Орел и Ворон. Вторжение

Пролог

Хруст только-только схватившегося наста под лыжами, сверкающего на солнце тысячами серебряных искринок, да пока еще легкий, бодрящий морозец — все это помогает отвлечься от тоскливых мыслей. Так, сердце мое болит о Раде, вынужденно оставленной в лагере Скопина-Шуйского в Александровской слободе. Видит Бог, как же я устал от этой бесконечной войны, как же я хотел подольше остаться с возлюбленной! Но Михаил Васильевич дал мне лишь неполный месяц насладиться тихим семейным счастьем… Много ли это, или мало? Мгновения, проведенные с любимой женщиной, ее теплые, ласкающие объятья, воркующий голос и бесконечные слова любви — они навечно отпечатались в моей душе. Блаженство пребывания рядом с молодой женой казалось мне вечным — но эта вечность неожиданно оборвалась! Оборвалась, как только закончился период осенней распутицы, и раскисшие грунтовые дороги прочно сковал морозец да припорошил мягкий снежок…

А после — после князь, сам разлученный с молодой супругой, но стоически терпящий разлуку (как собственно, и практически каждый воин его народной рати!) призвал меня к себе. Как оказалось, несмотря на весьма скромные успехи «драгунской» полусотни прошедшей осенью, Михаил счет мой печальный опыт достаточно полезным для того, чтобы вновь отправить меня в тыл врага.

Видимо, Великий князь и предводитель «народного войска» решил, что расхожая истина «за одного битого двух небитых дают» — вполне справедлива…

И каково же было мое удивление (вкупе с разочарованием!), когда выяснилось, что отправляют меня с небольшим отрядом опытных стрельцов и казаков не для того, чтобы навести шороху в ближних тылах тушинцев и Сапеги, а к самой западной границе, где польско-литовское войска короля Сигизмунда Ваза уже взяло в осаду Смоленск!

Но тем очевиднее выбор Скопина-Шуйского: войну на два фронта и с тущинцами, и с польским королем ему не потянуть, и задержавший ляхов Смоленск стал залогом выживания Московского царства. Насколько мне не изменяет память, польный гетман Станислав Жолкевский (в моей истории — победитель царского войска при Клушино, наголову разбивший оставшуюся без лидера «народную рать» вкупе с наемниками Делагарди), предлагал лишь блокировать севшего в осаду воеводу Шеина — и следовать на Москву. То есть он предлагал самый гибельный для нас вариант! Ибо даже после поражений под Калязином и на Каринском поле тушинцы и мятежные литовцы Сапеги были еще достаточно сильны, чтобы дать русским последнюю битву — будущую сечу под Дмитровом… Ее исход определен — Сапега будет окончательно разбит. Но! Если бы Сигизмунд Ваза послушался бы многоопытного Жолкевского, и тот успел бы привести коронную рать, свежих наемников и гусар, да крупные контингенты воровских казаков — сильно разбавленных чернью запорожцев… Тогда враг имел бы двукратное превосходство на поле боя.

И тут не зарешал бы даже полководческий талант Михаила Васильевича.

Однако каприз Сигизмунда, решившего во чтобы-то ни стало добыть ключи от ворот упорно сражающегося города, подарил Скопину-Шуйскому шанс разбить врагов поодиночке… Несколько осенних штурмов Смоленск, обороняемый воеводой Шеиным, выдержал — но теперь, с наступлением зимы, положение осажденных становится все более сложным. Голод, болезни, непрекращающиеся бомбардировки крепости… В моей истории смолянам было реально очень непросто, и в этом отношение осаждающие были как раз в более выгодном положение: обозы с продовольствием и порохом из Речи Посполитой, вкупе с подкреплениями шли к Сигизмунду всю зиму. И да, в моей истории Смоленск выдержал осаду зимы 1609 — 1610 годов, вот только…

Вот только вдруг на это как-то повлияли действия стрелецкого головы Орлова⁈ Что, если в моей истории, где не было никакого «попаданства», сотник Орлов действовал более разумно, смело и решительно — и сумел нанести критичный урон обозам осаждающих, переправив также в крепость достаточное количество продовольствия и пороха⁈ Ведь именно эти, довольно-таки масштабные, а одновременно с тем и размытые задачи поставил передо мной «кесарь» — атаковать обозы ляхов и доставлять провизию и огненное зелье в Смоленск!

Но что, если я не справлюсь, и фактически погублю отряд, как это едва ли не случилось под Троице-Сергеевой лаврой? Что, если я не справлюсь — и Жолкевский сумеет взять Смоленск, после чего ударит по войску Скопина-Шуйского силами коронной армии ляхов при поддержке Сапеги⁈

Подумать страшно! И это определенно заставляет нервничать, сомневаться, бояться… Да, вряд ли конечно сотник Орлов мог сыграть столь впечатляющую роль в истории русско-польской войны, и все мои сомнения и страхи прежде всего порождены прошлой неудачей — это действительно так.

Но с другой стороны, к сожалению, совсем уж беспочвенными мои страхи не являются… И что самое страшное, мне есть что терять в этой реальности и в это время. Точнее кого — абсолютно реального, а главное, любимого и близкого человека!

И от осознания этой истины груз свалившейся на мои плечи ответственности, как кажется, давит с двойной тяжестью…

В какой-то степени я даже завидую Стасику «фон Ронину»… А что — моего дружка по студенческой скамье и закадычного приятеля, ставшего ныне действительно близким человеком, отправили на юг, на Рязанщину — одним словом, в сторону родного Ельца! На «Большой засечной черте», основанной Иваном Грозным, служит много детей боярских, имеющих богатый боевой опыт. А, учитывая, что благодаря нашему с «фон Рониным» вмешательству Скопин-Шуйский не порвал грамоты Прокопия Ляпунова — лидера рязанского дворянства и одного из самых авторитетных воевод южного порубежья — то великий князь решил не пренебрегать и его помощью! Благо, что трофеев для вооружения рейтар после Каринской битвы нам досталось даже больше, чем после Калязинского сражения… Так что Михаил Васильевич отправил бравого ротмистра на юг, сформировать четыре новых рейтарских роты, да подготовить инструкторов, способных обучать детей боярских линейной тактике конного боя.

И это, к слову, не единственное изменение в новой реальности Смуты, произошедшее благодаря нам… Как сейчас помню первый снег этой осени, закруживший в воздухе именно в тот миг, как все народное войско от души скандировало:

…- Царь Михаил! Царь Михаил!!! ЦАРЬ МИХАИЛ!!!

Михаил Васильевич, на несколько мгновений замерший перед огромной толпой людей — любящих его, как удачливого полководца и победителя ляхов, как защитника простого народа, не чурающегося брать в свою рать лапотных крестьян, учить их и вести в бой, да еще и старающегося беречь их жизни… Михаил Васильевич передал мне грамоты Прокопия Ляпунова — и зычно воскликнул, обращаясь к войску:

— Братья! Верите вы или нет — но в первый раз за всю мою жизнь столь сильно бьется сердце мое, словно пойманный ястреб в клетке!

Народ, собравшийся у княжеского шатра, постепенно затих, вслушиваясь в каждое слово своего избранника:

— Верите вы или нет — но не мог быть я более счастлив, чем в эту минуту, когда вы, воины мои, в едином порыве выкликиваете имя мое, как своего царя!

— ГОЙДА!!!

От оглушающего рева толпы, раздавшегося в ответ на слова Скопина-Шуйского, как кажется, едва не сорвало креплений шатра… Вынужденно призывая людей замолчать, Михаил Васильевич воздел руку — и ждал, пока крики их не утихнут. После чего продолжил свою речь:

— Но верите вы или нет, я также не был столь несчастен в своей жизни, как в это самое мгновение!

От нехорошего предчувствия у меня аж схватило в груди — а над лагерем повисла гробовая тишина…

— Ибо вы, други мои и соратники, призываете меня прогневать Господа Бога, нарушив крестное целование! Вы призываете меня пойти против дяди моего и государя, царя Василия Иоанновича Шуйского!!!

— Нет!!!

— Не хотим Шуйского!

— Тебя хотим, княже!!!

— Долой Шуйского!

— Вон!!!

Градус народной ярости неожиданно рванул вверх с такой скоростью, что я невольно схватился за рукоять сабли — как бы самые ретивые не бросились на Михаила, невольно позабыв, что только что скандировали его имя… И вновь Скопин-Шуйский поднял руку вверх, призывая людей к молчанию. Наконец, возмущенный рев стих — и князь заговорил:

— Я не могу и не стану идти против своего дяди — и царя. Но также я не могу и не прислушиваться к вашим словам, мои вои! А потому слово мое таково: сейчас, в это самое мгновение, я принимаю титул кесаря — или Великого князя! Древним титулом кесаря в Ромейском царстве награждался соправитель базилевса — или же его наследник… Мы также все знаем, что царь Василий не имеет детей — а раз так, то пришла пора царю объявить о выборе наследника! Мыслю я, что другой мой дядя, Дмитрий Иоаннович Шуйский, не сумевший удержать войско самозванца под Болховом и проигравший сечу Тушинскому вору, слишком слаб, чтобы стать государем всея Руси в столь тяжелое для земли нашей время… Сегодня Руси потребен царь, за которым пойдут в сечу и дети боярские, и служивые люди, и простой народ — и раз вы желаете видеть меня царем, то я им стану! Как объявленный государем Василием Иоанновичем наследник — и по Божьей воле!

— ГОЙДА!!!

Войско вновь взорвалось приветственными криками, славя Скопина-Шуйского — а когда тот, наконец, обернулся ко входу в шатер, я расслышал тихие слова Делагарди, обращенные к уже «Великому» князю:

— Пусть теперь Василый Иоанновыч только попробует не признать тебя наследником, «кесарь» Михаил…

Что же, Василий Шуйский действительно не рискнул открыто противостоять геройскому племяннику, раз тот мудро решил не обострять и лишь дерзнул подтолкнуть дядю к официальному объявлению себя наследником — в обход брата Дмитрия… Причем с одной стороны, это даже упрочило позиции нелюбимого в народе и войске царя — с таким наследником, как Михаил, многие люди гораздо охотнее смирились с властью самого Шуйского.

Вот только с другой стороны, потративший большую часть сознательной жизни на интриги, предательства и подлости Василий Иоаннович не может теперь не задумываться о том, что племянник в какой-то момент решит ускорить его встречу с Господом Богом! Ибо сам он поступил бы именно так… Причем если Шуйский объективно оценивает свой жизненный путь и совершенные им поступки, то вряд ли он ждет от этой встречи что-то для себя хорошее! Уж больно много зла сотворил… А это значит, что назвав себя кесарем, Миша нарисовал мишень у себя на спине. Из плюсов — он это теперь и сам понимает, а потому к угрозе отравления относиться всерьез. С другой стороны, не одним только ядом могут сработать наемные убийцы…

А мы со Стасом, как назло, отосланы из лагеря Великого князя на дальние границы Московской Руси!

…От тяжких дум, к коим я невольно обращаюсь снова и снова, меня отвлек встревоженный голос Николы, неизменно выполняющего при мне роль ординарца:

— Обожди, голова! Смотри вон, как дозорный к нам спешит — со всех ног! Не иначе, казаки литовцев заприметили…

Глава 1

Молодой, худощавый казак в слегка поношенном и чересчур свободном кафтане, явно снятом с чужого плеча, подскочил к нам с Николой, жадно хватая воздух раскрытым ртом.

— Не дыши так жадно! Мороз, застудишься… Что там у вас?

— Голова… Черкасы впереди, в селе озоруют!

Я аж весь подобрался:

— В каком числе⁈

— Две дюжины, голова, если по лошадям судить… Так-то большая часть казаков по хатам разошлась.

— Ага…

Я обернулся назад, вглядываясь в настороженные лица своих воев. Михаил Васильевич не стал выделять мне большого числа людей, резонно сочтя, что о сильном, многочисленном отряде с обозом враг может прознать заранее — и тогда встретит еще на подходе. И будь у меня хоть пара сотен казаков — все одно ляхи и литовцы встретили бы нас большим числом, выставив в поле крепкую боевую хоругвь.

Нет, расчет был сделан на то, что небольшая группа опытных, бывалых бойцов просочиться на лыжах лесными тропами, миновав польские дозоры и избежав пытливых взглядов возможных соглядатаев из местных. Увы, во все времена находились те, кто готов был за тридцать сребреников продать своих же, выслуживаясь перед новыми хозяевами… Хотя, как я надеюсь, здесь и сейчас таких вот предателей — один на сотню, а то и еще меньше!

Итого у меня имеется тридцать пять стрельцов и казаков — в основном ветераны сотни и участники моего предыдущего рейда в качестве «драгун». Разве что большую часть казачков я заменил, набрав новых — уцелевших бойцов из выбитых в предшествующих боях ватаг, ныне не имеющих своего головы. Таким образом, в этот раз я не допустил, чтобы в крошечном отряде изначально имелось сразу два лидера… Конечно, в будущем ситуация измениться — с ростом моей покуда не великой рати. В конце концов, тридцать пять опытных воев — это лишь боевое ядро будущего и, как я надеюсь, достаточно сильного отряда, пополняемого из местных. Но назначаемые мной командиры уже привыкнут беспрекословно подчиняться мне… И потом, нас уже вполне достаточно, чтобы обстрелять вражескую колонну из леса и уйти на лыжах от погони — или напасть на небольшой обоз. Или расправиться с бандой грабителей и мародеров вроде черкасов, о которых доложил головной дозор…

Вот только действовать нужно осторожно, с умом. Воров ведь не сильно меньше нашего — и они могут дать жесткий отпор, если среди них найдутся бывалые сечевики и низовые казаки, выпестованные в схватках с татарами и турками. Засядут в хатах, начнут стрелять в ответ — попробуй, выкури! К тому же запас пороха с пулями у нас не столь велик… Тратить его, да еще и людей терять в рядовой схватке с бандитами, в самом начале боевого пути — как-то уж очень глупо получается… Кроме того, мы не знаем, нет ли поблизости и иных вражеских отрядов.

Вот только и пройти мимо мы также не можем! Хотя бы потому, что если черкасы нас заметят и решатся дать бой — а то и за подмогой отправят — наши потери вырастут кратно. Да и не хочется как-то оставлять бедных селян на бандитскую расправу… Мы же ведь хозяева на родной земле — и мы ее защитники!

— Вот что, братец, скажи — открытая ли вокруг села местность, сколько дорог, куда ведут?

— Дорога одна, голова — на закат. Зимник слегка притоптанный, по нему черкасы и пришли. А землю вокруг села мужики, конечно, распахали, вырубив все деревья и выкочервав пеньки.

— Сколько же саженей будет от села до границы леса?

— Да сотни три, не меньше, голова!

Я кивнул казаку, погружаясь в размышления. Смышленый кстати парень, Иваном «Малым» кличут за юность лет — он и считать умеет, и расстояние прикидывает, как надо… Наскоро все обдумав, я обратился к дозорному:

— Вот что, возвращайся к старшому, обойдите село по опушке леса — да на поле не выходитесь, хоронитесь от черкасов! Следуйте к дороге — и пусть Кожемяка выберет место получше для засады, чтобы лес как можно ближе к дороге подходил. И от села чтобы с полверсты было!

Иван согласно кивнул — и, отдышавшись, уже не так быстро последовал назад, к старшому дозора, лично выбранному мной из числа казаков. Никита — крепкий, чернявый и немногословный воин произвел на меня впечатление человека разумного, вдумчивого, да и физической силой Господь его не обделил. Но поставил я «Кожемяку» старшим дозора за немалый боевой опыт, приобретенный в схватках с крымскими татарами в донских степях. Ему даже в полоне довелось побывать, да черкасы отбили… Настоящие черкасы — те, кто с иноверцами бьется, народ православный от набегов бережет, да полон освобождает! Прозвище, кстати, я ему также сам придумал — ранее ведь Никиту «Молчуном» кликали. Но с повышением новое «погоняло», данное в честь тезки — и былинного богатыря — вроде как прижилось…

— Что голова, не пойдем сразу с ворами биться?

— Не пойдем Никола. Селян жалко, да воев моих еще жальче… Из леса, хоронясь за деревьями, мы из пищалей их не достанем — слишком велико расстояние. Зато, коли есть у черкасов самопалы да луки, так пока мы до хутора доберемся, они половину отряда пулями да срезнями повыбьют… А там еще и на звук выстрелов к ним подмога по дороге подойдет! Но даже если и нет — как начнется рубка, да пальба в упор, так вторую половину отряда я здесь и потеряю. Да еще и людишки местные ненароком пострадают — даже те, кого воры сейчас глядишь, и не тронут… Нет, Никола, мы в засаде дождемся, когда вороги возвращаться с награбленным станут. Вот тогда-то на дороге их и встретим, никто не уйдет! Ну, а если затемно черкасы из села не выйдут, нагуляются сейчас да упьются — вот тогда уже попробуем под покровом ночи тихонько подобраться, да в ножи воров взять…

Ординарец кивнул, соглашаясь с моими доводами — а потом все же не удержался, с легкой тоской в голосе произнеся:

— Как бы черкасы сами всех селян под нож не пустили.

Слова старого товарища отозвались болью в сердце — сам о том думаю. Но ответил я резко, не терпящим возражения голосом:

— Тогда мы их всех похороним христианским обрядом и молитвы прочтем! Но лучше уж я буду хоронить селян, чем собственных воев — это понятно⁈ Не затем Михаил Всеволодович нас к Смоленску послал, чтобы я отряд в первой же сече угробил!

Никола не нашелся, что мне ответить — и промолчал. Я же, немного подумав, добавил, чуть успокоившись:

— Воля головы в походе — закон, и ты это знаешь. Так что ваша совесть чиста, и греха на вас никакого не будет. И ежели что случиться с селянами — тогда только я перед Всевышним один в ответе…

…Ждать нам действительно пришлось до вечера. Причем ожидание было не из самых приятных — редкие выстрелы и отдельные, особо громкие крики боли (и женские, и мужские) доносились до засады и за полверсты от деревни. Впрочем, место засады я выбрал на достаточном удалении от села только лишь для того, чтобы тыловой дозор при случае успел бы предупредить нас об опасности… А также, если бы нам пришлось перехватывать на дороге еще один малый вражеский отряд (вряд ли в такой глуши окажется целая хоругвь). В таком случае, черкасы из деревни все одно бы не сумели прийти на помощь соратникам…

Но не только моральные терзания воев были причиной неудобств. Боясь быть обнаруженными, мы расположились на дневку без костров, без котлов, без горячей пищи и тепла — и без движения. Есть ледяную солонину, запивая ее столь же ледяной водой из промерзших бурдюков, наполовину заполненных ледовым крошевом — то еще удовольствие. Небольшие порции солонины можно хотя бы за пазухой согреть — но с бурдюками такого не провернешь…

У всего этого ожидания был единственный плюс — ну нет, пожалуй, даже, два плюса. Первый — это осознание того, что жители небольшого, укрытого в Смоленских лесах хутора все еще живы, хотя бы часть их. А значит, кого-то мы все же сумеем спасти. Наверное… Второй — вои, проникшись ситуацией, здорово загорелись, разозлились. На меня ратники весь вечер косились с черными от тоски и ненависти к ворам глазами, готовые сорваться на командира — но все же не рискнувшие пойти против меня или ослушаться приказа. И тут меня выручило как раз то, что я не стал замыкаться и сквозь губу цедить ответы на вопросы воев — или же брать их на горло. Нет, я объяснил, насколько важна задача, возложенная на нас Великим князем — и как сейчас (особенно сейчас!) важны их собственные жизни для выполнения этой самой задачи.

Так что ратники хоть и со скрипом, но все же подчинились…

Однако, как только начали сгущаться сумерки, ситуация поменялась — все запомнили мое обещание ударить по черкасам под покровом ночи. Мужи подобрались, убрали в сторону весь лишний инвентарь, оставив под рукой только оружие. А кто-то уже потянулся и за бронями… Решив, что время пришло, я начал бодро отдавать приказы:

— Кожемяка, бери трех своих лучников и по одному пистолю на брата, обходите село со стороны леса — если черкасы секрет и выставили, то наверняка лишь в сторону дороги.

Донской казак, оправдывая свое прежнее прозвище, лишь молча кивнул. Я же обратил свой взгляд на долговязого русого стрельца, десятника Григория Долгова:

— Долгов, ты с двумя дюжинами стрельцов остаешься на дороге. Вряд ли кто появится, конечно — но все может быть. Приготовьте пищали к бою — и бдите. Вряд ли ляхи сюда сунутся ночью — но вот из села кто из черкасов может и дернуть… Петро, Адам, Дмитрий… Никола, Черкаш и Соловей — готовьте к бою оставшиеся пистоли, проверьте всю зброю, чтобы не гремела в движение. Панцири одеваем под кафтаны, дабы не сверкали!

Последний приказ я отдаю «штурмовой группе», с которой решил идти на зачистку села. Стрельцов я знаю всех поименно и величаю по имени; ординарца я брать вроде и не собирался — но последний, поднаторев на саблях в учебных схватках со мной, уже не уступает на клинках ветеранам сотни, самым опытным стрелецким рубакам… Оставшиеся — пара казаков, привычных величать друг друга по прозвищам. Черкаш — потому как родом из черкасов, но уже доказавший свою верность в бою и люто ненавидящий ляхов. Соловей — потому как поет неплохо, по крайней мере, на мой вкус. Ну а на вкус прочих — и вовсе отлично!

Мужики, посуровев перед боем (а кто огорчившись, что не берут на дело!), принялись натягивать на себя бахтерецы да кольчуги, проверять развешанное на поясах оружие — сабли, засапожные ножи, легкие топорики-чеканы, пистоли. На счет последних я решил напомнить соратникам:

— Самопалы перезарядите, порох мог смерзнуться, слежаться. Осечки в бою нам не нужны.

Савва Черкаш, тряхнув чубом, хищно улыбнулся:

— Не бывать осечке, голова, не сомневайся!

— Ну, молодцы, коли так…

…И вновь скрип снега под лыжами — только теперь на снег ложится мертвенно-бледный свет луны, «волчьего солнца». И тихо очень, да очень холодно… Мороз к ночи неминуемо усилился — и спасаясь от холода, еще не улетевшие птицы попрятались в дуплах. Схоронилась и прочая лесная живность — в такую пору разве что волки рыщут по округе, сбившись в стаи в поисках добычи. Сейчас их самое время! Но и волчьего воя покуда не слышно — село же после дневной вакханалии словно вымерло, ни корова не замычит, ни пес не залает. Последних, быть может, как раз и перебили за то, что лаяли — а то и на воров бросались, защищая хозяев. Но неужели всю скотину погубили⁈ Без скотины селянам не выжить… А может, просто притихла живность на ночь? В конце концов, и кони ведь молчат, не выдадут себя ни ржанием, ни коротким всхрапом.

Но все одно — как-то тяжело на сердце, тоскливо в предчувствие худшего…

Мы пока что не выходим на открытый участок поля, а следуем по лыжне за казаками головного дозора, вооруженных луками. Если что — на них вся надежда, должны сдюжить с секретом черкасов бесшумно! Но тут есть и другая опасность — коли почуют лошади чужаков, могут встревожиться, всполошить воров… Но все же весьма велик шанс того, что нагулявшись, черкасы в себя придут не сразу — а когда придут, мы открытый участок поля уже минуем!

Ждать приходится, как кажется, недолго, не более двадцати минут — хотя мне они показались уж больно тягучими, длинными. Но вот подал условный знак уханьем филина Кожемяка — и мы со всех ног рванули на лыжах уже через поле, к деревне!

Лыжи… Снегоступы, не иначе! Местные называют их «артами» — короткие, широкие и тяжелые, и палок к ним нет. А все одно пытаемся скользить по снегу со всей возможной скоростью, разгоняя кровь и горяча тело перед скорой схваткой!

Лишь бы обойтись в ней без потерь…

Не зря я выбрал Кожемяку старшим над казаками — в лесу тихо, а по полю нет да нет, да подует ветерок. Но опытный «вольный воин», не раз бывавший в засадах на шляхах, ожидая крымских татар да ногайских, знает и особенности лошадей — а потому сумел зайти к селу с подветренной стороны, так, чтобы кони наш запах не почуяли раньше времени. Теперь же казачки его подобрались к самой околице деревеньки, прошмыгнули промеж домов — здесь и остались, ожидая нас… Но только приблизились мы к избам, как я увидел бледное, бескровное лицо Никиты, и понял — что-то случилось.

И вновь у меня предательски заныло в груди… Стараясь все же не подавать виду, я решительно махнул рукой:

— Говори.

Ответил Кожемяка севшим, надтреснутым голосом:

— Что говорить? Сам сходи до колодца, загляни в сруб. Если еще под воду не ушли…

— Ты о чем⁈

Казак словно ком в горле протолкнул, прежде чем ответить:

— Дитяти там. Мертвые. Вроде трое. Младенца сущие — не пощадили ироды…

У меня с перебоем ударило сердце — но все же я заставил себя спросить:

— Еще?

— Еще мужики порубленные, кто с вилами, кто с топорами, едва ли не у каждой избы валяются. Да бабы в одежке порванной — кому живот вскрыли, кому только горло перехватили… Даже девок совсем мелких не пощадили — те тоже валяются с задранными подолами, да уже остыли… Слишком долго мы ждали, голова. Кажись, нет здесь уже живых, только казаки воровские остались.

С большим трудом мне удалось не взвыть, не закричать в голос! Чуял я, с самого начала чуял, что дело худо обернется — но ведь не настолько же⁈ Только умом понимаю — все одно прав я был, что своих стрельцов и донцов под пули и стрелы черкасов не бросил.

Этим понимаем только в сознании и удержался…

— Я тебя спросил про дозор воровской.

Казак коротко ответил:

— Нет дозора. Или так схоронились, что не видать их совсем…

— Понятно… Все слышали Кожемяку⁈

Я обращаюсь к ратникам, не оборачиваясь к ним лицом — не могу им сейчас в глаза смотреть, не хочу видеть их взгляды…

— А раз слышали — пощады никому не давать, в полон не брать. Разве что одного, на допрос… Как сложится. Я, Соловей и Черкаш, стрельцы во главе с Адамом, Кожемяка с казаками — каждый берем по одному дому. Один человек — за порогом, смотрит по сторонам, остальные… Режем воров. Стрелять только в крайнем случае — все, вперед!

Я по-прежнему не оборачиваюсь назад — и одновременно с тем стараюсь не вглядываться на землю, где после десятка шагов, за углом ближнего дома, все же замечаю первых жертв разгула черкасов.

Нет, не смотреть, не хочу!

И все равно десяток секунд спустя натыкаюсь взглядом на совершенно белое, восковое лицо молодой девушки с бесстыдно задранным подолом — и окровавленным виском, проломленным как видно, эфесом сабли. Жертва воров валяется в снегу чуть в стороне от порога избы — и, замерев на мгновение, сжимая в руках малый топорик, я решительно шагнул внутрь.

Твою же ж… Ну и вонища!

Пару секунд я просто стою на пороге, пытаясь привыкнуть к полумраку избы — и вот, наконец, глаза начинают что-то более-менее различать. И прежде всего — упившихся воров, валяющихся по горнице со спущенными штанами… От них исходит жуткая вонь немытых тел и перегара — а кого-то еще и пронесло по пьяному делу прямо в доме.

— Какие же вы мрази… Пьяная шваль!

С этими словами я шагнул к ближнему из воров, отрубившемуся прямо на полу — и резко, практически без замаха, вогнал в его шею лезвие чекана. Чубатый черкас вздрогнул и захрипел в агонии, суча всеми конечностями по доскам пола — а я, вырвав наточенное железо из человеческой плоти, шагнул ко второму выродку.

— Свиньями жили — так свиньями и подыхайте…

Очередной удар — и очередной выродок отправляется в ад. Но проснулся сидящий за столом вор; он приподнял голову и успел даже что-то нечленораздельно, но весьма удивленно спросить — прежде, чем на лоб его с размаху обрушился топор!

Кажется, я вложил в удар всю доступную мне силу — чекан застрял в черепе врага…

Последнего черкаса пригвоздил к полу ударом сабли Черкаш — а я, разглядев на полатях небрежно брошенный на них пистоль и короткий татарский лук, с некоторым облегчением выдохнул: все же у воров было огнестрельное и иное дальнобойное оружие. Вот если бы его не нашлось, и выяснилось, что черкасы перебили жителей села, пока мы напрасно бездействовали — по моему приказу! — то тогда бы я потерял всякое уважение в отряде и веру подчиненных в себя.

Да что там. Я и сам бы себя перестал уважать — и в себя верить…

Глава 2

…В годы Великой Отечественной было немало партизанских отрядов, созданных на базе диверсионных групп из числа опытных пограничников, подрывников, бойцов осназа НКВД, отправленных в тыл врага и десантированных с парашютами. Они становились ядром быстро разворачивающихся партизанских отрядов, а то и соединений — и благодаря отличной подготовке, связью с центром, восполняемыми запасами взрывчатки и взрывателей, наносили очень чувствительные удары по врагу. Прежде всего — по железнодорожным магистралям, пуская под откос эшелоны с боевой техникой, артиллерией и личным составом вермахта, уничтожая горючее и собирая важные разведданные о враге. Порой проводились и мощные силовые акции, вроде атаки на нефтехранилища или ключевые мосты, имевшие надежную охрану…

Обратной стороной медалью успехов подготовленных диверсантов, получающих задачи от центра, были массовые расстрелы заложников и угоны советской (русской, белорусской, украинской) молодежи в Германию. Немцы вводили систему круговой поруки, часто устраивали облавы, во время которых массово хватали заложников — а после особо крупных партизанских успехов нацисты расстреливали людей сотнями… Партизаны знали об этом — не могли не знать. И все равно после расстрелов шли на железные дороги, устраивать очередные диверсии…

Потому как страна воевала. Потому как при удачно спущенном под откос составе из строя могла выйти разом танковая рота или артиллерийский дивизион (это если говорить о числе орудий и техники, потерянных безвозвратно). Все шло в общую копилку победы над врагом на фронте, к конечной цели победы в войне — в ходе которой нацисты ребром поставили вопрос о самом существовании славянских народов в СССР… А за расправы над мирняком партизаны также мстили. Порой — удачным налетом на небольшие немецкие гарнизоны, разбросанные по деревням или полицейские участки, подвалы которых были набиты заложниками. Это не могло в корне изменить ситуацию, но давало огромный моральный эффект — все же «лесные мстители» не бросали своих, помогали, выручали, спасали… Но чаще всего наносились менее «затратные» удары (ведь каждый штурм полицейских участков и немецких гарнизонов обходился тяжелыми потерями) — и тогда партизаны начинали охоту на наиболее видных немецких приспешников из числа полицаев.

Последние были последовательными врагами советской власти и люто ее ненавидели, хорошо знали местность и людей, знали, из чьих семей мужчины уходили в лес. Такие полицайские командиры, ведущие с партизанами жестокую войну на уничтожение и вселявшие ужас в гражданских, были особенно ценны для немцев — но именно их смерти от рук партизан убеждали народ, что враг так и не стал хозяином даже на оккупированных землях.

А полицаям напоминали, что за свои преступления они получат расплату — и даже самые влиятельные, авторитетные и защищенные среди них уязвимы…

Конечно, у нас ситуация все же отличается — у врага нет оккупационного режима и круговой поруки с расстрелами заложников. Пока есть лишь отряды фуражиров, грабящих местное население с целью обеспечить коронное польское войско провиантом — и банды грабителей, насильников и убийц, терроризирующих мирняк ради наживы. И тех, и других мы должны — и будем! — истреблять.

Вот только фуражиры и грабители — это второстепенная, сопутствующая задача. Ради которой я не стану терять людей, коли риск высоких потерь будет велик столь же велик, как и сегодня днем — даже ради спасения простых крестьян.

О том, что среди жертв налетчиков обязательно окажется чья-та Рада, чья-то мама, чей-то ребенок… Об этом лучше просто не думать.

…Черкасы не выставляли никаких постов — не ожидали, что в окрестностях осажденного королем Смоленска найдутся те, кто рискнет напасть на прислужников ляхов. Так что вырезали мы всех фактически без боя — напившиеся до потери сознания выродки не сумели оказать нам никакого сопротивления, и «штурмовая группа» не потеряла ни одного бойца! Да что там, в ходе пары все же вспыхнувших скоротечных схваток запорожцы не оставили моим воям даже царапины — пытающихся бешено размахивать саблями черкасов зарубить труда не составило…

Одиннадцать человек без потерь истребили более двадцати. И как бы не разбередила душу моим ратникам гибель селян, они были вынуждены признать эффективность выбранной мной тактики. Это во-первых.

А во-вторых, у черкасов нашлось немало огнестрельного оружия: семь фитильных пищалей и два кавалерийских карабина с колесцовыми замками, четыре пистоля — а в довесок, еще и три татарских «сегментарных» лука с полными колчанами стрел.

Тут к слову, стоит сказать вот что: в представление моих современников казаки шестнадцатого, семнадцатого столетий — это одетый в обноски разбойный сброд из самых бедовых, отчаянных мужиков, чуть что, хватающихся за сабельку. И доля истины в этом есть… Но при всем при этом насыщенность огнестрельным оружием у казаков была чуть ли не выше, чем в европейских армиях — этим и объясняются их успехи в схватках с зачастую превосходящими числом турками и татарами. Каждый настоящий казак стремился добыть себе пищали или самопал — купить, выменять, взять трофеем в бою. Во время морских походов что у донцов, что у запорожцев было порой по две, и даже по три пищали на брата — а огонь они вели залпами, одним бортом струга, обращенным к врагу. В то время как казаки у второго борта перезаряжали для товарищей оружие… Успехи того же Ермака при покорении Сибири малым войском всего в пятьсот с лишним казаков и какого-то количества наемных строгановских артиллеристов, были обусловлены значительным количеством наличных пищалей — и искусством казаков в ведении «огненного боя».

Наконец, основной враг «вольных воинов» — это татары. Последние не расстаются с луками с отрочества и до седой старости, и владеют этим оружием отменно. Но и среди казаков находятся умельцы, не только захватившие у татар хорошие составные луки в качестве трофеев, но и в совершенстве овладевшие искусством стрельбы из них…

Понятное дело, что нам прошедшей ночью противостояли воровские черкасы, а не боевые запорожцы Сагайдачного, в настоящее время сражающиеся с турками и татарами. Но, все же, учитывая значительное количество огнестрела — ядром банды были именно боевые казаки. Таких голыми руками да с наскока взять ой как непросто — в боевых походах последние хранят трезвость, на стоянках выставляют посты, а за пьянство могут наказать и смертью. Но — как видно уверились, что в глубоком тылу, что опасности взяться неоткуда… А моральное разложение обеспечила и присоединившаяся к казакам чернь, которой лишь бы пограбить, и ощущение вседозволенности и безнаказанности. Запорожцы итак, в силу своего подчинения Речи Посполитой, больше прочих переняли пагубные привычки европейских наемников-ландскнехтов — от пристрастия к алкоголю до безумной жестокости к беззащитному мирняку… Короткий бой с пытавшимися защитить свои семьи мужиками да первая пролитая кровь разгорячила их, вскружила голову — а доступность хмельного и беззащитные бабы заставили ее окончательно потерять.

А заодно и моральный облик…

— Ну что, братцы. Первый бой — первая победа. Без наших потерь… Эти нехристи уже никогда не коснутся русской женщины, никогда не поднимут руку на ребенка — но остались другие. И мы будем их бить — умно, расчетливо, безжалостно… На стояках и из засад. Будем бить, чтобы враг не двинулся дальше, к Москве, в сердце нашего царства! Чтобы не смог взять Смоленска и помочь Сапеге справиться с Великим князем!

Хмурые вои, собравшиеся в круг у околицы, в центре которого мы сложили трофеи на паре широких саней, вынужденно соглашаются, безмолвно качая головами. И я, немного приободренный, продолжаю:

— А то, что вы увидели здесь — не посмейте забыть. Всегда держите память об этой ночи в голове и в сердце — чтобы в будущем бою не дрогнула ваша рука, не дало слабины сердце… Сейчас мы уйдем на стоянку, возьмем с собой все теплое, чем можно укрыться на ночь, нарубим лапника для лежанок, разожжем на ночь костры. Утром вернемся и похороним людей — людей, но не нелюдей, устроивших расправу над крестьянами. Тех пусть волки хоронят…

И вновь лишь глухое молчание в ответ на мои слова. Но в этом глухом молчание чувствуется лишь выгоревшая усталость — в нем нет уже былого раздражение и неприязни по отношению ко мне. Как кажется, ратники окончательно убедились в том, что дневная атака по открытому полю, атака, за время которой нас обязательно бы заметили — и встретили бы пулями да стрелами, далась бы нам большой кровью. И как бы ни было жалко селян — первый, самый яростный порыв мести ратники уже смыли вражеской кровью… Хотя заряд ненависти к врагу вои теперь пронесут через всю оставшуюся войну.

А понимание того, что устроившие резню воры уже никого и никогда не тронут, стало для мужей пусть и слабым, но все же утешением.

…Ночевка прошла на удивление мирно и спокойно. В деревне мы прихватили нескольких поросят — и, углубившись в лес, наконец-то зажгли несколько больших костров, на которых начали одновременно и варить, и жарить свинину. Сало я приказал срезать и поберечь — на морозе оно неплохо хранится. А при случае, обжарив его прямо в котелках, можно и кашу наваристую сготовить, и какую похлебку… Наиболее аппетитные куски вроде шеи и хвостовика мы обжигали на огне, насадив их на толстые палки и поднеся практически вплотную к языкам пламени — до готовности внешнего слоя. После чего, посыпав их золой вместо дефицитной соли, отрывали зубами скворчащее, горячее и сочное, жирное мясо… Этакий средневековый вариант шаурмы с поправкой на особенности местной кухни и походных условий, хах! И после дневного голодания да жесткой, холодной солонины, это яство показалось особенно вкусным — вкуснее всяких шашлыков из будущего.

А после очередь дошла и до жирного, наваристого бульона…

Сытный ужин — и особенно бульон согрели всех без исключения воев, так что спать мы легли вполне себе сытыми и довольными жизнью. Насколько это возможно после пережитого, ясное дело… Но ложе из лапника с наброшенными на еловые ветки кафтанами или овечьими шкурами, служащими одеялами крестьянам, вкупе с жаром костров, поддерживаемых сменными «дневальными», позволили скоротать ночь в лесу без страха замерзнуть — и даже с относительным комфортом. Просто по-настоящему сильные морозы еще не начались — а вот до начала их как раз желательно определиться с каким-либо жильем. Мыслями я несколько раз возвращался к мертвой ныне деревни — вариант спорный, но дорогу к селу не так сложно контролировать. И да, оно все же удалено от наиболее оживленных «магистралей», то есть торных путей снабжения поляков, но в тоже время может послужить хотя бы резервной базой для отряда… Однако стоило мне вспомнить о колодце с утопленными в нем младенцами, как я тут же прекратил даже думать в этом направление…

После чего незаметно для себя провалился в полузабытье — а вскоре дрема сменилась крепким, глубоким сном. И на удивление — без всяких кошмаров и жутких видений…

А проснулся я от того, что меня нещадно трясут за плечо — да над самым ухом раздался громкий, встревоженный голос Николы:

— Вставай, голова! Ляхи на дороге, в деревню прошли!!!

Рефлекторно нащупав рукоять сабли, я тут же вскочил с лежака — и едва не застонал от боли в затекших мышцах.

— Каким числом?

— Дозорные казаки доложили, что не менее трех десятков всадников, все при саблях, многие при пистолях или с карабинами. Одеты в добрые кафтаны и бекеши, а шляхтичи так и вовсе в полушубках! Бриты, как панове, да и разговарили на польском.

— Дыма от костров не почуяли⁈

— Вроде бы нет, голова — да те к утру и потушили, как ты сам приказал. Прошли мимо дозора спокойно — пели что-то, зубоскалили… Что делать будем⁈

Ночью мне повезло — кошмарные видения истребленных гражданских меня не преследовали. Но сейчас, как только дошло до решения, принимать нам бой с ворогом или нет — перед глазами тут же встал восковой лик убитой девушки с проломленным виском…

— Будем бить!!!

Ответил я с излишним жаром — и тут же, словно бы одернув самого себя, добавил уже спокойнее:

— Но бить с умом и оглядкой. Пошли вестового… Хотя нет, сам иди к Кожемяке и предупреди, чтобы отправил двух дозорных на нашу лыжню в сторону деревни. Ляхи, коли посмелее будут, обязательно пошлют в лес по следу доглядчиков, а то и отряд разделят. Если провороним их, сами в засаде очутимся — снежный покров не шибко глубокий, поганые сумеют пройти!

Никола, торопливо кивнув, тут же встал на лыжи и вместе с Иваном «Малым» поспешил к дозору, куда уже наверняка отправился старшой донцов. Я же, в свою очередь, обратился к Григорию Долгову:

— Гриша! Бери-ка свой десяток, и по следу наших арт на снегу двигай в сторону деревни. От стоянки саженях в четырехстах на восход увидишь низину, по вершине которой с нашей стороны растет густой кустарник. Возьмите с собой шкур овечьих, чтобы залечь было не так холодно — и дожидайтесь ляхов. Как в низинку они спустятся — а другой дороги у ворогов все одно нет — так и приголубите их свинцом с тридцати шагов… Пистоли трофейные еще с собой возьмите, что с черкасов вчера взяли, карабины — да зарядите их заново. Если вдруг панов поболе вашего будет, сгодятся… А если сильно больше — боя не принимая, отступайте! Да ты к нам посланца отправить поспеши. Все одно ляхи без лыж за вами не угонятся — а мы уже навстречу поспешим, и иноземцев встретим как следует!

— Слушаюсь, голова!

Первый десятник — и мой заместитель в походе принялся поспешно собирать своих ратников и готовить их к бою… Я же обратился к оставшимся стрельцам, уже проснувшимся — и теперь внимательно ловящим каждое мое слово:

— Братцы, ведь слышали уже от товарищей, что творят в наших деревнях ироды литовские! За такое их бить смертным боем — да бить с оглядкой, с умом. На дороге ляхов встретим, всех поганых положим — у каждого из нас ведь по пищали, да запасные нынче имеются… Но понимать нужно и другое — вороги как узнают, что черкасов кто-то перебил, уже не с песнями пойдут по дороге, а настороже, готовыми к бою. И там, где лес ближе всего к зимнику выходит, там вороги прежде всего засады ждать будут.

Я на секунду прервался, переведя дыхание — после чего продолжим с жаром, заряжая воев:

— И мы их ожидания оправдаем! Коли за деревьями потолще да покрепче встанем и схоронимся надежно, коли без команды моей никто раньше времени огня не откроет, засады не выдаст — все одно людишек литовских в землю стылую положим!

— Гойда!!!

…Я действительно решил организовать засаду в самом очевидном для нее месте — потому как сильно далеко от зимника с опушки по конным палить, только ворон смешить! Нет, бить нужно наверняка — и потому я рискнул разместить людей за наиболее толстыми вязами да дубами в тридцати шагах от дороги, отдав трофейные пищали лучшим стрелкам (хотя почитай все мои стрельцы довольно метко и быстро бьют из мушкетов). Но при этом атаковать я решил уже после того, как голова и средняя часть колонны вражеских всадников проследует место засады. Пусть расслабятся, бдительность растеряют… Кроме того, на наезженной санями, да притоптанной конскими копытами широкой тропе, метров за сто от наших лежек мы вбили в землю два кола, растянув между ними аркан чуть выше человеческой щиколотки — и замаскировав его снегом. Так, коли кто из всадников спешно рванет вперед, от наших выстрелов, то в спешке налетит на аркан — и устремится навстречу с землей вместе с лошадью, ломаю шею или конечности!

Но как метко говорится в поговорке — хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах…

Глава 3

Ожидание противника в засаде сильно затянулось — тем более, что время в предвкушении боя итак тянется вдвое, а то и втрое медленнее… При это в голову невольно лезут всякие безрадостные мысли, например: не сегодня ли мой последний день? Или — если меня ранят, успеют ли помочь соратники? Не придется ли резать руку или ногу при воспалении? А как примут дома калеку?

Вои перегорают, теряют боевой запал — да и попросту мерзнут без движения в заснеженном лесу. Кисти приходится греть в беспалых рукавицах — но даже в них ладони здорово замерзают, теряют чувствительность. А в бою из-за одеревеневших от холода, не слушающихся пальцев можно запросто опоздать с выстрелом — и тогда твоя пуля лишь рассечет воздух. Учитывая же скорость перезарядки фитильных пищалей — которая также неминуемо упадет! — первый промах может стать и последним…

В свою очередь враг, коему уже расставлен капкан, лезть в него покуда не спешит. И, увы, поторопить ляхов — мол, пора бы вам и честь знать, паны шляхтичи, мы вас уже ждать замерзли! — никакой возможности у меня нет…

Между тем интервенты, по всей видимости, занялись грабежом всего и вся — похоже, мы натолкнулись на отряд польских фуражиров. Иначе как объяснить столь долгое ожидание — не черкасскую же чернь они хоронят⁈ Хотя…

Но вряд ли.

…Ожидание наше затянулось часа на полтора, не менее. После чего в сторону засады повеяло довольно сильным запахом горелого — а вскоре из-за деревьев стал заметен и плотный столб черного дыма, отвесно поднимающегося к небу.

Вопрос с «резервной базой» отряда решился окончательно — жилого фонда, по всей видимости, больше нет… Но, пожалуй, это даже и хорошо — ибо нет больше и никаких сомнений на его счет. А кроме того, сжигая мертвую деревню, поляки оказали нам ценную услугу — ведь судя по прямому дымному столбу, ветра нет и на открытой местности. Следовательно, наши пули будут лететь точнее… Спасибо вам, ляхи, дали поправку!

— Никола!

Я негромко подозвал ординарца, и последний тотчас откликнулся:

— Да, голова!

— Вставай-ка на арты, молодец, да поспеши к Грише Долгову — пусть свой десяток сюда возвращает. Коли поганые зажгли деревню, вряд ли они теперь уже сунутся в лес…

Мой верный товарищ тотчас побежал к оставленным чуть в стороне лыжам, неприкрыто радуясь возможности подвигаться и пройтись по лесу рысцой, греясь на ходу. А я тотчас обратился к оставшимся стрельцам и казакам:

— Все братцы, скоро ляхи будут здесь! Варежки снимайте, пальцы начинайте растирать, грейте дыханием — чтобы в бою не подвели. Да руки и ноги попеременно напрягайте — все одно хоть чуть-чуть, но кровь разойдется.

Ратники послушно последовали моему верному, но немного запоздалому указанию — а вскоре, минуты через три-четыре, на зимнике, ведущем из горящего села, показались (наконец-то!) и наши вороги…

В общем-то, я угадал — судя по «затрофеинным» в деревне саням, в настоящий момент нагруженным мешками с зерном, окороками, салом, тушками мяса и цельными рыбинами, только-только покинувшими ледники, мы столкнулись с отрядом фуражиров. Командир последних — человек весьма рачительный, и на гражданке наверняка является настоящим хозяином; помимо лошадей покойных черкасов (также нагруженных, кстати, торбами с крестьянским овсом), он увел из горящего села и всю уцелевшую скотину, сколотив немалый такой обоз!

Но помимо прочего — ведущий фуражиров шляхтич человек весьма крепких нервов, имеющий опыт и в военном деле. Ибо, во-первых, тела перебитых воров нисколько не смутили вражеского командира, на совесть выполнившего поставленный перед ним приказ добыть продовольствие. Иной бы на его месте начал бы суетиться, попробовал бы разведать, куда ушли лыжники, перебившие казаков, а то и вовсе поспешно развернул бы отряд назад, покуда цел! Но нет, не испугался, не бежал, не стал делить людей… Ну а во-вторых, мой противник довольно умело построил своих ратников как раз на случай возможного столкновения с засадой. Так, шагов за сто впереди обоза следует разъезд из десяти всадников; еще десяток ляхов сели править санями. Наконец, оставшаяся часть отряда замыкает колонну, ведя за собой черкасских лошадей. Этакий буфер — если вдруг кто решится атаковать с тыла, на их пути как раз окажется небольшой табун запорожских коней!

Теоретически, кстати, это возможно — тот же десяток лыжников Долгова мог бы начать преследование по зимнику…

Так вот, не доезжая полутораста метров до опасного участка, где лес подходит практически вплотную к самой дороге (участка, занятого нами!), половина головного разъезда ляхов спешилась — и неспешно двинулась вперед, держа в руках кавалерийские карабины с фитильными или колесцовыми замками. Что же, их оружие надежно, практически не дает осечек — и готово к стрельбе в любой миг, в отличие от наших пищалей!

— Братцы, не шевелимся, не переговариваемся. Фитили запалите и закрепите в жаграх — но бьем наверняка, только по моему выстрелу. Сейчас же подпустим ляхов поближе, покуда они нас не заметили… И огонь ведет только второй десяток — третий молчит. Кожемяка — а вот на твоих лучников у меня самая большая надежда!

Никита ничего не ответил — но это в порядке вещей… А вот как после полутора часов ожидания на морозе поведет себя порох, заранее засыпанный в стволы фитильных пищалей и на запальные полки — вот это хороший вопрос… И ведь уже не перезарядишься — голый подлесок хоть и скрывает спрятавшихся за деревьями стрельцов и казаков до поры до времени, но коли мы начнем менять порох в мушкетах, орудуя шомполами и пороховницами, враг заметит нас еще издали…

— Бьем шагов за семьдесят, не раньше. Пока пищали приставьте к деревьям, чтобы стволы не торчали… Да сами присядьте, не маячьте.

Семьдесят шагов или саженей — это что-то около пятидесяти метров. Расстояние, на котором опытных стрелок может попасть из мушкета в цель размером с человеческий корпус уже довольно точно… Отдав свой последний приказ, я и сам присел — да легонько постучал по стволу ружья, растрясая порох.

Ну, ляхи, не подведите!

…Но ляхи подвели.

Не дойдя до засады и ста шагов, один из вражеских разведчиков в упреждающем жесте вскинул руку, приказывая соратникам остановиться. После чего он резко присел, сноровисто вскинув карабин к плечу — и нацелив его в сторону засады! Ругнувшись про себя, я схватился за пищаль с едва ли не потухшим фитилем — уже понимая, что проиграл врагу первый раунд, что ляхи не только заметили нас, но и опережают с залпом… Но тут тоненько, едва слышно, тренькнула тетива — и вместо выстрела со стороны разведчиков раздался лишь приглушенный вскрик боли!

Старшой дозора рухнул на спину с торчащей из груди казачьей стрелой. А последовавшие его примеру ляхи успели лишь присесть на колени, но пока еще не догадались ринуться за деревья в поисках укрытий! Кажется поляк, раненый в грудь стрелой, был пока единственным, кто успел разглядеть кого-то из стрельцов — а его ранение обескуражило наших ворогов… И прежде, чем вражеский дозор успел бы разбежаться, я вдавил приклад пищали в плечо, приладив ее ствол на заранее вбитой в снег невысокой палке-рогатине — и утопил спусковой крючок, одновременно с тем яростно воскликнув:

— Бей!!!

Оглушительно громыхнула пищаль, ощутимо толкнув (но не ударив!) в плечо; секунду-полторы спустя вслед за моим выстрелом громыхнул жиденький примерно восьми мушкетов — у кого-то фитильные замки все же дали осечку… Когда же дым сгоревшего пороха рассеялся, то я увидел еще троих ляхов, распластавшихся на окровавленном снегу. Последний же ворог со всех ног ринулся назад, к обозу — прекрасно понимая, что дым будет мешать нам стрелять, а время на перезарядку пищалей даст ему необходимую фору…

Но тут вновь тоненько тренькнула тетива — и фигуру убегающего дозорного с разбега швырнуло на землю!

— Это кто такой у нас меткий лучник, а⁈ Двойную долю ему на дуване — и весь хабар, что снимет с побитых стрелами!!!

Я не удержался от восторженного возгласа — все одно теперь враг знает, что мы его ждем, чего молчать⁈ Тем более, что «первый раунд» пусть и чудом, но остался за нами: отряд ляхов сократился сразу на пять бойцов — а у нас пока без потерь. Учитывая же малочисленность фуражиров, пять вооруженных стрелков — это уже весьма большие для интервентов потери… Интересно, что же теперь предпримет вражеский командир⁈

А вражеский командир, судя по всему, был внутренне готов к такому развитию событий. Ибо оставшиеся всадники головного дозора поспешно развернули лошадей, поскакав обратно к телегам — в то время как возницы последних принялись спешно их разворачивать поперек и вдоль зимника, буквой «Г». Получился импровизированный вагенбург из двух стенок, развернутых к дороге — и к лесу с нашей стороны…

— Перезаряжай пищали, братцы!

Интересно все-таки… Зная лихость польской шляхты, я предполагал, что после первого же нашего залпа всадники пойдут на прорыв из засады. Ляхи вполне могли рассчитывать миновать опасное место галопом, пока мы перезаряжаем пищали одеревеневшими от холода руками… Собственно, к этому варианту развития событий я и готовился, запретив стрелять второму десятку — а заодно перекрыл зимник веревкой так, чтобы ее до последнего не было видно! В расчете, что налетевшие на веревку скакуны кубарем полетят вниз вместе с наездниками…

Однако враг вновь меня переиграл — но одновременно с тем он утратил и всякую возможность в ближайшем времени вырваться из ловушки… Ситуация складывается патовая для обеих сторон, но прежде всего, именно для поляков — в настоящий момент поголовно спешившихся и залегших за санями… Хотя и нам на штурм вражеского вагенбурга бросаться ой как не с руки!

