в теологии, ни в медицине мы не наблюдаем ничего подобного. Напротив того, в теологии происходит обратный процесс: число богословов в течение XVIII века снижается. Для бакалавров богословия переломными стали в Париже 1750-е годы, в Авиньоне 1720-е годы, в Тулузе сначала 1690-е годы, а затем, после некоторого роста, в 1740-е годы произошел новый спад. Та же тенденция отмечается среди лиценциатов богословия, среднее число которых в Париже, начиная с 1750-х годов, падает с каждым десятилетием. Данные университетской статистики позволяют предсказать и проследить отход от установлений Церкви, которая уменьшает прием на богословские факультеты и открывает духовное поприще новым членам — выходцам из купеческого сословия и из крестьян. В медицине и во всем, что касается степени доктора медицины, в разных университетах дела обстоят совершенно по-разному, в одних докторов медицины становится все больше (например, в Монпелье начиная с 1730 г. или в Страсбурге начиная с 1760-го), в других — все меньше (например, в Эксе или в Авиньоне число докторов медицины в XVIII в. падает с каждым десятилетием). Однако в целом происходит несомненный рост: в среднем, степень доктора медицины в 1780-е годы присуждают 160 ученым в год, меж тем как в 1700—1709 годах ее присуждали ежегодно только 75 ученым. И все же докторов медицины в конце XVIII века в восемь раз меньше, чем бакалавров права (при том что в Соединенных Провинциях в ту же эпоху их всего в четыре раза меньше), что свидетельствует о явном преобладании юристов во французской университетской системе Старого порядка.

Можно ли сделать из этого преобладания вывод о перепроизводстве юристов? Мы пока не в состоянии дать исчерпывающую характеристику рынка вакансий, на которые могли претендовать ученые-правоведы, но несколько региональных примеров говорят о том, что рост числа бакалавров права привел к их избытку. В Тулузе в конце эпохи Старого порядка число адвокатов растет (в 1740 г. в Парламенте их было 87, а теперь стало 215), появляется все больше новых адвокатов (приблизительно 7,5 в год в 1764—1789 гг. против 3,8 в первой половине столетия) — таким образом, это сословие молодеет (в 1789 г. больше половины тулузских адвокатов моложе сорока лет). Поэтому множество адвокатов остается не у дел, они никогда не выступают в суде; из 300 членов адвокатской коллегии в 1760—1790 годах 160 не имеют практики, а из 215 адвокатов Парламента, согласно переписи 1788 года, 173 никогда не выступали в суде{316}. В Безансоне и — шире — во Франш-Конгге положение такое же: адвокатов стало больше, их слишком много, они сидят без дела, им закрыт доступ в Парламент, куда можно попасть лишь при наличии родственных связей, они не могут получить место в королевской канцелярии, потому что места эти слишком дороги для них. Надежды адвокатов на продвижение по социальной лестнице не сбываются: им, не имеющим практики, лишенным возможности поступить на королевскую службу, на закате Старого порядка приходится несладко. И нет ничего удивительного в том, что они выступают против наследственных привилегий, считая, что талант важнее, чем происхождение, и во Франш-Конте, так же как и в других местах, они решительно встают на сторону патриотов{317}.

В конце эпохи Старого порядка доктора медицины находятся в гораздо более выгодном положении, нежели правоведы. Конечно, доктора медицины, желающие обосноваться в крупных городах, где должности контролируются либо объединением докторов-преподавателей (если в городе есть университет), либо врачебной коллегией, не всегда находят такое место, которое бы их полностью устраивало. Однако врачей во Франции мало (один врач на 12 000 жителей, меж тем как в Соединенных Провинциях один врач приходится на 3000 жителей), поэтому у них всегда есть выход; что же касается бакалавров права, то даже если они и имеют возможность получить звание адвоката (хотя это вовсе не обеспечивает им клиентуры), вероятность того, что им удастся найти доходное место, невелика.

В литературной среде контраст между надеждами и действительностью еще резче{318}. В самом деле, после 1760 года оказалось, что многие писатели напрасно мечтали о должностях и доходах, будь то избрание в Академию, королевские вознаграждения и пенсии или синекуры в государственных учреждениях. Эти последние, так же как и придворные должности, оказались заняты поколением авторов, родившихся в двадцатых-тридцатых годах XVIII столетия, которые не допускали туда молодежь. Между удачливыми литераторами, часто принадлежащими к партии Философов, и непризнанными писателями пролегла пропасть. Это имело серьезные последствия: с одной стороны, увеличилось число авторов, не имеющих ни положения в обществе, ни должности, не могущих выйти за рамки соответствующих институтов, отличных от институтов «светского общества» (кофеен, литературных обществ, «музеев» и «лицеев»), и вынужденных трудиться, чтобы заработать себе на пропитание, благо издательское дело в эпоху Просвещения дает им такую возможность. С другой стороны, это усугубляет их взаимную враждебность: благополучные авторы глубоко презирают «литературный сброд» (вспомним тексты Вольтера и Мерсье или «Маленький Альманах наших великих людей» Ривароля, опубликованный в 1788 г.), а авторы-неудачники смертельно обижены на тех, кто занимает места, которые, по их мнению, должны принадлежать им. Даже хорошо оплачиваемые памфлеты, заказываемые той или иной партией или той или иной группой людей, они используют как средство отомстить тем, кто развеял в прах их мечты о блестящей карьере, а это, по их мнению, истеблишмент эпохи Просвещения, влиятельные лица в культурной сфере и власть имущие. Срабатывает обычный для Старого порядка механизм, когда источник социального зла видят в политиках: писатели винят в крушении своих надежд прежде всего короля, придворных и министров. Отсюда, по-видимому, и проистекает та звериная ненависть к старому режиму, которой часто проникнуты заказные пасквили, написанные литераторами, считающими себя жертвами жестокой несправедливости.

Так что во Франции XVIII века тоже есть свои «невостребованные интеллектуалы». Адвокаты, оказавшиеся не у дел, как и писатели без положения в обществе, мыслили свое существование исходя из устарелого представления о ценности ученых степеней и подлинного таланта. Посты, на которые они надеялись, стали для них недоступны либо потому что вакансий не хватало, либо потому, что на них не допускали чужаков, и они вынуждены были соглашаться на менее престижные, низкооплачиваемые должности, а писатели часто превращались в литературных поденщиков. И литераторы, и адвокаты играли решающую роль в предреволюционном процессе: первые строчили памфлеты и пасквили, вторые возглавляли кампанию патриотической партии и выборы депутатов Генеральных Штатов. Признание этого факта не означает возврата к старой теории, согласно которой Революция произошла из-за желания интеллектуалов-неудачников взять реванш. Хотелось бы также подчеркнуть, что круги, особенно резко критикующие власти, порой так остро чувствуют свою обездоленность, что полностью порывают с обществом, которое, как им кажется, повинно в этом несчастье. Им не то что легко смириться с крушением режима, не признающего таланты и не вознаграждающего заслуги, — они жаждут этого крушения.

Интеллектуальные и культурные предпосылки английской революции начала XVII века и французской революции конца XVIII века во многом схожи. Конечно, поскольку речь идет о разных эпохах и разных странах, различия неизбежны, кроме того, во Франции XVIII века от нового порядка ждут не того, чего ждали от нового порядка в Англии XVII века. Однако историческая ситуация в том и другом случае приводит к одинаковому раскладу: разочарование широких кругов образованных людей, недоверие к авторитетам, обвинение в несчастьях общества того, кто осуществляет верховную власть, и питаемая многими надежда на то, что наступит новая эра. Этот комплекс мыслей и чувств, объективных фактов и субъективного восприятия, быть может, является необходимым условием для того, чтобы заронить в умы мысль о революции. Во всяком случае, своеобразные проявления этого комплекса мыслей и чувств четко прослеживаются в стране, которая в 1789 году совершит революцию.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Революция принимает формы, которые на фоне преобразований, происходящих в культуре на протяжении долгого времени и изменяющих поведение и образ мыслей французов эпохи Старого порядка, вовсе не кажутся неизбежными. Первый парадокс: Революция вновь прибегает к широкомасштабному насилию, хотя прошло уже больше ста лет с тех пор, как форпосты «процесса цивилизации» (выражаясь словами Норберта Элиаса) сильно сузили и резко ограничили его применение. Кажется, будто между действиями участников Революции, часто прибегающих к двум видам насилия — стихийному насилию бунтов и узаконенному насилию Террора, — и мирной, спокойной жизнью общества, ставшей возможной благодаря монополии государства на применение силы, пролегает глубокая пропасть.

Конечно, это еще не значит, что в дореволюционном обществе жестокость удалось полностью искоренить, — и деревенские, и городские жители по-прежнему ожесточенно враждовали с соседями, с товарищами по совместному труду, с родственниками. Однако, заставляя людей контролировать свои чувства, сдерживать свои порывы, обуздывать свои страсти, государство, имевшее в своем распоряжении судебные органы и полицию, начиная с середины XVII века значительно снизило уровень допустимого насилия. Признаки этого важного явления налицо: реже случаются кровопролитные стычки и физические расправы, они становятся достоянием гласности и подлежат судебному преследованию, в судах теперь чаще разбираются гражданские дела; прекратились бунты, которые отличались беспощадной жестокостью — на смену им пришли мирные формы разрешения конфликтов: судебные тяжбы и политические жалобы; частные лица перестали прибегать к силе для разрешения своих личных проблем и семейных разногласий. В народе еще случаются вспышки насилия, но власти смотрят на него сквозь пальцы, поскольку оно не покушается на сложившийся порядок и почти не угрожает именитым людям.

Даже если Революция и не сводится к насилию, которое они способна осуществить или допустить, она тем не менее возрождает типы поведения, которые казались искорененными и прочно забытыми. В нашу задачу не входит давать оценку революционному насилию — жестокостям бунтов, Террора, армии — или как-то его истолковывать, мы хотим лишь поразмышлять о том, какая связь существует между двумя столь противоречивыми явлениями, как мир и спокойствие (во всяком случае, относительные) в обществе Старого порядка и массовое применение силы во времена Революции. Утверждение, что два этих явления никак не связаны между собой, равносильно утверждению, что в одном из главных своих проявлений Революция не имеет истоков и что она вовсе не уходит корнями в свою эпоху, а, наоборот, резко порывает с ней.

Этот вопрос стоит обсудить. С одной стороны, стихийные формы революционного насилия показывают, что жестокость не была искоренена раз и навсегда. В конце XVIII века не все французы изменились под воздействием процесса цивилизации. Структура личности, в которой заложены устойчивые и надежные механизмы самоконтроля, позволяющие сдерживать чувства и подавлять порывы без вмешательства посторонней силы, еще не стала всеобщей. Жестокие нравы крестьян и городских жителей явно свидетельствуют о живучести старого типа поведения, буйного и необузданного. Когда Революция разрушает механизмы, сдерживающие это уцелевшее в народе насилие в сфере частных отношений, оно выплескивается наружу и вынуждает власти прибегать к карательным мерам.

С другой стороны, узаконенные проявления революционного насилия являются завершением процесса, в результате которого монопольное право на применение силы оказывается исключительно в руках государства. В этом отношении ни всеобщая воинская повинность, ни механизмы террора не противоречат долгим усилиям монархии сделать применение оружия прерогативой государственной власти. У революционных властей есть две отличительные черты: они хотят насильно заставить всех граждан прибегать к силе для борьбы с врагами нации; они хотят ввести административное насилие, и хотя цель его — защита сообщества граждан, применяется оно для того, чтобы политически разрешать конфликты, имеющие сугубо частный характер. Подобно тому, как суды Инквизиции осуждали людей по доносам, движимым чисто мирскими интересами, Революционные суды позволили использовать государственное насилие для разрешения (часто поспешного) многочисленных частных распрей, вызванных накопившимися обидами, черной ненавистью, дрязгами, не имеющими ни малейшего отношения к судьбам Республики.

Как только эпоха Террора завершилась — не нам судить, был ли Террор необходим или не был, — медленная эволюция снова вступила в свои права, ставя перед государством важную цель: любой ценой заставить людей вести себя сдержанно, убеждением либо принудительными мерами. Прерванный возвратом к архаическим типам поведения, а также массовым использованием насилия со стороны государства, процесс цивилизации вновь вступил на путь, которым он шел с середины XVII века и который вел к тому, чтобы сделать общим достоянием тип душевной организации, который до 1789 года был свойствен не всем французам. Вероятно, переход от мирных общественных отношений предреволюционной эпохи к революционному насилию не столь случаен, как это может показаться. Процесс сосредоточения силы в руках монархического государства уже начался, но еще не завершился, что сделало возможным и возврат к прежним моделям поведения, и активное применение и узаконение политического насилия.

Второй парадокс: именно в ходе долгого процесса, результатом которого стало образование частной сферы, складывается всемогущество сферы общественной. Кажется, будто, вступая в Революцию, вся Франция вступает в политику, которая не оставляет места радостям и горестям частного человека. Целая область поведения, где до 1789 года человек волен был поступать как ему заблагорассудится, где он не подчинялся королевской власти, оказывается захвачена декретами государства; все четко регламентировано: манера одеваться, окружающая обстановка, предметы быта, уклад семейной жизни и даже сам язык. В своем стремлении видеть все и вся насквозь и сплотить французов в едином порыве Революция хочет включить в сферу публичного жизнь каждого человека. Тем самым она надеется предотвратить опасности, которые таятся в частной жизни, чреватой столкновением интересов, эгоистической погоней за наслаждениями, скрытыми от посторонних глаз конфликтами. Публичность поведения становится условием и залогом нового порядка.

Здесь также происходит резкий разрыв с двумя предшествующими процессами, которые способствовали укреплению частной сферы. Это, с одной стороны, процесс «приватизации» поведения, в ходе которого произошло строгое размежевание между тем, что дозволено или даже необходимо делать у всех на виду, и тем, что нужно делать вдали от посторонних глаз либо потому, что этого требуют приличия, либо по собственному убеждению. С другой стороны, это процесс «деприватизации» власти в обществе, который, отделяя государственные интересы от частных, создает сферу, где частные интересы находят прибежище. Революция с ее безудержной страстью к публичности, таким образом, кажется, совершенно чуждой этой эпохе, когда люди открывают для себя преимущества новых, более личных сторон обыденной жизни. Радости общения в узком кругу друзей, утехи семейной жизни, прелесть одиночества плохо сочетаются с бурной политической активностью, которая охватывает Францию в 1788 году и не утихает в течение последующего десятилетия.

Однако между новой политической культурой и сферой частной жизни, помимо очевидных противоречий, существует и тесная связь. Действительно, именно появление частного как формы опыта и совокупности ценностей сделало возможным возникновение пространства, не подчиняющегося государственной власти и относящегося к ней критически. Руководствуясь этическим императивом, не принимаемым в расчет государством, свободно применяя способность суждения, отвергая иерархические отношения, неизбежные в сословном обществе, институты и формы общения, ставящие во главу угла права частных лиц, создали в лоне абсолютной монархии сферу дискурса, который подрывал ее основы.

Образовавшееся благодаря интеллектуальному общению, Принадлежащему к разряду частных дел, это новое общественное пространство в значительной степени черпало пищу в конфликтах, свойственных сфере частного. Причем делало это двумя способами: придавая политическое значение простым семейным неурядицам или супружеским ссорам — такой тактики придерживались адвокаты в своих докладных записках — или клеймя короля и его присных, обличая их порочные нравы — это был излюбленный метод подпольных пасквилей. Таким образом, даже вне узкого крута людей, которые принимают непосредственное участие в новой форме общественной жизни — политической, явилась привычка превращать чисто частные дела во всеобщие. Впрочем, такой тип поведения свойствен не только обличительной литературе: он лежит в основе судебных процессов, возбужденных сельскими общинами против сеньоров и работниками против хозяев. Так что вездесущность политики, насаждаемая Революцией, не противоречит «приватизации» поведения и мыслей, которые ей предшествовали. Совсем наоборот, именно появление свободной, не подчиняющейся государственной власти сферы, в центре которой стоит частное лицо, позволило оформиться новому общественному пространству, тесно связанному с прошлым, но преобразованному созидательной силой революционной политики.

Итак, Революция уходит корнями в тот век, который она завершает, даже в тех вещах, где она, на первый взгляд, идет вразрез с прежним развитием. Значит ли это, что у нее есть культурные истоки и что можно с твердой уверенностью назвать их? Подобная точка зрения предполагает, что событие и его исток — совершенно разные вещи, четко отграниченные друг от друга и имеющие причинно-следственную связь. Такой подход мы встречаем в классическом труде Морне, который нам волей-неволей пришлось взять за отправную точку. Однако он не отменяет две другие точки зрения, которые по-иному ставят сам вопрос. Согласно первой точке зрения, возникновение события, его собственная динамика не заложены ни в одном из тех условий, которые делают его возможным. В этом смысле Революция, собственно говоря, не имеет истоков. Ее уверенность в наступлении новой эры — своего рода перформатив: заявляя о полном разрыве с прошлым, она самим этим заявлением его осуществляет.

