Джанис Парьят

Морской конек

A Luigi, tutto per te[1]

Песни мои, владычицы лиры,

Какого бога,

Какого героя,

Какого мужа будем мы воспевать?[2]

Janice Pariat

Seahorse

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Copyright © by Janice Pariat, 2014

By agreement with Pontas Literary & Film Agency

© Смирнова А., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2021

I

Все начинается in medias res.

С центрального эпизода.

Что является отправной точкой, если не фабула? Она может брать начало в середине чьей-то жизни, или в конце, или где-то между ними. Как часто мы бываем обмануты излишней аккуратностью. Несмотря на то что линейные конструкции создают формы, не существующие в природе, – идеальный квадрат или четырехугольник, четкие девяносто градусов, – мы должны помнить о сакральности круга, даже несовершенного, такого, как наша Земля, наше Солнце, наши истории – последние имеют свойство расширяться. Их мы передаем из поколения в поколение. В этом – все.

И на этом – все.

Так что я начну с того, как исчез Николас.

Минуту, когда я обнаружил, что он исчез, я помню так же точно, как будто это было вчера. Хотя, возможно, это не вполне корректное сравнение. Вчера может быть дальше, чем два года назад, чем семь или десять. Я не вспомню, что ел на ужин неделю назад, но это утро в моей памяти остается осязаемым, как прикосновение внезапной жары или обжигающего холода. Это вино, которое я пил так долго, что его вкус окрасил мои рецепторы.

Стоял июль, но день только начинался, и воздух был еще мягким, и солнечные лучи, сверкавшие белизной по краям предметов, предупреждали, что будет жарко. Я приехал на вокзал Нью-Дели на рассвете, но даже в этот час он был битком забит снующими туда-сюда кули и спавшими на платформе семьями. Я поехал на такси домой, в свою комнату в северной части города, дороги были пустыми и тихими. Поехал через старый Дарьягандж, мимо широкого Радж Гата, мимо бледной ярости Красного Форта. Все казалось мне тронутым невообразимой красотой. После быстрого душа, смывшего грязь двухдневной поездки на поезде, я направился к бунгало Раджпура. Я торопился, поэтому срезал себе путь через лес. Подойдя к воротам, увидел, что охранника нет, нет и плетеных стульев, и столика на лужайке. По краям сада горели клумбы с раннецветущими африканскими маргаритками и выносливыми летними цинниями. Я помню, как поднимался по крыльцу, пыльный и осыпанный листьями, ощущая в сердце прилив чего-то похожего на любовь. Я толкнул дверь, она легко открылась. В бунгало было неподвижно и тихо, все на своих местах. Обеденный стол, сервированный, словно для призраков, расставленные тарелки и столовые приборы, гостиная, декоративные подушки, тщательно пропылесошенные ковры, композиция из засушенных цветов. Я направился прямо в спальню, ожидая найти Николаса спящим, запутавшимся в простыне, в своих снах. Терпеливый скрип вращающегося вентилятора над ним. Его запах в воздухе, сладкий и соленый запах с привкусом пота.

Его там не было.

Кровать была заправлена с геометрической точностью. Его вещи – запасные очки, перьевая ручка, расческа – пропали с тумбочки. Я прошел по коридору в кабинет. За все месяцы, проведенные в бунгало, я никогда не видел его таким безликим, лишенным деталей – разбросанных по полу бумаг, шатавшихся стопок книг на столе. Я искал картину, всегда стоявшую рядом с книгами – женщина держит зеркало, – но ее тоже не было.

Лишь когда я добрался до веранды, во мне что-то раскололось, и он ворвался, страх, который ждал своего часа. Аквариум в углу, эта яркая и законченная вселенная, был пуст. Николас исчез летом 1999-го, когда мне было двадцать, и я второй год как учился в университете. Хотя, наверное, это тоже стоит переформулировать. Он не исчез.

Он ушел.

Кто скажет, что это одно и то же?

Сперва я, как безумный, искал записку, хоть какое-то письменное объяснение – приклеенное к зеркалу, к двери, к стене. Прижатое книгой или безделушкой, чтобы его не сдуло.

А потом сел на веранде и стал ждать. Чего именно, до сих пор не понимаю.

За моей стеной была полка с небольшой коллекцией ракушек и камней, справа от меня – просторный диван, покрытый богато вышитым покрывалом. Рядом – высокая пальма арека с острыми, как ножи, листьями, тихо увядающими. Дневной зной яростно пробивался сквозь решетчатое окно-джали, свет становился тусклым и слепил. Я не включил вентилятор, не спрятался в тени.

Позже, около полудня, устав сидеть в нависшей густой тишине, я ушел.

На этот раз я проделал долгий путь, вернувшись в свою комнату в студенческом общежитии в университете Дели, брел вдоль главной дороги, желая, чтобы шум и движение как-то вернули меня к жизни. Чтобы все это, как бы банально ни звучало, оказалось лишь сном.

Сперва мне показалось – это как в тот раз, когда я узнал о Ленни. Когда много месяцев назад услышал по телефону голос сестры, слабый и сдавленный: мне так жаль… были сложности…

Но это была не смерть.

Потому что смерть оставляет после себя что-то: скромное имущество, нажитые пожитки, книги и украшения, расческу, зонтик. Ленни был моим другом, у меня остались его письма, его записи на пленку, его кассеты и – в глубинах шкафа у меня дома – его сложенная, выцветшая кожаная куртка.

А Николас ушел так, будто его никогда не существовало. Ни одна жизнь не может просто оборваться и не оставить после себя отпечатков.

Но их не осталось. Сильный прилив обрушился на берег, смыл дочиста все следы.

День прошел, как остальные. В комнате я разбирал вещи – носки в ящик, книги на полку, шлепанцы под кровать, – не чувствуя ни злости, ни отчаяния, лишь слабое, затянувшееся ожидание. Что-то еще должно было случиться, на этом не может все закончиться. Это не конец. Я получу письмо. Николас вернется. Кто-то постучит мне в дверь и скажет, что мне был звонок.

Сообщение. Объяснение.

Этой ночью я лег спать, полный надежды.

И даже теперь порой просыпаюсь, чувствуя, как она обвилась вокруг моего сердца.

Нас формирует отсутствие. Места, которые мы не посетили, выбор, которого не совершили, люди, которых потеряли. Это как пространства между прутьями решетки, по которым мы переходим из года в год.

Николас и Ленни, хотя находятся в разных мирах, неразрывно связаны. Они – по разные стороны диптиха, наполненного именами живых и мертвых.

Может быть, поэтому люди и пишут.

Потому что мы всегда, постоянно, на грани потери, которую невозможно вообразить. И это осторожное расположение строчек – возможность сказать: «пусть это навсегда останется здесь».

Все цело, и все застыло в неподвижности – сияющее, вечное.

Возможность бросить вызов памяти, смутной, склизко-скользящей, наполняющей настолько же, насколько и опустошающей. Складывая эти слова, я вспоминаю вот что.

Впервые я увидел Николаса в комнате, напомнившей мне об аквариуме. Приглушенный свет, проектор, мигающий, как старая кинолента. Солнечный свет сочился сквозь занавески в зеленый полумрак. Воздух был холодным и приглушенным, где-то гудел кондиционер, задававший ритм дыханию и жизни. Шел разговор.

– Какие могли быть последствия? – спросил оратор. – Если бы Александр добился успеха? Если бы он без препятствий преодолел Индийский субконтинент в четвертом веке до нашей эры? Безусловно, невероятные социальные и политические изменения. Но я скажу, что наиболее впечатляющее влияние это оказало бы на другую сферу.

Я был поражен его формой. Его формами. Фигура, высеченная из света, росла, когда он приближался, и уменьшалась, когда уходил. Он улыбнулся.

– На искусство.

Я оказался здесь по случайному совпадению. Это был один из тех дрейфующих дней в кампусе, когда полдень отражал небо – бескрайнее и пустое. Я оставил своего соседа по комнате, Калсанга, стоять у окна и курить косяк. Как и деревья за окном, Калсанг состоял из веток, прутьев и переплетений. Длинноногий, длиннорукий тибетец с медленным, томным, как ленивое воскресенье, голосом. За глаза его звали Скалой – в честь Скалы Гибралтара; этот титул он получил за то, что неоднократно пытался сдать экзамен по химии и каждый раз проваливался. Он был странным образом рассинхронизирован с миром и был значительно старше меня.

– Ты точно не хочешь? – он протянул мне изящно скрученный косяк. Я точно не хотел. Меня ждала лекция. О Сэмюэле Беккете и символизме. Это, возразил Калсанг, еще больший повод принять его предложение.

Уже не помню, по какой причине – может быть, лекцию отменили? – я обнаружил, что бесцельно брожу по зданию колледжа. По коридорам из красного кирпича, разделенным квадратами света и теней, по аудиториям, мрачным, как церкви, среди опустевших деревянных стульев и столов. Слева от меня, за аркой, разворачивалась длинная лужайка, заросшая травой, пожухшей за зиму, окруженная сидящими поникшими статуями. Порой к краю каменной дорожки сновали белки, скворцы опускались на нее ради недолгой прогулки, но сейчас она была пуста и ясно сияла в солнечном свете. Я прислонился к колонне. Если бы я наклонился и поднял глаза, я увидел бы кубическую башню, которая рвалась в небо, башню с крестом и звездой наверху. По обеим сторонам здания раскинулись длинные крылья, как у низко летящей птицы. За живой изгородью кампуса колледжа, за дорогой, звеневшей колокольчиками рикш, расстилался парк Ридж-Форест, его пологие холмы простирались до самого Раджастана. Линия жизни Дели, его легкие, полные дождя, полные жизни, его последняя тайна.

В лесу, сказал мне однажды Ленни, время как бы в ловушке.

Воздух в конце лета нависал жаркой тяжелой пеленой, припудренной густой оранжевой пылью. Солнце Дели, как бы это ни противоречило древней истории города, было юным, грубым и дерзким – оно набрасывалось на камни, на короткую жесткую траву. Если я о чем-то и грустил, вспоминая родной дом среди холмов – а честно говоря, грустить там было не о чем, – так это о погоде. О бесконечных днях, полных тумана и блестящего дождя. Здесь были долгие месяцы изнуряющей жары и короткие, сухие зимы.

Оглядываясь назад, я думаю, что лучше бы принял предложение Калсанга. У него всегда была в запасе отличная трава, а не та, которая сводит людей с ума. Я, конечно, слышал истории о различных выходках в общежитиях, связанных с наркотиками. Этот фольклор передавался из уст в уста, год за годом, собираясь в архивы и обрастая новыми впечатляющими подробностями. Например, о парне, который три дня без перерыва повторял свое имя – Карма-Карма-Карма, – потому что ему казалось, что если он замолчит, то перестанет существовать. Или о том, как убойная смесь травы, дешевого клея и еще более дешевого алкоголя убедила одного экономиста в том, что он может летать. Он бросился с балкона и приземлился на клумбе, уделавшись грязью, но только чудом не искалечившись. Другой съел три дюжины омлетов в соседней придорожной дхабе. (Владелец, Моханджи, говорил, что этот негодяй все еще должен ему денег.) Совсем недавно особенно мощная смесь из Манали заставила историка, живущего этажом выше, поверить, что он может видеть призраков. Они болтаются у наших кроватей, сказал он, и наблюдают за нами, пока мы спим.

Теперь я вынужден был провести остаток дня бесцельно и, что еще хуже, в абсолютно здравом уме.

Нагретый солнцем каменный стол чуть жег мою руку. Чтобы передохнуть от жары, я обычно шел в библиотеку, прохладное помещение на уровне подвала, где находил себе угол, читал или, чаще, дремал. В тот день библиотека была «закрыта на техническое обслуживание», хотя внутри, похоже, не проводилось никаких работ. Я ушел, слегка разочарованный, но дверь дальше по коридору, ведущая в кабинет с амбициозным названием «Конференц-зал», была слегка приоткрыта и пропускала поток поразительно холодного воздуха. Это бывало лишь в исключительных случаях, и, очевидно, в зале проходило что-то по-настоящему важное, раз оно требовало такой роскоши.

Я проскользнул внутрь и нашел себе место с краю последнего ряда. Передо мной сидело удивительно много студентов, в первых рядах – несколько профессоров. Голос оратора был низким, отчетливым, как птичье пение, с резким британским акцентом.

– На протяжении веков Будда был представлен неиконическими символами… отпечатки его ног, дерево Бодхи, лошадь без всадника, колесо дхармы, пустой трон… как изобразить бесконечное, безграничное? Раннее буддийское искусство сформировалось благодаря отсутствию. Верующие оказались лицом к лицу с «ничем». Некоторые ученые утверждают, что антропоморфные изображения Будды появились лишь после переселения греков в Южную Азию. – Оратор указал на карту, спроецированную на стену, прямоугольное окно светилось белым неземным светом. – По сути, искусство, созданное в регионе Гандхара в эллинистический период, черпало свое содержание из индийского мистицизма, в то время как форма была формой греческого реализма. Конечно, это могло произойти исключительно по экономическим причинам. Гандхарой правили кушанские цари, и это был богатый регион благодаря своему положению на Шелковом пути… Так монахи и миссионеры путешествовали с предметами роскоши, а с ними путешествовал и Будда в человеческом обличье, возможно, потому, что изображение помогает в обучении, преодолевая языковые барьеры. Но разве дело только в этом? Что за желание очеловечить наших богов? Сделать их по своему образу и подобию…

В мерцающей темноте я внимательно наблюдал за ним. У него было такое лицо, что мне хотелось дотянуться и коснуться. Широкое, но не грубое, с четко очерченными скулами, оттененными щетиной. Прямой нос, высоко расположенный между широко расставленными глазами. Я подался вперед, пытаясь понять их цвет – но за очками и на таком расстоянии это было невозможно. Его блестящие и густые темные волосы волнами обрамляли лоб, виски, уши.

Он ни на миг не оставался в неподвижности.

Там поморщиться, тут коснуться, шаг вперед, несколько назад. В ком-то другом это могло выдавать беспокойство, нерастраченную энергию, но его движения были – лучшего слова я не подберу – безмолвными. Безукоризненными. Невероятно элегантными. Высокий, жилистый мужчина, словно на проволоке грациозно скользивший по воздуху.

Я никогда не видел никого похожего на него. Или одетого, как он. Светло-серая рубашка с воротником-стойкой, закатанная у рукавов, приталенные красновато-коричневые брюки, черный кожаный ремень. Я решил, что он не выходит из комнаты с кондиционером; по-другому летом в Дели оставаться таким безупречным невозможно.

Карта на стене мигнула, сменившись изображением каменного изваяния, древнего, в трещинах.

– Одна из множества работ, какие французский историк Альфред Фуше обнаружил во время своих экспедиций в Шахбазгархи с 1895-го по 1897-й.

Статуя, по всей видимости, служила ритуальным целям – складки, искусно изображавшие настоящую ткань, обвивали стройную талию, спадали до ног в сандалиях. Вырезанные орнаменты покрывали обнаженный торс, над головой в тюрбане располагался нимб, напоминавший полную луну.

– Мы склонны инстинктивно расшифровывать смысл фигуративных скульптур посредством инструмента, которым в жизни пользуемся, может быть, бессознательно, но постоянно, – оратор приблизился к аудитории. – Кто скажет мне, как называется этот инструмент? Наука, изучающая язык тела?

– Кинестетика, – сказал Адхир, студент последнего курса исторического факультета, юноша с бледным артистическим лицом и, несмотря на то, что ему было не больше двадцати лет, седыми волосами.

– Верно… может быть, вы уже об этом слышали, но фигуративная скульптура служит одной цели: захватить тело и похитить жизнь. Так и есть, но не всегда, – он повернулся, оценивая изображение. – Наука может определить, что бодхисатве, найденной Фуше, более тысячи лет, что она вырезана из серо-голубого сланца, родом из области, где сейчас находится север Пакистана… Но как ее прочитать?

Прозвучало несколько замечаний: статуя безмятежна, застыла в молитве, подняла правую руку, благословляя.

– Все верно, несомненно, но ключ к истинному открытию изображения даст иконография… это слово происходит от греческих «иконос», образ, и «графо», писать. Если литература зависит от медленного ритма слова, то иконография полагается на быстрый ритм глаза. Художник берет сложную временную последовательность событий и воплощает в образ… и он удерживает все. Каждая деталь, от пылающего нимба до орнамента на теле, выполняет роль клея. Например, рука бодхисатвы зафиксирована в абхайя мудре, жесте бесстрашия. А это, – он указал на пальцы статуи, которые (сначала я этого не заметил) были перепончатыми, – связано не с земноводными, а указывает на сверхъестественную силу. Если вы приглядитесь к тюрбану, вы заметите на нем маленькую фигурку Гаруды, мифического птицеподобного существа, одетого в нагу – набедренную повязку.

– Почему так? – спросил Адхир. Оратор пожал плечами.

– Мотив скорее всего связан с греческим мифом о похищении Ганимеда Зевсом в образе орла. Он широко распространен в древнем искусстве Южной Азии, но в этом контексте его значение остается загадкой.

Помню, что в конце разговора я ждал, когда зал, наполненный ярко-белым светом ламп, опустеет. Оратор обвел глазами комнату, и я подумал – интересно, заметил ли он меня, ссутуленную в углу фигуру в потертых джинсах и футболке. Он сложил свои бумаги в старомодный чемодан и подошел к профессору, ожидавшему у двери. Они ушли. До меня донеслись обрывки разговора. Смех. Кто-то выключил свет, и комната вновь погрузилась в водянистую темноту.

Потом я увидел на доске объявлений приколотый листок – он, как пророк из прошлого, сообщал о мероприятии, которое я уже посетил. Организованное кафедрой истории выступление искусствоведа, доктора наук Николаса Петру.

Николас изучал искусство, Ленни его творил.

Или же мне просто хочется в это верить, пусть даже он сам не спешил наклеивать на себя такой ярлык. В нашем родном маленьком городе, как в сотнях других маленьких городов Индии конца восьмидесятых, было мало места для воображаемого и абстрактного. Неуловимого и материального. Наши возможности неизбежно ограничивались медициной, инженерией или государственной службой – безопасная, стабильная карьера, длинные узкие лестницы, ведущие к лучшему будущему. Поиски спокойствия, а не смысла или того, что греки называли эвдемонией, «человеческого процветания» – и, особенно в пуританских кругах, к какому принадлежали наши семьи, не удовольствия. Ленни не решил связать свою жизнь с творческой профессией, но я помню, с какой легкостью, без усилий творили его ловкие руки. Он рисовал портреты незнакомцев, сидя в придорожных чайных, рисовал на клочках бумаги и салфетках. Быстрое, легкое прикосновение – и меньше чем через минуту портрет был готов. Он складывал из бумаги птиц, они выстраивались у него на подоконнике, тоскующие по небу. Играл на гитаре так же легко и непринужденно, тихо и мелодично напевая.

Месяц назад я побывал в лондонской Национальной галерее, на ретроспективе Люсьена Фрейда. Человека, рисовавшего только портреты. Залы, заполненные лицами – безумными, обиженными, равнодушными, влюбленными. Жизнь, прожитая в попытках запечатлеть все человечество, его мифы и слабости, беспощадно упорными попытками. Я следил за глазами, глаза следовали за мной. Картины обычно не связаны друг с другом, но не в этом случае. Все полотна были грубыми, примитивными. Были кожей, обвисшей, в отметинах и шрамах. Рисуя людей, он забирал их душу.

Набросок, который Ленни прислал мне перед смертью, мог быть сделан Люсьеном Фрейдом. Вот почему мне нравится думать, что он был художником, и может быть, если бы он прожил подольше, он бы тоже это осознал.

Вместо этого он поступил по настоянию родителей на какую-то кафедру – зоологии? биологии? – в колледж нашего родного города. Однако я не видел, чтобы он хоть раз посещал занятия, или выполнял задания, или вообще рисковал приближаться к учебному заведению любого рода. Он занимался тем, что особенно злит всех без исключения родителей – он дрейфовал.

Я знал Ленни всю свою жизнь. Мы росли по соседству, хотя он был старше и сдружились мы не сразу, уже когда мне было четырнадцать. Как ни странно, благодаря баскетбольной площадке. Одной из тех полуразрушенных общественных спортивных площадок, где по вечерам собирается молодежь, потому что ей больше нечего делать. Я в основном бродил вокруг, делал вид, будто слежу за матчем, и смотрел, как играют большие мальчики, прыгавшие так, словно у них на ногах крылья.

Однажды появился Ленни и объявил, что это самая глупая игра, какую он только видел.

– Ну а ты чем занимаешься? – спросил он меня. – Сидишь тут и смотришь, как эти ребята носятся вокруг рыжего мяча?

– Ну, иногда.

– А сам играешь?

Я подумал, что врать бесполезно.

– Нет.

Он зажег сигарету, откинул голову назад. Его лицо, казалось, слепил небрежный скульптор: неровный нос, грубый подбородок, узкие плоские скулы. Он пах дымом и сосновым лесом, чем-то диким и неизученным.

Он ничего не сказал, пока не докурил сигарету, не бросил на землю и она, померцав немного, не погасла.

– Пошли.

И я пошел.

До Ленни я был подстроен под точное, как часы, расписание моих родителей. Дни недели были заполнены уроками и домашней работой, которые перемежались с визитами к бабушке и дедушке по субботам и церковными службами по воскресеньям. Рядом с ним время теряло значение. Разжимало хватку и медленно катилось, как морские волны. Он брал напрокат в городском кинотеатре кассеты и смотрел одну за другой – ему даже не приходило в голову перестать, потому что уже слишком поздно или рассвело. Или часами гулял по незнакомым районам на другом конце города. Часто уезжал на своем старом мотоцикле в сельскую местность, смешивался с немногочисленными ее жителями. Он ел, когда был голоден, спал, когда чувствовал себя усталым, просыпался где-то между полуднем и вечером. Он был вне времени. Вытеснен из него, как современный Титон, бредущий по тихой границе мира.

После школы или по выходным я мчался в комнату Ленни. Она располагалась на цокольном этаже, под узкой лестницей, пройти по которой можно было лишь снаружи дома. Слабо освещенная, странной формы комната с выступающими стенами и резкими углами, почти голая, не считая односпальной кровати, письменного стола и шкафа. В углу висела деревянная полка, готовая вот-вот сломаться под тяжестью книг – некоторые из них были такими старыми, что рассыпались на чешуйки. Они раньше принадлежали жильцу наверху, старому джентльмену из Бенгалии, который умер холодной зимней ночью и этим поставил семью Ленни в неловкое положение – им пришлось упаковывать его пожитки и раздавать нуждавшимся, потому что у него не было родственников ни здесь, ни, насколько знала семья Ленни, где-то еще. Ленни убедил родителей оставить у себя библиотеку – эклектичную коллекцию, куда вошли и совсем неизвестные книги (Собрание писем Генри Дж. Уинтеркасла) до довольно ценных для коллекционеров («Повесть о двух городах» 1895 года издания). Я помню, как держал их в руках, толстые и тяжелые, и их чуть затхлый запах, напоминающий мне о Ленни, когда я вхожу в букинистический магазин.

По выходным мы отправлялись на прогулки в сосновый лес за его домом, курили дешевые сигареты, сидели на мшистых камнях или, если месяц выдавался сухой, лежали на земле, среди корней деревьев и изгибов земли. Все внезапно переворачивалось – тишина, трава под моей шеей, пятнистое небо сквозь путаницу сплетенных веток и хвойных игл. Мы говорили, или скорее он говорил, а я слушал. Его голос тек, как поток. Книга, которую он прочитал. Фильм, который он посмотрел, о человеке, которого по ошибке заточили в тюрьму. Цитата, которая ему понравилась. Знаешь, что говорят мексиканцы о Тихом океане? Они говорят, у него нет памяти. Стихотворение Одена[3]. Его любимое. Все, что не мы, смотрит в ответ на все, что мы есть. Или молчали. И если мы молчали и не шевелились достаточно долго, лес вокруг нас оживал. Словно кусочки неба, к нам слетались длиннохвостые голубые сойки. Стайка игривых воробьев решалась подобраться поближе. Облака замирали и тянулись. Я чувствовал себя тяжелее и легче, убаюканный падавшими сосновыми иголками, ощущавший под пальцами их гладкую шелковистость. Крошечные муравьи щекотали мои пальцы, карабкаясь по ним. Для них я был корнем дерева и камнем. То тут, то там вдруг взлетали стайки желтых бабочек. Мы были вплетены в ткань весеннего полудня.

В другие дни, которые были холодней и короче, Ленни брал меня в кафе, разбросанные по всему городу, у оживленных рынков, у деловитых главных дорог. Мы макали рисовые лепешки в маленькие потресканные чашки с горьким чаем и смотрели, как толпа вокруг нас то растет, то редеет. Люди, грубо одетые и грубо говорившие, мясники и строители, работавшие руками (те, кого не одобряли мои родители, говорили, что они «не нашего сорта»). Порой мы уходили прочь от шума центра и брели мимо автостоянок и газетных киосков, пекарен и аптек, пока не проскальзывали в узкую улочку между грязным каналом и кирпичной стеной здания. Ее гладкость прерывалась отверстием, ведущим в треугольное кафе, где был только один зал и где всем заправляла женщина с пожилым лицом и молодыми глазами. Она доверху накладывала нам еду, до краев наполняла чашки чаем и звала Ленни «моя бабочка». Я не мог понять их шуток – их речь искрилась намеками.

– Сколько слив ты недавно съел? – спросила она однажды Ленни. Я напомнил им, что еще не сезон. Оба расхохотались, и я не мог разделить с ними их веселье. Но мне было приятно проводить время с ними, чувствовать себя причастным к миру взрослых и, может быть, влюбленных людей.

Еще чаще непрекращавшийся дождь не давал нам выйти на улицу, и мы сидели в комнате Ленни. Читали, играли в своего рода дартс, бросая дротики в огромную карту мира на стене – лоскутное одеяло между плакатами с длинноволосыми музыкантами в белых жилетах и узких кожаных штанах. Ленни целился в Южную Америку – потому что, говорил он, ему нравится ее дикость – и попадал обычно в Тихий или Атлантический океан. Я метился в Англию – он называл меня скучным – и оказывался в Северной Америке или глубокой синеве Средиземного моря. Мы кидались дротиками в другой конец комнаты, лежа на его кровати, и мне приходилось подниматься и собирать их.

– Мне надо выбираться отсюда, Нем, – говорил он мне, метясь в Бразилию.

– Выберешься, – преданно отвечал я, потому что искренне верил, что он может достичь чего угодно.

Долгое время я думал, что дело в этом. Вот причина нервозности Ленни. Его резкой смены настроения и внезапных исчезновений. Дней, когда он не разрешал мне составить ему компанию.

– Куда ты идешь? – спрашивал я, и он не отвечал, отправляя меня домой.

– Иди делай уроки.

В такие дни он не разрешал мне даже заглянуть в его комнату. Потом я замечал грязь на колесах его мотоцикла, его обуви, потрепанных краях его джинсов.

Я думал, что дело в этом.

В том, что наш маленький городок был таким маленьким, в его мягкой фамильярности и тихой, пугающей скуке.

Но как мы можем полностью понять других? Как мы можем ориентироваться среди комнат, построенных в их сердцах? Среди шепота, слышного только им? Что для них любовь? У каждого свои вмещающие ее рамки. Мы – разные миры, освещенные странными солнцами, отбрасывающими неузнаваемые тени. В конце концов, мы следуем за призраками, видимыми только нашим глазам.

Мне надо выбираться отсюда, Нем.

Думаю, именно это Ленни и сделал. И у него не осталось надежды на возвращение.

Спустя несколько недель после того, как я узнал о Ленни, мы с Николасом пошли в бар в Модел-Тауне, районе неподалеку от университета, состоявшем из многоквартирных домов, выстроенных вокруг озера. Мы взяли авторикшу и добрались сюда сквозь поток машин, скользя между громоздкими автобусами, гудящими машинами и пешеходами, которые вываливались на дорогу с тротуаров, заваленных мусором и брошенными стройматериалами. Некоторые районы Дели жили в постоянном хаосе, и в тот вечер я был этому рад. Бар располагался в сомнительном квартале Модел-Тауна, возле дороги, носившей лишенное воображения название Вторая Главная. Люди сновали туда-сюда, замирали у киоска с пааном[4] и сигаретами. Как они смотрели на нас – странную пару, высокого белого иностранца и его низкорослого спутника, с виду такого же чужого!

В зале висело низкое облако дыма. Посетители, в основном средних лет и только мужского пола, сидели за столиками, занятые своими напитками и тарелками с блестящей курицей тикка масала[5] и кебабами. Не помню, что мы пили, но это отличалось от того, что пили в колледже, чтобы по-быстрому надраться – паршивое пиво «Хейвордс 1000» или убийственно кислый виски «Бинни Скотт». Вскоре я потерял счет стаканам. Бар стал теплым коконом. Маленькой планетой, стремительно летевшей в космосе навстречу свободному падению. Огни стали ярче и одновременно темнее, воздух пульсировал в ритме музыки, доносившейся со всех сторон.

Я знаю, кто убил Ленни.

Мне показалось, что я услышал, как я говорю эти слова, но я не был уверен. Николас накрыл мою ладонь своей. Его не убили, сказал он.

Его убили.

– Твоя сестра объяснила… были сложности…

Его убили.

Голос в моей голове был непреклонен.

– Почему ты так говоришь, Неемия?

Я молчал.

Он повторил вопрос.

Мне очень хотелось убедить его, но я не мог собраться с мыслями, чтобы объяснить.

Искусство – консервация, но в то же время оно – признание.

Несколько лекций моих студенческих времен навсегда останутся со мной – курс, посвященный языку синестезии Д. Г. Лоуренса, сложности наслоения времени Вульф, бурное осуждение мира Исмат Чугтай[6] – и, как правило, читал эти лекции профессор Махесар. Небольшого роста, полноватый профессор, отличавшийся острой, как бритва, артикуляцией. Его кабинет находился наверху здания колледжа, на открытой плоской крыше, и окна выходили на лужайки и деревья, где по вечерам звучали крики попугаев. Летом это было невыносимо, кабинет становился крошечной, беспощадной печью, и редкое дуновение ветерка было счастьем.

Однажды утром мы обсуждали «Любовную песнь Дж. Альфреда Пруфрока»[7]. Мы смотрели, как капли пота выступают на лбу профессора Махесара и тихо стекают по контурам его лица. Мы, склонившись рядом над аннотированным Т. С. Элиотом, тоже потели – запах наших тел витал в воздухе, едкий, как резаный лук. В прошлом году в таких же душных условиях профессор Махесар бросил книгу на стол и заявил – я сдаюсь. Он сказал, что не в силах читать «Сравню ли с летним днем твои черты»[8] и не рухнуть под тяжестью иронии.

Естественно, он был нашим самым любимым преподавателем.

В тот день мы тоже надеялись на подобный исход, потому что в стихотворении упоминался туман и холодные зимние вечера, но этого не случилось.

– Как начинается стихотворение? – спросил он, держа книгу перед нами, как зеркало.

Голоса забормотали: Ну что же, я пойду с тобой,

Когда под небом вечер стихнет, как больной…[9]

– Нет, неправильно.

Повисла сконфуженная тишина. Наконец девушка в первом ряду ответила:

– Оно начинается с эпиграфа.

– Спасибо, Амея. Да, оно начинается с эпиграфа.

– Вы имеете в виду ту часть, что мы не понимаем, – сказал кто-то с последнего ряда.

– Да, Ноэл. Часть, написанная на итальянском, который, если вы о нем слышали, является восходящим к народной латыни романским языком, широко распространенным в Европе.

Студенты захихикали.

– S’io credesse che mia risposta fosse, a persona che mai tornasse al mondo… Я уверен, среди нас найдется тот, кто сможет дословно перевести эти строки.

Воцарилось глубокое, решительное молчание. Профессор медленно перевел.

– «Если бы я мог представить, что мой ответ может видеть человек, который вернется в мир, этот язык пламени перестал бы мерцать. Но поскольку из этих глубин никто не вернулся живым, если то, что я слышу, правда, я отвечу без страха быть пристыженным». Как видите, стихотворение начинается с обещания хранить тайну, связывающую души умерших с вашими. – Он положил книгу на стол и вытер лоб большим белым носовым платком. – Как вы думаете, почему это звучит как признание?

Класс молчал, пустой, как доска за спиной профессора.

– Потому что такова психология тайны, – объяснил он. – У людей есть примитивная и неодолимая потребность разделить свой эмоциональный опыт с другими. Признание может вылиться в форму писем, заметок, дневников или, как в данном случае, целое стихотворение.

Долгое время я не мог рассказать Николасу, кто убил Ленни. Мне казалось, я дал обещание хранить тайну, связывавшую его душу с моей.

Может быть, это было совпадение, как обычно и бывает, но после дискуссии в конференц-зале я стал часто замечать Николаса в кампусе. Заметить его было не так уж сложно, поскольку он был одним из немногих в округе людей кавказской внешности, хотя надо признать, что в университете Дели было немало других эксцентричных белых. Французский социолог, который ездил на велосипеде и носил азиатскую шляпу (некоторые говорили, что так он и приехал в Индию из Парижа), англо-индийский преподаватель литературы, который никак не мог вспомнить, кто что написал, и получил прозвище «Ода Шелли к соловью»[10], биолог из Германии, варивший кофе в сложном лабораторном аппарате. Но объектом горячего любопытства стал именно Николас.

Часто он приходил в комнату отдыха, где собирались высокопоставленные ученые, общался с другими профессорами, выделяясь среди седых джентльменов и нескольких чопорных дам в шальварах или сари своей молодостью и одеждой. Светлые рубашки из невероятно тонкого хлопка, всегда безупречно выглаженные, брюки строгого кроя, стильные туфли. Просто, но трудно имитировать; все, что я мог позволить себе купить на рынке, выглядело – иначе не скажешь – дешево.

Иногда он бездельничал в кафе колледжа, бесконечно долго пил чай, писал что-то в черной тетради, лакомился котлетами из фарша и тостами с маслом. Иногда читал на краю лужайки, под густой сенью священных деревьев.

Я наблюдал за ним, следил за его передвижениями, ждал, когда он посетит кампус. Как, я подозреваю, ждали и многие другие студенты. И не только потому, что он был белым и почти незнакомым.

В нем было что-то захватывающе загадочное. По крайней мере, так все считали. До меня доходили обрывки слухов: что он был новым преподавателем, недавно начавшим работу на факультете, что он был приглашенным ученым из Кембриджа. Кто-то полагал, что он приехал сюда с целью исследований, которые проводил в Национальном музее.

Среди студентов, особенно девушек, он вызывал особый интерес; они пытались привлечь его внимание. Некоторые утверждали, что дружили с «Ником», что он уделял пристальное внимание их теориям о самых ранних образных изображениях Будды.

Иногда в коридорах и на лужайках я видел его с Адхиром. И, каким бы странным это ни казалось, меня обжигала ревность. Что Адхира выделили из числа остальных. Его, а не меня. Хотя казалось невозможным, даже немыслимым, что я могу близко общаться с историком искусства.

Я был во всех отношениях непримечательным человеком. И ощущал себя таковым. Когда-то я читал об Итало Звево, итальянском писателе девятнадцатого века, героев которого часто характеризуют как uomini senza qualità – людей без качеств, людей непонятных, пресных, бескровных, в каком-то смысле не вписавшихся в этот мир. Я подумал, что так можно сказать и обо мне.