— Эй, шляхта! Вам отсюда живьем не уйти! Договариваться будем — или так спешите на встречу к святому Петру⁈

В ответ, что удивительно, не раздалось ни брани, ни проклятий. Тишина. Тогда я решил немного понервировать противника блефом:

— Тела черкасов в селе нашли? Следом за ними в котлы адские отправитесь, когда вашу недокрепостцу вся наша сотня окружит!

— Брешешь!!!

Ответили мне, на удивление, на довольно чистом русском.

— А ты не бойся, выходи, потолкуем. Заодно и узнаешь, брешем мы, или нет!

И вновь в ответ тишина… Но прежде, чем я попытался бы вновь вытащить врага на разговор, со стороны вагенбурга вновь раздался уже знакомый голос польского переговорщика:

— Клянись именем Господа и Пресвятой Богородицы, что посла не тронешь!

— Православные не клянутся, но слово тебе свое даю! Слово стрелецкого сотника Тимофея Орлова по прозвищу «Орел»!

Несколько кратких мгновений спустя (наверняка ведь колебался да собирался с духом), мой визави ответил:

— Смотри же — слово дал, сотник! Не стреляйте — я без зброи!

Из-за саней действительно поднялся шляхтич в заячьем полушубке, демонстративно отложивший в сторону мушкет, вытащивший из-за пояса пистоли. Сняв перевязь с саблей, он также демонстративно бросил ее на снег. Широко перекрестившись правой рукой справа-налево (православный?), поляк (скорее уж литовец или казак) решительно двинулся вперед — и вскоре поравнялся с границей деревьев.

Смелый, однако, малый… Наверняка ведь надеется выяснить нашу численность, чтобы определить, стоит ли рискнуть принять бой — или все же лучше уступить⁈

Немного выждав, я двинулся навстречу, взяв с собой пару стрельцов в сопровождение — так, чтобы опередить вражеского парламентера, и не дать ему добраться до тел убитых дозорных и их оружия. Хотя «посол» вполне мог припрятать тот же пистоль за пазухой…

Но при стрельцах он все одно не рискнет геройствовать.

Наверное…

К слову, вид сопровождающих меня воев заставил парламентера остановиться — а после и попятиться назад. Интересно, это все лишь игра на публику, этакая деланная неуверенность в себе?

— Эй, сотник, мы же с тобой договаривались один на один встретиться⁈

— А мы с тобой, лях, никак не договаривались. Но ты иди сюда, говорить будем — я же дал тебе слово, что не трону, и слово свое я сдержу.

Шляхтич с выскобленным до синевы подбородком и чернявыми, но не вислыми усами, замер на месте — после чего неуверенно шагнул вперед… Однако затем, поборов неуверенность, он зашагал уже более решительно — а поравнявшись с нами, хмуро бросил:

— Не лях я, русин… Десятник реестровых казаков коронного войска Богдан Лисицын.

— Вот как? Выходит, господин твой сам не пошел на переговоры?

Десятник невесело усмехнулся:

— Ляхи не считают зазорным нарушить слово, данное казакам — но и нашему брату на слово верить не станут.

Настала моя очередь усмехнуться над топорной попыткой переговорщика поставить между нами знак равенства — усмехнуться жестко, зло:

— Это с каких же пор мы стали братьями-то, а? Когда вы вместе с ляхами пришли на землю русскую, грабить, насиловать и убивать? Или еще раньше, когда черкасы изменили присяге царю Иоанну Васильевичу, напали на Стародуб да сожгли его⁈

Выслушав мою отповедь, казак нахмурился, уже молча меряя нас злым взглядом — при этом посланник ляхов еще и подобрался весь, словно бы перед броском… Да по ходу «посол» совсем отчаянный тип — не иначе как собрался драться! Как бы невзначай я положил ладонь на рукоять пистоля, торчащего из-за пояса — но и запорожец словно бы ненарочно потянулся рукой за спину… Однако в этот самый миг слева послышался близкий хруст наста — а между деревьев показались первые стрельцы Долгова. Побледневший от напряжения казак пристально уставился на лыжников, все же нырнув рукой за пазуху…

— Не стрелять!

Прежде всего, я одернул стрельцов сопровождения, уже направивших собственные пистоли на запорожца. Тот же, словно оглушенный моим окриком, затравленным волком уставился на черные дула самопалов, направленные ему в грудь — после чего медленно поднял обе руки вверх:

— Ты ведь слово дал, пан сотник.

— Верно, казаче, дал — и сдержу. Ты вот только самопал из-за пазухи вытащи — а то и пару припрятал, верно? Не с голыми же руками намеревался на нас кинуться-то, а⁈

Разом сникший черкас послушно кивнул — и секундой спустя действительно вытащил припрятанные пистоли. После чего, даже не взглянув в нашу сторону — и разумно стараясь не делать резких движений — он бросил самопалы себе под ноги. Затем, некоторым облегчением выдохнув, казак поднял голову — и пристально посмотрев мне в глаза, с легким вызовом ответил:

— Не томи, сотник, назови свои условия.

Я усмехнулся — уже чуть мягче:

— Осмотрись, Богдан. Вот десяток свежих стрельцов подошел, за моей спиной в лесу еще два укрылось… Мне как дозорные сообщили о твоем отряде, так я гонцов ко всем десятским отправил — теперь вот подходят мои ратники, скоро уже весь ваш гуляй-город в кольцо возьмем. И тогда никто из ляхов живьем не уйдет… Сколько, говоришь, у тебя черкасов реестровых под рукой?

Несколько сбитый резкой перемены темы, Богдан хмуро кивнув головой на трупы убитых дозорных:

— Так половину десятка, считай, вы уже сгубили. Со мной только пятеро казаков осталось.

Легонько качнув головой, я негромко ответил:

— Жаль твоих братов, искренне жаль, что православные православных режут да стреляют… Но ежели ты не хочешь, Богдан, за павшими на тот свет отправиться, то слушай мои условия, внимательно слушай! Сейчас ты вернешься к своему шляхтичу и скажешь, что собралась вокруг вас уже вся сотня стрелецкая. И что ежели откажется пан выкуп отдать, вы все в землю ляжете… Пусть оставляет нам все сани с припасами да черкасских лошадей, да все злато и серебро, что при вас имеется… За то мы пропустим вас с оружием мимо засады — именно так пану и скажешь.

Десятник поспешно кивнул, просветлев лицом — но я только покачал головой:

— Погоди радоваться, сперва дослушай. То, что ты передашь своему шляхтичу — то ложь. Ты ведь со своими казаками наверняка пойдешь впереди, верно? Так вот, держитесь не более, чем в ста шагах от ляхов — и как только услышите первый выстрел, разворачивайте лошадей да палите по панам залпом! Иначе сами под залп угодите и сгинете… А так хоть смоете кровью вражьей братскую кровь, что уже пролили!

Лисицын мертвенно побледнел:

— Как же так⁈ Это же… Это же грех клятвопреступления и предательства!!!

Я оскалился уже совсем недобро, сделав шаг к запорожцу — и положив при этом руку на рукоять сабли:

— Ты говоришь, грех⁈ А когда ты смотрел в деревне на девок зарезанных да на детей утопленных, коих воровские черкасы живота лишили — тогда про грехи вспоминал⁈ А то, что русский под знаменами польского короля русского идет убивать — то разве не грех⁈ У вас, в Речи Посполитой, уже унию приняли, уже монастыри и церкви раскольникам безбожным, униатам силой отдают! Вот где грех клятвопреступления и предательства! А скоро паны еще и церкви ваши жидам в аренду сдавать начнут, и те будут поборы с вас брать за венчание или отпевание…

В конце моей речи Богдан недоверчиво хмыкнул — и тогда я, поймав его взгляд своими глазами, вкрадчиво, едко спросил:

— Не веришь в это⁈ Ну-ну… Только я тебе вот что скажу — вы все для панов хлопы, смерды по-нашему. Вам обещают реестр, равные со шляхтой права, неприкосновенность вашей веры — а потом все эти обещания рассыпаются в прах, как только королю и магнатам перестает быть полезна черкасская чернь! Вот сейчас да, ваши головорезы полезны — и король многозначительно молчит, видя в своем войске запорожцев. Ведь казаков первыми гонят на убой — хоть на крепостные стены, хоть под залпы стрельцов в поле! Но закончится война с Московским царством — и все обещания короля, данные вам, забудутся… А даже если кто из государей ваших и захочет их исполнить, магнаты на сейме все одно наложат на них вето. Достаточно, чтобы любой подговоренный ими шляхтич крикнул «не позволям»! Так что все, что вы награбили, у вас заберут, все оружие у казаков — кто не успеет на Сечь уйти — также заберут. А там и реестр сократят… Попробуете поднять бунт⁈ Так раздавят его всем королевским войском! Ибо грабить и убивать собственную чернь ляхи всегда горазды — вспомни судьбу восставших казаков Коссинского и Наливайко!

Богдан невольно потупил взгляд, нехотя соглашаясь с моими словами — и я с неподдельной горечью в голосе продолжил, не на шутку зажегшись собственной речью (как же, истфак все-таки!):

— Время православных магнатов из родов Острожских, Вишневецких, Ружинских, кто давал вам убежище и кров, кто сражался вместе с вами, плечом к плечу — их время ушло. Православную шляхту сменили перекрестившиеся в католичество паны или униаты — и в казаках они видят уже не боевых соратников, а бесправных хлопов, незаконно владеющих оружием… Так забрать его, закрепостить всех смердов, дерзнувших назвать себя казаками! А что нечем им себя защитить, коли нападут татары — так то не беда… Подумаешь, угнали ногайцы жителей нескольких деревень в Крым? Бабы еще нарожают! В конце концов, холопом больше, холопом меньше… Панам нет дела до ваших бед, ибо жизни ваши для ляхов, что пыль под их ногами! На бесчинства татарские сквозь пальцы смотрят, турков боятся, как огня. И если в отместку за казачий поход турецкий султан выкажет королю свое неудовольствие — так король живо отправит запорожцев на смерть! Или Баторий иначе поступил с черкасами, захватившими и пограбившими турецкие Бендеры⁈ Или кто из королей польских принялся украину литовскую крепостями закрывать, валами и засеками, как то в Московском царстве делается? Как строили их еще в Киевской Руси православные князья⁈

Запорожец окончательно поник… А вот интересно, удалось бы мне его пристыдить теми же аргументами, коли бы перевес в силе был бы на его стороне⁈ Что-то сомневаюсь — понятия чести, братства, единоверия у черкасов как-то уж очень легко перекрывает жажда наживы да раболепие перед западными господами… На запорожцев смотрящих, словно на приблудных псов!

Так или иначе, я постарался додавить Богдана:

— Ну же, решайся, Лисицын, с кем тебе по пути, выбирай сторону! Или с ляхами, не ценящими честной службы казачьей — да в любой момент готовых вас обмануть и предать. Но тогда уже не взыщи, живыми тебе с братами не уйти… Или же с нами, такими же русинами — русскими, православными братьями! Тогда, если даже и придется принять смерть в бою, то Господь все одно будет знать, за кого вы сражались и за что погибли. Глядишь и помилует за прошлые грехи — за то, что против братьев по крови и вере пошли… Ну, что скажешь, казаче⁈

Десятник наконец-то поднял взгляд — и твердо посмотрев мне в глаза своими серыми, с зеленым отливом глазами, решительно ответил:

— Мы с вами.

Глава 4

Обсудив с Богданом совместные действия на случай, если начальник фуражиров пан Курцевич откажется уходить, я вернулся к своим ратникам — и принялся расставлять воев с учетом пополнения Долгова… И естественно, меня не отпускали сомнения — купился ли десятник реестровых на ложь о сотне стрельцов, или нет? Предаст ли он ляхов, если не поверил в мою ложь? Или же, сохранив верность хозяевам, казак все расскажет о готовящейся бойне?

Ну и, наконец, главное: согласится ли Курцевич уйти⁈

Последний, как я понял, человек вполне трезвомыслящий и не шибко трусливый — так что действовать будет, основательно взвесив все за и против. Естественно, он понимает уязвимость своего небольшого отряда в случае, если ему придется уходить по зимнику… Ну, а на счет веры моим обещаниям — иной бы, более впечатлительный (сиречь трусливый) и доверчивый поспешил бы обмануться, как только на горизонте замаячила бы перспектива «чудесного» спасения. Но этот лях наверняка допускает, что готовится ловушка — и даже если Богдан соврет о сотне стрельцов, все одно Ян Курцевич может принять решение до последнего драться за «вагенбург». В конце концов, с наскока укрепившихся за телегами ляхов не сбить и сотне воев — разве что обойти их… Кроме того, частые залпы мушкетов с обеих сторон вполне могут привлечь внимание иных шаек запорожцев и ляхов, действующих в округе — и ведь кто-то из них наверняка рискнет прийти на помощь фуражирам!

Так что на месте польского шляхтича я бы остался ждать врага в укрепление… И именно поэтому, немного поразмыслив, я решил подстегнуть своего противника. Собрав два десятка стрельцов под началом Долгова, я приказал им выйти из леса — и, демонстративно перейдя дорогу на глазах ляхов, двинуться полем в сторону фуражиров, обходя «вагенбург» по широкой дуге. Так, чтобы «орелики» находились вне досягаемости выстрелов врага — и чтобы ратники в итоге зашли с открытой стороны г-образной крепостцы!

С учетом новых «вводных» я бы на месте шляхтича все-таки пошел бы на прорыв… А если нет — мы все одно сблизимся с «гуляй-городом» в то время, когда враг попытается перестроить груженные сани в кольцо!

— Пищали зарядили, пыжи проверьте — плотно ли сидят? Если все проверили, то становись на арты — и за мной!

И вновь под лыжами весело хрустит тонкий ледовый наст, а дыхание сбивается от чересчур поспешной ходьбы… Следом за мной поспешает десяток Семена Захарова и донцы Кожемяки — все стрелки как на подбор, да с парным оружием: трофейными пищалями черкасов и фитильными мушкетами реестровых запорожцев. Вместо бердышей, служащих стрельцам и оружием ближнего боя, и подпоркой для пищалей, мы используем «подсошки» — наподобие тех, коими снабжаются немецкие и шведские мушкетеры… Собственно, сам я «подсошки» иногда эксплуатирую еще и как лыжную палку!

Между тем, Курцевич действительно попытался перестроить телеги в кольцо — но напрашивающийся в складывающихся обстоятельствах маневр оказался весьма дурно исполнен. Фуражиры, бестолково суетясь от переполняющего их возбуждения и страха, не успели еще закончить перестроение телег, как мы уже вышли на предельную дистанцию прямого выстрела чуть более, чем в сотню шагов… После чего, установив пищали на подсошки и дождавшись, когда прочие ратники изготовятся к бою, нацелив оружие на врага (ждать пришлось всего несколько секунд), я зычно выкрикнул:

— Пали!!!

Нестройный залп пятнадцати мушкетов, плюнувших в сторону ляхов горячим свинцом, не мог быть точен на такой дистанции. Но стреляем мы толпой, да по групповой цели, так что результат из пары-тройки раненых или убитых интервентов наверняка себе обеспечили! Благо, что с десятником казаков мы обсудили и этот вариант развития событий — и Богдан со своими запорожцами должен был держаться поближе к лошадям, к дальней от нас стенки вагенбурга. В то время как мы сосредоточили огонь на ближних к нам ворогах…

— Пищали меняй!

В считанные секунды еще двенадцать заранее заряженных мушкетов оказываются на подсошках — тлеющие сейчас в жаграх фитили были подпалены заранее…

— Пали!!!

И еще двенадцать пищалей громыхнули залпом в сторону врага! Наверняка дав Курцевичу неверные представления о нашей численности… Чей-то протяжный вопль доносится со стороны вагенбурга — но различить что-либо за плотной дымной пеленой уже не представляется возможным. Но это сейчас и не важно: махнув рукой своим воям, я тут же вырвал подсошки из снега, после чего подхватил на руки вторую пищали — и как можно скорее рванул назад, увлекая соратников за собой. Не дай Бог ляхи успеют дать хоть один залп в ответ — тогда потерь вряд ли удастся избежать…

Однако трое казачьих лучников во главе с «Татарином» (уже успевшим сегодня отличиться метким, чернявым казаком, чья мать была захвачена буйными донцами в родном кочевье) после первых же выстрелов продвинулись чуть вперед и немного в сторону от нас. Так что теперь ответный вражеский залп, случись он, вряд ли заденет лучников… Зато сами донцы, судя по частым хлопкам тетивы, уже начали засыпать стоянку ляхов отправленными в отвесный полет стрелами, прикрывая наш отход! Да, вряд ли им удается точно попадать за сто шагов. Но тугие татарские луки имеют достаточную силу натяжения для того, чтобы отправленная в полет стрела представляла опасность для врага и на столь солидной дистанции. Но самое главное — многочисленность летящих срезней и стрел с гранеными наконечниками подтверждают представление врага о солидном числе московитов!

Отступив от вражеского лагеря шагов так на сорок, я приказал переряжать пищали. Вовремя! Пан Курцевич меня не разочаровал: вместо бесполезных на выросшей дистанции выстрелов с зимника я услышал бодрое лошадиное ржание — и отчаянные крики наездников, подгоняющих скакунов! Польский шляхтич или разгадал мою обманку с завышенной численностью стрелецкого отряда — или просто решил рискнуть, ринувшись на прорыв после обоих залпов. Как видно с расчетом, что его фуражиры сумеют конными проскочить засаду, покуда мы перезаряжаемся… И ведь задумка его практически удалась! Ибо, несмотря на довольно высокую мобильность лыжников и привычность русских к артам, на рывке всадники однозначно быстрее. А тут еще и перезаряжаться пришлось…

Короче говоря, не предусмотри я возможность прорыва всадников с самого начала, Курцевич сумел бы уйти. Но резвый шляхтич (я узнал его по вороному красавцу-скакуну, о котором поведал Богдан), во время бегства обогнал казаков и прочно занял место в голове колонны за счет дорогого, быстроного жеребца — и вскоре полетел на снег вместе с конем! Моя задумка с веревкой, натянутой поперек дороги (подсмотренная у казаков атамана Ермака), сработала безупречно. Ибо следом за командиром на зимник опрокинулось еще несколько польских всадников… Как я понимаю, вперед вырвались самые крутые и богатые, раз у них столь крепкие и быстрые скакуны!

А вот опыта среагировать на опасность и успеть затормозить коней у панов уже не хватило…

Как-то само собой получилось, что уцелевшие запорожцы во главе с Богданом, скачущие на менее резвых лошадях, оказались в самом конце вражеской колонны — и даже немного отстали… Да, в конечном итоге все сложилось совсем не так, как мы договаривались с десятником. И вряд ли я смогу узнать наверняка, хотел ли Лисицын уйти вслед за ляхами из западни, или все же внутренне решился на измену и будущую борьбу с поляками. Но, так или иначе, когда первые беглецы кубарем покатились по снегу вместе с лошадьми, отчаянно визжащими от страха и боли, реестровые сделали свой выбор… Резко замедлившись, казаки (всего четверо!) достали из седельных кобур пистоли или кавалерийские карабины (реестр, живут побогаче) — после чего окончательно осадили коней, перекрыв весь зимник тонкой, но ровной цепочкой всадников.

А затем последовал дружный залп запорожцев — пришедшийся по сбившейся кучке примерно из десяти ляхов, успевших все же остановить скакунов… Поляки даже не смотрели назад — и естественно, не успели среагировать на атаку изменивших черкасов. В то время как каждая казачья пуля нашла свою цель! Но запорожцы не остановились на одном лишь залпе — и, бросив обратно в кобуры огнестрельное оружие, они выхватили сабли из ножен да ринулись вперед, дико закричав:

— БЕЙ!!!

— Пся крев!

— Матка Бозка…

Окончательно дезориентированные фуражиры только что и успели развернуть скакунов навстречу черкасам, отчаянно — и испуганно! — ругаясь, а то и просто молясь… Но Божья Матерь сегодня не ответила на молитвы захватчиков и интервентов, пришедших лить христианскую кровь на чужой земле — лить ее ради грабежей и добычи, ради новых поместьев. Закипела отчаянная, яростная рубка — и в круговерти сабельной схватки конных я успел мало что разобрать. Разве что отметил, что верткий клинок в руках Богдана словно бы жил своей жизнью — как кажется, десятник записал на свой счет по меньшей мере двух поляков…

А после все кончилось — в смысле, вороги кончились. Правда, и рядом с Лисицыным осталось всего лишь двое уцелевших казаков… Последние же поспешно ринулись добивать упавших наземь поляков, рухнувших на скаку вместе с лошадьми — так что мне пришлось отчаянно закричать:

— Курцевича не трогать!!!

Немного поколебавшись, Богдан повторил мой приказ — и когда мои лыжники покинули лес (с готовыми к стрельбе самопалами да кремниевыми мушкетами!), казаки бросили к нашим ногам богато одетого шляхтича средних лет, облаченного в дорогой полушубок из бобровых шкур. С непокрытой головой, разбитым носом — и неестественно вывернутой ногой, отчего лицо его искажают гримасы боли — шляхтич вызвал у меня даже некоторое подобие сочувствия… Несмотря на открытый — и полный лютой ненависти взгляд обреченного человека, не собирающегося торговаться за жизнь и унижаться перед концом.

Но так уж получилось, что сегодня шляхтичу все же немного повезет…

— Пан Ян.

Подойдя вплотную к обезоруженному поляку, я легонько поклонился, приветствуя его, после чего вполне искренне заметил:

— У вас практически получилось. Я бы на вашем месте также рискнул идти на прорыв.

Лях выслушал меня с некоторым недоумением на лице — после чего я обратился к явно недовольному моими реверансами Богдану, властно приказав:

— Переводи! А заодно и его ответ.

Десятник нехотя произнес несколько слов, смысл которых показался мне отдаленно понятным и похожим на то, что говорил я сам. Однако ответа не последовало — шляхтич лишь презрительно скривил губы, развеяв всякую симпатию, зародившуюся было к отчаянному и умелому противнику, спасовавшему лишь во время бегства… Но все же я продолжил:

— Вы завоевали мое уважение своими действиями, пан Курцевич — и это уважение дарует вам жизнь. Можете считать этот день вашим вторым днем рождения — ибо несмотря ни на что, я помилую вас… И предам в руки Господа! Пожелает Господь, чтобы вы добрались до королевского лагеря живым, не попав в зубы хищников и руки воров, не умерев от раны ноги — и вы выживете. В противном случае… Что же, на все Божья воля. Но если Господь вас все же помилует, передайте своему королю… Передайте Сигимунду, что земля в Московском царстве — Русская земля! — будет гореть под ногами польских захватчиков! И что сегодня полыхнула лишь первая искра яростного пожара, что в конечном итоге сметет всю вашу рать!

Шляхтич напряженно замер, предположив, что я угрожаю ему — но еще сильнее напрягся Богдан, с явным неудовольствием и даже возмущением воскликнув:

— С чего вдруг дарить жизнь польскому псу⁈ Повесить его на дереве, и вся недолга! Уж он-то вас точно не пощадил бы, пан сотник, попади вы в его руки!

Подняв взгляд на десятника, я понимающе так усмехнулся — после чего властно приказал:

— Переводи!

После чего, не удержавшись, чуть тише добавил:

— Моя жизнь, попади я в руки ляхам или татарам, или туркам, все одно зависит лишь от Божьей воли — также, как и жизнь Курцевича. Также, как и твоя жизнь, казаче… И запомни — теперь обратной дороги тебе и твоим людям нет.

Реестровый запорожец выдержал мой прямой, чуть насмешливый взгляд, не отведя глаз — и по его глазам я понял, что казак уловил глубинный смысл последних слов, осознал причину моей неожиданной милости. Да, я пощадил поляка вовсе не из-за симпатии! Курцевич нужен мне, чтобы добрался до короля — и опять же, не с той целью, чтобы попугать Сигизмунда Ваза обещаниями партизанской войны. Нет, нет! Курцевич нужен мне, чтобы королевские уши услышали из его уст правду — реестровые запорожцы, включенные в отряд фуражиров, изменили, предали и напали в бою с тыла! А значит, что изменить могут и другие черкасы, хоть реестровые, хоть нет…

Ну, а заодно и Богдану Лисицыну теперь нет никакого хода назад: ляхи не простят ему измены. Так что предать дважды у ушлого черкаса уже никак не получится… И даже если Курцевич не доедет до королевской ставки, а сгинет где-нибудь в окрестностях сожженной им же деревни — десятник все одно не рискнет поставить все на предполагаемую смерть шляхтича. Нет, теперь он сам и его казачки не переметнуться к полякам даже в самых худых для нас обстоятельствах!

…Языки пламени облизывают только что нарубленные поленья, в бессильных попытках их зажечь. Ничего, дай срок — и промороженное дерево, отогревшись, податливо уступит напору огня, и зайдется в костре, недовольно потрескивая и плюясь искрами… Костры на ночных стоянках в зимнем лесу — вопрос выживания, их жар должен греть людей всю ночь, а их свет отпугивает хищников.

Ну и конечно, без костра не приготовить густой, обнадеживающе булькающей овсяной каши из цельного зерна! Причем сегодня мне захотелось как-то отметить удачный бой — все же уничтожен целый отряд фуражиров, взяты богатые трофеи и запасы продовольствия в значительном числе. А кроме того, моя группа провела бой без потерь — да еще и пополнилась тремя опытными стрелками и рубаками! Чем не повод? Тем более, что совместная трапеза в одном кругу (буквально) так или иначе роднит; к слову, те же ляхи с реестровыми казаками за одним костром не сидели, в отличие от меня и моих ратников. И пусть это весьма робкий шажок к сближению, и пусть то отчуждение, что зародилось еще во время истребления дозорных и последующем обстреле вагенбурга, за время которого случайной жертвой пал еще один запорожец (это если не вспоминать, что черкасы пришли с ляхами воевать нашу землю!) — пусть это отчуждение никуда не денется…

Но все же совместная трапеза как ни крути, роднит.

Сегодня я решил немного поэкспериментировать со знакомой всем кашей на чуть более современный мне манер. Так что вначале, отделив морозовое сало от мяса, я нарезал целый шмат его небольшими кубиками — и когда наш котел оказался на огне, последовательно растопил сало до появления крошечных шкварок и кипящей жидкости, которую, не скупясь, густо посолил. Гулять так гулять! В кипящее «масло» (именно на масло очень похожа получившая жидкость) полетели куски мяса, самым острым ножом нарезанные прямоугольниками, более всего похожими на шашлычные. Спустя всего три-четыре минуты жарки это мясо, к слову, приобретает совершенно «шашлычный» вид — хотя, увы, ему очень остро не хватает дымного привкуса… Это, кстати, необходимо помнить, когда решаешься готовить шашлык в казане! К слову пришлось… Следом в котел летит и овес — крупной, не размолотой крупой, где он начинает жариться со всех сторон, впитывая в себя сало… И наконец, когда овес хорошенько поджарился, в котел летит и чистый снег — быстро превращая экспериментальное безобразие в густую, наваристую кашу. А под занавес, ради того самого дымного привкуса в варево опускается и хорошенько обугленная, еще горящая головешка — где мой кулеш (если овсяную кашу можно назвать кулешом) словно принимает в себя огонь!

Не готовка, а целая «показуха» — причем, судя по восторженно-удивленным взглядам черкасов, она произвела на них самое неизгладимое впечатление. Так Богдан, к примеру, истово перекрестив спущенный с огня котел, прежде, чем опустить в варево свою ложку (а едим мы без мисок, то есть буквально из одного котла, опуская в него ложки по очереди), осторожно осведомился:

— А ты сотник, выходит еще и ведун?

Мне осталось только в голос рассмеяться — после чего я неожиданно для самого себя выдал уже на полном серьезе:

— Нет, не ведун. Характерник.

И после этих слов изумленная такая тишина (если тишина может быть изумленной!) повисла над кругом собравшихся у котла ратников. Я и сам осекся, поняв, что мои слова приняли всерьез — но, увидев выражение лиц воев, в глазах которых загорелся суеверный восторг, я осознал, что обратить все в шутку уже не получится…

Не шутят здесь и сейчас с такими вещами, просто не шутят.

Это в моем времени характерники — полубылинные воины из казачьих преданий, знающие «слово», способное заговорить и от ран, и от стрел, и от пуль. Воины, способные силой молитвы отвести взгляд преследователей от себя и братов — так, что настигающие выбившихся из сил и остановившихся в степи казаков ляхи вместо людей увидят лишь одинокую рощицу-колок… Характерникам неизменно приписывалось непревзойденное искусство боя и особая меткость стрельбы — а чересчур впечатлительные натуры, не имеющие в душе веры в Бога, приписывали характерникам также и способности оборачиваться волком али птицей…

Но все это является «преданиями старины глубокой» для моих современников. А вот для современников семнадцатого века — это часть их жизни, воспринимаемая вполне реально и серьезно! К примеру, тот же Степан Разин, одиозный головорез и казачий вожак, сумевший поднять крупнейшее в Допетровской Руси восстание, был славен именно как характерник — и только в роковом для повстанцев бою под Симбирском его впервые ранили. Причем тот факт, что слава его как характерника развеялась, сыграли не последнюю роль в скором подавлении бунта, а также пленении и казни Степана…

Вспомнив про Разина, я попытался было вспомнить и о собственных ранениях — но ничего в голову сразу и не пришло. Зато в памяти тут же всплыли мгновения, когда мы ухаживали за нашими увечными, по моему настоянию бинтуя их раны прокипяченной в воде тканью (чтобы не занести инфекцию), как я накладывал жгуты и шины, давящие повязки, надеясь им помочь. И ведь не всех же раненых мы потеряли во время отступления из-под Троице-Сергеевой лавры! Вспомнилось, как я неоднократно молился в бою, призывая и ратников к молитвам — и помнил наизусть довольно сложные для запоминания псалмы «Живый в помощи» и «Да воскреснет Бог». Наконец, к месту пришлось и «казачье» происхождение моего отца, и мои не самые, если уж на то пошло, скромные ратные достижения… Все же стал сотником в бою — и доверенным лицом князя Михаила, теперь уже Великого князя! Наконец, и изрядное ратное искусство, и даже неожиданные рецепты вроде бы и привычных воям кушаний — все пошло в одну копилку…

Так почему бы и нет, в конце концов, если это поможет мне с запорожцами⁈

Главное, чтобы не получилось, как со Стенькой Разиным — когда казаки отвернулись от лидера восстания, как только последнему подпортили шкуру…

Хотя, быть может, все дело в том, что сам Разин бросил свое войско под Симбирском, из-за страха перед царской ратью бежав с одними лишь верными донцами⁈

Глава 5

…- Ну, рассказывай, Богдан.

Запорожец, к которому я придвинулся вплотную после сытной трапезы, посмотрел на меня с едва уловимой тревогой в глазах.

— О чем гутарить-то, голова?

— Ну как о чем… Как король Смоленск осаждает, в какой силе, много ли у Сигимунда припасов для прокорма людей и скота, сколько огненного зелья, в чем испытывает недостаток, сколько черкасов в его войске… Все рассказывай, Богдан.

Десятник невесело усмехнулся:

— Время ли о том сейчас гутарить, голова? Дождемся утра, а уж там все и припомню на свежую голову?

— Да нет, мой новый друг, утра мы ждать не будем. Люблю я знаешь ли, покумекать именно перед сном — утром глядишь, уже и решение готовое в голове… Так что кажи все, что знаешь — а я внимательно тебя слушаю.

Немного помедлив, казак кивнул головой:

— Хорошо, пан сотник, расскажу тебе все, что знаю, с самого начала… Итак, король Сигизмунд начал свой поход с не самым большим войском — магнаты выделили денег на наем всего пяти тысяч германских пикинеров, мушкетеров и пушкарей. Да шляхта собрала в хоругви еще семь тысяч всадников. Треть — латные гусары, остальные же литовские панцирники и легкая шляхетская кавалерия, примерно пополам. С этими силами король и начал осаду Смоленска, не имея сильных стенобитных пушек — а ведь крепость защищает не менее пяти тысяч ратных людей! Гетман Ходкевич сразу сказал, что Смоленск не взять теми силами, что есть в наличие у короля — но Сигизмунд уперся. Мол, у него всего пять тысяч пехоты, и у воеводы Шеина в гарнизоне столько же стрельцов да детей боярских! Вдруг разобьет немцев в бою — а то и перекупит, обобрав горожан и изъяв все золото, серебро да каменья драгоценные из храмов⁈

Я кивнул, соглашаясь с доводами польского короля — а казак, между тем, неспешно продолжил:

— Оставить с немцами еще и шляхетскую кавалерию — но с кем тогда королю идти на Москву? В Москве царь с сильным войском, в Тушино «царевич Дмитрий», а ему служат и донские казаки, и черкасы, и шляхта, взбунтовавшаяся во время рокоша Зебжидовского… И войск у Дмитрия поболе будет, чем во всей королевской рати! Куда идти, как делить хоругви? Так что Сигизмунд решил Смоленск все же брать, заодно дожидаясь у города и подкреплений из Речи Посполитой.

— И что, пришли подкрепления?

Реестровый черкас, после непродолжительной паузы ответил с тяжелым вздохом:

— Пришли. Все полки реестровых казаков, да прочая голытьба вместе с нами… Практически вдвое выросла королевская рать с нашим приходом — и ныне всю хутора в округе Смоленска заняты нашими ратными людьми, вставшими на постой.

— А сколько, значит, всего реестровых казаков в войске Сигизмунда?

— Шесть полков по тысяче человек.

— Понятно…

Понятно мне только то, что запорожские казаки, в число которых входят и занесенные в реестр черкасы, и простая голытьба, выступи она прямо сейчас против короля, погубили бы польское войско! Особенно, если бы смоленский гарнизон пошел бы на вылазку… Но то лишь грезы романтика-славянофила, не имеющие ничего общего с реальностью. В конце концов, кабальных соглашений вроде Ольшанского, что будет подписано гетманом Сагайдачным только через семь лет, пока еще нет и в природе. Как нет еще и ограничений реестра (всего до тысячи казаков по Ольшанскому договору), и насильственного закрепощения прочих запорожцев… А ведь придет время и запретов на походы против турок и татар — когда возвращающихся с добычей черкасов будут встречать пушки польских застав! Но хоть все это и случится в недалеком будущем, но сейчас подобное не снится запорожцам в самых страшных кошмарах. Наоборот, сейчас Сигизмунд не считает зазорным позаигрывать с рядовым казачеством, делая туманные намеки на включение в реестр всех участников войны с Россией, да обещать уравнять в правах всех христиан Речи Посполитой… Так что пока у черкасов нет серьезных причин подняться против ляхов.

К моему вящему сожалению…

Немного помолчав, я обратился к замолчавшему было Богдану:

— Ну, казаче, продолжай свой сказ. Как протекает осада?

Десятник пожал плечами:

— Да никак пока. Воевода Шеин успел собрать сильную рать, сжечь посады — и как видно, подготовить запасы в крепости, раз решился драться. Предложение короля о сдаче он отверг — а Сигизмунд отверг предложение Ходкевича оставить под Смоленском лишь заслон. Нет, король приказал штурмовать крепость… Что же, гетман исполнил его волю и принялся готовиться к нападению. Изначально вельможный шляхтич желал подвести заряды с порохом к деревянным воротам — и, подорвав их, открыть проходы немецкой пехоте. Но воевода, как видно, предусмотрел такую возможность — и прикрыл сами ворота срубами, наполненными камнем и землей.

На минуту прервавшись, Лисицын продолжил:

— Тогда гетман решил подвести под ворота мины, сделав земляной подкоп — и уже там, заполнив его бочками с порохом, подорвать заряды… Все же для того, чтобы разрушить ворота, нужна гораздо более слабая мина — заметно слабее чем та, что нужна для подрыва участка стены! И отряду шляхтича Бартоломея Новодворского удалось подорвать одни из ворот — вот только пошедшие в атаку роты немецкой пехоты попали под ураганный пищальный и пушечный огонь из крепости, понесли большие потери — и не сумели даже добраться до ворот… Да что там, до пролома не успела доскакать даже расстрелянная на подходе конница!

Десятник на мгновение перевел дух — но тут же продолжил:

— Однако Ходкевич счел, что на участке стен у подорванных ворот собралась большая часть защитников Смоленска. И тогда гетман организовал атаку также и на северную, и на западную стены, попытавшись перенести направление главного удара… Но, как видно, Шеин сохранил под рукой сильный отряд — и в нужный момент бросил его на стены там, где было тяжелее всего. Немцы сумели закидать ров фашинами и приставить лестницы, кто-то успел даже подняться по ним… Но пыл атакующих вскоре остудила картечь московитских пушек, ручные бомбы, метаемые со стены вниз, плотный пищальный огонь. А всех смельчаков, кто успел подняться, москали без жалости вырубили, сбросив трупы наемников на головы их товарищей!

— Ага, камрадов…

Впрочем, привычный для моих современников термин я произнес вполголоса — так, чтобы казак ничего не услышал. Да и потом, рассказывая о первом, неудачно штурме ляхов, Богдан невольно приободрился, как-то весь зажегся, стал говорить громче и с энтузиазмом — словно восхищаясь военным талантом русского воеводы! И по совести сказать, там действительно есть, чему восхищаться — ибо Михаил Борисович Шеин оказался настоящим гением обороны. Достаточно сказать, что немалое войско, севшее в осаду в крепости, он организовал за считанные недели, в то время как Сигизмунд уже выступил на Смоленск!

Вокруг крепости заранее пожгли посады — с той целью, чтобы поляки не имели ни укрытий во время штурма, ни теплых жилищ. Но оставшихся без крова смолян, как и прочих женщин и детей высылать было просто некуда — Смоленск оказался дальним форпостом Москвы на западе, отрезанным занятыми тушинцами землями… Так что беженцы вошли в город — что неминуемо привело к резкому росту цен на постой и внутренней напряженности среди осажденных. Однако же смекалистый и решительный воевода быстро подавил ее — своей волей запретив взимание платы горожанам!

Собрав войско примерно в пять с половиной тысяч ратников, без малого две тысячи воев Шеин выделил в «осадный» отряд, разбив его на тридцать восемь полусотен — по числу крепостных башен. Каждая полусотня защищала как боевую башню-вежу, так и участок стен, примыкающий к ней, а также несла тщательно расписанную круглосуточную караульную службу — и несоблюдение росписей каралось вплоть до смертной казни…

Да, воевода оказался крут и скор на расправу — но тем самым сумел наладить железную дисциплину!

Оставшаяся же часть его войска была определена в «вылазную» группу — то есть ее ратники должны были ходить на вылазки за стены потайными ходами. Но во время штурмов эти воины являлись также и оперативным резервом Шеина, который он мог бросить на любой из участков стен по мере необходимости — что и произошло во время первого штурма града…

Взяв небольшую паузу — прочистить севшее горло — запорожец продолжил:

— После первой, неудачной для ляхов атаки, стоившей наемникам и шляхтичам больше полутора тысяч жизней, Шеин и вовсе приказал засыпать ворота землей. Ходкевич же решил вести «минную войну», пытаясь подвести подкопы с взрывчаткой уже под стены. Но защитники Смоленска каждый раз узнавали о подкопах и успевали вырыть собственный подкоп навстречу — а затем подрывали минную галерею вместе с наемниками-немцами… Потери их оказались столь значительны, что в итоге Ходкевич отказался от попыток подвести мины. Но вместо этого гетман развернул три сильных батареи: одну на Спасской горе, одну за Днепром, и одну у реки Чуриловки, после чего начал обстрелы крепости. Но и защитники ее ведут довольно меткий огонь из пушек, дотягиваясь порой и до королевского лагеря! Кроме того, в последнее время московиты стали довольно часто ходить на вылазки. Разок сумели даже захватить целую хоругвь одного из польских отрядов…

Я кивнул, рассеянно размышляя над рассказом Богдана. Все, что он мне поведал, я, в принципе, знал и ранее — разве что расположение польских батарей будет лучше посмотреть на местности. В остальном же… Успехи смолян в «минной войне» обусловлены тем, что при строительстве ключевых русских крепостей (Пскова, Китай-города в Москве, того же Смоленска) наши зодчие обустраивали так называемые «слухи».

Если коротко, слух — это такой подземный тайник-подкоп. Рыли его за пределами обвода крепостной стены в виде крытой траншеи, облицованной каменной кладкой. Стенки ее также обшивались медными листами, усиливающими любые подземные звуки — и дежурный в слухе мог вполне четко различить работу в минной галерее врага, тянущейся к стене, мог указать также верное направление. И вскоре навстречу минной галерее врага защитники русской крепости — Пскова во время осады Стефаном Баторием или же Смоленска в настоящее время — тянули уже контрминную галерею…

Но то, что не сумели сделать немецкие наемники, сделает этой зимой холод и зарождающийся голод, да летящие в крепость бомбы и каленые, «зажигательные» ядра, отправляемые в полет польскими мортирами. Да и во время вылазок за теми же дровами (как банально, да⁈) русских ратников погибнет немало… Нет, зиму 1609 — 1610 годов гарнизон Шеина перетерпит, и летом 1610 года выдержит все вражеские штурмы. Тогда из Риги под Смоленск наконец-то доставят мощные, «проломные» орудия — и, несмотря на все вылазки смолян, мешающих возведению осадных батарей, поляки их достроят. После чего сделают несколько проломов в стенах огромными ядрами — однако защитники крепости, также, как и при обороне Пскова, успеют насыпать за брешами вал, и отразят все вражеские атаки… Более того, после очередного королевского ультиматума Шеин успеет подвести под батарею тяжелых орудий собственную минную галерею — и подорвет ее вместе с пушками!

Однако, даже отразив все штурмы летом и осенью 1610 года, воевода город не удержит. Очередная голодная зима уже бесповоротно подорвет силы защитников — и во время решающего штурма 3 июня 1611 года, ратников на стенах просто не хватит, чтобы отразить натиск ляхов, наемников немцев и запорожских казаков… Бой переметнется на улицы — а заодно начнется и беспощадная резня гражданского населения. И когда обезумевшие от вседозволенности и крови поганые вороги ворвутся в Мономахов собор, начав резать женщин и детей уже внутри храма, некто Андрей Беляницын из посадских людей подорвет немалые запасы пороха под собором… Вместе с укрывшимся в нем жителями — и выродками, устроившими в церкви бойню.

Сам воевода Шеин будет до последнего отстреливаться в одной из башен, укрывшись в ней с семьей и несколькими верными воинами. Лев Сапега позже напишет, что Михаил лично убил с десяток немецких наемников — но все же сдался, поддавшись на уговоры членов семьи. Очевидно, в случае неминуемого штурма башни никого из них уже не пощадили бы… Воеводу запытают едва ли не до смерти, после чего увезут в Польшу, где он будет пленником долгие восемь лет — а его семью пленят, распределив между польскими вельможами.

О дальнейшей судьбе ближних Шеина, я, честно сказать, ничего и не знаю…

Отослав Богдана отдыхать и улегшись на собственное ложе из лапника и постеленных сверху шкур, я задумался о ближайшем будущем, ставя перед собой цели на ближние и дальние перспективы — как и обещал реестровому черкасу… Итак, на ближнюю перспективу сейчас самое важное — это найти базу с теплым жильем, желательно где-нибудь в лесах подальше от осажденной крепости. Далее необходимо развернуть отряд — вооружив хотя бы всем трофейным огнестрелом новобранцев, а это как ни крути, нужно еще две дюжины воев поставить в строй. Впрочем, учитывая, что жители большинства занятых поляками деревень бежали в леса (кто уцелел) — и горят жаждой мести за учиненный интервентами беспредел! — вряд ли у меня будет недостаток в добровольцах…

Но это только первоочередные задачи.

Я не могу знать, насколько эффективно действовал мой предок в моем прошлом — и будем честны, вряд ли Тимофей Орлов сумел сыграть решающую роль в том, что Смоленск сумел продержаться эту зиму. Но все же, все же… Все же перехватив еще несколько обозов польских фуражиров, я мог бы подготовить достаточно припасов для защитников осажденной крепости. Вот только как их передать в город, если все ворота завалены землей? Вряд ли я также сумею наладить с гарнизоном связь, чтобы согласовать очередную вылазку и доставку провианта в Смоленск, хотя…

Хотя…

Постепенно в голове начал зарождаться план. Довольно авантюрный план, основанный на моем знание истории и изрядной дерзости, бывшей как видно, сильной чертой характера моего предка — и передавшейся мне после «переноса».

Итак, начнем со знании истории. При осаде Троице-Сергеевой лавры, а конкретно во время недавнего третьего штурма (ночного), немецкие наемники открыли огонь по русским ворам-тушинцам, решив, что их пытаются атаковать двинувшиеся на вылазку защитники крепости. В другом месте ситуация повторилась уже с тушинцами и поляками… Соответственно, обстрелянные воры открыли ответный огонь, завязалась рукопашная — а начавших драться между собой воинов Сапеги «приголубили» пищальным и орудийным огнем защитники монастыря.

Ни о чем подобном при осаде Смоленска я не слышал — но что мешает мне разыграть карту «казаков»? Что, если увеличив отряд хотя бы до сотни воинов, часть бойцов позже я «обрею» в запорожцы (образ вполне можно подготовить, обрив волосы на голове до чуба-хохла и вислых усов) — и натравлю их на ляхов? Бой с немецкими наемниками мне не столь выгоден — между ландскнехтами и казаками нет таких противоречий, как между поляками и черкасами. Но если ударить даже небольшим отрядом ряженых запорожцев по полякам, подняв стрельбу и шум — да отправить к казакам человека, истошно вопящего, что ляхи напали на них⁈ Последствия будут определенно непредсказуемы — но бой однозначно начнется!

И этот бой наверняка отвлечет внимание пушкарей на польских батареях — и в тоже время привлечет внимание защитников Смоленска. Если удастся заранее их предупредить о готовящейся диверсии — например, кто-то под личиной казака подберется к самой крепости, и отправит за стену стрелу с посланием (практически «Корсуньский» сюжет!) — то защитники сумеют подготовиться к вылазке. И тогда, во время ее, при определенном везение (а точнее уж по Божьей воле!) мы проведем в Смоленск санный обоз с едой. Кроме того, сами сани можно будет позже порубить на дрова…

Ну, и если рассматривать «программу максимум» — то с большей частью отряда я (под видом все тех же черкасов!) могу напасть на одну из батарей, что ближе всего находится к стоянке запорожцев. В конечном итоге будет достаточно прорубиться до порохового погреба батареи и поджечь его, чтобы все вокруг взлетело на воздух!

Говорю же, авантюра…

Глава 6

Каждый человек стоит ровно столько, сколько стоит дело, за которое он печётся.

Эпикур

— А холод-то усиливается…

Раскрасневшийся Тапани растирает замерзшие руки в тщетной надежде согреть конечности. Действительно, мороз крепко придавил — то, что мы следуем на юг Руси, что-то особо и не чувствуется! Как кажется, накаленная от холода кираса, плотно прижавшая теплый тулуп к телу, вскоре покроется льдом… Ее бы снять — да больно неспокойные в южном порубежье Московского царства места: тут и воров хватает (некоторые разбойные шайки уцелели еще со времен восстания Болотникова), и татары крымские или ногайские могут запросто заглянуть «на огонек». А что — зимняя стужа и снег не помешали вторжению Батыя на Русь, не мешают они и мурзам Гиреев, прочно засевших на крымском престоле в Бахчисарае. Охота за рабами — это уже не вопрос выживания или влияния для татар, это очень прибыльный бизнес! Молодые и красивые славянские девушки отправляются на невольничьи рынки по всей Оттоманской империи, девственницы — прямиком в гаремы влиятельных господ. Мужики чаще всего пополняют экипажи галер в качестве гребцов-невольников, где срок их жизни сокращается до нескольких месяцев, ну а кому-то «везет» стать простым рабом на турецких пашнях… Наконец, юношей помоложе могут отобрать в янычары, где они обретут или смерть — или новую веру, новое имя, новую жизнь. И быть может, вернуться на Русскую землю — в качестве врагов, и послушных боевых псов османских завоевателей… Да, «подарки» московских государей могут удержать самого крымского хана от больших походов на Москву, но мелких татарских князей (нойонов, беев, мурз) от набегов не удержишь при всем желании.

Правда, на их набеги нередко отвечают удары донских казаков (формально независимых от царской власти). Но сейчас последние раскололись, многие участвуют в Смуте (причем с обеих сторон), да и рассматривать донцов как реальную силу, способную защитить южное порубежье от набегов степняков, вряд ли возможны. До второй половины семнадцатого века донцы будут еще слишком малочисленны…

Солнце, отмерив полдень, ярко светит в глаза нашей троице — а ее лучи, отражаясь от снежного наста, буквально слепят… Три десятка финских ветеранов роты, уже немного освоивших русский язык и поднаторевших в обучение детей боярских рейтарской тактике боя, оторвались от нас не менее, чем на полторы версты. Сейчас будущие «инструкторы» охраняют обоз с ценным грузом трофейных пистолей и кавалерийских карабинов, кои выделили на вооружение четырех сотен детей боярских — будущих рейтар «кесаря» Михаила. Еще столько же служивых нам предписано «по возможности» набрать на юге — и в качестве резерва наших рот, и в качестве пополнения понесенных «народным войском» потерь.

Вот только сумеем ли⁈

Ладно, что сейчас голову забивать пустыми думами — пока не добрались до Ельца, вообще ничего неизвестно по численности служивых. Ляпунов, лидер рязанского дворянства, обещал собрать в самой сильной пограничной крепости восемь сотен детей боярских, вот и посмотрим, чего стоит его слово… А пока можно немного перевести дух в компании верных товарищей, с коими мы оторвались на пару сотен шагов от десятка головного дозора. Кстати, в боевом охранении следуют как раз «переученные» дети боярские, что одним своим присутствием должны поумерить скепсис матерых порубежников, наверняка не горящих желание осваивать рейтарскую тактику!

А ведь это я еще держусь, чтобы не скатиться в переживания о будущем Великого князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского. И держусь лишь на осознании того, что я в любом случае никак не могу сейчас повлиять на ситуацию…

— Пить охота…

Я с усмешкой посмотрел на Лермонта, но потом вспомнил, что и моя фляга с водой уже опустела. При этом ни одного ключа или иного водоема на нашем пути не встречалось вот уже несколько верст — а лизать снег подобно лошадям что-то совсем не хочется. Пока он растает во рту, начинают сильно болеть зубы — да и даже сама обыденная ангина в условиях похода может обернуться тяжелой проблемой. Иногда даже смертельной… Остается вариант растопить его в котелке — но для этого нужно сделать привал. Однако и на стоянку становиться вроде бы рановато — да и где сейчас взять топливо для костров?

Как говорится, куда ни кинь, везде клин! Тут волей-неволей поддаешься раздражению…

— Будь неладен этот мороз! Вмерзаю в свои же сапоги!

— Друзья, видит Бог, лучше бы мы в свое время отправились ко мне на родину, в благословенную Шотландию! Там таких холодов никогда не бывает! Прохладный ветерок, вода, солнце, если светит ярко, то греет, а не как здесь… — удрученно протянул Лермонт, невольно проводя языком по обветрившимся губам.

— Однажды, Джок, мы окажемся и в твоих родных местах. — невольно вздохнул я. — Однажды…

Немного помолчав, Лермонт неожиданно решил скрасить дорогу байками — как видно, вспомнив о Шотландии, он немного затосковал:

— Есть в моей родине недалеко от Ивернесса, прямо под замком Аркарт, озеро Лох-Несс. Замок сей весьма примечательный, да! Сначала он пережил много славных битв и осад, воистину отав оплотом борьбы с англичанами… Но потом соперничающие кланы Макдональдов и Грантов сцепились за него… Да и город с историей. Еще при Марии Стюарт граф Гордон не побоялся запретить ей въезд в город, за что и поплатился жизнью! Ну да речь не о них… Так вот не один, не два и не десять уважаемых хайлендеров своими глазами видели на поверхности черных вод озера исполинскую змеиную голову! Каково, а? Все божились, что перед этим не пили ни каплю скотча. Старики бьются об заклад, что это древний змей, оберегающий Шотландию, несущий гибель ее врагам. И что как только он исчезнет, так и родине нашей настанет конец… Другие же клялись, что появление чудища есть плохой знак, знаменующий гибель не только Шотландии, но и всего мира! Ибо еще святой Колумба тысячу лет назад изгнал его святой молитвой из этих вод… Сам я в этих местах бывал — но под сумрачным небом Лох-Несса ни чьих голов не видел. Кроме немытых косм моих товарищей, конечно же! Но места, честно скажу, жутковатые, темные, нутро сводит даже от воспоминаний… Я бы в Аркарте точно жить не смог бы.

— Может, ты просто не заметил змея? Не все же чудовищу над водой голову держать! Так всю округу распугать можно, кого потом есть⁈ — подмигнул я Джоку, после чего тот сразу же нахохлился:

— Да ну вас! Не хотите меня слушать, больше не дождетесь!

Тапани добродушно усмехнулся показушной обиде товарища, после чего негромко заметил:

— Моя родина — Суоми — в сущности и есть страна озер и болот, рек и моря… Правда, гигантских змеев в наших озерах не водится, зато рыбы — тьма! Взять ее икру, да смешать со сметаной и свежим луком… М-м-м! Мы называем это блюдо мати — и поверьте мне, друзья, вы многое потеряете в жизни, если никогда его не попробуете!