Но значение исторических процессов не всегда исчерпывается обдуманными и добровольными действиями людей. И Токвиль, и Кошен подчеркивали, что деятели Революции на самом деле делали совсем не то, что говорили, и совсем не то, что намеревались делать. Провозглашая полный разрыв со Старым порядком, они в действительности укрепляют и завершают начатую им централизацию. Учреждая мирные, лояльные ученые общества, просвещенная элита уверена, что ее дестельность способствует общему благу, а на поверку оказывается, что она изобретает механизмы террора, которым обернется якобинская демократия. Мы не обсуждаем здесь справедливость этих двух точек зрения, мы хотим только сказать о том, что они призывают историка, пытающегося осмыслить революцию в тех категориях, в каких она сама себя мыслила, к осмотрительности — и в первую очередь, что не стоит доверять ее утверждениям о том, что она решительно порвала с прежним обществом и ознаменовала собой новую эру в политике. Представление о событии и его истоках не сводится к тому, как его понимали те, кто его совершил. Вера деятелей революции в эффективность политики, способной, по их мнению, полностью преобразить общество и духовно возродить личность, не означает, что мы должны разделять их иллюзии относительно наступления новой эры.

Поэтому мы отдаем предпочтение второй точке зрения, согласно которой и эпоха Революции, и эпоха Просвещения являются частями долгого процесса, который включает их, но не исчерпывается ими; каждая из них стремилась на свой лад к одной и той же цели, питала одни и те же надежды. Альфонс Дюпрон очень точно выразил эту мысль: «Мир Просвещения и Французская революция являются двумя проявлениями (или эпифеноменами) более широкого процесса — процесса становления независимого, то есть не чтящего ни мифов, ни религий (в традиционном смысле слова), общества людей, общества “современного”, то есть не оглядывающегося ни на прошлое, ни на традиции, общества, живущего настоящим и гостеприимно открытого будущему. Истинные причинно-следственные связи между Просвещением и Революцией — в том, что и Просвещение, и Революция входят в более широкий, более полный исторический феномен, нежели их собственный»{319}. Здесь сформулирован новый подход к проблеме истоков, заставляющий по-другому взглянуть на условия, которые сделали Революцию мыслимой — сделали мыслимым событие, которое неразрывно объединило в себе эмансипацию от прежнего порядка, определенного и устойчивого благодаря своим прерогативам, и восстание против государства и государственных интересов избавившейся от церковного влияния совести и этических норм, которые, по воле все того же государства, вот уже более двухсот лет остаются принадлежностью сферы частной Жизни.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

СОБЫТИЕ И ЕГО ПРИЧИНЫ

Я хотел бы более четко определить позицию этой книги, вышедшей в 1990 году на французском языке (в следующем году на английском, а затем на итальянском, испанском, немецком, японском и корейском), в спорах историков и историографов, ознаменовавших двухсотую годовщину Французской революции. Книга моя вызвала разноречивые отклики. Из-за ее названия, которое можно было при желании истолковать как утверждение, что у Революции были только культурные истоки (и не было ни экономических, ни социальных), некоторые читатели сочли ее «весьма идеалистической» и поставили в один ряд с работами, рассматривающими все под «лингвистическим углом зрения», то есть изучающими все явления с точки зрения дискурса. Поскольку речь в моей книге идет прежде всего о культурной практике и коллективных представлениях, другие читатели, наоборот, решили, что мой подход грешит излишним социологизмом и я не уделяю должного внимания идеям, теориям и учениям. Поэтому теперь, десять лет спустя, я хотел бы прояснить свои намерения и ответить на взаимоисключающую критику, обрушившуюся на меня с двух сторон. Для этого я попытаюсь сравнить мое исследование 1990 года с несколькими важными работами о Французской революции, опубликованными позднее.

Сначала рассмотрим классическую проблему: проблему взаимоотношений Просвещения и Революции. Кое-кому показалось, что моя постановка вопроса: а не было ли Просвещение придумано Революцией? — чересчур провокационна и нигилистична. Однако у меня и в мыслях не было отрицать существование Просвещения как важного исторического явления, я просто хотел понять, как получилось, что деятели Революции рассматривали некоторых авторов и их сочинения как провозвестников, наперед признающих Революцию своим детищем. Для этого им пришлось осуществить строгий отбор литературного и философского наследия и привести совершенно различные мнения и позиции к общему знаменателю. Для этой «пантеонизации», которая не ограничивается помещением праха авторов и героев в каменный Пантеон, деятели Революции в своем желании обрести предваряющую и оправдывающую их появление политическую родословную пустили в ход все возможные средства (речи, праздники, рисунки).

Таким образом, при рассмотрении «работы» Революции над Просвещением нам придется признать два ряда явлений. Первый касается многочисленных различий, которые раскалывают мир Просвещения и которым история идей не уделяла должного внимания. Одни из них имеют социальные корни: таковы различия между завсегдатаями парижских салонов и образованными провинциалами{320} или между «истеблишментом» Просвещения и «Руссо для бедных»{321}. Другие обусловлены несходством философских позиций и разницей в возрасте: например, взгляды утопистов резко расходятся со взглядами сторонников реформ{322}, а поколение энциклопедистов середины века совершенно не похоже на поколение «философов-пророков» 1780-х годов{323}. Эти различия в позиции поколений, различия в гносеологических моделях говорят о том, что в действительности все было гораздо более противоречиво и зыбко, нежели в представлении тех, кто видел в Просвещении свод однородных, всеобщих, неизменных идей и твердых убеждений.

Другой ряд явлений связан с отношением деятелей Революции к прошлому. В основе его лежит парадокс, потому что событие, которое мыслится как начало начал, должно все же обрести свое место в истории, которая его предваряет и оправдывает. В этом плане отношение Революции к Просвещению неотделимо от ее отношения к античности. Пантеонизация, действительная (как в случае с Руссо) или символическая (как в случае с Мабли), выявляет связь между этими двумя главными критериями. Но поиск в прошлом идеала, который должен служить образцом для подражания либо предвещать наступление новой эры, не обходится без натяжек и конфликтов.

Например, далеко не все считают идеальным государственное устройство Спарты{324}. С Просвещением тоже не все гладко. Каждая партия, боровшаяся за власть в эпоху Революции, создала свой образ Просвещения, призванный подвести базу под ее собственное видение мира. Обрисовать историю этой работы над прошлым, идеализируемым или отвергаемым, — лучший способ отмежеваться от истории идей, которая опрометчиво постулирует единство мнений там, где имеет место столкновение различных и даже противоположных взглядов.

Всякая история культурных истоков Революции должна естественным образом основываться на таком подходе. Тому есть несколько причин. Во-первых, он расширяет классический круг вопросов, традиционно затрагиваемых интеллектуальной или политической историей, принимая в расчет не только теоретические разработки, но также, и быть может, прежде всего, коллективные представления и верования (или отход от них). Кроме того, он восстанавливает собственную динамику развития институтов и форм жизни в обществе: это не просто вместилища, куда открыт доступ угодным идеям и закрыт — неугодным, это общественные места, где происходит применение, истолкование и усвоение практик, оказывающих влияние на учения и идеологию и изменяющих их. Наконец, этот подход утверждает несводимость недискурсивных практик к высказываниям, которые разными способами описывают их, предписывают или запрещают и стараются организовать их или контролировать{325}.

Такая точка зрения имеет целью воспрепятствовать двум натяжкам, часто встречающимся в историографии Французской революции и ее истоков: первая натяжка — выводить поступки и политические воззрения из мнений, мнения — из круга чтения, а понимание текстов — из самих текстов; вторая натяжка — переводить деятельность существующих в обществе институтов на язык идеологии.

Первая натяжка лежит в основе традиционной постановки вопроса, связывающей революционный перелом с все более широким распространением философских идей. Переходя от изучения трудов великих Философов к анализу текстов, которые издатели и книгопродавцы того времени именовали «философическими книгами» (памфлеты, скандальные хроники, антиклерикальные сатиры, порнографические произведения), Роберт Дарнтон приходит к выводу о «подрывной силе подзольной литературы». Благодаря хождению печатного слова Крамольные тексты, обличающие деспотизм и продажность монархии и нравственное падение двора и власть имущих, ниспровергли прежние авторитеты и в корне изменили образ мыслей и систему ценностей. По Дарнтону, «разрушение происходит на двух уровнях: на идеологическом уровне произведения Вольтера и Гольбаха открыто обличают лицемерных приверженцев правоверных взглядов, которые поддерживают Церковь и корону; на уровне образных представлений памфлеты Я скандальные хроники развенчивают монархию, обливая грязью ее саму и все ценности, которые структурируют ее как политическую систему»{326}.

Но если считать, что зарождение в умах мысли о «революции» напрямую связано с обличительной литературой, то возникает опасность недооценить специфику мышления, помогающую читателям понять смысл текстов. Эта специфика основана, с одной стороны, на том, что в самих текстах заложена возможность их множественного истолкования. Так обстоит дело, к примеру, с порнографическими памфлетами, которые обличают ненасытную и разнузданную похоть Марии-Антуанетты. Их авторы пускают в ход все средства: используют систему условностей, присущую эротической литературе, стараются создать иллюзию достоверности, стилизуя повествование под документальные жанры, описывают придворные интриги в политических терминах, призывают к действию, употребляя приемы обличительной риторики, и т.д.{327}. С другой стороны, истолкование подпольной литературы зависит от «горизонта ожиданий» публики. Поэтому я выдвигаю в своей книге гипотезу, согласно которой отход от государя, монархии и прежнего порядка — не. результат хождения «философических книг», а, наоборот, — залог их успеха. «Возмущение зреет. Оно гнездится в умах [...] Мы знаем из достоверного источника, что оно передается поразительным способом — через книги»{328}, — пишет Дарнтон. Но так ли уж достоверен этот источник? И почему не предположить, что «возмущение» зародилось еще до массового распространения «философических книг» и пронизывает поступки, чувства, мысли, которые не имеют ни малейшего отношения к чтению и к письменному слову? Обратимся к «поносным речам», направленным против короля, которые были записаны полицейскими шпионами и авторами рукописных газет, — их анализ провела Арлетта Фарж. Она пришла к совершенно определенному выводу: «Похоже, что общественное мнение складывается не в процессе чтения пасквилей и афиш; оно вовсе не является результатом постепенного накопления и не обусловлено совокупностью того, что предлагается ему для чтения»{329}. Таким образом, ставится под сомнение утверждение о том, что рост числа крамольных произведений в два-три последних десятилетия Старого порядка привел к десакрализации монархии и тем самым открыл дорогу резкой критике по всем направлениям. Ведь речи, полные неприязни и даже ненависти к государю, осуждающие его действия и выражающие желание его убить, появляются не с расцветом подпольной литературы и даже не после покушения Дамьена в 1757 году. Это покушение приводит не к небывалому распространению речей о цареубийстве, а к преследованию их властями, убежденными в существовании янсенистских или иезуитских заговоров. По мнению Арлетты Фарж, «неудавшееся покушение на Людовика XV происходит, когда общественное мнение уже сложилось: это покушение говорит не столько о новых и неожиданных настроениях масс, сколько о ситуации в королевстве»{330}. Это замечание подтверждает идею, которую я выдвинул в своей книге: мне представляется, что отказ от прежних символов и привязанностей, изменяющий отношение людей к власти, которая уже не кажется им божественной и незыблемой, проявляется в широком распространении подпольной литературы, но не производится им. Разрушение мифов, на которых зиждется монархия, десакрализация королевских регалий, отдаление от особы короля являют собой совокупность «уже сложившихся представлений», — таким образом, непочтительные высказывания, характерные для памфлетов 70—80-х годов XVIII века, падают на благодатную почву.

Вторая натяжка, которой я старался избежать, — подход к социальным практикам с точки зрения идеологии. Утверждение Огюстена Кошена, подхваченное Франсуа Фюре{331}, который называет деятельность ученых обществ XVIII века и масонских лож «якобинской» и осуществляющей «террор», — яркий пример такой попытки. Независимо от намерений, которые высказывали ученые общества и масонские ложи, независимо от общественного положения их членов, дух эгалитаризма и унанимизма, стремление установить общность мнений и устранить разногласия явились прообразом непосредственной демократии якобинского Террора, породив дух насилия в якобинских клубах и в революционном правительстве.

Фред Е. Шрейдер с полным основанием относит это утверждение, где роль «социальной машины» в ученых обществах и масонских ложах отделена от индивидуальной воли и сознания, к основным полемическим утверждениям Кошена{332}. По мнению Кошена, опирающегося на Дюркгейма, следовало прежде всего проанализировать республиканскую демократию так же, как университетская социология анализировала католицизм, то есть как социальный факт, смысл которого не сводится к его собственным эксплицитным высказываниям, ибо на самом деле высказывания эти затушевывают его истинную сущность. Поэтому важно было проследить происхождение непосредственной демократии, возможность перерождения которой в террор заложена в мирных и лояльных обществах эпохи Просвещения.

Это утверждение, свидетельствующее о незаурядном уме и идеологической искусности его автора, все же не дает верного представления об истинных порядках, царивших в масонских ложах. С одной стороны, как подчеркивает Маргарет К. Жакоб, в них почти не было непосредственной демократии. Совсем наоборот, масонские ложи во многом продолжают традиции Старого порядка: переход по наследству почетных обязанностей, власть сановников, строгие социальные критерии отбора (еще более строгие, чем половые), которые не признают принадлежность к масонскому братству поводом для того, чтобы общаться с теми, с кем не знаются в обществе, и т.д.{333}. С другой стороны, если ложи были основаны на принципах демократии, революции и террора, то как объяснить, почему франкмасонство распространилось по всему миру, а якобинство так и не вышло за пределы Франции? «Если масонские ложи были рассадниками якобинства, то почему его семена не дали всходов в 1780 году в Филадельфии или в 1790-х годах в Брюсселе и Амстердаме?»{334}

Если считать самым важным расхождение между словом и Делом, между «речевыми фактами» и «недискурсивными системами», как выражается Мишель Фуко в «Археологии знания», то следует обратить внимание на отчуждение без дискурсов, на относительную независимость коллективных представлений от чтения текстов, на построение политической культуры на основе жизненного опыта и будничных конфликтов. Трактовать проблему культурных истоков Французской революции таким образом — вовсе не значит утверждать, что ее породили исключительно причины культурного свойства. Мы прежде всего хотим понять, почему внезапное, стремительное и полное разрушение прежнего порядка стало возможным, допустимым и приемлемым (или неприемлемым). Описывать изменения в коллективных представлениях и чувствах, которые сделали мыслимым такой крутой перелом, — еще не значит утверждать, что они его произвели.

Я ни в коем случае не пытаюсь рассматривать в своей книге проблему истоков Французской революции под «лингвистическим углом зрения». Такой подход, яркий пример которого мы видим в книге Кита М. Бейкера, зиждется на двух постулатах. С одной стороны, предполагается, что интересы общества полностью исчерпываются дискурсами, которые их выражают. Они являются «символическим и политическим конструктом», а не «ранее существовавшей реальностью»: в этом смысле «социальные и политические изменения по сути своей являются лингвистическими»{335}. С другой стороны, Кит М. Бейкер утверждает, что невозможно установить какое бы то ни было различие между дискурсивными практиками и недискурсивными социальными явлениями, ибо последние — «сфера деятельности, которая по сути своей также состоит из дискурсов»; в результате историк имеет дело только с «различными дискурсивными практиками, с различными законами языка»{336}.

Эта позиция, которая заимствует основные формулировки из лингвистики, кажется мне неприемлемой. Действительно, само выстраивание событий или интересов с помощью дискурса имеет социальные корни и социально обусловлено. Оно зависит от того, какими возможностями (языковыми, теоретическими, материальными и т.д.) располагают различные участники событий, и от того, как они их используют. Так что оно связано с объективными свойствами каждой социальной группы, объединения и класса, образующих общество. Кроме того, логика построения дискурса совершенно не похожа на логику, которая руководит поступками, ритуалами, поведением в обыденной жизни. Рациональность, которая организует различные типы высказывания, в корне отличается от рациональности, ведающей другими видами деятельности{337}.