Когда я смотрел в зеркало, мне хотелось занимать больше пространства, хотелось, чтобы мое отражение было чуть более существенным. В колледже я не был болезненно тощим, не был слабаком – я часто играл в футбол, – но был просто… незначительным. Изучая свое лицо, когда я умывался, я понимал, что ничего не изменится, что они останутся – косившие, невыразительные глаза, крошечный нос, напоминавший скорее точку, чем восклицательный знак. Рот, похожий на раздавленный фрукт.

Помимо всего этого, у меня не было причин обратиться к историку искусства. И даже если была бы, я не сомневался, что мне не хватит смелости. И почему бы не Адхир? Его как раз можно было выделить из числа остальных. Я слышал, он был родом из королевской семьи в Индоре. Он носил длинные, свободного покроя рубахи, развевавшиеся вокруг его тела, как паруса на ветру. Адхир был среди нас самым искушенным (хотя мы в те времена называли это претенциозностью). Пока мы слушали «Лед Зеппелин» и «Роллинг Стоунз», из его комнаты доносились насыщенные, трагические звуки раги – классической индийской музыки. Пока мы продирались сквозь тексты Сэлинджера и Камю – как и прошлое поколение, мы высоко ценили «Над пропастью во ржи» и «Постороннего» – он утверждал, что прочитал всего Кришнамурти, всего Кабира[11].

Многие смеялись над тем, что Адхир «другой». Во многих отношениях. Одна из его странностей, по их мнению, стала причиной, почему его сосед по комнате попросил его переселить.

– Может быть, – предположил я, – они не сошлись характерами.

Ответом мне стали недоверчивые взгляды. Ты идиот.

Но в чем я не сомневался, так это в том, что непримечательным Адхир точно не был.

Спустя месяц я кое-как справился со своим интересом. Хотя трудно было не слышать приглушенный шепот, которым обсуждали Николаса, роясь вокруг его имени, как пчелы. Однажды у кафе, где студенты обычно собирались покурить, я услышал его имя в разговоре. Две девушки болтали за бокалами лимонной воды. Одну, с короткими волосами и кольцом в носу, я видел в прошлогодней студенческой постановке «Сна в летнюю ночь». Она играла Титанию, королеву фей, возмутила комиссию и взволновала всех остальных своим библейским костюмом, состоявшим лишь из нескольких цветов и листьев. Ее спутница, тонкая, гибкая девушка с гладкими прямыми волосами и бледным миндалевидным лицом, приехала из моей части страны. На севере таких называют «китаезами». Она училась на год младше, изучала английский, и хотя мы ни разу не перемолвились ни словом, я знал, что ее зовут Лариса. Я купил самсу в киоске поблизости, где также продавали разбавленный лимонный сок, и сел неподалеку, чтобы можно было подслушать.

– Он британец, но греческого происхождения, – сказала Титания. – Во всяком случае, так он заявил Прии.

Я не знал, правду ли они говорят, но этим объяснялась оливковая кожа и темные волосы.

– Греческий бог, – ее подруга хихикнула.

– Думаешь? Ну, он высокий и все такое… но, если честно, не мой типаж.

– Да, потому что тебе по душе тощие бродячие артисты.

Обе девушки рассмеялись. Я впился зубами в самсу, и кусочек теста выскользнул у меня из рук, освободив мягкую начинку из картофеля и гороха. Она дымилась на бумажной тарелке, тамариндовый соус темнел по краям.

– Надо пригласить его на домашнюю вечеринку, – предложила Титания. – Уверена, кто-нибудь такую планирует.

Ее подруга приподняла изящную бровь.

– Почему бы нет? Вряд ли он здесь преподает. Может, у нас получится его напоить. Хотя я сомневаюсь, что он придет.

– Можем попросить Адхира его пригласить.

– Адхира?

– Они так много времени проводят вместе… ты не думаешь, что?..

– О чем ты? – подруга рассмеялась.

– Ну, не глупи, Лари, ты прекрасно знаешь, о чем я.

– И о чем же? – судя по всему, она искренне недоумевала.

– Мне кажется, они… ну, ты понимаешь… – она очень тихо договорила, так что я ничего не услышал. Зато прекрасно услышал вопль возмущения, который вырвался у Лари.

– Это отвратительно… ты правда так думаешь? Это так мерзко…

Титания отхлебнула свой напиток и ничего не ответила.

В следующие несколько недель я отметил, что Николас никому конкретно не уделял особенного внимания. Он был со всеми очарователен – когда был в настроении. Или ко всем одинаково холоден. Он помнил имена людей и как-то давал им понять, что не пренебрегает ими. Он был внимателен, если не искренне заинтересован. Думаю, всеобщее внимание ему льстило. И так же легко утомляло.

Но память людей избирательна. И часто они помнят только хорошее, цепляются за приятные моменты. Приветственный жест. Кофе по его рекомендации и за его счет. Совет прочитать ту или иную книгу. Его улыбку. Редкие, бесценные жесты, наполняющие обманчивой надеждой, что нас приблизили, впустили в круг избранных.

Но границы круга были очерчены задолго до того, как мы вообразили, кому позволят за них пройти и как далеко. Он сам был фарфором в собственных руках.

Теперь я это понимаю.

Если он проводил больше времени с Адхиром, то только потому, что Адхир искал его общества настойчивее, чем другие. Выслеживал его в коридорах, с беспечным видом ожидал у ворот, на лужайке, сидя там с книгой в руках. Сопровождал его на лекции и семинары. Дразнить Николаса никому бы в голову не пришло, но Адхира за спиной часто называли педиком. Некоторые выражались еще менее деликатно. Ты глянь на него, шептали они, на этого говномеса.

В колледже все было пропитано сексом.

Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что это и связывало нас в единый коллектив. Тайна секса и (по большей части) его отсутствие.

Мужские общежития были наполнены духом товарищества. Девушки, бесконечно от нас далекие, жили совсем рядом. Мы были захвачены сложной иерархией, пойманы в ловушку системы юрисдикции, где джатов боялись, пенджабцев презирали, жителей северо-восточной части игнорировали, гуджарабцев поднимали на смех, над тамангами дружески шутили, к бондам относились спокойно, мелеров обожали. За этим следовало разделение по видам спорта, разделение на бездельников и трудяг, крутых и некрутых, ботанов и творческих личностей. Но все сплеталось в общей радостной, расточительной юности. И в чем-то еще.

Мы переходили из комнаты в комнату, делясь сигаретами, алкоголем и враньем. Говорили, обходили проблему, ввиду неловкости щедро пользовались эвфемизмами: ахаться, бабахаться, вдуть, впихнуть, вставить, грохнуть, долбить копченого, завалить, засадить, затащить в койку, загнать трамвай в депо, запустить червячка под панцирь, изучать Камасутру, кувыркаться, ломать кровать, оприходовать, отжарить, отодрать, отпороть, отыметь, опылить розочку, перепихнуться, прочистить трубы, прятать колбасу, разрядить ружье, сделать это, сделать зверя с двумя спинами, сделать сам-знаешь-что, секситься, сношаться, спариваться, стукаться, трахаться, тыкаться, чикаться, шпилиться. Продолжать можно было бесконечно – язык был ширмой, за которой мы прятали свою уязвимость и свое желание.

По выходным общежития обычно пустели, потому что студенты отправлялись в Южный Дели или Коннот-плейс – те, кто мог позволить себе выпить в одном из недавно открывшихся баров или посмотреть фильм в блестящем мультиплексе. Я был в Южном Дели несколько раз, проделал долгую поездку на автобусе от межштатного автовокзала у Кашмирских ворот, где толпились машины, извергая дым и рыча, как железные чудовища. Мимо зеленых просторов Радж Гхата и мемориала Махатмы Ганди, мимо оживленного отдела установок и перевозок и огороженной территории Прагати Майдана[12]. Автобус сбавил скорость, въехав в город, проезжая Ладжпат Нагар с его лабиринтным рынком, спокойные окрестности форта Сири, второго по величине города Дели, буржуазно вуалирующего свое жестокое происхождение – он был основан Ала-уд-дином Хилджи на отрубленных головах восьми тысяч монгольских воинов. Оттуда было недалеко до моего пункта назначения, торгового комплекса «Сакет», где располагались магазины с кондиционерами, новенький яркий «Макдоналдс» и – венец этого творения – роскошный кинотеатр в сине-золотых тонах.

Другие отправлялись в районы, сгруппированные вокруг кампуса колледжа, в квартиры и апартаменты, которые снимали их дальние друзья, на вечеринки, где веселье подпитывалось дешевой выпивкой и марихуаной. Некоторые оставались в общежитии, потому что их не приглашали или потому что они боялись не успеть выполнить домашнее задание. Я тоже проводил воскресные вечера в поиске вдохновения для обсуждения «Ожидания Годо» как экзистенциалистского текста. Суть экзистенциализма сосредоточена на концепции свободы выбора человека, в отличие от веры в то, что людьми управляет уже существующее всемогущее существо, такое как Бог. Эстрагон и Владимир сделали выбор ждать, не имея ни инструкции, ни руководства…

После нескольких бесплодных попыток я пробирался в общий зал. В темноте экран телевизора горел напряженно и ярко. Мы, безмолвные души, сидели на полу, достаточно близко, чтобы ногой переключить с одного канала на другой – это было легко, нам недавно подключили Star TV. Музыка сменялась спортом, следом шли новости, фильмы, а потом мы возвращались обратно по головокружительному кругу, кольцу священных древних скал, окруженному поклонниками солнцестояния. Часто я сидел сзади и слушал, как другие спорят о том, что смотреть – решающие моменты теннисного матча между Питом Сампрасом и Андре Агасси, прошлогодний болливудский блокбастер «Кто я для тебя?» или MTV, где «Нирвана» и «Перл Джем» без конца предавались тоске и апатии.

Разногласия неизменно утихали в одиннадцать. Когда начинались фильмы для взрослых.

Фильмы, сюжет которых никого не интересовал. Психиатр влюбляется в проблемную пациентку. Профессор – в студентку. Юноша – во взрослую соседку.

Свист и шепот раздавались каждый раз, когда с девушки падало платье или когда рука героя начинала ползти вверх по ее бедру. Это был монтаж плоти и желания, лишь в котором и раскрывались образы. Никто не следил за диалогом – все ждали сцен в бассейне, в душе. В комнате, похожей на картинку из журнала, с блестящими кожаными диванами и сверкающими стеклянными столиками (неужели люди в самом деле могли жить так), где они (всегда мужчина и женщина) в обнимку падали на мягкий серый ковер. А потом плавно перебирались на деревянную кровать со смятыми голубыми простынями. Ее обнаженные груди, тяжелые и блестящие, под его рукой. Он резким движением входил в нее сзади, она хваталась за изголовье кровати. Потом – джакузи, оба мокрые, мыльная вода в стратегических местах. Она сверху, выгибает спину. Сцена менялась. Вот они уже в другой комнате, свет струится из высоких окон. Он прижимает ее к столу всем телом. Картинка рассыпается в калейдоскопическом изображении тел, которые изгибаются от удовольствия. Мало кто уходил сразу же, когда начинались финальные титры. Мы ждали, затаив дыхание, трейлера следующего фильма.

В колледже все было пропитано сексом, но невозможно было о нем говорить.

Изредка они все же случались, искренние разговоры без эвфемизмов. Когда я в середине июля вернулся в Дели, перейдя на второй курс, я обнаружил, что у меня новый сосед. Худой, длинноногий тибетец. Калсанг. К моему облегчению, удивительно ненавязчивый. Он мало говорил, не молился, не задавал мне вопросов, откуда я приехал, почему пишу письма Ленни. Мы делили косяки, но личное пространство было у каждого свое.

Но иногда, поздней ночью, когда становилось чуть прохладнее, мы открывали окно, наполняя комнату сладковатым запахом цветущего вдалеке дьявольского дерева, саптапарны. Дорожки, вымощенные булыжником, заливал желтый свет фонарей. В этот поздний час можно было говорить о том, чем люди обычно ни с кем не делятся. Может быть, конечно, такая откровенность была вызвана алкоголем или травой, но мне приятнее думать, что наш случай был исключением.

– Меня лишила девственности двоюродная сестра, – поделился однажды Калсанг. – Мне было четырнадцать, ей семнадцать. Мы были у них в гостях, в Катманду. Меня положили на матрасе в гостиной, а она спустилась вниз… Я так боялся, что кто-то зайдет… Сам понимаешь, мои предки спали в соседней комнате… Если бы они нас поймали…

– Что бы случилось?

– Не знаю… наверное, убили бы меня.

– Ты с ней еще общаешься?

Долгое, задумчивое молчание.

– Иногда.

Следующей ночью, хотя мне было страшно, я признался:

– Я еще ни разу… ну, ты понимаешь.

– Что?

– Ты понимаешь…

В темноте я увидел, как он выпрямился и сел на кровати.

– Никогда ничем не занимался? – спросил он.

Наверное, не стоило считать мальчика, с которым я «случайно» встречался в туалете или в уголке пустой библиотеки. Того, кто сидел за мной на математике и клал руку мне на бедро, не слишком заинтересованный в тайнах тригонометрии. Дома я дружил только с Ленни, а он почти не говорил ни о девушках, ни с девушками. Так что я не стал рассказывать ему о подруге сестры, о том, как она наклонялась ко мне, когда я сидел за письменным столом: какой хороший мальчик, все время читаешь… – и мне открывалось ее декольте. Как она невзначай касалась моей руки, моего плеча, если мы сталкивались в кухне, в коридоре.

В колледже я тоже всегда был один. Неловкий. Испуганный. Неуверенный. Было слишком много незаметных, негласных правил, которым требовалось следовать. Мне вспомнился Адхир. Говномес. Что сделал бы Калсанг, если бы я ему рассказал? Тоже попросил бы переселить его из нашей комнаты?

– Так, значит, ничего? – повторил он.

– Нет.

Повисло глубокое, многозначительное молчание. Наконец его голос прорвал темноту:

– Это нормально, чувак. Говорят, чем дольше ждешь, тем потом круче.

Его слова не могли, конечно, быть правдой ни в этом мире, ни в ином, но вот почему мне нравился Калсанг. Он был удивительно позитивен.

Вероятно, чтобы изменить печальные обстоятельства моей интимной жизни, он начал приглашать меня на вечеринки за пределами колледжа. Но безрезультатно. В основном это были большие сборища – огромные толпы незнакомцев, друзья друзей друзей, – и я уклонялся. И все же в этом было своего рода освобождение. Студенты с окраин, жившие в городе, обретали новую безудержную свободу. Это не могло длиться вечно, но страна менялась. Она раскрывала свои объятия – многорукие, как изображения индуистских богинь, висевших в авторикшах и магазинах, – миру, принимая политику завтрашнего дня. Ту, которая принесла на наши рынки кока-колу, а в наши дома – MTV и Hallmark, ту, которая отпечатала Levi’s на наших задницах. Якобы это была «свобода выбора». И она проникла в нашу студенческую комнату с ее шаткими деревянными столами и голыми лампами, смятыми простынями и стульями без спинок, покрытыми вечным слоем пыли. Мы могли, если хотели, отправиться в другое место, яркое и блестящее. Туда, где все одевались, как люди из телевизора, и танцевали под новейшую музыку, и считали, что из-за всего этого им невероятно повезло.

– Хочешь поехать? – спрашивал Калсанг.

– Хорошо, поехали.

Ночь ждала, полная возможностей.

Я так никогда и не узнал, было ли что-то между Николасом и Адхиром, или сплетни врали.

За все наше время вместе я так и не удосужился спросить (за все наше время вместе я почти не думал об Адхире). Но порой давно забытые воспоминания вдруг жалят меня. Это сродни тому, как некоторые ассоциации могут показаться совершенно не связанными. Например, вы кусаете грушу и вдруг вспоминаете своего старого учителя математики. Или запах ладана вызывает в памяти песню. У вас может получиться связать их вместе, а может и не получиться – такова сложная система сплетений. На днях, например, я был в индийском магазине за станцией Юстон и остановился возле полки с молотыми специями, лапшой в горшочках и хрустящими закусками. Блестящие, серебристо-зеленые пакеты с лакомствами со вкусом масала – вот на что я смотрел и смотрел, не в силах оторваться. Адхир. Они напомнили мне об Адхире.

Здесь, наверное, какое-то объяснение все же возможно.

Однажды утром, в конце сентября, я вышел из кампуса колледжа и побрел в Ридж-Форест, стараясь не думать о новостях последних нескольких недель – здесь был обнаружен труп, наспех спрятанный в подлеске. Несколько недель газеты пестрели заголовками один другого лучше: «Загадочное тело», «Искалечен до неузнаваемости», «Немыслимая стадия разложения».

Впрочем, подобное происходило здесь с обескураживающей частотой. Конечно, трупы находили не каждый день, но Ридж, как большинство древних достопримечательностей, был окутан разными историями. О злобных духах, живущих среди деревьев. О странном создании, похожем на белую лошадь с очень длинной шеей, которое часто можно было увидеть в ночи. О призрачной женщине и плачущем ребенке. Еще было хорошо известно, что здесь, под покровом сумрака и листвы, часто находили приют влюбленные пары.

Честно говоря, я бы предпочел встретить привидение. Мое путешествие по лесу прошло тихо и, к сожалению, без происшествий. Земля под моими ногами хлюпала, размокшая за несколько месяцев муссонного дождя, и в воздухе витал влажный запах разложения. То тут, то там мне попадались на глаза высокий гулмохар, зеленый и пока нецветущий, и акация, усыпанная желтыми цветами. Иногда встречалась маленькая, свесившая тяжелые блестящие листья моя любимая кассия, сиявшая золотом на фоне голубого апрельского неба. Я никогда их не видел, но знал, что в лесу обитают нежные индийские газели и голубоватые антилопы нильгау. Пару раз мне показалось, что я заметил крошечную камышевку и что розовый зяблик пронесся мимо. Лес всегда оставался неизменным, в то время как ландшафт вокруг быстро менялся, обрастая с одной стороны университетскими зданиями, с другой – жилыми кварталами, отделенными от военных зон имперской эпохи, остатков британского владычества. Однако по сравнению с югом города север был относительно статичным.

Юг, простите мое преувеличение, был прекрасным новым миром нашего поколения. На его дорогах внезапно расцвели роскошные кварталы, дороги зашуршали под колесами иномарок. Всюду был неописуемый шум движения, всюду витал свежий запах денег.

Все это ужасно пьянило и захватывало дух, но здесь, на севере, за Дантиан Коннот-плейс, нагромождением забитых битком рынков старого города, обнесенного стеной, за давившим бескрайним одиночеством Красного форта жизнь все еще текла медленно и без вмешательства. И в тот день, когда я брел по слякотной грунтовой дороге, слушая звуки леса, я мог быть в считаных милях от многомиллионного города.

В лесу, сказал мне однажды Ленни, время как бы в ловушке.

Все согласились, что прогулки по Риджу – не самое их любимое времяпровождение. Но у меня было журналистское задание. В первый год в колледже ко мне внезапно подошел Сантану, долговязый бенгалец со все еще слабо пробивавшимися усиками и тонкими длинными волосами.

– Хочешь написать статью? – спросил он.

– Для чего?

– Для газеты колледжа. – Сантану был незадачливым, но упертым ее выпускающим редактором.

– Не уверен, что справлюсь.

– Ты же на кафедре английской литературы, разве нет?

Я кивнул.

– Все, кто на кафедре литературы, могут писать. По крайней мере, тайно мечтают стать новым Рушди[13] или еще кем.

Привыкший убеждать неохотных будущих журналистов, Сантану легко не сдавался: «Я дам тебе кучу времени», «Ты увидишь свое имя в печати!» и наконец «Я куплю тебе пива».

– Ладно, – сказал я, внезапно поддавшись. С тех пор я часто писал для газеты: статью о самом старом книжном магазине в Камла Нагар, коммерческом районе недалеко от университета; несколько интервью с приглашенными лекторами; рецензию на книгу в духе Чосера: Он устрицы не даст за весь тот вздор.

В тот день я бродил по лесу в поисках вдохновения. Вскоре я пришел на поляну, где стояла четырехъярусная башня на ступенчатой платформе, построенная из огненно-красного песчаника, увенчанная кельтским крестом.

Сантану хотел, чтобы я написал о Мемориале мятежа.

Торжественный и скорбный памятник погибшим, одновременно он на протяжении многих лет служил ночным пристанищем для студентов университетов. Здесь совершались самые непретенциозные вечеринки. Деньги, присланные какому-нибудь счастливчику родителями на покупку «чего-нибудь хорошего», тратились на полдюжины аккуратных бутылок виски. Но сейчас здесь было пусто, все вокруг было усеяно следами разгула: окурками, разбитыми бутылками, жирными обрывками газет.

Башня сияла на фоне неба теплом и яростью. Более века назад она была построена британцами в память о солдатах, погибших во время восстания 1857 года (или, как объяснил Сантану, первой индийской войны за независимость). Она возвышалась над деревьями, сплошь состоявшая из симметричных линий, украшенная изысканными готическими украшениями. На стенах висели белые таблички с неразборчивыми именами погибших. Арочный дверной проем вел к верхним ярусам, но через вход была переброшена толстая ржавая цепь, а вывеска на английском и хинди запрещала подниматься по лестнице. Я заглянул внутрь; пол был завален травой и пакетами из-под травы. Это было трогательно и абсурдно одновременно – прометеевское стремление к воспоминаниям. Достоверно чистая запись истории. Я огляделся, задаваясь вопросом, единственный ли это памятник в лесу. Может быть, над землей высились и другие гигантские надгробия?

В тишине вечера я услышал отдаленное эхо голосов, топот шагов. Это могли быть студенты, решившие выпить или покурить травы. Возможно, влюбленная пара, ищущая уединения. Сквозь деревья я мельком увидел две фигуры. Одна – в длинном синем кафтане. Пепельно-серые волосы. Другая – в рубашке пастельных тонов. Старый портфель в руке.

Меня охватила необъяснимая паника.

Мне захотелось прыгнуть в кусты, но шум мог их насторожить. Что бы я сказал, если бы меня заметили? Было слишком поздно бежать по тропинке, ведущей из леса к главной дороге.

Возможно, лучше было остаться там, где я был.

Если, конечно – меня вдруг осенило – они не пришли сюда, чтобы побыть одни.

Они приближались. Я слышал смех, резкий треск веток.

Я импульсивно перепрыгнул через цепь, натянутую через дверной проем, и нырнул внутрь, нащупал ногой ступеньки, уходившие в темноту.

Из-под ног сыпался рыхлый щебень, в воздухе витала странная вонь, смесь мочи и заплесневелой сырости.

Их шаги становились громче, ударялись о камни. Я слышал голос искусствоведа.

– Так он это называл… Lichtung – немецкое слово, означающее поляну в лесу… Посреди бытия возникает открытое место. Полянка, светлое пятно. Он представлял его как пространство, где может появиться или раскрыться все, что угодно, где раскрываются бесконечные возможности. А вот и она.

Я представил, как они смотрят на башню. Его голос мог быть единственным, звучавшим в мире.

– В архитектурном плане в Дели нет ничего похожего на это, – сказал Адхир, – она построена в стиле высокой викторианской готики.

Это действительно нужно было объяснять историку искусства?

– Но почему именно это место?

Я не знал, но Адхир рискнул предположить.

– Думаю, здесь во время восстания располагался лагерь британской армии.

Тогда вся эта местность была лесом и болотом.

Они медленно бродили вокруг башни. Искусствовед соединил несколько имен, которые еще были видны, в любопытную мантру – Деламен, Честер, Николсон, Рассел Брукс. Он произносил их осторожно, как будто боясь осквернить их память.

Адхир рассказал, что в 1972 году, на двадцать пятом году независимости Индии, памятник был переименован в Аджитгарх, место непокоренных, и правительство распорядилось установить новую мемориальную доску: «Враги», чьи имена здесь упомянуты, были новыми мучениками во имя свободы.

Искусствовед встал в дверях. Накрыл своим телом маленькое озеро света. Мог ли он услышать мое дыхание? Или как-то почувствовать, что я там?

– Это доходит до самого верха?

Мне захотелось подняться чуть выше, но я испугался, что под моими ногами обвалится кусок щебня или даже целая ступенька. Пока что там, где я прятался, они меня не видели.

– Не думаю… это как на Кутб-Минар. Они закрыли лестницу из соображений безопасности.

В тишине я услышал, как раздумывает искусствовед. Вонь стала ощущаться еще острее.

– Вот…

Я представил, как Адхир указывает на вывеску.

– Здесь написано, что это небезопасно. Лучше не рисковать.

Я был благодарен за его осторожность. Искусствовед отошел в сторону. Озеро света вновь всплыло, целое, нетронутое. Я с облегчением пошевелился и про себя пожелал, чтобы они вернулись в лес и оставили меня одного с моей развалиной.

– Пахнет не слишком приятно.

Я слышал их смех, а потом, словно они услышали мою молчаливую просьбу, их голоса и шаги стихли.

Сперва я был не в силах двинуться с места. Мои конечности словно окаменели. Над головой раздался странный шорох. Сова? Белка? Может быть, я потревожил существ, населявших башню. Под моими ногами блестела давно пустая серебристо-зеленая пачка из-под чипсов со вкусом масала. Я подумал – кто мог ее здесь оставить? И почему?

Я начал спуск. Я должен был уходить. Было уже поздно. Я бы предпочел выйти из леса до наступления темноты. Почти спустившись, я увидел, что Адхир и искусствовед пятятся назад. Скорее всего, они подошли только к краю платформы. Я остановился, прижался к изогнутой каменной стене.

Прошло совсем немного времени, но что-то изменилось, и их голоса были до странности напряженными.

– Я знаю, что это такое, – говорил искусствовед чистым голосом, звеневшим в воздухе. – Я знаю, почему… вот почему мы здесь… и все в порядке.

Я не слышал, что ответил Адхир, ответил ли он что-нибудь вообще.

– Я не понимаю, как это могло произойти.

– К-конечно… Я… я не знаю, что… Я имею в виду, что я не имел в виду… – я впервые услышал, как Адхир заикается. – Не то чтобы я не понимаю… Я знаю… Я не имел в виду…

– Все в порядке, – повисла короткая, напряженная пауза, прежде чем он продолжил. – Покажешь мне, где мемориальная доска?

– Да… да, это здесь. Сюда.

И вновь их голоса и шаги стихли. Больше они не вернулись.

В те времена, когда мы были вместе, я думал, что это одна из скрытых от меня тайн Николаса. Странность любви в том, что всегда возникает искушение задуматься – вы же не встречали этого человека до определенного момента в его жизни, целый отрезок времени, но каким-то образом все это приняли. Его тяжелое прошлое, полное событий настоящее и (вы так на это надеетесь) нераскрытое будущее. Время от времени я пытался спрашивать – как можно непринужденнее, эллиптичнее – бывал ли он на прогулках в Ридже, слышал ли истории этого места – о призраках, о странных существах, о парочках и вечеринках внутри монумента. Он хмурил брови.

– Да, мы с Майрой бывали там несколько раз.

Майрой звали его сводную сестру, которая в том году приезжала к нему в Дели на Рождество. Я не любил ее обсуждать, не любил, чтобы она всплывала в наших разговорах; когда она приезжала, я почти не бывал в бунгало, и мы с Николасом не могли побыть вдвоем.

– А бывало что-то странное… в Ридже?

Он смеялся.

– Ну… время от времени, – и больше ничего я не мог от него добиться. В конце концов пришлось оставить расспросы; я не любил испытывать его терпение. Я так и не признался, что подслушал их разговор с Адхиром, не рассказал, как это произошло. Хотя однажды спросил, знает ли он о пруде.

– В лесу? Ты не путаешь?

Я был уверен.

Но когда он спрашивал меня, где именно, я не мог сообщить точное место. Я обнаружил этот пруд в тот день, когда прятался в башне.

Когда я наконец выбрался оттуда, уже наступил ранний вечер, сгустились сумерки, лес спрятал свои тропинки в тени листвы. Теперь это было неподходящее место для одинокой прогулки. Я пытался вернуться назад той же дорогой, какой пришел сюда, но, должно быть, что-то спутал. Сбился со следа, и земля превратилась в пруд. Зеленую, плотную воду, забитую корнями и листьями лотоса. Я стоял на краю, лес вокруг меня блестел скрытым светом. Я повернулся, мое дыхание было тяжелым, на языке остался вкус страха. Что-то ударило меня в плечо, мертвая тяжелая ветка. Когда паника вырвалась из моей груди, как темнота, я увидел грязную тропинку, ведущую к главной дороге.

Когда люди неожиданно уходят… Николас, Ленни… остаются лишь вопросы без ответов; они путешествуют с нами, проникают в наши мысли, становятся близкими друзьями.

– Куда ты идешь? – спрашивал я Ленни, но он не отвечал. В такие дни он не разрешал мне составить ему компанию, в такие вечера он не возвращался в свою комнату. Грязь, необъяснимая, покрывала колеса его мотоцикла.

Может быть, в одной из таких поездок он встретил Михира. Незнакомца.

Одинокого туриста, который заехал в наш родной город, выехав из северной части страны, высокими горами, широкими реками добрался до наших скошенных улиц. У него были угольно-пыльные глаза и безжалостно сожженная солнцем кожа. Я помню его запах – запах костров, ночей, проведенных на открытом воздухе, запах старой древесной золы. Он говорил мягко, не решаясь услышать то, что он хотел сказать.

Пока я готовился к тому, чтобы как-то сдать выпускные экзамены в школе, Ленни брал Михира на велосипедные прогулки за город, во все чайные, которые он мне показал. В лес. Хозяйка маленького кафе называла их своими бабочками.

Я встречался с ними нечасто – у меня было мало времени, свободного от учебы, дополнительных занятий и родителей, одержимых паранойей, – но когда я их видел, я чувствовал, что Ленни тайно, медленно приходит в себя. Они собирались путешествовать вместе, это было запланировано.

– Куда? – удивлялся я.

И Михир своим сумеречным голосом рассказывал нам, где он был. В Варанаси, встречая рассвет в Асси Гхате, на горе Сандакфу, откуда можно увидеть Гималаи и четыре самых высоких пика в мире. В скрытом заброшенном форте на побережье Конкан.

Какое-то время Ленни был живым, карта, висевшая у него на стене, светилась обещаниями.

Но жизнь – это потери. И время, или, точнее, течение времени, не приносит понимания. Только попытки понять, присвоить. Безумные попытки выправить прошлое, прежде чем оно ускользнет из поля зрения. Часто я чувствую, что не покинул тот лес. Что я все еще там, заблудился в бесконечном вечере. Спотыкаясь в темноте, ищу поляну, где все возможно.

Если родители Калсанга «убили бы его», узнав, что он спит с двоюродной сестрой, мои сделали бы то же самое, заметив малейшее отклонение от нормы. Так что я был осторожен, всегда сидел в своей комнате каждое второе воскресенье, когда они звонили на общий телефон в коридоре. Он звонил громко и часто, когда работал – то есть когда его никто не ломал с целью поразвлечься и не крал с целью быстро и легко заполучить денег.

Сложнее всего было выдержать разговор с отцом.

Помню, как-то, когда я еще учился в школе, он принес домой с рынка саженец – хрупкий, нежный, в полиэтилене и земле. Он посадил его в нашем саду, думая, что это цветущая гортензия, но выросло нечто совсем другое. Высокая лиана с темными листьями и редкими оранжевыми цветами. И он часто стоял перед ней в недоумении.

Что это такое?

Иногда он точно так же смотрел на меня.

Не спасало и буйное смятение коридора. В дальнем углу ребята играли в своего рода крикет теннисным мячом, кто-то танцевал, обернувшись полотенцем. Из многих комнат грохотала музыка, смешивались эпохи и жанры. Из одной – Кишор Кумар[14], из другой – «Блэк Саббат».

Наши разговоры проходили всегда одинаково, как будто мы репетировали тщательно продуманные реплики.

– Привет.

– Привет… меня слышно? – каждый раз спрашивал отец.

– Да… привет, пап.

Я представлял его, представляю и сейчас – идущего из дома по покатой дороге к рынку, к небольшому магазинчику за углом, к которому, как запоздалая мысль, прицепилась телефонная будка. Черно-желтая вывеска на двери. В моем родном городе в девять часов было уже поздно. На опустевших улицах никого, лишь тонкий туман и прохладный ветер. Отец устал после тяжелого дня в больнице, но каждый раз ждал, пока рассосется толпа и можно будет зайти в будку.

– Чооооооооооо зааааааааааа? – вопили игроки в крикет.

– Что такое? – голос отца дрожал, как будто он был под водой.

– Ничего, пап.

– Что это был за шум?

– Так, ничего.

– Ладно. Как оно все?

– Нормально, – разговоры всегда были перечислением фактов – отрывистым, недолгим, неловким. – Как мама?

– Она здесь… хочет с тобой поговорить.

– А Джойс? Она как?

– Нормально… много работает.

Моя старшая сестра была медсестрой в Калькутте. Мы писали друг другу письма, но жили в слишком разных мирах, которые пересекались, лишь когда мы оба возвращались домой.

Иногда мне хотелось быть немного откровеннее с отцом.

– Я пишу статью для нашего журнала.

– Это по учебе?

– Нет, просто… пишу.

– Когда у тебя каникулы?

Я отвечал на вопрос. Пуджа, Праздник огней, Рождество.

– Надолго?

– Думаю, недели на две.

– Тогда лучше оставайся в Дели… это слишком мало.

– Да, – были другие причины, по которым мой отец предпочел бы, чтобы я как можно реже приезжал в родной город.

– Ладно, поговори с мамой.

Это было облегчением. Мать была легче, эмоциональнее. Она рассказывала о своих заботах – еде, чистоте, жаре.

– Все в порядке, мам, не волнуйся.

– Твоя сестра худая, как щепка. Я ей сказала: как ты можешь лечить людей, когда даже о себе не в состоянии позаботиться?

Я представлял себе лицо Джойс, то, как она с раздражением цокает языком, и улыбался.

– Уверен, у нее тоже все в порядке.

Я давал матери выговориться – двоюродная сестра родила, дедушка попал в больницу, тетя приезжает на выходные. Новости казались мне такими же бесконечно далекими, как далек был я от родного города, стоя в коридоре и прижимая трубку к щеке.

– Ладно, милый… скоро еще поболтаем.

Иногда я все же пытался.

– Мам, есть новости от Ленни?

Резкий вдох, писк телефона. Снова писк. И, несколько секунд спустя:

– Ничего, как обычно. Он по-прежнему там…

– Надолго, мам?

– Пока не вылечится.

И мне больше ничего не оставалось, кроме как пожелать спокойной ночи.

Иногда я пытался представить себе Ленни.

По намекам в письмах, по крошечным деталям, которые он выдавал, не замечая или не считая их важными. В соседней комнате юноша рисовал черное солнце – картинку за картинкой. Снова и снова, неутомимые, нескончаемые круги. Может, ты нарисуешь что-нибудь еще, говорили юноше. И он рисовал. Лес, дом, цепочку гор. И закрашивал все черным кругом, закрашивал, пока не ломался карандаш. В комнате справа девушка тихо играла с камнями – пятью маленькими камушками, которые подбрасывала в воздух и рассыпала по земле. Бережно собирала, будто они были драгоценными.

Нем, я подвешен между небом и землей.

По вечерам, глядя в окно через узорчатую решетку, он видел серебристый отблеск сосен и вдалеке – неровные очертания холмов, хрупкий лунный диск, ненадежно уравновешенный. Огни города были слишком далеки, чтобы их можно было увидеть. Ночь за ночью сон не приходил. Сон, говорил он, прессовали в маленькие белые шарики, отколотые от луны. Аккуратно скручивали, как его пижаму, промывали чистой родниковой водой, и сон растворялся в ней, как звездная пыль, и плыл до кончиков пальцев рук и ног, до самой макушки.