Оголодавший Джок лишь нервно сглотнул, да и я почуял, как неистово заурчало в желудке… А финн, похоже, оседлал любимого конька:

— Или вот калакукко, без этой выпечки не обходится не один наш праздник — да и в обычной жизни его можно увидеть на столе почти в любой нашей семье. Обычно его употребляют с пивом, но и с вином или местным квасом калакукко точно не стал бы менее вкусным… На лист теста выкладывается лук, овощи и яйца, а на них свежайший лосось. Все это произведение искусства заливается сметаной и накрывается вторым листом теста. Н-да… За такое год жизни можно отдать легко! А то и два…

Мне осталось лишь вымученно улыбнуться:

— Я не столь радикален, друг мой.

— Ты просто это не пробовал! Посмотрел бы я на тебя, когда лично бы тебя накормил калакукко!

В этот раз хайлендер уже не выдержал:

— А ну хватит травить душу, Йоло!!! Нет здесь ни свежего лосося, ни даже яиц с луком и овощами, даже доброго куска солонины с собой не взяли! Теперь тебя послушал — так вся утренняя снедь в животе рассосалась, словно и не было ее…

Лермонт прав: от утренней трапезы в животе не осталось ни следа. Но между тем, последний встреченный нами по пути лес остался далеко позади — и хотя лес это всегда опасность засады, все же стена деревьев неплохо защищает и от пронизывающего ледяного ветра, и от поземки, несущей в глаза ледяную взвесь… А кроме того — лес это источник дров для костра, весьма ценного в степи ресурса! Но сейчас в стороне от зимника лишь изредка чернеет кустарник, еще не целиком укрытый снежной шапкой, да виднеются одинокие деревья.

Степь, будь она неладна!

Хорошо, что есть зимник, притоптанный конскими копытами, да с четко виднеющимся санным следом — но коли начнется сильная метель, она закроет от нас дорогу. И как тогда ориентироваться в степи⁈ Одна надежда, что встречающие служивые из Ельца нас найдут — вот только местных детей боярских иль казаков пока что-то не видать. А вот резко усилившийся ветер гонит по дороге поземку — прямо нам в лица! Кроме того, ярко светившее до того солнце неожиданно быстро закрыли откуда не возьмись налетевшие тучи, темные, практически черные — и тут же с неба начал падать редкий пока снежок… Однако я не понаслышке знаю, как быстро столь редкий снежок сменяется плотным снегопадом. Господи, хоть бы не метель! А то ведь реально останемся посреди заснеженной степи в паре десятков верст от спасительного града. И пролежим здесь до весны, пока вороны да волки не похоронят моих рейтар в желудках…

— Нужно укрытие. И огонь! — твердо произнес посерьезневший финн, словно прочитавший мои мысли.

— А то без твоих гениальных изречений мы этого не понимаем, умник. — Лермонт картинно закатил глаза.

— Не нам. Лошадям. Посмотрите, как они дышат. Еще немного и нам придется идти пешком. — Тапани указал на морду моей кобылы. Лошадка кусает удила, фыркает и вскидывает голову; изо рта ее валит белый пар.

— Степан прав, Джок. Если начнется снегопад, да еще и с таким сильным ветром, нас может просто занести сугробами. И даже если мы из них после выберемся, дорогу найти будет ой как непросто. По направлению может, и сориентируемся — по солнцу и звездам… Да только выйдем в итоге или севернее града, или южнее верст так на десять-пятнадцать! А дальше что — и вовсе уйдем в татарскую степь⁈ Ладно, вот что я предлагаю: постоим немного на месте, дадим передохнуть лошадям. Когда московиты поравняются с нами, отправим весь десяток на помощь финнам: служивые помогут ветеранам роты в случае метели — русы знают, что делать в таких ситуациях. Окружат стоянку возами по кругу, укроют за ними лошадей, лягут с ними рядом — и тогда сумеют пережить пургу, не замерзнут, греясь теплом животных и товарищей… Ну а сам бы я попытался проехать еще немного вперед — глядишь, сумеем найти удобное место для стоянки, а то и встретим наш «почетный эскорт» из Ельца. Вы со мной?

Мгновенно подобравшийся и посерьезневший Джок лишь молча, утвердительно кивнул, в то время как Тапани, пристально вглядывающийся вперед, неожиданно предложил:

— Кажется, я вижу впереди что-то, похожее на рощу… А если в степи есть роща, то я нутром чую, что там найдется и источник воды, и сушняк для костра наберется! Себастьян, дожидайтесь московитов, а я съезжу на разведку — и тут же вернусь за вами.

Я с легким недоверием посмотрел вперед, в сторону, где Тапани заметил колок — небольшой степной лесок, а вернее сказать, именно рощу. Но в белесой пелене так ничего не разглядел — и с легким недоверием обратился к финну:

— Ты уверен? Я ничего не вижу.

— Йоло, ты видно сходишь с ума в этой ледяной пустыни! Там ничего нет!

Но Тапани с усмешкой явного превосходства и уверенности в себе снисходительно ответил на выпад шотландца:

— Джок, я родился в Суоми, в краю рек, озер и лесов. Я охочусь столько, сколько себя помню — и взгляд мой будет острее, чем у тебя, да и у Себастьяна!

Немного подумав, я согласно кивнул:

— Добро. Только будь осторожнее.

Кивнув в ответ, финн уверенно двинулся вперед и вскоре скрылся за пеленой усиливающегося снега. Потянулись томительные мгновения ожидания — и, ерзая от нетерпения в седле, я едва сдержался, чтобы не рвануть навстречу дозору! Но старый друг был прав: нашим заводным лошадям все же нужно дать хоть короткий отдых — и я дал своей кобыле постоять на месте несколько минут прежде, чем следующий позади дозор приблизился к нам с Джоком:

— Возвращайтесь к обозу! Если будет метель, помогите финнам построить возы кругом и укрыться! Если же пурга пройдет стороной, идите по нашему следу, мы найдем место для стоянки!

Не доехав до нас с Лермонтом пару десятков шагов, Прохор, десятский голова московских рейтар, только кивнул — после чего, вскинув над головой руку, развернул десяток и погнал его назад, к обозу. Мы же с шотландцем наконец устремились вслед за Йоло, перейдя на легкую рысь — все-таки лошади немного отдохнули…

Удивительно, но спустя всего минут пять конского бега небо над головой начало разъясниваться — а уже густо поваливший снег в одно мгновение сменился мелким и редко падающим снежком. Первые солнечные лучи словно прорвались сквозь пелену туч, радуя сердце — хоть и нисколько при этом не грея! Но как только встречный ветер поутих — тут же стало полегче… А вскоре впереди завиднелась и фигурка одинокого всадника, неспешно следующего по зимнику — и, о чудо, небольшая березовая рощица примерно в полукилометре от нас!

Мы с Лермонтом молча поднажали, догоняя Тапани — и еще несколько минут спустя наконец-то поравнялись с победно улыбающимся финном.

— Все-таки справедливость существует! — засиял горец. — После всего, что мы пережили, нам просто должно было повезти. Скорее же вперед, к роще, где мы сможем развести костры, вдоволь наесться горячей пищи — и хоть немного отдохнуть!

Я невольно усмехнулся над заявлением хайлендера, хотя абсолютно полностью разделяю его восторг. Но особенно меня восхитил Йоло:

— Степан, остроте твоего зрения позавидует и орел! Я вообще ничего не видел впереди, а ты как-то умудрился разглядеть рощу!

Финн улыбнулся щербатым ртом:

— Говорю же, я с детства охочусь…

Когда первый восторг при виде колока поутих, я поймал себя на мысли, что уже очень устал. Да и судя по осунувшимся лицам моих товарищей, им многодневный путь по заснеженным дорогам южной Руси также дается непросто; а уж резко усилившийся с ночи мороз и вовсе выматывает рейтар. Особенно тяжело горцу — финн хотя бы знаком с холодами и снежными зимами, да и я как бы «вырос» в здешних местах. Правда, под «вырос» — это, конечно, весьма условно… Ну и потом, ночевать на снегу в середине декабря в той жизни мне точно не доводилось!

Совершенно некстати вернулись неясные волнения на счет будущего обучения порубежников. Послушаются ли Ляпунова служивые, соберутся ли в крепости должным числом? И послушаются ли они нас, когда мы попытаемся переучить их на рейтар⁈ Кто мне только уже не сказал, что елецкие ой как чужаков не жалуют! А с ними заодно и ливенские, и лебедянские, и воронежские… Причем когда я говорю о «чужаках», то речь идет о московских воеводах и служивых, а не о наемниках-немцах! И под «не жалуют» кстати, можно вспомнить такой вот «рядовой» эпизод, как разгром царской рати под стенами Ельца во время восстания Болотникова, которое, в сущности, от Ельца-то и развернулось победной поступью! «Елец — всем ворам отец» — эта поговорка родилась именно в семнадцатом веке, и касаемо событий именно Смуты… И ведь не объяснишь местным служивым, привычным выживать в степном порубежье, что я вроде бы как и свой! Нет, авторитет заслужить делами — вот только хватит ли на это время⁈

Между тем, за тревожными думами зимник подступил практически к самому колоку, не дотянув до рощи лишь с сотню шагов и завернув в сторону у густых кустов шиповника. На последних, кстати, еще виднеются кровавые капли не опавших ягод; можно будет бросить их в кипяток, и тогда получится какой-никакой взвар, как местные его именуют… От шиповника в сторону рощи ведет довольно-таки широкая, натоптанная тропа — ну а как еще? Ведь удобное же место для стоянки… Замерев ненадолго у развилки, я решительно послал лошадь вперед, по тропе — но тут за спиной раздался несколько встревоженный голос Тапани:

— А ведь по тропе совсем недавно прошли. Где-то с десяток лошадей, точнее сказать не ручаюсь.

Я тут же осадил коня, напряженно вглядываясь в сторону рощи — но среди берез ничего не увидел. Хотя колок, как кажется, просматривается практически насквозь… Между тем, Лермонт осторожно предположил:

— Быть может, там остановились встречающие нас служивые?

Я согласно кивнул головой, но с места не двинулся:

— Быть может. Но почему тогда мы их не видим? Да и следов костров что-то не видать, и дозора… Тапани, а может, это следы, ведущие из рощи?

Но прежде, чем финн мне что-либо ответил, моя кобыла тревожно фыркнула, словно бы почуяв чужаков. Это стало последней каплей:

— Бургиньоты на головы, и проверьте пистоли. Главное, чтобы порох не отсырел и не слежался… А заодно уж посмотрите, как выходят клинки из ножен.

— Может, попытаемся уйти отсюда, пока не поздно?

Вопрос Тапани показался мне вполне справедливым — но я отрицательно мотнул головой:

— Они наверняка увидели нас, заметили наши приготовления. Попробуем уйти — бросятся в погоню, и тогда придется принимать бой на зимнике. Где нас могут обойти и окружить, где их численное превосходство может оказаться решающим… Степан, ведь ты сказал — следы копыт примерно десяти лошадей?

Йоло неуверенно покачал головой:

— Быть может, и дюжины…

Джок, не привыкший избегать боя, с усмешкой заметил:

— Ну, хотя бы не полсотни! Смотри, Йоло: сейчас в нашу сторону ведет лишь узкая тропа, на которой противнику не развернуться. Свернуть с нее на снег? Ну, верхом пройти можно, но только шагом, потеряв скорость и подставившись под наши пули. На тропе же мы и вовсе перещелкаем воров одного за другим!

Я согласно кивнул:

— Лермонт понял мою мысль. Так что попробуем проехать немного вперед — но слишком близко к деревьям подбираться не будем. По крайней мере, за сотню шагов местные фитильные мушкеты наши кирасы не пробьют, а так у нас на брата как раз по четыре пистоля. Хоть десяток, хоть дюжину перестреляем на подходе!

В этот раз финн лишь молча кивнул, в то время как шотландец легонько пришпорил свою лошадь, посылая ее вперед. Я неспешно двинулся следом, взяв поводья в левую руку, а в правой зажав уже готовый к бою пистолет…

Не отрывая глаз от колока, я считаю шаги, разделяющие нас от стены деревьев. Около сотни изначально, потом девяносто, восемьдесят, семьдесят… Дальше приближаться к роще просто опасно — но при этом враг, если он здесь находится, никак себя не проявляет! Может, мы просто ошиблись?

Но в тот самый миг, когда я уже был готов поверить, что здесь никого нет, и мы зря волновались, порыв ветра донес до меня откуда-то справа неожиданно резкий запах немытых тел и конского пота, а следом послышалось и приглушенное ржание.

— Проклятье, они где-то там!

Я указал в сторону от деревьев, и Тапани смачно ругнулся:

— Вот я слепой осел! Там же балка!

В следующий миг сверху послышался какой-то вибрирующий гул — и тут же ударившая мне в грудь стрела с массивным наконечником и широкой режущей кромкой едва не выбила меня из седла! Еще одна свистнула рядом с головой финна, разминувшись с его лицом всего на пару вершков, одна врезалась в бургиньот свирепо зарычавшего Джока. Несколько стрел-срезней, чье название само собой всплыло в моей голове, отвесно упали в снег — но очередной срезень задел переднюю ногу лошади Йоло… Из широкой резанной раны во все стороны густо полетели кровавые брызги, кобыла отчаянно завизжала — и начала заваливаться на бок. Бешено ругаясь на родном наречении, финн едва успел выпрыгнуть из седла и откатиться в сторону до того, как оказался бы придавлен тяжелой тушей животного…

В тоже время справа раздался неожиданно громкий визг и крик, и из скрытой от наших глаз балки (в колоке наверняка есть ручей, во время половодья превращающийся в полноценную речку и размывший почву) на довольно приличной скорости начали вылетать наездники в шапках малахаях и стеганых… халатах? Впрочем, в университете я учился вполне старательно — и тут же вспомнил термин «хатангу дегель»: мягкий доспех монголов, получивший самое широкое распространение у степняков Золотой орды и ее осколков…

— Татары!!! Джок, Тапани, стреляем прямо сейчас, иначе они засыплют нас стрелами! На расстояние не смотрите, на них нет брони!!! Приготовились… Цельсь… Огонь!!!

Первый выстрел из пистоля отозвался в правой руке родной и знакомой отдачей; как всегда это бывает при стрельбе из оружия с дымным порохом, облачко дыма помешало мне рассмотреть результат — но после нашего дружного залпа кто-то из татар протяжно закричал… В то время как я рванул уже второй пистоль из нагрудной кобуры:

— Огонь!

Все, целиться сейчас уже бесполезно, поэтому бьем мы просто по направлению — впрочем, все одно кого-то достали. Так, после второго залпа дико завизжала чья-то лошадь — а в ответ свистнуло несколько стрел. На наше счастье — все мимо; наши торопливые и быть может, не слишком точные выстрелы обеспечили, однако, дымовую завесу, практически закрыв нас от взглядов врагов. И эту завесу однозначно стоит уплотнить:

— Третий залп! А последний выстрел бережем на ближний бой…

— Алла!!!

Разрядив в сторону кричащих татар третий пистоль, я рванул райтшверт из ножен — и склонил его параллельно земле, навстречу врагу, словно кончар. То же самое проделал и Джок (причем с настоящим, трофейным кончаром), и Тапани — вот только последний остался стоять на земле. Поколебавшись всего мгновение, я выхватил из кобуры последний, «отцовский» пистоль и бросил его безлошадному финну:

— Лучше прикрой нас со спины, если попытаются обойти… Ну, вперед!

— Alba gubrath!!!

Лермонт, выкрикнув боевой клич шотландцев, рванул навстречу татарам, за ним поспешил я, надеясь, что после наших выстрелов степняков осталось не столь и много…

Вынырнув из клубка рассеивающегося дыма, Джок с яростным ревом всадил длинный и узкий граненый клинок в грудь вырвавшегося вперед татарина. А вот стрела последнего чудом разминулась с лицом моего верного соратника, как кажется, все же резанув ему щеку… Еще более рассвирепевший, хайлендер выпустил из пальцев рукоять намертво застрявшего в человеческой плоти кончара — и рванул из ножен широкий палаш! Чтобы уже мгновением спустя обрушить его на голову следующего степняка… Попытка последнего перекрыться легкой сабелькой не увенчалась успехом — тяжелый палаш просто провалил вниз персидский шамшир, достав острием клинка малахай татарина! Шапка врага, вмиг рухнувшего на холку коня, тут же окрасилась кровью…

Однако шотландца, успешно рубящего на узкой тропе крымчаков (а может, и ногайцев?), уже пытаются обойти по снегу — и к слову, по сугробам лошади татар двигаются диковинными прыжками, однозначно быстрее, чем шагом. Но это не спасло степняка, приближающегося к Лермонту справа с арканом в руке, от точного выстрела финского охотника, точно поразившего цель с двух десятков шагов! Я успел обернуться и увидеть окутанную пороховой дымкой фигуру Тапани, для верности держащего пистоль на локтевом сгибе — но также я понял, что из-за дыма Йоло не успеет сделать еще один точный выстрел…

А потому навстречу второму всаднику, единственному из всех татар защищенному кольчугой и шлемом-мисюркой (да следующему на заметно более крепком и ладном коне!), я двинулся сам, покрепче стиснув в ладони рукоять рейтарского меча…

Удар!

Я встретил степного разбойника прямым уколом в грудь, но неожиданно нарвался на грамотную защиту: клинок райтшверта увели гардой турецкого кылыча в сторону, а на противоходе противник стремительно и умело рубанул, целя мне в голову! Я едва успел пригнуться, подставив бургиньот под удар елмани — и верный шлем выдержал! Хотя кожаные ремешки его едва не лопнули от сильного удара, больно впившись в кожу, да и голова отчаянно загудела…

Теперь понятно, чего Себастьян так ненавидит рубку!

Противник оказался ловок, быстр — и очень уверен в себе. Но порой излишняя самоуверенность играет злую шутку с зарвавшимися бойцами… Успев подставить плоскость меча под очередной удар, я тут же обозначил укол в лицо татарина — но когда тот вскинул зажатый в левой руке щит-калкан к голове, я остановил атаку… Чтобы мгновением спустя с силой вогнать острие райтшверта в живот степняка, уколов сверху вниз! Кольца кольчуги легко поддались колющему удару клинка с узким острием — и мой меч вошел в тело врага верхней третью, пронзив его насквозь…

Вскрикнувший от дикой боли татарин вскинул саблю для очередного, пусть и неточного, но наверняка очень сильного удара! В такие атаки умирающие воины пытаются вложить всю оставшуюся жизнь до последней капли — лишь бы забрать врага с собой… Однако с силой рванув райтшверт на себя, я заставил степняка вздрогнуть, потерять равновесие — и вновь испытать сильную боль. От рухнувшей сверху сабли мне удалось уклониться — благо, что удар умирающего татарина вышел совершенно неточным. А мгновением спустя я оборвал его страдания, вонзив острие клинка в открытое горло врага…

Тяжелейший удар-толчок в правый бок заставил меня опасно накрениться влево; я чудом удержался в седле — но тут же почуял, как кобыла заваливается подо мной в сторону! И едва успев освободить ноги из стремян, я спрыгнул из седла в сугроб, спасаясь от тяжело рухнувшей на бок лошади!

А поспешивший вслед за мной татарин, сноровисто ткнувший меня в бок копьем, вновь вскинул его для удара… Но прежде, чем он обрушил бы его сверху вниз, надеясь пробить меня, словно жука иголкой, сзади грохнул очередной выстрел — и крупнокалиберная пуля (не менее 12 мм!) угодила разбойнику прямо в голову! Н-да, Тапани сегодня уже не один раз защитил звание лучшего стрелка и охотника — причем этого татарина он снял, как кажется, из моего пистоля…

— Разрази вас гром! Грязные сволочи! — взревел я, отходя от пережитого смертного ужаса, заодно пытаясь подняться на ноги. Пошатывает однако — последствия пропущенного удара по голове…

Впрочем, гром уже не потребуется: забрызганный вражеской кровью Лермонт с оглушительным ревом срубил последнего противника! Заставив меня задуматься о том, что в родне Джока наверняка затесался какой-нибудь норвежский или датский хускарл, осевший в Англии и переживший норманнское завоевание Вильгельма… Уж больно хайлендер сейчас похож на свирепого берсерка! Вон, татары уже кончились, а Джок все ищет взглядом налившихся кровью глаз, кого бы еще зарубить… Но не найдя достойных кандидатов прямо перед собой (и на флангах!), Лермонт слез с коня, и принялся вытирать снегом кровь с лица. Задев порезанную щеку, он грязно ругнулся — но, как кажется, иных видимых повреждений на шотландце нет.

И слава Богу!

— Друзья, у нас гости.

Подошедший Тапани сноровисто перезаряжает очередной пистоль — а вот взгляд его устремлен к зимнику. Но особенно напряженным и испуганным Степан не выглядит — что вполне объяснимо: даже я, без кошечьего зрения финского охотника уже смог разобрать, что всадники, приближающиеся к нам по дороге с юга, облачены в тягилеи и бахтерцы.

Наши! Служивые!

И наверняка из Ельца…

Глава 7

«Надо покорять умом то, что нельзя одолеть силой.»

Марк Аврелий

…- Конечно, татары чаще весной наведываются, осенью аль летом, когда лошадям хватает подножного корма. Зимой они вынуждены тянуть за собой обоз, который оставляют в одном или двух днях пути от кордона — и при этом сильно рискуют. На малую охрану обоза могут донцы набрести, а то и дети боярские нагрянут в большом числе — и тогда поганым несдобровать! Потеряв обоз, до своих степей им не дотянуть… Кроме того, зимой человеколовством заниматься также непросто, полоняников ведь нужно довести до рынков живыми и по возможности здоровыми, а значит, их также к обозу приставить потребно, да кормить получше, да хоть как одеть… И все же наведываются вороги поганые и зимой.

Последние слова голова неполного десятка Елецких служивых, отправленных нам навстречу, совсем тяжело выдохнул.

— Будь они неладны, Муравский шлях да Кальмиусская сакма, проклятые дороги, залитые кровью и слезами русичей! До самого нашего града ведь тянутся, к броду через Быструю Сосну при впадении в нее малой реки Елец… В честь нее наша крепость и названа. Сколько же раз горела, сколько же мужей погибло, защищая ее… Но и ворогов поганых мы на берегах Сосны положили знатно — да и еще положим!

Голубые глаза десятника Каверина Алексея, сына Владимирова, сверкнули холодно и зло. Что вкупе с покрытой инеем русой бородой и могучей статью широких плеч матерого порубежника откровенно говоря, производят впечатление! И снова на ум приходят мысли о воинственных варягах из числа полабских славян, вместе со скандинавскими викингами воевавших и в Испании, и в Британии, и в здешних местах… Кто знает, может предки Джока и Алексея когда-то жили на берегах Варяжского моря, и приходились друг другу родственниками? Как знать… Но ведь и прочие служивые «посланцы» выглядят более чем лихо. Бороды лопатами, лица суровые, жесткие — и только у одного из семерки служивых на лице совсем нет шрамов. По виду их непонятно, рады ли они нашему появлению или нет, но на мое знание языка ельчане особого внимания не обратили. Разве что десятник снизошел до неспешной беседы…

— Ну а все-таки, почему эти татары зимой сюда забрели?

Алексей усмехнулся:

— Да из-за донцов из нашей беломестной слободы… Ближе к осени пришла станица атамана Степана Харитонова, попросили донцы разрешения ставить острог рядом с бродом, но за рекой. Воевода покумекал-покумекал, да разрешил — у нас хоть в городовых казаках и числиться несколько сотен крестьян, да только это вчерашняя голытьба, лишь худо-бедно топорами махать способная на стенах, да копьями колоть. В поле от них толку никакого — а тут едва ли не целая сотня боевых казаков, да все воины матерые, бывалые. Пищали, а то и пистоли через одного — а с саблей разве что не в обнимку спят… Если придет сильный враг — донцы ведь помогут отбиться, встанут на городские стены! Да к тому же с казаками и бабы пришли, и детишки в немалом числе, причем половина баб — полоненные татарки… Вроде бы и не по христиански отказывать. Н-да… Знал бы воевода, что казаки станицы Харитонова непросто так с Дона к Ельцу бежали, что эти ухари летом прибили сына важного ногайского мурзы — глядишь, дважды бы подумал, давать им землю, или нет! Но воевода не знал, так что донцы свободно поставили «беломестную» слободу — беломестную потому как податями их никто не обложил. Ну, а полторы седьмицы назад по казачьи души явился отряд из пяти сотен крымчаков…

На лицо Алексея набежала тень, но он твердо продолжил:

— Нашу восьмую сторожу у реки Паниковец татары смогли перехватить, всех четверых служивых запытали до смерти, чтобы узнать, откуда и когда им сподручнее к крепости подойти… А потом и седьмую станицу из двух казаков да двух детей боярских, что на Воронец ушла к Козьей горе, живота лишили! После чего поганые попытались в ночную пору скрытно к граду подобраться, чтобы на донцов напасть… Да только Степан, поставив крепкий острог, озаботился и о дозорах надежных на стенах. Те вовремя шум подняли, пальбу, а от крепости наши пушкари добавили из тюфяков, и стрельцы из затинных пищалей ударили! С ходу татары в слободу не смогли проникнуть, донцы вовремя на стену поднялись, встретили поганых огненным боем и стрелами. А когда степняки отхлынули от острога — тогда уж и донцы ударили из слободы, покуда крымчаки в себя не пришли! Да и наши дети боярские не сплоховали, казачкам на помощь поспели из крепости… Четыре сотни поганых мы огненным боем положили да порубили, да с сотню их бежало, по округе разбрелись вороги… Вот вы на отряд малый татарский и набрели.

Впервые за время разговора я увидел, как неожиданно открытая, располагающая улыбка десятника озарила его лицо:

— Втроем целую дюжину степняков ухлопали, это ж надо!

Но тут же улыбка пропала с лица Алексея, потомственного сына боярского, а глаза захолодели:

— Вот только мыслю я, что мурза за сынишку своего шибко обиделся, а гибель нукеров его аукнется нам сильным татарским набегом. Раз уж зимой ногайцы пошли донцов Харитонова шукать, да рискнули напасть на крепкий острог под боком у сильнейшей крепости засечной черты, то мурза за смерть сына будит мстить до последнего, с размахом! А вы идите верстать детей боярских с порубежья… Целых восемь сотен! У нас ведь в Ельце до голода и воровства Болотникова не больше двух сотен всадников служивых было, а теперь вдвое меньшим их число стало. Хорошо Господь управил, что к приходу ногайцев из остальных крепостей дети боярские как раз стекаться стали! И то, поганые не поняли в ночи, каким числом мы на вылазку пошли, ведь в полтора раза меньше нас было! Подумай, ротмистр, ведь так — во всех порубежных крепостях, служивых раз два, и обчелся… Заберете восемь сотен детей боярских — оголите всю черту, столько ратников вам никак не собрать. На что суров Ляпунов, и то в Ельце едва ли три сотни воев поместной конницы набралось со всей округи, ну да с нашими всадниками как раз четыре наберется. Что, всех поверстаете, оставите град без защиты? А ты подумал, что с женками нашими будет, что с детишками станется, когда мурза под стены Ельца приведет большую силу⁈

Я не нашелся, что ответить — и отвернувшийся от меня Алексей лишь горько усмехнулся, после чего указал рукой куда-то вперед:

— Вон он Елец и есть.

Н-да, из снежной круговерти действительно показались крепостные стены и башни. Я одобрительно покачал головой. Внушительный вид! Высокие, рубленные тарасами стены, мощные боевые башни, отстоящие друг от друга на расстояние полёта стрелы… Каждая из боевых «веж» вооружена собственной артиллерией — а сами укрепления возвышаются над берегом реки, вечная отвесный гребень «Кошкиной горы». Теперь понятно, почему князь Воротынский Елец не смог взять с царским войском… Особенно учитывая, что в нем находились немалые запасы провизии, множество орудий и боеприпасов к ним, приготовленных Лжедмитрием для похода на Азов!

Тапани, держащийся вместе с Лермонтом чуть позади, восхищенно присвистнул, словно уловив ход моих мыслей:

— А Елец-то — крепкий орешек! Кто-то может и недооценивает мощь деревянных замков русов, но все скептики остались лежать под стенами Твери… Эта же крепость, как кажется, выглядит еще мощнее. Себастьян, ты ведь говорил, что здесь разбили царскую рать? Нисколько не сомневаюсь! Но быть может, напомнишь, как было дело?

Я придержал коня, рассчитывая поравняться с товарищами — и избежать продолжения неудобного для меня разговора. Ибо пока что на вопрос десятского головы Каверина готового ответа у меня нет… Заодно немного переключусь и дам мозгам отдохнуть за неспешной беседой:

— Первого Лжедмитрия в порубежье сильно уважали — он освободил людей от податей, нарезал служивым землицы, вдохновил ратников идеей удара по Азову. А вот когда до ельчан дошла новость, что «Дмитрия Иоанновича» убили, а новым царем в Москве стал Василий Шуйский… Ляпунов его не принял, не приняли его и во многих крепостях засечной черты. Кроме того, пересуды о чудесном спасении царя Дмитрия и его бегстве от вероломных убийц, стремительно распространялись в южных уездах… Немногие служивые, что присягнули новому государю, вскоре были вынуждены покинуть град — а когда на юге закипел бунт, Елец окончательно отпал от Шуйских…

Я сделал короткую паузу, после чего продолжил:

— Впрочем, потерянный форпост был крайне важен — и царь Василий принялся искать способы вернуть столь важную порубежную крепость засечной черты под свое крыло. Так к Ельцу были отправлены гонцы во главе с Михаилом Нагим с посланием от вдовствующей царицы Марфы Нагой, матери Дмитрия, что якобы «ожил» уже во второй раз. В письме, написанном по указке Шуйского, Марфа корила жителей Ельца за нарушение клятвы верности, стыдила изменой. Напоминала, что ее несчастный сын в Царствии Небесном пребывает, а любой, кто бунтует от его имени — тот нехристь и вор… Да только вот горожане напомнили боярину, что давеча Марфа сама крест целовала, что жив ее сын. Как ей после такого можно верить? Вот и отправился Нагой аки нагой с пустыми руками обратно…

Оценив мой каламбур, соратники заулыбались — а я продолжил свой сказ:

— Но все одно Шуйский решил вернуть Елец. К городу отправились монахи и с собой они принесли икону, на которой изображены Богородица и два святых: Василий Великий, небесный покровитель царя Василия Шуйского, и канонизированный царевич Дмитрий Угличский. Шаг сей был рассчитан на покаяние ельчан. Но горожане, приняв старцев вполне уважительно, в крепости остаться им не дали, а разрешили основать небольшой монастырь в южных пределах уезда, при впадении речки Тешевки в Дон. Монахи с людьми, которые сами изъявили желание к ним присоединиться, заложили Задонский монастырь… Ну а затем появился Болотников, бывший порубежник, пленённый татарами, да вернувшийся в родную землю через всю Европу. Себя он назвал воеводой истинного царя, божился, что Дмитрия Иоанновича видел у ляхов живым и здоровым… И Елец встал под его начало.

Сделав короткую паузу, я продолжил:

— Конечно, Шуйский был вынужден послать против воров войско. Недалеко от крепостных стен московская рать, возглавляемая боярином Иваном Воротынским разгромила отряд восставших Истомы Пашкова. К слову, боярин сей — сын славного героя битвы при Молодях, князя Михаила Воротынского… Но воры успели отступить в крепость и сесть в осаду. Потрепанная в нескольких неудачных штурмах рать Воротынского, состоявшая из новгородских и некоторого числа рязанских дворян, растеряла боевой дух, среди служивых начались брожения. А когда до боярина дошел слух о триумфе Болотникова под Кромами и отступлении царских войск, тот и вовсе решил уходить на север, сняв осаду… Вот только уйти ему уже не дали — войско начало разваливаться еще во время похода, часть служивых переметнулись на сторону восставших. Кроме того, отряд Пашкова усилили банды воров, собравшиеся в округе и щипавшие царские обозы, к нему присоединились воровские казаки из числа донцов — и вскоре он поквитался с боярином за прошлое поражение…

Лермонт только удивленно покачал головой:

— Вот это да, Себастьян! Сколько всего ты знаешь об этой крепости! Но откуда⁈

Что же, я ожидал подобного вопроса — и потому в ход пошла заранее приготовленная заготовка:

— Орлов много рассказывал мне о Ельце. Он сам родом из здешних мест, его отец был елецким сыном боярским, да сгинул то ли в бою с татарами, то ли из дозора не вернулся…

Лермонт понятливо кивнул, а вот неожиданно осадивший коня десятник подозвал к себе одного из своих людей, молодого еще парня — очень похожего, кстати, на самого Алексея:

— Ты, Петруха, проводи рейтар в крепость, да обоз пусть к арсеналу ведут. А я господина фон Ронина с его офицерами представлю воеводе.

— Это обязательно? — я пристально посмотрел на сопровождающего.

— Именно так, сударь. — склонил голову ельчанин.

Надо же, какие слова знает! Я улыбнулся уголками губ.

— Лермонт, ты со мной. Тапани, размести людей.

— А дальше? — размял шею финн.

— А дальше ждите нас.

— А если вы не вернетесь? — в шутку заметил Тапани. Я вернул улыбку товарищу:

— Самое страшное, что с нами могут сделать ельчане — это напоить хмельным медом да затащить в баню, где нас с Лермонтом отходят вениками!

Под громкий смех финна, в котором я все же уловил едва различимую зависть, наша процессия разделилась…

Крепостные ворота в проезжей, «Водяной» башне, прикрывающей мост через Сосну и берег реки, смотрятся более чем внушительно. Если не ошибаюсь (а вряд ли я ошибаюсь, краеведческий бестселлер «Елец веками строился» в свое время проштудировал до дыр!), башню защищает сразу две пушки — или тюфяка, как их по старинке величает Алексей.

— А как зовут воеводу? — я улыбнулся десятнику, сделав робкую попытку наладить разговор после его суровой отповеди. Но последний ответил коротко и прохладно, без особых пояснений:

— Артемий Измайлов.

Я легонько вздохнул, понимая, что недовольство десятника вполне объяснимо, и решил до поры оставить попытки завести светскую беседу. Вместо этого я начал с интересом оглядываться по сторонам, изучая родной город в реалиях семнадцатого века… Что же: все постройки деревянные, но избы добротные, крепкие, дворы выглядят чисто — а заборы столь высокие и массивные, что поневоле начинаешь задумываться об их оборонительно значении на случай прорыва врага. Невысокую деревянную церквушку, высящуюся чуть в стороне, так и вовсе окружает полноценный частокол… Но вот улочки меж домов наоборот, узкие и петляющие самыми невероятными зигзагами — что опять-таки, весьма удобно в оборонительном плане!

Некоторое время спустя наша процессия проследовала мимо высокого, крепкого терема, охраняемого десятком стрельцов — и окруженного сразу несколькими возами с возмущающимися бородачами в шубах.

— Это что? — кивнул я на интересное зрелище.

— Таможня. — коротко бросил сопровождающий.

Я мысленно присвистнул. Неплохо развернулся Елец-град!

Вскоре мы выехали на небольшую площадь, расположенную между храмом и еще одним теремом, окруженным избами поменьше, да столь же крепким частоколом.

— Государев двор и терем воеводы. — приосанился Алексей. — Нам сюда.

— Если возьмут в клещи, нам конец. Посмотри сколько воинов! — напряженно прошипел Джок.

У терема действительно столпилось не менее полусотни детей боярских, и смотрят они на нас, по совести сказать, весьма недружелюбно… Я ответил в тон другу, столь же тихо, перейдя на английский:

— Не глупи друг мой, до смертоубийства дело не дойдет. Самое худшее, что может случиться — ельчане присвоят себе обоз с пистолями, да развернут нас восвояси…

— Вот мы и на месте, господин фон Ронин. — склонил голову Алексей. — Надеюсь, не обидели в пути ни словом, ни делом.

— Ни в коем случае. — ответил я на поклон. — Надеюсь, и мы не стеснили вас и ничем не обидели.

Десятник уже молча кивнул и двинулся вперед — а меряющие нас с Лермонтом напряженными взглядами служивые принялись единодушно приветствовать Алексея, сына Владимира… Как видно, последний пользуется среди детей боярских немалым авторитетом.

…В большой зале терема (горнице, гриднице?) стоит накрытый нехитрыми яствами стол. В голове его занял место крепкий мужчина в дорогом кафтане, с легко посеребренной первой сединой русой бородой и цепким, холодным взглядом серых глаз. По правую его руку сидит крепко сбитый, плечистый и чернявый мужчина в стрелецком кафтане, следом еще один долговязый служивый с едкой такой ухмылкой. По левую же руку воеводы возвышается громадный русый детина разбойного вида, словно только что сошедший с палубы пиратского корабля! И вид у него соответствующий… Алые шаровары, щегольские сафьяновые сапоги, роскошный синий пояс-кушак, из-за которого торчат два пистоля — и рукоять наверняка трофейной сабли, что украшена самоцветами! Образ чрезвычайно удачливого разбойника дополняют нарядная рубаха с вычурным шитьем-узором, и небрежно накинутый на плечи кафтан…

Вряд ли я ошибусь, если предположу, что насмешливо посматривающий на меня детина воровского вида и есть Степан Харитонов — атаман донцов из «беломестной» слободы.

— Ротмистр черных рейтар Себастьян фон Ронин и его офицер Джок Лермонт! — зычно представил нас Алексей. — От князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского.

— Это тебе значит, нужно всех наших детей боярских под начало передать? Чтобы ты их в боях с ляхами в землю положил, а мы без лучших ратников на засечной черте остались один на один с татарвой?

Что же, воевода начал с места в карьер… Я немного помолчал, замерев под ироничными и опять-таки неприязненными взглядами собравшихся, покуда представивший нас с шотландцем сын боярский, занял место за столом рядом с казаком. Неплохо для простого десятника, за одним столом с воеводой заседать… Наконец, я заговорил:

— Господа! Я действую по приказу Великого князя Михаила Скопина-Шуйского, и с полного одобрения рязанского боярина Прокопия Ляпунова. И согласно этого приказа я обязан набрать в войско царское четыре сотни детей боярских и обучить их искусству рейтарского боя.

— Доверенные грамоты! — Лермонт вышел вперед и положил грамоты на стол прямо перед воеводой. Но тот к ним даже не притронулся — что же, остается порадоваться хотя бы прогрессу шотландца в изучение русского языка…

— Опять наших ребят на смерть посылать⁈ — чернявый стрелец аж побагровел. — Так ведь за себя здесь воевать уж некому, ротмистр! А если татарва в большой поход пойдет, а? А если воровские казаки Лисовского сюда нагрянут⁈ С голой сракой будем на стенах куковать да ждать, пока нас всех вырежут или в полон угонят?

Сидящий подле стрельца служивый только усмехнулся, загуляла улыбка и на губах воеводы, коротко хохотнул казак. И только сын боярский Алексей Каверин продолжил внимательно на меня смотреть — обжигающе ледяным взглядом.

Я глубоко вздохнул…

— Не буду напоминать вам о силе приказа для служивых людей, давших присягу. Нет… Я напомню вам о том, что под Москвой решается судьба Отечества. Что четыре сотни рейтар — это немалая сила, и что мы уже не раз на равных дрались с ляхами, даже крылатыми гусарами… В решающей битве отряд подготовленных мной служивых — ваших служивых! — способен повлиять на исход войны. И, в конце концов, за учиненное воровство при Болотникове порубежники ведь должны же принести свое покаяние, заслужить окончательно прощение делами! Ведь не будь столь высоких потерь царских ратей под тем же Ельцом, не пришлось бы и мне сегодня забирать ваших служивых!

Воевода напряженно замолчал — зато слово взял казачий атаман:

— Да пошел ты, хрен нерусский! Нет у нас людей за Шуйских головы класть. А заартачишься — так пропадешь в степи со всеми своими ретарррами на подходе к граду… Татары вас побьют! Обоз только пограбленный после расправы агарян найдется — а так даже кости волки приберут…

Голос у казака под стать внешности — хриплый и гулкий, а тон слов его дерзкий и самодовольный. Решай он все сам, может, так оно бы и получилось… Но сейчас я лишь положил руку на плечо шагнувшего вперед Лермонта, побелевшими пальцы стиснувшего рукоять пистоля — после чего заговорил, смотря в глаза именно воеводе:

— Вижу я, что воры в порубежье по-прежнему в чести! Но также я знаю и о вашей беде с казаками беломестной слободы, и о мурзе, жаждущем мести. А потому я готов предложить решение, способное удовлетворить обе стороны — я выполню приказ, а гарнизон крепости сохранит боеспособность

При последних моих словах взгляд десятника Алексея (хотя десятника ли?) стал острым и внимательным, перестали ухмыляться и служивые. Казачий атаман, недовольный тем, что я не дал слабину, вперился яростным взглядом в Лермонта, не отпускающего руки с пистоля — а воевода, явно недовольный выпадом Харитонова, уже заметно благосклоннее кивнул мне и коротко бросил:

— Говори ротмистр.

— Мы привели с собой обоз, чтобы вооружить четыре сотни будущих рейтар самопалами и кавалерийскими карабинами с колесцовыми да кремниевыми замками. Последние, конечно, не отличаются надежностью — зато иные наши мушкеты славятся искусной выделкой замков и точным боем, и стоят они целое состояние. Этого оружия у нас — чуть больше сотни карабинов… Но предположим, что оба воза с ними я утопил — и остались у меня лишь пистоли, чтобы вооружить только три сотни рейтар. Предположим…

Конец фразы я протянул довольно многозначительно, и воевода вновь благосклонно кивнул:

— Продолжай.

— Так вот, «утопленными» карабинами вы можете вооружить сотню стрельцов, мои люди помогут с ними разобраться. В то время как освободившиеся пищали вы передадите самым смышленым и толковым городским казакам, чем вы увеличите число ратников, способных встретить врага огненным боем, едва ли не вдвое.

— А немчура-то дело говорит! У меня стрельцов всего-то полторы сотни, а так две с половиной будет — совсем иной разговор с татарами поведем, коли под стены наши сунутся!

Сын боярский усмехнулся, посмотрев на засиявшего стрельца:

— Ты Юрий, свет Никитич, обожди радоваться-то. Три сотни детей боярских все одно поверстают в рейтары — кто же тогда в сторожи пойдет? Твои стрельцы — аль казаки городские⁈

Посмотрев на Алексея с легкой усмешкой, я перевел взгляд на воеводу:

— Это еще не все. Я предлагаю женатых донских казаков переселить в крепость, а всех несемейный донцов поверстать в рейтары. Тогда в самой крепости можно будет оставить хотя бы с полсотни детей боярских…

— ЧТО-О-О-О⁈ Не бывать!!!

Казачий атаман взревел, аки бык, вскочил на ноги и едва не перевернул лавку с десятником, рванув из-за пояса и самопал, и саблю. Однако Лермонт оказался чуть быстрее — и молниеносно направил выхваченный из кобуры пистоль на Харитонова. Вскочили из-за стола и прочие служивые, положив руки на рукояти клинков — вот только меряют они злыми взглядами не нас с шотландцем, а донца… Слово в этот раз взял воевода, единственный из присутствующих оставшийся сидеть на резном стуле:

— А чего ты возмущаешься, Степан? Это ведь ты ни словом не обмолвился об убитом твоими казачками мурзе, это ведь за твоей станицей пришли ногайцы, по твою душу! Вон, ротмистр дело говорит: мы люди служивые, и приказы выполнять должны. Приказ есть, а немец нам все одно навстречу идет, оружие пообещал дать, последних служивых в городе оставляет… Да и казаков у тебя все одно больше половины останется, ведь сколько уже женатых? А сколько из твоих бобылей успели девок елецких попортить? Одни жалобы на твоих молодчиков! Кто-то посватался честь по чести — ну а остальные также пусть теперь сватаются, да свадебки играют… Как говорится, венчание покроет грех молодых.

Атаман, до недавней поры очевидно, бывший воеводе костью в горле со своим самоуправством, медленно осел на лавку — и с явной неохотой убрал оружие.

— Кроме того, каждый вступивший в рейтары казак получит государево жалованье — что побольше будет, чем у простых детей боярских — да два колесцовых пистоля в личное пользование. После же окончания войны я не буду неволить донцов и отпущу их в Елец. Но и выданное оружие, и снятые с боя трофея — все останется при них!

После короткой паузы я продолжил:

— Не серчай атаман — но ведь богоугодное же дело делаем, Отечество защищаем! Донцам без Руси все одно не выстоять против турок да татар — да только Русь сейчас и сама на грани гибели… Тем более, что ногайцы уже вряд ли явятся под стены Ельца этой зимой — зато большая сеча с ворами самозванца точно случится! А там уже и король ляхов под Смоленском осадным лагерем встал…

Харитонов нехотя бросил:

— Добро. Но раз так — я своих казаков сам поведу. Ну а семейные — семейные пущай остаются…

Воевода, услышав последние слова, аж просиял лицом — и картинно раскинул руки:

— Что же я за нерадивый хозяин! Люди с дороги, а у нас ведь уже и каша остыла, и капуста моченая заветрилась, и хлеб загрубел! Но вы садитесь, гости дорогие, сейчас согреетесь медком, салица вот соленого отведайте… А там уже и поросенок в печи томленный поспел, греческой пшеницей и луком набитый!

Я кивнул Лермонту, и мы вместе двинулись к столу. Между тем, воевода окончательно вошел в роль хлебосольного, радушного хозяина:

— Ох, совсем забыл представить моих… Как вы их у себя в рейтарах кличите, офицерами? Ну вот, знакомьтесь: стрелецкий голова Юрий Солнцев…

При этих словах чернявый стрелец озорно ухмыльнулся и подмигнул — мол, не серчай за не очень радушную встречу.

— Голова пушкарей наших, Иван Сахно…

Долговязый служивый с открытой улыбкой подал руку для приветствия, и неожиданно крепко стиснул мою ладонь. Крепкий малый, жилистый — а по виду ведь не скажешь!

— Ну, с атаманом нашим Степаном Харитоновым вы еще успеете познакомиться поближе — а десятского голову Алексея Каверина наверняка уже узнали в дороге. Он сейчас за сотника детей боярских, Пашку Тельных — того татары в последней сече крепко подковали… Но лекари говорят — поправится, так что Алексея свет Владимировича мы пока все же в сотники не производим.

Ага, вот значит, почему простого десятника дети боярские так уважительно встречали — и почему он сидит с воеводой за одним столом!

— Себастьян фон Ронин, Джок Лермонт. Будем знакомы.

Глава 8

«Мир — это свобода в спокойствии»

Марк Туллий Цицерон

— Дорогой, просыпайся.

Не хочу. Просто хочу спать.

— Фон Ронин! Я уже через два дня уеду, а у нас на сегодня были планы.

В бок уперся миниатюрный кулачек. Ноздри приятно защекотал аромат туберозы. Улыбнувшись, я открыл глаза.

Черные как смоль кудри, небрежно спадающие на плечи, глаза липового меда, чуть пухлые губы. Н-да, ради этого стоило вырваться из лап Морфея.

— Ты так все проспишь. Ладно все! Ты мой отъезд проспишь! — ее пальчик скользил по моей спине.

Я нежно привлек к себе девушку и поцеловал:

— Не просплю. Ты не дашь. Тем более у нас действительно планы.

Виктория лукаво улыбнулась — и сама потянулась ко мне с ответным поцелуем…

— Себастьян, следующий раз я буду будить тебя с безопасного расстояния! Ухватом! — красотка с мраморной кожей изящно засмеялась, продемонстрировав ровные коралловые зубки.

— Ну, это мы еще посмотрим…

В ответ на мой игривый тон дочь ганноверского архитектора лишь подарила мне еще одну обворожительную улыбку…

Приключение в театре нас здорово сблизило. Хотя может это только я так думал, а сблизило нас приближение неизбежного расставания на долгий срок. Очень скоро меня ожидали экзамены, а ее поездка с отцом.

— Попросим вина прямо сюда? — выразительно выгнул бровь я.

— Ты с ума сошел! Утро же. — поднялась с постели девушка.

— Может ты не знаешь, но старинная дворянская традиция четко говорит о хотя бы одном бокале вина перед завтраком.

— Да, Себастьян. И перед обедом и ужином. А потом такие дворяне сидят в долговых ямах и молят хотя бы об одном медяке.

Я громогласно рассмеялся.

Уж в чем в чем, но в чувстве юмора моей даме сердца было не отказать

Снятая комната была также очаровательна, как и сама наследница торгового дома. Светлые стены, большие окна и огромная кровать с мягкой периной, так еще и лохань с водой стояла прямо в комнате. Идеально!

— Отвернись. — девушка надула губы.

— Да что я там не видел? — искренне удивился я.

— Ну, раз все видел, так и что смотреть? — улыбаясь Виктория брызнула на меня водой.

Перед ее отъездом мы решили устроить небольшое приключение и наведались в Магдебург.

По чести сказать, это именно я предложил поехать в этот город. Было бы большим упущением не наведаться к месту погребения Оттона Первого.

Человек, который объединил германские племена в единое государство, победил венгерских язычников и остановил их на своих границах, достоин, чтобы над его останками преклонили колено.

Еще мой отец рассказывал о том, что этот государь из Саксонской династии в борьбе с сепаратизмом герцогов провернул интересную вещь с духовенством. А именно подчинил всех епископов себе (кстати, именно он создал Магдебурское епископство в свое время). А те уже подвели свою паству под идею единоличной власти монарха. Ну а уж после того как мадьяры были остановлены он по праву получил прозвище Великий и титул спасителя христианского мира.

Город был чист и светел в летние дни. Над домами возвышался купол Магдебургского Собора и колокольни церквушек и монастырей. А ведь именно в этом соборе и нашел свой последний приют Император Священной Римской империи. Благо идти до него было не более минуты. Виктория со своей торговой, бойкой жилкой сразу же договорилась с владельцем комнаты в доме с видом н реку и цитадель. Так еще и и сбила цену вдвое. Ну не чудо ли?

— О чем задумался?

— О том, как мы сегодня отлично проведем время. — я приподнялся на локте и подмигнул. — И мы уже начали.

— Пошляк. — взмахнула рукой девушка.

— Еще конечно думал о том, какая ты умница.

Девушка кинула в меня небольшим яблоком.

— Даже не пытайся подлизываться, фон Ронин. Я тебя насквозь вижу.

— Тогда ты видишь насколько я тебя уважаю и люблю.

Виктория заливисто рассмеялась.

— Безусловно, Себастьян. А теперь быстро в воду и собираемся.

Собор выглядел воистину монументально. Правда, это был не тот Собор, что возвели по указу Оттона. Старый сгорел в пламени пожара, уничтожившего город через двести лет после смерти императора. Но история его создания более чем романтическая, если конечно отбросить тот факт, что ушлый Оттон попросту хотел видеть архиепископство лично у себя.

— А ведь король построил этот Собор на месте погребения своей любимой жены. — приобнял я Викторию.

— Интересно он так сильно по ней скорбел или он выстроил над ее могилой целый Собор, чтобы она не восстала? Уж я-то знаю сколько отпрыском было у Оттона не от нее. — улыбнулась девушка

— Интересная версия. — умыкнул я.

Служба закончилась, и в центральном нефе оставались только люди по двое и по одиночке.

— Красиво. — прошептала Виктория, созерцая высокие серые своды Собора.

Я глубоко вздохнул. Оставалась пара шагов до гробницы Оттона. Воздух словно завибрировал и стал гуще. В голове звучал девиз рода фон Рониных: «Honorcaroir vita». Вот уж действительно место силы.

На Викторию надгробие не произвело никакого впечатления, и она с интересом прислушивалась к разговору двух хорошо одетых дам.

Я глазами показал ей, что она слишком явно этим занята, она сверкнула глазами в ответ и жестом показала не пялится на них.

Пришлось с улыбкой отвернуться. Если она считает это важным, то я не имею ничего против.

Солнечные лучи падали через окна в клуатр бывшего монастыря святого Маврикия, на месте которого и вырос собор. Я невольно улыбался, созерцая всю эту красоту, осознавая, что могу разделить эти ощущения со своей любимой женщиной.

— Не ожидал! — из-за угла выскочила сияющая Виктория.

— Конечно ожидал, а то сейчас пришлось бы менять исподнее. — делано возмутился я.

— Ну так не интересно. — надула губы девушка.

— Зато тебе совсем не было скучно подслушивая разговоры других. — многозначительно произнес я.

— Ой, да ладно тебе, фон Ронин. Я хотела сделать наш досуг более разнообразным и, можешь не сомневаться, я это сделала. — гордо тряхнула она кудрями.

— Рассказывай, не томи. — мне стало интересно.

— Ну, двух подружек ты и сам видел. Но интересны не они, а то, о чем они говорили.

— Клад? Сокровище? Бесплатная харчевня?

— Праздник. — подняла палец вверх Виктория.

— Праздник? — не понял я.

— Самый что ни на есть. — улыбнулась девушка. — Местные в роще за городом вроде как будут встречать день летнего равноденствия. Было что-то еще, но я особенно не прислушивалась. Какие-то подношения и прочее.

— А нам то в этом какой интерес? — поднял бровь я.

— Ты что, Себастьян? Я же не говорю идти туда к ним. Посмотрим из засады, что за праздники такие у местных. Интересно же!