Отрицание этого различия может привести к включению Революции в предшествующие ей и возвещающие ее наступление дискурсы, другими словами, в выбор, который сделали деятели Революции 1789 года, предпочтя политический язык (язык верховной власти) другому языку (тому, который выражает общественные интересы). Бейкер, так же как и Фюре в своей книге «Постижение Французской революции», считает, что неизбежность Террора заложена в решениях Национального собрания, принятых осенью 1789 года, и, более того, в теории общей воли, разработанной Руссо, Мабли и самыми пламенными сторонниками представительных органов власти. Все решилось, когда Национальное собрание предпочло «язык политической воли языку общественных интересов; язык единства — языку различий; язык гражданской добродетели — языку коммерции; язык неограниченной верховной власти — языку правительства, уважающего права человека, — тем самым оно выбрало на будущее Террор»{338}. Таким образом, Революция была написана еще до того, как началась: «сценарий Революции зародился [...] в лоне политической культуры абсолютной монархии»{339} постольку, поскольку он уже полностью содержался в одном из политических языков, распространившихся при королевской власти.

Это утверждение, которое причисляет Террор к «антилиберальным теориям» 1789 года{340}, а «антилиберальные теории» считает частью языка, выражающего общую волю (о которой писал Руссо), можно подвергнуть критике по двум направлениям. С одной стороны, оно отрицает как внезапность события (заявляя, что оно присутствует в дискурсе еще до своего появления), так и его собственную динамику (не отводя никакой роли тому, что Морис Агюлон назвал «эмпирическим бременем случайных обстоятельств»). С другой стороны, придерживаясь такой точки зрения, историк впадает в то же заблуждение, какое было свойственно деятелям Революции. Уверенность во всемогуществе политики, способной изменить государственное устройство, преобразовать общество и возродить личность, внушала им веру в силу слова и общественного установления. Но это не значит, что историю Революции нужно писать языком ее деятелей. Как ни странно, ярые противники «якобинской» историографии, осуждающие ее за неумение взглянуть на Революцию со стороны, на свой лад повторяют все ту же ошибку, исходя в понимании события из исторического сознания его современников. Мне кажется, что, наоборот, для ответа на вопрос об истоках Революции 1789 года необходимо выяснить, каким законам подчиняются, по большей части неосознанно, намерения, позиции, речи людей.

Такой подход позволяет по-новому осмыслить гипотезу, включающую Революцию в Старый порядок. В своих размышлениях я опирался на парадоксальную мысль Дени Рише: «Чем сильнее укрепляется абсолютизм, тем слабее он становится»{341}. Отсюда следует, что устои старой монархии были поколеблены теми самыми механизмами, которые, на первый взгляд, обеспечивали ее могущество. Для Рише укрепление государственных интересов и развитие административной централизации явились одновременно залогом силы абсолютизма и причиной его слабости. Внося в общество раскол и вызывая разногласия, они восстановили против короля большую часть его подданных.

Размежевание, проведенное самой монархией между государственными интересами, которые единственно и руководят действиями государя и оправдывают их, и моральным суждением, оттесненным в сознание частных лиц и руководствующимся христианской этикой, со временем обернулось против государя, которого судят, критикуют, обвиняют, поднимая на щит ценности, изгнанные из области политики. Именно в этом смысле «политическая система абсолютизма является условием Просвещения», как гласит название первой главы книги Рейнхарта Козеллека «Критика и Кризис»{342}. Соответственно превращение литературного поля в общественный институт, признанный инстанциями, учрежденными королем и подчиняющимися ему, является необходимым условием для того, чтобы рынок суждений и произведений обрел со временем независимость, а общественное мнение в конце концов стало более могущественным, чем сам государь. Изменения в культуре, которые, подрывая старый строй, сделали мыслимым революционный перелом, связаны не с традиционными слабостями монархии, а с ее могуществом.

Интерес к появлению, одновременно в теории и на практике, общественного пространства побудил исследователей вновь обратиться к книге, которую долгое время недооценивали и от которой в ее историческом аспекте более или менее отрекся сам автор: «Die Strukturwandel der Ôffentlichkeit» Юргена Хабермаса{343}. «Культурные истоки Французской революции» — не исключение, и я не раз ссылаюсь в своей книге на Хабермаса. Многие вслед за Робертом Дарнтоном{344} считают, что труд Хабермаса не является авторитетным источником. По их мнению, эту книгу, не основывающуюся на фактах, следует читать не как исторический труд, а как философскую критику современности, для которой характерно исчезновение общественной сферы, появившейся в XVIII веке. То, что Хабермас характеризует эту общественную сферу, которую мы утратили, как «буржуазную», меж тем как эта категория уже не применяется ни для оценки Просвещения, ни для оценки Революции, по их мнению, делает ссылки на его книгу еще более опасными и бесполезными. Впрочем, то же можно сказать и о книге Козеллека: ее подзаголовок — «Eine Studie zur Pathogenese der bürgrlichen Welt»[25], и центральное место в ней занимает понятие «буржуазной элиты». Как же поступить: согласиться с этим осуществляемым исподтишка немецкими авторами «return of the banished bourgeoisie»[26], как выразился Колин Джонс{345}, или отбросить благоговение перед книгой Хабермаса тридцатилетней давности, как советует Дарнтон?

Как я пытаюсь показать в своей книге, все без конца ссылаются на это произведение в основном потому, что оно предлагает модель понимания, альтернативную «общественной машине» Кошена, вновь вошедшей в моду благодаря Фюре. Помимо чтения Хабермаса, к новому осмыслению различия между частным и общественным, к новому пониманию уз, неизбежно связующих хождение печатного слова с публичным пользованием разумом, осуществляемым частными лицами, а также основания критической традиции, «рассматривающей вопрос о настоящем времени как философское событие, к которому принадлежит философ, о нем рассуждающий»{346}, нас приводит статья Канта 1784 года «Ответ на вопрос: что такое Просвещение?»{347}, от которой отталкивается Хабермас в своей книге.

С другой стороны, книга Хабермаса позволила подвести теоретическую базу под все исследования, ведущиеся в русле прагматической истории общественного мнения того типа, образцом которого является фундаментальный труд Франко Вентури «Settecento riformatore»[27], и в последние годы обратившиеся к салонам, периодическим изданиям и докладным запискам адвокатов{348}. Но этих (вполне справедливых) соображений недостаточно для возвращения к понятию «буржуазии». Разве что дать ему совершенно новое определение и использовать это слово для обозначения специфической разновидности критического отношения к абсолютистскому государству, которое предполагает наличие пространства суждений и споров, не подчиняющегося властям и созданного «публикой», которая не тождественна ни двору, ни народу.

Этот краткий исторический обзор, цель которого — определить место моего исследования в ряду работ последних лет, подтвердивших или опровергших его положения, позволяет более четко сформулировать основной вопрос: как сопрячь описание исторического сознания современников Революции, искренне убежденных в 1789 году, что с прошлым навсегда покончено и наступила новая эра, с законами, которые, не будучи осознаны людьми, тем не менее определяют их действия, в результате чего они думают, что творят одну историю, меж тем как на самом деле творят совершенно другую? Итак, с одной стороны, необходимо, как призывал Фуко, вернуть событию его совершенную неповторимость и исключительность, а с другой — выявить подспудные парадоксальные связи, которые сделали его мыслимым.

1999 г.

Примечания

1

совершенным творением

2

Имеется в виду рассказ Х.Л. Борхеса «Пьер Менар, автор Дон Кихота», вошедший в сборник «Вымышленные истории» (1944). Здесь и далее подстрочные примечания и перевод иностранных выражений принадлежат переводчику.

3

действительная история

4

альтернативной истории

5

Имеется в виду сочинение Вольтера «Основы философии Ньютона» («Eléments de philosophie de Newton» 1736-1756).

6

Булла «Unigenitus» была издана в 1713 г. В ней осуждалось 101 положение книги янсениста П. Кенеля «Новый Завет с моральными размышлениями». Булла вызвала бурные споры, приобретшие политическую окраску. Парламенты поддерживали янсенистов и отказывались регистрировать буллу. К ним примкнули все, кто находились в оппозиции к правительству, папской курии и иезуитам. Французское духовенство разделилось на принявших буллу и несогласных с ней.

7

«Изменения в структуре общественности»

8

мировой арены

9

Речь идет о «Литературной, философской и критической корреспонденции» — рукописном журнале Фридриха Мельхиора Гримма, выходившем в 1753—1790 гг. в количестве 15 экземпляров. Среди его подписчиков были Екатерина II, короли Швеции и Польши, герцогиня Саксен-Готская, видные вельможи при европейских дворах.

10

Голубая библиотека — серия лубочных книг (сказок, легенд, рыцарских романов), выходившая с XVII века.

11

«Карманное богословие, или Краткий словарь христианской религии, написанный аббатом Бернье, лиценциатом богословия» — антирелигиозное сатирическое произведение Поля Гольбаха (1723-1789).

12

Высоким Просвещением

13

литературными низами

14

Мазаринады — политические памфлеты и стихи, направленные против первого министра Людовика XIV Мазарини.

15

В 1790 г. Учредительное собрание приняло Гражданскую Конституцию духовенства, согласно которой архиепископы, епископы и кюре избирались гражданами и перед вступлением в должность приносили присягу на верность нации, королю и Конституции. Эта реформа имела целью поставить церковь на службу государству и превратить священников в государственных служащих. Большинство священников отказались приносить присягу, и французское духовенство раскололось на две неравные части: присягнувшее меньшинство (Конституционная церковь) и неприсягнувшее большинство, подвергшееся преследованиям.

16

«Вот я посылаю вас, как овец среди волков» (Мф 10:16)

17

Галликанство — учение, отстаивающее известную независимость французской католической церкви от власти папы Римского и утверждающее тесный союз государства и церкви. Признавая папу главой церкви, последователи галликанства ставили выше его соборы и саму церковь. В XVIII веке галликанство сблизилось с янсенизмом.

18

достоинством

19

человеческая природа

20

не уступающий и множеству

21

Ришеризм — учение французского богослова Э.Рише (1560—1631), который в книге «О власти церковной и политической»(1611) защищает учение о вольностях галликанской церкви.

22

«Выпад» канцлера Мопу против парламентов — в 1770—1774 годах Мопу (1714—1792) попытался осуществить реформу, ограничивавшую полномочия парламентов и отменявшую продажу и наследование должностей.

23

История с ожерельем — история с кражей бриллиантов, в которую* невольно оказалась замешана королева Мария-Антуанетта. История закончилась шумным судебным процессом, сделавшим достоянием гласности и предметом обсуждения личную жизнь королевы и ее расходы. Несмотря на невиновность королевы, эта история нанесла большой ущерб ее репутации.

24

здесь: «невостребованные интеллектуалы»

25

«Исследование патогенеза буржуазного мира»

26

«возвращением изгнанной буржуазии»

27

«Восемнадцатый век как век реформ»

Комментарии

1

Mornet D. Les Origines intellectuelles de la Révolution française 1715— 1787 (1933). Paris: Colin, 1967. Эта книга занимает срединное место в творчестве Морне. Верный ученик Лансона, преподаватель истории литературы в Сорбонне, он начал печататься еще до начала первой мировой войны и опубликовал книгу «Восприятие природы во Франции от Жан-Жака Руссо до Бернардена де Сен-Пьера» («Le Sentiment de la nature en France de Jean-Jacques Rousseau à Bernardin de Saint-Pierre», 1907), статью «Частные библиотеки в XVIII веке» («Les enseignements des bibliothèques privées au XVIIIe siècle». — Révue d’histoire littéraire de la France (1910, juill.—sept.) и книгу «Естественные науки во Франции в XVIII веке» («Les Sciences de la nature en France au XVIIIe siècle», 1911). В книге 1933 года Морне старается решить три задачи, которые резко отличают его работы от эстетизирующей и антиисторической литературной критики: охватить литературную продукцию определенной эпохи во всей ее полноте, не ограничиваясь «великими» авторами и «великими» произведениями, традиционными и каноническими; уделить внимание не только текстам, но и литературным институтам, распространению печатных произведений, читательской аудитории (Морне первым проявил в статье 1910 г. интерес к библиотечным каталогам и описям); произвести подсчеты и исчислить проценты («важно не только абсолютное, но и относительное значение числа» — «Les Origines intellectuelles...», р.457) для определения популярности произведения. В своих последующих работах, например, в книге «История классической литературы. 1600—1700. Ее подлинные черты и незнакомые аспекты» («Histoire de la littérature classique, 1600— 1700. Ses caractères véritables et ses aspects inconnus», 1940), Морне довольно далеко отойдет от пути, намеченного Лансоном, что вызовет язвительную критику Люсьена Февра: «От Лансона к Даниэлю Морне. Отречение?» [Febvre L. De Lanson à Daniel Mornet. Un renoncement? — Annales d’histoire sociale, III, 1941 (статья впоследствии вошла в сборник Люсьена Февра «Бои за историю» («Combats pour l’histoire». Paris: 8-2140 Colin, 1953, р. 263—268). (Рус. пер.: М., 1991; указанная статья в него не включена).

2

Mornet D. Les Origines intellectuelles..., op. cit., p.2.

3

Ibid., p.3.

4

Ibid., p.477.

5

Foucault M. Nietzsche, la généalogie, l’histoire. — In: Hommage àjean Hippolite. Paris: Presses universitaires de France, 1971, p. 145—172.

6

Ibid., p.161.

7

Foucault M. Réponse au Cercle d’épistémologie. — Cahiers pour l’analyse, 9. Généalogie des sciences, été 1968, p.9—40; citation p.ll.

8

Goulemot J.-M. Pouvoirs et savoirs provinciaux au XVIIIe siècle. — Critique, 397—398, 1980, p.603—613.

9

Cm.: Schleich T. Aufldârung und Revolution. Die Wirkungsgeschichte Gabriel Bonnot de Mablys in Frankreich (1740—1940). Stuttgart: Klett-Cotta, 1971, S.210, а также: Gumbrecht H. U., Reichardt R. Philosophe, Philosophie. — In: Handbuch politisch-sozialer Grundbegriffe in Frankreich 1680—1820. Sous la direction de R. Reichardt et E. Schmitt. Heft 3. München: R. Oldenbourg Verlag, 1985, S.7—88. Cp.: Popkin J Recent Western German Work on the French Revolution. — Journal of Modern History, 1987, p.737— 750.

10

См.: Quinet E. La Révolution (1865). Paris: Belin, 1987, p. 185—190: «Timidité d’esprit des hommes de la Révolution», p.513—515: «Du Tempérament des hommes de la Révolution et de celui des hommes des révolutions religieuses».

11

Elias N. Über den Prozess der Zivilisation. Soziogenetische und psychogenetische Untersuchungen (1939). Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1969. Франц, пер.: La Civilisation des moeurs; La Dynamique de l’Occident. Paris: Calmann — Lévy, 1973; 1975.

12

Lanson G. Programme d’études sur l’histoire provinciale de la vie littéraire en France. — Revue d’histoire moderne et contemporaine, 1903, p.445—453; L’histoire littéraire et la sociologie. — Revue de métaphysique et de morale, XII, 1904, p.621—642.

13

Mornet D. Les Origines intellectuelles..., op. cit., p.471.

14

Furet F. Penser la Révolution française. Paris: Gallimard, 1978, p.38— 39. Рус. пер.: Фюре Ф. Постижение Французской Революции. Спб., 1998.

15

Taine H. L’Ancien Régime (1876), Les Origines de la France contemporaine, t.l. Paris: Laffont, 1986 (письмо к Бутми от 31 июля 1874 г. цитируется во Вступлении Франсуа Леже «Тэн и “Истоки современной Франции”», с. XXXI).

16

Ibid., р. 187.

17

Auerbach Е. Mimesis. Dargestelte Wirklichkeit in der abendlândischen Literatur. Bern: Francke AG Verlag, 1946, chap.XV (франц. пер.: Mimesis. La représentation de la réalité dans la littérature occidentale. Paris: Gallimard, 1968, p.365—394, citation p.388. Рус. пер.: Ауэрбах Э. Мимесис. M., 1976, гл. XV, c. 362—395, цитата cp. c. 389.

18

Tocqueville A. de. L’Ancien Régime et la Révolution. Paris: Gallimard, 1967, р.81. Рус. пер.: Токвиль А. де. Старый порядок и Революция. Пер. М. Федоровой. Науч. ред. А.Руткевич. М., 1997, с.24. Почти все цитаты, кроме цитат из первой главы III книги, даются по этому изданию.