Интересно, когда он теперь засыпал – гранулы выдавали после обеда. Дама в белом должна была смотреть, как он глотает, но она была легкомысленна и немного нетерпелива. Ей нужно было отдать много сна. Он хранил гранулы в ручке без колпачка. Он почти ее заполнил. Но надо было спать, чтобы ему не пришлось просыпаться от яркости этой комнаты. Этой квадратной ячейки. Мира, который был слишком зеленым и ранил его глаза. Ему не нужно было видеть, как они смотрят на него, разбитого этой болезнью. Он бормотал про себя строчки, которые помнил. Он где-то читал, что, когда землетрясение погребло под землей целый город, люди под землей спасались, читая стихи.

Но теперь все эти тяжелые книги мне больше не нужны, потому что, куда бы я ни пошел, слова не имеют значения, и так лучше. Я растворяю их наполненность в безмолвном море, которое ничего не может испортить, потому что ничем не дорожит.

Он поступал так же. Бормотал стихи по памяти, каждым слогом отмечая ход времени.

Но как долго? И зачем?

Как медленно шло время в темноте.

Видите, прошла всего минута.

Вот и мы, по-прежнему ждем.

Когда что-нибудь случится.

Я представлял, как в его руке, в центре ладони, лежит сон в аккуратных капсулах. Он отвинтил колпачок ручки и наполнил ее, мальчик, собирающий сокровища.

Помнил ли он темную кожу, дрожавшую под его телом? Волосы, переливавшиеся оттенками света и тени? Это было так стыдно.

За окном просыпалась луна. Деревья на ветру затихали.

Как ему хотелось оказаться под деревьями, прижать руку к земле. Он говорил, что часто вспоминал, как мы были вместе, он и я, его младший друг. Гуляли в лесу за его домом, курили дешевые сигареты, блуждали между деревьями.

Однажды, в самый глубокий час ночи, когда темнота развернулась во всю свою длину и ширину, он выбрался из кровати, подошел к столу. Маленькому столику у окна. В молочно-предрассветном сумраке, забрызганном последними звездами, он рисовал. Лицо матери, когда она была особенно ранимой, когда приходила к нему в комнату, думая, что он спит и не видит ее, когда она смотрит на него и пытается понять, что принесла в мир. Лицо отца, всегда перекошенное гневом. Таким глубоким, тайным гневом. Лицо незнакомца. Этот рисунок он скомкал, а потом разгладил и отложил в сторону.

Мое лицо. Лицо друга, всегда смотревшего на него с любовью.

Каждый набросок был сделан аккуратно и точно. Он старался освободить память от этих лиц, перенеся их на бумагу. Отмечал свое имя на краю каждой страницы, вновь и вновь – Ленни, Ленни, Ленни. Он отпускал свои воспоминания. Так он становился легче. Так сон забирал его и уносил в темное, пустое место, где можно было отдыхать вечно.

Из всех вечеринок, на которых я побывал, я помню одну.

Помню особенно четко.

По нескольким причинам.

Она проходила в районе Гудзон-Лайнс, районе шатких многоэтажных домов, плотно сбившихся вместе, недалеко от широкого, медлительного канала, забитого мусором. Тихими вечерами воздух наполнялся болезненно-сладким запахом разложения.

Похоже, никто не возражал.

Дети играли в бадминтон на тротуаре, женщины толпились у палаток с овощами, теребя папайю, огурцы и помидоры, пузатые мужчины в жилетах и саронгах лениво слонялись без дела, скромно одетые девушки шли домой после лекций.

Жизнь с вечным запахом разложения.

Пожалуй, ко всему можно привыкнуть.

Мы с Калсангом ехали по разбитой дороге на велорикше.

– Тут, – сказал он. Мы остановились перед домом бисквитного цвета, с узкой темной лестницей. Поднялись, спотыкаясь о спящих собак и мешки с мусором, в квартиру на пятом этаже. Из-за двери раздавались глухие, свинцовые звуки музыки.

Даже сейчас, прежде чем войти в комнату, где проходит вечеринка, я какое-то время стою у двери, прислушиваюсь и думаю, что лучше мне было бы не приходить. Я чувствую, что вторгаюсь в какой-то тайный ритуал племени, к которому не принадлежу.

Мы вышли на большую террасу, усеянную людьми – кто сидел в темном углу, кто со стаканом в руке стоял у перил. Казалось, все, кроме моего соседа по комнате, были мне незнакомы. Люди окликали Калсанга, здоровались с ним, спрашивали, есть ли у него «похавать».

Магнитофон в углу лил мелодию в теплый ночной воздух: но это лишь сладкий, сладкий сон, моя детка… – несколько человек из толпы, качавшейся в такт, подпевали. Я закрою глаза, ты придешь меня забрать.

Я стоял у «бара» – шаткого деревянного стола, заваленного стаканами и крышками от бутылок – и смотрел, как другие танцуют. Здесь нет начала и нет конца…

– Я сейчас вернусь, – сказал Калсанг и пропал до конца вечера. Я налил себе холодного пенистого пива.

За моей спиной между вершинами деревьев и проводами мелькали огни города. Интересно, подумал я, виден ли отсюда мемориал восстания? Высоко над деревьями. Дорога внизу, залитая оранжево-желтым светом ламп, начала пустеть. Мимо прошли несколько пар, совершавших вечернюю прогулку. Уличный торговец бойко что-то продавал. Бездомные собаки подозрительно кружили друг перед другом.

Музыка вскоре сменилась, в динамиках зазвучало что-то громкое и оживленное. Танцующие ритмично двигались все быстрее и быстрее. Цеплялись друг за друга, толкались, вопили, пока песня не закончилась и они не повалились друг за друга, разбив чары. К стене рядом со мной бросилась девушка, хохоча и тяжело дыша. Это была Титания. Ее короткие волосы прилипли ко лбу и шее потными кудряшками. Я мельком взглянул на нее – топ, темно-красный, как вино, не доходил до джинсов, в животе мелькнула маленькая искорка – колечко в пупке. Внезапно мне захотелось – пиво быстро ударило в голову – взять его в рот.

– Эй, огоньку не найдется?

– Что?

– Огоньку не найдется? – она ладонью стерла пот со лба, зазвенели браслеты.

– Нет, извини. – Мне хотелось, чтобы у меня была зажигалка. Ее дал кто-то другой.

– Спасибо, – проревела Титания. Я чувствовал запах ее духов, смешанный с сильным запахом пота.

– Ты была очень классной, – ляпнул я.

– Да ну? – выдохнула она, и ее лицо скрылось за клубами дыма.

– В том спектакле, «Сон в летнюю ночь».

Я думал, ей будет приятно, но она закатила глаза.

– Я начинаю думать, что это единственная роль, по которой меня запомнят.

Конечно, я должен был учесть. Что за глупость я брякнул! Я торопливо извинился. Она отмахнулась холодной, беззаботной рукой.

Что надо было делать дальше? Может, предложить ей выпить?

Наш разговор, без того готовый оборваться, закончился, когда к нам подтанцевала Лари, кружась в пышной юбке. Она со смехом притянула к себе Титанию, потащила обратно на танцпол.

Это было почти облегчением.

Я подумал – интересно, им удалось пригласить на домашнюю вечеринку историка искусств? Наверное, наглости не хватило. И Адхира в подобном месте тоже трудно было представить.

Я налил себе еще пива; вечер, я уверен, обещал быть долгим.

Спустя несколько пинт я, спотыкаясь, вошел в дом, ища туалет. В квартире было пусто, видимо, потому что там было слишком жарко, и потолочные вентиляторы кружили теплый липкий воздух, густой, как суп. Я прошел, по всей видимости, гостиную, заваленную тонкими сложенными матрасами у видавшего виды телевизора, грязными подушками, тапочками, завешанную шаткими бамбуковыми полками с переполненными пепельницами и грязными журналами.

Наконец я набрел на спальню. На шаткой раскладной кровати лежал матрас, на него торопливо натянули простыню. Рядом стоял стул, заваленный одеждой. Плакаты на стене – «Скорпионс», «Ганс-н-Розес», «Мистер Биг» – напомнили мне о тех, что висели в комнате Ленни. Первая дверь, которую я открыл, вела не в туалет, а на маленький балкончик, заваленный старыми газетами и пустыми бутылками; через него были протянуты бельевые веревки. Мне там понравилось: тихо, вдали от толпы.

Внезапно я услышал, как открылась дверь в спальню.

– Вот, сейчас полежишь немного… – сказал знакомый голос. Я заглянул внутрь сквозь маленькое пыльное зарешеченное окно.

Лари, сжав голову руками, хихикала над тем, как кружится мир, а Титания вела ее к кровати. Сняла со стула какие-то вещи, расправила их.

Лари легла на кровать, закрыла рукой лицо.

– Оой, как ярко!

Титания выключила свет, включила лампу в углу. Свет залил комнату мягким золотистым сиянием.

– Лучше.

– Принести воды?

Девушка покачала головой.

Титания встала на колени на пол, рядом с ней. Они говорили шепотом, я уловил обрывки фраз – алкоголь… кто это был… музыка… мощный косяк… Потом Лари спросила:

– Можешь сделать… как тогда?

Титания подалась вперед, погладила лоб подруги.

– Так?

Лари улыбнулась, кивнула. Титания начала гладить ее лицо, мягкими, ласкающими движениями касаясь контуров. Длинных шелковистых волос. Разглаживала. Распутывала. Ее пальцы коснулись шеи Лари, очертаний плеч. Девушка закрыла глаза. Титания вела ладони вниз по ее рукам, переплела свои пальцы с пальцами Лари. Медленно коснулась груди за тонким шифоновым топом и черным бюстгальтером.

Спустилась вниз по гладкой плоскости живота до верха юбки. Пробежалась пальцами по талии, бедрам, впадине между ними, всей длине ног. Повторяла снова и снова, спускаясь и опять поднимаясь. Лари напряглась, чуть повернулась лицом к Титании. В тишине их лица встретились.

Я ждал за стеклянной стеной.

Здесь нет начала и нет конца…

Когда я ушел, было пусто и тихо; лишь сторож колотил своей тростью по земле да где-то звенел гонг. Было три часа ночи. Слишком поздно искать авторикшу. У меня не было выбора, кроме как идти в зал. Дороги были пустынны, лишь несколько полуночников куда-то шли. Бездомные, ненужные, забытые, заброшенные. Я не хотел оставаться так долго, но не мог уйти, пока из комнаты не вышли Титания и Лари. Они ласкались, и обнимались, и нежились, лежа бок о бок, пока не провалились в тишину – я решил, что в сон. Наконец они поднялись, выключили лампу и ушли, пошатываясь, в темноту. Узел в моем животе, эта горячая плотная масса желания, медленно распутывался; я устал, и сон тяжело давил мне на глаза. Я добирался до дома почти двадцать минут – по разбитым тротуарам и клочкам земли, где их не было. Мне показалось, что кампус кишит привидениями. Таким пустым я никогда его не видел. Башня и крест высвечивались темным силуэтом. Я включил в комнате свет. Калсанг так и не вернулся. Кто-то просунул под дверь записку. Мне звонила Джойс. «Пожалуйста, перезвони».

На следующий день после обеда я пошел к телефонной будке у главной дороги, неподалеку от кампуса. Недавно прошел дождь, и воздух был на редкость свежим, и пыль осела на тротуаре. Странно, что сестра позвонила без видимой причины. Мы поздравляли друг друга с днем рождения и Пасхой, Рождество встречали вместе, позируя для ежегодной семейной фотографии перед елкой. Но не считая этого, практически не общались. Я надеялся, что с родителями не случилось ничего страшного. Нет, я в этом не сомневался; они не стали бы от меня скрывать, что кто-то из них болен или что мне нужно срочно возвращаться домой – не такие они были люди. Все это было внезапно и странно.

У будки я долго ждал, пока тучный джентльмен в полосатой рубашке закончит разговор. Снаружи мужчина с тележкой разливал напитки, добавляя лед из термоса.

– Один стаканчик, – попросил я. Мужчина взял широкую плоскую бутылку, вынул пробку. Напиток тихо зашипел, когда он перелил содержимое бутылки в стакан. Добавил чайную ложку соли, выжал лайм.

Пузырьки приятно покалывали мое горло, холод омывал грудь. В конце концов я втиснулся в душную будку, набрал номер общежития, где жила моя сестра. Я надеялся ее застать.

– Алло, – ответил молодой женский голос.

– Можно, пожалуйста, поговорить с Джойс?

– Минутку, сейчас посмотрю, здесь ли она.

Трубка запищала, все громче и громче. Спустя целую вечность сестра наконец подошла к телефону.

– Джойс, ты звонила?

– Привет, Нем, – ее голос показался мне странным и отстраненным, будто она была совсем чужой и совсем маленькой.

– Все хорошо?

– Ленни… – сказала она.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, я слышала… вообще мне звонили мама с папой… они не знают, как тебе сказать…

– Сказать мне что?

Трубка пищала и пищала, словно пульсация сердца.

– Ленни скончался.

Слова повисли на невидимой нити, протянутой от нее ко мне.

– Мне так жаль… были сложности с его лечением, Нем. Он уснул и не проснулся. – Помолчав немного, она добавила: – Ему было не больно.

Я повесил трубку – сочувственные слова сестры ушли в никуда – и прислонился к двери. Кто-то колотил в стекло, сильно, нетерпеливо. Это был тот мужчина в полосатой рубашке. Он вернулся, чтобы вновь кому-то позвонить. Я заплатил и вывалился из будки. Мимо проехал автобус, выдохнув густой клуб серого дыма – он ударил мне в лицо, обжег глаза резким, нездоровым запахом выхлопных газов.

Я наклонился к открытому желобу, и меня вырвало. Сладкая, ничего не содержащая жидкость наполнила мой рот. Я выпрямился, и оно не вернулось. Дыхание, которое мы впускаем и выпускаем, которое поднимает и опускает нашу грудь. Незаметное, необходимое. Оно застряло в каком-то темном тоннеле внутри меня. Наполнилось зловонием разложения.

Спустя неделю кто-то принес в мою комнату письмо. Почерк был размашистым и наклонным. Почерк Ленни.

Я уже давно ничего от него не получал. В последнее время он писал редко, и даже когда письма приходили, они были короткими, отрывистыми, отстраненными ответами на мои.

Но последнее, что он мне прислал, было не письмом.

Плотный, полный тайны конверт лежал в моей руке, и я нес его на лужайку. Мне хотелось открыть его на свежем воздухе, как будто все, что находилось внутри, не могло уместиться в стенах. Конверт был аккуратно заклеен скотчем; я осторожно его снял. Внутри лежал лист бумаги, сложенный в компактный четырехугольник. Набросок – рисунок карандашом и нацарапанная строчка: каким я тебя помню.

Он был удивительно хорош, хотя я понимал, что Ленни сильно польстил моим чертам: глаза были больше, нос длиннее и прямее, лицо изящнее, скулы выше. В свой набросок Ленни вложил то, чего я никогда не видел в зеркале. Миф обо мне.

Николас однажды его нашел.

Он рылся в стопках книг – своих и моих, изумительно смешавшихся, как наши жизни за прошедшие несколько месяцев, – и сложенная бумажка упала на пол. Он поднял ее.

– Нужно вставить в рамку! – воскликнул он, показывая ее мне и улыбаясь.

– Нет, – я попытался выхватить у него бумажку.

– Почему? Он восхитителен!

Я вырвал рисунок у него из пальцев и сунул в карман. Этот набросок был единственным, чего я бы ему никогда не отдал.

– Это от Ленни, – я помню, как Николас посмотрел на меня, помню его глаза, темные и внимательные, следившие за моими движениями.

Мы были в кабинете, лежали на диване.

– Ты говорил мне, что его кто-то убил, – мягко сказал Николас. – Почему ты так решил? Что ты имеешь в виду?

Профессор Махесар в своей лекции не упомянул, что признание, хотя и является неотложной и примитивной потребностью, может проявиться только тогда, когда привязанность к человеку, которому вы раскрываете тайну, пересиливает привязанность к тому, кого вы предаете. Хотя бы на мгновение. И я ему объяснил.

Кто отправил Ленни туда, где он был теперь – был нигде, никем, ничем, отсутствием.

Незнакомец с угольно-пыльными глазами и безжалостно сожженной солнцем кожей.

Тот, кто пах холодными ночами и костром. Ленни брал его на велосипедные прогулки за город, во все чайные, которые он мне показал. В лес. И однажды привел к себе в комнату, когда дома никого не было. Но его отец вернулся раньше времени и почему-то сделал то, чего обычно не делал. Он спустился в подвал.

– Он нашел их там, – рассказал я Николасу. – В постели, переплетенных, кожа к коже.

И хотя я много лет думал об этом, воображая бесчисленные сценарии, это единственный момент, который я не могу себе представить.

Просто тьма. Чистое пятно. Открытая могила.

Отец Ленни кричал? Его рвало? Он подбежал к Ленни и ударил его по лицу? Оттащил его, обнаженного, убитого стыдом? Обвел взглядом своего сына в объятиях незнакомца и молча вышел?

«Они бы меня убили…»

Все остальное я представляю себе кристально ясно: комнату со странными углами, воздух, пропахший дешевым табаком и старыми книгами. Карту на стене. Кровать. Кровать.

Семья Ленни старалась сохранить это в тайне.

– Но ты же понимаешь, – спросил я Николаса, – как быстро расходятся новости в маленьком городке?

Где все друг друга знают. Слухи разрастались, как заброшенные дикие сады, слова, как бабочки, перелетали с языка на язык.

Конечно, надо было скрывать – отец Ленни был уважаемым церковнослужителем, мать – директором знаменитой в городе школы при монастыре. Это была болезнь, и ее нужно было лечить. Ленни отправили далеко за город, в психиатрическую больницу, расположенную среди соснового леса в семь акров. Она носила сложное название, означавшее «расти под защитой». Как бы я хотел надеяться, чтобы это было правдой.

– Вы больше не виделись? – спросил Николас. Я покачал головой.

– Я лишь писал ему письма.

Когда это случилось, я только что закончил школу. Спустя неделю мне предстояло сдавать выпускные экзамены. У меня не было планов на потом, на то, что все называли будущим. И я думал, что мой отец хочет обсудить именно это вечером, когда он велел мне зайти к нему в кабинет.

Но когда я вошел, я увидел в его глазах что-то, чего в них раньше никогда не было – смущение.

– Я хотел поговорить с тобой о… – он осекся. Выжидал. Он не произнес больше ни слова.

Я знал, что слухи о Ленни, которые расползлись по городу, добрались и до его ушей. Я ожидал криков и проклятий, возмущений и упреков. Я же тебе говорил… я говорил… я говорил… я говорил, что он отвратительный мальчик. Я говорил, держись от него подальше.

Но вместо этого отец спросил с удивительной робостью:

– Он что-нибудь с тобой делал?

Я был слишком шокирован, чтобы ответить.

– Скажи мне, делал?

Это разрасталось в его взгляде. Крутилось на его языке.

– Он… тебя трогал?

Слова повисли в воздухе, рассекли пространство между нами. Я покачал головой.

Может быть, это сменилось облегчением. Отец опустился на стул.

– Лучше тебе больше с ним не видеться.

– Но почему?

– Так лучше.

Я положил руки на стол, сжал их так крепко, что побелели костяшки.

– Ему нужно побыть с семьей. Понимаешь, Ленни… он болен. Мы с мамой не хотим, чтобы ты с ним общался…

Это заразно.

Я молчал.

Отец закончил разговор.

– Думаю, я все понятно объяснил.

Его слов было недостаточно, чтобы я больше не хотел общаться с Ленни.

Родители отправили меня в Дели. Они решили, так будет лучше. Они слышали о хорошем местном колледже, основанном на здоровых христианских принципах, колледже, где студенты жили в кампусе, где можно было учиться тем, кто, как я, приехал из мест, далеких от столицы, считавшихся неблагополучными и маргинальными.

Меня отослали.

Меня вручили Николасу на блюде. Видимо, это и есть судьба.

Если измерять время морганием ресниц бога, я не выходил из своей комнаты миллион лет.

Я не знаю, случилось ли это на следующий день или на следующей неделе – может быть, прошел месяц? – после того, как я узнал о Ленни. В какой-то момент, в какой-то день, перед рассветом, когда бормочущие голоса стихли и тьма засияла светом, казалось, исходившим из ниоткуда, я вышел из общежития и побрел по выложенной кирпичом дорожке, прочь от кампуса, в лес. Я пробирался сквозь камни и подлесок, листья блестели от сырости. Кажется, светила луна. Древняя, смотрела сквозь ветви угольных деревьев. Воздух, неподвижен и тих, пульсировал неизвестностью.

Я добрался до башни. Высокой башни из песчаника, в которую я вошел и поднялся наверх, потому что сверху мог увидеть все причины. Воздух наверху был свежим, полным обещаний. Здесь я мог вырваться из тисков всеобъемлющей и всепроникающей тяжести. Я почти дошел до конца, когда внезапно мне стало не на чем стоять. Это было прогулкой по воде. Падением сквозь воздух.

Я лежал, свернувшись клубочком, у подножия винтовой лестницы. Пол, холодный и зернистый, касался моей кожи. Спустя несколько часов в дверном проеме появилась фигура и остановилась в бледном прямоугольнике света. Его брови нахмурились, руки нерешительно протянулись, чтобы остановить падение, которое уже произошло.

Я не поднимал глаз, не спрашивал, куда и зачем, когда меня то ли вели, то ли несли в лес, мимо деревьев, зеленых и благоговеющих. Я чувствовал боль, но не мог сказать, откуда она возникла – она, казалось, окружала меня, густая, как влажный воздух позднего лета. Через некоторое время мы вышли на широкую дорогу, обсаженную деревьями гульмохар, залитую великолепной тишиной.

Медленное, настойчивое мурлыканье проезжающей машины. Слабый звон колокольчиков. Мы остановились у ворот, откуда выскочил мужчина. Они обменялись репликами, короткими, приглушенными. Вскоре я почувствовал, что мы в помещении, в прохладном коридоре с высокими потолками – скрип дверей, топот шагов, женский голос. Нежные, как хлопок, руки подняли меня, на секунду подвесили в воздухе, как только что, когда я падал, а потом наступило внезапное освобождение, и мягкая гладкая плоскость бесконечно тянулась подо мной, как снежное поле.

Безошибочный запах свежего белья. Что-то острое и лимонное. Тепло ветра и солнца. Горячее прикосновение, ткань на моей коже, грубая, рыхлая и влажная.

Что-то очищало меня, слой за крошечным слоем. А потом навалилась глубокая, темная милость сна.

II

За все эти годы я понял, что самая большая ложь – циферблат.

Время не висит на стене. Не тикает на запястье. Оно сокровеннее и интимнее. Оно, вопреки всем представлениям, никуда не течет. Ничуть не похоже на мурлычущую реку под мостом. В нашей голове оно бежит, торопится, останавливается, спотыкается. А иногда растворяется. Просто перестает существовать.

Николас исчез в прошлом веке.

(Ни. Ко. Лас. Как легко его имя слетает с моего языка даже после стольких лет, даже когда я разбиваю его на слоги, раскалываю, как скорлупки.)

Прежде чем перевернуться, календарь заблестел нулями, тремя подряд, порталами, глядящими в бесконечность моря. Что они принесли на горизонт?

Все новое. Много старого. Я закончил учиться и вновь продолжил. Получил степень магистра по английской литературе, перебрался на юг города. Мой родной город стал калейдоскопом, картинками редких визитов – Рождество, смерть дедушки, рождение племянницы.

Я искал самые простые варианты, приемлемые для тех, кто получил гуманитарную специальность – вакансии редактора в недавно открывшихся издательствах. Но никогда – на телевидении. Или в газетах. Их краткие ежедневные сроки, их массовое, неумолимое производство изображений и текста казались мне категорически неприемлемыми. В конце концов я устроился редактором в журнал. Это была спокойная работа, хотя и не слишком интересная, пока из-за отсутствия коллеги я не начал заниматься творческими страницами. Я наполнил их раз, другой, потом отсутствующая коллега перебралась в Бомбей, и мой редактор воспринял как само собой разумеющееся, что я продолжу ее дело, что я и сделал.

Если в прошлом десятилетии в Дели были посеяны семена капитализма, то в этом они быстро взошли. Только сейчас стало возможным шесть страниц журнала посвятить искусству. И столько же – шопингу, концертам, ресторанам, ночным клубам, культурным мероприятиям. В Южном Дели новая галерея открывалась чуть ли не каждый месяц – в богатых районах, где были дома из мраморного кирпича и зеленые улицы, таких районах, как Гольф Линкс, Панчшил, Дефенс Колони, Нити Ба, в таких, как раньше никому не нужный Ладо Сарай и индустриальный Окла. Наш журнал наводнили открытия инсталляций, видеопоказов, выставок фотографий – я посещал их, я брал интервью у художников, я сидел в переполненных арт-галереях каждый будний день и наслаждался искусством – иногда оно мне нравилось, иногда было противно. Этим я занимался три года, пока не вернулась моя отсутствующая коллега.

Нити, конечно, не стала отбирать у меня мою работу. Но предложила мне новую.

Писать для нового, посвященного новому искусству и культуре журнала из маленького, но далеко не скромного офиса в Дели.

Это было захватывающее занятие – у меня появилась возможность писать развернутые исследовательские статьи. Нужно вдохновлять читателей на новый подход, на эксперименты, – сказала она, резко и коротко затягиваясь сигаретой. Почему искусство всегда на последней колонке страницы? Срослось с развлечениями, как чертовы сиамские близнецы?

Журнал выходил раз в месяц, что после работы в еженедельнике казалось немыслимой роскошью. У меня было время сосредоточиться на идее и мастерстве. Я открыл для себя «Руководство по изобразительному искусству» Марджори Мюнстерберг. «Искусство видеть» Джона Бергера. «Научиться смотреть» Джошуа Тейлора.

Не знаю, обратился ли я к искусству или оно обратилось ко мне. Возможно, нас влекло друг к другу взаимное желание.

Видите ли, я всегда думал, что люди пишут, рисуют, сочиняют музыку, чтобы остаться в памяти. Как сказал Филип Ларкин[15] – в основе всего искусства лежит стремление сохранить. Чтобы мы не забыли.

Творческие работы – прекрасные шрамы.

Следующие несколько лет наш журнал процветал. Благосклонное внимание, несколько наград, стабильно растущее число подписчиков. Я продвинулся по службе. Стал помощником редактора.

Перебрался из тесной однокомнатной квартиры в Малвиа-Нагар в гораздо более комфортную однокомнатную квартиру на востоке Кейлаща. Вечера проводил в компании, если кто-то хотел зайти, если нет – читал, слушал радио, бродил по просторам Интернета, переходя с сайта на сайт, убивая время. Как-то принес домой бездомную кошку, и она порой спала у меня на коленях, когда я писал. Ночью, беспокойная, шаталась по дому. Однажды вечером ушла и больше не вернулась.

Какое-то время, между делом, я встречался с Кларой. Она работала в издательстве, главный офис которого располагался в Лондоне, а в Индию переправлял заказы. Офис на Стрэнде уменьшился до одного этажа, а филиал в Дели разросся до гладкого здания из стекла и металла, вмещавшего две тысячи, а то и больше сотрудников. Каждый год между городами проводился шестимесячный обмен. Что касается самой Клары, я бы назвал ее… жизнерадостной. Ее волосы были цвета летней пыли. Она была полна энтузиазма. Радостно погружалась во все, что попадалось ей на пути. Праздник весны, катания на слонах, свадьбы в сари, марафон в Дели, сафари на джипах в Рантхамборе. Все это можно увидеть на ее странице на «Фейсбуке», в альбоме под названием «Индия!». На нескольких фото есть и я – среди людей, выпивающих и обедающих в ресторанах богемного района Хаус Хас Вилладж, в толпе перед мавзолеем Хумаюна[16] и Красным Фортом, на рынке в Чандни Чоук. В кафе на узкой улочке Гали Паранте Вали. На вечернем сеансе каввали[17] в мавзолее Низамуддина[18]. На пикнике в садах Лоди.

Чаще встречаешь не любовь, а мимолетные знакомства.

Тут и там, на вечеринке, за выпивкой после театрального показа. В рискованном путешествии в темные закрытые кварталы Дели, которых я не видел при дневном свете и куда никогда не возвращался. Короткие, неуклюжие набеги на съемные комнаты, видевшие бесконечные связи и тысячи форм желания. Прохладные барсати – комнатки на крыше, нависшие над цветущим жасмином, где наше прерывистое дыхание, казалось, слышали звезды. Большинство любовниц я помню по их странностям – ту, что любила, когда лизали ее запястье, ту, что всегда смотрела в зеркало, ту, что требовала, чтобы я сжимал ее шею. Тату на внутренней стороне бедра, мокрое и скользкое – дельфин в прыжке.

Для большинства из нас эти годы были ничем не отмечены.

Мы с удивлением обнаруживаем, что события нашей жизни – эта встреча с другом, эта поездка в Каир, это случайное воссоединение – произошли так далеко в прошлом. Пару лет назад, – начинаете вы и тут же поправляете себя: нет, не пару, а шесть.

И мы идем вперед, погрязнув в воспоминаниях.

Хотя парадокс памяти в том, что она возвращает вам то, что у вас было, при условии, что вы признали это потерянным. Чтобы вспомнить о чем-то, вы должны не забывать, что оно ушло; чтобы переделать мир, нужно сначала понять, что он закончился.

С тех пор прошло уже больше десяти лет, и я не совсем уверен, стал ли теперь мир удивительно умным или невероятно глупым. На его краю были две башни, но я предпочитаю не считать прошедшие годы войной, террором или чем-то еще. Мы были где-то в центре цунами. В отличие от ураганов, у цунами нет названия.

Просто цунами – слово, которое скатывается с языка, как волна.

К концу десятилетия произошла великая сокрушительная экономическая катастрофа.

И она задержалась, как же она задержалась.

А что касается Николаса, мне кажется, он выцвел во мне, медленно, тихо, как выцветает ночь и приходит утро. Ни. Ко. Лас. Я разбил его имя на три слога и запрятал подальше. Нет, я не так часто о нем вспоминаю. Он только вкус. То, что определяет мой аппетит.

Вот что надо знать об отсутствии – жизнь находит, что поместить в пустое пространство. Horror vacui, боязнь пустоты – вот что это такое. Время заполняет пустоты, заклеивает и запечатывает.

Проблема в том, что все повторяется вновь.

То, чего больше нет, формирует нас в меньшей степени, чем то, что может вернуться. Полагаю, всего этого могло бы никогда не случиться, если бы я не переехал в Лондон.

Когда я сказал знакомым в Дели, что уезжаю на год, они ответили, что очень за меня рады.

– Ах, если кто-то в юности жил в Лондоне, то, где бы он ни провел оставшуюся жизнь, Лондон будет с ним, потому что Лондон – это праздник, который всегда с тобой.

– Париж, – поправил я. – Это о Париже.

Но, как я потом понял, это не имело значения. Все эти города были идентичны, покрыты одной и той же сияющей, сверкающей магией, и потому их имена произносили с приглушенным благоговением, как молитву.

Я не был в Париже, но, побывав в Лондоне, увидел, что он залит старым светом.

Когда я туда приехал, наступила осень, и я хотел, чтобы деревья оставались такими навсегда. Мерцающий огонь, бросающий пламя людям на плечи, к их ногам. Время открытий, как правило, молодость – первый поцелуй, первый секс, алкоголь, наркотики. Мне было чуть за тридцать, и я открыл для себя новый сезон.

Совершенно новый сезон.

Я ощущал себя довольным собой. Это было откровением. Мир кончался и тоже по-своему обновлялся.

В условиях кризиса, финансового и в целом, журнал чуть не свернулся. Моя коллега думала о том, чтобы вернуться в Мумбаи. Она называла себя йо-йо, потому что постоянно раскачивалась между двумя городами.

А я?

Я был потерян. Не то чтобы у меня не было вариантов – многие галереи по-прежнему оставались открытыми, люди по-прежнему покупали и продавали искусство (кстати, это было хорошее время для инвестиций, сказал один мой проницательный знакомый, потому что цены здорово снизились. «Уорхол за гроши»). Шла речь об открытии крупного частного некоммерческого художественного центра на окраине Дели, среди высоких стальных и стеклянных конструкций Гургаона. Им определенно требовались люди.

Сначала я погрузился в бурную деятельность, обновляя свое резюме, пытаясь наладить встречи со всеми нужными людьми… а потом? А потом я остановился. Не только потому, что журнал чудом уцелел – просто я устал.

Город был тяжелым местом. Полным кровосмесительных компаний и мелкого соперничества. Я чувствовал, что сбежал из маленького города ради того, чтобы большой сжался вокруг меня, как петля.

Огромные, могучие пространства Дели казались такими тесными. Скручивались в нечто плотное и никуда не годное, как то, что плыло по Джамне.

Так я оказался в Лондоне.

Но разве не приятнее было бы приписать это обстоятельство причинам более высоким и интересным, чем желание сбежать? Посчитать его волей случая или предопределения? В греческой мифологии Мойры – три сестры в белых одеждах, которые контролируют судьбу человека. Клото, прядущая нить жизни, Лахезис, определяющая ее длину, и Атропос, перерезающая. Если наша жизнь – нить, тонкая и серебристая, легко представить, что нити переплетены по всему земному шару, иногда расходятся, чтобы никогда больше не касаться друг друга, а порой неожиданно встречаются и переплетаются.

Это и случилось со мной и Сантану.

Закончив университет, мы изредка общались. Нас разбросало по свету, как горсть семян. Я остался. Он покинул Дели ради какого-то другого города. На тех немногих встречах выпускников, на которые я приходил, его не было. На других не было меня. Пьяные тусовки в кампусе и за его пределами, где старые знакомые и враги обменивались телефонными номерами и любезностями.

В прошлом году я решил отправить ему электронное письмо. Не знаю, помнишь ли ты меня. Я писал для газеты, редактором которой ты был.

Он ответил быстрее, чем я ожидал. Нем, ты единственный, кто сдавал статьи в срок. Как я мог тебя забыть?

Многообещающее начало.

Я объяснил, что меня интересует грант Королевского литературного фонда в колледже, где он был старшим преподавателем. В Центре культурных и литературных постколониальных исследований.

Я мог и сам подать заявку на грант, но мне требовалось, как они это называли, формальное назначение. Грант длился год; это было престижно и для Центра, и для Сантану. И для меня тоже неплохо: работать несколько дней в неделю, поддерживать талантливых студентов и способствовать «хорошей письменной практике» по всем дисциплинам.

Ответ Сантану был весьма лаконичным. Конечно.

После этого остались только формальные вопросы и оформление документов.

Я подал заявление на отпуск. Оно было отклонено.

– Есть такая вещь, как Интернет, – сказала Нити. – Ты можешь работать из любой точки мира.

А потом был бесконечно долгий полет на самолете, движение, свободное, неподвластное времени.