Я скептически пожал плечами.

— Дух древности в людях неискореним. Языческие традиции в месте духовности… Мы опускаемся на дно. — покачал я головой и улыбнулся. — Хорошо. Посмотрим на вакханалию за городом. Узнаем, как развлекаются местные.

…Ночь наступила на удивление быстро. Может потому, что мы попросту снова заперлись в своей комнате с видом на крепость. Я только быстро успел забежать к городской страже передать привет знакомому Фернандо.

Путь за город прошел по мосту через реку и мимо монументальных каменных стен цитадели. Лес встретил нас запахами разнотравья и затхлости. Пели на тысячу голосов птицы. Деревья в вышине сплетались кронами и создавали зеленые своды не хуже, чем в Магдебургском Соборе.

— Мрачновато. — отметила Виктория. Она облачилась в мужской наряд, но сверху укуталась в зеленый плащ. Стоит отметить, что ей невероятно это шло.

— Еще не передумала? Комната нас ждет. — потянул я руки к ней. И тут же получил по ним.

— Подождет еще. — уверенно заявила красавица.

— Ну тогда не плачь, если нас возьмут в плен ведьмы и колдуны. — хохотнул я.

— Ты меня спасешь. Я уверена. Даже если сгинешь сам. — заулыбалась Виктория.

Я засмеялся еще сильнее.

— Ну, спасибо, дорогая. Варясь в котле бородавочной ведьме, буду радостно думать о тебе.

— То-то же. Ловлю на слове.

Шли вглубь леса мы значительно. Вокруг опускались летние сумерки. Стрекотали кузнечики.

— Ты точно знаешь куда идти. — засомневался я.

— Конечно. Они четко обозначили направление. После моста все время вперед до ручья, а за ним древние развалины. Там все и будет. Ты что забыл? Я же говорила тебе.

— Память начинает подводить меня, когда я смотрю на твою красоту. Но какое-то странное место для веселого праздника, не думаешь?

— Уже начинаю сомневаться. Но мы уже близко, так что отступать поздно. Идем до конца, мой черноглазый рыцарь.

— Воистину вы правы, моя принцесса. — весело отсалютовал я и мысленно похвалил себя за то, что кинул в голенище сапога нож, а за пояс заткнул кинжал.

В таких местах скорее можно будет нарваться на разбойников, чем на неупокоенных духов и ведьм.

Дорога начала спускаться вниз.

— Думаю стоит сойти с тропы. А то можем испортить празднующим все мероприятие. — взял я за руку девушку. Та молча кивнула.

Какое-то время мы пробирались сквозь колючий кустарник и наконец сквозь ветви показались развалины на другой стороне ручья. Было видно, что там уже собрались люди в белых одеждах. Начали загораться факелы.

— Присядем. — потянул я вниз Викторию. Мы оказались под защитой тьмы и густого кустарника.

— Вина надо было хотя бы взять. — удрученно произнесла она.

— Да во…

Не успел я договорить, как с другого берега зазвучали флейты и что-то вроде волынки. Стало загораться больше факелов, а потом под дружный крик одна из фигур в белом бросила факел в яму. Полыхнуло знатно.

— Ого. — Виктория отшатнулась, хотя до эпицентра огненного представления было далеко.

Музыка загремела еще громче. Фигуры метались на поляне среди руин в странном танце. Мелодия вводила в транс. А может это был дым что шел в нашу сторону от гигантского костра в яме.

— С тобой все хорошо? — шепотов спросил я у девушки.

— Да. Но теперь действительно жутковато. — повернулась ко мне Виктория.

Вдруг музыка резко стихла. Зычный женский голос объявил.

— Сестры! Мы все собрались здесь в день летнего солнцестояния, чтобы стать едиными с природой, едиными с собой.

— Даааа! — прокатилось по лесу.

Только сейчас я присмотрелся к фигурам на поляне и понял, что там только женщины. Длинные волосы были распущенны, ноги босы.

— Сегодня мы принесем великому лесу жертву, которая скрепит нас всех незримой цепью, что тверже камня и стали!

— Да-а-а!!! — еще громче загудели женщины.

— Жутко. — одними губами произнесла Виктория. По моей спине тоже бегали мурашки, и я был в шаге, чтобы не вернуться домой. Но было нельзя. Пока…

— Великий лес помнит! Великий лес ждет подношения! — надрывалась перед толпой главная женщина. Вновь заиграли флейты. Женщины продолжили странные танцы. Начали загораться небольшие костры, через которые они начали перепрыгивать в исступлении. Вокруг островка света стояла непроглядная тьма.

— Вернемся? — посмотрела на меня моя Виктория.

— Ты же хотела увидеть праздник? — улыбнулся я.

— Перехотела. — ткнула меня в плечо девушка.

Музыка стихла. Вернулись звуки ночной чащи.

— Введите жертву великого леса!!! — срывая голос провозгласила фигура в центре. Виктория крепко сжала мою ладонь.

— Кровь к крови! Плоть к плоти! Кровь в огонь! Плоть в огонь! Пепел для великого леса!

На поляну две крепкие женщины вывели девушку с завязанными глазами. Она совсем не сопротивлялась и по ее виду можно было понять, что ее опоили каким-то зельем.

— Здесь и сейчас огонь примет нашу жертву!

Виктория рванулась вперед, и я с огромным усилием смог ее задержать.

— Постой. — прошептал я ей на ухо. — Еще не время. Посиди тихо здесь. Что бы не случилось.

Усадив девушку, я медленно начал спускаться к ручью.

— Подготовьте жертву! — закричала женщина в центре, и с девушки сняли алый плащ. Под ним не было ровным счетом ничего. Худое тело под светом факелов выглядело жалко. Острые ключицы, кривые, сухенькие ноги.

— Подведите ее к огню!

Так вот зачем эта яма…

Девушки медленно повели к языкам пламени, проводя мимо собравшихся. Остановились сопровождающие на самом краю ямы.

К этому моменту я незамеченным уже перешел ручей.

— А теперь пусть великий лес привет жер…

— Дамы. — я вышел за спины женщин.

Над местом ритуала повисла громогласная тишина. Я успел вглядеться в лица собравшихся. Среди них были и вполне красивые молодые женщины, но взгляд их был пустым и злобным.

— А разве это не собрание монашек бенедиктианского монастыря⁈ — громко спросил я. Представляю, что сейчас испытывает Виктория. Но времени объяснять не было.

— ААА!!! — заорала главная.

— ААА!!! — вторил ей я — Не надо так орать, сударыня. Я просто путник, который плутал по лесу.

Тем временем я смотрел на спины тех, кого отвлекал. В свете факелов заблестели кирасы и алебарды.

— Взять его! — взвизгнула главная.

Ко мне двинулась толпа женщин.

— Всем стоять на месте! — зычно прозвучал мужской голос. — Городская стража.

Друг Фернандо оказался добрым малым и настоящим служителем закона, он выслушал мои предположения и не отказал проследовать за нами с Викторией. Правда я думал, что здесь собираются лихие люди или торговцы молодыми девушками, а вышло еще интереснее. Так или иначе отряд стражников уже был у руин. И как видно не зря.

— Ты-ы-ы!!! — бросилась на меня сумасшедшая сектантка. Я легко ушел от выпада, и та завалилась прямо в ручей. Стража уже вязала оставшихся женщин, а я прикрыл наготу несостоявшейся жертвы. Как ни странно, никто не плакал и не кричал, только шептали проклятия и причитали.

— Что ж, Себастья. — улыбнулся Кристоф, подходя ко мне. — Тебе награда положена. Как никак пятнадцать золотых.

Я поднялся с заросшего мхов пня и хлопнул его по плечу.

— Отдашь мне пять монет. Пять заберешь себе. Остальное отдай несчастной девочке. Пусть отпразднует свой новый день рождения. Она это точно заслужила. А кто это? — я окинул женщин взглядом.

— Заблудшие души, ведомые сумасшедшей женой местного ростовщика. От безделья до ереси один шаг. Не волнуйся, дело возьмет городская управа. Каждый получит по делам его.

Я молча кивнул.

Виктория вопреки моим мыслям даже не думала высказывать мне за то, что я не предупредил ее о своем плане. Она мило беседовала с девушкой в алом плаще, пытаясь приободрить бедняжку.

Возвращались мы за процессией из несостоявшихся убийц. Однако так просто они точно не отделаются. На лицо была явная ересь.

— Знешь что, фон Ронин? — уперлась щекой в мое плечо Виктория.

— Что, птичка моя? — улыбнулся я. Вокруг стояла непроглядная темень и я словно Прометей освещал наш путь.

— Таких праздников я больше не хочу. Совсем.

— Согласен. Проведем время в более спокойной обстановке. Со стенами, горячей водой и вином. И так уж и быть я не буду все время спать. А? Как тебе мой план?

— Говори прямо, Себастьян, мы не будем вылезать из постели целые сутки. — прижалась ко мне красавица.

Вот это встряска перед экзаменами. Никому не пожелаешь.

— Именно так. — я поцеловал ее в пахнущую травами макушку. — Именно так.

Глава 9

«Не стыдись учиться в зрелом возрасте: лучше научится поздно, чем никогда»

Эзоп.

— Ты так все проспишь, друг мой! — растолкал меня Лермонт. — Сегодня тренируемся с живым «противником», Себастьян.

Я с трудом разлепил глаза.

Сны были реальны настолько, что я чувствовал запах Виктории и ее прикосновения на коже. Редкий случай, когда просыпаться совсем не хотелось… Но тут же мысль о том, что я мечтаю о чужой женщине (и едва не влюбился во снах!), заставила меня недовольно скрипнуть зубами — и поскорее подняться с кровати.

Хотя вставать все одно не хочется…

Особенно учитывая, что я шестой день к ряду буду биться с детьми боярскими — и особенно казачками, сгоряча поверстанными мной в рейтары. И к слову, проблемы последних, в отличие от прочих служивых людей, заключается вовсе не в излишней строптивости и непокорности, чего я на самом деле ожидал после конфликта с атаманом.

Вовсе нет!

Просто на деле оказалось, что сидящий в подкорке образ донцов как отличных наездников, вовсе не соответствуют истине на начало семнадцатого века… Нет, стреляют казаки действительно метко. Да и на сабельках рубятся яростно и довольно умело. Даже с перезарядкой колесцовых пистолей разобрались побыстрее детей боярских — всего-то к концу второго дня боевой учебы! А вот в седлах казаки держатся… Держатся. На галоп даже могут перейти. Но, в сущности, местные донцы — это не всадники, это блин, морская пехота, причем говорю я на полном серьезе. Переняв боевые традиции бежавших на юг вятских ушкуйников, казаки на стругах каждое лето выходят по Дону в Азовское и Черное море, нападают на турецкие суда — и порой даже захватывают целые города! Но лошадьми казачки управляются пока лишь как средством передвижения — в то время как воевать верхом они толком и не умеют.

Или, по крайней мере, в этом искусстве всерьез уступают как рейтарам, так и детям боярским.

Переучивать людей приходится в рекордно сжатые сроки… Причем Степан Харитонов, на самом деле вполне справедливо оценивающий боевые качества своих казаков как всадников, гоняет новоиспеченных рейтар до седьмого пота! Благо, что лошадей, в том числе и заводных, в Ельце хватает после — разгрома татар…

А вот что было действительно неожиданно — так это то, что Алексей «свет Владимирович» с остающейся в городе полусотней детей боярских присоединился к обучению. Впрочем, без него (ну и присутствующих в моем отряде новгородских да московских служивых, в красках поведавших ельчанам о славном боевом пути под моим началом) никаких тренировок бы просто не получилось… Потому что как я и ожидал, местные служивые, в совершенстве овладевшие тактикой и навыками степной войны, переучиваться не хотят напрочь!

Окончательно придя в себя, я эхом ответил на замечание друга:

— Сегодня тренируемся с живым противником…

…Сотни новоиспеченных рейтар выстроились в чистом поле за стенами беломестной слободы. Неожиданно для меня, сегодня мороз спал — и солнце припекает словно весеннее, так что из-за частокола казачьего укрепления доносится веселый перестук капели.

Но даже теплое солнышко не может до конца избавить меня от мрачного настроя. Ибо сегодня нам предстоит осваивать базовую тактику рейтар, «караколь» на местных стрельцах и городских казаках, вставших впереди московских «мушкетеров» — и для верности выставивших перед собой колья. Маневр рейтар, который делает их настоящими рейтарами — и чует мое сердце, что легким день однозначно не будет…

Вообще караколь возникла всего полвека назад как попытка включить использование огнестрельного оружия в действия кавалерии. Распространялась она стремительно — со столь же стремительно растущей популярностью немецких рейтар в западных армиях.

В идеале всадники, вооруженные пистолетами с колесцовыми замками, почти галопом приближаются к вражеской пехоте в составе роты, состоящей из десяти и более шеренг. По правилам, описанным еще Гаспаром де Со Таванн, как только первая шеренга оказывается на расстояние выстрела всего в полтора-два десятка шагов (на большей дистанции пистолетная пуля вряд ли пробьет кирасу), рейтары осаживают коней и синхронно заворачивают их в сторону, стреляя при этом из первого пистолета. После чего они скачут вдоль вражеского строя, стреляя один раз, другой, третий — столько раз, сколько есть пистолетов… Наконец, всадники первого ряда полностью расходятся в стороны, освободив путь следующей шеренге — или, при более высокой степени ратного искусства, проследуют назад прямо сквозь ее порядки! А заодно порядки и всех последующих шеренг, в своем умении приближаясь к римским легионерам — и даже превосходя их… Оказавшись же в самом тылу, рейтары перезаряжают пистоли за то время, пока их маневр в точности повторяют всадники всех последующих шеренг — и вновь следуют вперед, расстреливать замершего в плотном пехотном строю врага! Такое караколирование, к слову, может длиться довольно долго — до полного истребления пикинеров противника…

Так вот, по поводу карокалирования у детей боярских в первый же день возник резонный вопрос: а на хрена им учиться драться с пикинерами, если последних у воров нет? Но при всей справедливости данного вопроса, стоит отметить, что Сапега мог и вновь нанять немецких ландскнехтов. Кроме того, оные имеются в составе войска Сигизмунда, стоящего под Смоленском — и с этим войском нас еще ждет схватка… Наконец, при должной выучке, караколе можно использовать и против вражеских всадников — было бы желание. Но прежде, чем адаптировать ее против конных, необходимо, блин, освоить азы, базу так сказать!

Н-да… Говорить легко. Повторить с новоиспеченными рейтарами… По прежнему сложновато. Доходит ведь до того, что некоторые лошади банально пугаются звуков выстрелов и норовят скинуть всадников — ну, а о движение в плотном строю стремя к стремени, сохраняя равнение в шеренгах… Более менее такой вариант движения дети боярские освоили только вчера. И только дети боярские — три с половиной десятка донцов, несмотря на все усилия сильно честолюбивого атамана, покуда не справились.

Доходило и вовсе до смешного — хотя мне самому, признаться, было совсем не до смеха. К примеру, в самом начале новоиспеченные рейтары практиковались на соломенных мишенях для стрельбы, выставленных в поле. Но тогда чудом умудрившаяся сохранить равнение первая шеренга детей боярских благополучно сломала строй на рубеже стрельбы. Так, часть всадников просто проскакали вперед (едва не подставившись под выстрелы соратников!). Другие же осадили коней до полной остановки, третьи в целом верно разошлись в стороны — вот только не разделившись надвое строго по центру шеренги, а кто куда захочет… Четвертые и вовсе поскакали назад.

А вторая шеренга, состоящая из менее умелых наездников, сломала строй еще до стрелкового рубежа! Ну, то дети боярские — а для донцов это упражнение и давеча было невыполнимо…

Но несколько дней учебы все же дали свои плоды — вчера все дети боярские в составе трех сотен, разбитых на пять шеренг каждая, сумели выполнить требуемый маневр вполне терпимо, и даже неплохо отстрелялись. Казачки справились хуже — и тогда, несмотря на явное возмущение Степана Харитонова, я решил разбить донцов по сотням, смешав их две неполные шеренги с прочими детьми боярскими. Собственно говоря, шаг абсолютно верный — вот только он лишает атамана возможности лично вести казачков в бой и сохранить за собой офицерское положение…

Да по совести сказать, не очень-то и хотелось бы мне видеть ретивого атамана под своей рукой. Захочет остаться в Ельце — да пожалуйста!

Так или иначе, вчера рейтары пробовали свои силы в противостояние с соломенными чучелами. Сегодня же им предстоит столкнуться лицом к лицу с живыми людьми — причем не только дети боярские будут вхолостую палить по пехоте, но им также ответят холостыми выстрелами и стрельцы! Им ведь тоже не помешает подтянуть навыки боя с кавалерией. А во избежание несчастных случаев все без исключения служивые сдали все наличные пули…

Пехотой сегодня командует чернявый стрелецкий голова — Юрий, кстати, тоже намучался со своими ратниками, коим выделили незнакомые карабины с колесцовыми и кремневыми замками. Некоторые по началу и вовсе не хотели брать их в руки, радея за старые пищали и наотрез не желая переучиваться! Ну, а говорить о сложностях первых дней обучения вчерашних крестьян стрелецкой науке и вовсе не приходится… Так что в помощь Солнцеву сегодня откомандирован Тапани.

Лермонт же сегодня поведет в атаку и первую сотню (собственную) и вторую (эскадрон отсутствующего финна), и даже третью, уже лично мою. Так что у надрывающегося сейчас Джока, гарцующего на боевом жеребце перед стройными рядами новоиспеченных рейтар, и в настоящий момент мотивирующего служивых надрать пехотинцам зад («а мне плевать, что бой только учебный!» — цитата), день будет явно непростым…

Погнав верного Хунда бодрой рысью (ну а как же, во время учений приходится держать планку!), я проскакал вдоль строя нашей пехоты. Надо сказать, что в лицах «городских казаков» (то есть записанных в служивое сословие крестьян) читается сильное волнение — и отчаянная решимость колоть «пиками» в случае чего. Еще бы! Если кто-то из рейтар не успеет вовремя осадить лошадь, он может и врезаться в ряды новоявленных пикинеров — такой исход исключать никак нельзя. Хотя я рассчитываю, что за пять дней тренировок мы худо-бедно натаскали детей боярских и даже донцов, и что обойдемся без происшествий. Ну, а если что не так — колья «пикинеров» не заточены; по идее, в худшем раскладе мы отделаемся не очень значительными травмами.

Как я надеюсь…

А вот за спинами городовых казаков играют скулами стрельцы — в том числе и сотня новобранцев, построенных в первую шеренгу. К слову, на учениях сегодня присутствует и воевода — а Артемий, воспользовавшись случаем, устроил нечто вроде импровизированного смотра и выгнал в поле почитай, все пять сотен «служивых» крестьян; в крепости остались лишь с полсотни стрельцов с затинными пищалями, воины воротной стражи да пушкари. И надо сказать, пехотный строй примерно в семь сотен воинов выглядит весьма внушительно! А ведь воевода еще порывался вытащить на снег и пушки на «волоковых станках» — примитивных таких лафетах с маленькими цельнодеревянными колесами. Но, тем не менее — мобильный артиллерийский резерв крепости из семи орудий, способный здорово жахнуть картечью в поле по накатывающей вражеской коннице! Правда, мне пришлось отговорить горячащегося воеводу от столь искрометной идеи — ибо выстрелов пушек с близкого расстояния наши лошади точно испугаются, и тогда возможны самые непредсказуемые последствия…

Учитывая же, что город покинули также практически все его гражданские жители — ну еще бы, такого развлечение здесь еще не видывали! — рисковать точно не стоит!

За спиной заиграл горн — и, обернувшись на его звук, я увидел, что Джок закончил накачивать солдат, и уже готовит к атаке первую сотню. Приветственно взмахнув Лермонту рукой, я чуть пришпорил Хунда, переходя на галоп и за пару минут доскакал до правой оконечности строя пехоты, где с трубачами замер заметно волнующийся Юрий Солнцев. Я ободряюще улыбнулся стрелецкому голове, тот в ответ кивнул с самым серьезным видом.

— Ну, с Богом… Начинай!

Я несколько картинно выхватил райтшверт из ножен, дав сигнал к началу учений — и не отрывающий от меня взгляда Лермонт не менее торжественно обнажил свой палаш. После чего хайлендер медленно так склонил клинок параллельно земле — и под сигнал горнов «атака» пришпорил своего жеребца, поведя за собой первую сотню рейтар…

— Стрельцы… Вперед!

Стрелецкие трубачи так же гулко затрубили — и под этот звук сквозь специально разреженные шеренги «пикинеров» наши мушкетеры двинулись навстречу рейтарам. Первая линия — отчаянно волнующиеся новобранцы, а сразу следом и вторая, состоящая из сотни перевооруженных на кремнеевые и колесцовые карабины ветеранов приказа. Последних, к слову, ведет Тапани… По-хорошему, конечно, стоило бы сделать линии стрельцов покороче, а число их шеренг побольше. Но на первый раз мы решили все же не усложнять жизнь итак напуганным новобранцам, коим предстоит спешно заряжать пищали на скорость перед лицом накатывающей на них сотни рейтар!

— Заряжай!!!

Над головами «мушкетеров» первой шеренги послышались отрывистые команды десятских голов — и ратники принялись спешно засыпать порох из «апостолов» в дула пищалей…

Зарядка фитильной пищали — процесс не быстрый. И даже если исключить из уравнения закладку пули и ее трамбование шомполом, все одно остается еще и пыж, и запаливание фитилей, и махинации с пороховой полкой… Считается, что на полноценную подготовку стрельца требуется целый год — но сотня новиков, коих до того гоняли едва ли не круглые сутки с зарядкой этих самых пищалей пять дней подряд, сейчас справились за пару-тройку минут. Что есть весьма неплохой результат! И за это же время эскадрон Лермонта сократил разделяющее всадников и пешцев расстояние до пятидесяти шагов… Стрелецкий голова, терпеливо ожидавший, когда же его подчиненные справятся с зарядкой мушкетов, теперь бодро выхватил саблю из ножен — и громогласно проревел, на все поле, словно забыв о трубачах:

— Целься… ПАЛИ!!!

Мгновением спустя грянул залп первой шеренги стрельцов — пусть немного вразнобой, но достаточно громкий для того, чтобы Хунд прижал уши и обеспокоенно всхрапнул. А ведь это боевой жеребец, бывший не менее, чем в дюжине крупных схваток — и без счета мелких стычек! С сильным волнением я принялся ждать, когда заволокший все дым развеется и я увижу рейтар… Но между тем, первая линия стрелков уже подалась назад, в одно мгновение сломав строй (шагистикой, пока еще полезной с практической точки зрения, с новиками покуда не занимались). Городские казаки уступили место ветеранам стрелецкого приказа, перевооруженным на карабины — уже заряженные и готовые к бою!

И только из-за пелены рассеивающегося дыма вроде как показались всадники, как Солнцев тут же бодро проорал:

— Целься… ПАЛИ!!!

Второй залп — и я снова ничего не вижу! Юрик, конечно, молодец — стрельцов своих обкатал против всадников, но получится ли хоть что-то у рейтар после двум оглушительных залпов⁈ И пусть пока все идет по подготовленному мной же плану — но елы-палы, как же сейчас страшно стало за наших всадников!

И словно в ответ на мои мысли из только-только прояснившейся дымной пелены вынырнула сохранившая равнение первая шеренга рейтар! Чудо!

— РАЗВОРОТ!!!

Бешеный рев Джока заставляет осадить коней даже тех всадников, кто из-за порохового дыма мог растеряться — и проскакать вперед, на выставленные городскими казаками колья… Шеренга, состоящая всего из двадцати всадников, заученно замедлила бег своих лошадей — после чего рейтары развернули коней вправо и влево, ровно по десять человек, и строго по центру! И тут же грянул первый ответный залп из кавалерийских пистолей, заставивший вздрогнуть многих недавних крестьян в первом ряду «копейщиков»… Еще пара секунд — и проскакавшие вдоль строя пехоты дети боярские, вытянув пистоли в сторону «противника», разрядили парное оружие едва ли не в лица городских казаков! При этом уступив место второй шеренге, уже накатывающей на строй условной баталии…

И даже наши донцы, коих я удачно поставил на фланги рейтарских шеренг, в этот раз нигде не ошиблись, и не сломали последовательность караколя. Так что я от всей души заорал, надеясь перекричать все прочие звуки:

— Молодцы!!! МО-ЛОД-ЦЫ!!!

Правда, одновременно с моим криком раздался залп рейтар второй шеренги первой сотни Лермонта…

— Неожиданно здорово. Смотрел я на ваши учения до того — и по совести сказать, думал, что сегодня выйдет хуже.

Я благодарно кивнул подъехавшему сбоку воеводе, после чего искренне поблагодарил его на привычный местным манер:

— Спаси Бог! Я тоже думал, что выйдет хуже. Но не зря нас отправили готовить рейтар из порубежников — ваши всадники очень опытные, и все схватывают на лету.

Артемий кивнул с самой благодушной улыбкой, после чего с неподдельным интересом спросил:

— А вот если бы уцелевшие после залпов стрельцов всадники, проредив копейщиков собственным огнем из пистолей, не разошлись бы в стороны, а ударили бы всем кулаком — покуда стрельцы не перезарядили пищали… Не было бы это лучшим решением для атаки пешцев?

Я невольно усмехнулся — после чего склонил голову перед воеводой:

— Резонный вопрос, говорящий о немалой смекалке… Действительно, обученный эскадрон, ну то есть сотня рейтар — облаченных в защиту, включая стальные рукавицы, шлем, кирасу… А ведь к ней еще могут крепиться и наплечники, и закрывающие ноги полы! Так вот, если такая сотня столкнется с пехотой в сомкнутом строю, то она ее протаранит не хуже кирасир, дав предварительно один-два залпа из пистолей по врагу.

Сделав небольшую паузу и видя, что Артемий слушает меня с неподдельным интересом, я продолжил, решив блеснуть знаниями:

— Так было полвека назад в битве при Дрё в землях франков. Армия гугенотов… то есть лютеран по-вашему, ведомая принцем де Конде столкнулась с королевскими войсками. Последние, в свою очередь, были латинянами… Так вот, войско де Конде уступало в общей численности армии королевских воевод Монморанси и де Гиза, но имело перевес в кавалерии. И жандармы принца — то есть тяжелые всадники наподобие крылатых гусар — вкупе с рейтарами так стремительно атаковали королевские войска, что коннетабль… главный воевода короля почти сразу же оказался в плену. А швейцарские наемники-пикинеры понесли огромные потери от караколирующих рейтар… Правда, захватив коннетабля, всадники лютеран бросились грабить обоз. Большая ошибка! В ответ ударила тяжелая конница латинян, сокрушив пехоту противника на правом крыле… В общем, сеча длилась еще какое-то время и завершилась победой латинян, но рейтары де Конде в этом бою проявили себя с наилучшей стороны: они не только расстреляли швейцарских пикенеров, но дважды, сплотив ряды, атаковали в сомкнутом строю. В первый раз — когда захватили коннатебля. Во второй раз — ударили навстречу жандармам врага, снесшис их собственную пехоту! И ведь сумели их опрокинуть, выбив около тысячи тяжелых латинянских всадников! Н-да… Ну а прославленные швейцарские наемники умылись собственной кровью. И именно после этой битвы число мушкетеров — ну то есть стрельцов — в европейских армиях возросло кратно.

Искоса подглядев на все так же внимательно слушающего меня Измайлова, я решил завершить речь — ведь на рубеж атаки вышла уже вторая сотня детей боярских!

— Но даже в настоящий момент мушкетеров среди пешцев все одно недостаточно, чтобы воспрепятствовать караколированию рейтар. В конце концов, те имеют сразу по несколько пистолей, заранее изготовленных к бою, на сближение каждый всадник может сделать и два, и три, и даже четыре выстрела… В то время как мушкетер с фитильным мушкетом — лишь только один. И потери от огня последних будут все одно меньше, чем если бы рейтары подобно кирасирам, сразу после первого залпа бросились бы на выставленные копья пикинеров…

Воевода, по-доброму усмехнувшись в усы, крепко шлепнул меня по плечу:

— Ну, наплел кружева словесные! А все самое важное выдал под конец, одним предложением… Тебе бы к царскому двору, ротмистр — там такое умение бы пригодилось…

Вздрогнув всем телом от дружеского «похлопывания» и едва удержавшись в седле, я сквозь стиснутые зубы заметил:

— Благодарю за мысль, обязательно постараюсь воспользоваться вашим предложением…

Глава 10

Fortes fortuna adiuvat

Все же учения не прошли совсем уж гладко: один раз смешала строй третья шеренга второй сотни рейтар (закрепленная за Тапани), а хуже всех показала себя третья сотня — то есть моя! Впрочем, ничего удивительно — учитывая, что помимо обучения детей боярских я все эти дни вынужденно решал кучу организационных вопросов и продумывал учения… У меня сплоховали всадники сразу в двух шеренгах — причем один казак действительно не смог остановить испуганную и понесшую лошадь, потерявшись в клубах порохового дыма. Но скакун казачка все же успел затормозить — едва ли не налетев при этом на затупленные колья «пикинеров»!

И ведь не последнюю роль в своевременной остановке сыграл как раз тот факт, что необученная таранить врага степная кобыла ничего общего не имеет с потомственными «дестриэ» кирасир и прочих жандармов (к тому же использующих шоры). Чьи породы принялись специально выводить еще в блистательную рыцарскую эпоху… Тот же мой Хунд — не кирасирский жеребец, хотя в нем явно есть кровь скакунов, коих по праву можно отнести к «дестриэ» (впрочем, ведь сам термин означает не конкретную породу, а просто обобщает всех боевых скакунов). Так вот, лошадь не справившегося с ней казачка почуяла впереди толпу людей — и явную преграду перед собой — и сама успела вовремя затормозить, избавив и себя, и всадник от возможных травм.

Это к нашему с воеводой разговору о тактиках рейтар и кирасир…

Естественно, не все гладко было и у стрельцов — новики окончательно сломали свою шеренгу уже при втором выходе на огневой рубеж, дважды они не успели вовремя зарядить пищали и дать с упреждением залп по накатывающим на них рейтарам. Возникли заминки и у ветеранов стрелецкого приказа — с зарядкой новых для них карабинов… Полусотня же служивых Алексея «свет Владимировича» и вовсе обошлась без стрельб, худо-бедно отработав сам маневр со сближением.

Но в целом — все это частности, мелкие такие косячки, без которых подобные учения было бы сложно себе представить. А для первого раза все прошло и вовсе отлично!

— Ну что, командир, оказывается мы все же не самые худшие учителя. Верно? — подъехал кто мне сияющий Лермонт.

Я встретил обоих друзей (вслед за шотландцем ко мне поспешил и Тапани) со столь же сияющей улыбкой на губах:

— Господа — я считаю, что это полный успех!

— Успех только всадников? А на пехоту значит наплевать? — возмутился поравнявшийся с нами Йоло.

— Что ты, друг мой! Вы оба были сегодня крайне убедительны, профессионально подготовив своих солдат. — улыбнулся я. — Даже не знаю, кто из вас взял бы верх, будь этот бой настоящим!

— Лермонт. — весомо ответил финн.

— И почему же⁈ — мы с шотландцем с неподдельным интересом уставились на боевого товарища.

— Потому что я бы переметнулся к рейтарам! — захохотал Тапани. — Пехота — это, конечно, хорошо, но сердце мое, моя честь и любовь — это все к кавалерии!

— Чуть не прослезился. — смахнул воображаемую слезу Джок. — Может же сказать, когда хочет!

— Ну, это только если дело касается любимой кавалерии. Думаю, таких душевных слов от Степана не слышала ни одна женщина! — приобнял я горца.

— Еще чего! — воскликнул финн. — И не дождутся! Слова еще на них тратить — по ним и так понятно, что сие сосуд грешный. Да и слово — серебро, а молчание — золото. Так-то!

— Джок, ты заметил, что наш друг сегодня на редкость красноречив? Это может значить только одно: он доволен учениями.

— Вы меня раскусили. — Йоло с усмешкой потер подбородок. — Но нельзя дать солдатам расслабиться. Первый успех — это только часть дела. Его нужно закрепить. Маневры будем проводить ежедневно, пусть с меньшим количеством пехоты — и с одним холостым выстрелом на брата; запасы «огненного зелья» все же следуют экономить… Но, так или иначе, люди и кони отточат свой маневр — и будут повторять его с быстротой молнии, в любое время дня и ночи повторяя четкую последовательность действий!

Я хотел было ответить другу, полностью соглашаясь с его словами — но заметил, как с другого конца поля, припорошенного с утра легким снежком (и позже основательного вытоптанного конскими копытами), к нам галопом скачет казачий атаман.

— Принесла же его недобрая… — с легким вздохом произнес Лермонт.

— И чего так лошадь гонит? — с неудовольствием заметил Тапани.

Я лишь хмыкнул в ответ на замечания друзей, отметив все тот же щегольский наряд Харитонова. После чего зычно воскликнул — еще до того, как Степан с нами поравнялся:

— Ну что, атаман, разве плохо я придумал разбить твоих людей по сотням детей боярских? Всего один казак с конем не справился — а разве вчера не много ли хуже твои донцы проскакали⁈

Свои слова я сопроводил располагающей улыбкой, адресованной казачьему голове — но она сама собой померкла, когда я увидел неподдельное напряжение и тревогу на лице Степана… Поравнявшись с нами, казак без всяких прелюдий рявкнул:

— Татары идут по Муравскому шляху к Ельцу. Завтра к вечеру уже здесь будут!

Кажется, именно в этот миг я понял смысл выражения «сердце ушло в пятки»… Онемев на пару секунд, после я с трудом протолкнул сквозь разом севшее горло:

— Откуда вести?

Атаман в нетерпении дернул роскошный русый ус:

— Станицу казаков своих, самых верных и умелых, я отправил в седьмую сторожу после гибели служивых. Они залегли в секрет у Козьей горы — и взяли языка из разъезда поганых. Полонянника сейчас сюда везут, а вестовой покуда прискакал вперед сторожи, нас известить! Воеводу я уже упредил, а тебя ротмистр вместе с офицерами зову в свою слободу. Видит Бог — скоро твоим рейтарам придется побывать в сече!

…Атаман лично сопроводил нас с Тапани (на Леромнта остались рейтары) в беломестную слободу, пока еще не оставленную семейными казаками. Конечно, по сравнению с крепостными стенами Ельца укрепления ее выглядят просто примитивными: неглубокий ров — и невысокий насыпной вал, в основу которого никто, конечно, не ставил деревянных клетей. К единственным воротам (ведущим к мосту через Сосну, расположенном чуть левее брода) перекинут узкий стационарный мостик. А прикрывают вход в слободу не боевые башни-вежи, рубленные в два бревна (подобно Новосильской или Водяной, первыми встречающих татар за рекой), а лишь невысокие дозорные вышки. Две вышки расположены у ворот, еще три — по всей протяженности южной стены, обращенной к «Дикому полю».

В свою очередь, сами стены слободы представлены однорядным частоколом, не имеющим сверху даже боевой площадки! Впрочем, я оценил толщину и высоту трудолюбиво заостренных поверху бревен, используемых для постройки частокола. А также тот факт, что вся подошва стен снаружи покрыта толстым ледяным панцирем — казаки залили ее водой, чтобы лестницу к тыну уже невозможно было бы приставить… Да, забраться наверх татары в теории все же могут — накинув, например, самый длинный аркан на один из венцов частокола. Но вот спуститься вниз возможно лишь также только по канату — и ни о каком массовом прорыве поганых в слободу речи быть уже не может! Также невозможно поганым и «оседлать» заостренные венцы частокола, чтобы стрелять сверху вниз — а лестницы, как я уже сказал, не приставить. Разве что закидать ров вязанками хвороста — но это требует и времени, и тщательной подготовки к штурму… А главное назначение укрепления беломестной слободы, как я понял — воспрепятствовать как раз быстрому наскоку врага.

Наконец, для обороны поселения казаки высверлили в частоколе узкие щели — так называемые бойницы «подошвенного боя», весьма популярные именно в русском оборонительном зодчестве…

Когда же мы миновали узкий мостик и неширокие врата слободы, я не смог удержаться от улыбки: внутри ее практически нет стационарных домов. Только пара деревянных изб четырехстенок, да несколько полуземлянок с утопленными в почву деревянными стенками… Подавляющему же большинству казаков жилищами служат трофейные татарские шатры — что, в общем-то, вполне объяснимо. Во-первых, имея совсем немного времени до осенней распутицы и зимних холодов, атаман с самого начала бросил все силы донцов на строительство укрепления, вполне способного защитить казаков от внезапного татарского налета (так слову, на практике и вышло). Во-вторых, в казачьих городках Вольного Дона в большинстве своем точно такие же жилища! В конце концов, степняки, кочующие между Доном и Волгой, Доном и Днепром, уже очень давно адаптировались к местным зимам — и их шатры вполне способны защитить даже от самых сильных морозов…

За кольцом стен слободы кипит какая-то «домашняя» суета: женщины, среди которых действительно встречается много красивых татарок, что-то аппетитное варят в котлах на открытых кострах. А несколько смуглых черноволосых девушек, замерших в очереди к колодцу, сразу потупили взгляды при нашем появлении… Мальчишки помладше снуют с вязанками дров — а встречные мужи-казаки шапок не ломают, но атаману кланяются уважительно. Чувствуется дух вольного Дона!

Практически сразу вслед за нами увязался хвост из местных мальчишек, следующих меж шатров короткими перебежками. Насколько мне известно, жизнь юных казачков никак нельзя назвать легкой! Молодого отпрыска мужеского полу воспитывают гораздо строже, чем девочек-казачек; его жизнь протекает в постоянном труде — и обучению ратному искусству. Уже с трех лет мальчишек приучают к верховой езде, а с пяти они начинают помогать со скотом — и ездить на конях самостоятельно. Пахотой, правда, настоящие казаки не занимаются — чтобы не привязывать свои поселения к конкретному месту пашен, и не демаскировать их перед татарами. Хотя в тоже время имеются и более крупные городки, не меняющие своего положения — например Черкасск, столица Войска Донского — и они-то как раз нуждаются в собственном зерне. Но и здесь землю пашут не сами казаки — а беглые крестьяне, именуемые на Дону «бурлаками». Далеко не все беглые, к слову, становятся казаками…

Ну а казачат обучают стрелять с семи лет, рубить саблей — с десяти. И к слову, это поколение будущих «вольных воинов» — возможно первое «природное». То есть родившееся от казаков, только к началу семнадцатого века решившихся всерьез пустить на Дону корни… А столь ранее обучение казачат ратному искусству вкупе с владению лошадьми, уже скоро даст свои плоды! Лет так через двадцать, во время захвата донцами Азова и последующего «Азовского сидения», казачья конница впервые себя покажет на поле боя, не только на равных сойдясь с крымскими и ногайскими татарами, но и разгромит их на реке Кагальник!

Впрочем, не стоит также думать, что времени на игры у казачков не остается. Сам атаман или крестный отец строго следит, чтобы мальчиков не нагружали сверх меры, чтобы позволяли веселиться и играть со сверстниками. Но и в играх присутствовал элемент обучения работе или воинскому искусству.

Казачество всегда стремилось стать лучшим в том ремесле, с которым шагало вместе на протяжении всей истории — в военной службе…

Вскоре мы добрались до одной из немногочисленных полуземлянок, отстоящей в стороне — и служащей, как видно, чем-то вроде тюремного поруба для пленных или впавших в буйство казаков. Судя по числу лошадей (включая и крепкого вороного жеребца воеводы), стоящих на привязи — здесь уже собрались и все старшие офицеры города, и «языка» также успели доставить.

— Проходите. — напряженно молчавший всю дорогу атаман толчком распахнул дверь в поруб, пропуская вперед нас с Тапани.

В нос ударило запахом сырости, немытого тела пленника — и крови, да потом сгрудившихся внутри ельчан.

Нас встретил сам воевода:

— Вон он, супостат. — Артемий указал в темный угол, где я разглядел голого по пояс и окровавленного татарина, как видно, крепко посеченного кнутом.

— Разве это было необходимо? — обернулся я к вошедшему в поруб атаману. Но Степан жестко рявкнул:

— А-то как же! Наших служивых из сторожи, что ногайцы в полон взяли, позже нашли у татарского обоза — мертвых. Только вот их не сразу порубили, а в полон взяли, да запытали до смерти… На обоих казаках да служивых живого места не нашлось! Из спин же ратников поганые и вовсе кожаных ремней себе нарезали… Но ничего, мои казачки хоть татарину шкуру и попортили, но еще есть, из чего сделать пояса!

Ответив мне, атаман обернулся к одному из казаков, стоящему возле пленного:

— Что говорит⁈

Казак, как видно исполняющий роль толмача, невесело усмехнулся:

— Что придет мурза Шаип-бей — и предаст нас всех смерти, а град огню.

— А ты ему всыпь-ка еще пару плетей, чтобы смертью особо не грозился.

Сказано — сделано. Два коротких удара, сопровождающихся свистом рассекаемого воздуха — и громкими вскриками татарина… После чего атаман с усмешкой уточнил:

— Ну, а теперь что скажешь?

Пленный, однако, лишь с иступленной ненавистью посмотрел на атамана, после чего плюнул ему на сапоги — и что-то с яростью выкрикнул. Харитонов тут же схватился за клинок, намереваясь, как видно, располовинить поганого — но, по-моему, он ведь и ищет быстрой смерти! И прежде, чем трофейная сабля Степана покинула бы ножны, я шагнул к нему и схватил за правую руку:

— Погоди, атаман! Не видишь — татарин смерти ищет? Позволь, сам его поспрашиваю через вашего толмача!

Казачий голова было рванулся в сторону, освободив руку — и смерил меня таким яростным взглядом, что я невольно отшатнулся назад… Однако к атаману тут же шагнул Тапани, положив руку на рукоять пистоля — а молчавший до того воевода веско так заметил:

— Уймись, Степан. Рейтар дело говорит — ногаец ведь взаправду тебя дразнит, хочет, чтобы ты его убил.

Харитонов, услышав воеводу, все же бросил наполовину выхваченный клинок в ножны — еще раз смерив меня гневным взглядом налившихся кровью глаз! — но вслух он лишь негромко заметил:

— Ваша взяла… Ну спрашивай, коли сам вызвался, немчура.

Я только хмыкнул в ответ да покачал головой — после чего обратился к казаку-толмачу, при этом специально добавив в голос спеси, высокомерия и едкой насмешки:

— Скажи татарину, что Елец его мурзе ни за что не взять! У нас две с половиной сотни стрельцов с огненным боем, двадцать две пушки, три сотни служивых всадников да сотня донских казаков! А кроме того, еще с полтысячи городских казаков, что встанут на стены!!! Вся татарская рать отправится на тот свет, коли решится подступить к Ельцу… Да что там, мы мурзу и в чистом поле разобьем, не прячась в крепости! В пух и прах, в хвост и гриву!!!

Юрий Солнцев только хмыкнул, первым поняв мою задумку — но, как кажется, он сильно сомневается в ее успехе. Тем не менее, пленный, подняв красные из-за лопнувших сосудов глаза, жестко усмехнулся — и что-то быстро затараторил, захлебываясь от оскорблений… Вскоре его речь принялся переводить толмач:

— Говорит, что у мурзы его две тысячи ногайских нукеров, а также две сотни крымских панцирных всадников, вооруженных огненным боем — и два турецких тюфяка. Пушки выбьют крепостные ворота — после чего нукеры мурзы ворвутся в крепость и вырежут за гибель его сына и убитых воинов всех живых, от мала до велика…

Воевода недоверчиво покачал головой:

— Пугает?

Атаман же, пытливо смотрящий на полоняника, уверенно ответил:

— Если и пугает, то должен был завысить число татар, следующих к нам по Муравскому шляху. Но две тысячи нукеров для одного мурзы — это уже очень много, а вот про крымчаков с огненным боем да пушками, поганый мог и приврать… Но даже если и не соврал — вряд ли этот Шаип-бей приведет больше людей. Скорее наоборот, меньше.

Воевода согласно кивнул, соглашаясь с доводами Харитонова — после чего жестом пригласил меня и Солнцева покинуть поруб:

— Душно здесь. Ты, Степан Михалыч, полоняника-то еще поспрашивай, поспрашивай… Может, и еще что вспомнит, когда с пристрастием с ним потолкуешь!

Атаман только кивнул в ответ — после чего с о-о-о-чень недобрым видом шагнув к языку, да медленно так, картинно потянул из-за голенища сапога изогнутый нож… И я тут же поспешил двинуться на выход вслед за Артемием, не желая быть свидетелем последующих пыток.

Но все же в дверях меня настиг протяжный, полный нечеловеческой боли крик татарина.

Кажется, про ремни из спины Харитонов нисколько не приукрасил…

— Ну что думаешь, немец? Останешься у нас, выдержим осаду татар вместе — или уведешь рейтар своих, покуда поганые крепость не обложили?

Потирающий озябшие то ли от волнения, то ли холода пальцы воевода спрашивает меня на полном серьезе — как видно, действительно допуская мысль, что я заберу сейчас самых боеспособных ратников его гарнизона. Мне осталось только горько усмехнуться…

— Ну, ты чего, Артемий Алексеевич, такое говоришь? Без детей боярских татары могут и взаправду взять твою крепость. Особенно, если у них действительно имеются турецкие артиллеристы и крымские стрелки… И потом, как я заберу с собой служивых, коли семьи их останутся в осажденном граде⁈ Впору будет действительно «пропасть» по дороге в Елец, чем меня еще Степан кошмарил при знакомстве! Нет, конечно, останемся все с вами, поможем отбиться.

Искренне обрадовавшийся воевода тут же схватил меня за руку и крепко сжал его — после чего, расчувствовавшись, и вовсе обнял. Да едва не задушил в объятьях! Натужено засмеявшись, я едва вырвался — но тут же заметил:

— Только я ведь не договорил, Артемий Алексеевич… Садиться в татарскую осаду мы не можем, времени на это у нас нет. Лучше я после боя приведу хотя бы одну роту из двух сотен рейтар на помощь Михаилу Васильевичу, чем и вовсе не доберусь до лагеря великого князя до самой весны! Нет, поганых мы встретим — и побьем! — в чистом поле.

Улыбка стремительно померкла на лице отстранившегося от меня воеводы, с недоверием закачавшего головой. А замерший чуть позади его Солнцев глухо вопросил:

— Разве сдюжим против такой силы в поле? Сметут ведь…

Я ответил с жаром, уверенно, надеясь вдохновить ельчан:

— Сдюжим. Если все по уму подготовим, обязательно сдюжим!

Еще бы я и сам испытывал столь же крепкую уверенность в своих словах…

Глава 11

«Смерть улыбается каждому из нас. Мы можем только улыбнуться ей в ответ.»

Марк Аврелий 16-й римский император 121 — 180

После отъезда Виктории дни потянулись долго и скучно. Но я утешал себя тем, что очень скоро мы сможем увидеться, да и началась усиленная подготовка к экзаменационным выступлениям, так что скука быстро ушла, оставив место только для светлой грусти разлуки в преддверии большого счастья. А за окнами светило летнее солнце.

Фернандо старательно готовился к выпуску. Своей зазнобе он так и не признался. Товарищ осунулся, и я ежедневно заставлял его есть. Не особенно хотелось, чтобы мой друг в своем рвении к знаниям просто умер голодной смертью. Зачем еще нужно братство?

Вот и сегодня будущий лекарь, а может преподаватель зарылся у меня в комнате в свои записи. Прямо вчера его курсу озвучили тему диспута. Магистры видимо решили подшутить и для бакалавров выбрали темой диспута далекую от медицины тему. Сами выступления организовывались по кодексу чести, похожем на рыцарский турнир прошлого. Почетный магистр в роли судьи озвучивал тему и лично открывал дискуссию, далее участники высказывались в соответствии со старшинством. Публика становилась на ту или иную сторону. После завершения диспута, его результаты и победители оглашались в начале следующего дня, перед занятиями.

— Но почему тамплиеры? — я завалился на кровать, которая, казалось, еще хранила в себе аромат Виктории. Сегодня мне нужно было посетить корпус университета, но я особенно не спешил, дело было не особенно важное, время у меня было.

— Ну тебя, Себастьян. Нужно сказать небесам спасибо, что мы вообще узнали тему так заранее. Магистры решили не давать нам степень, не иначе. — Фернандо глубоко вздохнул и снова зарылся в свои записи. Друг выглядел действительно взволнованным.

Действительно странно. Такую тему можно было представить скорее у теологов да может быть и у нас, но только не у медиков. Может им стоило собрать пару десятков монет?

Я улыбнулся своим мыслям. Хотелось бы самому поучаствовать в таком диспуте.

— Да, диспут у вас намечается действительно интересный. — я широко зевнул, спать действительно захотелось, но времени уже не осталось.

— Ну так иди вместо меня. — товарищ безнадежно откинулся на стуле.

— Если бы это тебе помогло, я ходил бы на все экзамены против тебя, друг мой. — я резко встал с кровати. — Но, увы… Ваши преподаватели поймут явный подлог, хоть мы в какой-то мере и похожи.

Фернандо махнул рукой.

— Иди уже, везунчик. Вернешься до моего ухода?

— Однозначно. И принесу еды, а то отдашь богу душу до диспута и престанешь пред воротами рая без ученой степени. — я захохотал.

— Тогда придется повторить историю Лазаря, ибо без степени я этот мир не покину. — впервые за неделю улыбнулся будущий лекарь.

— Главное ставить в жизни правильные цели. Скоро вернусь. — я махнул рукой другу и вышел за дверь.

На улице светило яркое солнце, но невыносимо жарко не было, да и тень от домов скрывала от прямых лучей. По улочкам носился свежий ветер, пели птицы, а люди улыбались больше обычного.

Жаль, Виктории нет рядом. Красота природы не может заполнить сердце, если не с кем поделиться своими наблюдениями и чувствами.

Я неспешно двинулся знакомой дорогой к своей цели.

Этот город на берегах реки Геры прекрасен. Недаром здесь в стародавние времена селились германские и славянские племена, а епископ Бонифаций, апостол всех германцев, именно здесь освновал епископство. А император Запада Карл Великий превратил Эрфурт в настоящий торговый центр на границе свой империи и не прогадал. Город рос и богател благодаря расположению на стыке важнейших торговых дорог Германии в центре региона, специализировавшегося на производстве краски, а точнее сырья для голубой краски. Именно ему город обязан своей зеленью, при монастырях и во дворах домов цвели деревья, в Эрфурте до сих пор очень сильны садоводческие традиции.

Я миновал Соборную площадь и после прохода между собором Девы Марии и церковью святого Севера свернул налево. Узкие улочки зеленели плющом на своих стенах.

— Сударь, — окликнул меня приятный голос, — помнится вы обещали зайти в наше прекрасное заведение, но я так вас и не дождался.

Я повернулся, и губы невольно сами расплылись в улыбке.

Прошло больше половины года, меня чуть не убили, я обрел Викторию, я смеялся и плакал, напивался и спал, а этот зазывала все это время помнил мое лицо.

— Прошу меня простить. — я поклонился. — Неотложные дела не позволяли мне вернуться к вам и исполнить обещание. Но сейчас я здесь, и полностью готов к вепрю и пиву.

— Прекрасно. — поклонился зазывала. — Отличный выбор, ведь именно сегодня три порции пива по цене двух и вепрево колено за счет заведения при заказе пяти порций.

Дела подождут.

Я пошел вперед, и нос наполнился ароматом жареного мяса. Не смотря на полуденное время, таверна была заполнена больше чем на половину. Городские жители спасались от рутины и перемывали друг другу косточки в этом темном помещении.

Решительно шагнув влево, я занял столик прямо у окна, не люблю темные углы.

— Что изволит молодой господин? — передо мной возникла светловолосая девушка с внушительной грудью и лицом ландскнехта. Я, подняв взгляд от лучшей ее части тела, невольно вздрогнул.

— Красавица, мне три порции пива по цене двух. — я улыбнулся. — Одно забери себе, а второе передай зазывале.

Девушка улыбнулась. Стало значительно лучше.

— И вепрево колено, не могу не испробовать ваш рецепт. — я выложил на стол монеты.

— Спасибо, господин. Колено у нас лучшее в городе, вы не пожалеете. — она ловко смахнула оплату в передник, только монетки звякнули, и быстро скрылась на кухне.

Было немного душно, но на душе царило спокойствие и умиротворение так, что это вполне можно было пережить.

Пиво девушка принесла сразу же в огромной кружке. Вкус был совсем неплох, хотя я предпочитаю больше вино. Но больше меня порадовало то, что жидкость была прохладной. Самое то в жаркий день.

Я через окно отсалютовал зазывале, которому служанка вынесла его стакан. Тот ослепительно улыбнулся и поклонился почти до земли. Девушка принесла вепрево колено и нож для разделки.

Дари добро и получишь добро. Жаль, что эта мудрость не всегда срабатывает, но сегодня было именно так.

— Ты представляешь, инквизиция снова взяла местных в оборот. — донеслось из соседнего столика.

— Да быть не может. — отвечал второй голос.

— Точно тебе говорю. Вчера забрали Гуго, прямо из дома. Говорю тебе из города нужно бежать. Да и был я у гадалки, она подтвердила мои мысли.

— И в чем его обвиняли? Не могли же просто так…

— А я почем знаю. Как будто им нужен очень веский повод. Схватили, а признание выбьют.