19

Все цитаты из Токвиля в этой и следующей подглавах, данные без ссылок, взяты из первой главы III книги «L’Ancien Régime et la Révolution», op. cit. p.229—241. Рус. пер.: Токвиль А. де. Каким образом в середине XVIII столетия литераторы сделались во Франции самыми влиятельными политиками и что из этого вышло. Пер. В. Мильчиной. — Новое литературное обозрение, 1994, N° 9, с.376—384.

20

Tocqueville A. de., op.cit, р.158 (рус. пер., с.69).

21

Ibid., р.43 (рус. пер., с.З).

22

Baker К. М. On the Problem of the Ideological Origins of the French Revolution. — In: Modern European Intellectual History. Reappraisals and New Perspectives. Ed. D. LaCapra and S.L. Kaplan. Ithaca and London: Cornell University Press, 1982, p.197—219, цитата — c.212 (вошло в кн.: Baker К. M. Inventing the French Revolution. Essays on French Political Culture in the Eighteenth Century. Cambridge: Cambridge University Press, 1990, p.12—27).

23

Baker К. M., art. cit., p.231—216.

24

Cochin A. Les Sociétés de pensée et la Démocratie moderne. Etudes d’histoire révolutionnaire (1921). Paris: Copernic, 1978; idem. Les Sociétés de pensée et la Révolution en Bretagne (1787—1788), 1925; Furet F. Augustin Cochin: la théorie de jacobinisme. — In: Penser la Révolution française, op. cit., p.212—259; Halévi R. L’idée et l’événement. Sur les origines intellectuelles de la Révolution française. — Le Débat, 38, 1968, p.145—163.

25

Habermas J. Strukturwandel der Ôffentlichkeit. Neuwied: Hermann Luchterhand Verlag, 1962 (франц. пер.: L’Espace public. Archéologie de la publicité comme dimension constitutive de la société bourgeoise. Paris: Payot, 1978).

26

Certeau M. de. La formalité des pratiques. Du système religieux à l’éthique des Lumières, XVIIe—XVIIIe. — In: La Societa religiosa nell’età moderna. Napoli: Guida Editori, 1973, p.447—509 (вошло в кн.: L’Ecriture de l’histoire. Paris: Gallimard, 1975, p.153—212).

27

Foucault M. Surveiller et Punir. Naissance de la prison. Paris: Gallimard, 1975. Рус. пер.: Фуко M. Надзирать и наказывать. M., 1999.

28

Habermas J. Strukturwandel der Ôfflentlichkeit. Neuwied: Hermann Luchterhand Verlag, 1962, [франц. пер. — см. примеч. 25]. См. также: Hohendahl Р. Jürgen Habermas: «The Public Sphere» (1964); Jürgen Habermas. The Public Sphere: An Encyclopedia Article (1964). — New German Critique, Vol. 1, N 3, Fall 1974, p.45—55.

29

Habermas J. L’Espace public, op. cit., p.38.

30

Descartes R. Discours de la méthode. 3e partie. — Oeuvres complètes. Paris: Gallimard, «Bibliothèque de la Pléiade», 1953, p. 141. Рус. nep.: Декарт P. Соч. в 2-х т., т.1. М., 1989, с.263. Пер. Г.Г. Слюсарева.

31

Ibid., р.144. Рус.пер., с.226.

32

Habermas J. L’Espace public, op. cit, p.48.

33

Ibid., p.63. О месте женщин в абсолютистском и буржуазном обществе см.: Landes J. Women and the Public Sphere in the Age of the French Revolution. Ithaca and London: Cornell University Press, 1988.

34

Baker К. M. Representation. — In: The Political Culture of the Old Regime. Ed. К. M. Baker. Oxford: Pergamon Press, 1987, p.469—492 (перепечатано под заглавием «Representation Redefined» в кн.: Baker K.M. Inventing the French Revolution. Essays on French Political Culture in the Eighteenth Century, op. cit. [примем. 22], p.224—251).

35

Kant I. Beantwortung der Frage: Was ist Aufklarung? — Berlinische Monatsschrift, 1784 (франц. пер.: Réponse à la question: Qu’est-ce que les Lumières? — La Philosophie de l’histoire (opuscules). Paris: Denoël/Gonthier, «Médiations», 1983, p.46—55). См. три комментария к этому тексту: Cassirer Е. Kants Leben und Lehre. Berlin: 1918 (англ, пер.: Kant’s Life and Thought. New Haven: Yale University Press, 1981, p.227—228, 368); Habermas J. Strukturwandel der Offentlichkeit, op. cit. (франц. пер.: L’Espace public, op. cit., p.112—126); Foucault M. Afterword: the Subject and the Power. — In: Dreyfus H.L., Rabinow P. Michel Foucault. Beyond Structuralism and Hermeneutics. Chicago: University of Chicago Press, 1982, p.208—226, в частности, p.215—216, а также: Un cours inédit. — Le Magazine littéraire, n° 207,1984, p.35—39. В восьми следующих подглавах все цитаты, данные без ссылок, взяты из этого текста Канта. Рус. пер.: Кант И. Ответ на вопрос: что такое Просвещение? 1784. — Кант И. Соч. в 6-ти т., т. 6. М., 1966, с.25—35. Пер. Ц.Г. Арзаканьяна. Почти все цитаты даны по этому изданию.

36

Для интеллектуальной деятельности в XVII веке было характерно то, что образованные люди, по большей части вольнодумцы, переписывались, обменивались рукописями, посылали друг другу книги в подарок или одалживали их для чтения; затем, во второй половине столетия, к этому прибавилось чтение научных газет и журналов (ср. Mandrou R. Des humanistes aux hommes de science (XVIe et XVIIe siècles). Paris: Ed. du Seuil, 1973, p. 151—153, 207—215; Roche D. Correspondance et voyage au XVIIIe siècle: le réseau de sociabilité d’un académicien provincial, Séguier de Nîmes. — In: Les Républicains des lettres. Gens de culture et Lumière au XVIIIe siècle. Paris: Fayard, 1988, p.263—280). У Канта мы видим, что в Германии интеллектуальная деятельность еще сильнее зависит от хождения письменного слова, чем во Франции, где все интеллектуалы сосредоточены в одном месте — в столице. В 1827 году Гете отметит эту национальную особенность: «Наши таланты и умные головы рассеяны по всей Германии. Один живет в Вене, другой — в Берлине, третий — в Кенигсберге, четвертый — в Бонне или в Дюссельдорфе, их разделяют пятьдесят или сто миль, так что личные встречи и личный обмен мнениями — вещи весьма редкие». (Цит. по: Elias N. Uber den Prozess der Zivilisation. Soziogenetische und psychogenetische Untersuchungen (1939), op. cit [примеч.11], tl, p.33—34.) Ср. также: Dibon Р. Communication in Respublica litteraria of the 17th Century. — Res Publica Litterarum, I, 1978, p.42—55.

37

Ozouf M. L’Opinion publique. — In: The Political Culture of the Old Regime, op. cit., p.419—434; цитаты взяты из примем. 24, с.432—433 (перепечатано под заглавием: Le concept d’opinion publique au XVIIIe siècle. — In: L’Homme régénéré. Essais sur la Révolution française. Paris: Gallimard, p.21—53).

38

Fleury E. Le Peuple en dictionnaires (fin XVIIe siècle — XVIIIe siècle). Diplôme d’études approfondies. Paris: Ecole des hautes études en sciences sociales, 1986 (машинопись).

39

Corneille P. Nicomède. — In: Corneille P. Oeuvres complètes. Paris: Gallimard, «Bibliothèque de la Pléiade», III, 1984, p.637—712, стихи 1697— 1698,1621—1622, 1779—1780. Рус. пер.: Корнель П. Театр в 2-х т., т.2. М., 1984, с. 457—458, 460, 464. Пер. М.Кудинова.

40

Encyclopédie, ou Dictionnaire raisonné des sciences, des arts et des métiers. Lausanne et Berne, 1780, t.XXV, p.543—545. Рус. пер.: Философия в «Энциклопедии» Дидро и Даламбера. M., 1994, с.343—346. Пер. Н.В.Ревуненковой.

41

Ibid., t. XXIII, р.754-757.

42

Ibid., t. XXVII, р.752-753.

43

Baker К.М. Politics and Public Opinion under the Old Regime: Some Reflections. — In: Press and Politics in Pre-Revolutionary France. Ed. J.R. Genser and J.D. Popkin. Berkeley and Los Angeles: California University Press, 1987, p.204—246 (перепечатано под заглавием «Public Opinion as Political Invention». — In: Inventing the French Revolution, op. cit., p.167— 199. Франц, пер.: Politique et opinion publique sous l’Ancien Régime. — Annales ESC, 1987, p.41-71).

44

Цит. no: Ozouf M. L’opinion publique, art. cité, p.424.

45

Alembert J. Le Rond d’. Discours préliminaire de l’Encyclopédie. Paris: Gonthier, «Médiations», 1965, «Explication détaillée du système des connaissances humaines», p. 155—168, citations p. 159—160. Рус. nep.: Философия в энциклопедии Дидро и Даламбера. M., 1994. Предварительное рассуждение издателей (в сокращении).

46

Ibid. Dédicace a Mgr le comte d’Argenson, p. 14—15. Cp. Darnton R. Philosophers Trim the Tree of Knowledge: The Epistemological Strategy of the Encyclopédie. — In: The Great Cat Massacre and Other Episodes in French Cultural History. New York: Basic Books, 1984, p.190—215. Франц, nep.: L’arbre de la connaissance: la stratégie épistémologique de l’Encyclopédie. — In: Le Grand Massacre des chats. Attitudes et croyances dans l’ancienne France. Paris: Payot, 1985, p. 176—199.

47

Malesherbes. Remontrances relatives aux impôts, 6 mai 1775. — In: Les «Remontrances» de Malesherbes 1771—1775, éd. par E. Badinter. Paris: UGE, «10/18», 1978, p. 167-284; citations p.272-273.

48

Condorcet. Esquisse d’un tableau historique des progrès de l’esprit humain. Paris: Flammarion, «GF», 1988, p.188. Рус. пер.: Кондорсэ. Эскиз исторической картины прогресса человеческого разума. М., 1936. Цитаты ср. с. 129—130. О связи между хождением печатного текста и общественной сферой в другом контексте см. недавнюю публикацию: Warner М. The Letters of the Republic: Publication and the Public Sphere in Eighteenth-Century America. Cambrige, Mass, and London: Harvard University Press, 1990.

49

Ibid., p.189. Рус. nep., cp. c. 131.

50

Ibid., p.229. Pyc. nep., cp. c. 179.

51

Jouhaud Ch. Propagande et action au temps de la Fronde». — In: Culture et Idéologie dans la genèse de l’Etat moderne. Rome: Ecole française de Rome, 1985, p.337—352; Marin L. Pour une théorie baroque de l’action politique. — In: Naudè G. Considérations politiques sur les coups d’Etat. Paris: Les Editions de Paris, 1988, p.7—65.

52

Malesherbes., op. cit., p.269—270.

53

Maza S. Le tribunal de la nation: les mémoires judiciaires et l’opinion publique à la fin de l’Ancien Régime. — Annales ESC, 1987, p.73—90. Мы заимствуем из этой статьи цитаты для наших рассуждений о докладных записках. См. также: Maza S. Domestic Melodrama as Political Ideology: The Case of the Comte de Sanois. — American Historical Review, Vol.94, N 5, 1989, p.1249—1265, а из более ранних работ см.: Lüserbrink H.-J. L’affaire Cléreaux (Rouen, 1786—1790). Affrontements idéologiques et tensions institutionnelles autour de la scène judiciaire au XVIIIe siècle. — Studies on Voltaire and the Eighteenth Century, 191, 1980, p.892—900; Renwick J. Voltaire et Morangiès 1772—1773 ou les Lumières l’ont échappé belle. — Studies on Voltaire and the Eighteenth Century, 202, 1982.

54

Farge A. Familles: l’honneur et le secret. — In: Histoire de la vie privée. Sous la direction de Ph. Ariès et G. Duby, t.III. De la Renaissance aux Lumières. Volume dirigé par R. Chartier. Paris: Ed. du Seuil, 1986, p.580— 617; Farge A., Foucault M. Le Désordre des familles. Lettres de cachet des Archives de la Bastille. Paris: Gallimard/fulliard, «Archives», 1982.

55

Crow TE. Painters and Public Life in Eighteenth-Century Paris. New Haven and London: Yale University Press, 1985; citation p.5.

56

Malesherbes. Mémoires sur la librairie et sur la liberté de la presse. Introduction et notes by G.E. Rodmell. Chapel Hill: North Carolina Studies in the Romance Languages and Literatures, 1979. Все цитаты из «Записок» Мальзерба приводятся по этому изданию. В скобках после буквы М. указывается номер страницы. Об этих «Записках» см.: Birn R. Malesherbes and the Call for a Free Press. — In: Revolution in Print. The Press in France 1775—1800. Ed. R. Damton and D. Roche. Berkeley and. Los Angeles: University of California Press in collaboration with the New York Public Library, 1989, p.50—66.

57

Diderot D. Sur la liberté de la presse, texte partiel établi, présenté et annoté parj. Proust. Paris: Editions sociales, «Les Classiques du peuple», 1964. Все цитаты из данного текста Дидро приводятся по этому изданию. В скобках после буквы Д. указан номер страницы. Другое издание этого текста под названием «Lettre historique et politique sur le commerce de la librairie» cm.: Diderot D. Oeuvres complètes. Paris, Club français du livre, t.V, p.305—381. Об этой записке см.: Proust J. Pour servir à une édition critique de la Lettre sur le commerce de la librairie. — Diderot Studies, III, 1961, p.321—345.

58

Эту цитату приводит Жак Пруст в кн.: Diderot. Sur la liberté de la presse, op. cit., p.7.

59

Van Kley D. The Damiens Affair and the Unraveling of the Ancien Régime, 1750—1770. Princeton: Princeton University Press, 1984.

60

Ozanam D. La disgrâce d’un premier commis: Tercier et l’affaire de «l’Esprit» (1758—1759). — Bibliothèque de l’Ecole des Chartes, CXIII, 1955, p. 140—170; Grosclaude P. Malesherbes témoin et interprète de son temps. Paris: Librairie Fichbacher, 1961, p.120—127.

61

Grosclaude P., op. cit., p.104. О деле Прада cp.: Spink J. S. Un abbé philosophe: l’affaire de J.-M.Prades. — Dix-huitième Siècle, n° 3,1971, p.145— 180; Davis J.-C. L’affaire de Prades en 1751—1752 d’après deux rapports de police. — Studies on Voltaire and the Eighteenth Century, 245,1986, p.359— 371.

62

Ibid., p. 105.

63

Ibid., p.127-138.

64

О Жакобе-Никола Моро см.: Gembicki D. Histoire et Politique à la fin de l’Ancien Régime: Jacob-Nicolas Moreau (1717—1803). Paris: Nizet, 1979; Baker KM. Controlling French History: the Ideological Arcenal of Jacob-Nicolas Moreau. — In: Inventing the French Revolution. Essays on French Political Culture in the Eighteenth Century, op. cit. [примем. 22], p.59—85; Barret-Kriegel B. Les Historiens et la Monarchie. Paris: Presses universitaires de France, 1988, t.I; Jean Mabillon, p.211—267; t.IV, La République incertaine, p.5—93.

65

Les «Remontrances de Malesherbes» 1771—1775, op. cit. [примеч.47], p.273.

66

Kaplan S.L. Bread, Politics and Political Economy in the Reign of Louis XV. The Hague: Martinus Nijhoff, 1976 (франц. пер.: Le Pain, le Peuple et le Roi: la bataille du libéralisme sous Louis XV. Paris: Librairie académique Perrin, 1986); Provisioning Paris. Merchants and Millers in the Grain and the Flour Trade during the Eighteenth-Century. Ithaca and London: Cornell University Press, 1984. Франц, пер.: Les Ventres de Paris. Pourvoir et approvisionnement dans la France d’Ancien Régime. Paris: Fayard, 1988.

67

Цит. no: Kaplan S.L. Provisioning Paris, op. cit., p.594. Франц, пер., p.500.

68

Эту цитату приводит Жак Пруст в кн.: Diderot. Sur la liberté de la presse, op. cit., p.24.

69

Chartier R. L’imprimerie en France à la fin de l’Ancien Régime: l’état général des imprimeurs de 1777. — Revue française d’histoire du livre, 6, 1973, p.252—279.

70

Darnton R. The Business of Enlightenment: A Publishing Histiory of the Encyclopédie 1775—1800. Cambridge: Harvard University Press, 1979, p.177—182. Франц, пер.: L’Aventure de l’Encyclopédie 1775—1800. Un bestseller au siècle des Lumières. Paris: Librairie académique Perrin, 1982, p. 147-151.