По вечерам, как правило, мы с Сантану встречались в баре через дорогу от места его работы, неподалеку от старого здания «Фабер и Фабер», где, как я узнал, когда-то был редактором Т. С. Элиот[19]. С 1925-го по 1965-й. Если у бара и было название, я его не помню. Управляемый студенческим союзом, он представлял собой спартанское заведение с белыми меламиновыми стойками и серебристо-серыми металлическими столами. Доска, исписанная мелом, сообщала о предложениях дня, скидках на сангрию, продленных счастливых часах, фестивалях бельгийского пива. Простое, непритязательное, надежное место. Как писал Хэмингуэй, «Там, где чисто, светло». В студенческие годы Сантану, низенький, длинноволосый, в вечных шлепанцах, скользил по коридорам, сжимая в руках стопку бумаг и папок. Он изменился – стал опрятнее одеваться, носить нарядные закрытые туфли – но, похоже, не стал взрослее, его костлявое скульптурное лицо по-прежнему было мальчишеским и вечно небритым, а волосы – длинными, что означало легкий бунт. Как это неизбежно у людей, привязанных к прошлому, мы часто говорили о старых знакомых, вспоминали истории, граничащие с трагическими и полные надежд. Обсуждали тех, кто женился, обзавелся детьми, уехал или остался. Тех, кто исчез из памяти. Ты помнишь?.. Что случилось с…? Ты слышал о…? Имена всплывали и уплывали, кроме одного. Николас.

Однажды мы зашли в знаменитый «Маркиз» в конце Марчмонт-стрит, тихой, ненавязчивой улицы в Блумсбери. Обстановка там была попроще, в стиле арт-нуво: бледный бело-голубой фасад и широкие арки над дверью и окнами. Яркий полосатый навес туго растянулся над тротуаром, прикрывая ряд пустых скамеек. Мы, в темных зимних куртках, казались парой птиц.

– Это гастро-паб, – сказал Сантану, – где картофель нарезают вручную и где все органическое.

Судя по его тону, это не сильно его впечатляло. Тем не менее мы зашли туда, чтобы по-быстрому выпить.

Внутри было слишком много дерева, гладкого и отполированного, как интерьер корабля. Низкие стулья и столы, а по краям – обитые стеганой тканью темно-бордовые кушетки. Приглушенный, уютный свет заливал обшитые панелями стены и паркетный пол. Мы направились к бару, стойке с ореховой столешницей и выстроенным в ряд пивным насосам, блестевшим, как золотые доспехи.

– Что я могу вам предложить? – Девушка за стойкой казалась удивительно веселой для человека, которому приходится задавать этот вопрос по сто раз в день. Ее осенне-рыжие волосы были скручены в пучок, но несколько мятежных прядей высвободились и свисали у лица. Если бы она развязала волосы, она стала бы похожа на деву с картины кого-нибудь из прерафаэлитов. (Или, поскольку они творили в Викторианскую эпоху, милую кающуюся проститутку.)

– Пинту «Гиннесса», будьте добры.

Я предпочел бы виски, но, пожалуй, для него было слишком рано.

– Мне то же самое.

Мы чокнулись стаканами. Стаут был великолепно прохладным, послевкусие – долгим. Я уже научился наслаждаться этим рубиново-богатым напитком с горьковатыми нотками, одним из наименее странных напитков, на которые меня соблазнил Сантану. Он сам себе определил миссию – перепробовать все возможные сорта эля в этой стране – и сделал меня своим добровольным соучастником. Все новые сорта, которые мы пробовали, он заносил в маленькую черную тетрадь. «Хуки Биттер», «Олд Эмбер», «Харвест Пейл», «Вордингтон Уайт Шилд», «Олд Спеклд Хен» и мой любимый «Шипшеггерс». Однажды, заявил Сантану, когда ему надоест рассказывать об эволюции бенгальской культуры с семнадцатого по девятнадцатый век, он напишет книгу об антропологии пивоварения. «Культура пива и политика идентичности». Я согласился, что это достойный проект.

Сквозь большие окна я мог видеть тротуар, людей, совершавших вечернюю пробежку; матерей, толкающих коляски; покупателей с раздутыми пакетами из «Вейтроуз»[20]; студентов многочисленных колледжей, сбившихся в кучу возле Расселл-сквер; упакованных в костюмы и излучающих уверенность в себе сотрудников корпораций. Лондон, который я представлял себе как гигантский часовой механизм, вращаемый душами. Сантану. Барменшей с картины прерафаэлита. Порой даже мной. Каждое движение и взаимодействие было рябью за пределами нашего зрения.

Проверив телефон, Сантану сказал:

– Ева придет, но она может чуть опоздать. Сегодня, – добавил он, – нас пригласили к ней выпить.

Ева была его англо-японской приятельницей, работала в институте, организовывала мероприятия, конференции и фестивали, всегда носила узкие платья павлиньих расцветок.

– Бабушка присылает мне шелк из Осаки, – сказала она однажды. – Я никогда не покупаю одежду в этой стране. Англичане носят только бежевый.

Сантану прикончил остатки «Гиннесса».

– Еще по одной?

Я поспешил допить свою пинту.

– Нет, если только ты не хочешь, чтобы у меня заплетался язык.

Мы перешли дорогу и вышли на узкую садовую тропинку, ведущую на улицу, не видную глазу. Георгианские здания прижимались друг к другу ближе, их аккуратные окна и замысловатые карнизы нависали над тротуарами. Вскоре мы подошли к дому из красного кирпича с металлической вывеской над дверным проемом, на которой старомодным паучьим шрифтом было выведено: Дэвид Вильгельмайн, продавец книг восточных и африканских стран. Компания основана в 1893 году. Сантану заглянул в дверь.

– Приличная толпа. Надеюсь, пришли все, кого я пригласил.

Внутри обнаружились вырезанные ниши с книжными полками, доходившими до низкого потолка, четко распределенными по географическому признаку. По странам – Япония, Китай, Индия – и шире – Ближний Восток, Южная Азия, Африка. В передней части зала освободили место для столов, заставленных стаканами и бутылками с водой. Пока Сантану здоровался с людьми, я незаметно затерялся в толпе. У меня хорошо получалось быть незаметным, как стул в углу или растение в горшке. К тому же было бы странно чувствовать себя неловко в книжном магазине, где я всегда мог сделать вид, будто разглядываю книги, снимая их с полок и осторожно проводя пальцами по корешкам. Какое-то время я рассматривал деревянные китайские гравюры на стене, замысловатые фигуры на прохладной мятно-голубой бумаге. И исламскую каллиграфию Бихнам аль-Агзир, слова которой стали картинками.

Я стоял с краю и изучал лица, ни одно из которых не было мне знакомо или узнаваемо. Оглядываясь назад, я назвал бы шум, предшествовавший событию, интуитивным. Что-то, я не сомневался, должно было случиться. В уголке я заметил горшок с ароматным розмарином. Все мы знаем, что розмарин означает воспоминания. Молись, люби, помни.

Из моих рук выскользнула на пол книга стихотворений Кавафиса[21].

Эхо дней удовольствия.

Может быть, это было просто моим нервным ожиданием вечера.

Литературные чтения, которые сегодня здесь проходили, дважды в год организовывал «Азиатский дом» в Лондоне. Приглашенным куратором в этот раз был Сантану. Я держал в руке брошюру – на обложке была взрывная многоцветная композиция, включавшая в себя современное подобие мандалы, изящные цветочные узоры, фантастических зверей и что-то космическое. Я листал плотные, заляпанные чернилами страницы, искал свое имя, свой текст, обозначенный как «незавершенная работа». Выбранные в последнюю минуту, слова казались незнакомыми, будто их написал кто-то другой.

– Что бы ты выбрал? – спрашивал я у Сантану, внося свои предложения. Как научный сотрудник института, он предложил мне поучаствовать. Он был непритязателен.

– А чем из этого можно заполнить три страницы?

Вокруг меня собралась толпа, книжный магазин гудел от перешептываний. Белые лица, темные лица, мужчина в тюрбане, женщина с ярко-розовыми накрашенными губами, заметными с другого конца комнаты. Еще одна, в вышитом кафтане. Кто-то поспешно вошел в дверь, мое внимание привлек цвет подогнанного по фигуре пальто – облепихово-желтый. Ева. Вслед за ней вошла женщина, которую я иногда видел в институте. Она была одета скромнее – темно-синее пальто, маленький фетровый берет. Два знакомых лица среди незнакомых.

Вот когда я увидел его, одинокого юношу с золотыми волосами.

Может быть, из-за птиц.

Он стоял под красными бумажными ласточками, висевшими в углу, слегка покачиваясь, словно их касалась невидимая рука. Высокий и стройный, он был в узких джинсах и твидовом пальто, которое не снял в помещении. На его тонком, словно выгравированном лице отчетливо читалась скука.

Вскоре мы были готовы к мероприятию. Я вслед за другими писателями занял место. Люди метались туда-сюда, стараясь сесть поудачнее – задние ряды были заполнены, а передние оставались стоически пустыми. Сидевший через несколько стульев слева от меня Сантану произнес в микрофон:

– Добрый вечер всем… сначала важные вещи, потом вино.

Загрохотал смех.

Следующие полчаса были заполнены речами и чтениями – поэт из Тайваня, писатель из Гонконга, непальский художник, автор обложки. Вскоре я услышал свое имя – «наш сотрудник Королевского литературного фонда из Индии», название журнала, в котором я работал в Дели.

– Спасибо, Сантану.

Мой голос был мягким, слишком мягким. В следующий раз, подумал я, буду говорить громче. Я не хотел заставлять аудиторию прислушиваться. Пока я читал, в комнате воцарилась тишина, не считая внезапного автомобильного гудка и жужжания сотового телефона. Человек, которому звонили, сбросил звонок, но вышел, чтобы ответить.

Я запнулся на слове «затуманившийся» и подумал, что лучше бы мне не читать это слово. Может быть, я выбрал неподходящий отрывок для чтения вслух. Я решил зачитать то, что написал о фотографиях Дели семидесятых годов, вдохновившись обзором о Рембрандте, где говорилось об «обращении взгляда вспять». Автор обзора представил, что портреты по ночам, в тишине галереи, оживают, и я последовал его примеру. – Я вижу их, этих зернистых черно-белых застывших на стене пленников бумаги и света. Это призраки – люди на фотографиях, город, сама фотограф. Их бесчисленные «я» выходят из рам и комнат, и они, хоть и кажутся пустыми, полны теней…

Писатель наделил картины Рембрандта зрением, представив, что они наблюдают, как перед ними движутся века, лица, в свою очередь разглядывающие их. Дойдя до конца, я стал читать медленнее, задерживаясь на моей заветной строчке: когда вы стоите и смотрите на них, они смотрят на вас в ответ. Иногда фотография составляет о вас мнение.

Я поднял глаза. Было неприятно видеть, как все смотрят на меня. Я был рад, что закончил. Ева и ее подруга тихо переговаривались; я поймал взгляд Евы, и она улыбнулась. Светловолосый юноша за ними копался в телефоне.

После меня еще один автор зачитал свой отрывок, и все закончилось. Радостно внесли вино, в углу устроили своего рода бар. Люди бродили вокруг него, сжимая в руках бокалы на длинных ножках, и непринужденно, охотно знакомились. Вокруг Сантану и непальского художника собрались компании. Появившись из ниоткуда, Ева коснулась моего плеча.

– Нем, ты был великолепен.

От комплиментов я всегда нервничаю, и в этот раз тоже нервно рассмеялся.

– Ну… спасибо, – сказал я, стараясь хоть как-то проявить любезность.

– Нет, правда. Тамсин тоже так считает, – она повернулась, чтобы быстро представить нас друг другу. Тамсин работала в том же институте дизайнером. – Она делает для нас все эти красивые плакаты и брошюры.

У подруги Евы, как и у самой Евы, тоже были темные волосы – но длиннее, спадавшие на плечи, и сама она была выше, полнее. Что-то в ней напомнило мне о британских женщинах из журналов шестидесятых годов, которые собирала моя бабушка. Русско-красные губы и стрелки «кошачий глаз», облегающие брюки-дудочки и расшитый бисером топ. Я поблагодарил ее за то, что пришла; она очаровательно заметила, что ей очень понравилось, и я не смог определить, откуда она, по ее легкому, но заметному акценту.

– Ты, – я решил ткнуть пальцем в небо, – из Шотландии?

– Близко, – ее губы изогнулись в улыбке. – Я из Корнуолла.

– Ты потом придешь к нам, да? – спросила Ева. Я колебался. Она коснулась моей руки. – Давай, там будет не так много людей.

Я сказал – увидимся. Ева тянулась к людям так, как мало кто в этом городе. Никто не сказал мне, что Лондон тоже может быть ужасно одиноким.

Когда я направлялся к бару, чтобы вновь налить себе выпить, меня позвали. За мной стоял молодой блондин, по-прежнему в зимнем пальто. Судя по всему, ему не терпелось уйти. Зачем тогда, с раздражением подумал я, он вообще сюда пришел?

Он протянул мне брошюру и ручку.

– Не могли бы вы подписать, пожалуйста? – брошюра была раскрыта на странице с моим отрывком. Странная просьба, но кто я такой, чтобы спорить? Разве писатели не раздают автографы?

– Для кого подписать? – спросил я. Кожа юноши была нежной, бледной, покрасневшей там, где ее коснулся холод.

– Для Николаса, пожалуйста.

Ручка замерла над страницей.

– Что-то не так? – спросил юноша, чуть удивленный.

– Нет, вовсе нет, – я подписал, как он просил, с самым беззаботным видом.

– И не могли бы вы добавить: «Неемия»?

Я хотел написать «Нем» – так было короче, и никто не называл меня Неемией. Никто, кроме одного человека.

– Это он тебя прислал?

Мальчик наклонил голову, как птица.

– Боюсь, я не понимаю, о чем вы говорите.

– Кто ты?

Вместо ответа он передал мне тонкий белый конверт.

Я стоял, не в силах вымолвить ни слова, и смотрел, как он сливается с толпой. К тому времени как до меня дошло, что нужно следовать за ним, мой быстроногий посыльный был уже у двери. Он толкнул ее, открыл и вышел.

Помню, как Николас впервые повел меня плавать.

Однажды днем мы вышли из бунгало и направились прочь от Ридж-Форест, к Радж Нивас Марг. Мы приближались к городу, шум транспорта и велосипедные гудки становились все громче, и наконец мы пересекли широкое пространство Шам Нат Марг.

– Куда мы идем?

– Почти пришли.

Дорога стала у́же, слева возвышалось белое здание с колоннами, спрятанное в стороне от улицы, защищенное от натиска города широкой лужайкой и пальмами в несколько рядов. Лишь когда он повернулся к воротам, я понял, куда мы направлялись. В пятизвездочный отель. В одно из тех мест, о которых я и мечтать не мог – Дели был четко разделен по уровням богатства и доступа в различные места.

– Ты уверен… – я обвел взглядом свои джинсы, сандалии. Николас был в простой белой рубашке, но кристально чистой и дорогой.

– Конечно, – он коснулся моей руки. – Мы обойдем здание со стороны лужаек. Меня здесь знают… шуметь не будут.

Здесь было удивительно пусто – может, потому что еще не наступил сезон наплыва туристов, а может, новые отели были популярнее. Мы пересекли аккуратно подстриженные лужайки, подошли к небольшой калитке с защелкой. За калиткой расстилался бассейн – ясный, голубой, сияющий. Я никогда не видел ничего прекраснее.

Я разделся, принял душ, тщательно заправил волосы под тугую плавательную шапочку, расправил плавки. Вид у меня был нелепый. Слишком длинные ноги. Плоский, но лишенный мускулов живот. Но я справлюсь, сказал я себе, глядя в зеркало. Я был так благодарен Николасу, что был готов и на это.

Ради него – почти на что угодно.

Когда я вышел, он уже плавал. Как все хорошие пловцы, он своим видом давал понять, что это очень легко. Каждое движение было идеально выверенным: толчок, подъем, вдох, поворот. Я тоже научусь скользить по воде – я не сомневался в этом, пока не подошел к краю бассейна.

– Давай, тут неглубоко, – Николас уже был на другом конце, держался руками за бортики, улыбался.

Ступеньки под водой дрожали, обманывая меня. Меняли форму и положение. Может быть, их там не было. Они были только игрой света и тени. Но мои ноги их нащупали, и я стал тонуть, глубже и глубже, пока – момент паники – не оказался в бесконечном пространстве, прежде чем коснуться дна.

Вода была теплой, доходила мне до груди, касалась плеч. Я рассмеялся.

Я пытался идти – это было словно проталкиваться сквозь что-то гораздо более плотное, чем я ожидал, твердое и жидкое одновременно. Я вытянул руки вверх, как птица, выталкивал себя вперед. Пол под ногами опускался все ниже, но я шел вперед, я жаждал произвести впечатление. Жаждал показать, что мне здесь так же хорошо, как и ему.

Но мир подо мной внезапно рухнул. Все, что мне нужно было сделать – подняться и уйти в безопасность, но я не знал, я еще не научился. Я вскидывал руки, пытаясь дотянуться до чего-то осязаемого; они скользили по воде, как по воздуху.

Я отшатнулся, пытаясь стряхнуть воду с лица, глаз, рта, но ее было так много. Она окружала меня бесконечностью.

Под водой что-то останавливается. Там нет времени. Нет звуков, кроме низкого рычания тишины. Я помню чувство – не мысль, – что это будет продолжаться вечно.

Пока его руки не схватили меня ниже плеч, не потащили вверх и назад, подтягивая к краю, подпирая к боку. Бесконечная безопасность твердости. Бортики, голубая плитка. Зернистый, твердый цемент.

– Все хорошо… ты стоишь…

– Не могу… – выдохнул я. Вода была живой, она дышала. – Прости…

– Мы это сделаем – понемногу, – его голос был тихим, успокаивающим, он шептал мне на ухо. Его дыхание было теплым, как жизнь. – Видишь, все хорошо…

Он был прав. Вода теперь доходила мне лишь до груди. Она отступила.

Николас придвинулся ближе, его кожа была покрыта каплями.

– Первое, что нам нужно сделать – научить тебя не тонуть.

Он не смог. Я сделал все, чтобы больше сюда не возвращаться. Я придумывал причины. Я был занят. Я плохо себя чувствовал. Я должен был выполнить неотложное задание. Майра с радостью соглашалась составить ему компанию, когда приезжала в Дели; они ходили в бассейн каждый день, невзирая на зимние холода.

Я так и не научился плавать.

Время коварно.

Мы разделяем его на дни. Мы разбиваем его на секунды и растягиваем на столетия. Тысячелетия. Мы складываем, разграничиваем, выделяем праздники и каникулы.

Мы отклеиваем страницы календаря. Храним время в смартфонах и компьютерах. Придаем ему форму. Дизайн. Стрелки и цифры. Светящиеся фигуры. И все же его невозможно приручить. Оно постоянно в наших руках. Постоянно вне досягаемости. Все, что мы чувствуем – его вибрацию, тщательно систематизированную. Неустойчивую, как падающий лист.

Время пронизано линиями разломов.

Тонкое, как бумага. Нежное, как водоворот чернил.

В тот вечер в книжном магазине, прочитав записку Николаса, я попытался вернуться в настоящее. Но есть причина, по которой время сравнивают с водой. Оно вязкое. Оно сопротивляется.

Я выпил еще вина. Ощутил внезапную радость. Кажется, я разговаривал с незнакомцами, мой голос стал громче, чем обычно, мой смех – настойчивее.

Все как будто усилилось.

Это продолжалось даже тогда, когда мы с Сантану ехали в метро на юго-запад города, где жила Ева. Над дверью вагона мы заметили рекламу сайта знакомств Shaadi.com – «Умный способ найти спутника жизни». Неха, 25 лет, модель, любит современное искусство и бокс. Санджай, 29 лет, бизнесмен, любит Сталлоне и дикую природу.

– Сантану, 34 года, упертый академик, ненавидит все, – предложил я.

– Неемия, 32 года, бездельник, никудышный человек.

Когда у нас закончились оскорбления, он сказал мне:

– Кстати, когда мы доберемся до Евы, обрати внимание, что на обеденном столе.

– И что же?

– Вот увидишь.

В тот вечер мне уже хватало сюрпризов.

– Скажи…

– Скажу. Потом.

И больше я ни слова из него не вытянул. На следующей остановке вошел мужчина в блестящей черной кожаной куртке, остриженный по-военному, и встал передо мной. На его шее, ниже подбородка, я заметил нечеткую татуировку в виде двух игральных костей.

Ева жила в Уимблдоне, недалеко от храма Буддхападипа, в небольшой, но довольно дорогой квартире, полной изящной современной мебели, стильных индустриальных абажуров и ярких городских фотографий – была среди них серия фото женщины в стеклянной коробке у мостов, скал, на краю небоскребов. Сантану говорил мне, что отец Евы был богатым предпринимателем из Токио.

– Такое нельзя себе позволить на нормальную зарплату.

В гостиной Евы собралось человек двенадцать, а то и меньше – друзья из Токио, которые учились в Лондоне, пара коллег по институту, в том числе Тамсин, несколько писателей и художников с мероприятий в Вильгельмайне, палестинка с торжественным лицом и блестящими темными кудрями, падавшими ей на плечи.

Дверь открыла Ева; она говорила по телефону и жестом показала, что освободится через минуту.

– Простите, – сказала она, договорив. – Стефан звонил, хотел определиться с датами, – я заметил, что ее глаза – яркие, необычно сияющие. Стефаном звали ее бойфренда, или, как чаще здесь выражались, ее партнера, который жил не то в Париже, не то в Женеве. Сюда явился в качестве… она говорила, но я забыл. В голову лезло только «иностранный корреспондент». Я спросил у Сантану.

– Журналист он, по-моему.

– Кстати, – сказал я чуть тише, – не вижу на столе ничего необычного, – я обвел жестом комнату.

– Видишь цветы? – спросил он. В центре стола стояла ваза с белыми лилиями на длинных стеблях. – Где бы он ни был, он каждую неделю присылает ей новый букет.

Комната была полна их ароматом, сильным запахом тоски, плывшим над мурлыканьем разговоров, Ани Дифранко[22] в колонках, звоном стаканов. Чуть позже Ева представила нам палестинку.

– Сантану, Нем, это Яра… она просила меня не представлять ее как поэтессу.

Девушка за спиной Евы улыбнулась. Мы спросили, почему.

У Яры было лицо как с картины Модильяни. Идеально выточенное, овальное, с заостренным подбородком и длинным, выступающим носом; только ее глаза и волосы были куда более дерзкими, чем все, что он когда-либо запечатлел на холсте.

– Потому что люди смотрят на меня с жалостью. Типа – бедный ребенок, какая трудная жизнь, – ее голос был приятно хриплым, она чуть округляла и выделяла гласные.

– А что ты обычно им говоришь? – спросил Сантану. Я никогда не замечал, чтобы он смотрел на кого-то с таким удовольствием. Она рассмеялась.

– Что я преподаю – но реакция та же самая.

Яра работала репетитором арабского языка в городском языковом центре, и, по ее словам, большинство ее учеников были дипломатами. Спустя несколько недель она подарила нам по экземпляру своей книги «Как пережить дыхание», аккуратно переплетенной книги на двух языках. Изящные, интуитивные строчки падали на страницы.

– Яра – арабское имя? – спросил Сантану.

– Да, оно означает «маленькая бабочка»… но мое имя, кажется, встречается в разных языках. На бразильском яра – богиня воды, на языке аборигенов это слово означает чайку, на языке инков – песню любви и смерти, на санскрите – яркий свет… на хинди, кажется…

– Друга, – вмешался Сантану.

– Верно… Но моя любимая версия – не знаю, правда это или нет, – что оно пришло из языка коренных американцев.

И что оно означает у них, спросили мы.

– Линия горизонта, разделяющая звезды и океан.

– Это потому что ты поэтесса, – поддразнила Ева. – Мне больше нравится богиня воды… хотя так можно подумать, что ты модель, которая позирует в купальнике.

Яра сказала, что, если у нее не получится ничего другого, она задумается о своем истинном призвании. Она повернулась к Сантану; в ее глазах, угольно-черных, сиял серебристый свет.

– А твое имя что значит?

– Боюсь, оно далеко не так поэтично и разнообразно. Оно простое и благонравное…

– Как овсянка?

Сантану хватило чувства такта посмеяться вместе со всеми.

– А твое? – спросила она. Уголки ее губ были окрашены вином.

– Мое? У меня библейское имя…

– Я знаю, – ее взгляд приводил в замешательство. Я замялся.

– Оно означает – строитель новых миров.

Весь вечер мы кружились по комнате, смешиваясь с новыми компаниями. Образовывали неформальные союзы, тут же разбивали их, вновь наполняли стаканы, накладывали в тарелки канапе. Некоторые сворачивали сигары «Золотая Вирджиния» и выходили на крошечный балкон, где едва ли мог поместиться один человек. Тамсин тоже курила, маленькие аккуратные сигареты с ментолом, и я видел, что Ева старалась составить ей компанию; склонив темные головы друг к другу, они смеялись и обменивались восторженными взглядами. В определенный момент я обнаружил себя рядом с писательницей из Гонконга, худенькой девушкой по имени Ся, напоминавшей воробья. Она работала над диссертацией в области творческого мастерства в Лондонском университете и недавно выпустила сборник рассказов.

– Они охватывают больше ста лет, – объяснила она, – с 1830-х до передачи власти в 1997-м[23].

– А о чем они?

– Знаешь, – ответила она, – это самый трудный вопрос.

Мы рассмеялись как товарищи по творческому несчастью.

– А ты? – Ее глаза были очень темными и очень блестящими, как отполированные бусины. – Ты тоже пишешь художественную прозу?

– Нет, не совсем.

– Почему?

Я ответил, что не пишу художественную прозу, потому что не могу найти слов. Она молчала – ждала, пока я уточню.

Потому что однажды у меня забрали все слова. Забрал Ленни. Забрал Николас.

В этот момент к нам присоединился художник из Непала, бритоголовый молодой человек в рубашке с огуречным принтом и винтажных очках с выпуклыми стеклами. Он представился как Найян, его британский акцент был четким и ясным.

– Ты прожил тут всю жизнь? – спросила Ся.

Художник пил виски, и в его манере прихлебывать из стакана было что-то такое, отчего мне захотелось прикоснуться к его губам. Его дед, объяснил он, был гуркхом[24], родители перебрались в Британию до того, как он родился.

– Когда я приезжаю в Непал, – сказал он, – я рассказываю им об осени. У них нет осени… вам она нравится? То, что она творит с деревьями?

Я сказал, что тоже люблю это потерянное время года. Оно ли вдохновило его на рисунок для обложки брошюры?

– Да, – он рассмеялся, – как и все остальное – мандалы, космос, клетки, кружева, парча. Многолетние традиции геометрических и цветочных узоров Дальнего Востока, Среднего Востока, Византии и барокко.

– Как, – он небрежно втянул остатки виски, – можно отделить одно от другого?

Потом мы с Евой остались на кухне одни. Я помог ей открыть еще несколько бутылок с вином. Кухня была аккуратной, высокомерно чистой – белая плитка и белые стойки, казалось, никогда не видели крошек или жирных пятен. Короче, кухня, на которой не особенно много готовили. Когда Ева открыла холодильник, я понял почему – все полки были забиты готовыми блюдами из «Вейтроуз», восхитительными контейнерами с едой. Лосось, копченный на чае. Тальята с горчицей и пармезаном. Филе морского окуня с фенхелем и ванильным маслом.

Она вынула бутылку белого вина. Изысканного, элегантного Calvet Pouilly Fumé.

– Кто был этот юноша?

– Какой? – я боролся с ножом для вина, он пытался вырваться от меня и перелететь через стойку.

– Тот… в книжном магазине.

– Не знаю, – это по крайней мере была правда.

Ева откинулась назад, поднесла бокал к губам. Выражением лица она напомнила мне мою старшую сестру – такая же озабоченная, чуть суровая. Хотя более непохожих друг на друга людей трудно было представить. Геометрически четкое каре Евы и вечно стянутые в хвост волосы сестры. Смешанное происхождение Евы выдавали ее черты – широкий лоб, длинный прямой нос, маленький рот, похожий на бутон розы, и сильно суженные глаза. Контуры лица моей сестры были нежными, мягкими, как полная луна.

– Он что-то тебе дал.

– Это… ну, я еще не смотрел.

– Тайный поклонник! Что же он тебе дал?

Конверт лежал в моем кармане. Я не ощущал его, но он лежал там – тяжелый, как камень.

– Записку.

– Записку?

– Просто привет от старого друга. Ничего такого, – я надеялся, что говорил с беззаботностью, которой не ощущал. Ева рассмеялась, свет играл на ее волосах.

– Ладно, не буду к тебе лезть. Пойдешь со мной в субботу? На выставку этого индийского британца?

Я был благодарен ей, что не стала на меня давить. Я не хотел быть грубым, тем более с ней, тем более что она взяла меня под крыло, беспокоясь, что я буду ощущать себя потерянным, не в своей тарелке. И, хотя я знал о Стефане, я все же подумал – вдруг здесь есть что-то еще, вдруг я заполняю пробел в форме фигуры, которой нет рядом.

Той ночью я отправился домой к художнику из Непала. В его квартиру-студию в Хаммерсмите. В одном углу буйствовал ураган бумаги, кистей и красок, в другом аккуратно стояли шкаф и двуспальная кровать. Сняв очки, он закрыл глаза, разжал губы, когда я его коснулся. Его пальцы впились в мою руку, он чуть застонал, притягивая меня, приподнимая себя, чтобы я мог легче, быстрее дотянуться до мягкости его тела. Мои губы сжали его шелковистой хваткой, и он рассмеялся, когда я чуть прикусил его зубами. Я помню его хрупкие плечи, кожу, блестящую, как морская раковина, свет лампы, отражавшийся от его груди. Он ощущался невесомым, как лист в форме его ребра, поднимаясь и опадая. Потом мы слились воедино, скользкие и влажные.

Неловкие, торопливые руки. Переплетенные конечности. Глубокое дыхание, переходящее в долгие, неровные вздохи.

Он уснул, зажав руку между моих бедер, словно хотел ощущать меня и во сне. Где-то в темноте на краю комнаты рыдал и булькал бойлер. Мне тоже не спалось.

Я смотрел на потолок, на уплывающие тени, падавшие за окно. С улицы раздавались крики – я не знал, радости или гнева.

Было два с лишним, когда я ушел. На ночном автобусе доехал до набережной, остаток пути прошел пешком. Брел вдоль реки – был прилив, и Темза вышла из берегов, набухшая морем. Шел мимо пришвартованных лодок, фонарей, прожигавших в небе дыры, и одиноких фигур, исчезавших, как дым в ночи.

Когда Николас писал мне записку, он был возле моря. Так мне нравилось думать.

Возле моря, там, где воспоминания кружили над ним, крича, как чайки. Бесшумно скользили сквозь воздух, напрягая неподвижные крылья, серые с белыми крапинками, как кусочки зимнего неба. В такие ночи, как эта, они слетали с воды и кружили за его окном, их крики были почти человеческими. Впусти нас. Они умоляли снова и снова, и внезапно – все вместе, как будто забыли, что сейчас не день. Их крики, резкие и ясные, носились в воздухе, ища что-то потерянное.

Как и он для меня, они были живы, но были призраками.

Молодой человек, бледный и светловолосый, был любовником Николаса. В этом я не сомневался. Должно быть, лет ему было как мне, когда я впервые встретил Николаса. Я видел эту картину – юноша лежит в кровати, его кожа становится серебряной в ночном свете, в бассейне ртути. В тот день он проснулся, натянул джинсы, тугие и узкие, набросил мягкую рубашку, зеленую, как листва (может быть, подарок Николаса), тяжелое зимнее пальто, твидовое, винтажное, и вышел. Но простыни сохранили контуры его ног, рук и торса, подушка – впадину.

На секунду я перегнулся через перила; Темза лежала под ними, неподвижная и гладкая, волшебным образом незримо пришитая на горизонте к небу. Узкое, но пустое пространство, странно перевернутый мир. В летние месяцы глубокие сумерки надолго переходили в ночь, небо становилось темно-синим, но никогда – черным. В конце сентября все становилось жестче, все было холодным и хрупким.

Пока я шел, широкая дорога, обрамленная викторианскими домами и аллеей деревьев, сужалась и теряла очарование, пока я совсем не потерял реку из вида. Наконец я добрался до бело-зеленых Тринити-Гарденс и высоких мемориалов со списками пропавших без вести кораблей и моряков. Улицы в этой части города, застроенные многоэтажными стеклянными домами, были пусты. По вечерам пабы кишели нарядными гуляками.

Я прошел мимо занавешенного окна, в котором горел свет. Из него струилась, как теплое золотистое сияние, музыка. Нежное трепетание струнного квартета. Ноты набухали волнами, поднимались все выше, будто кто-то карабкался по ступеням высокой, бесконечной башни. Ноты дрожали, то и дело смешиваясь, и внезапно обрывались.

Я добрался до пустынной улицы, миновал закрытый магазин сэндвичей и наконец пришел в маленькую квартиру-студию, которую снимал, напротив церкви. Иногда по вечерам я слышал колокольный звон, и он напоминал мне о родном городе, о звуках молитвы, наполнявших пустое небо.

Моя комната была на четвертом этаже, к ней вела затхлая, узкая лестница, застеленная уродливым пшенично-коричневым ковром. Когда я вошел, было темно – днем, уходя, я забыл оставить свет. В углу стояла моя кровать, зажатая двумя шкафами, у стены – маленькая кушетка, у окна с видом на улицу – письменный стол. На нем разместились низкая настольная лампа, мой ноутбук, карманный путеводитель по Лондону и сувенир, смотревшийся неуместно лишь потому, что он был здесь единственным – маленькие, не больше мизинца, волы из пятнистого нефрита, непроработанный макет. Одна дверь вела в кухню, крошечное пространство, забитое полками и стойками, как кубик Рубика, а другая – туда, где расположился единственный в квартире предмет роскоши, глубокая кремовая ванна.

Я повесил куртку, вынул из карманов все, что там лежало. Положил конверт на стол, пошел в кухню, включил чайник. В холодильнике было вино, но меня вполне устраивал чай. Ночной воздух чуть прояснил мою голову, но все напитки, выпитые за вечер, по-прежнему ощущались. Мои пальцы пахли художником.

Я побродил по комнате, снял туфли, джемпер. Постоял у окна, откинул жалюзи – передо мной поднялся силуэт церкви, а под ним я представил себе город, вырезанный из света и тени, поднимавшийся и опадавший, как бесконечный прилив.

Все это время я старался не думать о нем. О белом четырехугольнике, легком и безобидном, как перышко, тянувшем меня к себе. О непреодолимом океанском течении. Я посмотрел на него. Коснулся, желая убедиться, что он настоящий.

Я пытался открыть его в книжном магазине, пока люди расхаживали туда-сюда и пили вино. Я отошел в сторону и вернулся раньше, чем кто-то меня заметил, как раз вовремя, чтобы Сантану сказал мне: «Нем, я хочу тебя познакомить…»

Снаружи шел дождь, капли падали на землю, шлепая по навесу, серебристыми дорожками. Небо потемнело и исчезло, воздух засиял спрятанным светом. Говорят, что смотреть на картину – все равно что наблюдать за непосредственными жестами художников.

Нет ничего непосредственнее, чем записка, написанная от руки.

Дорогой Неемия,

Мой строитель новых миров,

Надеюсь, ты найдешь свою колесницу крылатых коней.

НП

И, как будто уже это было недостаточно загадочно, из конверта вылетело и приземлилось на пол что-то еще. Четырехугольник бумаги, тоньше, чем записка. Я поднял его, разгладил – это оказался билет. На музыкальное представление в Лондоне, до которого оставалось больше месяца. Я включил ноутбук. Он зажужжал, пробуждаясь к жизни, экран загорелся ярким, внезапным светом. Окно внутри окна. Я мог найти здесь что угодно, кроме того, что искал. Я бережно вбил в поисковик слова: струнный квартет «Орфей», удалил, вбил другие: Лодердейл Хаус, Лондон. Вот куда Николас хотел меня пригласить. Может быть, вот где мы наконец встретились бы.