Невольно подслушивая разговор двух посетителей, краем глаза я заметил за стеклом какое-то движение. Обернувшись я увидел, как веселого зазывалу пытаются прямо на улице похитить.

Вот тебе и погожий денек. Попил пива.

Я вскочил с места, захватив нож. Хоть какое-то оружие.

— Господа, очевидно этот сударь не хочет с вами идти. А раз так, то не стоит его неволить.

— Конгрегация священной канцелярии. — преградил мне дорогу человек в черном и улыбнулся. В подворотне скрылась еще одна тень. По спине моей пробежали мурашки. Это улыбалась сама смерть. И я улыбнулся ей в ответ…

— Вы смеете препятствовать деятельности Святой инквизиции? — человек в черном с благородными чертами лица и редкой русой бородкой продолжал елейно улыбаться.

Инквизиция уже достаточно давно превратилась в один из символов ошибок и жестокости католической церкви. Мало кто из обычных людей поддерживал пытки и уничтожение всех тех, кто верил в бога хоть немного иначе. Именно это стало одной из основных причин по которой множество немецких земель прониклись учением Лютера и с радостью принимали Реформацию и протестантизм. Одной из миллиона причин.

Но Папа решил снова действовать как ему было привычнее и в ответ на распространение лютеранства учредил Священную канцелярию, которая централизовала деятельность всех отделов инквизиции, и крайне ужесточил церковные суды. Люди еще сильнее убедились в верности проповедей Лютера, и подверглись еще более ужасным наказаниям. Протестанты перед глазами Священного Престола не имели никаких прав как еретики и бунтовщики. Обвиненные не могли рассчитывать на справедливый суд: не могли приглашать защитников, подавать апелляции, да и вообще открывать на процессе рот. Но самым ужасным для образованных людей было создание Индекса запрещенных книг. Церковники не погнушались вставить палки в колеса научной мысли, введя цензуру книг.

Я вырос на рассказах отца о том, какими методами действовали инквизиторы на моей родине, и как дворяне и простолюдины из Нидерландских провинций бежали в Германию. Сумасшедший Филипп Второй со своими карманными епископами обвинил голландцев в ереси приговорил несколько миллионов человек к казни. Как бы то ни было, но от двух простых слов «Испанская инквизиция» по спине пробегали внушительные мурашки. Имя Томаса Торквемады было известно если не всем, то почти всем. Как и аутодафе.

— Ни в коей мере, сударь. — я поклонился и заткнул, утаенный из кормчей, нож за пояс. — Однако, как юрист я не могу пройти мимо попытки похитить человека без предъявленных обвинений. Но если вы соблаговолите их озвучить, то я с радостью и смирением вас выслушаю. И несомненно извинюсь, если вы окажитесь правы, клянусь честью!

Было страшно, но раз уж я решил вступиться, то отступать было нельзя. Человек в черном не знал кто я, так что можно было представиться кем угодно. Тем более я часто бывал как вольный слушатель на лекциях и диспутах как по каноническому, так и по гражданскому праву. И стоит отметить что кто-что о юриспруденции я знал.

Слуга церкви скривился. Его помощники обходили меня в трех сторон.

— Это не в ваших интересах, сударь. — в его словах уже трещали и свистели ветки на костре для аутодафе.

— Я буду сам решать что в моих интересах и в интересах моего нанимателя. — я улыбнулся.

Глаза церковника округлились, он повернулся к поникшему зазывале, который уже смирился со своей судьбой и теперь только что и мог это смотреть себе под ноги.

— Это правда? — русая борода в гневе подрагивала. — Быть такого не может!

Я терялся в догадках что мог натворить зазывала, что по его душу явилась инквизиция. А самое главное справедливо ли я полез в это дело. Могло статься, что сейчас я защищаю какого-нибудь настоящего преступника, испытывая только лишь неприязнь и предубеждение перед черными одеждами инквизиторов.

— Да. — слабо пробормотал зазывала, он был ни жив, ни мертв.

Помощники остановились так и не взяв меня в клещи, а человек в черном резко повернулся ко мне, лицо его выражало крайнюю степень отвращения.

— Этот господин обвиняется в хулении Церкви и Святого Престола. Есть свидетели, которые могут подтвердить это. Арестованный будет подвергнут допросу, против него уже началось дело согласно правилам. Не препятствуйте нашим действиям. — дворянин голосом выделил последние слова. — Вполне возможно, что ему ничего не будет грозить. Данный господин не будет содержаться в тюрьме. А вы, как юрист, должны прекрасно знать, что в случае если этот господин согласиться с обвинением и раскается, то его примирят с Церковью, накладывая на него каноническую епитимью одновременно с каким-нибудь другим наказанием.

Вот это «другое наказание» меня и пугало. В теории было так, что конфискации имущества и смертная казнь инквизицией применяться не могла, ибо ее дело было в том, чтобы вернуть заблудшую в ереси овцу в лоно Церкви. Упорствующий еретик должен был быть отлучен от Церкви, а, следовательно, больше не подлежал ее юрисдикции, и в большинстве случаев передавался светским властям с формулировкой, что Церковь не в силах простить прегрешения подсудимого. В случае признания ереси подсудимый ставился в разряд «раскаивающихся» и мог рассчитывать на снисхождение суда, но в случае упорного отрицания вины, обвиняемого, по требованию церковного прокурора, вводили в камеру пыток, если и это не помогало, то церковь умывала руки и выносила решение о передаче упорствующего в руки светским сластям. В таких приговорах не встречаются просьбы церковного трибунала о пощаде тела еретика, так что светский суд прекрасно мог приводить смертный приговор сам. Да и на практике, особенно с богатыми подсудимыми, святые отцы не гнушались прибирать конфискованное в счет Церкви.

Да, можно было подать апелляцию. на приговор в верховный трибунал или лично Папе, но рассмотрение подобных протестов в реальности было бы настоящим чудом. Верховный трибунал почти никогда не отменял решений инквизиции, а для того, чтобы апелляция дошла до Папы у вас должно быть неприличное количество денег, которые не успели конфисковать и влиятельные друзья в Риме. Но даже если каким-то чудом приговор был отменен, то несчастный безо всяких компенсаций за муки и унижения, и без денег, просто выбрасывался на улицу. И стоит отметить все были рады и такому исходу дела.

— Да, спасибо. Я все прекрасно понимаю. — я не сводил с инквизитора глаз, и вдруг мне пришла в голову очень странная, но спасительная идея. — А вы уверенны, что этот господин принадлежит католической церкви и вообще подсуден вашим трибуналам? Как вы знаете Эрфурт город многоконфессиональный и вы вполне можете затронуть представителя иной веры. Вряд ли светские власти это одобрят. Или вы имеете что-то против иных религий?

Лицо человека в черном скривилось словно от боли.

— Нет, сударь, не имею. И да, сударь, я точно уверен в том, что сей господин является заблудшим католиком. Иначе мы бы не пытались его сейчас арестовать для допроса.

— А спросили ли вы это у него самого? Вера — это материя не физическая. Может, арестованный уже принял обряд крещения по иному обряду? Может же такое случиться?

Ошарашенный зазывала словно очнулся от моих слов и бешено закивал головой.

— Да-да! Я протестант, господа. Если вы хотите предъявить мне обвинения в хулении вашей церкви, то ведите меня в городскую управу. Я приму любое гражданское наказание.

Договорить он не успел, рука в черной перчатке отвесила ему звонкую пощечину, такую, что голова зазывалы, казалось, оторвется от тонкой шеи.

— Господа! — я подался вперед, но дорогу мне преградил один из слуг человека в черном.

— Не влезайте! — церковник развернулся. Рука его находилась на искусном эфесе рапиры.

Я возвысил голос, чтобы как можно больше людей услышали. Квартал был протестантским и мой расчет был на возмущение жителей. А вдруг!

— Друзья! Нашего собрата без закона и суда пытаются забрать католические инквизиторы! Не свободный ли город Эрфутр⁈ Каждый ли здесь может исповедовать и верить в то, что хочет⁈

Из таверны начали выходить люди, ставни ближайших домов раскрылись и из них высунулись чуть ли не по пояс женщины. Улица наполнилась звуками.

— Свободные люди Эрфурта, я призываю вас прекратить беззаконие! Мы — протестанты должны быть заодно на стороне справедливости и закона! — я поймал вдохновение и понял, что уже не могу остановиться. Я должен был спасти этого человека.

— Horreur, messieurs? J’ai fui la France devant de telles personnes, et maintenant dans cette ville nos frères seront emmenés sans procès par les inquisiteurs? — вылезла вперед дородная женщина в черном чепце хватаясь за него руками, по ее щекам катились слезы.

Лица мужчин вокруг нас помрачнели, а их кулаки сжались.

— Это человек нерадивый католик! Инквизицией выдано распоряжение сопроводить его на допрос. Если окажется, что его оболгали, то он спокойно вернется домой! — попытался оправдаться перед толпой человек в черном. Слуги обступили его, прикрывая от толпы.

— Знаем мы ваши допросы! — закричал кто-то из скопления людей. — Шансов попасть в рай с них больше чем на волю! Стоит к вам только попасть и уже не выберешься! Никогда!

— Да! Да! — закивали первые ряды. Народное кольцо сжималось.

— Вы не слышите меня? — надрывался инквизитор. — Этот человек католик! Католик! И еретик! А я официальный представитель инквизиции! Вы все будете наказаны!

— Вы посмотрите, друзья! Мало того, что пытается забрать нашего единоверца с собой безо всяких бумаг и участия городских властей так еще и угрожает нам, хотя мы неподсудны их жестоким судам! — я отчетливо и громко произносил каждое слово, чтобы услышал каждый.

— Не бывать этому! — загомонила толпа. — Хватит это терпеть! Церковный произвол!

— Но он подозреваемый! — человек в черном выхватил рапиру. — Вы препятствуете правосудию! А значит сами становитесь преступниками!

Народ загудел неодобрительно. Прямо со мной лицом к лицу оказался хорошо одетый человек, однако, как только я поднял глаза, меня прошиб холодный пот. Лицо человека было обезображено вырванными ноздрями, а на руке не хватало пальцев. Он отодвинул меня решительным движением и шагнул к инквизитору.

— Скажите, сеньор, о каком правосудие вы говорите? — поднял глаза увеченный и показал оставшимися пальцами на лицо. — Может об этом? Был ли я виновен, когда ваши друзья сделали это со мной? Когда забирали меня народ молчал, но теперь этому не бывать!

Толпа молча надвинулась на человека в черном и его помощников, тот вскинул рапиру и очертил полукруг. Из заднего ряда под ноги инквизитору упал помидор. Потом второй. Целый град красного цвета обрушился на служителей Папы Римского.

— Вы все будете наказаны! — отмахивался от летевших в него овощей человек в черном отступая. — А тебя я запомнил, говорун. Инквизиция такое не спустит никогда. Никогда!

Глава 12

«Храбрые люди — вот сильнейшая башня города.»

Алкей.

Чужие сны, воспоминания о чужой жизни… Иногда они впечатляют своим размахом, иногда заставляют сердце биться чаще и радостнее, иногда навевают нехорошие предчувствия. Однозначно одно — они понемногу сводят меня с ума, порой заставляя забывать, кто я и откуда пришел, растворяя в личности ротмистра черных рейтар Себастьяна фон Ронина…

Впрочем, стоит ли об этом задумываться сейчас? Невольно я возвращаюсь мыслями к пережитому в сновидениях так, словно это было наяву — но делаю это скорее вынужденно, чтобы побороть накатывающие приступы нервозности и раздражения. Н-да — ожидание есть одно из самых худших испытаний для меня, а уж если речь идет об ожидании боя…

То это настоящая пытка.

Солнце давно уже перевалило через зенит, но до заката времени еще предостаточно. Так что боя сегодня не избежать — а черная масса татарской конницы уже приближается к нашим порядкам. Сейчас, например, уже можно разглядеть колышущиеся на ветру бунчуки над головами ногайцев.

Ногайская орда… Когда-то огромное степное ханство, возникшее на руинах Золотой Орды — и павшее из-за внутренних усобиц и давления окрепших русичей при Иване Грозном. А последнюю точку в существовании остатков «большой орды» поставят калмыки, по иронии судьбы — прямые наследники монгольских нукеров Чингисхана, ставшие союзниками Московским государям… Но падение ханства пережила «малая» ногайская орда, что откочевала в Приазовье и на Кубань — где и попала в прямую зависимость от крымских татар.

А ведь были времена, когда ногайцы и крымчаки сходились в жестоких битвах у Перекопа — но последние взяли верх за счет турецкого огнестрельного оружия (возможно и участие в битвах самих янычар), а также османской артиллерии…

Само же Крымское ханство, как кажется, совсем недавно приняло вассалитет Османской империи — и стало еще более грозным противником, чем при Иване III. Хотя уже сто пятьдесят лет назад Крымский юрт обособился от Золотой Орды — и после смерти хана Едигея Крым стал независимым ханством. В ходе развернувшейся борьбы за власть победу одержал основатель династии Гиреев Хаджи — а после его смерти Османская империя подчинила себе и Крым, и татар.

Заодно захватив последние генуэзские колонии — и горные ромейские крепости православного Феодоро…

С тех самых пор эти земли управляются султанской администрацией, Крым наполнили гарнизоны из Стамбула — а на перешейке вырос неприступный Перекоп: огромный ров и вал, защищенный сверху каменной стеной. При этом единственную дорогу на полуостров контролирует одноименная турецкая крепость… Вскоре распространение османского влияния стало глобальным — так, что попробовавший было не подчиниться султану хан Мехмед Второй был низложен турками!

Но в тоже время османы не мешают татарам ходить в ежегодные набеги на Московскую и Литовскую Русь. Последняя не так давно вошла в состав Речи Посполитой, и, пожалуй, подвергается ударам степняков из Крыма значительно чаще. А вот для ногайцев милее сердцу набеги на порубежье Московского царства…

Само степное войско весьма неоднородно. От профессиональных воинов относительно небольших дружин татарских мурз и ханской гвардии (если хан участвует в походе), неплохо вооруженных и бронированных. До простых кочевников в стеганых халатах, вооруженных скорее уж охотничьими луками да легкими сабельками — вот их абсолютное большинство. Но чем беднее татарин, тем охотнее он идет в набег — надеясь, что удачный грабеж позволит приобрести рабов (и сладких рабынь!), скот, предметы быта и украшения… При этом часть добычи остается тем родичам, кто приглядывает за семьей и оставшимся хозяйством. И конечно, с любого набега уже хану выплачивается сауга — ханский процент…

В исключительных случаях к татарским походам присоединяются и турки. Как, например, в 1572 года — когда огромное татарско-турецкое войско, включающее в себя степную орду, корпус янычар, османских артиллеристов и ополчение турецких городов, было наголову разбито московским войском у деревни Молоди! А ведь на том поле боя решалась сама судьба будущего Московского царства…

И да, обычно идущие в набег татары редко когда дерутся до последнего, напоровшись на отчаянное сопротивление служивых порубежных крепостей. Не говоря уже о том, чтобы захватить эти крепости — вот только сегодня, увы, татары идут не в набег.

Сегодня они идут мстить…

…- Я построю рейтар в три шеренги, в каждой по сотне всадников — и растяну их до предела. Когда татары приблизятся шагов на триста, служивые под моим началом двинутся вперед.

Внимательно слушающий меня воевода осторожно так кивнул, словно бы соглашаясь — но тут же обеспокоено вопросил:

— Разве трех сотен детей боярских будет достаточно, чтобы задержать такую силу татар?

— Так ты не забывай, Артемий Алексеевич, что я поведу в бой уже не детей боярских. Я поведу в бой рейтар…

Краткий эпизод обсуждения на вчерашнем военном совете всплыл в памяти — и тут же пропал. Нервно сглотнув при виде накатывающей массы татарских всадников — но, так и не заметив бронированных крымчаков с пистолями среди степняков в стеганых халатах — я резким, решительным движением вырвал райтшверт из ножен.

— Пора братцы, вперед!

Мой жест с обнажением клинка синхронно повторил Джок Лермонт — а финские горнисты затрубили сигнал «атака». Первый эскадрон рейтар, вытянутых широкой линией, неспешно тронулся навстречу врагу… Лишь спустя три минуты Джок послал своего вперед жеребца уже легкой рысью, увлекая за собой всю сотню — и склоняя пистоль навстречу врагу.

А затем грянул первый залп рейтар.

…- Привычно мы стреляем всего с двух, самое большое, трех десятков шагов. Но только лишь потому, что наши противники в первых шеренгах пикинерских баталий неизменно облачены в кирасы и прочие дополнительные латы! Однако для бездоспешного всадника пуля, выпущенная из рейтарского пистоля, остается опасной и за сто саженей. Ведь и татары редко когда стреляют с той же сотни шагов, верно? Обычно они стараются подойти к врагу поближе… Сегодня вечером мы проведем учебные стрельбы именно с этой дистанции боя. Но, даже учитывая, что ни о какой точности на столь большом расстоянии говорить не приходится, стреляя по толпе врагов, промахнуться тяжело. И здесь дает результат не точность огня отдельного всадника, а плотность общего залпа. Вот, стрелецкий голова ведь не даст соврать!

Юрий Солнцев важно кивнул, и все собравшиеся закивали в унисон, соглашаясь с моими словами…

— Все, труби разворот!

Однако прежде, чем горнист подал звуковую команду, эскадрон Лермонта благополучно разделился надвое — и окутанные пороховым дымом рейтары оказались повернуты боком к врагу. И тут же грянул второй залп кавалерийских пистолей!

— Ну, Тапани, теперь твой черед…

Я выждал еще немного для верности — после чего очередным взмахом райтшвера подал сигнал горнистам трубить атаку. Но ожидавший моего сигнала Йоло итак увидел отмашку — и тут же двинул свою сотню навстречу врагу. Занимая место расходящегося на фланги эскадрона Джока…

Еще не до конца рассеявшаяся дымка от первых двух залпов рейтар немного скрыла сотню финна — но расстояние до врага сократилось уже в два раза. Сотня «Степана» только и успела удалиться от нас на пятьдесят саженей (шагов) и выйти на второй огневой рубеж, как сверху на служивых начали падать первые срезни… Большинство новоиспеченных рейтар, впрочем, облачено в бахтерцы — а у оставшихся всадников имеются прочные тягиляи, что также дают неплохую защиту от стрел. И все же — все же несколько всадников на моих глазах были спешены срезнями татар…

Прежде, чем сотня огрызнулась дружным залпом!

— Все, Тапани, уходи!

Словно услышав мой призыв, финн тут же скомандовал разворот — и даже не успевший перейти на рысь эскадрон разделился надвое. Причем елецкие служивые успели подхватить спешенных и раненых соратников, посадив их себе за спину — хотя и рисковали при этом поймать очередную стрелу…

Но второй залп сотни остудил пыл ногайских лучников!

— Все братцы, мы стоим!

— Стоим на месте, слушаем голову!

Моему крику вторит рев казачьего атамана, донцов которого мы перетасовали — и определили именно в закрепленный за мной эскадрон. Сейчас Степан, напрочь забыв про все наши разногласия, искренне старается помочь — и действительно помогает! Сегодня казак заслужил мое искреннее уважение — и я как-то даже примирился с мыслью, что Харитонов останется в роте…

— Цельсь… Без команды не стреляем!

Сам я поднимаю первый из своих пистолей таким образом, чтобы плоскость его ствола оказалась на уровне глаз. Кроме допотопной мушки, иных прицельных приспособлений у самопала нет — вот ее я и свожу примерно под грудь лошадей стремительно сближающихся с нами татар.

При выстреле руку от отдачи задерет — и крупнокалиберная пуля ударит или в конскую голову, или в корпус всадника, или даже в его лицо… Однозначно лишь то, что этим выстрелом я не промахнусь — учитывая плотность скачущих на нас лавой поганых!

Но и последние, уже столкнувшись с нашей тактикой, стараются успеть отправить в полет как можно больше стрел — так что над головой уже знакомо зажужжали татарские срезни, первый из которых воткнулся в снег у передних копыт Хунда!

— ПАЛИ!!!

Собственный выстрел — как и залп моей сотни — показались мне особенно оглушительными; пороховая дымка привычно затянула шеренгу, скрыв результат огня. Но сегодня я уже успел увидеть и кубарям падающих на землю скакунов, и безвольно распластавшихся на лошадиных холках татарских всадников, и оставшихся без наездников коней. Уверен, что и наш результат не хуже — самое малое, мы забрали с полсотни жизней поганых!

— Полный разворот! И назад!!!

— Уходим, хлопцы!!!

Именно моей сотне выпала «честь» исполнить самый ответственный маневр. И вместо того, чтобы следовать навстречу врагу, а после карокалировать с почтительного расстояния, разрядив по татарам пару пистолей, мы ждали на месте, покуда враг не приблизится… А после, скрыв дымом первого залпа свой маневр, развернули лошадей на месте — что оказалось по силам даже донцам — и ринулись назад, в сторону моста!

Подхвативший мой призыв Степан теперь нахлестывает ногайкой роскошного, тонконого гнедого жеребца, чья шерсть просто лоснится в лучах вечернего солнца… Сам же я нервно поглядываю то на атамана, то смотрю вперед, пытаясь понять, не пора ли нам осуществить очередной маневр — то оборачиваюсь назад, оглядываясь на преследующих нас татар.

А ведь ногайцы уже вновь пытаются достать нас стрелами на скаку! Один срезень так и вовсе ударил в мою кирасу, заставив вздрогнуть от неожиданности!

Однако гораздо опаснее, если стрела с широким, режущим наконечником заденет ногу коня — тогда она может рассечь сухожилья, тут же спешив наездника… Я успел заметить три подобных случая; хотя и не столь велики потери — но лишившиеся скакунов рейтары однозначно обречены.

И смерть им предстоит просто жуткая — быть раздавленными копытами ногайских лошадей…

Но пытаться помочь несчастным сейчас — это лишь сгинуть вместе с обреченными товарищами. А потому остается лишь стиснуть покрепче зубы — да пожелать служивым быстрой смерти.

Впрочем, еще можно дать «прощальный салют» в их честь!

— Приготовили самопалы!!! Цельсь… Пали!!!

Стреляем мы, обернувшись вполоборота к врагу, на скаку — так что точность последнего залпа точно оставляет желать лучшего. Но главное — мы вновь поставили за собой какую-никакую завесу!

— Все, в стороны, расходимся!!!

Горнист, следующий в середине строя (подле меня), заиграл условный сигнал — и мы с Харитонов тут же начинаем заворачивать коней в стороны друг от друга, разделяя надвое и всю сотню… Самый ответственный — и самый страшный момент: протянем хоть немного, замедлимся, и татары прижмут нас к надолбам!

…- Рейтары начнут бой, и каждая из сотен даст по два залпа из самопалов. Построимся мы как можно более широко — так, чтобы закрыть от вражеских глаз вход на мост… А вот подступы к нему, ровно, как и к воротам казачьего острожка, мы прикроем надолбами. У нас же сегодня городские казаки вышли в поле с кольями? Так вот пусть теперь эти колья быстро обстругают, да в указанном месте воткнут в снег, склонив в сторону Дикого поля. Да водой зальют, чтобы лед крепче держал — а Лермонт проследит, чтобы надолбы поставили в нужном месте… Завтра мы расположим за кольями стрельцов, две сотни — и новиков, и перевооруженных ратников. Пищали и карабины стрельцы зарядят заранее, так что первые два самых смертоносных залпа врагу обеспечены… Кроме того, Артемий Алексеевич, ты ведь хотел сегодня вытащить в поле пушки на волоковых станках⁈ Вот завтра их и вытащим, да зарядим пищальными пулями — залп из семи тюфяков, да картечью в упор! Что может быть милее сердцу пушкаря, да⁈

Иван Сахно, к которому я обратился, хищно, довольно так оскалился — после чего уже сам добавил:

— Если грамотно стрельцов расставим, то ядра всех четырех пушек Новосильской да Водяной башни достанут до врага, да еще и из двух глухих башен попробуем дотянуться… В них правда, всего по одному тюфяку — но достанем, обязательно достанем поганых!

Алексей Каверин, прибывший держать военный совет вместе с головой пушкарей, не смог сдержать восхищенного возгласа (узнав, что мы остаемся встречать татар, он сильно переменился в общении, став очень уважительным и предупредительным):

— Вот это да! Вот это ротмистр придумал! Вот что значит, светлая голова у немца! Татары, преследуя наших всадников, наверняка напорются на надолбы — но, даже осадив коней, поганые уже никуда не денутся от залпа стрельцов да пушкарей!

Воевода, внимательно слушающий всех присутствующих, общего оптимизма, однако, не разделяет:

— А что делать будешь, фон Ронин, если уйти от татар не получится, если они прижмут рейтар твоих к кольям? Тогда что велишь нам делать?

Я поднял голову от схематичного рисунка, расчерченного прямо на снегу — и посмотрел в глаза Измайлову:

— Да, такой расклад возможен. Но только с последней сотней рейтар, она будет палить с места — а после постарается подвести поганых к самым надолбам… Если служивые не успеют уйти в стороны — примут бой. А что делать вам? Да стрелять — как обговорено.

Воевода недовольно качнул головой:

— На верную смерть служивых обрекаешь, ротмистр. Как в глаза их женкам, матерям да деткам смотреть будешь, а? Уж не лучше ли нам всем отсидеться в крепости⁈

Я уже не смог сдержать своего раздражения:

— Да пойми ты, воевода! Пойми простую вещь — если и уйдет от Ельца мурза несолоно хлебавши, так ведь всю округу разорит, всех крестьян, кто в крепости за сегодня и завтра не укроется, в Крым угонит! А после — после он все равно вернется, весной или летом, и с большей силой, чем ныне! Зато детей боярских к тому времени я уже точно уведу… И не даст вам мурза спокойно жить, или сам сгинет — или Елец сожжет! Так что бить поганых нужно в поле… А что касается третьей сотни рейтар, «обреченных», как ты говоришь — вот я их и поведу.

Артемий Алексеевич не нашелся, что возразить, зато вперед неожиданно вышел донской атаман:

— И я! Моих казачков — всех в третью сотню отправим. Мы эту кашу заварили, нам ее и расхлебывать…

…- Быстрее братцы, быстрее!!!

— Алла!!!

Поганые азартно преследуют показавших спину урусов, пуская стрелы на скаку — еще не осознав, что уже влетели в ловушку! Сам же я невольно пришпорил Хунда, уступив животному ужасу перед скорой смертью — неизбежной в случае, если мы не успеем уйти от стрелецких залпов и картечного огня…

Дым от сгоревшего пороха, поставивший за нами какую-никакую завесу, уже рассеялся, и татары разглядели наш маневр. Те ногайцы, кто преследовал нас, также попытались завернуть на крылья, на развороте сильно отстав от рейтар… Но большая часть степняцкой конницы просто не смогла ни затормозить, ни свернуть в сторону от склоненных навстречу кольев! Ибо очередные ряды поганых подпирает сзади скачущая масса татарских всадников…

Так что несколько мгновений спустя, чуть позади и справа за моей спиной отчаянно закричали обреченные люди, осознавшие скорую гибель за несколько мгновений до смерти. А следом послышался оглушительный хруст ломающегося дерева — да пронзительный, режущих слух визг смертельно раненых лошадей, напоровшихся на колья со всего разбега!

— Поднажали, братцы, поднажали!!!

Моей полусотне сгрудившихся на скаку рейтар осталось преодолеть всего десятка два метров, чтобы окончательно миновать линию надолбов. И Юрий Солнцев, несмотря на договоренность открыть огонь сразу, как только татары приблизятся, выжидает, дает нам возможность уйти… Зато сквозь бойницы «подошвенного боя» беломестной слободы грянул залп полусотни пищалей — донцы врезали по преследующим нас татарам, отрезая погоню!

…- Ну а моим детям боярским — что нам прикажешь делать, ротмистр?

Я легонько хлопнул Алексея Владимировича по плечу — а другой рукой обвел все пространство вокруг нас:

— Твоя полусотня останется в казачьей слободе и в качестве засадного отряда, и в качестве ее защитников. Острог расположен удачно, он защитит правое крыло стрелецкой позиции — а если в нем останутся казаки с пищалями, то они смогут удачно врезать в бок татарам. Да и отступающих рейтар при случае, прикроют… При этом вряд ли поганые полезут на стены слободы. Но если все же полезут, твои служивые побьют их стрелами — да налетят на прорвавшихся в острог и порубят! Наконец, если все пойдет совсем плохо, и стрельцам да уцелевшим рейтарам придется уходить по мосту, удар твоих ратников мог бы прикрыть наш отход… Но мыслю я, что до такого не дойдет.

Каверин понимающе кивнул, соглашаясь с моими доводами.Но тут в обсуждение вновь влез Харитонов — задавший, впрочем, вполне разумный вопрос:

— Выходят, рейтары разойдутся на крылья, в стороны от стрельцов. Один отряд окажется между надолбами и частоколом острога, его прикроют мои казаки. А что другой?

Я понимающе склонил голову:

— Другой отряд поддержат огнем с городской стены стрельцы, вооруженные затинными пищалями. Кроме того, чтобы татары не могли обойти нас по берегу реки слева — лед-то еще совсем тонкий — мы чуть в стороне рассыплем в притоптанном снегу весь запас кованых железных репьев, что одним шипом всегда вверх торчат… У нас, кстати, такие «репьи» чесноком кличут. Так вот, место, где репьи рассыплем, мы оградим также невысокими колышками, воткнутыми в землю. Наши рейтары о том будут знать, а вот поганые — нет! Попробуют обойти сбоку, так и угодят на шипы…

Немного помолчав, я добавил:

— После того, как мы поганых под залп стрельцов и пушкарей подведем, рейтары бой примут на крыльях, словно полки правой и левой руки. По бокам и со спины татарам нас не обойти, придется им бить в лоб — а в сече порубежники покрепче будут. Ну и пистоли первые две сотни рейтар должны будут успеть перезарядить — хотя бы по одному… Какой «полк» возьмешь под свое начало, Степан?

Атаман, немного подумав, неожиданно для меня ответил:

— Левую руку…

Я поравнялся с Лермонтом, морщась от боли в пораненной срезнем щеке — стрела зацепила на излете. Вот и меня татары подковали! Джок понимающе усмехнулся — но в этот же самый миг по центру стрелецких позиций раздался залп такой оглушительной мощи и силы, что показался мне раскатом грома! Хунд тревожно заржал, а лошади некоторых рейтар и вовсе попытались скинуть наездников, испугавшись столь громких выстрелов… Но уже в следующую секунду еще один залп ударил с городской стены! Это включились в бой стрельцы с затинными пищалями, да пушкари четырех, самых ближних к броду башен.

И в завершение раздался еще один залп стрельцов, вставших за надолбами! Это отстрелялась вторая шеренга, новики из городских казаков…

Все поле перед надолбами затянуло густым пороховым дымом, в котором невозможно ничего разобрать. Да и расслышать хоть что-то из-за визга раненых людей и животных, сейчас просто невозможно!

— Самопалы перезаряжай, быстрее! Сейчас дым развеется, и полезут поганые! А кто уже перезарядил хотя бы один пистоль — жди врага, прикрывай соратников!

Сам я следую второй своей команде — у меня ведь в запасе осталось еще два пистоля… При этом сердце, еще не успокоившееся после стремительной скачки за жизнь, вновь начинает биться в груди пойманным в силки зверем, а рука, вытянутая в сторону возможного появления врага, заметно дрожит…

Но тщетно я вглядывался в рассеивающийся дым, рассчитывая увидеть, как сквозь осевшую завесу полезут татары. Ибо когда дым окончательно развеялся, пред нашими взорами предстали лишь спины стремительно улепетывающих степняков, спешащих сбежать от новых залпов! Да невообразимое число трупов людей и животных, сгрудившихся на относительно малом пятачке земли у наполовину разбитых надолбов…

Неужели все⁈

— Догоним⁈

Лермонт было дернулся уже вперед с горящими глазами — но я поспешил его придержать:

— С ума сошел⁈ У степняков ложное отступление излюбленный прием — вытянут на себя, а уж на безопасном от крепости расстоянии всех и порубят. Татар все еще втрое больше…

Действительно, хоть на поле и осталось лежать навскидку до тысячи ногайцев, все одно это только половина заявленного полоняником отряда. Да и крымчаков с пистолями я что-то не увидал!

Мои размышления прервал очередной залп стрельцов, ударивших в спину бегущм татарам — и я с усмешкой обратился к Джоку:

— Пусть лучше пули их догоняют!

Немного разочарованный шотландец все же согласно кивнул, соглашаясь с моими доводами — после чего, хищно оскалившись, вырвал палаш из ножен и зычно воскликнул:

— Виктория!!! Виктория!!!

Растерявшись в первое мгновение, я также обнажил райтшвер — и еще громче заорал:

— Победа, братцы!!! Ура-а-а-а!!!

— УРА-А-А-А-А!!!

— ПОБЕДА!!!

Оглушенный ревом подхвативших мой клич ельчан, я устало выдохнул. Татары по-прежнему улепетывают — и, как кажется, свое бегство ногайцы совершенно не контролируют: я разглядел несколько полетевших наземь всадников, павших на землю со споткнувшимися лошадьми. Так вот их просто стоптали на бегу! Быть может, это все еще и хитрая уловка… Но после слитных залпов стрельцов, ударивших в упор, показывали спину не только степняки, но даже и крылатые польские гусары! Как в битве под Добрыничами, к примеру… И потом, татарские нукеры редко когда бьются до последнего — особенно столь мощно получив по зубам!

Так что похоже, все-таки победа… По крайней мере, на месте мурзы (это если он не попал под пулю — и уцелел в хаосе давки и бегства!) я бы более не пытался соваться под Елец. Еще бы: потерять половину нукеров за считанные минуты, не нанеся врагу практически никакого урона!

И да — учитывая мое знание истории, татары в большом числе сюда действительно больше не сунутся…

В отличие от запорожцев Сагайдачного.

Но это мы еще посмотрим, как пойдет!

Глава 13

…Присоединение Лисицына к моему отряду имело еще один важный плюс — мы получили проводника, худо-бедно разбирающегося на местности. Правда, и он имеет лишь примерное представление о том, где располагаются поселения крестьян смоленских волостей — и куда ляхи направляли фуражиров. Но все одно это лучше, чем идти совсем вслепую…

Тем не менее, спустя двое суток после памятного боя, за время которых мы практически не выходили из леса (причем морозы резко придавили так, что вопрос с поиском крова стал вопросом выживания), мы почуяли запах человеческого жилья. По крайней мере, все без исключения казаки и стрельцы очень сильно обнадёжились, уловив легкий запах дыма в сосновом бору…

— Особо не ликуйте, братцы. Это может быть и охотничий костерок, и стоянка литовцев. Так что пистоли и пищали заранее зарядить, броню, у кого имеется, поверх стеганок натянуть, кафтанами прикрыть… Кожемяка, пошли пару казаков своих вперед, пусть разведают, что да как.

Люди, уставшие от кажущихся бесконечными петляний по лесам, принялись споро вооружаться и готовиться к бою. Причем возможность скорой схватки — ведь кто знает, с кем предстоит встретиться? — ратников уже нисколько не смущает. Наоборот, все вои приободрились, глаза их буквально засветились, зажглись! Видать бой для них всяко лучше, чем брести по лыжне друг за другом, мечтая лишь о крыше над головой да печном жаре…

Я не стал ждать возвращения дозорных казаков. Просто чуть медленнее повел отряд вслед за донцами, развернув ратников широкой, разреженной цепочкой — да разбив людей на десятки. И по мере продвижения, дымный запах, как кажется, несущий в себе аромат свежеиспеченных ржаных ковриг (вот чего нам особенно не хватало, так это свежего хлеба!), стал только сильнее… Наконец, показались и дозорные — подлетевшие ко мне со счастливыми, буквально светящимися лицами:

— Село впереди, голова! Небольшое, правда, с дюжину домов — но ляхов не видать!

Сказать, что я обрадовался этим новостям — ничего не сказать. Сердце в груди словно подпрыгнуло — а сам я с трудом подавил желание схватить немаленького Татарина в охапку (лучший лучник практически бессменно следует в дозоре), да расцеловать! Но вместо этого, с трудом погасив заигравшую на губах улыбку, я обратился к Кожемяке:

— Никита, бери всех донцов и десяток Семена Захарова, обходи деревню по кругу. Сосчитайте, сколько дорог в нее ведет и куда, да натяните через них веревки над самой землей — как тогда, с литовцами Курцевича… Да оставь смешанную засаду на полдюжины ратников: двух казаков с луками и пистолями, и четверых стрельцов на каждой тропе. И да — веревки растяните саженей за пятьсот от села. А если кто покажется на зимнике — засаде один залп дать по ворогу, да в лес на лыжах уходить! Геройствовать нечего… Главное, чтобы успели упредить остальных.

Казачий голова молча кивнул (ох, неспроста донцы дают своим товарищам прозвища, ох, неспроста!), после чего подозвал к себе стрелецкого десятника, с людьми которого ему предстоит подготовить засаду. Я же обратился к остальным служивым:

— А вы, братцы, покуда еще немного обождите. Негоже будет, коли мы всей толпой к селянам сунемся, а там нас ляхи иль литовцы конные накроют, теплыми в домах возьмут!

Кто-то из стрельцов невесело усмехнулся, негромко произнеся вслух:

— Пусть накрывают. Лишь бы согреться…

Я недовольно покачал головой:

— Коли в грехах покаяться не успеешь, на том свете уж точно жарко будет! Но я туда не спешу — да и остальные наверняка не горят желанием живота лишиться… Ничего, братцы! Уж два дня и две ночи в этой лютой холодине пережили, совсем немного потерпеть осталось… Но упрежу заранее: крестьянам обид никак не чинить, чужого не брать! А кто девку снасильничает или на мужнюю жену позарится, того бить буду смертным боем — несмотря ни на какие прежние заслуги!

Я говорю вполне серьезно — за девичью честь, и уж тем более честь жены местные мужики могут и за топоры схватиться. Понятно, что у крестьян против профессиональных ратников шансов нет, но лить кровь своих по такому поводу… Уж лучше показательно наказать потерявшего берега воина, поддавшегося соблазнам и нарушившего мой приказ — заодно и остальным урок будет!

Впрочем, несмотря на мой грозный вид и притихших стрельцов, оставшиеся черкасы не удержались от похабных ухмылок:

— А ежели сговоримся полюбовно?

Посмотрев в озорные глаза открыто улыбающегося весельчака (Иваном кличут), я рыкнул, положив руку на рукоять сабли:

— Полюбовно — это когда грозишься, что прирежешь, коли заверещит? Я же сказал: баб замужних не трогать, девок молодых не позорить. Если вдовы есть — то по согласию, но не против воли. Кто снасильничает — лишу живота… Веришь?

Посерьезневший казак хмуро ответил:

— Да верю, голова, не серчай. Шуткуем же!

Я заметил уже чуть мягче:

— Так оно можно и до дыбы дошутковаться… Ладно братцы, недолго уже ждать нам осталось. А чтобы потеплее было, разгоните кровь: попрыгайте на месте, руками помашите… Ну, и кто желает — можем побороться.

Последнее предложение я озвучил больше в качестве шутки, зная, что благодаря физическим данным «Орла» мало кто может помериться со мной силой. Но тут товарищ «пристыженного» мной зубоскала — рослый такой запорожец, Ефимом кличут — с интересом посмотрел в мою сторону, после чего неожиданно предложил:

— По-татарски, на кушаках? А чего бы и нет, голова…

Я только хмыкнул, принявшись неспешно сбрасывать с себя зброю — но тут подал голос Богдан:

— Откажись лучше, Тимофей Егорьевич — Ефим на кушаках кого хочешь поборет. Он в полоне у крымчаков побывал, там насмотрелся — да и бороться его заставляли. А после того, как казаки его вызволили, он в конной сшибке с татарами выхватил нехристя из седла за кушак, да с такой силой швырнул под копыта коня, что у поганого и дух вон! Тут одной силы недостаточно, тут ухватки знать надо…

Теперь уже я с интересом окинул взглядом Ефима с головы до ног так, словно вижу его впервые. Рослый, кажущийся долговязым — он не ниже «Орла» (ну, то есть меня в теле предка), но кажется заметно более худым и щуплым. Однако у таких парней бывает крепкая кость, жилистые руки — и немалая сила! Хм, вот значит как — «профессиональный» борец…

— Я все же попытаю счастья.

Богдан пожал плечами, мол, я предупреждал — но на губах его заиграла лукавая улыбка. Ну конечно, ждет, когда его подчиненный меня уронит, сбив спесь со стрелецкого головы! В свою очередь мои ратники начали окружать нас, замыкая кольцо для поединщиков, с немалым интересом посматривая то на меня, то на Ефима: ну еще бы, какое неожиданное развлечение!

Между тем, также отложивший всю воинскую зброю в сторону, борец-черкас уже двинулся ко мне навстречу, разведя пока что расслабленные руки в стороны:

— Ну, голова, давай что ли, за кушаки браться…

— Ну, давай. Гриша, тогда по твоей команде.

Долгов, единственный из присутствующих не оценивший предстоящий забавы и взирающий на меня с явным неодобрением, нехотя кивнул. Тогда мы сошлись с Ефимом, и каждый крепко схватился за пояс-кушак, пару раз дернув его для проверки — а то еще развяжется при сильном рывке!

— Готовы? Давай!

Но еще не успел десятник подать команду, как запорожец неожиданно резко и сильно рванул меня на себя и вверх, намереваясь перебросить через грудь — практически прогиб, е-мае!!! Не ожидавший такого поворота событий — и откровенно говоря, такой удали и скорости от внешне не очень могучего казака! — я едва успеваю обвить голенью бедро противника изнутри. В сущности, классика защиты от суплекса… Мы вместе рухнули наземь — причем Ефим на спину, а я приземлился сверху, заставив казака негромко охнуть от боли. Как в таких ситуациях говорится — выбило дух?

Я встал с казака — и помог ему подняться, подав руку. Черкас промедлил мгновение — но затем крепко схватился за протянутую ладонь и рывком поднялся на ноги, явно недовольный собой.

Однако и я, осмотревшись по сторонам, увидел на лицах стрельцов смесь горечи и разочарования. Тут-то до меня и дошло, что ни о каких правилах они не слышали, и не поняли, что запорожцу бросок не засчитывается — ведь не я же приземлился на спину! Наоборот, упал он… Тем не менее, ничего и никому объяснять я не стал, а только усмехнулся — и добродушно так, без всякой злобы заметил:

— Хорош Ефим, резвый молодец, застал меня врасплох… Хотя, казаче, ты ведь попытался меня бросить, как только Долгов спросил — готовы ли мы. Верно я говорю? Так что сомнительная у тебя какая-то вышла победа… А давай-ка еще раз!

На последних словах я все же не удержался, добавил металла в голос — и уже чуть воодушевившийся казак с показушной лихостью согласился:

— Да хоть до трех раз, голова!

Я утвердительно кивнул:

— Только чур, вперед Гришиной команды ты не спеши… Долгов, повторим?

Десятник с неестественным равнодушием бросил:

— Повторим…

Я сразу же крепко схватился за кушак Ефима — и тут же крикнул:

— Готовы!

— Ну, давай!

По команде стрельца тело соперника мгновенно напряглось, и руки его уже рванули мой пояс вверх! Вот только я оказался быстрее — и резко, насколько возможно быстро зашагнул правой ногой за левую ногу казака, одновременно навалившись на него всем весом, толкая назад… Но и последний рассчитывал вытянуть меня через грудь, бросив назад! Так что равновесие он потерял мгновенно — а левая нога, ставшая опорной из-за моего толчка, тут же вылетела вверх, буквально «сев» на подставленное мной колено!

Вроде бы и простой бросок «посадка» — но падают от него порой очень красиво, амплитудно… Как и в этот раз: только пятки Ефимушки в воздухе и сверкнули! И да — я вновь оказался сверху, плотно прижав соперника к земле.

— Ну что, давай в третий раз?

Удивленный, даже несколько обескураженный запорожец молча взялся за протянутую мной руку прежде, чем встать. Довольно посмотрев на приободрившихся стрельцов, я обратился к Долгову (также немного посветлевшему с лица):

— Командуй, Гриша! Только в этот раз не «нукай», не запряг! Коротко и по делу, понял?

Десятник раздраженно отмахнулся:

— Да понял я, понял… Становитесь уже!

В очередной раз я взялся за кушак казака — вроде бы расслабленно, но в то же время хорошо чувствуя противника… И как только я услышал знакомый голос стрельца, то тут же рванулся вперед — голенью правой ноги обвив изнутри левую ногу соперника (тот держал их достаточно широко), и с силой толкнув его назад, всем весом!

Если бы Ефим вновь попытался бы рвануть меня прогибом вверх, то вновь приземлился бы на спину — а я бы вновь рухнул на него сверху. Но черкас, как видно ожидавший от меня повторения посадки, не стал спешить с собственным броском — и в итоге просто повалился назад, потеряв равновесие… Бросок зацепом изнутри — также ничего технически сложного, но ведь работает!

— Молодец голова!

— Бросил черкаса дважды!

— Не так и силен Ефим, да⁈

Стрельцы радуются моей победе, словно дети — а вот в третий раз оказавшийся на спине запорожец с неожиданной обидой заявил:

— Ведь не борются татары так, чтобы ноги подхватывать! Только вверх на себя тянут, кто сильнее и быстрее!

— Хах!

Я со смешком подал руку казацкому борцу, потерпевшему по факту три поражения к ряду, после чего ответил практически честно:

— Понимаешь ли, Ефим, я татарской борьбы на кушаках и не знаю. Зато немного знаю греческую… То есть турецкую борьбу, что пошла от греческой. А в ней эти приемы разрешены.

Ну, правда же, ведь не могу я признаться, что школьником ходил в родной спорткомплекс «Локомотив», где занимался отечественным «Самбо»⁈ Просто не поймут, не поверят… И правил «татарской» борьбы на кушаках, ведущей свое начало (как я понял) от схваток именно всадников, пытающихся вытащить друг друга из седла, я действительно не знал.

Запорожец только разочарованно покачал головой — а я, чтобы закрепить успех, подозвал его востроязыкого товарища, Ивана. Заметно более низкого, щуплого и легкого…

— Иди сюда, тоже небось, согреться-то хочешь!

Тот было заартачился — да куда там! Разгоряченные зрелищем борцовских схваток и воодушевленные моими победами, стрельцы буквально вытолкнули зубоскала в круг — где я тут же схватил его за руки и плечи, привлекая к себе. Ванька было попытался в последний раз дернуться, сорвать захват — да куда там! Прихватив его правой рукой за шею (точнее взяв ее в замок), левой я мертвой хваткой вцепился в рукав кафтана… И резко подшагнул стопой левой, стремительно развернувшись к сопернику спиной, я одновременно с тем рванув его на себя — и «подхватил» его ноги собственной правой ногой, взмахнув ей высоко вверх…

Ух, как хорошо полетел!!!

Бросок подхватом за две ноги — это бросок скорее показушный, чем из реального прикладного арсенала борца. Хотя есть крепкие ребята, что используют его и на ковре, и на татами, и даже в октагоне… Причем в последнем, наверное, даже чаще — там все-таки не так много хороших борцов — но! Против ребят, не умеющих бороться, да вдобавок, более низких и легких — подхват за две ноги работает отлично. И очень зрелищно… Собравшиеся стрельцы только что и смогли издать восхищенное:

— У-у-у-у!!! Вот каков наш характерник!!!

Между тем Иван, ошарашено вылупившийся после стремительного полета и только-только поднявшийся на ноги, уже был схвачен мной за кушак:

— Ну, и ты меня за пояс возьми!

В этот раз черкас не посмел мне противиться — но только я почуял его захват, как тут же зашагнул вправо, развернув противника к себе боком, да чуть присел… После чего резко рванул запорожца вверх, спружинив из приседа! Не очень-то и тяжелый казак легко оторвался от земли — а я уже развернулся в падении, направляя Ивана спиной к земле…

Н-да, не чистый прогиб, конечно — но все-таки! Все-таки об притоптанный снег я шандарахнул черкаса знатно! Будет знать, как шутить над моими словами…

Довольный произведенным эффектом я встал на ноги, после чего, улыбнувшись стрельцам, предложил служивым:

— Ну что, поглядели? Кровь молодецкая заиграла? Вот и славно — с минуты на минуту уж дозор вернется, вот тогда нормально и согреемся, с банькой, да у теплой печи! А пока руками помашите, да поприседайте для сугреву, лишним не будет…

…Я оказался прав. Дозор Кожемяки действительно вскоре вернулся, оставив шестерых человек дежурить на единственной дороге, ведущей в малое поселение — состоящее всего из одиннадцати крепких изб.

Естественно, когда мы покинули лес, в деревне поднялся переполох; отчаянно залаяли псы, завизжали бабы, где-то заплакал ребенок. Ну а выскочившие было на улицу мужики и парни, схватившие кто что горазд — и ножи, и топоры, и дреколье — оторопело замерли, увидев вооруженный отряд, в полтора раза превосходящий селян числом… Поняв, что необходимо срочно сбросить словно звенящее в воздухе напряжение, я поспешил выйти вперед:

— Гой еси, люди добрые! Я Тимофей Орлов, стрелецкий сотник Михаила Скопина-Шуйского, победителя воров Самозванца да литовцев Сапеги! Великий князь послал нас, ратных людей, против ляхов короля Сигизмунда, на обозы нападать да из лесу ворогов бить… А потому прошу помочь нам в святом деле защиты земли родной и веры отеческой от поганых латинян: нам нужны кров, еда, да банька натопленная!

Вперед замерших и словно онемевших мужиков вышел кряжистый такой дед. Последний еще не в преклонных летах, но борода и волосы его убелены сединой — а взгляд такой хитрый, пытливый:

— Вижу ратных людей, вижу… Да только чем мы поможем? Ратников среди нас нет, деревня малая, в глухом лесу забытая… Да и кормежки мало, запасов немного совсем сделали, только себя за зиму прокормить. Поснедать, конечно, для вас мы найдем, но вот запаса в дорогу дать… Да и мала наша весь, и дюжины изб не наберется! Лучше вам пойти…

Однако я оборвал деда, не дав ему договорить:

— Отец, а ты, видно, старостой местным будешь? Как звать тебя, как величать?

— Кха-кха…

Закашлявший было старик под моим насмешливым взглядом осекся, поняв, что комедию стоит сворачивать:

— Матвеем отец нарек. Матвей Степанович я, староста — это ты верно подметил, воевода.

— Ну, положим, еще не воевода я, сотник. Так вот слушай, Матвей Степанович, мой наказ: бери десяток мужей покрепче, и гони с топорами на дорогу, я дам провожатого казака. В пяти сотнях саженей наш малый отряд в секрете сидит; им принесете хлеба свежего, теплого — чую же, что печете! Да взвара горячего в кувшинах… Яиц вареных или сала, что есть — да пусть мужики твои начинают засеку рубить: деревья валят на дорогу и в стороны от нее, да чтоб густо! Валят кронами от села — давно бы сами уже догадались так сделать! Вон, иное село в двух днях пути отсюда на восход черкасы литовские полностью погубили, не пощадив ни малых, ни старых… А была бы засека, да дозор — глядишь, успели бы селяне-то в лес сбежать!

Кто-то из мужиков изумленно охнул, а один и вовсе пронзительно воскликнул:

— А как же Любава, сестра моя⁈ А племяши⁈

Я только покачал головой:

— Нет больше Любавы — говорю же, никого нет. Всех воры живота лишили, младенцев так и вовсе в колодец скинули… Бога благодарите, что до вас вороги не добрались — да скорее исполняйте, что велено.

Селяне начали переглядываться, быстро переговариваться — и вскоре пяток мужиков вышли вперед.

— Я же сказал, десяток!

К мужикам присоединилось еще несколько парней, и тогда я негромко подозвал Татарина:

— Сходи, проводи к нашим… Да снедь взять не забудьте!

Это я обратился уже к крестьянам; после чего, поймав глазами отрешенный взгляд мужика, чья родня, как видно, сгинула в памятной деревушке, негромко добавил:

— Если тебя это немного успокоит, то знай: погань, что расправу устроила, уже в геенну огненную дружно отправились. А ты староста, организуй нам баню хорошую, да столы накройте побогаче! Запас зерна, сала и мяса у нас есть, так что не объедим. И за баб своих не бойтесь — никто их и пальцем не тронет… А кто тронет, так я ему сабелькой голову-то и укорочу! Ну, все, мужики, принимайте служивых на постой…

Глава 14

…- Ты отец, зла или обид не держи, просто знай — если бы вы видели то, что узрели мы в разоренной черкасами деревни, то сами бы поняли: такая брань нынче пошла, что дома никому не отсидеться. К вам самим завтра воры явятся — а то и отряд коронных фуражиров! И тогда будите рады, если только пару мужиков зарубят, да баб снасильничают, оставив людей без всяких запасов на зиму… Ну а коли не желаете подыхать голодной смертью, да жен и дочерей под поляков подкладывать, то нужно готовиться драться.

Деревенский староста потупился, опустив взгляд. Почернел с лица и его старший сын, в чьем доме разместились мы с десятниками… Повисшее за столом напряжение немного развеяла невестка Матвея Степановича — статная, дородная женщина, и в преклонных годах сохранившая остатки девичьей красоты. Поставив перед моими воями миски с дымящейся полбяной кашей, запаренной в печи со сливочным маслом, ароматные ковриги свежеиспеченного ржаного хлеба, завернутого в капустные листы, да кадку с моченой капустой и крупно нарезанное копченое сало, она негромко произнесла мягким, грудным голосом:

— Кушайте, гости дорогие, с мороза-то оголодали.