71

Darnton R. A Police Inspector Sorts His Files: The Anatomy of the Republic of Letters. — The Great Cat Massacre, op. cit. [примеч.46], p.144— 189. Франц, пер.: La République des letters: les intellectuels dans les dossiers de la police. — In: Le Grand Massacre des chats, op. cit., p. 136—175.

72

О негласных разрешениях см.: Estivals R. La Statistique bibliographique de la France sous la monarchie au XVIIIe siècle. Paris — La Haye: Mouton, 1965, p.107—120,275—291. О системе привилегий в книгоиздании см.: Birn R. Profit of Ideas: Privilège en librairie in Eighteenth-Century France. — Eighteenth-Century Studies, Vol.4, N 2, Winter 1970—1971, p.131-168.

73

Grosclaude P. Op. cit., p.92—95.

74

Tocqueville A. de. L’Ancien Régime et la Révolution, op. cit. [примеч.18], p.278. Рус. nep., c.141.

75

Proust J. Diderot et Encyclopédie. Paris: Colin, 1967, chap. Ill: «L’Encyclopédie et la fortune de Diderot», p.81—116.

76

Darnton R. A Police Inspector Sorts His Files, art. cit., p. 147—157 и табл.З. Франц, пер., p.142—146.

77

Darnton R. The Facts of Literary Life in Eighteenth-Century France. — In: The Political Culture of the Old Regime, op. cit. [примем.34], p.261— 291, в частности, c.272—276 и табл.5).

78

Voltaire. Oeuvres complètes. Dictionnaire philosophique. Paris: Garnier Frères, 1878—1879. Две первые цитаты взяты из статей «Charlatan», til, p.138—141, и «Quisquis (du) de Ramus et La Ramée. Avec quelques observations utiles sur les persécuteurs, les calomniateurs et les faiseurs de libelles», t.IV, p.318—334, а две последние — из статьи «Auteurs», t.I, p.496-501.

79

Lough J. Writer and Public in France. From the Middle Ages to the Present Day. Oxford: Oxford University Press, 1978, p.199—225. Франц, пер.: L’Ecrivain et son Public. Paris: Le Chemin vert, 1987, p. 176—196.

80

Walter E. Les auteurs et le champ littéraire. — In: Histoire de l’édition française, sous la direction de H.J. Martin et R. Chartier, t.II: Le Livre triomphant. 1660—1830. Paris: Promodis, 1984, p.382—399. Cp. с ситуацией в Англии: Ross M. The Author as Proprietor: Donaldson v. Becket and the Genealogy of Modern Authorship. — Representations, 23, Summer 1988, p.51— 85; cp. с ситуацией в Германии: Woodmansee M. The Genius and the Copyright: Economic and Legal Conditions of the Emergence of the “Author”. — Einteenth-Century Studies, Vol.17, N° 4, Summer 1984, p.425—448.

81

Viala A. Naissance de l’écrivain. Sociologie de la littérature à l’âge classique. Paris: Ed. de Minuit, 1958. Cp. критические замечания об этой книге: Genet J.-PL La mesure et le champ culturel. — Histoire et Mesure, II, 1, 1987, p.137—169; Jouhaud Ch. Histoire et histoire littéraire: Naissance de l’écrivain. — Annales ESC, 1988, p.849—866.

82

Lough J. Writer and Public, op. cit., p.195—197. Франц, пер., p.172— 173.

83

Lough J. Luneau de Boisjermain v. the Publishers of the Encyclopédie. — Studies on Voltaire and Eighteenth Century, 23, 1963, p.115—173. В первом процессе, где Люно де Буажермен в 1768—1770 годах выступил против синдиков парижских издателей и типографов (до их крупной ссоры по поводу Энциклопедии), в центре спора стоят два вопроса: при каких условиях автор, получивший привилегию на издание одной из своих книг, может продать ее? Принадлежит ли право «издавать», то есть просить привилегию, отдавать в печать и распространять книгу, любому частному лицу, даже если оно не является автором книги, или только книгоиздателям? Дело Люно де Буажермена свидетельствует о том, что издатели испытывают страх перед возможностью эмансипации авторов, которые смогут издавать не только свои собственные, но и чужие произведения.

84

Beaumarchais. La Folle Journée ou le Mariage de Figaro. Théâtre. Paris: Flammarion, «GF», 1965, p. 103—242, acte V, scène III, p.224—226. Все цитаты из Бомарше взяты из этой сцены. Рус. пер.: Бомарше. Безумный день, или Женитьба Фигаро. — В кн.: Бомарше. Драматическая трилогия. М., 1982. Действие V, явл. III, с.240—242. Пер. Н.Любимова.

85

Darnton R. A Clandestine Bookseller in the Provinces. — In: The Literary Underground of the Old Regime. Cambrige, Mass., and London: Harvard University Press, 1982, p.122—147, сокращенный вариант эссе «Trade in the Taboo: the Life of a Clandestine Book Dealer in Provincial France». — In: The Widening Circle. Essays on the Circulation of Literature in Eighteenth-Century Europe. Ed.PJ. Korshin. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1976, p.11—83. Франц, пер.: Un commerce de livres «sous le manteau» en province à la Fin de l’Ancien Régime. — In: Bohème littéraire et Révolution. Le monde des livres au XVIIIe siècle. Paris: Gallimard/Le Seuil, «Hautes Etudes», 1983, p.155—175.

86

Reichardt R. Bastille. — In: Handbuch politisch-sozialer Grundbegriffe in Frankreich 1680—1820, op. cit [примеч. 9], Heft9,1988, S.7—74; Lüsebrink H.-J., Reichardt R. Die Bastille. Zur Symbolgeschichte von Herrschaft und Freiheit. Frankfurt am Main: Fischer Taschenbuch Verlag, 1990. На франц. яз.: Lüsebrink H. J., Reichardt R. La «Bastille» dans l’imaginaire social de la France à la fm du XVIIIe siècle (1774—1799). — Revue d’histoire moderne et contemporaine, 1983, p. 196—234.

87

Roche D. La police du livre. — In: Histoire de l’édition française, t.II, op. cit., p.84—91.

88

Об этом тексте см.: Berkvens-Stevelink Ch. Prosper Marchand. La vie et l’oeuvre (1678—1756), Leiden: EJ. Brill, 1987, p.39—64.

89

Condorcet. Esquisse d’un tableau historique des progrès de l’esprit humain, op. cit. [примеч.48], p.190. Cp. рус. nep., c.132.

90

Toqueville A. de. L’Ancien Régime et la Révolution, op. cit [примеч. 18], p.239—240. Рус. пер.: Новое литературное обозрение, 1994, N° 9, c.383.

91

Taine H. L’Ancien Régime. Les Origines de la France contemporaine, t.l, op. cit. [примем. 15], p.205.

92

Mornet D. Les Origines intellectuelles de la Révolution française 1715— 1787, op. cit. [примем. 1], p.432.

93

Chartier R. Du livre au lire. Les pratiques citadines de l’imprimé 1660—1780. — In: Lectures et Lecteurs dans la France d’Ancien Régime. Paris: Ed. du Seuil, 1987, p. 165—222. К вопросу о широком распространении после 1765 года продажи с торгов личных библиотек см. фундаментальное исследование: Beckmann F. Franzôsische Privatbibliotheken. Untersuchungen zu Literatursystematik und Buchbesitz im 18.Jahrhundert. — Archiv für Geschichte des Buchwesens. Bd 31, 1988, p. 1-160.

94

Pailhès J.-L. En marge des bibliothèques: l’apparition des cabinets de lecture. — In: Histoire des bibliothèques françaises. Les bibliothèques sous l’Ancien Régime 1530—1789. Sous la direction de C.Jolly. Paris: Promodis-Editions du Cercle de la librairie, 1988, p.414—421.

95

Mercier L.-S. Tableau de Paris. Nouvelle édition revue et augmentée. Amsterdam, 1782—1783, t.V, Loueurs de livres, p. 61—64; citation p.61—62. Рус. пер.: Мерсье Л.-С. Картины Парижа. М.-Л., 1935. T. 1,2. Пер. В.А. Барбашевой. Мы неоднократно цитируем в этой главе произведение Мерсье не потому, что считаем его документальным. Наоборот, для нас важны восприятие Мерсье и его суждения, отражающие его позицию и интересы. О Мерсье см.: Louis-Sébastien Mercier précurseur et sa fortune. Avec des documents inédits. Recueil d’études sur l’influence de Mercier. Sous la direction de H. Hofer, München, Wilhelm Fink Verlag, 1977 (Bibliographie critique par G. Cattin, p.341—361).

96

Furet F. La “librairie” du royaume de France au XVIIIe siècle. Paris — La Haye: Mouton, 1965, p.3—32; Martin H.-J. Une croissance séculaire. — In: Histoire de l’édition française, t.II: Le livre triomphtint. 1660—1830, op. cit. [примем.80], p.94—103.

97

Damton R. Philosophy under the Cloak. — In: Revolution in Print. The Press in France 1775—1800, op. cit. [примеч.56], p.27—49.

98

Mercier L.S., op. cit, t.V: Huissiers-priseurs, p.337—345; citation p.341.

99

Artier J. Etude sur la production imprimée de l’année 1764. — In: Ecole nationale des chartes. Positions des thèses soutenues par les élèves de la promotion de 1981. Paris, 1981, p.9—18.

100

Mercier L.S., op. cit., t.II: Censeurs royaux, p.51—52. Рус. пер.: Мерсье Л.-С., указ, сом., т.1, с. 280—281.

101

Damton R. Le livre prohibé aux frontières: Neuchâtel. — In: Histoire de l’édition française, op. cit., p.342—359; citation p.343.

102

Veyrin-Forrer J. Livres arrêtés, livres estampillés: traces parisiennes de la contrefaçon. — In: Les Presses grises. La contrefaçon du livre (XVIe—XIXe siècle). Textes réunis par F. Moureau. Paris: Aux Amateurs de livres, 1988, p. 101—112; Boes A., Dawson R.L. The Legitimation of Contrefaçons and the Police Stamp of 1777. — Studies on Voltaire and the Eighteenth Century, 230, 1985, p.461—484.

103

Corsini S. La contrefaçon du livre sous l’Ancien Régime. — In: Les presses grises, op. cit., p.22—38; Sauvy A. Livres contrefaits et livres interdits — In: Histoire de l’édition française, op. cit., p.104—119.

104

Mercier L.-S. Tableau de Paris, op. cit., t. VII: Saisies, p.183—188; citation p. 187—188.

105

Bibliothèque de l’Arsenal, ms 10 305: «Etat des livres prohibés, saisis sur le Sr. Venant Roch Moureau, libraire à Paris, le 31 juillet 1777, et ordonnés être mis au pilon, par le Jugement de Monsieur Lenoir du 26 aoust 1777».

106

Darnton R. Un colporteur sous l’Ancien Régime. — In: Censures. De la Bible aux larmes d’Eros, Paris: Editions du Centre Georges-Pompidou, 1987, p. 130—139.

107

Darnton R. A Clandestine Bookseller in the Provinces, art. cit. [примеч.85], сокращенный вариант статьи «Trade in the Taboo», art. cit. Франц, пер.: Un commerce de livres «sous le manteau» en province à la fin de l’Ancien Régime, art. cit.

108

Darnton R. Livres philosophiques. — In: Enlightenment Essays in Memory of Robert Shacldeton. Oxford: The Voltaire Foundation, 1988, p.89-107.

109

Bibliothèque de l’Arsenal, ms 10 305: «Etat des Livres des pausés à St Louis de la cultur mit en ordre par ordre de m.m. les commissaires commancé le 14 juillet 1790 par Poinçot».

110

Рапорт, поданный мэру Парижа 19 октября 1790 года. Цит. по: Funck-Brentano Fr. Archives de la Bastille. Paris, 1892—1894, t.I, p.XLV.

111

Mercier L.-S., op. cit., t.VÜ. Libelles, p.22—28; citation p.22.

112

Ibid., t.VIII. Trente Ecrivains en France, pas davantage, p.106—114; citation p. 106—107.

113

Darnton R. A Clandestine Bookseller in the Provinces, art. cit., p.147. Франц, пер.: Un commerce de livres «sous le manteau» en province à la fin de l’Ancien Régime, art. cit., p.170.

114

Mercier L.-S.y op. cit., t.VI. Estampes licencieuses, p.92—94; citation p.94.

115

Ibid., t.VII. Libelles, p.23—38; citation p.22—23.

116

Ibid., t.VI. Placards, p.85—89.

117

Hoggart R. The Uses of Literacy: Aspects of Working-Class Life with Special Reference to Publications and Entertainments. London: Chatto and Windus, 1957 (франц. пер.: La Culture du pauvre. Etude sur les styles de vie des classes populaires en Angleterre. Paris: Ed. de Minuit, 1970, p.295— 296, 332-333).

118

Journal de ma vie. Jacques-Louis Ménétra, compagnon vitrier au 18e siècle, présenté par D. Roche. Paris: Montalba, 1982, p.218—222, 300.

119

Roche D. Les primitifs du rousseauisme. Une analyse sociologique et quantitative de la correspondance de J. J. Rousseau. — Annales ESC, 1971, p.151—172.

120

Biou J. Le rousseauisme, idéologie de substitution. — In: Roman et Lumières au XVIIIe siècle. Paris: Editions sociales, 1970, p. 115—128; Ridehalgh A. Preromantic Attitudes and the Birth of a Legend: the French Pilgrimage to Ermenonville, 1778—1789. — Studies on Voltaire and the Eighteenth Century, 215, 1982, p.231—252.

121

Darnton R. Readers Respond to Rousseau: the Fabrication of Romantic Sensitivity. — In: The Great Cat Massacre, op. cit. [примеч.46], p.214—256. Франц, пер.: Le courrier des lecteurs de Rousseau: la construction de la sensibilité romantique. — In: Le Grand Massacre des chats, op. cit., p.200—238.

122

Damton R. The Business of Enlightenment, op. cit., [примеч.70], p.287—294. Франц, пер.: L’Aventure de l'Encyclopédie 1775—1800. Un bestseller au siècle des Lumières, op. cit., p.218—225.

123

Marcetteau A., Varry D. Les bibliothèques de quelques acteurs de la Révolution. — In: Livre et Révolution. Actes reunis par F. Barbier, Cl. Jolly et S. Juratic. — Mélanges de la bibliothèque de la Sorbonne, 9, 1989, р. 189-207.

124

Toqueville A. de, op. cit., p.158. Рус. пер.: Токвиль А. де. Указ, соч., с. 69.

125

Mercier L.S., op. cit., t. V. A la Royale, p.148—149.

126

Ibid., t.V, Vieilles Enseignes, p.123-126; citation p.123.

127

Jouhaud Ch. Mazarinades. La Fronde des mots. Paris: Aubier, 1985, p.37-39.

128

Revel J. Marie-Antoinette. — In: Dictionnaire critique de la Révolution française. Sous la direction de Fr. Furet et M. Ozouf. Paris: Flammarion, 1988, p.286—298.

129

Ozouf M. Le Panthéon. L’Ecole normale des morts. — In: Les lieux de mémoire. Sous la direction de P. Nora, I. La Republique, Paris: Gallimard, 1984, p. 139—166; Barny R. Rousseau dans la Révolution: le personnage de Jean-Jacques et les débuts du culte révolutionnaire (1787—1791). — Studies on Voltaire and the Eighteenth Century, 246, 1986.

130

Leith J. Les trois apothéoses de Voltaire. — Annales historiques de la Révolution française, avr. — juin 1979, p.161—209; citation p.200.

131

Robespierre. Sur les rapports des idées religieuses et morales avec les principes républicains et sur les fêtes nationales. — In: Robespierre. Textes choisis, t. III (nov. 1793 — juill. 1794). Paris: Edition sociales, 1958, p.155— 180 (citation p. 171—172). Рус. пер.: Робеспьер. Избранные произведения в трех томах, т. III. М., 1965, с.161—181, цитата ср. с.173.

132

Andriès L. Les florilèges littéraires pendant la Révolution. — Littérature, Intertextualité et Révolution, 69, 1988, p.5—18.

133

Lüsebrink H.-J. L’“Histoire de Deux Indes” et ses “extraits”. Un mode de dispersion textuelle au XVIIIe siècle, ibid., p.28—41.

134

Leith J., art. cit., p.207.

135

Цит. no: Gumbrecht H. U., Reichardt R. Philosophe, Philosophie. — In: Handbuch politisch-sozialer Grundbegriffe in Frankreich 1680—1820, op. cit. [примеч.9], Heft 3, 1985, S.7—88; citation S.64.