Если вы посетите Галерею Академии Флоренции и заглянете в тот зал, где находится Давид, вам будет трудно смотреть на что-то еще. Он расположен справа от входа. При виде него вы погрузитесь в транс. Он стоит под великолепным куполом и купается в естественном свете. Он – ангел. Вы будете медленно обводить его глазами, то отводить взгляд, то смотреть на его руки и ноги. Изучать форму совершенства, вырезанного из девятнадцатифутового блока мрамора. Вы не сможете думать ни о чем, охваченные трепетом. Все ваши слова и эмоции вдруг покажутся вам неподходящими, нелепыми, неуместными.

Но если вы, войдя, повернете налево, вас полностью захватит другое произведение.

«Пленники» Микеланджело. В темном коридоре – ряды фигур, высеченных для так никогда и не построенной гробницы папы Юлия II. Незавершенные, они обречены вечно бороться с камнем. В отличие от большинства других скульпторов, строивших модель, а потом согласно ей размечавшим блок мрамора, чтобы знать, где резать, Микеланджело всегда творил свободно, начиная резать с центра и продвигаясь дальше. Его фигуры появляются из камня, как если бы они выходили из воды. Они не погружают ваш разум в тишину, а напротив – пробуждают. Ваше воображение поражает их хрупкость, их стойкость. Они – бесконечная метафора. Безграничная возможность. Они очень похожи на все незавершенное в нашем собственном существовании.

Мы так дорожим незавершенным, потому что оно дарит нам множество жизней – ту, которой мы живем, и множеством других, которыми мы могли бы жить. Мы – дети непостоянства. Страстно бесстрастного. Незавершенного. Недоделанного. Неоконченного. И лишенного выводов.

Давид будет только Давидом.

Вначале меня охватило неописуемое возбуждение. Волнение, вновь и вновь вспыхивавшее в самые непредсказуемые моменты. Я расплачивался за апельсины в супермаркете, я стоял на светофоре, а вопросы пронзали меня крошечными острыми стрелами: почему? Как? Что он имел в виду? Что теперь случится? А потом все увяло.

Записка превратилась в пресс-папье. Я не заметил, как она изменила форму.

Мы всегда скованы цепями. Вынуждены хотеть и не хотеть. Завершать и оставлять незавершенным. В конце концов записка начала меня раздражать. В определенной мере даже пугать. Встретившись с Николасом на концерте, я в конце концов пришел бы к тому, что называется доказуемым результатом. Он мог быть каким угодно, от поэтического до банального. От великолепно воображаемого до разочаровывающе реального. Неизбежно было бы продолжение. Возможно, даже финал.

Quod erat demonstrandum. Что и требовалось доказать.

А если бы это не смогло сравниться с тем, что я представлял себе все эти годы?

А если мы все всегда хотим только этого? Того, что не произошло?

Как будто это единственный способ освободиться от ответственности за настоящее.

И все-таки. И все-таки как же это тянет.

Как удивительно близки нити нашей жизни. Возможно, они ближе, чем я когда-либо мог представить. Возможно, нам так нравится верить, что мы обречены на судьбу, потому что мы обречены постоянно с ними соприкасаться.

Мы постоянно колеблемся. Как маятники.

Я не знаю, сколько ночей пролежал без сна в темноте. Мучился бессонницей в самые глубокие и тихие часы. Кровать подо мной была мягкой и теплой, одеяло, отброшенное, лежало в стороне. Вдалеке доносились гудки полицейских машин, машин «Скорой помощи». Невероятных происшествий ночи. Порой я, сам того не замечая, ускользал в черную бездну сна. А потом открывал глаза, видел, что наступило утро, и слышал звук дождя. Воды. Вот что меня обычно будило. Я искал воду, держа в руке серебристо-синюю рыбу, пробегая через здание, которое могло появляться только во сне – собранное из множества других, знакомое, но не дававшее возможности свободно двигаться. Во сне я искал комнату с аквариумом.

После того, как потерял сознание в лесу, я очнулся, окутанный почти абсолютной темнотой.

Это были долгие, бесконечно растянувшиеся секунды дезориентации, когда не можешь понять, где ты, когда все знакомое тут же затуманивается неясностью. На этот раз туман не спал. Я оказался там, где никогда раньше не был.

Шторы, плотные и широкие, отграничивали меня от дневного света. Я потянулся влево, нащупал лампу на прикроватном столике, попытался включить. Комната была большой – вдвое больше комнаты в студенческом общежитии, – и вся мебель, тяжелая, из полированного дерева, дышала тихой, уверенной роскошью. Мы с Калсангом вместе могли бы, пожалуй, поместиться в шкаф в углу, прекрасный шкаф с изящно вырезанным цветочным узором. Зеркало в полный рост рядом с ним, наклонившись вверх, отражало простую, ясную географию потолка. В центре на низком столе стояли резные фигурки – слон, рыба, вол – и лежала стопка журналов. Не тех, что я видел в чужих домах или в своем собственном, «Фемина» или «Индия Тудей», а толстые глянцевые зарубежные издания. Все поражало меня безупречностью вкуса. Единственное, что придавало комнате яркости – ряд картин на стене, как я теперь понимаю, замысловатая народная живопись мадхубани. Но в то время странные фигуры лишь усилили тревогу, начинавшую во мне нарастать.

Я очнулся в незнакомом доме, в незнакомой комнате.

Потом мне вспомнились руки, поднимавшие меня, их осторожная доброта. Вчера они не причинили мне вреда, не собирались причинить и теперь. Тишина сочувствовала мне. Я был в безопасности.

Моя одежда, как и все, что меня окружало, тоже была чужой. Кто-то снял с меня джинсы и футболку – их нигде поблизости не было – и облачил меня в белую рубашку, свободную, мягкую и легкую, как дым, и длинные панталоны, приятно обвивавшие ноги.

Кто переодел меня? И как много успел рассмотреть?

Я выбрался из кровати, встал перед зеркалом. Тупая боль пронзила мои руки, спину, бедра. Я был расколот на куски. Кожа чудом стягивала их в единое целое. Стянув рубашку, я увидел на правом плече огромный, зеленовато-фиолетовый синяк. Над ним – очищенную, бережно перевязанную рану толщиной в палец. От нее остался шрам, плоское, светлое воспоминание, вспышка серебра на белом.

Сегодня я проснулся. Ленни не проснется никогда.

Если бы я мог, я остался бы в этой комнате навсегда. В комнате, где не было календаря, не было часов. Не нужно было ни с кем сталкиваться. Не было людей, чьи голоса я слышал. Моей семьи. Моей потери.

Из окна, сквозь листья нависшего нима, видна была полоска сочного газона и россыпь цветов – космей и бегоний. Такие цветы сажал возле дома мой отец.

Я хотел бы остаться здесь, укутавшись в уют незнакомого. Абсолютную новизну. Вокруг меня был чистый лист, фантастическая легкость неизвестного. Какое облегчение. Эта одежда, эта комната, мебель, картины, стол – все было отпечатками не моей жизни.

Никто не требовал уходить, я мог оставаться здесь, пока кто-то не пришел бы за мной. Но сколько это могло длиться? Я решил, что не стану злоупотреблять чужим гостеприимством.

Хотя если бы я мог, я забрался бы обратно в кровать, в ее собственное царство, натянул простыни, чистые и свежие, на голову, и на долгие дни, на долгие годы притворился, что сплю.

В конце концов я распахнул дверь и вышел в коридор.

Слева от меня находился пустой обеденный зал, стол, накрытый для призраков. Справа – арка, ведущая в просторную гостиную.

Вот что мне нужно было сделать: найти хозяина, поблагодарить его и уйти. И, конечно же, попросить вернуть мою одежду. Не мог же я идти в этом.

Да, нужно было сказать, я в порядке, спасибо. Вчера… что ж, я смог бы объяснить, если бы меня попросили. Что-то однозначное, достаточно наивное. Я пошел в лес прогуляться, решил исследовать башню. Нет, не заметил знака. Как глупо с моей стороны.

Слабовато, но ничего лучше придумать я не мог.

Я благодарен за вашу доброту, нужно было сказать, а теперь мне пора уходить.

За дверь, за лужайку, за ворота. По широкой, тихой дороге. Через лес. На другой конец леса, в здание колледжа. В общежитие, в комнату, где я живу с мальчиком из Тибета. Никто ничего не узнает. Буду ходить на лекции, сидеть за партой, делать домашнюю работу, отвечать, когда спрашивают, пить и есть, ложиться и вставать, ставить одну ногу впереди другой. Как сейчас. Как раньше, пока не пропустил шаг и не обнаружил, что дальше нет поверхности.

Я прошел через все бунгало, гораздо большее, чем мой дом или дом Ленни, и совсем другое во всех отношениях – высокие потолки, голые, прохладные каменные полы, большие, просторные окна. Наши дома были рассчитаны на непогоду, долгие дожди и холодные зимы, компактны и сурово экономичны.

Может быть, мои впечатления усиливала пустота.

Где все? Неужели я здесь один?

Я заглянул в две другие спальни – в одной никто не жил, в другой явно жил, судя по мокрому полотенцу на кровати и стопке одежды на полу – и кабинет, забитый книгами и бумагами. В углу стоял граммофон, не привычный, с замысловато изогнутым рогом, а маленький, портативный, уместившийся в полированную черную коробочку. Под ним, на полу – груды пластинок, выглядывавших из обложек. Имена были не известные мне – Моцарт, Бетховен, – а другие: Гайдн, Стамиц, Шуман. За кабинетом была кухня – самое тесное помещение, разлинованное белыми меламиновыми полками и шкафами.

Было как-то нехорошо шататься по чужому дому, даже если меня никто не видел. Так что я решил тактично подождать в гостиной, пока кто-нибудь не появится. Конечно, они же помнили, что у них необычный, странный гость? Окна гостиной выходили на лужайку, где возился садовник с лопатой в одной руке и большой плетеной корзиной в другой. Вдоль длинной стены выстроились безделушки – по-видимому, сувениры из путешествий по всему миру. Миниатюрные ветряные мельницы и деревянные башмаки. Вырезанные из дерева фигурки людей. Реплика яйца Фаберже. Солнечные, улыбавшиеся матрешки. Пара индонезийских масок, смеющихся и плачущих. Снежный шар – единственный сувенир, который я взял в руки и встряхнул – с крошечными фигурками конькобежцев на пруду.

Я немного посидел в кресле, ожидая, изучая картины на стене напротив, большие холсты, щедро насыщенные оттенками землистых тонов и яркой белизной. Тогда они не показались мне чем-то необычным, но несколько лет спустя, посетив ретроспективу Амриты Шер-Гил, я задумался, не ее ли рукой были написаны картины в бунгало на Раджпур-роуд.

Что еще привлекло мое внимание, так это стол, заваленный письмами, выведенными большими, витыми, закругленными буквами, строчками, к концу клонившимися кверху. Сам того не желая, я мельком отметил несколько фраз: сегодня я по тебе тоскую… сколько месяцев спустя эти деревья будут лишь напоминать мне о твоем отсутствии… Мои глаза метнулись к концу страницы, подписанной так: С любовью, М. Точно так же было подписано и другое письмо. И третье.

Все они были от одного человека.

Я хочу тебя во мне.

Я покраснел, положил письма на место, судорожно попытался вспомнить, в каком порядке они лежали, и отошел от стола. Посмотрел на стену напротив, закрытую плотными бархатными шторами. Что я мог увидеть за ними? Еще один сад? Я раздвинул их, открыл раздвижную стеклянную дверь, ведущую на крытую веранду.

И вот где он был, искусствовед, склонившийся над аквариумом.

Он стоял босиком. Волосы падали ему на лицо. Рукава темно-синей хлопковой рубашки намокли и прилипли к запястьям.

Он осторожно пытался выудить рыбу.

(Как уязвим человек, не знающий, что за ним наблюдают. Даже воздух вокруг него меняется, чтобы приспособиться к его неосторожным жестам.)

Я толкнул дверь, он посмотрел на меня, ошарашенный, и едва не уронил сеть. Что-то выпало и заскользило по полу. Это была рыба, она билась, хватая ртом воздух, до которого не могла добраться.

– Простите… – я потянулся, чтобы поднять рыбу. Серебристо-синяя, она лежала на моей ладони, блестя глазами, похожими на капли дождя.

– Давай сюда, скорее, – он протянул мне глубокую стеклянную чашу с водой. Я бросил туда рыбу, она испуганно заметалась взад-вперед. Искусствовед поставил чашу на пол, накрыл кусочком ткани и повернулся ко мне.

– Ты проснулся.

Его глаза были светло-серыми, с серебристыми – или золотистыми? – крапинками; очень необычный цвет. Как-то мы с семьей поехали на побережье в Пури, встали очень рано, чтобы успеть на поезд домой. Его глаза были цвета моря на рассвете.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он.

– Все в порядке, спасибо.

– Да уж, ну и ситуация.

Я попытался расшифровать выражение его лица, но оно было таким же загадочным, как его голос.

– Глупо с моей стороны было… лезть туда.

– Несмотря на знак.

– Да, несмотря на знак, – я чувствовал, как жар поднимается по моей шее к лицу.

– Я хотел отнести тебя в больницу, но ты не сильно ушибся, был скорее ошарашен. Ничего не сломано.

Если бы он только знал.

– Спасибо, что принесли меня сюда.

– Не за что, – искусствовед рассмеялся. – Я не знал, куда еще тебя деть.

– Я живу тут рядом, – я объяснил где.

– А, так ты студент? Но, надеюсь, сегодня ты уже не пойдешь на лекции?

У нас начались осенние каникулы, сказал я, но не стал объяснять, почему не уехал домой.

– Вот и хорошо, тогда поможешь мне его почистить, – искусствовед указал на аквариум. – Наш друг в чаше, по-моему, приболел. Надеюсь, он никого не заразил.

Я посмотрел на аквариум, на его тщательно проработанный ландшафт.

– Какая красота…

Плавники рыб, тонкие, как кружева, по краям были красными и синими. Рыбы носились среди водных растений, прятались в укромных уголках и трещинах скал.

– Огненные рыбы. Ужасно застенчивые, но, как ты только что видел, с удивительной способностью к прыжкам, если их напугать.

Вода была кристально чистой, ленты растений, покрытые листочками, покачивались в невидимом потоке. Я указал на создание, спрятанное за причудливо закрученной раковиной.

– А это… это же…

– Морской конек.

Я впервые в жизни видел его, живого, настоящего.

– Не думал, что они такие… маленькие… – его изящное изогнутое тельце, оранжево-красная пунктуация, могло легко уместиться на моей ладони.

– Да, маленькие обманщики. Где-то здесь должен прятаться еще один…

Я внимательно осмотрел аквариум, заглянул между камней и коралловых цветов.

– Не вижу.

Искусствовед наклонился ко мне. Он пах едва уловимым ароматом мускуса и чем-то еще, чему я в то время не мог подобрать названия.

– Вот, – он указал в конец аквариума. Второй морской конек затаился среди растений, обвив хвостом лист.

– Мои морские чудовища, – сказал он, – по-гречески гиппокампы.

– Это ваши?

Он кивнул.

– Аквариум стоял тут, пустой и никому не нужный… и я подумал, почему бы не завести рыб? Удивительно, кого только не обнаружишь в переулках Чандни Чоук, – он рассмеялся. – Этот человек, владелец магазина, сказал мне, что может достать любого морского обитателя, какие только есть в мире. И я решил его испытать. «Морского конька? – сказал он. – Да без проблем, будут на следующей неделе». И представь себе, он сдержал слово, – искусствовед покачал головой. – Понятия не имею, как он это сделал, где их взял. Может быть, лучше не знать.

Думаю, именно в этот момент – несмотря на другие достопримечательности бунгало – я почувствовал, что открыл для себя новый мир. Совершенно незнакомый, далекий от всего, что я знал раньше. Глядя на огненных рыб и морских коньков, я почувствовал тихий, электрический трепет.

– Я могу смотреть на них часами, – искусствовед непринужденно прислонился к двери. – Добро пожаловать в мой мир.

Было ли это, могло ли это быть приглашением вернуться? На меня нахлынуло что-то похожее на радость. Я вспомнил о Ленни, и оно утихло.

– Деви может подумать, что ты чокнутый, но она терпит все мои эксцентричности. – Деви, объяснил он, приходит сюда по выходным помочь с домашними делами. – Если ты сядешь, – он указал на стул, – и будешь сидеть очень тихо, ты разглядишь их получше.

Я подчинился. Вскоре огненные рыбы нерешительно выбрались из своих укрытий и заметались по аквариуму, как крошечные стрелы. Морские коньки по-прежнему не шевелились, терпеливо наблюдая; узор их тел был сложным и древним.

Я тоже был настороже, ожидая, когда искусствовед задаст вопрос. Я не сомневался, что он захочет объяснений. Почему я был в башне в лесу в это время дня?

– Хочу спросить, – начал он, – не желаешь ли чаю?

– Я… да, пожалуйста.

Он позвал Деви, и в гостиную вплыла женщина в кафтане и шароварах в цветок, свободных и удобных. У нее был авторитетный вид, дававший понять, что она проработала здесь много лет.

– Да, сахиб[25].

Кажется, это ее голос я слышал вечером, когда меня принесли в дом. Я подумал, что, наверное, ее руки мыли меня и переодевали.

– Не могла бы ты принести нам чаю, Деви? Сюда, – он указал на сад, плетеные стулья под зонтом. Она кивнула и исчезла. После чая, решил я, переоденусь и уйду.

Что я могу рассказать об этом утре?

Ни одно описание, на которое я способен, не оправдает ожиданий. Я даже не помню, замечал ли я солнце, небо, бриз. Только Николаса в сиянии солнечных лучей. Я видел его так ясно. Каждую вену на его руках, его шею, каждую колючку его щетины, линию роста волос. Изгиб его губ, подошвы его обнаженных ступней на подстриженной траве.

Кажется, было солнечно, потому что в какой-то момент он прикрыл глаза рукой.

Таращился ли я на него? Конечно. Может быть, ему было неловко. Я был до смерти смущен. Я огляделся, пытаясь сделать вид, что лужайка представляет не меньший интерес. В углу садовник сворачивал шланг, у ворот дремал сторож. Интересно, подумал я, кто вчера пришел нам на помощь?

Какое странное это, должно быть, было зрелище – взъерошенный незнакомец, которого тащит на руках сахиб. Но, наверное, не страннее, чем сейчас, когда я сидел здесь в пижаме не по размеру, с чашкой в руке, грыз печенье. Я очень остро это осознавал.

Странную, резкую нереальность. Аномалию своего присутствия. Пространство между мирами, разделенное лесом.

Чай, который я нервно заглатывал, обжигал мне рот. Я старался не морщиться.

– Спасибо, – сказал я, – за одежду… Не знаю, где моя.

– Деви ее постирала… но боюсь, твоя футболка порвалась.

– Ой.

– Можешь взять мою, если хочешь, – он посмотрел на меня, и мои щеки вспыхнули. – Ту, что на тебе.

Я вежливо отказался; это было мило с его стороны, но я не мог.

– Почему? Она тебе не нравится?

Нравилась, конечно же, нравилась. Уголки его губ приподнялись.

– Тогда заметано.

Он проявлял доброту? Или решил, что его вещи теперь испорчены, осквернены?

– К тому же, – добавил он, – на тебе она смотрится гораздо лучше.

Я отхлебнул еще чая, вновь обжег язык.

– Ну а теперь, – он указал на мой стул, – надо заняться делами поважнее.

– Да, – я опустил взгляд, увидел сочную траву и его ступни – идеальной формы, нежно-розовые, как морские раковины, в прожилках вен.

– Начнем с твоего имени.

Я поднял глаза, увидел, что он улыбается – и рассмеялся. Я поверить не мог, что до сих пор ему не представился.

– Неемия, но все называют меня Нем.

– А я…

– Николас, я знаю, – это звучало слишком дерзко, и я поспешно добавил: – ну то есть, я вас видел. Я был на вашей лекции в институте. Она была очень хорошей, ваша лекция.

– Рад, что тебе понравилось, Неемия. – Он посмотрел вдаль, его внимание вдруг привлекло что-то скрытое от меня. За то время, что мы были вместе, это случалось часто: он неожиданно, необъяснимо оказывался в другом месте. Странная привычка, раздражающая, милая, и в конце концов я научился не обращать на нее внимания, но тогда не знал, говорить мне или молчать. Садовник ушел, и сторожа поблизости тоже не было видно. В саду остались только мы.

Ближе к полудню становилось слишком жарко – я подумал, что он захочет уйти в дом, и тогда мне придется идти к себе. Откуда-то доносились крики ворон, приглушенный гудок проезжавшей машины. Здесь было тихо, так тихо, как, мне казалось, не может быть в Дели.

– Вы здесь первый раз? – спросил я. – В Индии? – я тут же пожалел о своем вопросе, не сомневаясь, что его задавали все, кого Николас встречал.

– Почему? – в его голосе не было ни раздражения, ни нетерпения, только любопытство.

– Потому что… вы не местный. Ну, во всяком случае, мне так кажется…

В тени его глаза казались темнее, цвета вечернего тумана.

– Где бы я ни находился, мне всегда кажется, что раньше я там уже бывал… Не потому ли меня вновь сюда тянет? Почему именно этот город, а не другой? Почему горы? Или море? Тоска по дому, знакомому месту объяснима… Но почему мы тоскуем по местам, где никогда не были? Потому что каким-то образом успели там побывать, и они нас не отпускают.

Я посмотрел на него с затаенной болью, вспомнив карту на стене Ленни.

– Вот почему, – спросил я тихо, – вы купили здесь дом?

Он рассмеялся и поставил чашку на стол.

– Господи, нет! – Это был дом семьи его подруги. – Малини, – он произнес ее имя тихо, словно говорил сам с собой. Он учился с ней в Лондоне. Теперь она жила во Флоренции, работала над диссертацией, а ее родители и брат на год уехали в Штаты.

– Она попросила меня присмотреть за домом… раз уж я все равно тут веду исследования для докторской, – он обвел взглядом просторную лужайку, ошарашивающий простор неба, терпеливо нависшие над землей деревья. – Но не думаю, что я отсюда уеду.

Малини. Они были от нее. Письма на столе. Я хочу тебя во мне.

Конечно, никто не пустил бы в дом незнакомого человека. Никто не позволил бы ему войти в свое личное пространство.

С любовью, М.

Я поставил чашку на стол и сказал, что мне пора.

– И куда ты пойдешь, Неемия?

Я ответил, решив, что он уже забыл.

– Ты ведь сказал, у вас каникулы.

– Да.

– Значит, ты будешь там один?

Вообще, объяснил я, мой сосед по комнате еще не уехал домой.

– Но мы с ним были на вечеринке, и он еще не вернулся…

– Значит, ему приятнее быть где-то еще, чем в студенческом общежитии.

Я признал, что так и есть, и он добавил:

– Как и тебе.

Что он имел в виду?

Он улыбнулся – редкой, драгоценной улыбкой, полной невыразимой доброты. Я был в его самом близком, самом тайном кругу.

– Мне кажется, мы всегда оказываемся там, куда нас тянет.

Буду честен.

Мои первые дни в бунгало были совсем не тем райским наслаждением, какое вы можете себе представить. Скорее они были полны недоумения (и сыра, но об этом чуть позже).

Сначала я просто не мог поверить, что я здесь. И я изо всех сил пытался понять мотивы Николаса. Он просто был добр? Вот чем это было – простой, ничем не замутненной добротой? Нет. Потому что это было окрашено особенной заботой. Тем, что Левинас[26] называл отношением лицом к лицу, rapport de face à face.

Я вспоминал руки Николаса, уносившие меня прочь от башни, тащившие меня через лес, укладывавшие в кровать. Встреча лицом к лицу внушила ему чувство ответственности за меня.

Может быть, на него повлияло простое желание чьего-то общества. Однако вариантов у него, вне всякого сомнения, было много. От сложных до льстивых, от остроумных до эрудированных. Почему же он предпочел – ведь он не выбирал – меня? Не потому же, что я был брошен на его пути, я, раненое, нуждавшееся в помощи существо, и у него не было выбора?

Еще хуже, если он понял, что со мной что-то не так. Что я эмоционально нестабилен, способен причинить себе вред. Он так и не спросил, зачем я пошел в лес, поднялся на башню. Это могло означать лишь то, что он сделал свои выводы. И все вело лишь к одному вердикту.

Это была жалость.

Самая отвратительная.

Благонамеренная, неуместная, едкая.

Я пытался прочесть ее в глазах Николаса, когда он был неосторожен, когда смотрел прямо на меня, но его черты были для меня загадкой – или, может быть, таили то, чего я не ожидал и не мог себе представить. Развлечение. Может быть, это было оно. Может, я его веселил. Как новая игрушка или милый питомец. Не это ли временами мелькало в его взгляде?

Но может быть, все эти вопросы всплыли уже потом. Тогда во мне говорила юность, ее легкость и беззаботность, радостная податливость. Он попросил меня остаться.

И я остался.

Ничего более интересного я придумать не могу.

Я не мог оживить эти слова за Николаса, не мог вырвать их из его сердца, но, помимо всего прочего, я остался в бунгало еще и потому, что здесь никогда не чувствовал себя непримечательным.

Однажды вечером – может быть, самым первым? – после душа в роскошном одиночестве, чего в общежитии не может случиться почти никогда, я вслед за Николасом вышел на веранду. Он сидел на диване, лампа в углу тускло горела, и пальма арека отбрасывала на пол зазубренные тени. Воздух был летним, но прохладным, наполненным ароматом, который я не мог уловить – насыщенным и острым.

– Ты куришь? – он протянул мне что-то твердое, темно-зеленый комок.

Друг Малини, заезжавший в город несколько дней назад, оставил немного гашиша из Маланы. Очень жалел. Но он летел в Швейцарию и не мог рисковать, полагаясь на чужую халатность. Или свою способность провезти гашиш, спрятав – ну, сам знаешь где.

– Вы имеете в виду, в своей… – я не мог скрыть тревогу. – В своей, ну… – это слово я мог произнести лишь в разговоре с друзьями, ровесниками. Николас был старше по меньшей мере на десять лет, а то и больше. – В заднице?

– Можно и так. Хотя обычно люди вынимают из ручки картридж и вставляют туда косяк.

Хорошо, что веранда освещалась слабо, и он не заметил, как я покраснел.

– А это, – он указал на коробку на столе, – тоже можешь разделить со мной.

Она была открыта – источник таинственного запаха, распространявшегося в комнате. Друг Малини подарил Николасу ассорти сыров. Твердых, зрелых, прибывших из Европы. «Пьаве», «Гауда», «Сбринц», «Конте» – этих названий я даже не мог выговорить. Толстые бледно- или соломенно-желтые куски, каждый из которых пах незнакомо.

– Угощайся своими любимыми, – щедро предложил Николас.

– Я… не знаю, какие любимые, – в замешательстве пробормотал я, – я ничего из этого не пробовал.

Его это, судя по всему, не смутило.

– Тогда давай выясним, – и он стал резать сыр перочинным ножом, в качестве доски используя журнал «Тайм» (интересно, что подумала бы Деви?).

Золотой «Пьяве» чуть покалывал язык, его острота наполнила мои ноздри и рот, а «Сбринц» сопротивлялся, его твердое тело легко рассыпалось на крошки. Самый зрелый сыр в Европе, сказал Николас, и я тут же ощутил его зрелость, едкую и тяжелую, на языке. Бледно-сливочный «Конте» чуть отдавал орехами и цветами, как весеннее пастбище. Прежде чем открыть остальные, Николас задумался, потом сказал, что к этому нужно вино. Он вышел и вскоре вернулся с бокалами и бутылкой. Он привез вино в Индию, и до сих пор ему не представилось случая открыть бутылку.

– Но сегодня мы выпьем красного, – пробка выскользнула с легким хлопком, он поднес ее к носу. – Ахх… великолепно.

Вино было из виноградника на севере Италии, темное, рубиновое «Неббиоло».

– Это название, – сказал он, крутя бокал в руке, – происходит от итальянского слова nebbia, означающего туман. В октябре, во время урожая, сильный туман опускается на эту область… итальянцы говорят, что земля плачет, не желая отдавать свой прекрасный виноград.

Я сделал глоток и ахнул.

– А может быть, оно так зовется потому, что приводит к сильному похмелью.

Даже для человека, привычного к «Бинни Скотт», «Неббиоло» было очень крепким.

Несколько следующих дней мы пировали, то с вином, то без вина. Мы сочетали сыры со всем, что находили в кухне – чаппати[27], свежим манго, личи, лаймовым вареньем – и жили, как выразился Николас, безо всякой чечевицы.

Однажды вечером мы вышли во двор.

Был прекрасный вечер, свежий, ясный, почти полнолуние, и рядом со мной – я все еще не мог в это поверить – Николас. Его движения были, как всегда, тихими и плавными. Мы обошли лужайку, то входя в круг лунного света, то выходя из него. Один раз, два, и еще, и еще, пока я не сбился со счета. В следующие месяцы это стало нашим ритуалом. Рано вечером, поздно ночью, на рассвете мы гуляли – иногда молча. Один и тот же маршрут, размеченный невидимыми указателями. Каждый предмет занят тем, что пишет свою историю. Река среди песка, папоротник среди угля, камень у скалы, наши следы на земле или снегу. Печати символов, более или менее стойкие, карта наших перемещений во времени.

Весь мир вокруг нас – памятные листки и подписи.

Ночь становилась глубже, мир терял края. Деревья вокруг нас были уже не деревьями, они становились формами, лишенными имен, взмывали в небо во внезапном освобождении. Замысловатые загадки. Вот что дарит тьма – избавляет от ноши того, чем мы обычно являемся.

В темноте я видел лучше, чем когда-либо при свете.

Где-то на востоке, над горизонтом, вспыхнул бледно-оранжевый свет далекого, неспящего города. Здесь мы были вдали от него, вселенная расширялась, отдавала себя нам и только нам. Мы могли быть ее последними жителями. Так я себя ощущал, бродя рядом с ним по саду, и воздух кружился в пространстве между нами. Это могло быть только сейчас, это могло быть только здесь, это могло быть только с ним.

Почти абсолютное счастье.

Мы сели на плетеные стулья, промокшие от росы, он откинулся назад, посмотрел на луну, висевшую высоко в небе, почти скрытую за ребристыми облаками. Николас. Я повторял его имя про себя и думал, когда – будет ли это когда-то? – осмелюсь произнести его вслух. Ни. Ко. Лас.

Я тоже чуть откинулся на стуле, тут же ставшем неустойчивым. Серебристая темнота и бахрома деревьев покачнулись. Перед прогулкой мы выпили немного вина, и теперь оно улеглось где-то между моими глазами, шумело в ушах. Глубокие раны, которые оставил во мне Ленни, наполнились дымом и грустью – той грустью, что, я знал, никогда не уйдет.

Все, что не мы, смотрит в ответ на все, что мы есть.

Видимо, я пробормотал эти слова вслух, потому что Николас спросил, люблю ли я Одена.

– Не я. Ленни. Ленни любил его стихи…

Не знаю, воздух ли стал тяжелее, когда прозвучало его имя, или мое сердце.

– Кто такой Ленни?

– Он – был моим другом… он погиб.

Николас молчал, смотрел на меня через стол.

Были сложности…

Он внимательно выслушал мою урезанную, официальную версию – Ленни был «нездоров», что-то пошло не так с дозировкой лекарства, – а потом наклонился ближе, положил на мою руку ладонь, теплую, живую.

– Кавафис говорит… hetani sintomos o oraios bios… Пойдем, – тихо добавил он, – пора в дом.

Он поднялся, я вслед за ним. Сад погрузился в глубокий сумрак, лужайка стала темным бассейном, луна скрылась за облаками и исчезла. Прежде чем мы добрались до бунгало, я остановился и повернулся к нему.

– Что это значит? – мой голос тонул во тьме, я с трудом осмелился на него смотреть. Он наклонился ближе – я чувствовал его дыхание, полное тумана, морских водорослей, чего-то сладкого – и обнял меня.

– Прекрасная жизнь коротка.

В другие ночи, долгие и беспокойные, я лежал без сна в комнате, где не было ни часов, ни календаря, и смотрел в темноту. Ко мне возвращалось ощущение, что я расколот на миллион частей. Что дыхание застряло у меня в горле.

Вот почему я поднялся на башню.

Потому что мне казалось, будто наверху я смогу дышать.

Я прислушивался к звукам жизни. На рассвете погружался в прерывистый сон без сновидений. Иногда ощущение разбитости отступало, но тупая боль, бегущая по моему телу, по ребрам, между ними, меняющая свое направление, когда я менял положение, не уходила. Я начал понимать, что она останется со мной навсегда. Смерть. Потеря.

Пустые места во мне наполнились эмоциями странной формы, не совсем подходившими, давившими на нервы и друг на друга. Разрушавшими плоть и кости.

Иногда я сидел у аквариума. Смотрел, как он горит скрытым светом. Его собственный мир, окруженный стеклом, сиял, как сине-зеленый драгоценный камень. Я смотрел, как рыбы порхают в воде. Как морские коньки медленно плывут между листьями.

Расскажите мне, откуда вы. Как вы это пережили.

Они смотрели на меня глазами, похожими на капли древнего дождя, отражавшие море и все, что несли его волны.

Однажды вместо того, чтобы пойти к себе, в комнату для гостей, я направился к задней части бунгало. Николас оставил дверь открытой. Он лежал в постели, его одежда висела на стуле. Свет лился в окно, падая на его белую, как пена, кожу. Я стоял у двери, порог поднимался у меня под ногами. Он проснулся и смотрел. Потом поднял руку и пригласил меня войти.

Я молча подошел к нему, пол под моими босыми ногами казался ледяным. Было не холодно, но я дрожал, и во рту пересохло, как будто я пробежал много миль. Он отодвинулся в сторону, я забрался на кровать и лег на то место, которое он освободил для меня. Нас разделяло не больше дюйма, и все же мне казалось, между нами самый широкий каньон – я не мог дотянуться до него рукой. Наверное, он не ожидал, что я лягу рядом. Думал, я останусь стоять. Неподвижный. Не в силах ориентироваться.

Он чуть повернулся, его частое дыхание обожгло мне ухо и щеку.

– Я хочу пить, – выпалил я. Не знаю, почему из моей нервозности родились именно эти слова.

Он взял с прикроватного столика кувшин, поднес к губам, придвинулся ко мне лицом. Когда мои губы коснулись его губ, это показалось мне поцелуем океана.

Голубой, пыльный воздух, звук только нашего дыхания. Подожди, шептал он, подожди.

Я сполз вниз, сдвинул опутавшую его простыню. Он положил ладонь мне на грудь, раскрывшуюся, как веер, от ребра до ребра – я слышал, как гулко колотится о них мое сердце, когда он вновь толкнул меня на кровать. Наклонившись ко мне, смеясь, он сказал:

– Хотя я понимаю, почему ты так торопишься…

Я повернулся к нему, смущенно улыбаясь.

– Не надо стесняться, – он прижался бедрами к моим. Сквозь простыню я чувствовал его тело. С моих губ сорвался тихий стон, и я почувствовал, что это ему понравилось.

Он прижался лицом к моей щеке с неожиданной нежностью и сказал:

– Почему бы тебе не расслабиться?

Я закрыл глаза и глубоко вдохнул. Его запах, сладкий и соленый, резкий привкус пота.

Я нерешительно поднял руки, робко положил их ему на талию. Большего я не смел. Он провел языком по моим губам – не целуй меня, – и я с трудом сдержался, желая, больше всего на свете желая его не слушаться. Это было бесконечно – головокружительный круг, обжигающая, переливавшаяся петля. Как в тумане, я чувствовал, что он развязывает узел моих шорт, но он не сразу запустил в них руку, позволив ей задержаться, гладить, ласкать.