Я с чувством ответил:

— Благодарствую, хозяюшка! Ну-ка братцы, становись на молитву, освятим трапезу… Отче наш! Иже еси на небесех! Да святится имя Твое…

Прочитав «Отче наш» и молитву на благословение пищи и пития (а как же, раз голова, то мне и молитву читать!), я первым сел за стол — и первым запустил ложку в сочное варево. М-м-м… Немного не хватает соли — но полба в печи, да со сливочным маслом! М-м-м…

Некоторое время мы с соратниками просто молча работаем ложками, насыщаясь с дороги — и отводя душу на домашней еде. Наконец, утолив первый голод, и отложив в сторону надкусанный кусок ковриги с салом, я сделал щедрый глоток еще теплого взвара из сушеных яблок и лесных ягод, после чего (заметно повеселев!) хлопнул старосту по плечу:

— Не робей, Матвей Степанович, мы же теперь здесь стоим, так что сами вас и обороним! Да и не только вас…

Тут я уже немного построжел, всем видом давая понять, что разговор начинается серьезный:

— До ночи пошлешь гонцов на артах во все окрестные деревни. Упреди соседей, что по округе рыскают воры да литовские шайки, что коли дотянутся до весей ваших — то ограбят до нитки, а то и просто вырежут людишек да избы пожгут. Так что пусть ваши на всех зимниках засеки валят, да сторожу выставляют, чтобы друг друга дозорные меняли и день и ночь! Припасы съестные нужно поделить — часть получше припрятать. Так, что ежели дома придется покидать, латиняне их не смоги найти… Иную же снедь приготовить вместе с санями: покуда ворог через засеки прорвется, селяне — хотя бы бабы да детки — успеют сбечь с каким-никаким припасом…

Сделав еще один глоток разведенного с медом и тонизирующего приятной кислинкой взвара, я продолжил:

— Передай также и иным старостам, что стрелецкий голова собирает дружину — бить ляхов и литовцев на дорогах из засад. Будем награбленное возвращать, да разбойников короля Сигизмунда отвадим от здешних мест! Мне много мужей пока и не требуется — но с полсотни ратников я смогу вооружить и клинками, и даже самопалами. Драться обучим — да по началу я ваших поберегу, не стану кидать в самую сечу… Вот сколько окрест таких же лесных весей?

Матвей Степанович, чуть приободрившись, ответил быстро и бордро, не ломая прежних комедий:

— Да с пяток наберется помимо нашей! Хотя, Сосенки-то уже и не в счет…

Староста тут же поменялся в лице, вспомнив о погибшем поселение — но тут в разговор влез заметно волнующийся парнишка лет семнадцати на вид, внук Матвея — сидящий чуть поодаль, на лавке:

— Дядьку Тимофей, а позволь и мне в дружину вступить!

Поперхнувшийся было отец отрока аж вскинулся — после чего не своим голосом рыкнул:

— Молчи щенок, я тебе дам в дружину… Видел⁈

Крепкий крестьянин показал притихшему сыну здоровый такой, крепкий кулак прирожденного пахаря и лесоруба — и тогда я, внимательно посмотрев на мужика, с легкой прохладцей в голосе заметил:

— Безусые юнцы нам, конечно, не нужны. А вот такие крепкие как ты — очень даже. Суди сам — мне потребно пять десятков мужей для начала. Между тем, как уже сказал Матвей Степанович, в округе только пять деревень вместе с вашей, верно? Значит, от каждой веси по десятку мужиков мне в дружину…

Заслышав мои последние слова, крестьяне попритихли — а я, между тем, продолжил:

— С вашей, к примеру — по ратнику от каждого дома. Да чтобы крепкие мужики, в самой силе! Безусых юнцов и единственных кормильцев брать я, конечно, не хочу — как и единственных сыновей. Но ведь кто-то же должен пополнить мой отряд? Так что, ежели есть на кого хозяйство оставить, и дети уже не в люльке агукают — то милости просим.

В этот раз в лице поменялась уже хозяйка дома, ненадолго вышедшая из избы — и только что зашедшая обратно. Как бы в голос не завыла… Но муж ее даже не посмотрел на ошарашенную и испуганную жену, решительно рубанув рукой по воздуху:

— Значит, я и пойду! Ежели правду говоришь, голова, что бить будем воров в окрестностях…

— Митрофанушка, да ты что же⁈

И отец, и супруга хозяина дома воскликнули одновременно, в унисон — и чтобы унять их, я вновь взял слово, заговорив уже заметно более жестко:

— Ты, Митрофан Матвеевич, согласие свое дал — а раз дал, то не юли! Ратные люди — они подневольные, куда голова скажет, туда и пойдут!

Чуть поднадвив на крестьян, я, однако, тут же смягчил тон:

— Но да — покуда не обучу вас ратному искусству, да в деле не испытаю, будем в здешних местах на воров и литовцев охотиться… А там посмотрим. Но веси ваши я без защиты однозначно не оставлю!

Чуть успокоив напрягшегося было селянина, я также подсластил пилюлю:

— Кроме того, ты, Митрофан Матвеевич, коли первым охотником в дружину вступить вызвался, то быть тебе и десятником от вашей веси! Сейчас пойдем к обозу, там выберешь себе клинок добрый, среди взятого с воров — да пищаль тебе подберем. После чего сам соберешь мужей в свой десяток. Но единственных кормильцев, также, как и единственных сыновей да юнцов глупых постарайся не брать… А уж вечером начнем вас учить.

…- Веселее братцы, веселее! Чем быстрее придем, тем быстрее согреемся!

Растянувшаяся цепочка моих ратников и новоиспеченных новобранцев лишь угрюмо молчит — люди вымотаны тяжелым переходом по заснеженному лесу…

Прошло три дня с момента нашего прибытия в деревню с говорящим названием «Медвежий угол». Чтобы набрать на селян пищали, мне пришлось перевооружить половину стрельцов из десятка Федора Малого — последние успели немного повоевать в качестве «драгун», и с кавалерийскими карабинами хорошо знакомы. К слову, их старшой является моим третьим десятником — невысокий и немногословный малый из Торжка, Федор порой ведет себя излишне тихо и редко когда проявляет инициативу. Зато в бою крепок духом и хладнокровен, головы не теряет ни от страха, ни от азарта — за что и ценю…

Правда, селян не набралось и на полноценный десяток — Митрофан потянул всех, кого смог, но по заданным мной же критериям подошли всего восемь человек. Тем более, как позже выяснилось, в селе практически все жители приходятся друг другу кто дальней, а кто и ближней родней — так что Митрофан стоически принял на себя удар эмоций жен и матерей родичей…

Ну а я, в свою очередь, решил не жестить с самого начала, а потому просто разбавил крестьян запорожцами — Ефимом и Иваном, оставив потускневшего Лисицина подле себя в качестве ординарца… Ничего, в бою или докажет свою состоятельность, завоевав уважение ратников — тогда и вернет должность. Или же останется рядовым бойцом — до поры до времени…

Как я и обещал, первую тренировку мы устроили вечером первого дня пребывания в Медвежьем углу. Раздали клинки крестьянам, показали пару движений… И после первого же неуверенного взмаха саблей, один «воин» умудрился попасть по собственной левой руке! В принципе, рядовая ошибка новичка — и слава Богу, что полоснул неглубоко… Ну, а я осознал, что крестьян необходимо учить с азов — и что для начала им необходимо поставить хоть пару-тройку базовых рубящих ударов. Кроме того, утром следующего дня, переспав с мыслями о тренировке пополнения, я собрал вообще всех боеспособных мужиков — и, раздав им трофейные клинки, заявил, что учить будем всех! А вот брать на боевые операции — лишь отобранный Митрофаном «десяток».

И в принципе, дело пошло довольно ладно. Чтобы не говорили о «беззубости» русских крестьян, даже в самый расцвет крепостного права, пришедшийся на конец восемнадцатого, начало девятнадцатого столетий, простые пахари-мужики взяли в руки оружие. И в годину Отечественной войны 1812 года они дрались с лучшими в Европе солдатами наполеоновской армии — причем некоторые из крепостных умудрились даже стать Георгиевскими кавалерами!

Но сейчас на дворе только семнадцатое столетие, до «крепостного рабства» осталось еще с полтораста лет — и крестьяне якобы не боевой «посошной рати» (типа инженерные войска) на деле массово вступают в войско Скопина-Шуйского. И, в общем-то, как и у большинства нормальных мужиков, когда в их руки попадает оружие, у многих крестьян загорелись глаза и расправились плечи. Добавьте правильный подход к обучению — это когда не тупо гнобят и муштруют, попутно матеря каждый промах, а когда РЕАЛЬНО учат, начиная с азов и поощряя первые успехи…

Короче, к обеду первого дня уже более половины новобранцев и «бойцов мобилизационного резерва» научились наносить вполне сносный косой удар сверху вниз, справа налево — да с протягом! И зеркальный ему обратный удар слева направо… После чего я решил, что уже можно закрепить «успехи» и пофехтовать — естественно, имитируя рубку простыми палками. Но уже не в режиме размахайка, а ставя простейшие блоки, и повторяя те рубящие движение, что мы разучивали на первой тренировке.

И наконец, уже ближе к вечеру мы организовали с порядком уставшими ратниками Митрофана Матвеевича занятия с зарядкой пищалей — естественно без стрельб. Да и надеюсь, в ближайшем будущем стрелять новикам придется лишь в крайнем случае — пока мы их готовим в качестве «второго номера расчета пищали». Ну то есть ратника, кто спешно перезаряжает разряженный мушкет, покуда его старший товарищ стреляет из второго… Впрочем, сильно уставшие мужики довольно часто ошибались, не все могли понять из непривычных для них команд — а быстро опустившееся солнце прервало и так не слишком удачное, третье по счету занятие.

Но ничего, я учел опыт ошибок — и рассвет второго дня мы встретили именно стрелецкой тренировкой, а уже только после вернулись к клинкам… Ну, а ближе к вечеру со свежими новостями вернулись посыльные — приведя за собой пополнение из десятка крестьян.

Вот только новости оказались не слишком утешительными…

Итак, из четырех деревень, куда староста отправил «гонцов», уцелело лишь две. На одно село, как видно, набрели воры — и в сожженной веси не нашлось ни единого уцелевшего живого существа. Увы, уже знакомая картина бесчеловечной жестокости прислуживающего ляхам сброда… А вот до второго поселения добрались литовские фуражиры. И помимо тотального грабежа, они походя изнасиловали нескольких глянувшихся им девок да замужних баб, попутно срубив да постреляв с десяток мужиков, попытавшихся было воспротивиться беспределу… А в отместку за то, что им попытались оказать сопротивление (случайно ранив одного из литвин), интервенты подожгли несколько домов — и уже перекинувшийся на соседей огонь уничтожил деревню.

Обездоленные жители ушли к родне в пока еще не тронутые ворами Озерки (самое крупное из местных поселений, насчитывающее три десятка домов). И приняв нашего посланца местный староста (как видно, впечатленный рассказами родни о «художествах» фуражиров) спешно позвал мою дружину к себе на постой, попутно пообещав мне набрать на месте три десятка пополнения. Наконец, он слезно молил поделиться хотя бы частью отбитых у литовцев припасов… Немного подумав, я решил принять предложение — не в последнюю очередь потому, что Озерки наверняка навестят литовские фуражиры (или кто похуже). И раз это столь крупное поселение — ждать ворогов стоит со дня на день… Ну а кроме того, поселение имеет выгодное стратегическое положение, находясь практически по центру от расположенных рядом весей.

Так что уже сегодня утром мы выступили из Медвежьего угла.

Утром, пока мои ратники готовили к выходу обоз, десяток Митрофана провел еще одну спешную тренировку с пищалями — а вот новое мужицкое пополнение донцы спешно прогнали с саблями. Спешно — а потому немного бестолково, но хотя бы удалось понять, кто чего стоит… Конечно, «медвединские» мужики оставляли дома и семьи скрипя сердцем — да и любой бы скорбел на их месте. Так что тренировка пришлась весьма кстати: я решил как можно сильнее напрячь новоиспеченных воев — так меньше времени и сил останется на переживания.

Ну а для того, чтобы селяне не так сильно переживали за родных, в деревню я «откомандировал» одного из стрельцов — тезку-Тимофея, ветерана сотни. Последний будет понемножку обучать оставшихся мужиков зарядке-перезарядке пищали, фехтованию (пока только на палках), рубке — для чего я выделил им пару сабель. Также Тимоха остается старшим над дозором — а чтобы сторожа успела подать сигнал, я пожертвовал одним колесцовым самопал. Безумное расточительство! Но с другой стороны, трофейных пистолей у меня набралось уже добрую дюжину — тем более, Тимоха вполне освоил колесцовый замок. Так что будет проверять зарядку самопала у сторожи как минимум один раз в день… И если появится враг, дозорному будет достаточно один раз пальнуть в сторону литвинов, чтобы поднять шум и упредить селян. В свою очередь последние, по моему настоянию, уже подготовились на случай бегства, старательно спрятав часть зерна — так что, коли припрет, должны будут успеть уйти, покуда засека затормозит ворога… Со старостой же мы условились, что в случае нападения он тут же отправит в Озерки гонца и поведет селян на нашу базу — в то время как мы тотчас выступим навстречу, и постараемся прикрыть бегство жителей, коли вороги решатся их преследовать…

И вот, урегулировав все административные и организационные вопросы, я веду обоз и ратников в Озерки, рассчитывая засветло успеть добраться до села — и провести очередную тренировку уже со всеми новобранцами, продемонстрировав успехи озерским рекрутам «медвединских». Глядишь, обучение тут же пойдет веселее!

Неожиданно, впереди, за глухой стеной деревьев послышался какой-то неясный шум, чьи-то отдаленные крики… Благодушное настроение покинуло меня в один миг — и, терзаемый смутной догадкой, что воры все-таки опередили нас (не может быть, я же велел рубить засеки на дорогах и выставить сторожи!), я тотчас рявкнул:

— Дружина, изготовиться к бою! Новики остаются с обозом, пищали зарядить всем! Прочим воям — проверьте порох в самопалах и карабинах, пищали также зарядить, поплотнее забив пыжи! Брони надеть, но излишне не шумим!

Колонна моих ратников тотчас ломается; большинство воев тут же кинулись к саням, где лежат их бахтерцы, шишаки и фитильные пищали. Все мужи посуровели, посерьезнели; у некоторых новиков на лицах отразился страх и растерянность — но ветеранам отряда не впервой вступать в бой «с колес». Не подведут! Тем более может, еще и обойдется — казачий дозор с проводником ушли вперед, и если бы они натолкнулись на воров, то мы уже наверняка услышали бы выстрелы карабинов…

Накаркал: где-то очень далеко, глухо и отдаленно грохнул выстрел! А потом еще и еще…

Глава 15

Тяжело дыша после стремительного рывка на артах, я ненадолго остановился у охватистого, мощного дуба, привалившись к дереву спиной и судорожно восстанавливая дыхание… А навстречу нам со всех ног уже спешит Иван «Малой», назначенный гонцом казачьим десятником. Я окликнул его еще издали:

— Ваня, кто стрелял? Ваш дозор на ворога наткнулся⁈

Также запыхавшийся казак, замерев подле меня, всего секунду помедлил с ответом, переводя дух — после чего спешно заговорил:

— Нет, голова! Но проводник указал, что выстрелы грохнули со стороны деревни — и Кожемяка решил подойти поближе да посмотреть, что происходит. Если что, успеет вас упредить…

— А заодно и местным помочь, коли сил хватит, верно⁈

Не меньше десяти выстрелов прогремело в тот момент, когда я двинул свое малое войско к Озеркам. Чуть позже они стихли — что довольно просто объясняется тем, что стрелки разрядили имеющееся оружие, а вот времени на перезарядку у них не осталось. Однако это вовсе не значит, что враг — а кто еще мог устроить здесь пальбу⁈ — отказался от нападения. Наоборот, неясный шум со стороны села сейчас сменился уже довольно близкими криками и истошными бабьими воплями…

Я невольно скрипнул зубами — повторяется ситуация с вырезанными Сосенками. Повторяется — но не один в один! Тогда я обладал полнотой информации о положение веси и подходах к ней, тогда у меня была надежда, что загулеванившие черкасы не будут резать всех подряд. И потому принял стратегически правильное решение сберечь своих ратников, не бросая их в непродуманную атаку через поле…

А раз уж эти Озерки столь крупное поселение — то и открытой местности вокруг села еще больше. Ведь на большее число едоков нужна и большая площадь возделываемых полей…

Но! Ситуация кардинально изменилась — ибо во-первых, все без исключения вои в отряде знают, что от черкасов ждать пощады не следует, и что они устроят резню, не щадя ни старых, ни малых. А значит, если мы не придем на помощь, то гибель невинных будет и на нашей совести — надеяться больше не на кого… И что-то мне подсказывает, что Кожемяка, упрямо погнавший дозор вперед, не дожидаясь моих приказов, при случае не станет сторонним свидетелем истребления мирных жителей.

Во-вторых, в моем отряде уже следует пополнение из местных; без мужиков-крестьян мне не обойтись в будущем — но ведь я давал им гарантии защиты! И если мы вновь позволим врагу устроить бойню гражданских, все пополнение тут же разбежится из отряда… Ну и в-третьих, именно в Озерках я рассчитал увеличить отряд едва ли не вдвое, уповая на данное местным старостой обещание укомплектовать «дружину» мотивированными добровольцами.

Так что выходит, что сейчас разумнее рискнуть и дать бой неизвестному врагу, не считаясь с потерями — хотя бы попытаться! — чем остаться верным выжидательной тактике…

И слава Богу! Ибо у меня помимо командирских обязанностей и цели сберечь как можно больше своих воев, не допуская необдуманных потерь, есть еще и сердце, и совесть.

И оставшиеся в памяти картины жертв запорожцев в Сосенках…

— Вперед, братцы! Цепочкой по десяткам стройся, три в ряд — и на бегу не оставать! Стрельцы Малого — вперед, Долгого в середине, вои Захарова замыкают! Ну, с Богом, ратники… Скоро брани быть.

…Мы выбрались на лесную опушку в тот момент, когда первые языки пламени начали лизать сразу несколько крестьянских изб. А орущая, гомонящая толпа селян уже приблизилась к стене спасительных деревьев… В основном бегут бабы да дети, но виднеются и мужики, несущие на руках неспособных самостоятельно бежать малышей — да тянущие за собой сани с припасами.

Вот только вслед за ними устремилось не менее четырех десятков черкасов, азартно догоняющих беглецов. Еще десятка три всадников, не меньше, гоняют по селу не успевших бежать жителей, жгут дома и рубят последних мужиков, пытающихся сбить конных вилами и дрекольем… Какому-то смельчаку удалось всадить вилы в грудину лошади налетевшего на него черкаса — и свалить коня вместе с наездником! Но уже в следующий миг налетевший сзади вор размашистым ударом сабли развалил голову крестьянина…

Я скрипнул зубами от ненависти, успев восхититься смелостью мужика, способного стать отличным ратником — и в полной мере ощутив его потерю. После чего обернулся к стрельцам и рыкнул:

— Палите фитили, крепите в жаграх! Бить прицельно, всем разом! Разошлись в линию — и не мешкать! Огонь по моей команде… Казачки, вас тоже касается!

Сам я уже вскинул заранее заряженный карабин с колесцовым замком — и взял на мушку вырвавшегося вперед всадника. Разгоряченный, оскаливший рот в какой-то яростно-безумной ухмылке черкас лихо закрутил саблю в правой руке, настигая грузную, тяжело бегущую бабу, отставшую от селян… И несущую в руках завернутого в кулек пуховых платков младенца — притом вражине осталось доскакать до нее всего несколько шагов.

— Отставить разом! Бьем в разнобой, по готовности! Да цельтесь лучше!!!

Сам я покрепче упираю приклад карабина в плечо, максимально плотно его «утопив» — да свожу мушку с головой вражеской кобылы так, чтобы ствол ружья поверху оказался в единой плоскости. Ниже опускать мушку не надо, расстояние до черкасов менее полусотни шагов — а было бы оно больше, тогда даже и пытаться палить прицельно не пришлось бы! Но на такой невеликой дистанции все же стоит попробовать… Вдох, короткая задержка, чтобы выверить прицел — выдох… И одновременно с тем я нажимаю на спуск — в тот самый миг, когда запорожец уже занес саблю для удара!

Едва успеваю зажмурить глаза, чтобы вспышка пороха на полке их не опалила — ощутив при этом чувствительный толчок в плечо на отдаче. Но ничего, толчок — это не удар приклада, способный осушить руку неопытному стрелку! Пороховая завеса на несколько мгновений закрывает обзор — и в тоже время справа и слева начинают греметь выстрелы стрельцов, сливающиеся практически в единый залп… Да тонко, практически неслышно в общем грохоте звенят тетивы казачьих луков, отправляющих в полет татарские срезни.

Ничего, ни на одном из черкасов я кольчужных «пансырей» не увидел — так что и срезни пустят ворам кровь!

— Свои мы, сво-о-о-о-и!!! К нам бегите, в лес!!!

Заслышав грохнувшие впереди себя выстрелы, многие бабы попадали наземь, отчаянно завизжав — застопорились и прочие озерские крестьяне. И только услышав мой яростный вопль, они возобновили свой спасительный бег к лесу…

— Перезаряжай!!!

Я командую стрельцам, одновременно с тем засыпая порох в ствол карабина и трамбуя новую пулю шомполом. Дым после выстрела уже чуть развеялся, и я с мстительной радостью убедился, что попал — увидев лишь оставшуюся без всадника лошадь подстреленного мной черкаса… Но есть и плохие новости — примерно половина воров остались в седлах после залпа. Все же допотопные фитильные мушкеты моих стрельцов дают невысокую точность боя — а кто-то из воев наверняка выбрал одну и ту же цель вместе с товарищем! И осадившие было скакунов черкасы, ошарашенные первыми выстрелами, уже вновь послали их вперед, убедившись, что внезапно проявивший себя враг не столь многочислен. Отчаянные воры — рискнули проскочить оставшиеся сажени до леса прежде, чем мы успеем перезарядить пищали!

Кроме того, в нашу сторону устремились и озорующие до того в селе всадники…

— Уходите в лес, дальше, быстрее! Там обоз, и еще ратники есть! Никола — уводи людей, помоги им добраться до Митрофана и его воев!!!

Горнист, привычно держащийся рядом, только скривился — но приказа не ослушался. Да и то: бегущие прямо на нас жители Озерок, вопящие и плачущие, причитающие и всхлипывающие на ходу, здорово мешают, отвлекают. Некоторые, не разбирая дороги врезаются прямо в служивых — иные же падают прямо у наших ног, поверив, что УЖЕ обрели спасение… Так, рядом с березкой, за которой я замер, перезаряжая карабин, без сил рухнула запыхавшаяся от стремительного бегства, раскрасневшаяся девчушка лет семи-восьми, потерявшая где-то платок. Ее густые русые волосы распластались прямо по снегу — и мне осталось лишь вновь скрипнуть зубами, да сделать шаг вперед, закрывая ребенка: сейчас ее уже не поднять.

Может, успеет убежать, когда поймет, что еще ничего не окончено — и если мне сейчас не повезет…

— Цельсь!!!

Опыту и сноровке «Орла» остается только позавидовать — я одним из первых успел взвести замок карабина и изготовить его к бою. И самую важную роль в этом сыграла мышечная память предка… Я вновь утопил приклад карабина в плечо — и тут же выбрал цель: несущегося во весь опор вора, на моих глазах сбившего конем мужика, тянущего сани, да срубившего на ходу пожилую крестьянку. Женщину из последних сил тащила за собой молодая девка (видать внучка), от неожиданности рухнувшая в снег рядом с залитой кровью бабулькой…

— Пали!!!

Во второй раз громко бахнул карабин, посылая пулю во врага — и «дружески» боднув меня в плечо… А мгновением спустя вслед за моим выстрелом хлопнул жидкий залп чуть более дюжины пищалей.

Не густо…

Так или иначе, я попал. До летящего во весь опор черкаса оставалось едва ли с десяток шагов — и в последний миг я опустил прицел ниже, выстрелив в грудь коня. В противном случае он бы продолжил бег, стоптав и меня, и ребенка… Но сейчас лошадь лишь истошно заржала — и словно налетев на стенку, с разбега рухнула на снег, придавив наездника, не успевшего выбраться из седла!

Отбросив в сторону бесполезный мушкет, я выхватил из-за пояса один из двух заранее заряженных пистолей — и секундой спустя выстрелил в лошадь очередного вора. Последний уже доскакал до деревьев, и занес было саблю над замешкавшимся с колесцовым карабином стрельца, замершего всего в пяти шагах справа… Но выпущенная мной пуля угодила в конский бок (в животное я выстрелил потому, что не успевал прицелиться во всадника) — и, сильно дернувшись, конь рухнул на бок! А вот наездник оказался довольно ловким парнем — и успел выскочить из седла, умело перекатившись по снегу… Вскочив же, черкас тотчас ринулся на меня, сжимая в руке обнаженный клинок:

— Курррва-а-а! Зарублю!!!

— Попробуй…

Я рванул из ножен собственный кылыч с двусторонне заточенной у острия елманью. И, описав короткую дугу, сабля замерла параллельно земле, блоком над моей головой — тут же приняв на себя вражеский клинок! Звонка лязгнула сталь — и сабля противника соскользнул влево, провалив излишне вложившегося в удар черкаса, рассчитывавшего покончить со мной в одну секунду… И я стремительно атаковал в ответ, мгновенно переведя кылыч из блока в рубящий наискосок удар, пришедшийся на шею открывшегося вора! В лицо брызнула горячим — а я, тяжело дыша от охватившего меня возбуждения, отшагнул назад, перехватив клинок в левую руку, а правой вытащив из-за пояса последний пистоль…

Но противники вблизи меня закончились. Уцелевшие после второго залпа черкасы доскакали до деревьев — где и принялись бестолково метаться, топча лошадьми мешающихся селян, да пытаясь достать стрельцов ударами сабель… Только последние не лыком шиты — и на клинках способны за себя постоять. Укрывшись за деревьями — тем самым не дав себя стоптать в самом начале схватки! — они приняли ближний бой. И в сече мои молодцы стремительно берут верх за счет лучшей выучки, большей численности (вряд ли до нас доскакала даже дюжина запорожцев) — и бьющих в упор выстрелов тех ратников, кто уже успел перезарядить пищали!

Вот только со стороны Озерок в нашу сторону скачет еще три десятка черкасов… И им осталось преодолеть ровно половину пути.

— Перезаряжайте пищали! Скорее!!! Ворог от деревни идет!!!

Сам я подхватил брошенный на снег карабин, всего на мгновение оглянувшись — и с облегчением отметив, что русая девчушка успела сбежать… Но уже в следующую секунду я почуял, как спину обдало гибельным морозцем: висевший до того на поясе «ключ» от замка карабина, которым и взводится чрезвычайно сложный колесцовый замок, куда-то пропал. В панике я огляделся по сторонам, после чего начал рыскать руками по истоптанному, окровавленному снегу, не ощущая холода — но так ничего и не нашел… Только время потерял.

Поняв, наконец, что вряд ли успею перезарядить и первый пистоль, я отступил за березку, вытянув в сторону приблизившегося врага последний готовый к бою самопал:

— Цельсь! Все, кто готов — ПАЛИ!!!

Грохнул еще более жидкий залп, выбивший трех всадников из седел, да сваливший пару скакунов вместе с наездниками… Также нашли свою цель и две казачьи стрелы — но остальные вои, отвлеченные на схватку с уже доскакавшими до нас черкасами, просто не успели в очередной раз зарядить пищали.

— Твою же ж…

Я успел осознать, что если мы сейчас и одолеем черкасов, то по суммарным потерям мой отряд фактически перестанет существовать как боеспособная единица. Но ведь практически равного с нами по численности врага еще предстоит одолеть!

Однако, только перехватил я кылыч в правую руку, отправив за пояс разряженный самопал, как слева послышался скрип снега под артами — а после звонкий, и такой родной голос горниста Николы:

— Целься по лошадям… ПАЛИ!!!

В этот раз наш залп грохнул гулко и звонко!

…Я не стал задаваться вопросом, почему Митрофан ослушался мой приказ и оставил обоз, приведя стрельцов к нам на помощь. Я не стал также задаваться вопросом, почему именно командует Никола — ибо победителей не судят! А оба ослушника подарили нам шанс на легкую победу…

Залп новиков ударил слева от меня — а потому ничто не помешало мне увидеть результат стрельбы крестьян. Ну что сказать… Горнист сумел верно выбрать и тактику, и подобрать правильный прицел — хлестнувшие сбоку и вдоль первого ряда черкасов (фланкирующий огонь!) пули ссадили сразу семерых воров! Причем лошади троих черкасов полетели на снег прямо перед скакунами их сотоварищей, заставив часть ворогов замедлиться…

И наконец, по потерявшим темп запорожцам ударил еще один, пусть и нестройный залп! Ибо вслед за десятком «медвединских» включились в схватку сразу пяток стрельцов, все же успевших изготовить пищали к бою. Кроме того, по ворам разрядили уцелевшие пистоли и донцы, и десятники, ранее хранившие самопалы для ближней схватки…

И это стало последней каплей.

Потеряв едва ли не две трети соратников от нестройного огня с опушки, и уже не понимая нашей численности, черкасы развернулись — и поскакали назад. Не последнюю роль в их бегстве сыграл и тот факт, что единственного закованного в кольчужный пансырь и защищенного мисюркой всадника (не иначе командира!) свалил наземь чей-то удачный выстрел…

Так или иначе, мы сумели отразить и эту атаку.

С Божьей помощью, по-другому ведь не скажешь…

Как позже выяснилось, в Озерки вели сразу три дороги, и до сегодняшнего дня перегородить засеками удалось лишь две из них. Третью же засеку ватага деревенских мужиков двинулась рубить лишь утром нового дня — причем последний зимник считался наименее наезженным и более безопасным, так что и крестьяне работали без огонька, неспешно.

Но именно на этой дороге появился большой отряд черкасов.

Воры были разномастно вооружены, подавляющему большинству их единственной зброей служили сабли, некоторые же и вовсе взяли в руки обструганные колья да самодельные кистени. Пистоли имелись лишь у нескольких запорожцев — да и те они поспешили разрядить их по мужикам у засеки, не рассчитывая столкнуться с реальной силой в здешних краях.

Еще не до конца готовую засеку запорожцы сумели обойти, но потеряли время — а лесорубы, заметив врага, успели зажечь сигнальный костер, упредив селян. Так что большая часть их успела собраться и начать движение в сторону леса еще до появления врага… В то время как подавляющее большинство мужчин осталось, чтобы дать налетчикам неравный бой в деревне, изначально вставшей на пути черкасов и закрывшей бегство жителей от глаз разбойников.

Чем бы кончилось вся эта история, не появись мы именно с той стороны, куда бежали жители — лучше об этом даже не думать. Итак не обошлось без потерь среди мирняка — а мужиков и вовсе сгинуло более половины… Но в тоже время часть крестьян, оставшихся в живых после бойни в самих Озерках, сумели остановить пожар, забросав снегом и залив водой из колодца уже было разгоревшиеся избы.

Так что все не зря…

Глава 16

…- Ну что братцы? С Богом…

Я обернулся к следующим позади донцам и черкасам, коим предстоит выполнить самую важную задачу — и вновь невольно улыбнулся при виде выскобленных до синевы подбородков да вислых усов Кожемяки и его ратников. Впрочем, я и сам так выгляжу — даже голова выбрита практически целиком, и очень мерзнет под шапкой; уцелел лишь чуб-оселедец, что носил, согласно преданиям, еще князь-воин Святослав Игоревич.

Не знаю за Святослава, но убежища для вшей на голове стало точно меньше. Хотя мы ведь несколько раз парились в бане в последние дни — но одежду так просто не сменишь. Между тем, переход по контролируемым ворами и ляхами территориям западной Руси от Александровской слободы до самого Смоленска, нам в свое время дался о-о-о-чень непросто! Неудивительно, что в свое время завелись вши…

После боя у Озерок прошло уже полторы недели — а кажется, что он случился только вчера. Возможно потому, что это столкновение стало самым масштабным за все время нашей партизанщины.

Из числа служивых, отправившихся со мной в поход, в тот день погибло трое стрельцов и один казак из донцов Кожемяки; тяжелой потерей стала смерть Федора Малого, получившего в схватке вроде бы и незначительную рану, скорее даже порез — но сгоревшего от горячки спустя три дня после боя. Немного поколебавшись, я все же поставил на десяток Феди своего верного ординарца Николу — ведь последний на деле показал, что вырос из рядовых стрельцов и может командовать людьми в схватке.

А штатный горнист вряд ли потребуется стрельцам в ближайшем будущем…

Так или иначе, наши потери все одно оказались незначительными по сравнению с потерями жителей Озерок и беженцев-погорельцев, до того укрывшихся у соседей. Ну, а после боя — и учитывая тот факт, что часть черкасов все же уцелели — на меня свалился целый ворох задач по размещению уцелевших крестьян, поиска для них крова, обеспечением пропитания… Ну а заодно и формированием пополнения, и выполнением будущих боевых задач.

Озерки хоть и не сгорели — но, в сущности, потеряли для нас всякую ценность из-за успевших сбежать черкасов (как тогда казалось). Последние в любой момент могли вернуться — и привести за собой сильное подкрепление в виде лучше вооруженных и более дисциплинированных панцирных казаков, а то и вовсе полноценной шляхетской хоругви с артиллерией… Пока вывозили скарб и продукты питания, отправили мужиков дорубить засеку — но тут уже и засека не давала гарантии защиты. Так что, похоронив погибших жителей, мы уже всем миром покинули уязвимые перед врагом Озерки, вынужденные разделиться надвое, и отправиться кто в «Медвежий угол», кто в «Березовку» — второе уцелевшее на момент поселение…

Правда, уже ночью, размещаясь в хлевах и сараях чуть ли не на головах друг у друга, я осознал, что так дело не пойдет. Было много разных мыслей — оставив баб и детей в нормальных жилищах, увести мужиков в лес, где начать строить шалаши, топить снег и землю кострами, копать землянки… Потом понял, что все эти полумеры только отнимут у меня время, все равно не обеспечив воев нормальным жильем — и что дружина запросто начнет нести небоевые потери из-за застуженных мужиков. Кроме того, мне дико не понравилось разделять отряд — на а мыслей о том, чтобы отправить зимовать в шалашах и землянках именно баб и детей, я даже не допускал. Во-первых, все равно потратим уйму времени на сооружение этих эрзац-жилищ, а во-вторых, какой тогда был смысл рисковать собой в бою, если к весне в лесу помрет больше половины спасенных нами детей?

Так что утром следующего же дня я «обрадовал» дружину — и уже без всяких компромиссов мобилизованное пополнение — что мы возвращаемся в Озерки; понятное дело, что без баб и детей. Отобранные в отряд мужики, коих отрывали от семей, поворчали-поворчали, но были вынуждены подчиниться. Да и сам я постарался все же не тянуть всех подряд, учитывая скудость имеющегося вооружения и не самые богатые трофеи. А потому озерских погорельцев набрали всего лишь полтора десятка человек…

Чтобы обезопасить нашу новую базу, я приказал срубить еще по одной засеке за версту от предыдущей — таким образом, первая линия обороны прикрыла Озерки примерно за полторы версты по всем трем зимникам. И у каждой из дальних засек были заранее сооружены сигнальные костры, кои небольшим сторожам оставалось лишь только разжечь — после чего уходить на лыжах в лес, не вступая в бой.

В свою очередь, у ближних засек также расположились и дозоры, и готовые к розжигу костры — таким образом, первый сигнал о приближение врага должны были продублировать. После чего основные силы отряда, расположенные в деревне, успели бы изготовиться к бою, вышли на встречу к противнику и приняли бы бой! По возможности атаковав врага еще на подходе, обстреляв из-за деревьев колонну ляхов и литовцев, следующих по зимнику… Или уже укрылись бы за поваленными деревьями, не позволив противнику ни обойти препятствие, ни разобрать его, ни прорваться за завал.

Но реальность оказалась куда как прозаичнее. За прошедшие полторы недели враг лишь один раз приблизился к одной из дальней засек Озерок — прочие же деревни, скрытые в самой чаще, и вовсе никто не беспокоил. Причем литвины явились не очень большим отрядом, примерно с полсотни всадников. Завидев же сигнальный огонь, они и вовсе ретировались — и тогда я понял, что времени у меня осталось в обрез. Очевидно, что уцелевшие в последней схватке черкасы поведали о схватке с московитами, чью численность они завысили раз в десять, никак не меньше. А тут еще и пропажа довольно многочисленного отряда фуражиров, и донесение пана Курцевича, коли тот уцелел… Так что мы сумели громко о себе заявить — и как видно, последний отряд литовцев был послан вовсе не биться с нами, а лишь провести разведку.

Но с тех самых пор в воздухе запахло серьезной «войсковой» операцией по уничтожению партизан. Ибо не потерпят паны в собственном ближнем тылу отряда московитов, способного уничтожить в схватке под сотню черкасов или смело нападать на фуражиров. А раз уж мы себя еще и обозначили…

Нет, я не очень боялся атаки врага — хотя принял кое-какие меры безопасности, нарубив небольших засек в окружающем Озерки лесу, да выставив дозорные посты в чаще. В любом случае, при приближении сильной хоругви мы практически наверняка сумели бы уйти на лыжах — даже если бы вражеский командир отправил бы запорожцев пехом через лес, в обход дорог… Но за последнюю неделю, потраченную мной на усиленное обучение пополнения, литовцы и ляхи себя никак не проявили.

Хотя с каждым новым днем я буквально физически ощущал, что времени остается все меньше…

А потому пополнение гонял до седьмого пота — да и не только пополнение. Мне не понравилась скорость перезарядки трофейных кавалерийских карабинов стрельцами — так что досталось и десятку Николы, ох сильно досталось! С учетом потерь, я переформировал «отделения» — и к Николе отправились лучшие стрелки, в то время как под командованием Гриши Долгова и Семена Захарова собрались лучшие рубаки. Чье число мы довели до штатной численности за счет самых могучих деревенских мужиков, проявивших также лучшие результаты в обучение рубке… Кроме того, я также перевооружил их — и за каждым стрельцом, помимо штатной пищали, оказался закреплен и один колесцовый пистоль. В свою очередь, всем без исключениям казачкам, считая и запорожских, достались трофейные карабины.

Так что к концу обучения, за время которого недавние крестьяне худо-бедно освоили пищали — и даже прошли двое учебных стрельб (на большее просто не хватило запасов пороха) — моя «дружина» получила следующую организацию: «стрелковое» отделение Николы с колесцовыми карабинами, штурмовые десятки Долгова и Захарова, два десятка «условных» стрельцов из числа новиков — все вооруженные пищалями, в том числе и трофейными. И отряд конных казаков Кожемяки из восьми человек, в который я включил и запорожцев — в целом, неплохо проявивших себя в последнем бою. По крайней мере, Иван и Ефим не колеблясь стреляли по накатывающим на нас черкасам — да и Богдан вроде бы не прятался за спиной у моих стрельцов.

Хотя последнего в бою я практически и не видел…

Всего практически шесть десятков человек, даже ближе к семи, если считать восьмерых возниц — маловато для выполнения задуманной мной операции, но надеюсь, людей все же хватит, пусть и в обрез…

Три дня назад мы покинули Озерки, в надежде, что прочие деревни враг или не зацепит, или предложенная мной система засек и дозоров позволит селянам вовремя уйти в чащу. Мы и сами, к слову, изначально рискнули двинуться лесом, в обход зимников… Конечно, крайне тяжело было тащить захваченных в последней схватке лошадей по сугробам и через лесной бурелом — выбрали мы наиболее крепких и здоровых, но невзрачных кобыл (приметных могли и узнать). Да и массивные сани с погруженными на них хмельным медом и бражкой, а также соленым салом — не легче… Зато так я исключил саму возможность столкнуться лоб в лоб с выдвинувшимся к Озеркам врагом.

Ну а дальше — дальше, как только мы вышли на зимник верстах в пяти от «базы», стало уже заметно легче. Санный обоз в сопровождении всадников, внешне смахивающих на запорожцев (перед выходом брились всем личным составом), спокойно, без суеты и спешки следующий по торной дороге к Смоленску, никто особо не досматривал, не пытался остановить. Правда, мы пару раз делились хмельным и запасами сала с особо навязчивыми ляхами и литовцами — но только угощали их, прикрывшись именем гетмана Ходкевича. Мол, везем гетману богатый по нынешним временам дар, рассчитываем записаться в его хоругвь пансырными всадниками… Встреченная нами шляхта посмеивалась над глупыми, наивными казаками — но препонов не чинила. Ибо на самом деле по округе бродит множество подобных нам черкасских отрядов, расселенных по деревням и нередко добывающих пропитание самостоятельно. Последние, в свою очередь, особо не приставали к довольно хорошо вооруженному отряду, ледяным спокойствием и показательной неприязнью встречающему любые попытки к нам присоединиться… Мол, мы уже одной ногой на королевской службе — так что нечего со свиным рылом в калачный ряд!

В итоге никто не заметил ничего подозрительного, не пытался заниматься доглядом. И даже пост немецких наемников, расположенный на границе осадного лагеря, где нас все же решились досмотреть, мы благополучно миновали, щедро угостив тоскующих, а от того злющих по началу германцев выпивкой и закуской.

И вот пред моими глазами предстал крепкий Смоленский кремль — и кажущийся огромным после лесной глуши и крошечных деревень осадный лагерь Сигизмунда Вазы. Сказать, что я был впечатлен ими — это ничего не сказать…

Кирпичная Смоленская крепость, чьи стены были окончательно возведены лишь десять лет назад, высятся на высоком валу и гребнях естественных холмов — а от того кажутся еще выше. Число боевых башен поражает, как и огромная протяженность оборонительного обвода кремля аж в несколько верст! Правда, в глаза бросаются и подпалины на стенах, оставившие густой след копоти, и выбоины в кирпичной кладке, оставленные ударами польских ядер… Впрочем, «проломных» орудий у ляхов пока еще нет, и выбоины, оставшиеся после обстрела воротных, так называемых «проезжих» башен, крепости не опасны. Заметно больше горожан и гарнизон беспокоит бомбы и зажигательные снаряды наиболее мощных мортир, размещенных Ходкевичем по трем батареям…

Являющихся одной из двух основных целей в этот день.

Впрочем, я реально оцениваю свои силы — так что готовлюсь атаковать лишь одну из трех батарей, причем заднепровскую отмел сразу: вступив в бой на противоположной от кремля стороне реки мы не имеем даже гипотетического шанса на встречную вылазку гарнизона. Далее — четырехорудийная батарея ляхов, расположенная на Спасской горе, под защитой стен одноименного монастыря, после недолгих раздумий была также вычеркнута мной из списка возможных целей. Ибо, во-первых, насколько мне не изменяет память, защитники Смоленска своим метким и мощным пушечным огнем в итоге заставят Ходкевича убрать уцелевшие мортиры с холма — и оставить монастырь! Ну, а во-вторых, совершенно неизвестно, сколько всего ляхов и немцев сейчас находятся за его стенами. Этак зайдем мы внутрь, а вот наружу выйти уже не сумеем, оставшись запертыми в ловушке монастырских укреплений…

Наконец, коли Богдану не изменяет память, рядом со Спасской горой нет ни одной стоянки запорожцев — правда, речь идет о воровской голытьбе, а не о реестровых и более лояльных королю казаках.

Так что по всему выходит, что лучшая для нас цель — это мортирная батарея, расположенная на невысоком насыпном холме у неширокой речки Чуриловки, напротив Копытенских ворот. Река вроде как прикрывает пушкарей от вылазки из кремля, но сейчас уже совершенно точно замерзла… Правда, протекает Чуриловка по дну обрывистого оврага, самого по себе являющегося отличной естественной защитой.

Двигаясь по осадному лагерю ляхов, я невольно удивляюсь тому, сколько же отличных укреплений в виде каменных церквей и монастырей, к тому же расположенных на холмах, досталось врагу. Я одних только монастырей, как кажется, насчитал пять штук! Правда, включая и те, что расположены за Днепром. И к слову, одно из этих укреплений использовано в качестве ставки самого Сигизмунда, благополучно отгородившегося от возможной вылазки московитов широкой, полноводной рекой… Естественно, подле короля расквартированы отборные роты крылатых гусар, хоругви самых влиятельных панов, а также лучшие части наемников. В свою очередь, с нашей стороны реки размещены войска попроще: часть немцев (включая наемных артиллеристов), отряды реестровых казаков и прочих черкасов — сейчас, правда, под стенами крепости их меньше всего, буквально тысячи полторы запорожцев в двух компактных таборах.

И один из них располагается как раз за Чуриловкой, недалеко от выбранной мной батареи…

Наконец, здесь разместились небольшие хоругви польской шляхты — а за рядами их палаток, со стороны крепости лагерь огорожен частоколом и осадными траншеями. Особенно мощными укреплениями выделяется «наша» батарея — она защищена полноценным редутом с толстенными земляными стенками, снаружи обшитыми деревом.

К ней я и двинул свой обоз, мысленно молясь Господу и всем святым, чтобы никто не перехватил, чтобы никто не помешал нам…

Но стоит отметить, что, судя по скучающим лицам встречаемых нами ляхов, литовцев и немецких наемников, провожающих нас пустыми, равнодушными взглядами, последние совершенно точно прозябают от скуки и не знают, чем себя занять. Этакое отупляющее состояние, когда реального дела и действия нет, и хочется на все плюнуть и все бросить — но вот никак нельзя это сделать… Ни единого намека на какие-либо боевые занятия вроде марширования там, фехтования, стрельб — только изредка доносятся пьяные вскрики и таких же пьяный хохот из шатров и кибиток отдельных счастливчиков, сумевших раздобыть алкоголь да закуску к нему.

А может, лишь только алкоголь…

Очевидно, Бог услышал мои молитвы — и ответил на них, потому как до батареи мы добрались вполне благополучно. Правда, уже на самом подходе к ней я услышал одинокий выстрел мортиры — очевидно, немецкие пушкари палят по городу из всех орудий поочередно, беспокоя защитников отдельными бомбами да зажигательными снарядами, способными устроить пожар среди деревянной застройки Смоленского кремля… Иными словами, именно пушкари заняты боевой работой — что несколько приглушает осторожный оптимизм и зыбкую веру в благополучное завершение кажущегося сейчас совершенно точно самоубийственным плана!

Но делать нечего — раз мы уже здесь, придется идти до конца.

Остановив обоз у самой батареи (обратив на себя заинтересованные, и в тоже время настороженные взгляды немецких пушкарей), я обернулся к конным казакам, и после недолгого, красноречивого молчания, негромко произнес:

— Ну что братцы? С Богом…

Никита, ведущий за собой семерых казаков, нервно усмехнулся, заметив мою улыбку — после чего шумно выдохнул, и с чувством произнес:

— И вам Бог в помощь, братья… Даст Господь, еще свидимся!

Посуровевшие, напряженные казаки неполного десятка Кожемяки лишь молча кивнули напоследок — после чего голова повел их за собой к стоянке польской хоругви, расположенной между казачьим табаром и редутом немецких пушкарей. Украдкой я перекрестил их в спину, от души пожелав всем казакам выжить с Божьей помощью да заступничеством Пресвятой Богородицы… После чего обернулся к стрельцам Гриши Долгова — и негромко выдохнул:

— Пора.

Глава 17

…Десятник реестровых казаков Богдан Лисицин вел свой род от древних переяславских бояр. Хотя злые языки поговаривали, что вовсе и не от бояр, а от чёрных клобуков, когда-то живших в сожженном Батыем Торческе… Но так или иначе, в недалёком прошлом семья Богдана числилась в шляхтичах и имела определённый достаток.

Всё изменилось при деде Богдана, когда небольшое поместье Лисициных и принадлежавший им хутор пожгли крымские татары. Отец и дед погибли в сече, молодую ещё мать и сестёр угнали в полон. Маленького Богдана спас раненый слуга деда, старый казак Нечай, сумевший укрыться с трёхлетним мальчишкой в густых камышах у речного берега. Нечай срезал два полых камышиных ствола, через которые малец и казак дышали, погрузившись в воду, пока татары не ушли…

Так шляхтич Богдан Лисицын стал простым низовым казаком.

В Речь Посполитой редко когда было возможно добиться справедливости — даже у короля. Грамоты, подтверждающие право Лисициных на землю, сгорели вместе с поместьем, соседи-шляхтичи, способные подтвердить личный статус Богдана и справедливость его притязаний, сами сгинули от татарских стрел… Через пару лет после набега крымцев, когда опустошенные хутора начали оживать (все же земля в Поднепровье даёт очень богатый урожай, привлекая нищих переселенцев), их передали пану Кавецкому, католику-поляку.

И с тех самых пор несправедливо обделенный еще в малом детстве Богдан стал грезить обретением шляхетского достоинства…

Иной бы на его месте грезил бы спасением старших сестёр и вызволением матери из полона, посветил бы жизнь мести татарам! Но мальчик очень рано потерял семью — в столь раннем возрасте, когда любовь к родному человеку еще не стала сознательной, способной прожить в его сердце всю жизнь. Когда лица близких после разлуки отпечатываются в памяти лишь смутными образами… Впрочем, в схватках с татарами молодой казак действительно проявил себя с лучшей стороны.

Но более всего Богдан был одержим мечтой о дворянстве, о восстановлении родового статуса. Не последнюю роль в этом сыграли детские обиды: мальчишки-казачата, товарищи по играм, в своей юной неосознанной злобе часто издевались над «шляхетским сыном». Хотя сами сверстники зачастую вымещали на нем затаившуюся в их семьях злобу на новую польскую шляхту, чересчур гордую и высокомерную, далёкую от казачьих забот — и враждебную их вере…

А вот сам Богдан невольно равнял себя с польскими панами — даже не осознавая, как чужды они были православным русинам, как разительно непохожи на отца и деда, опиравшихся на простых казаков… Хорошо относившегося к Богдану Нечая не стало очень рано — когда отроку исполнилось всего семь весен. А родня Нечая, хоть и помнила семью Лисициных с лучшей стороны, и не посмела ослушаться старого казака, наказавшего заботиться о сироте, все же не стала родной именно Богдану.

В семье бедных казаков (да и казаков в большей степени по названию — а по сути простых крестьян, владеющих, однако, оружием) мальчишка всегда чувствовал себя чужим, не любимым, презираемым… Хотя относились к взрослеющему парубку на деле неплохо, в брани с собственными детьми старались быть справедливыми, не обделяли куском хлеба за трапезой. Даже учили казачьему ратному искусству — владению копьем, саблей, луком со стрелами… Но также заставляли наравне со всеми пахать жирный чернозем, сеять, полоть, собирать урожай, пасти скот — что гордому с малолетству Богдану казалось совершенно невместным для его «шляхетского достоинства».

И кстати, это также становилось причиной ссор и издевок со стороны сверстников…

Ну, а по исполнении пятнадцати весен, молодой парень обрил голову да первый пушок на подбородке — и прихватив завещаемую ему Нечаем саблю, покинул так и не ставший ему родным дом, и так и не ставшую родной семью. Покинул, чтобы податься на Сечь, в поисках богатства, подвигов и славы!

Запорожская Сечь… Основанная «Байдой», князем Дмитрием Вишневецким, под чьим началом когда-то воевал дед, это укрепленное поселение позже не единожды переносилось — но всегда сохраняло дух «лыцарства». И неспроста: Вишневецкий, будучи умным и образованным шляхтичем, завел на Сечи порядки, скопированные с устава ордена Мальтийский рыцарей — или Иоаннитов. Строгий запрет на присутствие на Сечи женщин, легкий прием новых воинов в «лыцарство» с главным условием их христианского вероисповедания — и идеей противостояния магометанам, туркам и татарам как главной цели казачества! И наоборот, смертная казнь за воровство, предательство, убийство товарищей…

Но плененный «лыцарской» романтикой Богдан вскоре столкнулся с тем, что на самой Сечи правила, установленные «Байдой» на время походов, не действуют. И если в своих боевых выходах казаки хранят строгую дисциплину и трезвятся, то на Сечи никто не запрещал (да и не смог бы запретить!) им гулеванить да сбывать награбленный хабар за гроши, чтобы на эти же гроши купить еще горилки… Правда, такой образ жизни побуждал казаков и на частые походы — так что Лисицын вскоре стал участником одного из них, на правах «товарища» старшего казака по имени Александр.