136

Engelsing R. Die Perioden der Lesergeschichte in der Neuzeit. Das statistische Ausmass und die soziokulturelle Bedeutung der Lektüre. — Archiv für Geschichte des Buchwesens, Bd 10, 1970, S.945—1002; Schon E. Der Verlust der Sinnlichkeit oder Die Verwandlungen des Lesers. Mentalitatswandel um 1800. Stuttgart: Klett-Cotta, 1987.

137

Chartier R. Représentations et pratiques: lectures paysannes au XVIIIe siècle. — In: Lecture et Lecteurs dans la France d’Ancien Régime, op. cit., р. 223—246.

138

Mercier L.S., op. cit, t.II. Bouquiniste, p. 128—132, citation p. 131— 132. Рус. пер.: Мерсье Л-С. Указ, соч., т.1, с.339—342, цитата с.342.

139

Ibid., t.IV. Petits Formats, p.80—84; citation p.80—81. Рус. пер.: т.II, с. 298—301, цитата c.298—299.

140

Kant E. Beantwortung der Frage: Was ist Aufklârung?, art. cit. [примем.35]. Рус. пер.: Кант И. Ответ на вопрос: что такое Просвещение? 1784, цит. статья.

141

Toqueville A. de. L’Ancien Régime et la Révolution, op. cit [примем. 18]. Цитаты взяты из двух следующих глав: книга первая, глава III «Каким образом и почему Французская революция, будучи революцией политической, происходила по образу религиозной» и книга третья, глава II «О том, каким образом безбожие смогло стать у французов XVIII века общей и преобладающей страстью и какого рода влияние оно оказало на характер Революции». Франц, текст: р.68—72, 242—253. Рус. пер.: с. 16—19, 120—126.

142

Ibid., р.251. Рус. пер., с. 125.

143

Delumeau J. Le Catolisisme entre Luther et Voltaire. Paris: Presses universitaires de France, «Nouvelle Clio» 30 bis, 1971, p.330.

144

Toussaert J. Le Sentiment religieux en Flandre à la fin du Moyen Age. Paris: Plon, 1963, в частности, p. 122—204. Чтобы получить более широкое представление о посещении воскресных служб и причащении на Пасху в XIV—XV веках см.: Chiffoleau J. Les «banalités» paroissales. — In: Histoire de la France religieuse. Sous la direction de J. Le Goff et R. Rémond, III. Du christianisme flamboyant à l’aube des Lumières, vol. dirigé par Fr. Lebrun. Paris: Ed. du Seuil, 1988, p.63—79.

145

Julia D. La Réforme posttridentine en France d’après les procèsverbaux des visites pastorales: ordre et résistances. — In: La Societa religiosa nell’età moderna, op. cit. [примем. 26], p. 311—433, в частности, p.351— 353. См. также: Sauzet R. L’acculturation des masses populaires. — In: Histoire de la France religieuse, III, op. cit., p.434—443.

146

Froeschlé-Chopard M.-H., Froeschlé-Chopard M. Atlas de la Réforme pastorale en France de 1550 à 1790. Paris: Eid. du Centre national de la recherche scientifique, 1986, p.64—69 и карта 65, p.192—193.

147

Dupron A. Du sacré. Croisades et pèlerinages, images et language. Paris: Gallimard, 1987, p.422.

148

Perouas L. Le Diocèse de La Rochelle de 1648 à 1724. Sociologie et pastorale. Paris, SEVPEN, 1964.

149

Vovelle M. Rété baroque et Déchristianisation en Provence au XVIIIe siècle. Les attitudes devant la mort d’après les clauses des testaments. Paris: Plon, 1973; Chaunu P. La Mort à Paris, XVIe, XVIIe et XVIIIe siècles. Paris: Fayard, 1978.

150

Vovelle M, op. cit, p.128-129.

151

Poisson J.-P., Chetail J. Foi et au-delà dans les clauses religieuses des testaments déposés au Sénat de Savoie au XVIIIe siècle. — Le Gnomon. Revue internationale d’histoire du notariat, n“ 54, mars 1987, p.30-46.

152

Bideau A., Bardet J.-P. Fluctuations chronologiques ou début de la révolution contraceptive? — In: Histoire de la population française, dirigée par J. Dupâquier, t.Ü. De la Renaissance à 1789. Paris: Presses universitaires de France, 1988, p.373—398.

153

Chaunu P. Malthusianisme démographique et malthusianisme économique. Réflexions sur l’échec industriel de la Normandie à l’époque du démarrage. — Annales ESC, 1972, p.u1—19; Idem. Postface. — In: Histoire de la population française, op. cit., p.553—563.

154

Flandrin J.-L. Familles. Parenté, maison, sexualité dans l’ancienne société. Paris: Ed. du Seuil, édition revue, 1984, p.204—233.

155

Flandrin J.-L. Les Amours paysannes. Amour et sexualité dans les campagnes de l’ancienne France (XVIe—XIXe siècle). Paris: Gallimard/ Julliard, «Archives», 1975, p. 177—179, 233—235.

156

Laslett P., Oosterveen K., Smith R.M. Bastardy and its Comparative History. Studies in the History of Illegitimacy and Marital non Conformism in Britain, France, Germany, Sweden, North America, Jamaica andjapan. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1980.

157

Tacquett T L’histoire sociale du clergé diocésain dans la France du XVIIIe siècle. — Revue d’histoire moderne et contemporaine, 1979, p.198— 234.

158

Agulhon M. Pénitents et Francs-Maçons dans l’ancienne Provence. Paris: Fayard, 1968, p.189—211.

159

Châtellier L. L’Europe des dévots. Paris: Flammarion, 1987, p.195— 232.

160

Dupron A. Livre et culture dans la société française du 18e siècle. — In: Livre et Société dans la France du XVIIIe siècle, op. cit. [примем.96], p.185—238; citation p.225.

161

Vovelle M. La sensibilité pré-révolutionnaire. — In: Vom ancien régime zur franzôsischen Revolution. Forschungen und Perspektiven. Sous la direction de RHinrichs, E. Schmitt et R. Vierhaus. Gottingen: Vandenhoeck et Ruprecht, 1978, p.516—538.

162

Certeau M. de. La formalité des pratiques. Du système religieux à l’éthique des Lumières (XVIIe—XVIIIe). — In: La Societa religiosa nell’età moderna, op. cit. [примеч.26], p.447—509; вошло в кн.: L’Ecriture de l’histoire, op. cit., p. 153—212).

163

Julia D. Déchristianisation ou mutation culturelle? L’exemple du Bassin parisien au XVIIIe siècle. — In: Croyances, Pouvoirs et Société. Des Limousins aux Français. Etudes offertes à Louis Perouas, réunis par M. Cassan, J. Boutier et N. Lemaître. Treignac: Ed. Les Monédières, 1988, p. 185-239.

164

Van Kley D. K. The Damiens Affair, op. cit. [примеч.59], в частности, p.163—165.

165

Цит. no: Julia D. Déchristianisation ou mutation culturelle?, art. cit., p.222.

166

Dupront A. Du sacré, op. cit., p.424.

167

Например, cp.: Tackett T Priest and Parish in Eighteenth Century France. A Social and Political Study of the Curés of Dauphiné. Princeton: Princeton University Press, 1977, p.194—215.

168

Certeau M. de. La formalité des pratiques, art. cit (вошло в кн.: L’Ecriture de l’histoire, op. cit., p.165).

169

Tackett T. Religion, Revolution, and Regional Culture in Eighteenth-Century France: The Ecclesiastical Oath of 1791. Princeton: Princeton University Press, 1985; франц. пер.: La Révolution, l’Eglise, la France. Le serment de 1791. Préface de M. Vovelle, postface de C. Langlois. Paris: Ed. du Cerf, 1986; Julia D. La Révolution, l’Eglise et la France (note critique). — Annales ESC, 1988, p.761-770.

170

Vovelle M. Religion et Révolution. La déchristianisation de l’an II. Paris: Hachette, 1976; La Révolution contre l’Eglise. De la Raison à l’Etre suprême. Bruxelles: Complexe, 1988.

171

Dupront A. Du sacré, op. cit., p.466.

172

Dupuy R. De la Révolution à la chouannerie. Paysans en Bretagne 1788—1794. Paris: Flammarion, 1988, p.328.

173

Ozouf M. La Fête révolutionnaire 1789—1799. Paris: Gallimard, 1976, p.317—340.

174

Dupront A. Les Lettres, les Sciences, la Religion et les Arts dans la société française de la deuxième moitié du XVIIIe siècle. Paris: Centre de documentation universitaire, 1964, p.52.

175

Отрывки из наказов депутатам Генеральных Штатов в этой подглаве мы цитируем по: Goubert P., Denis М. 1789. Les Français ont la parole... Cahiers de doléances des Etats généraux. Paris: Julliard, «Archives», 1964, p.39—49 (Сен-Жан-де-Кокессак, Лорис, Севр); Dupront A., op. cit, p.53 (Барселоннетта); Robin R. La Société française en 1789: Semur-en-Auxois. Paris: Plon, 1970, p.298—308 (Тутри).

176

Markoff J. Image du roi au début de la Révolution. — In: Image de la Révolution française. Communications présentées lors du Congrès mondial pour le bicentenaire de la Révolution. Sorbonne, Paris, 6—12 juillet 1989, dirigé par M.Vovelle. Paris et Oxford: Pergamon Press, 1989, t.I, p.237-245.

177

Walzer M. Régicide and Revolution. Speeches at the Trial of Louis XVI. Cambridge: Cambridge University Press, 1974; франц. пер.: Régicide et Révolution. Le procès de Louis XVI. Paris: Payot, 1989, p. 154; Merrick J. The Desacralization of the French Monarchy in the Eighteenth Century. Baton Rouge: Louisiana State University Press, 1990.

178

Bercé Y.-M. Histoire des croquants. Etudes des soulèvements populaires au XVIIe siècle dans le Sud-Ouest de la France. Paris — Genève: Droz, 1974, tll, p.608—611.

179

Farge A., Revel J. Logiques de la foule. L’affaire des enlèvements d’enfants, Paris 1750. Paris: Hachette, 1988; citation p.133.

180

L’Attentat de Damiens. Discours sur l’événement au XVIIIe siècle. Sous la direction de P. Rétat. Paris: Ed. du CNRS — Lyon: Presses universitaires de Lyon, 1979.

181

Foucault M. Surveiller et Punir. Naissance de la prison, op. cit. [примеч.27], chap.II, «L’éclat des supplices», p.36—72; citation p.52. Pyc. пер.: Надзирать и наказывать, указ. соч.

182

Van Kley D.K. The Damiens Affair and the Unraveling of the Ancien Régime 1750—1770, op. cit. [примеч.59], chap. 5, «Damiens’ Peers», p.226—265.

183

Barbier E.J.F. Journal d’un bourgeois de Paris sous le règne de Louis XV. Paris: UGE, 1963, p.279-280.

184

Арлетт Фарж показывает, как публичные казни вызывают все большее недовольство: из толпы доносятся просьбы о помиловании, если представляется возможность, народ портит орудия казни. См.: Farge A. La Vie fragile. Violence, pouvoirs et solidarités à Paris au XVIIIe siècle. Paris: Hachette, 1986, p.206—234.

185

Van Kley D.K., op. cit, p.232.

186

Ibid., p.255.

187

Цитаты в этой подглаве (кроме цитаты из Словаря Треву) взяты из следующих изданий: Kaplan S.L. Bread, Politics and Political Economy in the Reign of Louis XV, op. cit [примеч.66]. (Франц, пер.: Le Pain, le Peuple et le Roi. La bataille du libéralisme sous Louis XV, op. cit, p.217— 219); The Famine Plot Persuasion in Eighteenth-Century France. — In: Transactions of the American Philosophical Society, 72, Part 3, 1982 (франц. пер.: Le Complot de famine: histoire d’une rumeur au XVIIIe siècle. Paris: Colin, «Cahiers des Annales», 39, 1982, p.40—41).

188

Dictionnaire universel français et latin, vulgairement appelé Dictionnaire de Trévoux, nouvelle édition. Paris, 1771, «Peuple».

189

Обе цитаты из «Дневника» Арди даются по кн.: Farge A. La Vie fragile, op. cit., p.204—205.

190

Van Kley D.K, op. cit., p.253-254.

191

Ibid., p.247—248 и примеч. 86, p.347—348.

192

Damton R. A Clandestine Bookseller in the Provinces, art. cit. [примеч.85], p.122—147, в частности, p.145—146. Франц, пер.: Un commerce de livres «sous le manteau» en province à la fin de l’Ancien Régime, art. cit., p.155—175, в частности, p. 169—170.

193

Bloch M. Les Rois thaumaturges. Etude sur le caractère surnaturel attribué à la puissance royale particulièrement en France et en Angleterre (1924), nouvelle éd. Paris: Gallimard, 1983, chap.V, «Le miracle royal au temps des luttes religieuses et de l’absolutisme», p.309—379, citation p.347 (рус. пер.: Блок M. Короли-чудотворцы. M., 1998. Пер. В.Мильчиной. Книга вторая, глава пятая «Королевское чудо во времена религиозных войн и абсолютной монархии», с.431—495; цитата с.478—479.

194

Цит по: Bloch М., op. cit, р.351. Рус. пер.: Блок М., указ, соч, с.483.

195

Boureau А. Le Simple Corps du roi. L’impossible sacralité des souverains français XVe—XVIIIe siècle. Paris: Les Editions de Paris, 1988, p.23.

196

Courtine J.-F. L’héritage scolastique dans la problématique théologico-politique de l’âge classique. — In: L’Etat baroque. Regards sur la pensée politique de la France du premier XVIIe siècle. Textes réunis sous la direction d’H. Méchoulan. Paris: Vrin, 1985, p.89—118.

197

Journal de ma vie. Jacques-Louis Ménétra, compagnon vitrier au XVIIIe siècle, op. cit [примем. 118], p.161, 212 и примем. 18, p.402.

198

Barbier E.J.F., op. cit., p.301—302.

199

Journal de ma vie, op. cit, p.389—394.

200

Giesey R.E. The King Imagined. — In: The Political Culture of the Old Regime, op. cit [примеч.34], p. 41—59; Modèles de pouvoir dans les rites royaux français. — Annales ESC, 1986, p.579—599.

201

Gisey R.E. The Royal Funeral Ceremony in Renaissance France. Genève: Droz, 1960. Франц, пер.: Le roi ne meurt jamais. Les obsèques royales dans la France de la Renaissance. Paris: Flammarion, 1987.

202

О разрушении государственной символики и теории королевской власти в 1610 году см.: Hanley S. The Lit de Justice of the Kings of France. Constitutional Ideology in Legend, Ritual, and Discourse. Princeton: Princeton University Press, 1983, chap.X, XI, p.231—280; Giesey R.E. Cérémonial et Puissance souveraine, France, XVe—XVIIe siècle. Paris: Colin, «Cahiers des Annales», 41, 1987, chap.IQ, «La crise du cérémonial en 1610», p.33—47.

203

Himelfarb H. Versailles, fonctions et légendes. — In: Les Lieux de mémoire. Sous la direction de P.Nora, II, La Nation. Paris: Gallimard, 1986, vol.2, p.235—292, citation p.246.

204

Pommier E. Versailles, l’image du souverain, ibid., p. 193—234 (репродукция медали 1685 г. — p.227).

205

Grivel M. Le Commerce et l’estampe à Paris au XVIIe siècle. Genève: Droz, 1986, p. 157—160.

206

Fogel M. Les Cérémonies de l’information dans la France du XVIe au milieux du XVIIIe siècle. Paris: Fayard, 1989, p.133—245.

207

Ibid, p.243.

208

Fogel M. Propagande, communication, publication: points de vue et demande d’enquête pour la France des XVIe—XVIIe siècle. — In: Culture et Idéologie dans la genèse de l’Etat moderne, op. cit [примеч.51], p.325— 336 (статистика p.328—329).

209

Le Goff J. Reims, ville du sacre. — In: Les Lieux de mémoire, op. cit, II, La Nation, vol.l, p.89—184.

210

Giesey R.E. Cérémonial et Puissance souveraine, op. cit, p.85.

211

Marin L. Le Portrait du roi. Paris: Ed. de Minuit, 1981, Introduction: «Les trois formules», p.7—22, citation p.10.

212

Ibid, p.19.

213

Lecoq A.-M. La symbolique de l’Etat. Les images de la monarchie des premiers Valois à Louis XIV. — In: Les Lieux de mémoire, op. cit., II, La Nation, vol.2, p. 145—192.

214

Louis XIV. Mémoires, textes présentés et annotés par J. Longnon. Paris: Tallandier, 1978, p.35.