Когда он наконец прижал меня к себе, что-то раскололось в моей груди. Рыдание. Но не то, которое он мог бы понять.

Если были слезы, он их не видел. И мои стоны принял за что-то другое.

И только тогда наступило освобождение, исчезло чувство вины. Мои пальцы впились в его талию. Он двигался надо мной, как волна, больше не нуждаясь в прикосновениях. Я дрожал, изгибаясь, и все вокруг меня падало, пока не осталась лишь его близость, не имевшая веса, не имевшая формы.

Вымывшись, я вернулся и увидел, что он лежит на спине, откинув простыни. Он был скользким и серебристым. Я не мог, не смел действовать дальше.

Я подошел ближе, он положил руку мне на плечо. Я посмотрел на него, и его глаза вспыхнули, как пепел.

Он взял мою руку, положил себе на бедро, склонился ко мне, целуя, покусывая нижнюю губу.

Я был открыт его указаниям. Инстинкту. Я чувствовал, что такого не может случиться, что мне никогда не привести его туда, куда он позволил мне добраться. Я слишком неловкий, думал я в панике, слишком неуклюжий, слишком… недостаточный. Я двигался быстрее, пытаясь найти момент, который должен запомнить и совершенствовать. Пока наконец его пальцы не впились мне в волосы. Его рот раскрылся в безмолвном стоне, грудь поднималась и опадала в быстрых и частых вздохах. Прошло много времени, прежде чем он открыл глаза, теперь мягкие и далекие, мирные, как лужицы расплавленного свинца, улыбнулся и произнес мое имя.

– Неемия.

Морские коньки – странные существа.

В вертикальном положении они скорее скользят, чем плывут, двигаясь по течению. Их кожа не покрыта чешуйками, она тонко натягивается на крепкие костные пластинки с замысловатым рисунком в виде полос, пятен, завитков и крапинок. Полупрозрачный желтый, электрический зеленый, ливерно-красный, романтичный оранжевый. Пару они выбирают надолго, если не на всю жизнь.

Где-то в Китае их сушат и заряжают, обмакивают в суп и виски, и считается, что они дарят вечную молодость и мужскую силу.

Они принадлежат к тому самому редкому семейству рыб, известному мужской беременностью.

И, что самое чудесное, они танцуют.

Их ритуальные ухаживания начинаются на рассвете. Переплетясь хвостами, коньки плывут в унисон, грациозно кружась в воде. Они меняют цвет. Они погружаются и поднимаются, выматывая партнера по танцу долгой утомительной рутиной.

Несколько раз мы с Николасом пытались мельком увидеть танец, особенно если пили до поздней ночи.

– Сейчас четыре часа утра… подождем наших морских любовников?

Но то ли они стеснялись, то ли, как я предположил, на самом деле не любили друг друга, только мы так и не увидели, как они танцуют.

Это миф.

Может быть, они танцевали только в море.

Я часто задавался вопросом, что случилось с парой в аквариуме Николаса. Вернул ли он их талантливому владельцу магазина в Чандни Чоук? Подарил ли он их какому-нибудь любителю морских созданий, и если да, то кому? Живы ли они или погибли?

Наверное, я мог выяснить это на концерте, билет на который он мне прислал.

Прошло уже две недели. И я так и не решил, приду или нет.

Я плыл по течению. И лондонская осень, окружавшая меня, плавно вплыла в зиму.

Деревья, голые и бесплодные, театрально тянули к небу руки и пальцы в эпической печали: Электра, скорбящая об Агамемноне, Медея – о Ясоне, Гекуба – о Полидоре. И всегда – ветер, трагический ветер.

Я шел по Рассел-сквер, любуясь тем, как изменился парк, как листья за ночь упали, скрылись из вида, мокро приклеились к траве и мощеным дорожкам. Лужайки опустели, по скамейкам рассыпались одинокие фигуры, в центре с сиротливой закономерностью журчал фонтан. Мое назначение на должность научного сотрудника обеспечило меня приятной занятостью, и к тому же это было легко. На два дня в неделю мне предоставляли кабинет, маленькую пыльную комнатку, которую в другие три дня занимал кто-то еще, и к тому же сюда скидывали бумаги и папки со всего отдела. Вдоль комнатки выстроились пустые ящики, а я сидел в центре, за опрятным столом, и приглядывал за никому не нужной мебелью.

– Это лучшее, что мы можем дать, – виновато сказал Сантану, показывая мне комнатку.

– Но это… – я указал на окно с видом на небольшой клочок сада, над которым нависал серебристый дуб с блестевшими от дождя листьями, – это идеально.

Здесь я встречался со студентами, читал их работы и делился какими мог советами, как отточить творческое мастерство. Те, кто ко мне заходил, засыпали меня вопросами, их лица были отмечены пристальной рассудительностью. Я любовался их серьезностью; не помню, чтобы я в студенческие годы был таким увлеченным, таким целеустремленным. Неужели все так быстро изменилось?

Нет, тут же поправлял себя я. Прошли годы с тех пор, как я закончил университет.

Выходные я обычно проводил с Сантану и Евой, иногда им составляла компанию Тамсин. Они водили меня в места, которые, по их мнению, могли мне понравиться: на спектакль под открытым небом в Ридженс-парке (хлынул дождь, когда Оливия объяснялась в непрошеной любви к Цезарио), в новое кафе в Ислингтоне (цены там оказались такими же возмутительными, как сангрия), на прогулку по Хайтгетскому кладбищу (где мы за всю жизнь не нашли бы могилу Маркса), на несколько художественных выставок. В Тейт, где нас совершенно не тронул Ротко, и в Национальную галерею, где нас совершенно заворожил Караваджо. Его Ragazzo morso da un ramarro, мальчик, укушенный ящерицей. Портрет юноши, сладострастно андрогинного, в тревоге отпрянувшего назад, когда ящерица, спрятанная в сочных вишнях, впилась зубами в его палец. Красные, полные губы, надувшиеся от боли, от удовольствия.

Однажды в субботу мы с Евой гуляли по Уайтчепел-роуд после того, как побывали в галерее «Уайтчепел» на выставке художника-иммигранта из Индии. В каталоге он значился как «поразительно современный иллюзионист», и мы сразу поняли почему. Разбитые зеркала и вечно вращавшиеся старинные глобусы, античная чаша, единорог-качалка, чудом не падавшие башни из чайных чашек.

– Ого, – сказала Ева, – Тамсин бы это понравилось, – мы стояли под деревом лиц. Ветви из стекловолокна были увенчаны восковыми головами фантастических существ. Мантикор, крылатых гарпий, коронованных василисков, бесконечных драконов, японских капп и семиголовых змей нага.

– Смотри-ка, – указал я, – индийский птицелев Шарабха. Вид у него свирепый.

– Похож на Сантану в плохом настроении, – Ева хихикнула.

После кофе с пирожными в кафе галереи мы вышли, надеясь успеть прогуляться, пока на время прекратился дождь. Когда мы добрались до перекрестка, огибавшего островок безопасности, я внезапно остановился.

– Это крылатый конь?

На тонком черном постаменте у края кольцевой дороги стояла статуя.

– Это дракон, – ответила Ева.

Создание было выкрашено в серебряный, резко выделялись алые крылья и язык. Когтистые лапы сжимали крест и щит Святого Георгия.

– В Лондоне их не меньше десятка, они размечают старые границы города. Хотя, – она наклонила голову, – это могла бы быть и лошадь, если бы не жуткий язык и зубы.

Мы прогулялись еще немного, резко свернули на Минориз, добрались до станции Тауэр-Хилл, откуда уходил поезд Евы. Прежде чем она повернулась и пошла вниз по лестнице, я вдруг спросил:

– А в Лондоне есть крылатые кони? Ну, знаменитые… статуи… произведения искусства…

– Ты пишешь рассказ? – Ева рассмеялась. – Мои друзья-писатели иногда задают мне такие странные вопросы…

Да, ответил я, может быть.

– Ну, насколько я помню… Веллингтонская арка возле Гайд-парка, где ангел на боевой колеснице… но мне кажется, там кони не крылатые.

Нет. Я проверил.

– Ну а в Британском музее? Вдруг там есть что-то такое?

Я сказал ей, что как раз туда и направляюсь.

– Я бы сходила с тобой, но мы с Тамсин хотим пойти выпить. Расскажешь, если найдешь, – она пожелала мне удачи, обняла, помахала рукой и скрылась.

Взглянув на небо – пасмурное, неминуемо обещавшее новый дождь, – я отказался от своего плана идти в музей, вместо этого побрел по кольцевой дороге до Кингс-Кросс. Хотя лето закончилось, а большая часть туристов давно разъехалась, метро было переполнено. Оно было городом, никогда не пустевшим. Экипажем, битком набитым душами, путешествующим под землей, через Темзу или Стикс. Может быть, это была одна и та же река. Я наблюдал, как люди смотрят вперед, ничего не видя, или напряженно вглядываются в маленькие сияющие экраны, улыбаются самим себе, их пальцы постукивают, прокручивают, листают. Час пик в Аиде. Здесь всегда душно, даже когда на улице холодно. Вот почему я предпочитал стоять в конце вагона, рядом с табличкой, вежливо просившей пассажиров: «Держите окно открытым для вентиляции». В углу слева от меня стоял мальчик не старше двадцати лет, с подстриженными волосами, короткими по бокам и длинными сзади, сверху волнистыми и пышными, как у музыкантов восьмидесятых. Я украдкой поглядывал на его тонкие черты лица, то выходившие из бегущей тени, то вновь прятавшиеся в ней. Его губы напоминали руины театра Диониса, его каре-зеленые глаза пристально смотрели на что-то непостижимое на полу. Трудно было не заметить, как поднимались и опускались его щеки. Его нос был покрыт небольшими веснушками. Мальчик то и дело поправлял волосы. На остановке вышло много пассажиров, и он тоже. Угол опустел.

Вагон раскачивался взад и вперед, устремляясь в туннель. Где-то пронзительно и беспощадно вопил ребенок. У двери стоял мужчина с букетом белых лилий – символом надежды. Ниже, над аккуратно уложенными белокурыми волосами женщины, тонко, как дыхание, парило четверостишие:

Лишив меня морей, разбега и разлета

И дав стопе упор насильственной земли,

Чего добились вы? Блестящего расчета —

Губ шевелящихся отнять вы не могли[28].

Я вынул из кармана записку. Я часто держал ее в руке, вертел, разглаживая кремовую пустоту и вновь сворачивая. Чернила по-прежнему не давали ответа.

Крылатые кони.

Я поступил так же, как поступил бы кто угодно. Искал в «Гугле», забросавшем меня разрозненными отсылками. Мифический Пегас, родившийся из головы Медузы после того, как ее убил Персей, Конек-горбунок из русской сказки, паб в Базилдоне, графство Эссекс, определение фестрала в википедии Гарри Поттера, книга стихотворений болгарского поэта Любомира Левчева. Все это, я не сомневался, было очень увлекательно, но никуда не вело. Но, может быть, сегодня что-то могло проясниться.

В Блумсбери я прошел мимо призрачного Сенат-хауса – его смелые линии в стиле ар-деко высились над серыми облаками – и вошел в музей с черного хода, со стороны Монтегю-плейс. Прошел просторный Зал церемоний и Главный зал с его высоким сводчатым стеклянным потолком, парившим надо мной, словно огромное небо. Раздел, который я искал, находился за пределами галерей, посвященных Египту и Среднему Востоку. Четырнадцатый зал, «Греческие вазы», расположился между «Афинами и Ликией» и «Грецией 1050–520 до н. э.» и был меньше других, не таким многолюдным. Скудно обставленным – лишь высокие стеклянные шкафы выстроились вдоль стен.

Я бродил по залу, не до конца уверенный, что я здесь делаю, чего ищу. На полках, аккуратно расставленные краешек к краешку, длинными рядами стояли сосуды. Черные и золотисто-красные, удивительно свежие и неповрежденные. Невозможно было представить себе, что им несколько тысяч лет.

Глубокий, широкий крате́р, на котором Одиссей, вернувшись домой, убивал женихов Пенелопы. На блестящей круглой амфоре с ручками в форме изящных змей – лента глиняно-красных фигур с рогами и цветами в руках. Кувшин потоньше, с подстаканником на кончике шеи, демонстрировал Посейдона, преследующего Амимону. Их разделяли длинные заделанные трещины вдоль боков кувшина. Я не мог вспомнить, как называется искусство реставрации керамики так, чтобы, разбитая, она становилась еще красивее.

Я внимательно осматривал вазы, двигаясь от одной к другой. Но, даже найдя ее, все еще сомневался.

Сосуд, вне всякого сомнения, был изысканным. Гелиос в мантии восседал на повозке, поднимавшейся над поворотом, над его головой, как нимб, сияло солнце, повозку тащила четверка крылатых коней. Здесь было движение и живые цвета, фигуры и орнамент ярко блестели на сияющем черном фоне.

Но все это ничего мне не говорило.

Я подумал, что Николас вряд ли имел в виду буквальный смысл. Меня остро мучило чувство, что он давал мне разгадку, но я не знал, к чему должен прийти – может быть, как в причудливой охоте за сокровищами, ответ приводил к новому вопросу. Но я не сомневался – что-то пропущено. Я смотрел в глазок, не понимая значения картины, которая была гораздо сложнее и завершеннее меня.

Но разве так было не всегда?

С Николасом? Со всем, что связано с Николасом?

Я доставал из прошлого моменты жизни, держал их в руках, внимательно разглядывал, как редкие драгоценные камни, и клал на место, по-прежнему терзаясь непониманием.

Это становилось одержимостью. Я часами напролет искал его имя в Интернете. Находил обрывки. Упавшие крошки. Он был приглашенным научным сотрудником в Турине, недолгое время – ассистентом в Нью-Йорке, приезжал с лекцией, несколько лет назад, в институт стран Азии в Венеции. Конференции в Чикаго. В Брюсселе. Теперь мне казалось, что, где бы я ни искал, я повсюду нахожу его следы. В настоящее время он преподавал в университете приморского города. В часе езды от Лондона. Так легко, так искушающе легко добраться.

Билет, шаг в поезд. Короткое, легкое путешествие.

Он никогда не был так близко.

Как-то вечером мы с Сантану и Ярой смотрели спектакль. Если его можно так назвать. Для «Действия без слов» Беккета я был как раз тем самым – мимом. Мы выбрались далеко за пределы наших привычных зон комфорта. Яра, по ее словам, предпочитавшая жить на окраинах городов, знала об этом театре в пригороде, на дальнем юго-востоке, в районе чуть ниже глубокого изгиба Темзы.

– Нам нужна виза? – поддразнил ее Сантану, пока мы добирались туда, сперва в поезде от Кингс-Кросс до Лондонского моста, кишевшего посетителями, а потом, пересев на другую ветку, ехали в Дептфорд. Вместо ответа она чуть пихнула его в живот. С самой первой встречи у Евы им было удивительно легко друг с другом, это было заметно – судя по тому, какой расслабленной она была, сидя рядом с ним в вагоне, как он касался рукой ее руки, когда мы входили и выходили. Мы с Евой, конечно, это обсуждали, но когда спросили у Сантану, он загадочно ответил, что «все идет как идет».

– Он невыносим, – жаловалась Ева, ожидавшая благодарности за то, что их познакомила, и я согласился, уже хотя бы потому, что это было совершенно очевидно. Когда Яра была рядом, он следовал за ней – не в буквальном смысле, конечно – ища ее близости. Ощущая ее, как замерзший путник ощущает огонь.

Поэтому, когда мы вышли на Дептфорд-Хай-Стрит, я не удивился, увидев, что они держатся за руки, переплетя пальцы в знакомой беззаботности. Дорога представляла собой сплошную этническую неразбериху: евро-афро-фьюжн кухню, китайские супермаркеты, вьетнамские рестораны, халяльные мясницкие лавки – и когда мы добрались до театра, он показался нам поразительно простым, кирпичным и тихим. Мы по-быстрому выпили в баре и переместились в темный зал.

Сцена была пуста.

Мало что осталось со мной надолго. «Итака» Кавафиса, «Ноктюрн фа мажор» Шопена, игра Харипрасада Чауразии[29] в «Музыке в парке», короткометражки Кесьлевского[30] о любви, «Книга непокоя» Пессоа[31]. Я полагаю, что величайшие произведения искусства становятся всеобщими историями.

Это было кратко. Содержательно. И длилось всего сорок минут.

Человек застрял на сцене. Явно не в состоянии найти выход. Имея при себе несколько предметов – ножницы, кусок веревки, кубики различного размера, пальму. И вещи, которые у него забирали – например, графин с водой, постоянно перевешиваемый вне его досягаемости. Когда все закончилось, актер остался стоять посреди пустой сцены, глядя на свои руки.

Сантану и Яра обсуждали спектакль по пути домой – в одиннадцать в вагоне стало куда тише.

– Это бихевиористский эксперимент, – сказал Сантану, – в рамках классического мифа. Помнишь Тантала, обреченного стоять по горло в воде, которую он не мог зачерпнуть, и под фруктовым деревом, до которого не мог дотянуться?

– Но Тантал был наказан за что-то, – заметила Яра. – Украл эликсир богов, что ли? А здесь человек наказан за то только, что существует.

Мы почти добрались до Лондонского моста, откуда мне удобнее было свернуть к дому, чтобы они продолжили путь вдвоем. Я подумал, что будет правильнее придумать причину и отделиться от них.

– А ты как думаешь? – спросила она, поворачиваясь ко мне. Я пожал плечами.

– Может быть, это притча.

– О чем?

– Об упорстве. О том, что мы испытываем разочарование за разочарованием, но не останавливаем попытки. И может быть, в конце мы обретаем маленькую победу… сознательное желание не подчиняться. Иронично, что главный герой наиболее активен, когда инертен. Лишь тогда его жизнь обретает смысл.

Это, решил я, самый правильный способ вести себя с Николасом.

Не делать ничего.

Я позволил городу меня увлечь.

Я был здесь меньше года; пора было извлечь из этого максимум пользы. Я был полон решимости, и никто, даже Николас, не мог лишить меня этой решимости. Я не собирался повторять историю с Дели в последний год учебы в университете, когда даже взгляд, брошенный на хребет с другой стороны лужайки колледжа, вызывал отчаяние. Потеря становилась еще невыносимее оттого, что я находился там, где все напоминало о нем. Сначала я повсюду ощущал его присутствие – в кафе и комнате для старшекурсников, в тени деревьев и коридоров, на лесных тропинках, – а потом и это ушло. Я часто, сколько ни убеждал себя, проходил мимо бунгало на Раджпур-роуд, но оно по-прежнему пустовало. Родители Малини, по крайней мере, пока я не закончил учебу, не вернулись. Все, что я помню об этих месяцах – мою голодную тоску.

Возможность вырваться в Лондон стала подарком, и, черт возьми, я собирался воспользоваться им по полной программе.

Я решительно бродил по недавно ставшему модным, как выразилась Ева, Ист-Энду. Меня манили не столько рестораны и бары в этом районе, бедность которого за прошедшие несколько лет сменилась суровым, грязным шиком, сколько его оживленность. Яра верно заметила, что окраины города не пропитаны безнадежно приторной доброжелательностью Блумсбери и Хэмпстеда, показной роскошью Кенсингтона и Мейфэра, буржуазным самодовольством Ричмонда. Я шел от Бетнал-Грин до Олдгейта мимо убогих домишек, кондитерских Силхети, разрушающейся мечети и магазинов гугенотского шелка. Я чувствовал в воздухе неровное дыхание Дели. В городе, который я оставил, волны истории проникали в трещины между зданиями и названиями улиц, продуктами и группами сообществ. В этом районе тоже были свои трещины, каким-то чудом встроенные в человеческий каркас, который некий поэт назвал «гигантской закаленной тканью». Люди перемещались, как птицы, через моря и континенты. Как тот художник, создавший дерево из стекловолокна.

Бывали у меня приключения и неподалеку от дома. Однажды, выходя из дома, я услышал звон колокольчиков. Импульсивно перейдя дорогу, я свернул к желтым каменным воротам церкви, увенчанным тремя жуткими черепами, вырезанными из камня. Ворота вели в небольшой мощеный сад с увядшими цветами магнолии и покосившимися серыми надгробиями. За ними располагалась трехъярусная часовня, соединенная с квадратной каменно-кирпичной башней, «пострадавшей от бомб во время Великой Отечественной войны в 1941 году и восстановленной в 1950-х».

Церковь была открыта, но пуста, ее средневековый деревянный потолок возвышался надо мной замысловатым узором из балок и перекладин. Скамьи, заваленные сборниками гимнов и литургий, стояли молчаливыми, ожидающими рядами. Керамические святые стояли на высоких подставках, у ног расплывались восковые лужицы. За алтарем в большом, богато украшенном окне я увидел изображение Христа, странно напоминавшее картину, висевшую над камином в гостиной моих родителей, – голова с нимбом, проткнутые ладони и горящее священное сердце. Я прошелся по церкви, расшифровывая истории на витражах: Благовещение и Тайная вечеря, Иисус на разных стадиях осуждения и воскресения. На пути к выходу я чуть не споткнулся, наткнувшись на исповедальню из темного дерева, искусно вырезанную и стоявшую на постаменте. Куда более изысканную, чем та, куда меня водили в детстве.

Вспоминая, я думаю, что это было кошмаром.

Я вновь ощущаю свой страх с удивительной ясностью, когда в памяти встает узкое, пещерное пространство нашего городского собора, залитое благовониями, окропленное неистовой яростью молящихся. Бестелесный голос скрытого от глаз священника, плывущий сквозь деревянную панель. Через служение Церкви я даю вам прощение и отпущение грехов. И что хуже всего, когда я стал старше, я не знал, в каких «грехах» мне следует признаваться. Часто я их придумывал – драка, грубый ответ, ложь учителю истории – и приукрашивал деталями. Одни и те же грехи перетасовывались и переосмысливались, чтобы можно было утаить другие.

Мои мысли, мои встречи. То, чем мы с одноклассником занимались в укромных уголках школы. Мальчик, сидевший со мной на уроке математики. Девушка, подруга моей сестры, которая дразнила и соблазняла.

Поэтому, когда меня заставляли каяться, повторять слова молитв, быстро бормотавшихся, я всегда лишний раз добавлял «Радуйся, Мария» или «Отче наш». Так, на всякий случай.

Мои посещения храма стали реже и полностью прекратились, когда я переехал в Дели. Николас сказал, что находит мое католическое воспитание очаровательным – мне суждено было жить радостной жизнью, отягощенной чувством вины. Если бы не…

– Если бы не что?

Если бы мне не довелось полностью обратиться в новую веру.

И он добавил к этому нелепое:

– Иди сюда… позволь мне крестить тебя.

Я все еще улыбаюсь, когда вспоминаю об этом.

Церковь была тихой и пустой. Никто не видел, как я вошел в исповедальню. Она была меньше, чем та, которую я помнил, темной и замкнутой, отделенной от мира замысловатой филигранной перегородкой. Пахло влажным выветрившимся ладаном, сладко-горьким ароматом упрека. Прости меня, Отец, за то, что я согрешил.

Иногда, даже если я отстоял всю службу, катарсиса не наступало.

Когда я вышел из церкви, колокола смолкли, вечер погрузился в тишину. У подножия церкви, возле дверей, стояла юная девушка в облаке золотистых волос, в цветастой юбке и зеленом кардигане.

– Здрасьте, – она улыбнулась. Она была хорошенькой, младше двадцати, и несла в себе всю свежесть английского пейзажа. – Вы слышали, как звонили колокола?

Я покачал головой.

– Увы, нет.

– Ну ладно, – махнув мне рукой, она поднялась по лестнице, извилистой и узкой, и скрылась.

Часто поздно вечером, вместо того чтобы идти сразу домой, я бродил по Гудманс-Ярд, вдоль Манселл-стрит. Здесь дороги были у́же, оживленнее, не такими чистыми и блестящими. Я заходил в работавшее допоздна кафе, где два брата-ливанца, один тихий, другой разговорчивый, подавали кебабы, и садился за пластиковый столик, шатавшийся при каждом касании. Ярко-белый свет беззастенчиво освещал бутылки из-под кетчупа, грязные кафельные стены и стеклянные прилавки, захватанные пальцами. Но кебабы здесь были мягкими, теплыми и при каждом укусе сочились кремовым майонезом. Некоторые посетители, забрав свой заказ, останавливались поболтать. Тихий брат работал в дальнем углу, снимал мясо с вертящихся шампуров. Он был выше и стройнее другого, выглядывавшего из-за кусочков, блестевших в ряд, как фазы луны.

Как-то, забыв о кебабах, он взялся рассказывать всем желающим о ките.

– Я только приехал в Лондон, думал – ну и чего мне тут торчать? Небо серое, ноги мерзнут, денег нет… как они говорят, черные дни. Вон спросите хоть у брата.

Мне показалось, что брат молча кивнул в знак согласия.

– Ну вот, шел я вдоль реки и думал, что нечего мне тут торчать, и что же я вижу?

– Что? – хором откликнулись посетители.

– Что-то плавает в воде. И я думаю – что такое? А я-то уж всякое повидал. И знаете, что это было? – он поставил обе руки на прилавок. – Кит!

Все ахнули.

– Если вы думаете, что я шучу, то я вот вообще не шучу. Это был, мать его, кит. И я подумал, раз уж кит тут остался… то и я останусь.

Стены крошечного кафе затряслись от хохота. Махнув на посетителей рукой, ливанец принялся искусно и быстро заворачивать кебабы. Долька томата, кусочек лука, щедрая порция салата.

– А что стало с китом? – спросил я. – Он по-прежнему здесь?

Ливанец поднял руки в воздух.

– Подох, бедняжка. Но… Аль-Ха́мду ли-Лля́х… я-то по-прежнему здесь.

Я допил сладкий безалкогольный напиток, подождал, пока успокоятся пузырьки в горле.

– Салам! – закричал владелец кафе мне вслед.

Салам.

Я запомнил это все, потому что это напоминало пророчество.

Он, Кассандра наших дней, и я, единственный в целом мире, кто ему поверил.

Разве не этого мы все ищем? Знака, сигнала о грядущих событиях, указателя, маркера того, как жизнь развернется перед нами?

Пророчества – самое научное из сверхъестественных явлений, поскольку они, как и наука, приводят к единственному результату. Единственной правде. И все-таки…

И все-таки вселенная постоянно меняется, наполняясь бесконечными возможностями и бесконечными результатами. Сила пророчеств заключается в их самоисполнении. Это умышленное сужение времени, когда будущее, при всей своей бескрайности и изменчивости, стягивается до размеров двери, сквозь которую вы идете, все моменты сливаются в один, образуя коридор, линию на карте, указатель дальнейшего. Пророчество можно схватить и удерживать нашими собственными решениями, нашими собственными убеждениями, что они дадут определенность, что они могут сбыться.

Самая странная встреча, какая только могла случиться в Лондоне, произошла со мной, когда однажды я пошел выпить. Я был на Кингс-Кросс, шел из библиотеки, куда вернул книги за несколько часов до того, как они стали просроченными. Месть ноября за хорошую погоду прежних месяцев была чудовищна, я постоянно мок. Дожди шли такие же, как в моем родном городе, – холодные, непрерывные, тяжелые. В тот день было пасмурно, сгущались ранние, пусть и сухие сумерки. Мне было совершенно нечего делать.

«Выпьем?» – написал я Сантану, но он был с Ярой. «Завтра», – предложил он. «Конечно», – ответил я, но мне нужно было чем-то заняться сегодня.

Ева была занята, встречалась за ужином со своими японскими друзьями, так что я один отправился поискать какое-нибудь чистое, хорошо освещенное место. Что-то новенькое.

Я прошел мимо станции метро Кингс-Кросс, лаймово-зеленого магазина и решил повернуть в сторону от оживленной главной дороги, совсем немного не дойдя до забитого битком «Макдональдса». Вышел на Йор-Вэй, миновал кирпичное здание вокзала, арки которого были скрыты за строительными лесами. Лондон – город постоянных «улучшений», жертва неистового, непрестанного цикла сносов и реноваций. Все в нем постоянно обновляется. Все, кроме света. Свет, наполняющий Лондон, всегда стар.

Вскоре я понял, что, похоже, выбрал не самое подходящее направление.

Дорога была тихой; на пути мне попались «Нандос»[32] и «Премьер-Инн»[33], слева от меня выстроились припаркованные в ряд красные двухэтажные автобусы, внезапное резкое вторжение цвета. У небольшого мотеля я свернул вправо, потому что дорога, ведущая прямо, грозила свернуть в промышленный район. Вдоль тротуара простирался огороженный участок земли, на котором стояли руины недавно снесенного здания, а с другой стороны дороги мешали пройти строительные леса. Даже если под всем этим брезентом скрывался какой-нибудь бар, я его не увидел. Но там, где леса кончались, я заметил что-то напоминавшее паб. Вывеска гласила «Центральный вокзал». Маленькие выцветшие британские флаги развевались над двумя круглыми арками окон, а над дверью с надписью «Вход с другой стороны» висел древний кондиционер, какие я видел только в Индии.

Я послушно свернул за угол. К входу вели ступеньки из кованого железа, у них стояли трое мужчин с пинтами в руках и курили. Это оказался именно паб, такой же, как множество других пабов, с липкими столиками, рваным узорчатым ковром, дешевой люстрой и, что самое характерное, стойким запахом несвежего пива. Я заказал эль (ничего уникального, что Сантану мог бы добавить в свой список, здесь не нашлось) и сел на высокий стул, собираясь спокойно выпить и уйти. Бармен мог бы легко выступать и в роли вышибалы: его накачанные руки были татуированы кельтскими узорами, а могучая грудь была создана для обтягивающих футболок. У него была коротко подстриженная седая борода и аккуратно уложенный ирокез. В общем, явно не тот, с кем стоит скандалить.

И тут вошла женщина, весело поприветствовала посетителей, с кем-то остановилась немного поболтать. Лишь когда она приблизилась к барной стойке, до меня дошло, что это мужчина. Блестящая кожаная юбка, леопардовый топ, высокие шпильки – ее наряд больше подходил для вечеринки, чем для похода в бар в середине дня, но тем не менее был тщательно подобран. Она встряхнула прямыми волосами, аккуратно уложенными и подстриженными под боб, поправила их, и вишнево-красный лак блеснул на ее ногтях.

– Привет, милый, – промурлыкала она бармену. Ее голос был глубже, чем обычно бывают женские голоса, но не совершенно лишенным женственности. Бармен подтолкнул к ней связку ключей, она взяла их, позвенела в воздухе.

– Попозже.

Она вышла, цокая шпильками. Я допивал эль, украдкой оглядываясь по сторонам, лишь сейчас замечая, что среди посетителей, в основном мужчин средних лет, сидело несколько транс-женщин, в большинстве своем одетых более буднично. Еще я обратил внимание – и это тоже показалось мне странным, – что в паб проникал откуда-то гулкий, приглушенный звук техно.

– Тут рядом ночной клуб? – спросил я бармена, протиравшего стойку.

– Да, приятель, внизу. «Сладкие субботы».

– Он сейчас открыт? – мой скудный опыт подсказывал, что ночные клубы обычно не работают в светлое время суток.

– С часу до девяти дня. Сегодня там прямо аншлаг, – он подмигнул мне и дружелюбно улыбнулся.

Музыка стучала ровно, как далекое, приглушенное сердцебиение. За окном простиралась улица, тихая, непримечательная, залитая прохладным полуденным светом; какое-то неподходящее место для клуба, подумал я. Если только – и это было бы понятно – они намеренно не выбрали самое неподходящее место.

Допив свою пинту, я спросил бармена, как пройти в клуб.

– Через парадный вход и направо.

Я увидел массивную, прочную дверь с выведенными краской сбоку вертикальными буквами: МЕТРОПОЛИТЕН. Какое-то время постоял рядом, думая, как она открывается, но тут она распахнулась, и вышла компания мужчин; за ними волной хлынула музыка. Серебристо-стальные ступени зазвенели у меня под ногами. Узкое фойе было выкрашено в электрик, с потолка свисало шелковое алое полотнище со сверкающей золотой надписью «Сладкие субботы». Один коридор вел к туалетам, другой – в небольшую раздевалку, просторный зал, где на диванах с бархатными подушками развалились посетители, и слабо освещенный бар. Леди, взявшая у бармена ключи, стояла за стойкой.

Большинство посетителей скрывались за занавешенным дверным проемом. Я шагнул в темноту. Единственный свет исходил от экрана на стене, на котором шел фильм: мужчина делал другому минет на кровати, задрапированной белым прозрачным муслином.

Маленькие лампочки вдоль потолка отбрасывали красновато-лиловую дымку, больше скрывавшую, чем освещавшую. В ряд стояли низкие столики, напротив – такой же ряд кабинок, завешанных черной тканью. Вокруг меня звучали крики и смех, посетители, проходившие мимо, налетали на меня. Кто-то прошептал: «Хорошенький мальчик».

Я обвел глазами трансвеститов в нижнем белье, трансгендеров с безупречными укладками и макияжем, шумных, игривых. Атмосфера была карнавальной. Но что меня больше всего потрясло, так это мужчины.

Они бродили по комнатам, стояли у стен, как безмолвные стражи, держали в руках напитки, кто-то сидел за столиками с дамами. Они выглядели такими обычными, их можно было легко встретить на улице или в супермаркете, в лифте или в пабе. Костюмы от «Маркс & Спенсер» и блейзеры от «Некст», туфли от «Кларкс» и футболки от «ТопШоп» – привычность, неприметность вещей. Но, как бы они ни прятались друг от друга в этой безвоздушной темнице, было ясно, что большинству из них есть что скрывать. Это место принимало их в свои объятия.

И воздух был насыщен густой смесью пота и несвежего пива, смесью смущения, возбуждения, страха и глубокого, болезненно-сладкого запаха заглушаемого желания.

Как-то я читал о человеке, построившем под домом сеть тоннелей, которую его семья обнаружила только после его смерти. Необъяснимый лабиринт, запутанный, как «работа его разума», заявила его дочь. «Метрополитен» напомнил мне о том лабиринте. Он был разделен на кубикулы – где-то были установлены экраны и шли фильмы, где-то были видеокамеры, на которые посетители могли снимать себя. В углах люди ласкали и трогали друг друга, кто-то двигался к ряду черных кабинок, в которых можно было задернуть шторы, но некоторые не задергивали, желая, чтобы за ними наблюдали.

Высокая чернокожая транс-леди, судя по всему, главная, в белой шифоновой блузке и черных кожаных брюках, бродила вокруг, что-то кричала завсегдатаям, останавливалась, чтобы пофлиртовать, наполняла пустые бокалы.

С места, где я стоял, можно было заглянуть в несколько открытых кабинок: в одной транс-леди в корсете и чулках исполняла перед кем-то стриптиз, зрители глазели и ахали. В другой юношу лет двадцати с небольшим, похоже, самого молодого из посетителей, в толстовке и желтой кепке, грубо лапала транс-женщина постарше в ярко-красном платье. В кабинке в углу шторы задернули, но не до конца – я не знал, что это, оплошность или приглашение подсмотреть. Я смог различить профиль мужчины лет шестидесяти, который смотрел вниз, на что-то, а потом в экстазе запрокидывал голову вверх. Он был полностью поглощен происходящим и не замечал ничего вокруг. В остальных кабинках шторы были опущены.

– Чем могу быть полезна, милый? – ко мне подошла хозяйка, ее духи были резкими, мускусными. На запястье звенели серебряные браслеты.