Александр был матерым воином, побывавшем не в единой схватке; отлично владеющий клинком, он также хорошо стрелял, и имел помимо фитильной пищали два самопала. Все это Богдан должен был успеть перезарядить в бою, покуда взявший его в «товарищи» казак стреляет — и учился парень этому искусству со всем старанием…

Вообще, Лисицину неожиданно понравились походы запорожцев. Неспешный ход струга-«чайки» по волнам широкого Днепра, поднимающийся на рассвете от воды туман — и багрянец встающего над краем земли солнца, заливающего своим светом степь… Легкий плеск весел и крупной рыбы в заводях — да неожиданно красивые, трогающие душу казачьи песни. Они непостижимым образом возвращали Богдана в такое далекое и кажущиеся теперь сказочным детство — когда рядом еще была мама, поющая своему крохе нечто столь же красивое и ранящее сердце…

В первом походе юноше начало казаться, что он обрел себя, что сроднился с низовым, запорожским казачеством. И Лисицын действительно неплохо проявил себя в схватках с татарами: он не нырял на дно челна от степняцких срезней — а быстро и сноровисто перезаряжал пищаль и самопалы Александра. Пару раз и самому довелось пальнуть — причем одним удачным выстрелом Богдан с пятидесяти шагов снял из пищали татарского всадника! Довелось ему порубиться и с турками, и с татарами — и быстро окрепший казак срубил в этих схватках трех нехристей… Но взяв в паре удачных походов неплохую добычу и получив на дуване свой первый пистоль, Богдан по-прежнему сторонился гулеванящих на Сечи казаков — а к горилке начал и вовсе испытывать отвращение. И, в конце концов, Лисицын покинул лыцарей, разочаровавшись в их братстве — а заодно и в собственных мечтах о богатстве и славе. Ибо столь же славен делами был едва ли не каждый казак подле него — а награбленный хабар сбывался на Сечи слишком дешево, едва ли за четверть реальной стоимости.

Так что Лисицын покинул свой новый дом, коим какое-то время был казачий курень — покинул, чтобы пойти на службу к панам, да выслужить хотя бы реестр…

Что же, на шляхетской службе Богдану понравилось более всего — ведь в конечном итоге он не только вступил в реестр, но также был произведен и в десятники. Неглупый и инициативный, умелый воин, он вскоре обучился грамоте и счету — и неожиданно для самого себя наловчился ловко угождать своим господам: делать то, что они хотят, говорить то, что они хотят услышать… Постепенно становясь незаменимым исполнителем и порученцем, Богдан десятником стал очень быстро — но вовсе не за боевые заслуги. Впрочем, и с подчиненными казаками Лисицын старался жить в мире…

Однако в душе его все сильнее крепла детская мечта, постепенно становившаяся все более достижимой и осязаемой — стать шляхтичем, выслужившись в офицеры, хотя бы в сотники! А там ради шляхетского достоинства можно будет покреститься и в католическую веру… Не особо набожный Богдан не шибко вдавался в теологические тонкости конфессионального противостояния греков и латинян. Зато, приучившись держать нос по ветру, он отчетливо видел, что католикам в Речи Посполитой открыты многие двери, неотвратимо закрывающиеся перед православными…

И потому слова проклятого «Орла» о грядущих в Речи Посполитой гонениях на ортодоксальных христиан, отказывающихся принимать католическую унию, его мало впечатлили. Как и домыслы о будущих притеснениях рядового казачества и ограничениях реестра! Однако в тот черный день развитая чуйка Богдана подсказывала, что шансов вырваться живым из западни московитов у него крайне мало. Тем более, стрелецкий сотник сумел-таки провести Лисицына (всерьез испугавшегося зазря сгинуть в безлюдной Смоленской глуши) на счет численности своего отряда — втрое ее завысив.

И тогда Богдан не колеблясь стал на путь предательства, лишь бы спасти свою жизнь. И ни разу о том не пожалел — ибо чуйка не подвела его: «Орел», хоть и соврал о числе своих стрельцов, ловушку литовцам расставил очень грамотно и толково…

Да, десятник реестровых казаков довольно легко пошел на предательство бывшего господина — ведь тот был именно Господином, а вовсе не ровней или близким. И все блага пана Курцевича Богдан, заткнувший подальше родовую гордость, выслужил непрестанным лизоблюдством, в душе противным самому себе… А еще противнее было ощущать и понимать снисходительность пана и его семьи, граничащую с легким презрением! Но, нацеливая самопал в спины литвинам, Лисицын даже помыслить не мог, что стрелец велит сохранить Курцевичу жизнь, сделав его свидетелем предательства Богдана! Чем очень прочно привязал реестрового запорожца к своему отряду…

И Богдан вновь начал привычно подхалимничать — правда, не слишком много и не слишком часто, дабы не оттолкнуть от показательным лизоблюдством открытого сотника, ценящего в людях честность и мужество. Так, лишь бы расположить к себе, лишь бы понравится… Вот только в мыслях уже бывший десятник (еще один плевок в душу!) мечтал об одном — вонзить клинок в спину ненавистного стрельца!

И ведь в бою под Озерками такой шанс Лисицыну представился… Вот только Богдан, уже направивший дуло пищали в спину Тимофея, тотчас передумал, заметив внимательный взгляд стоящего рядом донца. По иронии судьбы — также русина, ведущего род от низовых казаков, умелого рубаки по прозвищу Черкаш… Потом был недолгий бой, в ходе которого Лисицын хладнокровно лил кровь воров — ведь эта вооружившаяся чем попало разбойная голытьба олицетворяла собой все худшее, что Богдан презирал в запорожцах…

И никакой жалости, ровно, как и чувства родства он к ним не испытывал.

Однако же ныне настал очередной, возможно самый черный день в жизни Лисицына! Ведь прямо сейчас он следует с казаками вдоль границы стоянки ляхов, уже привычно пряча лицо от всех встречных, ибо кто-то может его узнать… А уже совсем скоро ему предстоит принять бой — скорее всего, последний. И от ощущения неотвратимой беды у запорожца аж сводит нутро!

Проклятый московит до последнего отказывался делиться с Богданом и прочими рядовыми ратниками своей безумной задумкой — а когда все поведал, бежать было уже поздно. И если до того Лисицына держала подле «Орла» неотвратимая месть Курцевича (коли тот выжил!), то теперь… Теперь сотник отправил казаков на верную смерть — да и сам на нее пошел.

Вот только потомок переяславльских бояр и природный литовский шляхтич Богдан из русинского рода Лисициных не собирается умирать за каких-то московитов в осажденном Смоленске!

Правда, и сгинуть за предательство от рук ляхов тоже как-то не хочется…

В душе бывшего шляхтича — и наверное, уже бывшего казака — до последнего боролись два страха, точнее даже три: страх пасть в грядущей сече, страх мести от Курцевича, страх гибели от рук донцов Кожемяки… И все же, собрав в кулак остатки былого мужества, Богдан сделал очевидный выбор: бывший господин мог и не добраться до своих, сгинуть по дороге. Что же касается донцов… Не имея возможности обсудить все с бывшими подчиненными, Лисицын понадеялся на их верность и прежнюю готовность подчиняться десятнику. А потому, собравшись с духом, он отстранился к самому краю куцей казачьей колонны, закрывшись от донцов следующим по левую руку Ефимом — после чего осадил коня, да во всю мощь легких закричал:

— Измена! Это ряженые московиты!!!

Будущий реестровый казак Ефим по прозвищу Могута был еще парубком, когда родное село пожгли, и вместе с уцелевшими родичами да односельчанами его погнали в Крым, на продажу… Там Ефима едва не купил турок, собирающий славянских мальчишек-христиан в пополнение корпуса янычар. Но от обрезания и будущего служения султану парня спасла сильная болезнь, скрутившая его после всех перенесенных невзгод и лишений…

А от практически неизбежной смерти — отчаянное желание купца-еврея заработать на каждом рабе, приобретенном у татар, хотя последний и брал их оптом! Но жадность еврея в тот раз послужила доброму делу: вложив немного денег в лечение мальчика, тот сумел окупить все расходы, продав Ефима татарскому бею, рабы которого часто умирали от тяжелой работы на полях… Но двужильный русин выжил и там — и хотя рабская кормежка была очень слабой, все же тяжелый физический труд укрепил парня, сделав сухие жилы на руках и ногах прочнее корабельных канатов! Кроме того, возмужавшему отроку сильно повезло — как-то нукеры бея привлекли его для отработки ухваток в татарской борьбе на кушаках, да после стали его понемногу обучать да подкармливать… Но никакой неожиданной доброты, только чистый расчет — ведь борьба с более умелым, крепким и тяжелым рабом позволяла нукерам лучше подготовиться к будущим состязаниям.

Ну, а пять лет назад, когда запорожцы вышли в море, спустившись в него по Днепру, и внезапно налетели на беззащитный крымский берег, Ефим обрел и свободу, и поквитался с беем, открыв счет убитых им татар. А присоединившись к казакам (ведь свободные места на гребной скамье «чайки» появляются после каждого боя), молодой воин вскоре заслужил их уважение неукротимой яростью в схватках с турками и татарами да своим стремлением как можно скорее освоить ратное искусство. Наконец, Ефим получил и прозвище «Могута» — после того, как в конной сшибке вспомнил навыки борьбы и вырвал татарина из седла, бросив ворога на землю с такой силой, что убил его!

Однако же, показаковав пару лет на Сечи, Могута вдруг понял, что его ощутимо тянет к семейному очагу, к женской ласке, что хочет услышать он в своем собственном доме звонкие детские голоса… Собрался было Ефим свататься — да тут паны вновь принялись вовсю закрепощать вольных казаков. Когда-то дарованные им права на поднепровские земли были благополучно забыты, а число вольных казаков с правом свободных хлебопашцев ограничилось королевским реестром. Остальные же казаки были понижены в статусе до бесправных хлопов… Кто-то из них согласился с рабским положением, кто-то принялся бунтовать — но до полноценного восстания, подобно тем, что вели Косинский и Наливайко, дело не дошло. Часть казаков ушли с семьями в Московию и на Дон, многие же присоединились к вольным запорожцам недавно избранного гетманом Сагайдачного. Ну, а как объявился в Речи Посполитой «спасшийся» царевич Дмитрий Иоаннович, так под его знамена пошли казаковать даже бывшие хлопы, никогда и сабли в руке не державшие! И паны на такой отток казаков смотрели вроде бы сквозь пальцы…

Но Ефиму свезло — про «Могуту» пошла с Сечи какая-никакая слава, и полковник Воронченко вписал его в реестр своего полка. Но только казак обзавелся хозяйством и подобрал себе девушку по нраву, да собрался засылать сватов, как полк начали готовить к походу на Москву — тогда-то Ефим впервые пожалел о записи в реестр, означающий также и королевскую службу…

Могута не был учен, не знал он ни счета, ни письма. Но на жизнь смотрел трезво, умел подмечать многие вещи, сопоставлять. Конечно, на Сечи вольному казаку-сироме (волку) живется свободно, легко — но прожить всю жизнь вне брака, не оставив после себя детей, было не по нутру Ефима. В остальном… В Речи Посполитой православную веру подчинили католической, иезуитские эмиссары заполонили всю страну, на не отрекшихся христиан начались гонения — Московия же после падения Царьграда стала главным центром Православия. В Речи Посполитой паны закрепощают своих хлопов и пользуются полным правом казнить их и миловать на своей земле — в Московии же только царь имеет право полновластно распоряжаться жизнью подданных, будь то и холоп, и князь. В Речи Посполитой во время набега татар магнаты прячутся в своих замках, а шляхта зачастую игнорирует призывы короля подняться против вторжения крымского хана — а Московские цари защитили южную украину своих земель мощной системой засечных черт, держат на ней крупные гарнизоны… А самое главное — для Ефима истинным врагом всегда оставались турки и татары, сочувствовал он и казакам, поднимающихся против панов. Но в русинах, живущих в Московии, он не видел врага — и в поход на Смоленск выступил крайне неохотно, вынужденно подчинившись приказу полковника.

Ведь Могута стал реестровым…

И в тоже время как тяжко было исполнить приказ десятника, когда Лисицын призвал стрелять в спины литвинов! Но Ефим его выполнил — возможно, только потому, что насмотрелся на жертв воров в разоренных Сосенках. И все естество истинного казака восстало против бессмысленной резни женщин и детей, заставив Могуту невольно симпатизировать тем русским ратникам, кто наградил воров лютой смерть… Широкий отклик в его душе нашли и слова сотника «Орла» о будущем казаков и православных христиан в Речи Посполитой. Собственно, Тимофей Егорьевич говорил именно о том, о задумывался и сам Ефим, о том, что он видел своими глазами… Изо дня в день убеждая запорожца в правильности сделанного им выбора — и правде выбранной им стороны.

И вот сейчас, в тот самый миг, когда Лисицын вдруг осадил коня и закричал, выдавая ляхам не только донцов, но и Ефима с Иваном, Могута не колебался ни мгновенья — стремительно вырвав саблю из ножен, он молниеносно полоснул ей по горлу дважды предавшего Богдана! Бывший десятник оторопело выпучил глаза на бывшего же товарища, рефлекторно прижав руки к страшной ране — после чего попытался еще раз упрямо крикнуть, но подавился кровью… Мгновением спустя Лисицын безвольно свалился из седла — на глазах ошеломленных панов, привлеченных его криком! И тогда Кожемяка, легонько кивнув Ефиму, громогласно закричал:

— Бей ляхов!!!

С места в карьер бросили казаки своих лошадей, прогремело несколько выстрелов — донцы в упор разрядили свои карабины по шляхте и боевым хлопам… На землю упало несколько человек; Могута, успевший рвануть из седельной кобуры Лисицына заряженный карабин, также разрядил его на скаку — в первого ринувшегося в погоню шляхтича. Попал неточно, лишь в плечо — но ведь попал же, выбив врага из седла! Запели тетивы коротких составных луков Татарина и Соловья, разя неосторожно высунувшихся из палаток зевак — а Кожемяка, подстегнув нагайкой коня, только крикнул:

— Быстрее уходим!

И ведь верно — уже множатся числом преследующие ляхи, уже настигают, спешно оседлав сильных и быстрых жеребцов! Да и навстречу казакам скачут вороги… Эх, Богдан, трусливая твоя душонка! Казаки ведь должны были поднять шум на самой окраине польского лагеря, чтобы взбудоражить ляхов да благополучно увести погоню за собой, к запорожскому табору… Но из-за предательства Лисицына донцы раскрыли себя раньше, чем следовало бы.

Донской казак Никита по прозвищу «Молчун», неизвестно за какие заслуги назначенный сотником головой и им же названный «Кожемякой», сориентировался быстро. Оглянувшись назад, он отчетливо крикнул:

— Татарин, Соловей! Бейте срезнями по лошадям ляхов, отрезайте погоню! Остальным — приготовить самопалы, стреляем в тех, кто наперерез скачет!

Самопалы имелись у половины донцов и Могуты; у последнего также остался и собственный, неразряженный карабин. Правда, из облегченной версии колесцового мушкета палить на скаку довольно тяжело… И решив помочь вначале лучникам, выстрелив в вороного жеребца ближнего из преследователей, Ефим лишь впустую истратил пулю. Но неудача лишь подстегнула запорожца — и дважды хлестанув нагайкой по конскому крупу, он вырвался вперед, поближе к Кожемяке и Черкашу, уже изготовивших к бою собственные самопалы.

Вот только и у доброй дюжины (не меньше!) ляхов, выехавших навстречу и построившихся в линию, имеются кавалерийские пистоли, уже склоненные навстречу казакам…

— Пали!!!

— Ogien!!!

Залпы ударили с обеих сторон одновременно — двенадцать польских пуль и четыре казачьих… Охнул тяжелораненый в грудь Никита, медленно сползая из седла под копыта лошади. Мгновенно погас свет в глазах казака, державшегося слева от Черкаша — и поймавшего пулю в лоб. Скривился от острой боли в пробитой левой руке и правом, надорванном ухе Могута, но не остановил коня! Нет, запорожец продолжил лететь навстречу ворогу — сблизившись с ляхами за считанные секунды…

Молнией сверкнула в руке Ефима сабля, блокировав удар польского клинка; мгновением спустя казак уже рванул вперед — но проскакав всего пару шагов, он резво обернулся в седле и размашисто рубанул кылычем, достав шею ляха елманью!

Выстрелы казаков все же проредили цепь противника на их пути — а двух преградивших дорогу панов срубили Могута и Черкаш. Последний умудрился направить коня вправо от ворога и перехватить клинок в левую руку — чтобы мгновением спустя полоснуть саблей по открытому боку шляхтича!

Но расчищенным рубаками коридором смогли прорваться лишь Татарин и Соловей, до того державшиеся чуть позади — и не попавшие под вражеский залп. А вот запорожец Иван, известный своей любовью к бабам и добрым шуткам, остался лежать на дороге с прострелянным животом…

Казачьи лучники смогли ненадолго застопорить погоню, свалив срезнями несколько скакунов — рухнувших вместе с наездниками на пути прочих панов. Но на звуки множества выстрелов и воинственных криков ляхов, ринувшихся догонять ряженых черкасов, отозвалась уже вся хоругвь. Воинственно заиграли горны — и облаченные в брони поляки уже седлают своих жеребцов, спешно препоясываясь и правя воинскую зброю, готовые тотчас ринуться в сечу!

Нечего сказать, застоялись горячие и яростные в схватке шляхтичи, застоялись…

Но заслышали ближние выстрелы и в таборе черкасов; встревоженные — и чего греха таить, слегка хмельные казаки высыпали к заграждению из сцепленных телег. Чтобы увидеть, как неумолимо загоняют ляхи четверых отчаянно нахлестывающих лошадей, пораненных запорожцев…

— Что творят бисовы дети⁈

— Ляхи казаков бьют!!!

Горячие головы тут же ринулись за самопалами и луками со стрелами — но казацкая старшина попыталась их задержать, поначалу вроде даже успешно. Однако следом со стороны обреченных черкасов прогремел отчаянный крик:

— Выручайте, браты! Круль казаков предал, паны всех в хлопы хотят обратить, церкви униатам отдать! Мы прознали — так нас за то теперь хотят живота лишить! Слышите — это я, Ефим Могута говорю вам, реестровый казак! Не верьте ляхам, предатели они!!!

…Не оторваться от крепких, бодрых панских скакунов невысоким казацким кобылкам, ведущим свой род от легких степняцких коней. Уже и погоня измотала их… И четверо казаков, так и не доскакав до табора, приняли свой последний да короткий бой недалеко от его стен. А ведь коли бы не предательство Богдана, то успели бы укрыться у черкасов!

Но и ляхи, разгоряченные погоней и пролитой кровью, не остановились, а бешено изрубили Могуту и Черкаша, Соловья и Татарина — до последнего в них стрелявших… Изрубили, чуя свою правоту и сочтя, что это сойдет им с рук, что хлопы не посмеют прийти к своим на помощь!

Да просчитались поляки…

Еще не стих прощальный крик Ефима, на излете жизни вскликнувшего «Спасайте, браты!!!», как запорожцы неудержимо хлынули от телег за своей зброей — кто за пищалью или самопалом, кто за луком и стрелами. А кто и на коня, да с сабелькой вострой иль копьем против ворога… И не успели еще ляхи отъехать от окровавленных, беспощадно изрубленных казаков, как в самую гущу конников ударил залп полсотни самопалов и пищаль, да врезала картечью одна вертлюжная пушка! А следом открылись ворота табора, и хлынули из него простые казаки, разом вспомнившие шляхтичам все обиды…

Видя это, ринулась на выручку соратникам уже и вся польская хоругвь! Но увлеченные предстоящей сечей, никто из ляхов не обернулся назад — хотя если бы обернулся, то сразу заприметил бы разгорающуюся схватку на немецкой батарее…

Дорогие читатели! Если вы обратили внимание, то выкладка новых глав шла отнюдь не только всю прошлую РАБОЧУЮ неделю (как было обещано изначально), а по настоящий день включительно. Мы с соавтором вкладываем очень много сил в этот роман — и потому очень надеемся на вашу оценку, на обратную связь! К сожалению, в настоящий момент книгу комментирует всего два читателя. А из 115 человек, купивших роман на текущий момент, сердечко ❤️на странице книги поставило лишь только 88 добрых и отзывчивых людей🤗… Ну и на страницу моего соавтора за все последнее время не подписался ни один читатель. Надеюсь, вас все же не затруднит перейти по ссылке на страницу Сергея, автора приключений «Ворона», чтобы подписаться))

https://author.today/u/voronin

Глава 18

— Пора.

Ко мне подступили Петро, Адам и Дмитрий — опытнейшие «штурмовики» и рубаки, ходившие со мной на воров еще в памятных Сосенках… Вместе мы демонстративно подошли к одному из возов с полной бочкой хмельного меда, не обращая внимания на недовольные крики немцев. Перевести я их не способен, ибо совершенно не знаю языка — но предполагаю, что нам вежливо предлагают убраться…

Однако, как только пенистая струя ароматного, сладкого хмельного напитка (будучи стойким сторонником трезвости, даже я вынужден признать, что мед русичей необыкновенно приятен на вкус) хлынула в подставленную под нее братину, крики на германском редуте смолкли. А вот когда я скинул с других саней шкуру и приоткрыл мешковину, явив на свет здоровенный копченый окорок, венчающий целую гору кусков копченого сала с ребрышками… Кажется, заряд копченого духана дошел до самого гребня земляной насыпи, на которой расположен редут — потому как сверху вновь раздались крики, только теперь интонации их сменились со строгих на призывные, просительные.

— Ну, что братцы? Двинули с Божьей помощью…

Дюжие, рослые Петро и Дмитрий схватили окорок и несколько увесистых кусков сала, мы же с Адамом каждый взяли по братине с медом — после чего вчетвером двинулись наверх, под восторженные крики немцев.

Показуха явно удалась…

— Ну, подходи, немчура, налетай!

В ответ на незнакомую (хотя и узнаваемую) лающую речь наемников я стараюсь лишь шире да радушнее улыбнуться — выпячивая при этом братину с мёдом вперед. И, несмотря на явное недовольство офицера ландскнехтов (выделяет его более чистая и даже несколько вычурная одежда с широкополой шляпой, украшенной к тому же роскошным пером), его воины дружной гурьбой обступили нас со стрельцами, жадно налетев на угощения. И, как я и ожидал, растащили они их в несколько секунд…

Ибо пушкарей на батарее человек под пятьдесят.

Четыре мортиры, как и на Спасской горе — а к каждой пушке челок по семь-восемь расчета. Плюс офицеры, плюс дюжина мушкетеров — так, на всякий случай… Адам, не очень высокий, но кряжистый стрелец (раньше у него была симпатичная такая окладистая борода) с тревогой посмотрел мне в глаза — но я лишь упрямо кивнул.

Если все сделаем как надо, все одно выиграем этот бой…

Развернувшись к стоящим внизу и ожидающим моей команды стрельцам Гриши Долгова и Семена Захарова, я махнул рукой и призывно закричал:

— Давай братцы, тащите наверх!

Кто-то подошел сзади — и резко хлопнул меня по плечу. Обернувшись, я увидел все того же офицера с щегольски побритыми тонкими усиками и щеткой волос на подбородке; он обратился ко мне с явным неудовольствием на лице — и заговорил резко, очень строгим тоном. Но — я так ничего и не понял…

— Да брось ты, о-фи-цер-р! Дай людям пожрать повкуснее! Это же ничего вам не стоит, понимаешь? По-да-ро-о-о-к!!! Подарок, смекаешь?

Очевидно, что и немец не сумел вникнуть в мою речь — зато услышал дружеский тон, увидел располагающую к себе улыбку… Между тем, по насыпи уже поднимаются семнадцать стрельцов (а считая с десятниками — девятнадцать). Служивые тянут наверх три полных бочонка с хмельным — по четыре бойца на бочонок — да несколько коробов с салом. Каждый при деле! И все ради того, чтобы завести как можно больше людей на редут, не вызвав опасений у пушкарей…

Офицер посмотрел вниз с явным не удовольствием — настал решающий момент! Если командир батареи прикажет своим людям прогнать нас с редута и не пускать остальных стрельцов с едой, пойдя на принцип, то скорее всего, ландскнехты подчинятся… Хотя с другой стороны, это ведь не прусские гренадеры Фридриха, у коих строжайшая дисциплина насаждалась шпицрутенами! Это наемники-ландскнехты, и нравы у них совсем иные, нежели в рекрутских регулярных армиях… И ведь при виде моих стрельцов (обритых на запорожский манер) весь редут взорвался восторженными криками пушкарей и мушкетеров!

Вражеский командир колебался пару мгновений — но, в конце концов, решил уступить своим подчинённым. Он нехотя кивнул — после чего отступил в сторону с выражением явного неудовольствия на лице, все же дав понять, что больше не препятствует нашему присутствию на батарее.

А я украдкой облегченно выдохнул… Полдела почитай, сделано!

…Как мне показалось, прошло всего ничего времени с того момента, как стрельцы поднялись на редут и принялись угощать ландскнехтов. К слову, ратники уже разбились компактными группами на двойки и тройки (что было оговорено заранее), и рассосредоточились по всей батарее. Сам же я успел немного пройтись взад-вперед прежде, чем заметил дверь порохового погреба…

А после со стороны стоянки польской хоругви раздались первые выстрелы, заставив меня на несколько мгновений обо всем забыть — и напряженно уставиться на дорогу, по которой следовали мои казаки. Сердце предательски екнуло, как только я увидел, что донцы и прикрепленные к ним черкасы проследовали чуть больше половины предстоящего им пути — и раскрыли себя заметно раньше, чем это было обговорено.

Или их раскрыли⁈ Кто-то узнал перешедших на нашу сторону запорожцев⁈

Как бы там ни было, пару минут практически все присутствующие на редуте неотрывно следили за скачкой смерти прорывающихся казаков… Пока старший германский офицер, как видно, не сложил в голове два и два — связав сражающихся с ляхами запорожцев собственно с нами. В ярости он сбил ногой бочонок с деревенской бражкой, до предела раздраженный тем, что его подчиненные один за одним подносят кружки за хмельным — после чего грубо схватил меня за локоть и рванул в сторону так, словно желая выбрость с редута!

При этом яростно крича и поминая что-то вроде «швайнехунде»…

— Да обожди браток, что мы тебе сделали-то? Да, браты-стрельцы⁈

Я немного рискую, называя казаков стрельцами — но кажется, среди ландскнехтов нет знатоков русского языка, к тому же разбирающиеся в родах войск Московии и Речи Посполитой. Так или иначе, я подал подчиненным условный знак, чтобы служивые приготовились к действию…

В тоже время офицер, доведенный уже до белого каления тем, что я не дал себя вытолкнуть (не так-то просто это сделать с упершимся «Орлом»!), отпустил на мгновение руку — и уже рванул из-за пояса рукоять пистоля! Но я, сделав короткий шажок навстречу, прихватил своего противника за локоть, потянув на себя — и резко врезал лбом чуть пониже переносицы германца!

— Швайне!

Офицера шатнуло назад, он рефлекторно потянулся обеими руками к сломанному носу… В то время как все без исключения ландскнехты, уже несколько захмелевшие, и от того слегка заторможенные, с удивлением, ужасом (а кто и восторгом!), взирали на стычку их командира и казака. В то время как стоящие рядом стрельцы невзначай положили руки на рукояти пистолей…

— Мушкетеров бейте!!!

Одновременно с криком я рванул из ножен саблю — и хищно сверкнув на солнце, клинок молнией устремился к шее германца, все еще держащего руки у лица… В следующую секунду батарею огласил его отчаянный крик — на землю упали отсеченные кисти офицера, закрывшие, однако, горло врага от моего удара.

А затем батарею сотряс залп двадцати двух самопалов — оглушительный после недолгого молчания пушек…

— АЛАРМ!!!

Я рванулся к раненому мной немцу, продолжающему выть на одной ноте, левой рукой схватившись за рукоять пистоля — уже наполовину извлеченного из поясной кобуры. А в следующий миг я разрядил трофей в лицо рванувшегося на меня пушкаря, тянущего из ножен короткий кацбальгер!

— Бей!!!

Еще один противник бросился на меня слева — и ведь достал левый бок уколом! Но наконечник кацабльегра, коим вооружено подавляющее число ландскнехтов, по какой-то прихоти оружейников не имеет колющего острия, способного пробить броню. Так что клинок наемника лишь скользнул по кольчужным звеньям калантаря, спрятанного под теплым кафтаном…

— Получи!

Накоротке я ударил в челюсть врага гардой сабли, словно кастетом — и голову ганса буквально рвануло в сторону! После чего тот без чувств рухнул на землю… Глухой нокаут! Но понимая, что чуть позже он еще очухается и может ударить в спину, я не пожалел короткого мгновения боя — и шагнув к поверженному противнику, рассек его горло елманью.

…Внезапный удар, как я и рассчитывал, практически сравнял число стрельцов и ландскнехтов на редуте — ни один из ударивших в упор выстрелов не пропал зря. Кроме того, нам противостоят бездоспешные пушкари — а не доппельсольднеры там, и даже не пикинеры, более привычные к ближнему бою. Зато все мои «штурмовики» облачены в бахтерцы и наручи, спрятанные под кафтанами! В свою очередь, немногочисленные мушкетеры, не ожидающие скорого боя и потому не успевшие изготовить фитильные мушкеты к стрельбе, пали в первые мгновения схватки…

Впрочем, не все.

В поле моего зрения попали сразу двое мушкетеров, спешно забивающих пули в стволы мушкетов, сноровисто работая шомполами. Если это опытные вояки, то они уже насыпали порох на полки и успели закрыть их… Мушкетеры отступили к дверям порохового склада, расположенного в боковой стенке редута — и оказались всего в пятнадцати шагах от меня…

Понимая опасность вражеских стрелков, я тут же перехватил в левую руку саблю, чтобы правой вытащить первый пистоль; в этот раз я целюсь больше по наитию, воспринимая оружие как продолжение руки. Благо, что разделяющее нас расстояние позволяет взять прицел навскидку, на уровень живота… Между тем, первый из ландскнехтов уже вскинул мушкет к плечу! Но, опережая выстрел противника, я успеваю нажать на спуск…

Выстрел!

Шагнув вперед, за пределы порохового облака, я отбрасываю в сторону разряженный самопал, чтобы тут же рвануть из-за пояса второй — времени в обрез! Первая пуля нашла цель — скрючившийся мушкетер, держась руками чуть повыше живота (на уровне солнечного сплетения), оседает на землю. Зато второй немец успел сообразить, откуда стреляли — и развернувшись в мою сторону, уже нацелил на меня мушкет!

В то время как я прицелиться уже не успеваю — и практически вслепую тяну спусковой крючок…

Выстрел!

Спину ожгло диким, первобытным страхом — благодаря ему я инстинктивно рванул в сторону, прижавшись спиной к обшитой деревом стенке редута. Вовремя! Мне удалось всего на мгновение опередить мушкетера, и пуля его лишь свистнула рядом… Впрочем, куда ушла моя, также неизвестно — и времени узнать результата стрельбы нет. Ибо в мою сторону уже ринулся очередной противник с длинной и довольно широкой в лезвии шпагой (в сущности, больше похожей на облегченный меч) в правой руке — и кинжалом-дагой в левой. Причем клинок последней еще и граненый у острия! А то, с какой скоростью и точностью враг нанес первый укол шпаги, однозначно говорит о навыках умелого фехтовальщика…

Пожалуй, этот офицер (также облаченный в недешевый дублет с кожаными вставками и успевший нахлобучить на голову шлем-морион) будет поопаснее целящегося в меня мушкетера!

Я отразил первый укол ударом сабли, отведя острие шпаги влево — и тут же с силой рубанул от себя, целя в голову соперника. Однако тот молниеносно среагировал — не подставляя кинжал под лезвие кылыча, а просто отшагнув назад! Да так быстро и точно, словно танцуя… И вновь укол немца, снизу вверх, в лицо! Парировать его я не успеваю — приходится уворачиваться, скрутившись вбок, словно от апперкота. Но враг делает подшаг, стремительно сближаясь — и прежде, чем я сумел бы отпрянуть назад, достает граненой дагой правую руку!

В этот раз кольчужная защита меня не спасла, и бицепс обожгло острой и резкой болью, заставив вскрикнуть и отступить назад… И еще один прямой укол шпаги, для разнообразия нацеленный в грудь! Пятиться больше некуда — я уперся спиной в стенку редута; пытаясь отбиться, рублю саблей наотмашь, перехватив рукоять обеими руками… Мне удалось париповал смертельный удар в сторону — но враг вновь стремительно сближается! И коротко бьет дагой точно в живот…

Граненый наконечник вражеского кинжала с легкостью пронзил кафтан и сумел пробить прочные стальные пластины калантаря, расположенные на животе. Не остановила его и поддетая под броню стеганка… Но немец не рассчитал силы удара, недооценил и прочность моей брони — и вместо смертельного, проникающего ранения в живот, я получил лишь неглубокую колотую рану брюшного пресса.

— Н-н-на-а-а-а!!!

Страх смерти, да жгущая боль в руке и брюхе, разожгли во мне такую ярость, что я буквально зарычал — и со всего размаху врезал головой в переносицу врага, неосторожно сблизившегося со мной! И подлый уличный удар отлично сработал вот уже второй раз — вскричавший от боли немец отпрянул назад, дезориентированный на пару мгновений… Более того, от неожиданности и боли он выпустил из пальцев рукоять даги!

И я не упустил свой шанс, сработав на смешанных рефлексах «носителя» — и своих собственных… Прихватив правую руку врага у локтя и с силой дернув ее на себя (обезопасившись от удара шпаги), я нагрузил правую же ногу офицера — и от души врезал подъёмом стопы под щиколотку немца! Подсечка вышла точной и техничной — и прежде, чем немец сумел бы встать, я с силой вонзил тому в живот заточенную с обеих сторон елмань сабли, перехватив ее в левую руку…

И только добив вражеского офицера я понял, что бой на батарее практически затих. На помощь ко мне было ринулся Адам — но стрельца отвлек кинувшийся наперерез пушкарь, размахивающий здоровенным банником, словно дубиной! Однако умелый и опытный рубака, Адам ловко присел под удар противника, пропустив банник над головой — после чего на скачке рубанул немца саблей… Несколько артиллеристов попытались было прорубиться к пороховому погребу, орудуя не кацбальгерами, а широкими и короткими тесаками. Однако оружие ближней схватки, тесак по всем параметрам проигрывает той же сабли, если бой идет не накоротке…

Да и фехтовальщиками немцы оказались весьма посредственными!

А в целом — мой план удался на все сто процентов! Проникнув на батарею «троянским конем», мы ударили внезапно для врага, используя преимущество в огневой мощи и неготовность немцев к ближнему бою. Что говорить, если ни один из мушкетеров не имел заряженного мушкета? Но все же стрельцы понесли потери: трое получили огнестрельные раны — в отличие от штатных стрелков, офицеры держали колесцовые пистоли готовыми к бою… Один ратник погиб сразу, от пули в голову, еще один тяжело ранен в живот — и сейчас отходит. Наконец, Семену Захарову ударившая вблизи пуля рванула кусок мяса на правой руке… Еще четверо ратников всерьез посечены в ближнем бою, несмотря на спрятанные под кафтанами бахтерцы и наручи. Увы, от ударов кацбальгеров в лицо, с внутренней стороны предплечья и в шею «бронежилеты» поместной конницы защитить не смогли… Один из ратников практически сразу захлебнулся кровью — немецкий «кошкодер» рассек ему горло; еще один воин потерял левый глаз. Оставшаяся пара ранены в руки — и теперь потерявших боеспособность воев спешно перевязывают…

Но все же это допустимые потери — особенно учитывая многочисленность перебитых нами артиллеристов!

— Петро, Дмитрий, откройте пороховой погреб, возьмите по малому бочонку, выбейте им дно — и тяните пороховые дорожки! Одну от основания насыпи к погребу, другую к мортирам! Если что, возьмите помощников… Остальным ратникам — откатить по одной бочке к пушкам да также вскройте их!

А ведь мне приходится до предела напрячь голосовые связки, чтобы перекричать шум боя… Что не только не затих с момента окончания нашей схватки, но наоборот, лишь усиливается! Принявшись спешно перетягивать колотую рану на правой руке с помощью подоспевшего Адама (чистые тряпки по моему настоянию заранее нарезали да прокипятили), я обратил свой взгляд в сторону запорожского табора, надеясь дознаться, сумели уйти мои казаки — или нет.

Но, увы, в круговерти закипевшей в поле сечи между конными черкасами и теснящими их к «вагенбургу» ляхами, однозначно забирающими конную сшибку, ничего не разобрать… Впрочем, исход боя еще не предрешен: на моих глазах по удалым в рубке шляхтичам, отлично правящим жеребцами и лучше экипированным, вдруг ударила картечью одинокая легкая пушка — а следом и залп казаков! Не столь мощный и дружный, как хотелось бы — но вполне способный повлиять на сражение!

— Давайте, черкасы, рубите ляхов! Устроим вам восстание гетмана Трясило на два десятка лет раньше!

Нет, ну а что? Прототип Гоголевского Тараса Бульбы, гетман Трясило Тарас Федорович (крещенный татарин!) уже вскоре станет запорожским казаком — а через двадцать лет поднимет довольно успешное поначалу восстание… Но почему бы не столкнуть ляхов и черкасов лбами уже сейчас⁈

Однако, эйфория от успехов мгновенно улетучилась, как только я направил свой взгляд на обоз — и увидел, что к Николе и его ратникам уже приближается сотня немецких рейтар…

Глава 19

Никола Кругов, бывший горнист, а ныне стрелецкий десятник, оставленный также старшим над крестьянским пополнением, не растерялся и не запаниковал при виде приближающихся рейтар. Он успел послужить вместе с «черными всадниками» корпуса Делагарди, познакомился и с новым приятелем Тимофея, ротмистром Себастьяном фон Рониным. Наблюдал также Никола и за переучиванием детей боярских на рейтар… Он вполне узнал их слабые и сильные стороны — а потому сейчас нисколько не колебался, отдавая приказы спокойным, уверенным тоном:

— Митрофан, разверните телеги боком к ворогу, Андрей (это Никола обратился к десятнику березовских мужиков) — вам распрячь коней и отвести назад. Возницы — оставайтесь с лошадьми, и чтобы не случилось, не дайте им побежать!

…Никола Кругов успел повидать за свою короткую жизнь немало плохого. Родился он в Людином конце некогда Великого Новгорода — а купеческая в прошлом семья парубка вела свой род аж от богатыря Гаврило Олексича! Верного боярина Александра Невского, на коне вскакавшего по сходням на ладью шведскую в Невской битве… Семья Николы, впрочем, потеряла былой достаток еще в те времена, когда ганзейцы всеми правдами и неправдами стали чинить препятствия новгородским «гостям». А после покорения Новгорода Иваном III, Круговы окончательно завязали с купеческим ремеслом…

И все же семья будущего стрельца жила в относительном достатке; ее не коснулись гонения Ивана Грозного, искоренявшего в Новгороде возможную измену. А с легкой руки Бориса Годунова, при Федоре Иоанновиче «Великий» город вновь расцвел — Годунов вернул торговые льготы и восстановил сословие «гостей», вновь открыл «немецкий» двор и даже учредил Новгородскую митрополию…

Однако же царствие самого Бориса омрачил страшный голод, небывалый на Руси. Кажется, тогда погиб каждый третий житель Новгорода…

Голодные месяцы Никола помнил смутно и старался забыть всеми правдами и неправдами — не желая вновь и вновь переживать страшный, мучительный уход родителей и младших братьев… Он выжил — каким-то чудом выжил, в конечном итоге прибившись к нищим, просящим милостыни у монастырей. Впрочем, нищим он стал как раз к тому моменту, когда жуткий голод уже начал отступать… Но контраст его прежней жизни и нового, мрачного жития был столь отвратительным и пугающим, что Никола нередко молил Господа забрать его поскорее к семье, в Царствие Небесное, где они могли бы целую вечность быть вместе…

Все изменилось с приходом воинов князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского в Новгород. Как-то заприметивший Николу Тимофей сжалился над вечно голодным юнцом, да пригласил к походному котлу своего десятка — и впервые за несколько лет досыта накормил горячей кашей на сале. А, выслушав историю Николы, все стрельцы безропотно согласились с решением головы взять парня в горнисты… Следующие несколько недель Никола иступлено обучался ратному стрелецкому искусству, одновременно с тем изучив довольно хитрую науку игры на горне. За это же время Тимофей Егорьевич стал для парня за старшего брата, а развернувшаяся стрелецкая сотня — едва ли не семьей…

И за свою новую семью Никола Кругов был готов драться не на жизнь, а на смерть!

— Не робейте, братцы! Ложимся за телеги, так они нас из пистолей не достанут. Кирасы у них крепкие, спору нет, не всякая пуля возьмет — но вот скакуны их ничем не защищены! Так что палите фитили, скоро немчура узнает стрелецкую удаль!

Вроде и молод еще вчерашний горнист Николка Кругов — да заматерел за несколько месяцев войны, научился не раздумывая отнимать жизни ворогов, наловчился рубить клинком похлещи ветеранов сотни! А в схватке под Озерками взял под свое начало десяток «медвединских» новиков, да вывел их во фланг скачущим черкасам — ссадив едва ли не треть вражин единственным удачным залпом! Потому и не ропщут прочие ратники против Николы, потому слушаются его уверенных команд — чуя, как собственный страх отпускает душу…

Три десятка стрельцов укрылись за восемью телегами, плотно прижатыми друг к другу — и развернутыми фронтом к приближающимся рейтарам. Фактически, на пути немцев выросла передвижная стена, подобная стенам чешских вагенбургов или запорожских таборов. А приникшие к земле русичи перестали быть хорошо различимой целью… И тогда рейтарских офицер, уже построивший сотню в пять шеренг, сделал очевидный — и от того предсказуемый ход! Он попытался обойти импровизированное укрепление с фланга — чтобы зайти с тыла ряженых черкасов, да расстрелять их со спины…

Вот только Никола этого шага от ворога как раз и ожидал!

— Сейчас немчура боком к нам повернется, тогда и палить станем! Да не все разом — а сперва десяток Митрофана, по голове отряда всадников. Следом «орелики» — мы в середину ударим. А после и новики Андрея — по хвосту рейтар… И только по моей команде! Покуда же палите фитили и крепите их…

Обождав пару мгновений, десятник «ореликов» отдал новый приказ:

— Целься! Под грудь лошадей целься!

Кругов рискнул выждать еще несколько секунд, покуда приблизившиеся на сотню шагов рейтары не обратят правое крыло эскадрона к стрельцам целиком — после чего отрывисто рявкнул:

— Первый десяток — пали!

Грянул залп «медвединских» новиков — а Никола уже вновь кричит, сам приложившись к пищали:

— Второй десяток — пали!

Грянул еще один залп — и, выждав всего секунду, Кругов опять закричал:

— Третий десяток — пали!

Грянул третий залп; несмотря на краткосрочность обучения, деревенских мужиков неплохо выучили и целиться, и ждать команды — все десятки отстрелялись дружно, слитно. Пока что пороховой дым мешает узреть результаты стрелецкого огня — но и сам Никола почивать на лаврах не собирается:

— Первый десяток, перезаряжай свои пищали и пищали «березовских»! «Орелики» — хватай жагры и карабины, строимся в ряд! Третий десяток — палите фитили, и крепите их к оставшимся пищалям, после чего за нами становись!

Ветераны сотни и «драгунского» рейда «Орла», собранные под началом Круглова, первый залп дали из пищалей товарищей, оставленных им воями Гриши Долгова. Теперь же они подхватили собственные, готовые к бою колесцовые карабины — и принялись строиться в линию, под прямым углом упирающуюся в стену телег. Таким образом, встречая вражеских рейтар лоб в лоб… Вскоре их должны поддержать и новики Андрея — им-то всего и ничего осталось изготовить к бою мушкеты Захаровских стрельцов! А вот «медвединским» мужикам, учившимся огненному бою чуть дольше, досталась самая ответственная задача — изготовить к стрельбе еще две смены только что разряженных пищалей…

— Целься…

Пороховой дым рассеялся, заставив Николу тихонько застонать от разочарования. Потеряв примерно пятую часть своих всадников, вражеский командир все же завершил обходной маневр — и теперь погнал рейтар прямо на ратников Круглова, приближаясь к ним с неотвратимостью разящего клинка!

До врага осталось чуть менее восьмидесяти шагов…

— По лошадям — пали!!!

Грянул залп карабинов — увы, недостаточно многочисленных, чтобы остановить вражескую атаку… Но уже подбегают сзади «березовские» мужики, подготовив мушкеты к бою.

— Смена пищалей!

Немного разочарованные новики отдают ветеранам сотни свое оружие — но Никола уверен, что поступает верно: «орелики» стреляют все же много лучше недавних крестьян. И сейчас их точность еще может переломить ход схватки…

— Цельсь… Пали!!!

Только чуть развеялся пороховой дым и завиднелись расстроенные ряды рейтар (ведь им пришлось на скаку объезжать рухнувших вместе с соратниками коней!), как грянул второй залп «ореликов»… Заржали раненые жеребцы, закричали придавленные ими немцы! Но рейтары упрямо продолжают атаку…

Обернувшись назад, Кругов только ругнулся — впервые за время схватки ему изменила выдержка: «медвединские» мужики все еще возятся с пищалями! Но после он заметил за спиной какое-то движение — и наконец-то углядел спускающихся с редута стрельцов, помогающих раненым. А заодно и дымную змейку, стремительно поднимающуюся вверх по пороховой дорожке, тянущейся на батарею… Да десяток ратников во главе с Тимофеем, уже построившихся в линию — и установивших трофейные немецкие мушкеты на жагры!

А затем раздался бодрый — и такой родной крик «Орла»:

— Целься… ПАЛИ!!!

Из-за спины грянул еще один залп; в очередной раз отчаянно заржали раненые вражеские скакуны. Да медвединские мужики наконец-то закончили готовить сменные пищали к бою, бросившись торопливо передавать их ратникам Николы…

Но еще не успели стрельцы сменить оружие, как на редуте грохнул оглушающий взрыв! Да такой силы и мощи, что задрожала земля под ногами!!! А сверху на головы ратников посыпались комья земли — порой весьма увесистые и тяжелые… Но на самом деле русичей, стоящих практически у самой подошвы насыпи, лишь хлестнуло градом земляного крошева. К тому же стрельцы были отвернуты от нее, так что глаза их не пострадали… Однако же чудовищный взрыв снес вершину батареи, вдрызг разнеся ближнюю стенку редута, в которой укрывался пороховой погреб! И едва ли не на сотню шагов швырнул куски дерева, да огромные пласты земли, перемешанные с останками павших артиллеристов и их оружием…

Навстречу рейтарам!

Немцы вынужденно замедлились. Даже их тренированные, привычные к звукам боя и выстрелам кони испугались гулкого взрыва, тревожно заржав — и пытаясь остановиться. Ударившая же словно картечь земля вперемешку с деревом, фрагментами железа и останками павших камрадов, ранила многих лошадей и наездников — в буквальном смысле ослепив с десяток несчастных рейтар… Впрочем, командир их все же попытался навести порядок в шеренгах и продолжить атаку — как никак, «черные всадники» являются элитой наемников наряду с кирасирами, и дисциплина у них ни чета ландскнехтам!

Но тотчас грянувший залп двух десятков пищалей (наконец-то перезаряженных воями Митрофана!) оборвал его жизнь — как жизни и еще дюжины всадников. И эскадрон германских наемников, сократившийся ровно наполовину, остановил атаку — сочтя бессмысленным сражаться с обезумившими черкасами, когда как все камрады их на батарее уже мертвы…

Между тем «Орел» уже принялся наводить порядок в отряде:

— Раненых на сани, все лишнее скинуть! Возницы! Возницы, вашу ж… Цепляйте оставшихся коней к саням с увечными! Митрофан, Андрей — вашим десяткам поймать разбежавшихся лошадей, сколько сможете — да пулей!!! С минуты на минуту здесь станет очень жарко! Остальные — перезаряжаем пищали… Особливо же карабины!

Никола, приободренный присутствием старшего товарища и опытного командира, осторожно уточнил:

— Попробуем уйти назад, выйдем из польского лагеря?

Но Тимофей лишь зло усмехнулся:

— Да какой там выйти из лагеря! Сюда сейчас стянется половина польского войска — дорога у нас теперь одна, только вперед! Покуда ляхи с казаками рубятся, глядишь и успеем-то по мосту через овраг к крепости выйти… А там, даст Бог, смоляне пустят нас в кремль.

После чего «Орел», спохватившись, добавил — обращаясь уже к ратникам:

— Кованные озерскими кузнецами «репьи» покуда не скиньте! Еще пригодятся!

Михаил Борисович Шеин наблюдал за безумием, охватившим польско-литовский лагерь с высоты раската Копытенской «проезжей» башни. Воевода, возглавивший оборону первоклассной русской крепости — и также ставший ее душой — в эти мгновение не мог поверить своим глазам… После короткой стычки ляхов и черкасов прямо напротив башни начался полноценный бой между польской хоругвью — и отрядом казаков, укрывшемся в укрепленном таборе!

…Голова полусотни, защищающей боевую вежу, отправил гонца за воеводой сразу после того, как дозорные заприметили отчаянную погоню шляхтичей за небольшой группой черкасов, прорывающихся к своим. Причем полусотник уже своими глазами видел трагичный конец казаков — как и то, что запорожцы ответили из табора вовсе не холостыми выстрелами!

Разве можно было бы предложить лучший момент для вылазки — и прорыва защитников града к ближней батарее врага, расположенной за Чуриловкой⁈ Вот и воевода среагировал молниеносно, тотчас прискакав к Копытенским воротам — да привел за собой три сотни отборных детей боярских, специально отобранных на случай вылазки. Эти служивые — на самых лучших, крепких конях, да как один облачены в бахтерцы и шеломы, защищены наручами. А помимо сабель и чеканов на их вооружение есть и самопалы, и даже копья…

Шеин привел за собой аж треть имеющейся в его распоряжение конницы — ратников, способных на равных драться с польскими панцериями! А на открытой местности — противостоять и крылатым гусарам… И именно поэтому Михаил Борисович не спешит открывать ворота и давать приказ на вылазку. Коли бой черкасов и ляхов есть ловушка, хитрая уловка Жолкевского, то воевода потеряет лучших своих людей…

Однако же развернувшаяся на глазах боярина сеча мало походит на обманку. С высоты башни вполне ясно видно, как от разящих ударов шляхтичей падают под копыта лошадей не слишком опытные в конной сшибке черкасы… И также не обманешься с тем, какие потери несут ляхи, когда очередной залп казачьих стрелков да пушкарей косит ряды польских всадников!

Удобный ли это момент для вылазки к батарее? Казачья застава уже покинула мост через ров, отступила от частокола, поспешив на выручку к своим. Но если действительно направить служивых к немецкому редуту, на пути их как раз окажутся сцепившиеся в схватке ляхи и черкасы! И как повернет бой в этом случае? Самый ожидаемый исход — русичи помогут запорожцам опрокинуть шляхту, и тогда казаки волей-неволей объединятся со смолянами, отступят в крепость. А ведь в таборе наверняка есть какой-никакой запас быстро исчезающих в Смоленске продуктов… Однако же, возможно и то, что при виде московитов ляхи и черкасы забудут о недавней бойне, чтобы вместе обрушиться на нового врага!

Исход маловероятный — но, увы, все же возможный…

Воевода, тем не менее, отдал приказ освободить ворота, заваленные до того землей — а всадникам строиться под крепостными стенами. Причем промерзший уже грунт не очень-то поддавался ударам кирок и лопат; пришлось долбить его ломами, чтобы заложить небольшие пороховые заряды — и лишь подорвав их, проход в башне удалось освободить!

Когда же дети боярские принялись поодиночке покидать крепость полуразрушенным лабиринтом срубов, прикрывающих ворота, воевода вдруг увидел, что и на самой батарее, как кажется, идет сеча… Несколько мгновений опытный воин, успевший отличиться в схватках с поляками еще при первом самозванце (и даже лично спасший воеводу Мстиславского от смерти в бою!) всерьез раздумывал: не стоит ли ему отменить вылазку? Бог с ними, с черкасами — включи их в состав гарнизона, так позже могут попытаться и предать, польстившись на прощение ляхов… Но схватка на батарее слишком заинтриговала Михаила Борисовича. Ведь если сечу между ляхами и казаками еще можно объяснить случайным конфликтом, переросшим в полноценный бой из-за людской глупости и взаимной ненависти шляхты и запорожцев… То нападение на батарею — это уже очевидная попытка помочь осажденной крепости извне. И кто бы не стоял за ней, воевода должен узнать правду — а по возможности и помочь неожиданному союзнику!

…Взрыв на германском редуте прогремел в тот самый миг, когда облаченный в прочный зерцальный доспех Шеин покинул крепостные ворота. Высокий и рослый воевода, находящийся в самом расцвете сил и лет, поднял булаву высоко над головой, приковав к себе взгляды воинов — и проскакав вдоль их рядов, громогласно воскликнул:

— Постоим за Святую Русь, братья! За веру Православную, за нашу землю — круши супостата! Гойда!!!

— ГО-Й-Д-А-А-А!!!

Боярин пришпорил рослого вороного скакуна, увлекая воинов за собой; обойдя вражеские надолбы, дети боярские за считанные минуты миновали мост через Чуриловку — и показались на польском берегу реки.

Между тем, увлеченные рубкой дрогнувших и спешно отступающих черкасов ляхи уже прорвались сквозь ворота табора, намереваясь завершить истребление казаков в ловушке кольца его стен! Лишь немногие запорожцы, участвовавшие в походах на турок и татар, сохранили мужество и продолжили драться. Остальные — в основе своей воровская голытьба — показали спину, без всякой надежды на спасение в бегстве… Но поляки проглядели появление нового врага — и только грянувший в упор залп пистолей известил их о вылазке детей боярских! Ляхи еще попытались было развернуться навстречу воинам Шеина — но куда там… Русичи уже врезались во фланг заметно поредевшей польской хоругви, опрокинув вдвое уступающих им числом панов в считанные мгновения!