215

Félibien. Description sommaire du château de Versailles. Paris, 1674 (цит. no: Pommier E., art. cit., note 25, p.229).

216

Teyssèdre B. L’Art au siècle de Louis XIV. Paris: Le Livre de Poche, 1967, chap.V, «Versailles, vivante folie, 1666—1678», p. 128—202.

217

Pommier E., art. cit, p.213.

218

Himelfarb H., art. cit., p.252—257.

219

Bourdieu P. Le Sens pratique. Paris: Ed. de Minuit, 1980, p.226.

220

Marin L., op. cit., p.l 1.

221

Pascal. Pensées. — Oeuvres complètes. Présentation et notes de L. Lafuma. Paris: Ed. du Seuil, «L’Intégrale», 1963,25, p.503. Рус. пер.: Паскаль Б. Мысли. M., 1995. Пер. Ю. Гинзбург, с.84.

222

Ibid., 44, р.504. Рус. пер., с.87.

223

Chartier R. Du rituel au for privé: les chartes de mariage lyonnaises au XVIIe siècle. — In: Les Usages de l’imprimé (XVe—XIXe siècle). Sous la direction de R. Chartier. Paris: Fayard, 1987, p.229—251.

224

Pascal. Pensées, op. cit., 124, p.514. Рус. nep., c.197.

225

Burke P. Popular Culture in Early Modern Europe. New York: Harper and Row Publichers, «Politics and the People», 1978, p.259—270, citation p.259.

226

Chartier R. Pamphlets et gazettes. — In: Histoire de l’édition française. Sous la direction de H.J. Martin et de R.Chartier, t.I. Le livre conquérant. Du Moyen Age au milieu du XVIIe siècle. Paris: Promodis, 1982, p.405— 425 (таблица — c.423), где использованы материалы книги: Martin H.-J., Lecocq M., avec la collaboration d'A. Sauvy, H. Carrier. Livres et Lecteurs à Grenoble. Les registres du libraire Nicolas (1645—1668). Genève: Droz, 1977.

227

Morin A. Catalogue descriptif de la Bibliothèque bleue de Troyes (Almanachs exclus). Genève: Droz, 1974. О Голубой библиотеке см.: Oddos J.-P. Simples notes sur les origines de la Bibliothèque dite bleue. — In: La «Bibliothèque bleue» nel Seicento о della Letteratura per il Popolo. Bari: Adriatica — Paris: Nizet, 1981, p. 159—168; Chartier R. Stratégies éditoriales et lectures populaires, 1530—1660; Livres bleu? et lectures populaires. — In: Lecture et Lecteurs dans la France d’Ancien Régime, op. cit. [примеч.93], p.87-124, 247-270.

228

Deloffre F. Agréables Conférences de deux paysans de Saint-Ouen et de Montmorency sur les affaires du temps (1649—1651). Edition critique. Lyon: Annales de l’Université de Lyon, 1962; Jouhaud C. Mazarinades. La Fronde des mots, op. cit. [примем. 127], p.223—225.

229

Histoires curieuses et véritables de Cartouche et de Mandrin. Textes présentés par H.J. Lüsebrink. Paris: Montalba, «Bibliothèque bleue», 1984, p.l 1—76 (citation р.бб); Chartier R. Figures littéraires et expériences sociales: la littérature de la gueuserie dans la Bibliothèque bleue. — In: Lectures et lecteurs dans la France d’Ancien Régime, op. cit., p.271—351.

230

Chartier R. Représentations et pratiques: lectures paysannes au XVIIP siècle. — In: Lectures et Lecteurs dans la France d’Ancien Régime, op. cit., p.223—246.

231

Elias N. Über den Prozess der Zivilisation. Soziogenetische und psychogenetische Untersuchungen (1939), op. cit., [примем.11] и переиздание: Suhrkamp Taschenbuch Wissenschaft, 1978—1979, «Zur Soziogenese des Staates», p.123-311. Франц, пер.: La Dynamique de l’Occident, op. cit., «La socigenèse de l’Etat», p.7—183.

232

Bercé Y.-M. Histoire des croquants. Etude des soulèvements populaires au XVIIe siècle dans le Sud-Ouest de la France, op. cit. [примем. 178], (сокращенный вариант: Histoire des croquants. Paris: Ed. du Seuil, 1986).

233

Porchnev B. Les Soulèvements populaires en France de 1623 à 1648. Paris: SEVPEN, 1963, cartes de localisation p.665—676. См. Поршнев Б.Ф. Народные восстания перед Фрондой (1623—1648). М.—Л., 1948.

234

Cornette J. Fiction et réalité de l’Etat baroque (1610—1652). — In: L’Etat baroque. Regards sur la pensée politique de la France du premier XVIIe, op. cit. [примем. 196], p.7—87 (в частности, p.14—27).

235

Le Roy Ladurie E. Révoltes et contestations rurales en France de 1675 à 1788. — Annales ESC, 1974, p.6—22.

236

Root H.L. Peasants and Kings in Burgundy. Agrarian Foundations of French Absolutism. Berkeley: University of California Press, 1987, Chap. 5: «Challenging the Seigneurie: Community and Contentions on the Eve of the Revolution», p.155—204.

237

Cahiers de doléances des paroisses du bailliage de Troyes pour les Etats généraux de 1614. Publiés avec une présentation et des notes par Y. Durand. Paris: Presses universitaires de France, 1966; Cahiers de doléances du bailliage de Troyes (principal et secondaire) et du bailliage de Bar-sur-Seine pour les Etats généraux de 1789. Edités par J.J. Vernier. Troyes, 1909-1911.

238

См.: Représentation et Vouloir politiques. Autour des Etats généraux de 1614. Sous la direction de R.Chartier et D. Richet. Paris: Ed. de l’Ecole des hautes études en sciences sociales, 1982, «Doléances rurales: le bailliage de Troyes», p.89—111; Chartier R. Culture, Lumières, doléances: les cahiers de 1789. — Revue d’histoire moderne et contemporaine, 1981, p.68—93.

239

Galpern A.N. The Religions of the People in Sixteenth Century Champagne. Cambrige, Mass., and London: Harvard University Press, 1976.

240

Julia D. Le clergé paroissial du diocèse de Reims à la fin de l’Ancien Régime. — Etudes ardennaises, 49, 1967, p.19—35; 55, 1968, p.41—66.

241

Toqueville A. de. L’Ancien Régime et la Révolution, t.II, Fragments et notes inédites sur la Révolution. Paris: Gallimard, 1958, p.126.

242

Porchnev B., op. cit., p.132—135.: Рус.пер.: Поршнев Б., указ. сом.

243

Truant С.М. Independent and Insolent: Joumeymen and their «Rites» in the Old Regime Workplace. — In: Work in France. Representations, Meaning, Organization, and Practice. Ed. S. L. Kaplan and C. J. Koepp. Ithaca: Cornell University Press, 1986, p.131—175 (списки столкновений, происшедших в Нанте и Лионе, см. р. 174—175).

244

Kaplan S.L. Réflexions sur la police du monde du travail, 1700— 1815. — Revue historique, 1979, p.17—77.

245

Sonenscher M. Journeymen, the Courts and the French Trades 1781— 1791. — Past ans Present, 114, 1987, p.77—109. См. также: Idem. Work and Wages: Natural Law. Politics, and Eighteenth Century French Trades. Cambridge: Cambridge University Press, 1989, chap.8, «Conflicts and the Courts», p.244—294.

246

Kaplan S.L. Social Classification and Representation in the Corporate World of Ejghteenth-Century France: Turgot’s «Carnival». — In: Work in France, op. cit, p.176—228.

247

Sonenscher M., art cit, p.108—109.

248

Kaplan S.L. Les corporations, les «faux ouvriers» et le faubourg Saint-Antoine au XVIIe siècle. — Annales ESC, 1988, p.353—378.

249

Sonenscher M. Les sans-culottes de l’an II: Repenser le langage du travail dans la France révolutionnaire. — Annales ESC, 1985, p. 1087—1108, citation p. 1094—1095.

250

Habermas J. Strukturwandel der Offentlichkeit, op. cit [примеч.25] (франц. пер.: L’Espace public. Archéologie de la publicité comme dimension constitutive de la société bourgeoise, op. cit., p.42—53).

251

Craveri B. Madame du Deffand e il suo mondo. Milano: Adelphi, 1982 (франц. пер.: Madame du Deffand et son Monde. Paris: Ed. du Seuil, 1987, p.59—94). Более широкий взгляд на проблему см.: Goodman D. Enlightened Salons: The Convergence of Female and Philosophic Ambitions. — Eighteenth-Century Studies, Vol.22, N 3, Spring 1989, p.329—350.

252

Kots A.C. D’Holbach’s Coterie, an Failightenment in Paris. Princeton: Princeton University Press, 1977; Rock D. Lumières et engagement politique: la coterie d’Holbach dévoilée. — Annales ESC, 1978, p.720—728 (вошло в кн.: Les Républicains des Lettres. Gens de culture et Lumières au XVIIIe siècle, op. cit, [примеч.36], p.242—253).

253

Voltaire. Lettre à M. Lefèvre sur les inconvénients attachés à la littérature, 1732, цит. no: Craveri B. op. cit, p.137.

254

Craveri B. Madame du Deffand et son Monde, op. cit., p. 136—142.

255

Sgard J. La multiplication des périodiques. — In: Histoire de l’édition française, tll. Le Livre triomphant 1660—1830, op. cit [примеч.80], p.198— 205.

256

Sgard J. Bibliographie de la presse classique (1600—1789). Genève: Slatkine, 1984.

257

Labrosse C., Rétat P., avec la collaboration d'H. Duranton. L’Instrument périodique. La fonction de la presse au XVIIIe siècle. Lyon: Presses universitaires de Lyon, 1985 (в частности, c.71—86).

258

Эти цифры — результат сравнения данных, которые приводятся в статье: Duranton H., Favre R., Labrosse С., Rétat P. Etude quantitative des périodiques de 1734. — In: Presse et Histoire au XVIIIe siècle. L’année 1734. Sous la direction de P. Rétat et J. Sgard. Paris: Ed. du CNRS, 1978, р.63—126, и в статье: Furet F. La «librairie» du royaume de France au XVIIIe siècle. — In: Livre et Société dans la France du XVIIIe siècle, op. cit. [примеч.96], p.3—32.

259

Ehrard J., Roger J. Deux périodiques français du XVIIIe siècle: le Journal des savants et les Mémoires de Trévoux. — In: Livre et Société dans la France du XVIIIe siècle, IL Paris — La Haye: Mouton, 1970, p.33—59.

260

Labrosse C. Lire au XVIIIe siècle. La Nouvelle Heloïse et ses lecteurs. Lyon: Presses universitaires de Lyon, 1985, p.l 19—174.

261

Crow TE. Painters and Public Life in Eighteenth-Century Paris, op. cit. [примеч.55]; Fort B. Voice of the Public: Camavalization of Salon Art in Prerevolutionary France. — Eighteenth-Century Studies, Vol.22, N 3, Spring 1989, p.368—394.

262

Weber W. Learned and General Musical Taste in Eighteenth-Century France. — Past and Present, 89, 1980, p.58—85.

263

Sandt U. van de. Le Salon de l’Académie de 1759 à 1781. — In: Diderot et l’Art de Boucher à David. Les salons: 1759—1787. Paris: Ed. de la Réunion des musées nationaux, 1984, p.79—84.

264

Furet F. Penser la Révolution française, op. cit. [примеч.14], p.59. Рус. пер.: указ, соч., cp., c.46.

265

Kant E. La Critique de la raison pure. Traduction avec des notes d’A.Tremesaygues et B.Pacaud. Paris: Presses universitaires de France, 1963, p.6. Рус. пер.: Кант И. Критика чистого разума. М., 1994, с.8 примечание, пер. Н.Лосского.

266

Gayot G. La Franc-Maçonnerie française. Textes et pratiques (XVIIIe—XIXe siècle). Paris: Gallimardjulliard, «Archives», 1980, p.32.

267

Halévi R. Les Loges maçonniques dans la France d’Ancien Régime. Aux origines de la sociabilité démocratique. Paris: Colin, «Cahiers des Annales», 1984.

268

Roche D. Le Siècle des Lumières en province. Académies et académiciens provinciaux, 1680—1789. Paris — La Haye: Mouton, 1978, t.II, таблица 38, p.419; таблица 13, p.382; таблица 41, p.423—424.

269

Цит. no: Gayot G., op. cit, p.170—171; Halévi R., op. cit., p.79, 80.

270

Цит. no: Roche D., op. cit., t.I, p.273.

271

Richet D. Autour des origines idéologiques lointaines de la Révolution: Elites et despotisme. — Annales ESC, 1969, p. 1—23.

272

Koselleck R. Kritik und Krise. Eine Studie zur Pathogenese der bürgerlichen Welt. Freiburg: Verlag Karl Albert, 1959; переиздание: Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1976. Франц, пер.: Le Règne de la critique. Paris: Ed. de Minuit, 1979, p.62.

273

Baker K.M. Politics and Public Opinion under the Old Regime: Some Reflections, art. cit. [примеч.43], перепечатано под названием: «Public Opinion as Political invention», art. cit. Франц, пер.: Politique et opinion publique sous l’Ancien Régime, art. cit.

274

Bourdieu P. La Distinction. Critique sociale du jugement. Paris: Ed. de Minuit, 1979, chap.8, «Culture et politique», p.463—541; citation p.492.

275

Baszko B. Comment sortir de la Terreur. Thermidor et la Révolution. Paris: Gallimard, 1989, p.346.

276

Stone L. The Causes of the English Revolution 1529—1642 (1972), London: Ark Paperbacks, 1986, p.98. Франц, пер.: Les Causes de la révolution anglaise 1529—1642. Paris: Flammarion, 1974, p.146.

277

Ibid., p. 113. Франц, пер., p.166.

278

Ibid., p.103. Франц, пер., p.153.

279

Van Kley D. The Jansenist Constitutional Legacy in the French Prerevolution. — In: The Political Culture of the Old Regime, op. cit. [примем. 34], p.169—201; citation p. 179; The Estates General as Ecumenical Council: The Constitutionalism of Corporate Consensus and the Parlement's Ruling of September 25, 1788. — Journal of Modern History, Vol.61, N° 1, March 1989, p.1-52.

280

Fried M. Absorption and Theatricality. Painting and Beholder in the Age of Diderot. Berkeley: University of California Press, 1980, p. 136—138, 145—160; цитата из Дидро — p. 147.

281

Crow TE. Painters and Public Life in Eighteenth-Century Paris, op. cit. [примем.55], VU, «David and the Salon», p. 210—254.

282

Stone L. Op. cit., p.104. Франц, пер., p.152.

283

Chartier R. Culture, Lumières, doléances: les cahiers de 1789, art. cit. [примем.238].

284

Lemay E.-H. La composition de l’Assemblée constituante: les hommes de la continuité. — Revue d’histoire moderne et contemporaine, 1977, p.341-363.

285

Robin R. La Société française en 1789: Semur-en-Auxois, op. cit. [примем. 175], p.294—298.

286

Burguière A. Société et culture à Reims à la fin du XVIIIe siècle: la diffusion des «Lumières» analysée à travers les cahiers de doléances. — Annales ESC, 1967, p.303—339.

287

Dupront A. Formes de la culture de masses: de la doléance politique au pèlerinage panique (XVIIIe—XXe siècle). — In: Niveaux de culture et Groupes sociaux, Actes du colloque réuni du 7 au 9 mai 1966 à l’Ecole normale supérieure. Paris — La Haye: Mouton, 1967, p. 149—167; citation p. 158.

288

Ibid.

289

Mornet D. Les origines intellectuelles de la Révolution française 1715— 1787 (1933), op. cit. [примем.1], p.454.

290

Hèbrara J. Les catéchismes de la première Révolution. — In: Andriès L. Colporter la Révolution. Ville de Montreuil: Bibliothèque Robert-Desnos, 1989, p.52-81.

291

Stone L., op. cit., p. 105. Франц, пер., p.155.

292

Solnon J.-F. La Cour de France. Paris: Fayard, 1987, p.421—446.

293

Himelfarb H. Versailles, fonction et légendes, art. cit. [примем. 203], в частности, p. 258—269.

294

Mercier L.-S. Tableau de Paris. Nouvelle édition revue et augmentée, op. cit. [примем. 95], t.IV, De la cour, p.261—264. Рус. пер., указ, сом., т.2, C.420—422.

295

Darnton R. Trade in the Taboo: the Life of a Clandestine Book Dealer in Provincial France, art. cit. [примем.85]. Сокращенный франц. пер.: Un commerce de livres «sous le manteau» en province à la fin de l’Ancien Régime, art. cit.