– Ничего не нужно, спасибо.

– Хорошо, мой красавчик, – она подмигнула.

– Неплохое место, – сказал я Сантану неделю спустя, – если тебе нравятся такие переодевания.

– Подобных клубов в Лондоне полно, – он пожал плечами. – Есть для фут-фетишистов, любителей фурри, форнифилов…

– Это еще кто?

– Любители притворяться мебелью – так что можешь сочетать секс с любовью к дизайну интерьера.

Мы направлялись в Кэмден, на концерт живой музыки, по приглашению Евы. Весь день шел дождь, воздух был холодным и сырым, пропитанным запахом масла из бесконечных забегаловок, где жарились кебабы, цыплята и отбивные.

– Похоже, я немногое упустил, когда не пошел на выставку, – он имел в виду ту, что в Уайтчепеле.

– Разве Ева не рассказала тебе, что там было?

Он кивнул.

– Это я и имею в виду.

– Ты бенгалец, – заметил я. – Для тебя современное индийское искусство начинается с Рабиндраната Тагора[34] и заканчивается им же.

– Чушь. Мне очень понравился парень, который вымазал себя коровьим навозом и назвал это перформансом. Он мог бы стать новым Дюшаном[35]. Хотя, – добавил он задумчиво, – перформанс нельзя воспроизводить и продавать. Может быть, он ближе к Мандзони, мерда д’Артиста… знаешь, что он сделал?

– Да.

В 1961 году итальянский художник Пьеро Мандзони продал девяносто баночек со своими фекалиями, каждая по тридцать грамм, и рассчитал их цену исходя из курса на золото. Повесил многообещающие ярлычки «Conservata al naturale», «Свежеконсервированное».

– Галерея «Тейт» купила банку номер четыре, – сказал Сантану, – этот парень – гений.

– Увы, та милая леди сделала всего лишь дерево из фиброгласса с волшебными существами вместо листьев. И единорога-качалку.

– Неинтересно, – заявил Сантану. – Либо искусство зеркально отражает тело художника, либо нет.

– Тогда, получается, все должны экспериментировать только с пердежом и дерьмом?

– Ты это сказал, мой друг, не я.

Вечер понемногу оживал по мере того, как мы продвигались к станции, полной людей и огней. Уличный музыкант пел песню группы «Оазис»: Все подряд, все мне говорят, погас огонь в твоем сердце…

Мужчина с бультерьером протянул нам по копии «Биг Ишью»[36]. Мы опустили головы, проталкиваясь сквозь толпы, пряча руки в карманах пальто. Путь до Кэмдена был усеян переполненными пабами и ресторанами, странно тихими клочками тротуара, где у обочин стояли мальчишки с пивными банками, привлеченные темнотой, как ночные животные.

Мы обсуждали спектакль, который смотрели сегодня днем в театре Принца Чарльза. О девушке, живущей в микрорайоне, отчаянно жаждавшей танцевать и пытавшейся освободить белую лошадь из-за колючей проволоки. Потом разговор перешел к новому японскому магазину возле Грин-Парка, где продавали вагаси, нежные сладости в рисовой пудре в форме сезонных цветов. Планам на каникулы в декабре.

– Не говори потом, что я тебя не предупреждал – на работе будет вечеринка, тебе придется пойти.

Я ответил, что не возражаю, все равно у меня нет других вариантов.

– Тебе надо уехать из города, если есть возможность, – сказал он. – У тебя есть друзья за пределами Лондона?

– Нет, нету.

– А тот чувак из колледжа?

– Какой?

– Ну, академик… он разве не британец? Или вы не особо дружили?

Мимо нас, глухо гудя, проехал двухэтажный автобус.

В колледже мы с Николасом делали вид, что едва знакомы, и я проходил мимо него, сжигаемый осознанием, что вскоре мы увидимся вновь, наедине, в его бунгало. Мне казалось, что мы были осторожны, между нами не было никаких разговоров, как с Адхиром, который преследовал Николаса безжалостно и цинично. Но в голосе Сантану слышался лишь легкий интерес, так что, может быть, во мне говорила паника, я услышал слишком многое там, где должен был услышать лишь невинный вопрос.

– Мы потеряли связь.

– Жалко.

Я молчал, мое дыхание клубилось в холодном воздухе.

– Но все равно, – продолжал он, – тебе не помешает выбраться отсюда.

– Постараюсь, – сказал я. – Но и тут неплохо… Ева всегда что-нибудь придумывает.

– Это потому что Стефана нет рядом. Когда он вернется, она исчезнет, как мыльный пузырь… на месяц или два. А потом он опять уедет.

– Его никогда нет рядом – наверное, это так тяжело.

– Совсем не так тяжело, как раньше, – Сантану рассказал мне, что, еще когда учился в колледже в Дели, встречался с девушкой из Калькутты. Они переписывались, раз в неделю созванивались.

– Я звонил ей из телефонной будки. Так мы продержались, пока она не переехала в Лондон в первый год моей работы здесь.

– И что было потом?

– Мы расстались.

Кэмден-Хай-стрит кипела жизнью и музыкой.

Ее ранневикторианские здания с открытыми фасадами и плоскими крышами ярко раскрасили и заняли тату-салонами, винтажными магазинами и магазинами подержанных пластинок. Бары и клубы были открыты, их музыка, грохоча, летела на усыпанные мусором тротуары. Мы миновали несколько захудалых букмекерских контор и пунктов выдачи наличных, паб «На краю света» и множество дешевых заведений быстрого питания.

– Где, черт возьми, это место? – ворчал Сантану, доставая телефон. Следуя инструкциям навигатора, мы свернули налево в клубок узких улочек и пересекли пустую площадь, которую днем использовали как рынок под открытым небом – у обочин лежали сложенные каркасы киосков. В дальнем конце площади я увидел мерцающие воды канала Риджент. Мы направились к ресторанам, более тихим, чем те, мимо которых мы проезжали на главной улице. Молодежь курила у заведения, которое называлось «Мексика»; все они выглядели примерно на двадцать пять – сплошь узкие джинсы, приталенные куртки и конверсы. Одна девушка с коротко остриженными светлыми волосами, в черном платье с цветочным принтом и красных туфлях с пряжками, фотографировала на телефон своих друзей. Другая, в длинной лоскутной юбке, курила сигарету.

«Мексика» была компактна и многолюдна – бар тянулся вдоль всего зала, заканчиваясь прямо перед открытым пространством для столов и небольшой площадкой для выступлений у окна, выходившего на канал. Мы заказали напитки и подсели к Еве за столиком, который она забронировала. Она сидела одна.

– А где Тамсин? – спросили мы.

– Ой, она не смогла. У нее грипп.

– А ты хорошо себя чувствуешь? – я чуть отодвинулся. Ее глаза покраснели и казались непривычно уставшими.

– Да… да, – она рассмеялась, как мне показалось, немного нервно. – Хотя, может, тоже подцепила.

– Вот, – сказал я, пододвигая к ней напиток, – «Кровавая Мэри» вылечит что угодно.

Вскоре толпа успокоилась и утихла. Все внимание обратилось на музыкантшу. В тот вечер играла темноглазая девушка из Португалии, прекрасная дикой красотой; ее лицо напомнило мне морскую раковину.

– Боа тарджи всем[37], – ее голос, на удивление низкий, обволакивал, как клуб дыма. – Я Мариана… Спасибо всем, что пришли, – она взяла гитару тонкими и ловкими пальцами. – Сегодня я сыграю для вас подборку моих песен, написанных за последние несколько лет – они будут собраны в альбом. Первая была написана, когда я была в Америке… и речь в ней о путешествиях.

Она играла виртуозно и проникновенно, медленно и мечтательно, с легкостью переходя с португальского на английский и обратно. Ее голос наполнял зал сладкой мелодичностью, знойно хрипел на некоторых нотах. Иногда она закрывала глаза. Или смотрела на людей, сидевших впереди, ближе всего к ней. Она играла почти час. Когда ее выступление закончилось, все закричали, требуя еще.

Она рассмеялась и небрежно провела рукой по гитаре. Легко.

Как Ленни.

Следующая песня будет особенной, сказала она, хотя почти неотработанной. Она называется «Мертвые птицы».

– Это песня о том, что порой нужно уйти и двигаться дальше. Мигрировать. Идти вперед. Нужно оставить семью… и людей, и страну, мучивших, причинявших боль. Нужно уходить от тех, кто не мечтает, не рискует, не пытается жить полноценной жизнью и всего боится, кто хочет удержать в клетке и вас. Они и есть мертвые птицы. Людей, причиняющих вам боль, нужно оставить, даже если вы их любите. Может быть, я вложила сюда и свое чувство вины за то, что не смогла спасти их, за то, что повернулась к ним спиной. Это очень грустная песня. Когда я начала писать ее, я даже не могла представить, как буду играть…

Amanhã

Não vai voltar

Amanhã

Não vai voltar

E se eu quiser lá chegar

Não vou voltar

Não vou voltar…

Мертвые птицы

Не улыбаются,

Мертвым крылом

Не в силах взмахнуть.

Вот почему мы

Всегда покидаем их,

Нам нужно в путь,

Нам нужно в путь.

Эта песня срывала кожу с моего сердца.

Когда она закончилась, раздались долгие горячие аплодисменты. Девушка грациозно поднялась со стула, улыбнулась и поклонилась. Люди вновь зашумели, направились к бару, чтобы вновь наполнить стаканы. Я вертел в руках свой, давно опустевший. Я заметил, что Ева сегодня тоже какая-то тихая. Сантану не отрывался от телефона, что-то печатал, а когда закончил, сказал, что ему надо идти.

– Куда? Зачем?

– Встретиться с Ярой в Брикстоне.

– В Брикстоне? – переспросила Ева.

– Да, а что не так с Брикстоном?

– Все так, только это довольно далеко.

– Вот поэтому и… простите, ребят… мне надо идти, – он снял со спинки стула свое пальто, обмотал шею шерстяным шарфом и вышел на улицу.

– Пять секунд, – сказала Ева, когда мы уже шли к станции. – Вот сколько ему понадобилось, чтобы выйти за дверь. Он даже пиво не допил.

Мы согласились, что он всерьез влюблен.

Несмотря на поздний час – половину одиннадцатого, – улицы Кэмдена были по-прежнему оживлены, молодежь на тротуарах вопила и в шутку дралась. Люди, несмотря на холод, выходили покурить, сжимали в руках стаканы и пальто. У станции, как ни странно, толпа рассеялась. Яркий белый свет, отраженный от плитки коридора, навевал ассоциации с больницей. Чернокожий мужчина играл на саксофоне, и звук роскошным эхо разлетался по всей станции. Ах, впусти меня в свой сон. Ева бросила в его шляпу несколько монет, и он одобрительно кивнул, не сбившись с ритма. Вагон, в который мы вошли, был почти пуст и грохотал в темноте. В уголке сидела пара, с головы до ног татуированная, и щелкала по экранам своих телефонов. Чуть поодаль нетрезвые молодые люди, по большей части белые, громко уверяли друг друга в верности футбольной команде. Станции мелькали быстро: Морнингтон-Кресент, Юстон, Уоррен-стрит, Гудж-стрит, Тоттенхэм-Корт-роуд. Я собирался выйти на набережной, как обычно, и пройтись до дома. Ева – пересесть на Дистрикт-Лейн. Но ей, судя по всему, не хотелось прощаться.

– Ты, это… есть хочешь?

Я пожал плечами.

– Конечно, – я тоже не рвался домой.

– Пойдем, я тут знаю одно место.

Китайский квартал, за углом от Лестер-сквер, ждал нас, словно расписной золотисто-красный сюрприз. Его изысканно вырезанные арочные ворота, полоски бумажных фонарей, пересекающие небо, магазины, ярко сиявшие желтым, оранжевым и белым светом. Его рестораны, где целиком зажаренные утки вертелись на вертелах у витрин. Плакаты на стенах рассказывали об ингредиентах, о которых я никогда не слышал, бары прятались в темных расщелинах. Мы зашли в «Кафе Гонконг», искусно практичное и внушающее доверие, разделенное на маленькие кубикулы с деревянными скамейками и столами. Оно скорее напоминало столовую. Голубые гирлянды, как попало развешанные на стенах, освещали ничем не обрамленные афиши китайских фильмов: «Тай-цзи О», «Лунные воины», «Город в осаде». Наш официант в полосатой черно-красной униформе кружил поблизости, пока мы изучали меню. Список услужливо дополняли фотографии еды, покрытой чем-то блестящим, похожим на расплавленный пластик.

– Густой суп с говяжьим фаршем, – для меня.

– «Радость Будды», – для Евы. Официант записал заказы.

– И пиво «Тайгер», – добавил я.

– Два «Тайгера».

В нескольких кабинках от нас сидела шумная, веселая компания – два китайских мальчика и девочка, неожиданно хорошо одетые для этого места и постоянно наставлявшие друг на друга свои айфоны. В одном уголке пара – по-видимому, индийцы – шепталась, держалась за руки, переплетя пальцы. В другом – большая группа так называемых «молодых специалистов» уже доедала свои порции.

Пока мы ждали, из колонок полилась синтезированная сладость кантопопа[38]. Певица мурлыкала куплет за куплетом, пока слова не растворились в моросящих звуках фортепиано. Мы с Евой переглянулись и улыбнулись друг другу, несмотря на печаль, окутавшую нас в Кэмдене.

– В первый раз я пришла сюда со Стефаном и сказала ему, что эта музыка всегда будет напоминать мне о нем.

Официант принес пиво и поставил на стол.

– За Стефана, – сказал я и стукнулся бокалом о ее бокал. Она улыбнулась, но никак не ответила на мой тост.

– Когда он вновь вернется в город? – буднично спросил я.

– Ну, наверное, скоро.

– Читал, что скоро откроется ретроспектива Гарри Виногранда[39], может, сходим?

– Да, конечно, давай.

В такие моменты я не знал, о чем говорить дальше, спрашивать ли, как у них дела, как на их отношениях сказывается разлука. Мы свободно говорили о том, что легко было обсуждать, – искусстве, музыке, погоде, – но редко затрагивали более интимные вопросы, если только рядом не было Сантану, или Яры, или еще кого-нибудь, вовлеченного в похожие обстоятельства или совершившего ту же ошибку. Мы с Евой были друзьями, но в ней было что-то глубоко спрятанное и тщательно охраняемое. Неизвестное инородное тело, врезавшееся в прибрежный рельеф.

Повисла неловкая пауза, от которой нас спас официант. Передо мной он поставил широкую и глубокую миску, полную мяса, посыпанного зеленым луком. Перед Евой – тарелку лапши с овощами и тофу. Мы ели быстро и тихо, Ева с мастерской ловкостью накручивала лапшу на палочки для еды.

– Я вот что думаю, – вдруг сказала она, словно продолжая разговор, начавшийся в ее голове, – как сильно наши отношения иногда связаны с определенными местами? Можем ли мы представить себя с тем же человеком, но в другом месте? При других обстоятельствах? Сложилось бы наше общение в другом городе? В другое время в нашей жизни?

Я закашлялся; мой суп оказался крепким и острым, тяжелым от соленого мяса.

– Мне кажется, важно не само место, а то, как оно меняет тебя… или другого человека.

– Я тоже так думала… но теперь мне кажется, что все иначе… другой человек меняет город для тебя.

– А что касается того, как судьба выбирает время, – я отложил в сторону палочки, – есть у нее особенная прозорливость.

Последняя для нас композиция началась с меланхоличного постукивания клавиш пианино. Как бы то ни было, согласились мы, судьба не так предсказуема, как кантопоп.

Мы шли по улицам китайского квартала, которые, сплетаясь и расплетаясь, вели нас в Сохо. Полвека назад он пользовался дурной репутацией, но жители сумели как следует ее обыграть. Фото девушек в корсетах и чулках – зловещие вывески секс-шопов и стрип-клубов – казались декорациями фильма или экстравагантного представления для посетителей. Мы прибавили шаг, торопясь вырваться отсюда, миновали театр «Виндмилл» с его красными неоновыми огнями, ранами окружающей темноты.

– Мне пока не хочется домой, – сказала Ева, – а тебе?

– Может, прогуляемся вдоль реки?

Набережная была только нашей; вечерний холод загонял людей в дома или подальше от холодных берегов Темзы. Тут и там огоньки мерцали на воде, как упавшие звезды. По ту сторону реки горел в небе ангельски белый Лондонский Глаз.

– Тебе стало грустно, – спросила Ева, – когда она пела ту последнюю песню?

Мне показалось, что врать будет неправильно.

– Однажды мы с другом… Ленни, его звали Ленни… гуляли по лесу за его домом и нашли старую цистерну, ржавую, заросшую сорняками. Мы забрались на нее и сняли крышку, открыли круг в пустоту. И мне показалось, она своим голосом сделала то же самое.

Ева молчала, ее дыхание было прерывистым, как зимний туман. Я ожидал, что она тоже признается мне в какой-то тайне, начав объяснять, почему ее так и не отпускает песня. Брешь, образовавшаяся в воздухе, должна была заполниться ее словами.

Но Ева лишь взяла меня под руку, и мы продолжили путь. Теперь мы были у Тауэр-Хилла, недалеко от Тринити-сквер с ее огромными белыми мемориалами и садом. Слева от нас громоздились крепости в их молчаливом великолепии, валы и башни светились в сиянии стратегически расположенных огней.

– Ты не против, – нерешительно спросила Ева, – если мы заглянем к тебе?

Ей нужно было зайти в туалет и вызвать такси – ловить машину было уже поздно. Мы прошли Ситинг-лейн, его странные нагромождения фасадов из стали и стекла и изящных викторианских дверных проемов. Ворота церкви были заперты, сад за ними терялся во тьме. Я провел Еву в свою квартиру, включил свет, чуть стесняясь обстановки. Мне хотелось бы, чтобы ковер был поновее, стены окрашены не так давно, а странный плесневый запах волшебным образом исчез.

– Здесь, – сказала она, зайдя в мою крошечную студию, – очаровательно.

Она положила на стул пальто и сумку, я придвинул себе другой стул. У меня здесь никогда еще не было гостей; мне было проще встречаться в других местах.

– Вина? – предложил я, когда она вышла из туалета.

– Почему бы нет?

Я открыл бутылку самого дорогого вина из моей скромной коллекции – вишнево-красного, итальянского, по ошибке названного «Дольчетто», «сладенькое», немного сухого и терпкого, с горьким миндальным послевкусием. Мы сели за стол у окна, единственного места, где можно было «развлечь» гостей; за окном поднимался темный контур церкви с ее башнями, чуть дальше лил пятно света уличный фонарь. Взяв со стола билет, Ева внимательно его рассмотрела.

– Ты собираешься в Лодердейл? Я там однажды была, очень приятное место.

– Да, встречаюсь там со старым другом.

– Я не слышала об этом квартете… ты знаешь, кто они?

Я покачал головой. Она указала на мой компьютер:

– Можно? – и принялась быстро печатать, не глядя на клавиатуру. – Вот… нет… не то… – и тихо закрыла ноутбук. Рядом с ним стояли нефритовые волы; Ева поставила их на ладонь, погладила изогнутые рога, гладкие носы. – Какие красивые.

– Я нашел их много лет назад. В доме друга.

В комнате, где не было календаря, не было часов.

– Того самого друга? – спросила она. – Того, с которым ты гулял по лесу?

Вино потекло по горлу, разлилось по груди.

– Нет… того друга больше нет.

– Соболезную, – она искренне жалела, что задала этот вопрос.

– Это было давно.

Она легонько коснулась ладонью моего плеча. Почти неуловимый жест, который я всегда буду помнить.

– Я заметил, ты тоже притихла после той песни… – я решил рискнуть. Она повертела в руке бокал, вино плеснуло по стенке. Какое-то время она молчала, глядя, как по лондонскому небу летит вертолет – луч красно-белого света.

– Два года назад, когда Стефан уехал в Бейрут, люди часто спрашивали, как я без него, и я рассказывала им глупую японскую сказку…

– Какую?

– О Танабата, фестивале звезд. Никогда не слышал? Орихимэ, дочь Небесного короля, ткала полотно на берегу Млечного пути, могучей реки. Она встретила Хикобоси, волопаса, жившего на другой стороне, они полюбили друг друга и поженились. Но она перестала ткать для отца, и он в гневе разлучил влюбленных, разделив их по обе стороны Млечного пути… пока, тронутый горем дочери, не разрешил им встречаться в седьмой день седьмого месяца. В первый раз они не смогли встретиться, потому что не было моста. Орихимэ плакала так горько, что стая сорок слетелась к ней и построила мост из своих крыльев. Говорят, что, если на Танабата идет дождь, сороки не могут прилететь и влюбленным приходится ждать следующего года. Так что я улыбалась и отвечала: я жду сорок. – Она сделала большой глоток. – Отвратительно, правда?

Я хотел возразить, но она добавила:

– Особенно теперь, когда мне кажется, что никакие сороки мне больше не нужны.

Все эти птичьи метафоры стали самым большим откровением Евы о ее отношениях со Стефаном. Может быть, раскрыться ее побудило смешивание множества напитков на протяжении вечера, но было что-то еще, чего я раньше не замечал. Тихая грусть. Что, спросил я осторожно, она имела в виду?

– Иногда трудно представить, но так было не всегда… Мы со Стефаном жили в Лондоне, и мы были счастливы, – она сказала это так просто, будто ей больше нечего было добавить и каждое слово само в себе содержало все. – А потом он потерял работу и после долгих мучений нашел вот эту. Контракт на полгода, ну, это казалось полнейшей ерундой, правда. А потом его продлили. И еще. И еще. Он должен был вернуться в конце этого года, но несколько месяцев назад позвонил… и опять все та же история. Он сказал, что пусть мы этого не хотели и не планировали, но учитывая, что все так, как есть, и здесь работу журналиста не найдешь, у него нет особенного выбора. Но ему придется остаться еще на полгода. Меня спрашивают, почему бы мне не переехать в Бейрут, но как я могу это планировать, когда вся наша жизнь свелась к шестимесячным контрактам, словно это какой-то нелепый план погашения?

– А ты не хочешь переехать в Бейрут?

Она пожала плечами.

– Я люблю посещать незнакомые города, но моя жизнь – здесь.

– А его? – спросил я.

– Тоже здесь… во всяком случае, так было раньше. Теперь – и это понятно – я не уверена… – Ее бокал опустел, но она продолжала держать его в руке, не замечая этого. – Прежде чем уехать в первый раз, он обещал каждую неделю посылать мне напоминание, что время движется…

Я сказал, что видел лилии и что они прекрасны.

– Сначала это казалось мне романтичным, но теперь мучает еще больше – как отметки на стене тюрьмы.

Я попытался найти подходящие слова и не смог. Она ждала моего гнева? Или сочувствия? Я знаю, что значит быть оставленным.

– Понимаю, – нерешительно пробормотал я наконец, – это нелегко.

– Да, – ответила она. – Но не по тем причинам, о которых ты думаешь.

Ее лицо мгновенно изменилось. Тихая грусть исчезла, сменилась настороженностью. Она поднялась на ноги так резко, будто ее стул был чем-то опорочен, и подошла к окну. В зеленом платье она напоминала тонкий листок. Тихо сказала, словно сама себе:

– Не только по тем причинам, о которых ты думаешь.

– Есть что-то еще? – я не смог сказать «кто-то».

Я не видел ее лица, но ее голос был слабым и напряженным.

– Я не знаю… – внезапно рассердившись на себя, она резко повернулась, – нет, так сказать я не имею права… – Она мерила шагами мою студию, ей негде было спрятаться, укрыться. – Как же я старалась, Нем… Я всех избегала, не ходила ни на какие встречи, ну… знаешь японскую пословицу – сожги свой дом, чтобы мыши не завелись… я делала все возможное, лишь бы не попасть в ситуацию, когда… ну, что-нибудь может случиться… – Она остановилась и рассмеялась. – Однажды я даже отказалась встретиться с Сантану.

Я пытался представить себе лицо человека, который мог появиться в ее жизни, но оно оставалось туманным.

– Я сидела дома все выходные, все праздники, когда не могла уехать и увидеться со Стефаном. Не встречалась с друзьями… хотя мне и встречаться-то было не с кем. Кому нужна зануда, которая постоянно говорит о том, кого здесь даже нет? В конце концов я стала работать сверхурочно, лишь бы чем-то себя занять, и тут к нам устроилась Тамсин.

Она взглянула на меня, словно пытаясь понять, как я отреагирую на упоминание этого имени.

– Мы быстро подружились… она недавно переехала из Корнуолла и почти никого здесь не знала. Она меня подбивала… на всякие глупости, ее приводила в восторг даже прогулка по рынку Портобелло. Думаю, она и вернула мне интерес к Лондону. Город, в котором я прожила почти всю свою жизнь, стал новым местом. Я снова начала чувствовать себя живой. Медленно, как и ты, мы стали открывать для себя новые места: то скамейку, то кафе, то бар. Мы… сблизились. Это было как спасательный круг…

Лондон может быть самым одиноким городом в мире.

Ева вновь опустилась на стул, ее лицо было бледным от усталости. На этот раз я слегка коснулся ее плеча.

Она повернулась ко мне:

– Нем, я не знаю, понял ли ты…

– Не надо объяснять.

В ее глазах было все.

После того как она ушла, я еще долго сидел за столом, во внезапной пустоте комнаты.

Все, что осталось – тончайший аромат ее духов. Было поздно, но сон казался дальше, чем рассвет. Я вылил остатки вина в свой бокал, наполнил его до краев. Откинувшись на стуле, дал тишине меня успокоить.

Она сказала – сблизились. Сблизились. Слово повисло между нами, как снежинка, безо всяких объяснений. Теперь оно лежало у меня на руке, податливое.

Тамсин часто приходила к ней, сказала она. Проводила в ее квартире долгие вечера, полные домашних суши, сакэ и смеха. Иногда ей было слишком поздно ехать домой, в квартиру в Тафнелл-парке, которую она снимала с кем-то пополам. Они смотрели фильмы, засиживались допоздна и болтали. Это вышло, сказала Ева, так просто.

Мне вдруг вспомнилась далекая ночь, вечеринка, на которой я побывал в университете. Или это был сон? Комната в свете лампы. Маленькое окно. Две фигуры на кровати. Пальцы, кружащие по одежде и коже. Нежные деликатные круги. Переплетения. Наклон головы. Вкус ментола и желания. Здесь нет начала и нет конца…

Может быть, так же легко было Тамсин и Еве.

Их близость стала щитом, заслонившим от всего мира.

– Ты раньше когда-нибудь…

– Нет, – она вспыхнула. С обеими, тихо сказала она, такое произошло впервые.

– А как же…

– Стефан? – долгая тишина. Внезапная резкая обида. Неужели я не понимаю, что если бы не он, этого бы не случилось.

Я знаю, что значит быть оставленным.

И когда я проводил ее вниз, к ожидавшему такси, мелькнула последняя вспышка недоверия.

– Это невозможно.

По-настоящему увидеть себя. Составить точную карту, чтобы двигаться по комнатам, которые мы сами вырезаем в своем сердце.

Я чувствовал, как на меня давит усталость и странное, пустое желание.

Я вспомнил художника из Непала. Его гладкую, как раковина, кожу. Невесомое, как листок, тело. Я хотел, чтобы он держал меня в объятиях, и он не разжал их даже во сне. Я думал о Николасе. Его океаническом поцелуе. О запахе, который не мог назвать. Мне захотелось, чтобы кто-то лежал рядом со мной. Вытеснил его из моей памяти и занял его место собой, целиком. Почему мы не можем сделать это сами? Я обвел глазами комнату, поразившись ее безликости. Как она могла быть настолько физически лишена своего прошлого? Я сжал в руке нефритовую фигурку, и мне внезапно захотелось запустить ей в стену, чтобы она раскололась на куски. Николас был неправ; предметы, даже произведения искусства, не несут в себе груз прошлого.

Только люди.

Я поставил на стол полупустой стакан, открыл ноутбук. Может быть, подумал я, написать художнику, спросить, не хочет ли он встретиться. Я мог бы со временем перебраться в его квартиру в Хаммерсмите. Или пригласить его сюда. Экран вспыхнул, всплыла страница. Та, которую открыла Ева. Струнный квартет «Орфей». Список участников. Эндрю Драммонд, Майра Темплтон, Элейн Паркер, Оуэн Ли. Я впился в экран, притянутый именем.

Майра.

Я открыл несколько новых страниц, прошел по ссылкам. Это была она. Сводная сестра Николаса.

Все это время я был так поглощен запиской, что и не подумал взглянуть на билет.

Разгадка. Она все это время лежала на поверхности. Я поднял нефритовую статуэтку. Она легла на мою ладонь, гладкая поверхность отражала свет.

За неимением лучшего любой предмет может стать амулетом.

Попытаться заполнить нас там, где мы чувствуем себя неполными.

Я повертел фигурку в руке. Она была прохладной и тяжелой, как воспоминание.

Май-ра. Имя, быстрое, как сердцебиение.

Когда мы с сестрой были детьми, отец иногда водил нас на ежегодную ярмарку. Великолепно, думал я в то время, глядя на киоски, продающие ядовито-розовую сахарную вату, острые-преострые чипсы, жирные куриные рулетики, сомнительного вида мороженое и содовую, и на палатки, где можно было вытянуть лотерейный билет, поймать бутылку, запустить мяч в корзину. Моя сестра обожала эти палатки, а я бродил в поисках Волшебника, у которого был стереоскоп – в восьмидесятые этот прибор совсем не казался винтажным. Я проводил часы напролет, разглядывая «Самых крупных млекопитающих», «Самые большие города» и мои любимые «Чудеса света».

Яркие, грубоватые картинки появлялись и исчезали, стоило лишь нажать кнопку. Стоунхендж, Тадж-Махал, Колизей и – самое удивительное – пирамиды. Они поднимались из песка, заполняя небо.

– Невероятно, – восклицал я.

И Волшебник, чьи черты стерлись у меня из памяти, и теперь я представляю его невысоким, седым и морщинистым, отвечал мне – да, но лишь благодаря людям.

– Каким людям? – спрашивал я.

Тем, что стоят, и тем, что идут, тем, кто на заднем плане, но без которых ничего не вышло бы. Без них, говорил он, пирамиды были бы просто кучами верблюжьего помета.

Вот так я вспомнил Майру, увидев ее имя. Сдвиг, смена перспективы, и из-под линзы выплыло размытое, нечеткое лицо.

Я почти ее не вспоминал до этого дня.

В начале декабря в Дели приходила прохладная, мягкая, янтарная зима. Настроения улучшались, сады расцветали, и город возвращался к жизни, успокоенный погодой. В определенном смысле это была весна.

И я полагаю, Майра неожиданно появилась в апреле.

До этого большую часть времени я проводил в бунгало на Раджпур-роуд. Хотя я старался как можно чаще бывать в общежитии на случай, если у кого-то возникнут подозрения или Калсанг начнет задавать вопросы. Но это было маловероятно – я тихо возвращался в нашу комнату, и мой сосед, если он вообще там был, едва меня замечал. И все же я провел в бунгало достаточно много времени, чтобы привыкнуть.

Мы созданы привычками, наши дни аккуратно сложены в коробки.

Проплывали недели, неторопливые, лишенные происшествий. Я ходил на лекции и семинары, Николас работал. После ланча мы встречались и вместе отправлялись в бассейн или в Коннот-плейс, в библиотеку британского консульства или в магазин «Книжный червь», выпить кофе в «Индия-Хаусе» или дешевого виски с тоником в «Волге». Юг города мы не исследовали. Николас не особенно интересовался тем, что мог там увидеть, предпочитая Дарьягандж или Чандни Чоук. Иногда добирался до Национального музея в Барахамбе.

Порой мы просто сидели в его кабинете, за широким, тяжелым столом, заваленным ручками и научными работами, в уголке которого стояла маленькая, в рамке, картина маслом – женщина, глядящая в зеркало. Николас сказал, это автопортрет Малини. Она подарила ему картину, прежде чем он уехал в Индию.

Я хочу тебя во мне. С любовью, М.

Он поставил его здесь, наверное, чтобы она была рядом. Но она была слишком далеко и вызывала во мне лишь легкую, нежную ревность.

По вечерам он открывал виски. Или еще что-нибудь, что стояло поблизости, закупоренное или наполовину допитое. Но чаще всего, как он ласково выражался, воду жизни. Самым лучшим считалось виски определенного бренда, как он мне рассказал, с острова Айлей, далекого, продуваемого всеми ветрами острова, самого южного в архипелаге Внутренних Гебридских островов.

– Вот, – говорил он, поднося бутылку к моему носу, – чувствуешь? Пахнет торфом, пахнет Атлантическим океаном.

И хотя все, что я чувствовал – резкий, едкий запах, я соглашался.

– Когда-нибудь, – он откидывался на спинку кресла, сжимая в руке бокал, – я хочу жить там.

– На Гебридских островах?

– Нет, глупый. У океана.

Весь день граммофон был включен, игла скользила от начала пластинки до колючего конца. К нему были подключены несколько динамиков, Николас прибавлял громкость, перед обедом отправляясь в душ, и не убавлял до поздней ночи. Насколько я мог судить по бесчисленным обложкам, разбросанным на полу, играли преимущественно симфонии классической эпохи, фаворитом был Гайдн. Единственное, в чем я люблю порядок, заявил однажды Николас, так это в музыке. Тогда я этого не сознавал, но сейчас понимаю, как они ему подходили – ясные строки этих композиций, их элегантность и гармония. Но вместе с тем – колебания, изменения настроения, внезапные гормональные всплески, может быть, жестко контролируемые, но всегда витающие на краю хаоса.

Однажды Николас спросил, что хочу послушать я.

Мне бы очень хотелось дать ответ, который заинтриговал бы его и впечатлил, назвать кого-то достаточно малоизвестного и редкого, даже не композитора или отрывок пьесы, а конкретную запись, дату и место, дирижера. Но я не слушал – скажем честно – никакой классической музыки, поэтому так и ответил, и его это не смутило.

– Ну хорошо. Ты мой чистый лист.

Он повернулся к полке – коллекция пластинок отца Малини занимала всю стену – и стал выбирать.

– Надо подумать… что-нибудь яркое… забавное, – он вытащил пластинку Ференца Листа, – и короткое.

Он начал с Ла Кампанелла.

– Исполняет великолепная Алисия… – и на протяжении четырех минут двадцати пяти секунд времени, которое потребовалось от начала оживленного аллегретто до сокрушительной сложности конца, я был в восторге. Говорят, что музыка может увлекать слушателя, уносить прочь, но Лист стал якорем – каждая нота приковывала меня к месту, не давая двигаться. Не давая дышать.

Николас рассмеялся.

– Еще?

– Да… да, пожалуйста…

За Листом последовал Шуберт, нежный струнный квинтет до мажор заструился в воздухе волнами. Тихое покалывание. Медленное горение. Когда Николас уточнил, что композиция была написана за два месяца до смерти автора, погибшего в тридцать один год, оно усилилось – чувство падения, долгая задумчивость и внезапный нырок со скалы в море.

В другие вечера меня успокаивал Верди, Dies Irae из «Реквиема». Николас прибавлял звук, и голоса эхом отдавались от стен бунгало, метались по углам, носились по комнатам, от стука басовых барабанов дрожали окна. Это невероятно, кричал я. В первый раз я чувствовал, как музыка течет по моим венам.

Сюита Стравинского «Жар-птица» едва началась, зазвучали первые завораживающие ноты, когда Николас поднял иглу граммофона. Невозможно, сказал он, слышать это и не видеть.