Момент для атаки был выбран идеально — и вымотанные схваткой с казаками ляхи вскоре дрогнули, показав спину. Шеин же, бесстрашно осадив коня у стены табора, обратился к уцелевшим черкасам:

— Казаки! Мы с вами одной веры и одной крови! Ныне вы пришли ворогом на русскую землю — но искупили сей грех в бою. Кто пожелает, может уйти в Смоленск вместе с нами! Но каждый, кто решится спастись в граде, должен целовать Евангелие и Крест, что не задумает предательства, не станет чинить смуты и обижать жителей, будет честно драться с ляхами на крепостных стенах. А, кроме того, исполнит любой мой приказ! Ибо коли пойдете с нами, вы в тот же миг станете служивыми русского царя — и моими воями!

Запорожцы, понятное дело, вынужденно согласились — ибо уповать на польскую милость может разве что несмышленый младенец! Уцелевшие казаки тотчас бросились к мосту, вслед за отступающими же к Смоленску детьми боярскими. Ибо к месту недавней схватки уже двинулись крупные силы наемников — и сразу несколько польских хоругвей!

Но при этом успел миновать узкий мост через Чуриловку и крошечный санный обоз с запорожцами, держащимися наособицу от прочих казаков и неожиданно хорошо вооруженных. Шеин заприметил их — но покуда с расспросами приставать не стал, приказал лишь проследить за неизвестными. Ведь воеводе требовалось как можно скорее обеспечить вывод своей рати за Чуриловку!

Впрочем, Михаил Борисович волновался напрасно — весь отряд детей боярских перешел на русский берег реки еще до того, как на мост вступили ляхи. Последние неожиданно для себя напоролись на рассыпанный в снегу шипастый «чеснок» — и потеряли время… Правда, горячие головы из числа самых храбрых шляхтичей было бросились в погоню за московитами. Но выстрел пушек с Копытенской башни, да залп затинных пищалей с крепостных стен кремля, примыкающих к воротам, тотчас остудил пыл поляков!

А там уже и солнце зашло, и ночной покров вскоре скрыл поле недавней битвы — откуда еще доносятся стоны раненых ляхов да черкасов… Последним вскоре окажут помощь — хотя бы облегчив страдания несчастных. Но казакам…

Казакам на милость польских господ рассчитывать не приходится.

Глава 20

«Больше всего будет у того, кто хочет меньше всего.»

Апулей 125–170

Солнце пробивалось тонкими лучами через закрытые ставни окна. В последнее мгновение сна показалось, что тонкая рука Виктории скользит по моей спине, но с пробуждением пришла печальная реальность.

Я тяжело перевернулся на кровати и чуть не взлетел к потолку.

— Твою же ж… Фернандо! — я схватился за заколовшее сердце. Прошла уже неделя после стычки с инквизитором и его людьми и понемногу все забывалось. Но зазывалы у заведения больше не было видно, а на все вопросы служанка отвечала, мол не вышел на работу и все, такое с ним часто бывает. Ну, что ж, может оно и так.

— Себастьян, я как врач тебе говорю, у тебя проблемы. — улыбнулся Фернандо, который удачно сдал свой диспут и был в одном шаге от получения заветной степени.

— Это у тебя проблемы! Я чуть Богу душу не отдал! — я с удовольствием приложился к стакану с водой. Дочка хозяина дома частенько ходила к роднику так что не приходилось думать о том, чтобы после стакана воды страдать от болей в животе.

Фернандо многозначительно улыбался, это происходило не часто, так что я, поставив стакан, приподнялся на локтях.

— Ты улыбаешься потому что чуть меня не довел до смерти или есть какая-то иная причина этого? Тебе присвоили степень досрочно? Богатый дядюшка в Брабанте оставил наследство?

Друг отмахнулся.

— Я что не могу навестить своего лучшего друга? В конце концов мы не виделись больше недели. Подумывал уже, а не исполнил ли ты свою мечту уйти в наемники.

Я действительно стал меньше встречаться с друзьями, но только в целях безопасности. Все-таки зря я сцепился с этим инквизитором. Но уже ничего не поделать.

— Навестить ты конечно можешь, но не сидеть как сыч пока я сплю. Боже, Фернандо, я слышал, что на западе города завелся душегуб, и уже не уверен, что это не ты. — я улыбнулся.

Товарищ молча поставил на стол бутылку с его любимым жженым вином. Яркий рубин стекла играл на солнечных лучах.

— Вот с этого надо было начинать. — я встал с кровати и открыл ставни, комнату наполнил солнечный свет. Уже месяц проливные дожди шли ночами, а днем выходило яркое, теплое светило.

— Так ты не даешь слово сказать, фон Ронин. У тебя случайно в роду адвокатов не было? — откинулся на стуле Фернандо. — А может это ты выбрал неправильную стезю?

Я кривлялся перед отражающим листом метала. Выглядел вроде неплохо, но от переживаний под глазами залегли серо-синие круги, да и бородку с усами пора было подровнять.

— Судя по твоим остротам ты уже в полной мере ощущаешь себя врачом. — бросил я через плечо. — Вместо колкостей мог бы сразу сказать по какому поводу пьянка. Если это, конечно, она, а не культурные посиделки при свечах с обсуждением анатомии и новых театральных приемов.

— Мы идем в игорный квартал. — твердо произнес Фернандо встряхнув кудрями.

— Откуда деньги? — я опустился на кровать. — Неужто продажная любовь?

— Ну тебя. Деньги есть. Дядюшки у меня конечно нет, а вот вдовствующая вдовушка было очень довольна, что диспут я прошел на высший балл.

— Надо же! Да ты богатый наследничек? И все это время молчал! — я ухмыльнулся.

— Да дай ей Бог здоровья и долгих лет жизни. У тебя все мысли темные, Себастьян.

— А я что? Пусть живет и здравствует. Я же просто констатировал факт. — я развел руками.

— Так ты пойдешь или нет? — Фернандо откупорил бутылку.

— А как же запрет церковный на азартные игры? Не боишься грешить? — я прищурился.

— Сам святой Бернард Клервоский использовал умение играть в кости исключительно во благо, чтобы обращать к вере заблудших. — поднял вверх палец мой друг.

Вообще-то азартные игры в Эрфурте официально запрещены, однако кто будет следовать запрету, если в самом городе располагался цех фабрикантов и торговцев картами?

Правда хитрые цеховики отбрехивались тем, что просто продают красивые картинки, а уж как заблудший в грехах народ их использует, это не их забота и ответственность. Подкрепляя слова звонкими монетами, торговцы картами распрекрасно торговали и богатели.

В Германских землях всегда было более простое отношение к азартным играм. Кости были в ходу со времен Римской империи. Древние германцы пошли дальше римлян и играли не только на золото и шкуры. Члены племен вполне могли проиграть собственную жизнь и свободу по воле костяных или деревянных кубиков. А самое главное покорно следовали исходу игры. Возможно с тех времен и пошло серьезное отношение к долгу игры.

В седую древность люди гадали по костям, относились к ним как к предметам одушевленным: говорили с ними, пытались переманить на свою сторону через них удачу. Думалось, что с течением лет что-то измениться, но вы не видели игорные дома сейчас.

Быстрота игры и результата, расчет на улыбку судьбы и случайности сделали кости одной из самых популярных игр по всему земному шару. От простолюдинов до господ все завороженно смотрели на полет этих кубиков.

Самыми распространенными, простыми и молниеносными были: «чет и нечет», бросание костей в круг, метание костей в специальные отверстия в столе.

Звонкие монеты и отчаянный азарт привели не только к народной любви, но и к многочисленным запретам. Со времен римских императоров отчаянную тягу к таким играм запрещали. При этом более кровавые развлечения, такие как гладиаторские бои были наоборот в чести. Но кто теперь может спросить с древних?

Так или иначе, сейчас играют все и везде — несмотря на официальный запрет церкви. А игра всегда порождает тех, кто хочет выигрывать постоянно — шулеров. Жулики стали использовать кости со смещенным центром тяжести, скошенными гранями и неверной разметкой, чтобы вероятность выпадения определенных чисел, которые нужны шулеру, была если не точной, то более высокой. Говорят, даже, что великий французский поэт-висельник Франсуа Вийон был известным шулером и завещал особые кости, залитые изнутри свинцом, своему дорогому товарищу.

Однако быть шулером означало подвергать свою жизнь опасности. С обманщиками не церемонились. Можно было легко расстаться не только с золотыми и здоровьем, но и с жизнью.

С костями могли соперничать только карты. Мало кто интересовался, откуда они пришли. Одни говорили, что из далекого Китая, другие, что эти бумажки привезли нам паладины из Крестовых походов, третьи — что карты пришли вместе с цыганами. Карточные колоды распространились с невероятной быстротой по странам и городам… Но сам я относился к картам с глубоким предубеждением с самого детства. Ибо матушка в свое время открыла мне совершенно иную историю их происхождения — заодно объяснив и причину их церковного запрета.

Так, по ее версии карты были придуманы древними евреями еще в эпоху зарождения христианства — причем их выдумка имела сакральное значение и символизировала казнь Христа. Каждая из мастей в колоде означает один из символов его убийства: пики — это гвозди, которые загнали в руки и ноги Господа, бубны — копье Лонгина, вонзенное под ребра Иисуса. Черви — по одной версии, та самая губка с уксусом, поданная римскими воинами взалкавшему Христу, по иной же это была иная губка, впитавшая Его кровь. Ну и наконец, крести — символизирующие самого распятого Господа; причем второе название этой масти, «трефы», переводится как падаль…

Я никогда не был особенно набожным христианином, и не испытывал особого пиетета к церкви, особенно католической — торгующей индульгенциями, отправляющей людей на «очистительные» костры инквизиции, манипулирующей европейскими монархами через иезуитов… Но это не отменяет живущей глубоко в моем сердце веры в Господа, убеждений в святости Его апостолов и первых христиан, в правдивости Евангельской истории самого Христа. И какое-то потаенное понимание того, что именно мамина версия происхождения наиболее близка к истине, оттолкнули меня от карт в самом детстве…

— Фон Ронин, когда ты так задумываешься, я начинаю думать, что за мир у тебя в голове? — Фернандо опрокинул стакан вина.

— Поверь мне, тебе лучше не знать. — я последовал его примеру.

— Я врач. Это моя профессия.

— Как еще нет, хвастун. — я бросил в него подушкой.

— Мы выходим или нет? Только время тянешь.

— Конечно, дай только одеться. — я уже натягивал на себя штаны. Ожидалось веселье.

Игорный квартал являлся не совсем кварталом. Это был скорее дворик наподобие того, в котором мы с Викторией блистали на сцене, только меньше.

Я улыбнулся. Жаль, что она сейчас не с нами. Точно было бы веселее. Особенно мне.

Местные дельцы легко отдавали процент от своих барышей как городской управе, так и церковным властям. Вход был платным, но цена была небольшой, зато публику привлекала возможность выиграть намного больше.

На входе нас с Фернандо вежливо ощупали два здоровяка, третий закрывал могучей спиной вход. Нередко в пылу игры происходили драки, и хозяева места пытались снизить возможность поножовщины.

Публика здесь собиралась разная на первом этаже играли простолюдины, на втором студиозы и солдаты, а на третьем благородные господа, для них был другой вход, и, видимо, другие цены.

Во дворе стоял шум и гам. Городские жители и пришедшие в город крестьяне просаживали заработанные деньги. В небольшом загоне шла интересная игра в горшки. На невысоком дереве висели шесть горшков, а участнику с завязанными глазами нужно было не только угадать вслепую в каком из горшков монеты, но и попасть по этому горшку дубинкой. За пару монет для участия для игроков открывалась великолепная возможность выиграть целый горшок серебра. Желающих, естественно, было много. Еще больше было зевак, которые от души хохотали над попытками участников.

— Смотри. — я толкнул друга. — Может, попробуем? Весело же.

— Мы пришли к костям. — твердо произнес Фернандо очень двусмысленную фразу.

Мы поднялись на второй этаж и прошли к месту, где за несколькими столами уже играли при свете свечей в чет-нечет студиозы и мелкие служащие. Между столами бегали симпатичные девушки с кружками пива и простой снедью.

— Господа. — оказался рядом с нами один из работников, низенький и с по-настоящему огромным носом. — Если желаете сыграть в кости, то этот столик вполне свободен. — он указал на стол, за которым уже сидел какой-то мужчина в кроваво-красном колете. Он улыбнулся.

— Благодарю. — я сунул работнику медяк и тот расплылся в довольной улыбке.

— Если вам что-то будет надо, я рядом. — гигантский нос мгновенно растворился в полумраке заведения.

— Прошу, судари. — указал напротив себя человек в синем.

Игра началась в пяти монет. Кости мне благоволили и все время выпадал нечет, в то время как мой оппонент настаивал на четных цифрах. Я не был азартен до игр, видимо поэтому фортуна в большинстве случаев мне благоволила. Человек в синем расставался с деньгами легко и с улыбкой, в отличие от соседних столов, где чуть ли не драка шла после каждого броска костей.

Я удивился, как может удача благоволить к тому, кто совсем не ждет от нее подарков. Кости падали каждый раз черными точками в нечетных сочетаниях. Сыграв семь игр и выиграв изрядную россыпь момент, я ощутил скуку. Пора было заканчивать. Да и не вежливо было все время выигрывать и такого воспитанного и умеющего проигрывать господина.

— Благодарю за игру. — я с коротким кивком встал со своего места и уступил его Фернандо. — Оставляю вам моего друга, прошу не оставляйте его без штанов. Пожалуйста.

— Постараюсь. — улыбнулся соперник. — Но ничего не обещаю. Игра есть игра.

— Пойду ь осмотрюсь. — шепнул я на ухо товарищу, тот кивнул в ответ.

— Не попади в приключения. А то я тебя знаю.

— Приключения? Это не про меня. — я улыбнулся.

Очень хотелось хоть одним глазком посмотреть, что же происходит этажом выше, и кого там можно увидеть. Главу управы? А может самого епископа?

Я прошел темной стороной к проходу, где находилась лестница на третий этаж, но к моему разочарованию там также стояли громилы еще более внушительного вида чем те, что на входе.

Напустив на себя важный вид, я прошествовал к ним.

— Я сюда. — властно показал я на заветную дверь выше.

— При всем уважении, сударь, вряд ли вы сможете туда попасть. — неожиданно четким и певучим голосом ответила гора мышц.

— А так. — на моей ладони блестело серебро.

— Боюсь никакие деньги не стоят тех проблем, которые мне могут устроить люди оттуда. — он кивнул на дверь.

— Сильные мира сего? — я облокотился на стену. Стало еще интереснее, но оно не стоило обещанных проблем.

— Они самые. — улыбнулся громила. — А может и сильнее.

— О-о-о! Надеюсь, и деньги вам платят соответствующие.

Второй громила захохотал тонким госолом, который совсем не сочетался с его монструозной внешностью.

— Не столько, чтобы говорить об этом. — усмехнулся первый.

— Ну что ж, ребята, спасибо за разговор. Хорошего дня и удачи! — я развернулся в обратную сторону.

— Побед и играх и в жизни, сеньор. — донеслось в спину.

Неспешным, прогулочным шагом праздного зеваки я вернулся к игорному столу, где оставил своего друга. Тот стоит с двумя кружками пива — сияющий как новенький талер!

— Представляешь, я выиграл вдвое больше чем было с собой! И смог остановиться по твоему совету. — протараторил он, протягивая мне кружку.

— Я рад за тебя, друг. — я сделал большой глоток, запах из комнаты гадалки стоял во рту.

— А ты где был? — с лица товарища не сходила счастливая улыбка.

— Да прогулялся немного. — я поставил пустую кружку на поднос пробегающей девушки. — Пора домой. И будем пить.

Фернандо обнял меня за плечо.

— Прекрасная идея, как и все что ты изрекаешь, Себастьян фон Ронин. Я несомненно угощаю, ты приносишь удачу. Ну и сыграем в горшки, хороший день нужно завершать весельем. И еще…

Договорить он не успел — в меня влетел человек с рябым лицом в зеленом плаще и шляпе с пышным пером.

— Ну что же вы, сударь. Осторожнее надо быть. — я поднял незадачливого игрока. — Пива вам на сегодня хватит.

— Да как ты смеешь, тварь! — дико заорал человек. Черты его лица мне показались смутно знакомыми. — Это оскорбление дворянину!

— А я и сам дворянин, сударь. — я убрал улыбку со своего лица.

— Тогда готовьтесь к поединку. Через месяц!

— Еще чего. — я повернулся, чтобы забрать Фернандо и уйти. Связываться с идиотами было точно не в моих правилах.

— Тогда я вызову вашего друга и заколю его как собаку. А потом доберусь до тебя!

Моя рука описала окружность и врезалась в челюсть ублюдку. Из-за соседних столов встали люди.

— Шулер. — развел руками я. Наблюдатели плюнули в сторону зеленого плаща, который кряхтя пытался подняться, и вернулись к игре.

— Я принимаю вызов. — подошва моего сапога стояла на краю плаща и не давала задире подняться. — Ровно месяц, окраина города, утром, до рассвета. Уходим. — я потянул за собой ошарашенного Фернандо. — И не оборачивайся.

Где же я видел этого засранца? Где⁈

…Пробуждение ото сна было резким — направляемые Тапани сани ухнули в какую-то яму, от чего я аж подлетел в воздух! А приземлившись обратно, на «матрац» из сложенных друг на друга кафтанов, невольно скривился от боли в голове… Что поделать, интенсивные учения новоиспеченных рейтар, продолжавшиеся последние две недели, вымотали меня — и переутомленный организм после очередного переохлаждения дал сбой.

Я заболел перед самым выходом трех переобученных мной рейтарских эскадронов из Ельца. Незначительные потери в бою с татарами были восполнены за счет десятка детей боярских из полусотни Алексея Каверина, да нескольких добровольцев из числа донских казаков — определивших для себя, что жизнь ратных людей под рукой воеводы совсем не для них… Благо, что по показаниям разведчиков, отправленных вслед за ушедшими в степь ногайскими татарам, мурза действительно ушел на юг, отказавшись от борьбы за крепость хотя бы этой зимой.

И да — приятный сюрприз! Две небольших пушки-фальконета на допотопных лафетах, на Руси более известных как вертлюжные пушки, были действительно обнаружены на поле боя — татары просто бросили их во время бегства… Интересно, мурза действительно рассчитывал выбить ими ворота? Кроме того, среди трупов степняков было обнаружено и несколько татар в кольчугах, имевших при себе по одному колесцовому пистолю! Как видно, их просто стоптали во время беспорядочного бегства… Значит, добытый донцами язык не соврал — а мы неплохо так мы врезали по поганым: только пятки сверкали!

В любом случае, уводя служивых с порубежья, я более не испытывал чувства вины перед земляками — если мне уместно называть «земляками» ельчан семнадцатого столетия…

Мысли в голове тянутся вяло и тяжело, а едва прикрывая глаза, я тут же проваливаюсь в спасительное забытье. В конце концов — сон ведь лечит, верно? Пусть будет сон — быть может, сегодня я наконец-то увижу наяву причину становления фон Ронина наемником-рейтаром…

Глава 21

Omne solum liberum libero patria. ( храброму вся земля родина )

Публий Овидий Назон

43−17 до н. э.

Дни уныло тянулись за днями. За солнцем и теплом пришли проливные дожди и ветер, срывающий с крыш черепицу.

Отсутствие Виктории ощущалось все более остро. И хотя в письмах дорогая моему сердцу красавица писала, что у нее все хорошо, я внутренне ощущал, что ее снедают те же мысли, что и меня.

Я сознательно не стал писать Виктории о том, что произошло в игорном доме. У нее сейчас свои проблемы и заботы, лишние переживания по моему поводу не пойдут ей на пользу.

Но жизнь моя действительно изменилась. В сердце поселилась непонятная тревога. Не сказать, что я боялся предстоящего поединка, но мысль о том, что этот подлец врезался в нас с Фернандо не случайно не давала покоя.

Перед самым поступлением в университет я как-то раз столкнулся в придорожной таверне с человеком, который избежал наказания инквизиции католической Церкви. Его лицо было похоже на кору старого дерева, на руках не хватало пальцев, а во рту зубов. За парой-тройкой глиняных стаканов с пивом он рассказал и о том, как его пытали в церковных застенках, и как потом отдали на растерзание гражданским властям. Вода, огонь, клещи и голод, — все, чтобы добиться признания. Но самым страшным, по его словам, было ожидание пыток.

— Да, — говорил он, — никто не спорит, было невероятно больно, дело свое в застенках знали, но само время от пытки до пытки было попросту невыносимым. Самое страшное не знать, когда именно придет дознаватель и тебя начнут пытать и не знать вынесут ли тебе смертный приговор или нет.

Этот мужчина рассказывал, что в соседних с ним камерах за решеткой находились люди, которым уже был вынесен приговор, но многие по несколько месяцев дожидались его исполнения.

— Вот от чего меня бросало в настоящую дрожь. — надолго припадал он губами к старой пивной кружке.

Многие узники просто сходили с ума, прислушиваясь к шагам стражи, и прокручивая в голове свою кончину.

— Я и сам был в одном шаге от признания. Лишь бы закончить это бесконечно ожидание боли, но тогда я мог бы вполне оказаться среди ожидающих смерти. А я хотел бы умереть в здравом рассудке, пусть даже и от пыток. Смерть — проста и понятна, но вот мгновения в ее ожидании, которые складываются в вечность словно мрак, в который ты пытаешься вглядеться и видишь самого себя.

Я не мог даже представить, что примерно испытывают люди в застенках с самой малой надеждой на свободу.

— Ожидание конца намного хуже самого конца. — весомо поднимал к небу свою ладонь с двумя пальцами этот человек.

Тогда я не придал значения его словам, но теперь, я полностью понимал этого несчастного.

Его, к слову, не смогли сломить и отпустили. В Риме у него нашелся родственник, да и дело против него было сугубо выдумками местных церковников, но это был уже не тот человек что прежде, и не только внешне. Ожидание неизбежного конца изменило всю его суть.

Можно ли было назвать его счастливцем? Вполне. Мало кто мог похвастаться тем, что избежал наказания, когда за дело взялись псы инквизиции. Но только сейчас я понял, что этот человек, имени которого я уже не помнил, вполне возможно хотел бы умереть, но без ожидания старухи с косой, а внезапно как порыв ветра, уносящий его душу на небеса.

За окном капал дождь, сливаясь в единое целое с моим собственным настроением. В комнате было холодно, но руки не доходили растопить печь.

— Ничто не дается человеку без усилий. — голос отца звучал настоящими иерихонскими трубами в голове.

— Хорошо. Хорошо. — пробормотал я и с усилием поднялся с кровати.

Письма от матери приходили все чаще. Ирэна каждое из них заканчивала пожеланием удачи на предстоящей сдаче и надеждой на скорую встречу. Рассказывала о том, как идут дела в торговле, а шли они очень хорошо, что подкреплялось мешочком с монетами, хоть я о подобном не просил, а скорее даже настаивал на обратном. У мамы был прекрасный слог и было приятно читать о том, как собаки ощенили новый выводок и выстроилась целая очередь, чтобы забрать малышей себе, о том как пришлось уволить работников-пьяниц, и что она каждую неделю навещает могилу отца.

Я глубоко вздохнул.

А ведь я не был на ней много лет.

Что же… Ушедшие родные могут наблюдать за нами с Небес — и наверняка они чувствуют, что о них помнят храня любовь в своем сердце…

Сухие ветки рядом с поленом в печке быстро занялись от пламени свечи, комната наполнилась теплым светом. Тени от языков пламени танцевали странные танцы на стенах и на кровати.

Словно в Рождество.

Сердце сжалось от воспоминаний.

— Господин. — прозвучало из-за двери. — Свежий хлеб.

— Конечно. Заходи. — я достал из пару медяков.

— Завтра с утра принесу вам молока. — улыбнулась девочка.

— Спасибо тебе большое, дорогая. — улыбнулся я.

Это если я вернусь.

Я протянул девочке лишний медяк, и та счастливая скрылась за дверью.

Чур меня! Надо думать о хорошем.

Получалось слабо.

Хлеб был еще теплым и пах так вкусно, что я впился в него зубами и откусил почти половину.

Последнюю неделю я старательно примерял на себя жизнь и судьбу затворника собственной комнаты.

Выигрыш из игорного квартала и скопленные за полгода монеты все пошли на убедительные просьбы к управлению университета перенести мои экзамены и диспуты. Все прошло удачно, так же, как и сама сдача. Теперь я мог гордо нести звание бакалавра свободных искусств.

Мог, но проклятые мысли о поединке не давали мне даже мгновение порадоваться своей небольшой победе.

В печи равнодушно потрескивало занявшееся полено, а за окном завывал на тысячи голосов ветер.

В такие дни матушка рассказывала мне маленькому истории, от которых бросало в дрожь. В детстве я очень любил страшные сказки, но со счастливым концом.

Будет ли в моей настоящей истории хороший финал?

Я не знал…

Одной из самых любимых моих историй была сказка о мальчике, который не побоялся вступить в схватку с злобной ведьмой, чтобы спасти свою сестру.

Мужество — это не отсутствие страха, это обуздание его во имя высокой цели. Особенно — если это спасение других.

Этим я и утешал себя…

Злобный человек в зеленом плаще угрожал вызвать Фернандо. Если я откажусь — совершенно неуклюжего фехтовальщика, моего друга действительно убьют. Так что выбора у меня нет — отказаться от поединка невозможно…

Я глубоко вздохнул.

Поверенными и свидетелями поединка с моей стороны были Ганс и Фернандо. Я совсем не хотел втягивать в это Вальдау, но он узнал об этом почти сразу, и я догадывался кто ему рассказал.

Ганс отмахнулся от моих возражений и резонно заметил, что если эта встреча была не случайно, то можно сомневаться в том, что схватка будет проходить честно, а значит еще один клинок лишним не будет. Крыть было нечем. Я и сам почти сразу же начал задумываться о подобном.

Я отвел взгляд от огня, когда на улице начало темнеть. Тяжелые капли били в стекла моей комнаты. Надежды на то что завтра будет хорошая погода таяли, но отказываться от своего плана на вечер я не стал.

Наполненная горячей водой бадья с плавающими в ней пахучими веточками лаванды заполнила своим паром всю помывочную комнату. Расслабляющий аромат наполнил легкие, и я закрыл глаза от удовольствия.

— Удачи вам завтра, сеньор. — улыбнулась перед уходом девочка.

— А с чего ты взяла, что она мне понадобиться? — я удивленно повернулся, мысленно отвешивая Фернандо оплеуху. Вот язык без костей!

— Вы уходите рано утром. Вы отдали одежду на стирку. Вы решили расслабиться. И вот там, — она показала на полку. — стоит бутылка вина. Все признаки, что завтра у вас намечается важное дело.

Я бросил ей медяк.

— Тебе бы в тайный сыск. Цены не будет.

— Благодарю, господин, мне и здесь хорошо. — игриво подмигнула дочь хозяина дома.

С глубоким выдохом я погрузился в воду по самые губы. Запах лаванды приятно щекотал ноздри. Я откинулся назад и прикрыл глаза.

Все должно быть хорошо. Этот задира не показался мне опытным бойцом и уже тем более решительным и смелым. Возможно, я смогу закончить дело просто пустив ему немного крови.

Но что если все это было не случайно? Ведь мне по-прежнему казалось, что я его где-то видел.

Что будет с Викторией, если со мной произойдет страшное? А как отреагирует матушка?

Я решил их не беспокоить и нечего не говорить, но поединок может закончиться не в мою пользу. Что будет с ними?

Я приложился к горлышку бутылки с красным французским.

А мои родичи из королевства знают толк в виноделии!

Янтарная жидкость прокатилась по горлу и смыла все темные мысли. Вспомнилось, как я выскочил из воды перед Викторией именно здесь. Вспомнились ее темные глаза и нежные руки.

Как только все закончится, сразу же поеду к ней. Здесь меня уже больше ничего не держит. А друзьям я всегда буду рад. Главное, чтобы они приезжали. Главное выжить.

Как только вода начала холоднеть, а глаза слипаться, я быстро вернулся в комнату, чтобы перехватить хоть немного сна. Чистое тело опустилось на свежие простыни, и я провалился в абсолютную тьму, в которой не было ничего кроме голосов, которые сливались в одно единственное слово — осторожнее.

— Себастьян, нам пора. — голос Вальдау за дверью мгновенно привел меня в чувство, сон как рукой сняло.

Я открыл дверь.

— Заходи. Чувствуй себя как дома.

— Хорошо выглядишь. — улыбнулся товарищ, за его спиной нервно перебирал шарф Фернандо. — Твое оружие.

На стол легла рапира в обтянутых черной кожей ножнах.

— Не думаю, что нас ждут проблемы. — я натягивал сапоги. — Поцарапаю физиономию этого типа, чтобы он запомнил свою глупость, и разойдемся. Выпивка за мой счет.

— Это будет прекрасно. — Ганс сел на стул. — Но на всякий случай…- он откинул плащ и на свет явилась его рапира с витой гардой.

— Да, — кивнул я, — лишним не будет.

Дождь закончился и над улицами и домами стоял вязкий седой туман. Солнце еще не собиралось подниматься из-за горизонта, но и до места схватки идти было не близко.

Мы шли молча. Слова сейчас были лишними.

Пели ночные птицы. Равнодушно смотрели на грешную землю звезды.

— Уже стоят. — Ганс дернул шеей.

У кромки леса на небольшой поляне стояла троица в черных плащах.

Желудок предательски свело. Я вздохнул ртом. С каждым шагом ноги наливались свинцом.

Рядом с моим оппонентом расположились двое с идеально ровными спинами. Слева находился рыжеусый коротышка с широченными плечами, а справа почти близнец Вальдау, только усов у него не было. За плащами было не разглядеть наличие оружия, но у Ганса было также. Оба выглядели как опытные бойцы, а значит опасения друга могли подтвердиться.

— Господа. — я коротким кивком приветствовал троицу. Она ответила тем же.

— Не могу не предложить оставить разногласия и перейти к примирению. — Ганс, расположившийся по правую руку от меня, сделал шаг вперед.

— К сожалению, это не может быть возможно. — произнес коротышка. — Даже если вы принесете извинения.

Я зло сжал зубы.

— Что ж. Мы не будем настаивать. — кивнул Вальдау.

— Могу я узнать имя своего соперника? — я смотрел в глаза противнику.

— Арнольд Готфрид фон Райхенау. — быстро произнес он.

По моей спине пробежали мурашки… Эта жаба — один из племянников епископа!

Я вспомнил, где я видел этого неприятного человека. Именно он убежал от лишних глаз, когда слуги инквизиции пытались забрать с собой зазывалу.

Значит, все-таки встреча в игорном доме была не случайной.

— Себастьян фон Ронин. — я недобро улыбнулся.

— В курсе. — с мерзкой гримасой бросил Райхенау. — виделись.

Ну, точно все подстроено.

— Господа, расходитесь и по готовности начнем поединок. — четко произнес двойник Вальдау.

Мы отошли друг от друга шагов на двадцать.

— Все подстроено. — прошептал я на ухо Гансу. — Будь готов!

Тот с невозмутимым лицом подал мне рапиру.

— Это я уже понял по виду его друзей. Боюсь придется спасать тебя даже в случае твоей победы над этим индюком. А ты еще не хотел, чтобы я шел.

— Глупец. — улыбнулся я.

— Глупец. — повторил друг вполне серьезно.

На Фернандо было страшно смотреть, тюрингец был чуть светлее белых простыней и его трясло как от мороза. Вальдау дал ему испанскую наваху, на всякий случай, но я особенно на него не рассчитывал.

— Вы готовы? — голос коротышки разорвал тишину.

— Да. — кивнул я. — Мы готовы.

— Сходитесь.

Двигался мой визави несмотря на свою комплекцию легко и ничуть не скованно. Рапира в его руках качалась, словно на волнах выискивая бреши в моей защите. Я в который раз пожалел, что не придавал должного значения урокам рапиры.

Я сделал быстрый выпад, метя в лицо Арнольда. Тот быстро уклонился — и тотчас последовала контратака.

Глаза мои то и дело смотрели за спину противника на его спутников. Те стояли недвижимо.

— Вижу, ты узнал меня, малец. — Райхенау решил поговорить.

— Узнал. — не стал вдаваться в подробности я и сделал еще один выпад, разбившийся о грамотную защиту.

— Тогда знаешь, что жалости от меня ты не дождешься.

Я не стал отвечать, это было понятно и так. А самое главное я получал новые проблемы даже в случае выигрыша. Такие родственнички прекрасно умеют плакаться своим высоким покровителям.

Противник неожиданно обрушил на меня целый град ударов. Кисть заболела от постоянной защиты. Острие рапиры Райхенау словно превратилось в голову змеи жаждавшей смерти. Об атаке сложно было и думать. Я только и следил за смертоносными движениями клинка. Уклонение и защита — все, что было доступно для меня.

— Когда ты уже сдохнешь? — выдохнул соперник.

Я снова промолчал.

Арнольд пытался утомить меня постоянными атаками, но я держал дыхание. И выдержал этот натиск.

Противник вдруг резко пошел на сближение — и клинок рапиры обрушился на мою голову сверху. Я едва успел подставить под удар лезвие. Металлический звон набатом прозвучал в ушах.

А противник хорош…

Мы замерли напротив друг друга, давя шпагами — и надеясь лезвиями клинков порезать лица друг друга.

Успеха никто не добился…

Несмотря на свою комплекцию и рост, Райхенау был очень силен. Я прекрасно понимал, что такое перетягивание скоро закончится не в мою пользу — и я просто резко сделал шаг назад и влево. Арнольд еще продолжавший натиск, не был готов к такому и провалился вперед. Я резанул по его руке, державшей рапиру, провернулся на стопе и собирался рубануть противника по шее, но клинок звякнул о лезвие рапиры злого двойника Вальдау.

Я настолько увлекся схваткой, что не заметил, как сам Ганс уже бьется с коротышкой.

— Сволочи. — выдохнул я и успел пнуть верещавшего племянника епископа. — Твари!

Новый противник был свеж и бодр. Росчерки его клинка мелькали молниями перед моими глазами.

Грохнул выстрел.

Я посмотрел в сторону Ганса и увидел, что тот ничком лежит на влажной траве. Оседал на землю и его противник, Фернандо, подобравшись сзади, перехватил навахой его горло.

— Нееет! — из моих глаз брызнули слезы, тут же я пропустил укол в бицепс правой руки и отступил назад.

В руках моего противника возник пистолет. Но целился он не в меня.

— Нееет! — я бросился вперед, но опоздал.

Грянул выстрел и Фернандо упал на тело Ганса, над которым склонялся.

В моей душе что-то оборвалось.

Я перекинул рапиру в левую руку. Метал ударил о метал. Противник пытался меня задавить под вопли раненного Райхенау. А я попросту плюнул ему в глаза. Тот на секунду отвлекся, и я раненной рукой со всей силы нанес ему удар в горло. Соперник пошатнулся и начал оседать на землю, судорожно пытаясь вдохнуть в себя воздух. Я со всего размаха обрушил рапиру на его шею. Брызнула кровь… Ударом стопы я оттолкнул врага — и еще дважды ударил его в сердце. Готово.

Ганс и Фернандо лежали недвижимыми.

— Не убивай. — верещал Арнольд. — Ты не знаешь чей я родич. Ты можешь озолотиться. Или тебя найдут и убьют. Не совершай глупостей, обо всем можно договориться. Подумай!

Я решительно надвигался на соперника. Раненая рука невообразимо болела.

Только невероятным чутьем я успел отклониться от пули. В руках Райхенау чернел небольшой пистоль, искусная работа.

Я взревел как загнанный зверь. Ярость наполнила все мое естество.

— Ты! Убил! Моих! Друзей! — орал я как заведенный, нанося удары по его лицу витой гардой, пока его мольбы о милосердии не оборвались… Рукавом я вытер кровь стекающую с моего лица. И смачно плюнул в то, что раньше было надменным лицом епископского племянничка.

Стояла оглушающая тишина, даже птицы не пели. Восток алел восходящим солнцем, дожди закончились.

Рапирой я также ударил уже затихшего Арнольда в сердце, чтобы этот упырь не ожил — и на подгибающихся ногах побрел к своим друзьям.

— Фернандо! Ганс! — я осипшим голосом безнадежно позвал товарищей.

В голове пронеслись все моменты из нашего общего прошлого. Вот Ганс безуспешно пытается обыграть меня в кости. Вот Фернандо спрашивает, как правильно заговорить с понравившейся девушкой.

От пяток к горлу начал подниматься ком, который вышел с сиплым криком.

Я опустился на колени перед друзьями. Они не двигались.

Лицо Ганса было спокойным, словно друг просто прилег на траву подремать. Я провел рукой по его волосам и припал ухом к губам, в надежде на чудо. Чуда не произошло. Ни малейшего дыхания, и губы уже были холодными.

Слезы сплошными потоками стекали у меня из глаз.

— Прости меня. Простите меня! — прошептал я.

Фернандо лежал сверху, лицом утопая в траве, на его спине у правой лопатки расползалось кровяное пятно.

Сначала я не смог перевернуть друга, но рука горела огнем, и силы меня покинул. Но опрокинувшись на спину, я все-таки смог перевернуть товарища — и услышал слабый стон!

— Фернандо! — усталость мгновенно ушла. Друг был жив.

— Эээ. — простонал тюрингец. На его груди алеет дыра, а значит, пуля прошла навылет.

Я рванул рукав рубахи и прижал его к ране.

Времени мало — если и есть возможность спасти друга, то следует немедленно доставить его к доктору.

Оторвав второй рукав, я заткнул рану с другой стороны.

— Держись, Фернандо! — я ощутил необычный прилив сил, который дал надежда на спасение друга….

Недалеко жил один из преподавателей медицинского факультета, с которым меня связывали денежные и питейные отношения. Нужно лишь донести до него раненого!

— Не смей умирать! — я сиплым голосом умоляю Фернандо, одновременно с тем взвалив его на спину — и со всей возможной скоростью двинувшись в сторону знакомого дома… Отлично понимая, что это мой последний день в Эрфурте, и что жизнь моя уже никогда не будет прежней…

Впрочем, это все не важно.

Главное, чтобы Фернандо выжил…

Эпилог

…Жарко натоплено в монастырской трапезной, ныне служащей залой королевского собрания. В печах трещат щедро подбрасываемые служками поленья — а в самой зале изредка потрескивают многочисленные факелы, дающие дрожащий, неровный свет.

Впрочем, разве можно было бы услышать их треск за криком разбушевавшейся шляхты?

— Казнить, на кол их!

— Предатели!!!

— Изменники!!!

В круге рассвирепевших панов стоят поникшие, бледные с лица казачьи полковники — и уже едва не посиневший от ужаса «гетман» Богдан Олевченко. Бывший полковник реестровых казаков, прошедшим летом он собрал в Каневе, Черкасах и Переяславе крупный отряд «охочих людей», то есть добровольцев, назвавших себя казаками. Впрочем, среди них действительно встречались и запорожцы… Собирал Богдан казаков вроде бы и по призыву короля — да только теперь, как видно, придётся ему с головой расстаться!

И ведь это еще не худший расклад. А то ляхи могут гетмана и на кол посадить, выместив на нем злобу за измену одного из казачьих отрядов — и тогда придётся перед концом принять нечеловеческие муки…

Сам же король, Сигизмунд Третий Ваза, уже давно немолодой, хоть и молодящийся муж с щегольски подкрученными усами (да безобразно набрякшими щеками, обвисшими на раф), презрительно и одновременно тем гневно прожигает присутствующих казаков особенно ледяным сегодня взглядом. Впрочем, холодный, надменный и презрительный взгляд природного шведского принца в свое время отразили на картинах даже придворные лизоблюды-художники. Но сейчас… Сейчас из глаз короля на казаков смотрела самая настоящая ледяная смерть!

Сигизмунд III вообще всегда недолюбливал казаков в своем королевстве. Фанатичный католик, он был слепо предан папской курии и престолу Святого Петра в Риме, нисколько не задумываясь о пугающих и даже ужасающих слухах, очерняющих правление нового папы — Павла V. Нет, Сигизмунда нисколько не волновали слухи о том, что папа в молодости сожительствовал с сестрой, а родившегося от столь порочной связи «племянника» позже сделал кардиналом. Обвинения в убийствах, в коих папа принял личное участие (например, убийстве жены брата) — ровно, как и обвинения в фантастической жадности понтифика, буквально грабящего верующих… Все это были лишь пустые, ничего не значащие для короля звуки. Даже раздача санов кардинальской коллегии людям, не имеющим до того никакого отношения к католической церкви — ничто не могло поколебать уверенности польского короля в правоте действий «святого» престола!

Нет, Сигизмунд окружил себя иезуитами, с радостью принимал папских легатов — бывших прямыми проводниками воли понтификов. И он с радостью выполнял эту волю! При всем при этом короля буквально физически коробил тот факт, что половину его подданных составляли схизматиками — только в качестве опасных раскольников он мог признать православных христиан… А потому Ваза всецело способствовал принятию Брестской унии, подчинившей «греческую» церковь «латинянской». И был готов силой заставить православных принять верховенство папы римского — а кто не согласится, так казнить, изгнать, а церкви их забрать или сжечь!

Впрочем, сил у короля было не столь много — а «свободы» Речи Посполитой не позволяли Сигизмунду совсем уж не считаться с влиятельными православными магнатами из семей Острожских или Вишневецких. Но магнатов-схизматиков были готовы на себя взять верные папские псы, иезуиты — знатоки человеческих душ… и всевозможных ядов. Иезуиты вполне способны отравить человека так умело, что запросто имитируют у него долгую и продолжительную болезнь — и как бы естественную смерть.

Неизвестно, правда, как это по Божьи — но по-человечески выходит порой весьма полезно…

Старых, твердых в православии магнатов можно было убрать уже в скором времени — умело обработав неокрепшие умы нового поколения Острожских, Вишневецких и прочих Ружинских в иезуитских коллегиях. Да, в коллегии принимают православных шляхтичей на учебу — но лишь с цель изменить их сознание и привести в лоно католической церкви! Чем сегодня и занимаются лучшие ораторы из числа преподавателей коллегий, знакомящих молодых шляхтичей с искусственно привлекательной обложкой католической Европы…

Однако, помимо обреченных магнатов в Речи Посполитой имеется еще одна сила, способная встать за православную церковь — казачество.

Казачество… Сигизмунда совершенно не интересовал тот факт, что только на запорожских и днепровских казаках держится оборона его южных владений от татар. В Кракове и Варшаве крымских или ногайских татар никто вживую не видел — и ведь как раз благодаря казакам! Но кто из польской шляхты об этом задумывался? Зато восстания Косинского и Наливайко окончательно убедили короля в необходимости уничтожить казаков — что было вполне реально осуществить после Солоницкого разгрома, учиненного присутствующим на совете Жолкевским над черкасами… Однако мятеж Зебжидовского помешал планам короля. А начавшаяся в тоже время в Московии Смута открыла такое окно возможностей…

Возможностей, прежде всего, для иезуитов — но и для подчиняющегося им Сигизмунда, пока еще колеблющегося, посадить ли на царский престол сына Владислава, или сесть на него самому? Так или иначе, именно военное подчинение Московии позволило бы иезуитам и католическим миссионерам прочно пустить в ней корни — а некоторое время спустя и подчинить Московский Патриархат Брестской унии! Ну и конечно, Московия манила шляхту новыми землями, богатствами — и жизнями тысяч смердов, коих будет так легко обратить в бесправных польских хлопов… И да — казаки во многом способствуют в завоевании восточнославянского противника Речи Посполитой, ее давнего врага! Один Александр Лисовский и его «лисовчики» чего стоят!

Хотя ведь именно благодаря фактически проигранной Литовским княжеством войне с Иоанном IV Грозным, польско-литовская «Республика» и появилась на свет…

И все равно Сигизмунд без колебания пустил бы казачью старшину под нож хоть сейчас, порадовав жаждущих черкасской крови шляхтичей! Но не растерявший здравомыслия духовник короля, отец Барч с самого утра буквально молил короля так не поступать… Нет, вовсе не потому, что духовник был столь благочестив и сочувствовал казакам — просто в отличие от многих вельможных панов, он умел считать и трезво рассуждать. Ведь чуть ли не половину королевской армии под Смоленском составляют казаки! А ведь их уже итак всколыхнул недавний бой одного из таборов с ляхами и его уход в осажденную крепость — убийство же гетмана и полковников тут же толкнет запорожцев на открытый мятеж. И вот тогда, коли Шеин выведет на вылазку уже весь Смоленский гарнизон, верные королю воины так и вовсе окажутся в меньшинстве — и могут проиграть!

И плакали тогда планы покорить силой Московскую Русь — и без труда обратить ее к свету «истинной» веры, дозволяющей покупать папские индульгенции во «искупление» любых прегрешений…

Однако сейчас Барч ожидает в смежной зале — зато ненависть к казакам-схизматикам уже переполнила сердце Сигизмунда. Еще немного послушать заводящие крики шляхтичей — и можно отправлять смутьянов на кол! Не задумываясь о последствиях — в конце-то концов, король он, или где⁈

Впрочем, присутствующий здесь же коронный гетман Жолкевский, автор победы над казаками Наливайко, общей ненависти шляхты к черкасам не разделяет. Старому и опытному войну, сражавшемуся еще под началом Стефана Батория, уже давно чужда горячность молодости — ныне он доверяет лишь голосу разума и трезвому расчету. И понимая, что король может в любую минуту принять необратимое и губительное для всех присутствующих решение, пан Станислав встал со своего места — и, подняв над головой гетманскую булаву, неожиданно громогласно воскликнул:

— Тихо!!!

Сигизмунда, недолюбливающего польного коронного гетмана (тот, кстати, отвечает монарху «взаимностью») аж передернуло от того, что шляхта постепенно смолкла по приказу гетмана, пользующегося огромным авторитетом в армии. Сам же король до того предпринимал две тщетных попытки усмирить разбушевавшихся панов прежде, чем его собственное раздражение и гнев не обратились в сторону казаков…

Между тем, едва заметно усмехнувшись в давно уже седую бороду, гетман взял слово:

— Ваше королевское величество, ясновельможные панове! Прежде, чем вести спрос с верных нам полковников реестровых казаков — и лично известного мне гетмана Олевченко, собравшего добровольцев по королевскому же призыву, — не стоит ли всем нам задуматься о том, чем же обернется раскол в нашем войске, коли мы накажем ни в чем не повинную казацкую старшину⁈

— Как это ни в чем не повинную⁈ Да они мою хоругвь на две трети вырубили да постреляли!

Жолкевский, однако, лишь отмахнулся от первым возмутившегося шляхтича:

— Пан Конецпольский, но ведь изменивший казачий табор уже ушел в Смоленск, разве нет? И разве раненых и пленных казаков, доставшихся вам в руки, вы не успели еще посадить на колья, в назидании остальным⁈ А если так, то отчего вы требуете казнить верных королевских воинов, готовых идти по его слову и в огонь, и в воду⁈

Конецпольский, чью хоругвь действительно практически уничтожили в последнем бою, нехотя замолчал — зато оживились посеревшие было казаки; как кажется, кровь вновь начала приливать к их лицам… Между тем, польный гетман продолжил:

— Ваше величество, ясновельможные панове — я вынужден вновь говорить о том, о чем говорил и ранее: под Смоленском мы лишь теряем время, заставляя терпеть наших воинов всяческие лишения от голода — и отравляя их сердца бездействием. Не от того ли рядовой конфликт шляхты и черкасов перерос в настоящую битву, когда и те и другие вот уже много недель бесполезно стоят под стенами Смоленска⁈ И не от того ли произошла смута в нашем войске, что Шеин через своих людей сумел подкупить часть казаков в изменившем таборе⁈ Наконец, все это время, пока войско бездействует, мы продолжаем платить наемникам причитающееся им за службу золото — вот только ландскнехты ведь совсем не воюют!

В зале ненадолго повисло неприятное молчание — позиция Жолкевского многим была известна и даже близка. Да только ее не разделял король… Вот и сейчас, с показушной неохотой разлепив уста, его величество с этакой скучающей ленцой в голосе произнес:

— Разве я не говорил уже о своем желании взять Смоленск? И разве не объяснял причины, вынудившие меня остаться под его стенами? И разве король должен еще что-то объяснять гетману⁈

Под конец фразы тон Сигизмунда изменился, стал резким, яростным, требовательным — но Станислав Жолкевский и не думал пугаться:

— Я еще не настолько стар, ваше величество, чтобы забыть наши прошлые споры. Но тогда вы были правы — мы не могли оставить в прикрытие под Смоленском половину итак невеликого войска, с небольшой ратью выступив на Москву. Однако теперь число наших людей удвоилось, и мы можем оставить в осаде достаточно сильный отряд, способный разбить Шеина, коли тот рискнет покинуть крепость!

Жолкевский упрям — но прям разумно; гетман всегда старается высказать обоснованную и объективную правду. Однако и король упрям — потому как он король… Поджав губы так, что они вытянулись в тонкую линию, Сигизмунд Ваза с неприязнью вопросил:

— И кого же коронный гетман оставил бы под Смоленском?

Старый воин и полководец словно ждал этот вопрос:

— Две роты крылатых гусар и один полк панцирной казачьей конницы. Полутора тысяч тяжелых всадников будет вполне достаточно, чтобы разгромить в поле детей боярских воеводы Шеина! Сверх того необходимо оставить три тысячи воинов польских пеших хоругвей — и германскую обслугу тяжелых мортир… Лучшие же части, три четверти крылатых гусар, еще один полк панцериев — и четыре полка отборной казачьей пехоты реестрового войска, шляхетскую и татарскую кавалерию, венгерских гусар и оставшихся немецких рейтар, а также табор нереестровых казаков гетмана Олевченко… Всю эту рать вы, ваше величество, двинете на соединение с гетманом Сапегой, имея полное превосходство как над московитами Шуйских, так и войском самозванца!

Н-да, не так давно Лжедмитрия II называли в Польше истинным московским государем — пока Сигизмунд Ваза не решил забрать себе престол Московский. С тех пор про самозванца при короле вообще не стоило упоминать… Вот и сейчас тот с неприязнью отрезал:

— Под началом Сапеги одни лишь бунтари, бежавшие от меня после Гузова!

Однако и Жолкевский в этот раз решил идти до конца! Гетман с достоинством парировал:

— Но ведь сам Ян Петр Сапега ваш преданный слуга, и под Гузовым он сражался за вас, ваше величество… Как и я. Однако сейчас его войско терпит одно поражение за другим от племянника царя Василия Шуйского, Михаила Скопина-Шуйского. Если так пойдет и далее, царев племянник окончательно разобьет те польских хоругви и роты крылатых гусар, что есть сейчас у Сапеги… И с кем мы могли бы объединиться, чтобы окончательно разбить московитов и пришедших к ним на помощь шведов! В противном случае, Скопин-Шуйский имеет шанс разбить уже нас — поодиночке… Надо признать, что он талантливый полководец, и научился уже противостоять в полевых сражениях даже крылатым гусарам. Сверх того, заметно участившиеся случаи нападений московитов на наши обозы и фуражиров в округе Смоленска, также как и нападения их на самостоятельно действующие отряды черкасов, напрямую связаны с князем Михаилом. Это он отправил небольшие отряды своих ратников действовать в нашем тылу… И эти отряды очень быстро растут за счёт местного населения.

Гетман Жолкевский ненадолго замолчал, довольный произведенным эффектом на присутствующих на военном совете шляхтичей — и особенно короля. Но стараясь не выдавать своих собственных чувств, он продолжил говорить с самым серьезным видом — выложив, наконец, последний аргумент:

— Кроме того, случившееся намедни столкновение между вашими воинами, ваше величество, есть следствие не только происков московитов — но и усталости людей от бесплодной осады крепости, что может затянуться еще на многие месяцы… Однако именно эта стычка накалила настроения шляхтичей и обострила их конфликт с казаками. Теперь любая глупая выходка — и даже неосторожное слово! — могут стать причиной жаркого спора, а после и схватки. Ну а противостояния всего двух человек стремительно обратиться в сражение целых отрядов! Что играет лишь на руку Шеину — и Скопину-Шуйскому… В то время как выступи мы сейчас в поход, и старые разногласия легко забудутся в преддверие скорых побед! А кроме того — в ожидании богатой добычи при захвате Москвы и окружающих ее богатых монастырей, принадлежащих схизматикам!

Поостывший уже король слушал своего польного гетмана вполне спокойно — а когда пан Станислав закончил свою речь, левого плеча короля неожиданно коснулась чья-то рука… Удивленно обернувшись, Сигизмунд заметил тут же отстранившегося в сторону отца Барча, одними губами прошептавшего:

— Он прав…

Что-то неприятно царапнуло королевское сердце — старый упрямец, государь Речи Посполитой в душе все равно не хотел соглашаться с Жолкевским. Вот просто потому, что не хотел! Ну а заодно и потому, что не подчинившийся его воли Смоленск стал чем-то вроде камня преткновения — словно горожане во главе с воеводой Шеиным бросили Сигизмунду личный вызов… И король должен был на этот вызов ответить! Но голос разума (подкрепленный мнением духовника) все же восторжествовал — и Сигизмунд Ваза нехотя произнес:

— Да будет так… Мы выступаем на Москву.

Content

Орел и Ворон. Вторжение

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Эпилог