296

Цит. no: Darnton R., art. cit., p.62. Франц, пер., p.169.

297

Perrot J.-C. Nouveautés: L’économie politique et ses livres — In: Histoire de l’édition française, t.II, Le livre triomphant, 1660—1830, op. cit [примем.80], p.240—257 (в частности, p.254).

298

Darnton R. Ideology on the Bourse. — In: L’Image de la Révolution française, op. cit. [примеч.176], tl, p. 124—139; Trends in Radical Propaganda on the Eve of the French Revolution (1782—1788), Ph.D. Thesis. Oxford, 1964, машинопись, chap.IX, «The Final Assault on the Government», где, среди прочего, приводится такой отрывок из дневника книгопродавца Арди за 1788 г.: «Невозможно было читать эту книгу без слез [т.е. «Историю осады Парижа»], она была столь правдива, что все находили ее трогательной и складно написанной. Читатели трепетали от боли, возмущения и страха и с нетерпением ждали, что будет дальше». Ср. также: Popkin J. Pamphlet Journalism at the End of die Old Regime. — Eighteenth-Century Studies, Vol.22, N 3, Spring 1989, p.368—394.

299

Maza S. The Diamond Necklace Affair Revisited 1785—1786: the Case of the Missing Queen. — In: Eroticism and the Body Politic in France. Ed. L. Hunt. Baltimore: The Johns Hopkins University Press, 1990.

300

Toqueville A. de. L’Ancien Régime et Révolution, op. cit. [примем. 18], livre II, chap.II, p.98—109. Рус. nep. c.32—39.

301

Ibid., livre II, chap.VII, p.146—152. Pyc. nep. c.62—66.

302

Ibid., p.148, 150. Pyc. nep. c.62, 64.

303

Perrot J.-C. Genèse d’une ville moderne. Caen au XVIIIe siècle. Paris — La Haye: Mouton, 1975, t.II, Annexe 28, «Le couple culturel Paris — province», p.1026 (где приведен список из 21 произведения, опубликованного в 1737—1793 гг.). Ср. также: Davies S. Paris and the Provinces in Eighteenth-Century Prose Fiction. — Studies on Voltaire and the Eighteenth-Century, 214, 1982; Fahmy J.M. Voltaire et Paris. — Studies on Voltaire and the Eighteenth-Century, 195, 1981.

304

Fougeret de Monbron. Le Cosmopolite ou le Citoyen du Monde suivi de la Capitale des Gaules ou la Nouvelle Babylone. Bordeaux: Ed. Ducros, 1970, p. 145-146.

305

Mercier L.S., op. cit., t.IV. De l’Influence de la Capitale sur les Provinces, p.296—299. Pyc. nep., t.II, c.443 444.

306

Ibid., t.I. Le Parisien en province, p.87—88. Pyc. nep., t.I, c.76.

307

Ibid., t.IV, Auteurs nés à Paris, p. 21—29; citation p.21, 27. Pyc. nep., t.II, c.258—264; цитаты c.258, 262—263.

308

Chartier R. Les deux France. Histoire d’une géographie. — Cahiers d’histoire, 1978, p-393—415 (в частности, p.412—414).

309

Elias N. Die Hôfische Gesellschaft. Untersuchungen zur Soziologie de Kônigtums und der hôfischen Aristokratie mit einer Einleitung: Soziologie und Geschichtwissenschaft. Neuwied — Berlin: Hermann Luchterhand Verlag, 1969. Франц, nep.: La Société de cour. Paris: Flammarion, 1985.

310

Elias N. Über den Prozess der Zivilisation. Soziogenetische und psychogenetische Untersuchungen (1939), op. cit. [примем.11], t.II, p.274. Франц, nep.: La Dynamique de l’Occident, op. cit., p.148.

311

Elias N. Die Hôfische Gesellschaft, op. cit, p.401. Франц, пер., p.313— 314.

312

Stone L., op. cit., p.108—110. Франц, пер., p. 160—161.

313

Ibid., p.113—114. Франц, пер., р.166—167.

314

Curtis M.H. The Alienated Intellectuals of Early Stuart England. — Past and Present, 23, 1962, p.25—43. О «невостребованных интеллектуалах» cp.: Chartier R. Espace social et imaginaire social. Les intellectuels frustrés au XVIIe siècle. — Annales ESC, 1982, p.389—400.

315

Julia D., Revel J. Les étudiants et leurs études dans la France moderne. — In: Les Universités européennes du XVIe au XVIIIe siècle. Histoire sociale des populations étudiantes, t.II. France, Etudes rassemblées par D. Julia et J.Revel. Paris: Ed. de l’Ecole des hautes études en sciences sociales, 1989, p.25—486. Все данные об университетах почерпнуты из этого исследования.

316

Berlanstein L.R. The Barristers of Toulouse in the Eighteenth-Century (1740—1793). Baltimore: Thejohn Hopkins University Press, 1975.

317

Gresset M. Gens de justice à Besançon de la conquête par Louis XIV à la Révolution française (1674—1789). Paris: Bibliothèque nationale, 1978; L’état d’esprit des avocats comtois à la veille de la Révolution. — In: Actes du 102e Congrès national des Sociétés savantes (Limoges, 1977), section d’Histoire moderne et contemporaine, tl. Contributions à l’histoire des mentalités de 1610 à nos jours. Paris: Imprimerie nationale, 1979, p.85—93.

318

Darnton R. The High Enlightenment and the Low-Life of Literature in Pre-Revolutionary France. — In: Past and Present, 51, 1971, p.81—115. Франц, пер.: Dans la France prérévolutionnaire: des philosophes des Lumières aux «Rousseau des ruisseaux». — In: Bohème littéraire et Révolution. Le monde des livres au XVIIIe siècle, op. cit. [примеч.85], р. 7—41. Рус. пер.: Высокое Просвещение и литературные низы в предреволюционной Франции. — Новое литературное обозрение, N° 37,1999, с. 7—36. Пер. Г. Дашевского.

319

Dupront A. Les Lettres, les Sciences, la Religion et les Arts dans la société française de la deuxième moitié du XVIIIe siècle, op. cit. [примеч.174], p. 21.

320

Roche D. Les Lumières en province. Académie et académiciens provinciaux au XVIIIe siècle. Paris — La Haye: Mouton, 1978; Les Républicains des Lettres. Gens de culture et Lumières au XVIIIe siècle. Paris: Fayard, 1988. См. также: Chartier R. L’homme de lettres. — In: L’Homme des Lumières. Sous la direction de M.Vovelle. Paris: Editions du Seuil, 1996, p. 159—209.

321

Darnton R. The Literary Underground of the Old Regime. Cambridge, Mass. — London: Harvard University Press, 1982, а также: Gens de lettres, gens du livre. Paris: Editions Odile Jacob, 1992.

322

Venturi F. Utopia e reforma nell’illuminismo. Torino: Giulio Einaudi editore, 1970.

323

Ferrone V I Profeti dell’Illuminismo. Le metamorfosi della ragione nel tardo Settecento italiano. Roma — Bari: Editori Laterza, 1989.

324

Hartog F. Liberté des Anciens, liberté des Modernes: la Révolution française et l’Antiquité. — In: Les Grecs et nous. Textes réunis et présentés par R.-P. Droit, Paris: Le Monde-Editions, 1991, p.l 19—138.

325

Chartier R. On the Edge of the Cliff. History, Language, Practices. Baltimore and London: The Johns Hopkins University Press, 1997. Французский вариант книги, несколько отличающийся от оригинала, вышел под названием: Au bord de la falaise. L’histoire entre certitude et inquiétude. Paris: Albin Michel, 1997. Для изучения моей историографической позиции и ее места в спорах по случаю двухсотлетия Французской революции см.: Kaplan S.L. Farewell Revolution. The Historian’s Feud, France 1789/1989. Ithaca and London: Cornell University Press, 1995, в частности, p.l 10— 112 (франц. пер.: Adieu 89, Paris: Fayard, 1993, p. 745-748).

326

Darnton R. Edition et sédition. L’univers de la littérature clandestine au XVIIIe siècle. Paris: Gallimard, 1991, p.214—215. Доводы Дарнтона и его ответы на критику изложены в работе: Darnton R. The Forbidden Best-Sellers of Pre-Revolutionary France. New York: W.W. Norton, 1995.

327

Revel J. Marie-Antoinette dans ses fictions: la mise en scène de la haine. — In: De la Russie et d’ailleurs. Feux croisés sur l’histoire. Mélanges M. Ferro. Paris: Institut d’Etudes Slaves, 1995, p.23—38. См. также: Goulemot J-M. «Ces livres qu’on ne lit que d’une main». Lecture et lecteurs de livres pornographiques au XVIIIe siècle. 1991, переизд.: Paris: Minerve, 1994.

328

Darnton R., op. cit., p. 178.

329

Farge A. Dire et mal dire. L’opinion publique au XVIIIe siècle. Paris: Editions du Seuil, 1992, p.61—62.

330

Ibid., p.257.

331

Furet F. Penser la Révolution. Paris: Gallimard, 1978, p.212—259. Рус. пер.: Фюре Ф. Постижение Французской революции. М.—Спб., 1998.

332

Schrader F.E. Augustin Cochin et la République française. Paris: Editions du Seuil, 1992.

333

Jacob M.C. Living the Enlightenment. Freemasonry and the Politics jp Eighteenth-Century. Oxford: Oxford University Press, 1991. См. также: Burke J.M., Jacob M. French Freemasonry, Women, and Feminist Scholarship. — The Journal of Modern History, 68, September 1996, p.513—549.

334

Jacob M.C. Living the Enlightenment, op. cit., p. 18.

335

Baker K.M. Inventing the French Revolution. Essays on Political Culture in the Eighteenth-Century. Cambridge: Cambridge University Press, 1990, p.9. Сокращенный вариант книги см.: Baker K.M. Au tribunal de l’opinion. Essais sur l’imaginaire politique au XVIIIe siècle. Paris: Payot, 1993.

336

Ibid, p.5.

337

Bourdieu P. Lecture, lecteurs, lettrés, littérature. — In: Choses dites. Paris: Editions de Minuit, p. 132—143. Рус. пер.: Бурдье П. Начала. М., Socio-Logos, 1994. Более общие соображения о противостоянии «схоластической» позиции и житейской мудрости см.: Bourdieu Р. Méditations pascaliennes. Paris: Editions du Seuil, 1997.

338

Baker K.M., op. cit., p.305.

339

Ibid, p.3-4.

340

Wolloch I. On the Latent Illiberalism of the French Revolution. — American Historical Review. Vol. 95, December 1990, p.1452—1470.

341

Richet D. La France moderne: l’Esprit des institutions. Paris: Flammarion, 1973, p.57.

342

Koselleck R. Kritik und Krise. Eine Beitrag zur Pathogenese der bürgerlichen Welt. Freiburg: K. Alber, 1959 (франц. пер.: Le Règne de la critique. Paris: Editions de Minuit, 1979).

343

Habermas J. Die Stukturwandel der Ôffentlichkeit. Untersuchungen zur einer Kategorie der bürgerlichen Welt. Neuwied: Luchterhand, 1965 (франц. пер.: L’Espace public. Archéologie de la publiciteé comme dimension constitutive de la société bourgeoise. Paris: Payot, 1978).

344

Darnton R. An Enlightened Revolution? — The New York Review of Books, October 24, 1991, p.33—36.

345

Jones C. The Return of the Banished Bourgeoisie. — Times Literary Supplement, March 29, 1991, p.7—8. См. также его статью: The Great Chain of Buying: Medical Advertisement, the Bourgeois Public Sphere, and the Origins of the French Revolution. — American Historical Review. Vol. 101, February 1996, p.13—40, а также статью: Maza S. Luxury, Morality, and Social Change: Why There Was No Middle-Class Consciousness in Prerevolutionary France. — The journal of Modern History. Vol. 69, June 1997, p.199-229.

346

Foucault M. Un cours inédit. — Le Magazine littéraitg, 207, 1984, p.35—37; вошло в кн.: Dits et écrits, 1954—1988. Edition établie sous la direction de D.Defert et Fr.Ewald avec la collaboration de J.Lagrange. Paris: Gallimard, 1994, t.IV., 1980—1988, p.679—688.

347

Kant I. Beantwortung der Frage: Was ist Aufklârung?/ Réponse a la question: Qu’est-ce que les Lumières? — In: Qu’est-ce que les Lumières?, Choix de textes, traductions, préface et notes de J. Mondot. Saint-Etienne: Publications de l’Université de Saint-Etienne, 1991, p.71—86. Рус. nep.: Кант И. Соч. В 6-ти т., т. 6, с. 25—36.

348

Venturi Fr. Settecento riformatore. Torino: Giulio Einaudi editore, 5 vol., 1969—1990. О формировании общественного мнения см.: Maza S. Private Life and Public Affairs. Les Causes Célèbres of Prerevolutionary France. Berkeley, Los Angeles and London: University of California Press, 1993 (франц. пер.: Vies privées, affaires publiques. Les causes célèbres de la France prérévolutionnaire. Paris: Fayard, 1997); Goodman D. The Republic of Letters. A Cultural History of the French Enlightenment. Ithaca and London: Cornell University Press, 1994, а также: Forum: The Public Sphere in the Eighteenth Century. — French Historical Studies, 17, Fall, 1992, p.881-956.

Content

Роже Шартье
Культурные истоки французской революции

К РУССКОМУ ЧИТАТЕЛЮ

КУЛЬТУРНЫЕ ИСТОКИ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Глава 1. ПРОСВЕЩЕНИЕ И РЕВОЛЮЦИЯ. РЕВОЛЮЦИЯ И ПРОСВЕЩЕНИЕ

Стремление обрести истоки

Тэн: от классического разума к революционному духу

Токвиль: литературная политика против деловой практики

Политическая культура Старого порядка.

Что такое Просвещение?

Глава 2. ОБЩЕСТВЕННОЕ ПРОСТРАНСТВО И ОБЩЕСТВЕННОЕ МНЕНИЕ

Общественно-политическая сфера

Публичное пользование разумом

Публика против народа

Суд общественного мнения

Формирование публики

Глава 3. «ПУТЬ КНИГОПЕЧАТАНИЯ». КНИЖНОЕ ДЕЛО И ПОЛЕ ЛИТЕРАТУРНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

Кризисы 1750-х годов

Администрация и суд, полиция и торговля

Документы, регламентирующие книгопечатание

Между законом и неизбежностью: негласные разрешения

Привилегия издателя и авторское право

Литература как автономное поле деятельности

Книгопечатание закабаленное и освободительное

Глава 4. МОГУТ ЛИ КНИГИ ПРОИЗВЕСТИ РЕВОЛЮЦИЮ?

Рост числа читателей

Изменившаяся продукция

Пиратские издания и запрещенные книги

Хождение «философских книг»: три примера

Философия и «низкая литература»

Читать — еще не значит верить

Общий круг чтения, несмотря на противоположные убеждения

Поведение в обыденной жизни

Революция создала просветителей?

От книги к чтению: чтение перестает быть священнодействием

Глава 5. ДЕХРИСТИАНИЗАЦИЯ И СЕКУЛЯРИЗАЦИЯ

Религия стабильности

Перемены в восприятии жизни и смерти

Кризис христианских обетов

Причины отчуждения

Контрреформация, дехристианизация и трансформация культа

Глава 6. РАЗВЕНЧАНИЕ КОРОЛЯ?

«Поносные речи»

Десакрализация монархии

Степень разлада

Традиционный монархизм и забота о себе

От политических ритуалов к придворному обществу

Двор, открытый для публики: ритуал, не требующий присутствия

Новые способы изображения короля

Портрет короля

Глава 7. НОВАЯ ПОЛИТИЧЕСКАЯ КУЛЬТУРА

Политизация народной культуры?

От антиналоговых выступлений к судебным процессам против сеньоров

1614-1789 годы: новая ориентация крестьянских чаяний

В городе: трудовые конфликты и приобщение к политике

Публичная литературная сфера. Салоны

Способность суждения: литературная и художественная критика

Политизация публичной литературной сферы

Тайная свобода, тайна свободы: франкмасонство

Глава 8. ЕСТЬ ЛИ У РЕВОЛЮЦИИ КУЛЬТУРНЫЕ ИСТОКИ?

Религиозное и политическое

Юридический язык

Двор и город

Столица и провинции.

Недоверие к авторитетам

Разочарование интеллектуалов и политический радикализм.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ПОСЛЕСЛОВИЕ СОБЫТИЕ И ЕГО ПРИЧИНЫ

Примечания

Комментарии