Вместо этого он поставил «Болеро» Равеля, но когда звук только-только начал нарастать, подстегиваемый боем одинокого барабана, стучащим, как сердцебиение, выключил граммофон.

– Я и забыл, насколько терпеть его не могу.

Когда он поставил Симфонию № 6 Чайковского, я сидел на диване, боясь вдохнуть, как будто малейшее движение могло нарушить совершенство шаткого равновесия одной ноты над другой, с силой взмывающих в глубокий голубой воздух, в ничто, в никуда. В бесконечность.

Как-то днем мы сидели в кабинете; я пытался доделать домашнюю работу, а Николас с раскрытой книгой на коленях сидел за столом. Никому из нас не хотелось заниматься чем-то серьезным. Планы выбраться в Коннот-плейс или еще куда-нибудь за пределы бунгало были отброшены; день выдался ужасным, ветреным, то и дело прерываемым резкими непредсказуемыми ливнями.

– Можно что-нибудь включить?

Он повернулся и посмотрел на меня так, будто не расслышал вопрос.

– Ну… можно?

– Только если мое любимое, – он дразнил меня, уголки его рта поднялись в улыбке.

– Твое любимое? Что-то из того, что ты ставил мне?

Он рассмеялся и поставил кого-то из романтиков, заявив, что их мелодии легки на слух, но большая часть их музыки сильно мотивирована мелодиями и в значительной степени полагается на синтетические эмоции.

– Я бы не стал, – добавил он, – брать их с собой на необитаемый остров… нет… разве что…

– Что? – спросил я чуть смущенно, чуть обиженно. Он считал мой слух таким неискушенным и неприхотливым? В общем-то, он был недалек от правды, но я внимательно и серьезно слушал то, что ставил он, стараясь уловить как можно больше.

– Разве что вот это, – он подошел к граммофону, поднял с пола пластинку, затерянную под ворохом других. «Дихтерлибе» Шумана. Вытащил черный диск, бережно подул на него, поставил на поворотный диск, опустил иглу. Комната наполнилась игрой на фортепиано и голосом. Мужчина пел на немецком.

Николас сел на диван, откинулся на спинку, не говоря ни слова, закрыл глаза, окутанный светом и музыкой. Я не понимал слов, но они были сочными и сладострастными. Полными неописуемой красоты и тоски.

Когда Николас заговорил, его голос был почти не слышен. Мне пришлось встать с пола и придвинуться ближе, почти коснуться лицом его лица.

– Этот песенный цикл движется кругами, плавает в состоянии неопределенности. Отрывки колеблются, точный, закругленный финал здесь в принципе невозможен – но песни Шумана заканчиваются там же, где и начинаются.

Я положил ладонь ему на грудь, небрежно, наконец убедив себя в том, что могу коснуться его, когда захочу.

– Значит, никаких «Ред Хот Чили Пепперс»? – их последний альбом слушал Калсанг на своем «Волкмане», и я тоже, когда наведывался в общежитие.

– Кого? Ты только послушай… ich liebe alleine die kleine, die feine, die reine… он поет, что любит только маленькое, милое, чистое – ты сам источник всего этого.

Не считая Ленни, я не знал никого, кто жил настолько вне времени.

В немузыкальные вечера мы с Николасом шли на лужайку, взяв с собой катушки от комаров на маленьких жестяных подставках и алкоголь. Мы сидели на плетеных стульях, наслаждаясь прохладным ноябрьским воздухом, несущим в себе легчайшее дыхание зимы. По мере того как вечер приближался к концу, наши слова текли все легче, высвобождаемые алкоголем и тьмой. Время было отмечено наполнением стаканов, растущей горкой пепла, спиралью падавшей под катушку. Я рассказывал ему о своем отце, докторе, о том, как он начал работать в скромной государственной больнице в городе, которая впоследствии стала одной из крупнейших в штате. К тому времени он был заведующим реанимационного отделения.

Я признался, что всю жизнь мне казалось, будто он не уделяет мне особого внимания, потому что я не страдаю опасной для жизни болезнью. Что интересного во мне могло быть? Кашель и простуда. Домашняя работа. Поцарапанный большой палец. Упрек учителя. Футбольный матч.

Его единственным воспитанием были частые наказания за грубый ответ или невпечатляющий результат экзамена – рукой или свернутой газетой, иногда, что было хуже всего, деревянной линейкой.

– А потом, – добавил я, рассмеявшись тихо и, к своему стыду, горько, – даже это прекратилось.

Долгое время, особенно после того как я подружился с Ленни, или, вернее сказать, он подружился со мной, я смотрел на свою семью не с неприязнью, не с раздражением, а с искренним глубоким недоумением: как я мог быть частью этой семьи?

– Я в своей семье тоже был барокко, – сказал Николас, – как называют жемчужину неправильной формы.

Его родители были греками-киприотами (подруга Титании в том далеком разговоре у кафе колледжа оказалась права), их семьи переехали в Англию после Второй мировой войны. Поженившись, они жили в Лондоне, в квартире неподалеку от Британского музея.

– Каждый раз, когда они начинали ссориться, я уходил в музей и торчал там до закрытия.

Его отец преподавал антиковедение в Королевском колледже, а мать заведовала особыми архивами в библиотеке Сенат-хауса.

– Я всегда завидовал тому, как солидно звучит ее должность, – с улыбкой признался Николас.

И все же именно в Британском музее Николас в пятнадцать или шестнадцать лет набрел на северо-западное крыло – Китай, Южную Азию и Юго-Восточную Азию.

– В то время это казалось бессмысленным… Думаю, впервые все это увидев, я даже немного испугался… возможно, как Адела в пещерах Марабара… меня поразила эта визуальная чужеродность. Но я был очарован, это не было похоже ни на один музей, в который меня водили родители, во Флоренции, Риме, Афинах, Вене. Отец не мог понять, зачем изучать что-то еще, кроме расписной греческой керамики? Или эллинистической скульптуры.

Никто, кроме Ленни, не понимал, почему я выбрал литературу.

– «Ники, хватит тратить время на восточных чудовищ». Конечно, я не смог объяснить ему несостоятельность применения западных классических норм для оценки всякого искусства. Поэтому выбрал другой путь и поступил в Курто, невнятно бормоча о византийской символике и прочем, что он одобрял.

– А потом?

– А потом получил докторскую степень по восточным чудовищам.

Его диссертация, рассказал он, была посвящена культурной биографии набора статуй бодхисатвы третьего века.

– Что это значит?

Он засмеялся и ответил, что не стоит просить академика рассказать о его работе. Сделав большой быстрый глоток, он допил виски и огляделся, что-то ища.

– Сейчас объясню… нет, дай мне минутку.

Он скрылся в бунгало и вскоре вернулся с фигуркой. Миниатюрные волы, вырезанные из пятнистого нефрита. Николас поставил статуэтку на стол.

– Видел ее раньше?

Да, она казалась мне знакомой.

– Она стояла у тебя в кабинете? – спросил я неуверенно.

– Родители Малини – увлеченные коллекционеры, – сказал он, – так что я уверен, что она имеет какую-то ценность. Предположим, восходит к ранней династии Цин, концу 1600-х годов, и каким-то образом попала сюда, на эту веранду, раньше нас. Возможно, это была безделушка, детская игрушка, украшение для алтаря… она переходила из рук в руки тысячу раз, из дома в магазин, из магазина в музей…

– В гостевой комнате, – перебил я, – на столе с другими резными фигурками.

– Да, верно. Но представь ее в другом месте, в другом кадре – в музее, на постаменте, с табличкой, при особом освещении… все это манипулирует вниманием и реакцией зрителя при взгляде на объект и, в некоторых случаях, действии по отношению к нему. Сюда же – собственные рамки ожиданий, понимания, потребностей и надежд человека на то, что он хочет видеть.

Он поднял фигурку, подержал в ладони, как будто взвешивая, провел пальцами по ее гладким линиям.

– Вот как я смотрел на скульптуру: как на фундаментально социальное произведение, идентичности которого не фиксируются раз и навсегда в момент изготовления, а постоянно создаются и переделываются в результате взаимодействия с людьми. Часто историки религий и искусств отдают предпочтение моменту создания объекта как его сущностному значению, но некоторые из нас считают, что последующие переосмысления не менее важны и в равной степени заслуживают исследования. Будет ли биография человека ограничиваться описанием его или ее рождения? Нет. Объекты оживают с новыми значениями… их жизнь полна перемен, тесно связанная с человеческой.

Он осторожно поставил фигурку обратно. Волы смотрели на нас, участники разговора.

– Ты видишь? И этот вечер тоже… – Николас обвел взглядом тихую серебристую тьму, нависающие деревья, ночное небо, меня, – навсегда вплетен в их биографию.

Наши стаканы нагрелись, оставив на столешнице водянистые круги.

– А то, над чем ты сейчас работаешь, тоже с этим связано?

– Ты меня балуешь, демонстрируя такой интерес… пожалуй, придется взять тебя с собой, когда я уеду, – он наклонился ближе и провел пальцем по моей щеке. Даже этого легчайшего прикосновения мне хватало, чтобы понять: мой следующий вдох зависит от того, что он станет делать дальше – пройдется ли его рука по изгибу моего уха, по шее, задержится ли у моего воротника, проведет по пуговицам рубашки, ямке груди и быстро вернется к стакану – или продолжит путь дальше, ниже, по плоскости моего живота, ремню джинсов. Натянутая молния, расстегнутая пуговица…

Иногда – лишь соприкосновение наших ладоней и пальцев.

Иногда – кровать, мои попытки уловить каждый толчок, простыни, как размеченная карта наших движений, разбросанные подушки. Порой я чувствовал под собой прохладу камня, порой – шероховатость ковра.

Со временем я узнал то, что ему нравилось. Научился распознавать формы его желания как свои собственные. Самый интимный акт единения был замысловатым образом связан с тягой к разобщению. Тосковать даже в краткий миг расставания, встречаться. И встретившись, расставаться вновь. Как в музыке – ожидать новой ноты, которая была бы неполной без тишины.

Мы засыпали в тишине полночи, в далеких отблесках рассвета. Утро за утром я просыпался, чувствуя его вкус на языке.

Тогда-то и приехала Майра.

Камень, от которого по водной глади разлетелась рябь. Днем, после лекций, я, как обычно, направился в бунгало по лесной тропинке к главной дороге. И внезапно Ридж оказался позади меня, а я сам – посреди оживленного города. Парикмахер, бреющий клиента у дороги и держащий в руке маленькое зеркало. Ряд кое-как сколоченных киосков с сигаретами. Разносчики, продающие бхел пури[40] и пряную чану масалу[41].

Вскоре я свернул на Раджпур-роуд, которая была шире, тише. На улицах не было никого, кроме дамы под брезентовым навесом, быстро гладившей утюгом одежду. Я кивнул охраннику у ворот – дальше этого наше общение не продвинулось – и вышел на лужайку. Садовник чистил клумбу, перекапывал землю под великолепной рассадой разноцветных флоксов.

Плетеные стулья были пусты, но на столе я заметил поднос с двумя пустыми чайными чашками. Кто мог прийти в субботу так рано?

Бунгало дремало в полуденной тишине. Зимой здесь стало холодно, почти во всех комнатах по вечерам включались маленькие электрические обогреватели. Николаса не было в кабинете, я прошел в гостиную, заглянул на веранду. Аквариум тихо гудел, чистый, яркий пузырь. Столы, стулья, растение в горшке – все на своем месте. Не считая того, что на диване кто-то лежал.

Ее рукав соскользнул, обнажив плечо, подстриженные волосы рассыпались по хлопковой простыне. Она накрылась шерстяной шалью, поджала ноги. Со своего места я не мог разглядеть ее лица, к тому же она отвернулась, и мне были видны лишь очертания ее шеи, подбородок, резкий изгиб, скользящий к уху.

Это была Малини, я не сомневался – она вернулась домой, закончив работать над диссертацией в Италии, вернулась, чтобы быть с Николасом. Девушка, с которой он учился в Курто. Та, в чьем доме он так беззаботно жил. Та, что писала ему письма. Та, чей автопортрет стоял у него на столе.

Я хочу тебя во мне.

Я сдержался и не подошел ближе, побоявшись ее разбудить. Вышел назад в коридор, прошел мимо пустых гостевых комнат в главную спальню. Николас только что вышел из душа. Его волосы, влажные и волнистые, безвольно прилипли к лицу и шее, капли стекали по обнаженной спине и груди. Он обернул вокруг талии полотенце, ненадежно заправил сбоку. Без очков он выглядел моложе, его глаза блестели серо-голубым.

– А я думал, когда ты уже явишься, – он встал у окна, свет блестел на его коже. За одно лето в Дели он загорел до черноты. Я сел на край кровати, не зная, как быть дальше. – Как прошли занятия?

– Нормально, – я не стал вдаваться в подробности, как обычно.

– Было что-то интересное?

– Да так… «Геронтион» Элиота[42].

– А, наш любимый ультраконсервативный антисемит, – он улыбнулся. Его губы были мягкими и круглыми, вода омолодила его, освежила.

В другой день я, пожалуй, начал бы в шутку защищать поэта, но не в этот.

– Там, на веранде… кто-то.

Он стащил с бедер полотенце, вытер им волосы.

– А, значит, вы уже встретились, – его слова потонули в шуршащей возне ткани и рук.

– Кто? Кто она?

Николаса, казалось, рассмешила серьезность моего голоса.

– Моя сестра, – он набросил рубашку песочного цвета, она облаком поднялась над ним, скользнула по рукам, по голове. – Ну, сводная сестра. После того как родители развелись, мать снова вышла замуж и родила дочь.

– Мне так жаль… ну, что они развелись, – я был совершенно обескуражен. Как будто обнаружил непрочитанную главу книги, картину, спрятанную в другой картине. Почему Николас никогда об этом не говорил?

– Это так мило… спасибо, – он рассмеялся. – Но они всего лишь развелись, не умерли же.

Зеркало на шкафу отражало нас и зеркало, висевшее за нами, на стене, создавая бесконечный тоннель образов. Грубо ли было спросить, сколько она здесь пробудет? Наверное, да. Но я мог спросить, когда она приехала.

– Сегодня утром, – он взял очки с комода. – Думаю, она спит. Ей, наверное, очень плохо – такая смена часового пояса.

– Чем она занимается?

– Майра – музыкант. Не волнуйся, – добавил Николас, игриво бросив в меня полотенце, – она тебе понравится.

– На чем она играет?

– На скрипке… нет, на виоле, – он несколькими быстрыми движениями расчесал волосы. Сел на кровать, ближе ко мне. – Чем меньше она узнает о нас, тем лучше. Во всяком случае, сейчас, – в его семье, объяснил он, это не обсуждалось. Он наклонился и погладил мою руку. – И мне так будет легче, – его глаза за стеклом сменили цвет, стали оттенка серых перьев.

– Да, конечно, – ответил я. – Я все понимаю… вот только…

– Вот только что?

– Мне остаться… или уйти? Ну, вечером…

Николас поднялся и разгладил рубашку.

– Приходи на выходных.

– Сегодня?

Он задумался, прокручивая в голове календарь. Сегодня была суббота.

– На следующих выходных. Так будет похоже, что ты на каникулах, а не… ну, сам понимаешь…

Я не знал, радоваться мне или обижаться.

Майру я увидел только в обед.

Она вышла из бунгало ранним вечером, когда длинные тени деревьев сплетались на траве, а воздух наполнялся запахом влажной земли. Садовник только что закончил поливать клумбы. Николас направился в дом, сказав, что ему нужно поработать, а я читал, дремал, дописывал статью для Сантану. Она вышла босиком; ее волосы, коротко остриженные, были цвета мокрых осенних листьев. Длинное дымчато-серое платье сидело свободно и вместе с тем облегало. Сквозь ткань легко было разглядеть ее тело – стройное, но полное скрытой энергией спортсменки.

Она сонно улыбнулась мне, прикрыв глаза от солнца.

– Я Неемия.

– А, – сказала она, – Николас мне о тебе рассказывал.

Мое сердце наполнилось горделивой радостью.

– Майра, – ее глаза были голубыми, с грифельной окантовкой. – Его сестра… ну, сводная сестра.

Ее голос звучал тихо и плавно, может быть, потому что она совсем недавно проснулась.

Она опустилась на стул и повернулась лицом к солнцу.

– Великолепно. Такая прекрасная погода по сравнению с нашей гнусной британской зимой, – ее слова катились, как полированный мрамор, гладкие и круглые.

– Когда ты приехала?

– Сегодня утром, устроила Николасу сюрприз, – она улыбнулась сама себе, погрузившись в свою тайну. Это все объясняло. Он не мог рассказать мне, потому что и сам не знал. – Ужасно хочу позавтракать, хотя, наверное, уже время ужинать.

– Самое время для чая.

– Изумительно, – она вытянула руки, точеные, как слоновая кость; ее пальцы, тонкие и длинные, были все унизаны бесчисленными серебряными кольцами.

– Николас сказал, ты музыкант.

Она улыбнулась.

– Пока учусь… это не одно и то же.

– На чем ты играешь?

– На виоле.

– Она… похожа на виолончель? – лучше бы я не задавал такой глупый, детский вопрос. Она провела руками по волосам, ее шеи, бледной, прозрачной, не касалось солнце. Если бы она провела здесь лето, она стала бы такой же загорелой, как Николас.

– Больше, – сказала она. – И мягче. У нее более глубокий тон, чем у скрипки, и это мне нравится.

– Мы услышим твою игру? – я решил, что будет вежливо спросить.

– Ох, бойся своих желаний… Я взяла виолу с собой – мне нельзя долго без практики.

Сколько времени, подумал я, это будет продолжаться?

Как и было сказано, я держался подальше от Раджпур-роуд.

В студенческом городке нарастал ажиотаж по мере того, как близилось окончание семестра – шквал концертов, книжная ярмарка, организованная литературным обществом, совершенное нежелание учиться. Скоро все разъезжались по домам на Рождество. Трудно было не думать о Ленни – единственной причине, по которой я тоже был бы не против уехать. В общежитии дела шли как обычно – по вечерам студенты бродили из комнаты в комнату, чтобы поболтать, покурить, выпить, старательно избегая научной работы. Стипендиаты и студенты последнего курса готовились кто к вступительным экзаменам в Оксфорд и Кембридж, кто к государственной службе. Кто-то валился в кровать, кто-то не ложился спать допоздна, комнаты были затуманены дымом, пропахли запахами дешевого виски, пропитались штаммами «Пинк Флойд» и «Грейтфул Дэд». Я и раньше держался особняком, но теперь чувствовал себя еще более отчужденным. Наблюдал за всем с расстояния. Заглянул в свою комнату, чужую, голую и внезапно… маленькую. Сплетни и мелкое соперничество. Глупые победы. Те же старые обзывательства. Когда кто-то замечал, что давно меня не видел, я небрежно отвечал: да, был у местного родственника. Это был достаточно неинтересный ответ, чтобы они больше не задавали мне вопросов.

– Привет, – сказал Калсанг, когда я его встретил. – Ты как?

– Да нормально. А ты?

– Тоже нормально.

Если его и интересовало, где я пропадал, он этого не показал. Я заметил, что теперь он проводил время с группой ребят из Дарджилинга. С ними делился косяками и историями. Наши ночные разговоры навсегда закончились.

Когда я в начале выходных пришел в бунгало, Николас и Майра только что вернулись из бассейна. Я как-то сразу понял, что она хорошо плавает, что может легко обогнать Николаса и освоила сложные стили, например баттерфляй.

– Было тааак холодно, – пожаловался он.

– Чушь, – ответила сестра. – Всего лишь освежающе. Ты нытик.

Их постоянные подшучивания и поддразнивания продолжались. В такие минуты мне казалось, что я сторонний наблюдатель, и только. Я думал, что самому Николасу удобнее, чтобы его сестра получала как можно больше внимания, чтобы наши планы строились вокруг нее: мест, которые она хотела посетить, блюд, которые она хотела попробовать, требований, которые она к нему предъявляла. Я бродил по бунгало, как призрак.

Иногда я оставался ночевать, и было странно вновь вернуться в комнату, где не было ни часов, ни календарей. Николас был в нескольких комнатах от меня, Майра – в соседней гостевой. Я слышал, как она ходит туда-сюда, задвигает шторы, наконец успокаивается, и наступает тишина.

Однажды я проснулся в полночь, у меня пересохло во рту – обогреватель в комнате был включен несколько часов, – и обнаружил, что кувшин на моем прикроватном столике пуст. По пути назад я заметил, что дверь в комнату Майры приоткрыта. Лунный свет струился в окно и падал на пустую кровать.

Иногда я приходил днем после учебы и присоединялся к ним, сидевшим за чаем на веранде или лужайке. Настроение Майры было непредсказуемым, могло быть угрюмым, а могло экстатически игривым. Николас, казалось, подстраивался под нее, обращался с ней как с ребенком – с нежным умилением. Порой ей трудно было усидеть на месте – она могла вытянуть ногу и стопой постучать брата по колену, сорвать с него очки, растрепать его волосы. Как-то раз я увидел, как они бегают по дому взапуски, и Майра визжала от смеха, когда Николас поймал ее и с шутливой грубостью бросил на диван.

Я вспоминал свою сестру, нашу осторожную дистанцию. Мне трудно было представить подобную близость. Тем более что их разница в возрасте была еще больше, чем наши с Джойс шесть лет.

Я совершенно не понимал, как вести себя с ней – и к тому же никогда не был уверен, как она поведет себя со мной. Однажды, когда Николас был в Национальном музее, мы провели целый день на веранде, и этот день прошел в молчании. Часы тикали и тикали, а она упорно не замечала моего присутствия. Она, в белой рубашке брата, сидела с ноутбуком в руке и скучающе смотрела в сторону, а я ходил по дому, читал журнал и то и дело, просто чтобы занять время, кормил рыб.

– Ты их убьешь, – сказала Майра, и это было все, что она произнесла.

В другой раз, едва я вошел в бунгало, она вдруг метнулась ко мне, схватила под руку, как давнего друга, и поволокла в кухню.

– Вот, – она сунула мне в руки миску с чем-то белым и комковатым.

– Что это?

– Это мой кхир[43], – она произносила «ки-ир». – Я попросила Деви научить меня его готовить.

– Здорово, – я воткнул ложку в белое месиво.

– Сначала попробуй, – ее лицо светилось ожиданием. Десерт вышел убийственно сладким, а рис не проварился как следует, но я съел всю миску и сказал, что очень вкусно.

– Ты мое сокровище, – заявила она и чмокнула меня в щеку.

Что больше всего меня расстраивало, так это то, что я очень редко оставался с Николасом наедине. Как-то вечером мне повезло – Майра была на веранде, играла на виоле. Ноты носились по бунгало, как бешеный ветер, вздымались и опадали. Это Брамс, сказал Николас, какая-то из его сонат.

Музыка резко обрывалась и начиналась снова, с начала композиции.

– Она сумасшедшая, правда? Жаль, что уедет после Рождества.

Мы сидели в кабинете, на столе лежали разбросанные снимки. Николас проводил часы напролет в Национальном музее, фотографируя, как он их называл, «братьев Будды». Точеные скульптурные лица загадочно смотрели на нас, некоторые доброжелательно улыбались.

После долгого перерыва мы наконец пили его любимый виски. Я грел стакан в руках, медленно потягивал напиток. Как учил Николас. Поднимал стакан, вдыхал, чуть приоткрыв рот. Каждый глоток обжигал горло, ударял в голову.

Я придвинулся ближе к Николасу. Я скучал по его запаху – дерева, мускуса и чего-то еще, чего я не мог назвать.

– Я скоро уеду домой.

– А вернешься тоже скоро?

Я пожал плечами. Мне хотелось немного оттянуть момент, дать ему продлиться.

– Думаю, после Нового года.

– Может, сможешь… пораньше? – он положил руку мне на талию. Притянул меня ближе.

– Н-не знаю… – я колебался. Если бы я мог, я вообще не уезжал бы. Но вот уже полгода я не видел родителей, а мать сентиментально относилась к таким вещам.

Я чувствовал тело Николаса, наши пальцы сплелись, моя рука обвилась вокруг его талии.

Игра на виоле продолжалась с неизменным усердием. Ткань на его коже была мягкой и тонкой, легко упала. Комната пульсировала от внезапно обрушившейся жары. Я чувствовал себя невесомым, прижимался ближе к Николасу. Запах, которого я не мог назвать, касался моих губ, наполнял мой рот, сжимался в моей руке. Заполнял мою ладонь, разбухал на языке.

Музыка вдалеке вдруг оборвалась. Открылась дверь, за ней следующая. Зашлепали шаги, становясь все громче. Я резко выпрямился и обошел стол сбоку; Николас сел и поправил одежду.

– Милый! – Майра дернула дверную ручку, ворвалась в кабинет. – Я это сделала! Я освоила аллегро аппассионато, – она рухнула на диван, сжимая виолу в одной руке, смычок в другой. – Это заняло столько времени…

– Изумительно, – сказал ей брат. – Но я терпеть не могу Брамса. Сыграй лучше что-нибудь из Гайдна.

Она скорчила гримасу. Повернулась ко мне, тихо стоявшему в углу и сжимавшему в руке стакан.

– Чем вы тут занимались?

– Ничем, – ответили мы оба. Слишком быстро, слишком громко.

К тому времени как я вернулся в Дели, вскоре после Нового года, она уехала, и в бунгало не осталось ее следов. Как будто она была смутным сном. Если бы не эти три недели, ее могло бы вообще не быть. Но она была, и была настоящей.

Теперь я видел ее так же ясно, как изображение, мерцающее на экране моего компьютера. Это была она. Сводная сестра Николаса. Выступавшая в составе квартета.

Значит, вот чего он хотел? Чтобы мы вместе пришли на ее концерт? Чтобы вновь воссоединилось наше странное, ни на что не похожее трио?

Неужели я больше ничего не заслужил? Ничего больше свидания на официальном светском мероприятии, где мы могли бы притвориться вежливыми и отстраненными, выпить по бокалу вина и разойтись?

Но на что я надеялся?

Чего еще я ожидал?

В саду я остановился рядом с дамой в платье в викторианском стиле и широкополой шляпе. Она смотрела на меня то ли с презрением, то ли с отчаянием, трудно было сказать. Я прислонился к постаменту, на котором она простояла двести лет, отмеченному временем и заплесневевшему от дождя и ветра. За ее спиной зеленой вуалью вилась лужайка, окаймленная высокой каменной стеной. В центре был прямоугольный пруд, увенчанный неработавшим фонтаном. Людей вокруг было не так много: мужчина бросал мяч своей таксе, пара молодых девушек курили на ближайшей скамейке, женщина и ее дочка играли с белым воздушным шариком. Я наблюдал за ними, боясь, что шар лопнет, когда девочка слишком крепко прижимала его к себе. Дальний край сада когда-то был кладбищем, но теперь все надгробия восемнадцатого века стояли рядом со стеной. Я обошел их, и это немного меня развлекло: Томас Гибсон, доктор медицины, «Храни его Господь»; Элизабет Марли, «Она покоится среди тех, кого любила»; Генри Л. Лоусон, «До рассвета и тени не убегут», – а потом побрел прочь по мощеной аллее среди дубов. Я читал, что этим дубам тысяча лет или даже больше. Я подумал, как много похорон они видели. Их стволы были во много раз шире моего тела, их ветви мерцали цветом костра. Возможно, самые мудрые и древние наблюдали, как хоронят бедного Томаса Гибсона, доктора медицины, более двухсот лет назад. Набоков сказал, что деревья всегда куда-то спешат; эти дубы, казалось, достигли места их паломничества. Сжав билет в кармане, я почувствовал, что добрался до моего.

Лодердейл стоял позади изящных живых изгородей и аккуратных клумб, засеянных львиным зевом, поздно распустившимися гвоздиками и пурпурными георгинами. Это большое белое здание напомнило мне дома, которые я видел в фильмах о старом Юге Америки. Классически наклонные колонны, большие окна, просторная веранда. Как странно, что именно здесь мы должны были встретиться, Николас и я. О чем я спросил бы у него в первую очередь? О морских коньках?

Бесконечные вопросы возникали один за другим.

В последний раз я видел Николаса в постели, голым, и лишь белая простыня обвилась вокруг его ног.

Время вновь сыграло свою шутку. Ушло в себя, перевернулось, поглотило все годы, прошедшие между нами.

Что бы я спросил у него в первую очередь?

В десять минут восьмого, за двадцать минут до концерта, я решил войти внутрь. Было прохладно и тихо, большой зал выходил в галереи и кабинеты – трудно было представить, что когда-то это был семейный дом. На кремовых стенах, гладких, как яйцо, висели пейзажи. Далеко вверху возвышался скромный восьмиугольный купол, по нему шла лепка из цветов и листьев в стиле рококо.

– Вам в нижний зал, – сказала дама у входа, улыбаясь и указывая на лестницу. Внизу, в коридоре, застеленном ковром, толпилась горстка людей. Я не ожидал увидеть среди них Николаса.

Швейцар у двери проверил мой билет и пригласил меня внутрь – в длинную комнату в форме кареты, заставленную рядами бархатных сидений с красными спинками. Интересно, где сядет Николас? Пока что стулья по обе стороны от меня были пусты. Некоторые зрители уже заняли свои места, разговаривали, проверяли телефоны. Постепенно зал заполнялся. Он был маленьким, человек на шестьдесят. Я полистал программку, вновь перечитал. Слова лежали на своих местах, теряясь в пространстве между бумагой и моими глазами.

Подборка сочинений Шенберга… Струнный квартет № 1 ре мажор, соч. 7, Струнный квартет № 2 фа-диез минор… Эндрю Драммонд, Майра Темплтон, Элейн Паркер, Оуэн Ли. Я искал их в «Гугле». Эндрю, как Майра и Элейн, был выпускником Королевского музыкального колледжа. Он играл на виолончели. Оуэн учился в Сент-Эндрюсе. Вторая скрипка. Элейн, стало быть, первая. «Гардиан» называл их существенным достижением, а «Индепендент» – неизменно изобретательным коллективом. Они выступали вместе уже пять лет – на концертных фестивалях по всей стране, даже несколько раз на «Би-Би-Си Промс». Я погуглил и фото, посмотрел, как выглядят участники. Роскошный мужчина, на вид дружелюбный, с галстуком-бабочкой, другой мужчина, кудрявый брюнет, выше и меланхоличнее первого, хрупкая девушка со светлыми локонами, ниспадавшими по обеим сторонам лица, словно занавески. И Майра, все такая же красивая, с волосами цвета осени.

Слева от меня села женщина средних лет в мягком платье в цветочек, а место справа от меня оставалось пустым. Все остальные были заняты. Я взглянул на дверь, ожидая увидеть знакомое лицо, но видел только чужие. На сцене тщательно отрегулированные огни освещали стулья, микрофоны и нотные пюпитры. В углу блестело пианино. Была половина восьмого, но, возможно, они задерживались на несколько минут.

Наконец на сцену поднялась дама в темно-синем костюме: юбке и жакете.

– Добрый вечер, дамы и господа… добро пожаловать на наш концерт.

Музыканты поднялись на сцену, заняли свои места. На секунду я забыл даже о пустом месте рядом со мной. Майра. В простом черном платье с воланами у шеи, скромно доходившем до колен. Я и забыл, какая она миниатюрная. Ее волосы теперь были длинными, стянутыми серебряной повязкой, на которой, когда Майра наклонилась к пюпитру, заиграл свет. Дама представила их, они по очереди поклонились, дождались завершения аплодисментов. В зале воцарилась тишина, а место слева от меня горело пустотой.

Может быть, его займут после антракта? Вдруг Николас не успел к началу?

Первое произведение, сообщала программка, было необычно тем, что создавалось в едином порыве. Оно немедленно бросалось в движение, инструменты сплетались в нервном беспокойстве. Ноты взмывали вверх, и это захватывало, но не пугало – они цеплялись одна за другую, продолжались, как бесконечная катушка ниток. Или ряд настойчивых вопросов без ответа. Я смотрел на Майру – ее движения, внезапно знакомые, навевали воспоминания о вечерах в бунгало. На ее лице была написана та же сосредоточенность, хотя чего-то не хватало. Страсти к произведению. Может быть, она не любила Шенберга так, как Брамса.

Где-то на середине первой части я закрыл глаза. Я понимал, почему им требовался антракт – это было мучительно тяжело. Это было как сон, в котором за мной следили. Шенберг ясно давал понять, что его произведению не вырваться. Его сдерживали, сковывали ноты, порой разрешая перелиться через край, но не давая взлететь.

Когда все закончилось, я открыл глаза; зрители громко аплодировали, квартет стоял и улыбался. На секунду мне показалось, что Майра меня видела, что наши глаза чудесным образом встретились, но она отвела взгляд.

– Спасибо, мы вернемся через пятнадцать минут, – сказала Элейн, заправляя прядь волос за ухо. Ее серебристо-зеленое платье на свету казалось прозрачным.

Я поднялся, побродил немного вокруг, сходил в туалет. Я не сомневался, что, когда вернусь, Николас будет здесь.

Я тянул время, поднялся наверх, дошел до туалетов на втором этаже, постоял у стойки с кофе. Медленно спустился вниз, прошел по застеленному ковром коридору, вернулся в зал, пахнущий деревом и затхлым бархатом. Место слева по-прежнему было пустым.

Я ощутил внезапный обжигающий гнев. Надо уходить. Нет никаких причин тут оставаться.

Но у двери я остановился и повернулся – Майра вышла на сцену, за ней последовали остальные.

Май-ра.

Я покорно побрел назад.

Следующее произведение было написано, когда Шенберг узнал о предательстве жены; она завела роман с их другом и соседом, молодым художником. Оно было наполнено болезненными всхлипами, резкими падениями, мрачными парящими нотами. Порой оно становилось ритмичным, как сердцебиение. Я молча слушал; я не понимал цели этого вечера.

Почему Николас заставил меня прийти сюда, чтобы снова меня предать?

Марионетка. Вот кто я для него. Лучше бы мне было не принимать его приглашение, лучше бы мне было не появляться.

Хотя, в конце концов, я мог пообщаться с Майрой. Мне нужно было с ней поговорить. Я решил дождаться, когда концерт закончится, и посмотреть, что будет.

Музыка наконец оборвалась. Зал наполнился долгим грохотом аплодисментов. Квартет поднялся, с улыбкой поклонился несколько раз, и участники по очереди сошли со сцены.

Я подождал, пока толпа рассосется, пока стихнет шепот разговоров. Постепенно зал опустел. Майра, наверное, была за кулисами – я проскользнул туда, и никто меня не остановил. Квартет складывал инструменты. На столе стояла открытая бутылка вина, недопитые стаканы. Были там и другие люди, знакомые музыкантов, общались с ними и между собой. Я подождал, пока Майра, собиравшая нотные листы, не останется одна.

– Привет.

Она рассеянно подняла на меня глаза, голубые, как апрельское утро.

– Это я… Нем… Неемия…

– Ой, – звук застыл на ее губах, круглых, идеальной формы. Присмотревшись поближе, я увидел, что годы изменили ее, чуть заметно, тайно. Ее лицо заострилось, будто время размыло его мягкость. Что-то в ней стало тверже. Раскололось и стало тверже, будто ее растопили и вылепили заново, как глиняную фигурку. Но теперь я видел, как сквозь ее кожу, губы, глаза просачивается внезапная ранимость. – Ой, – повторила она и посмотрела на ноты в руке, как будто надеялась, что они объяснят, почему я стою перед ней.

– Он был отличный. Концерт.

– Спасибо, – она смогла наконец натянуть маску самообладания. – Какой сюрприз.

– Надеюсь, приятный.

Уголки ее рта изогнулись в легкой полуулыбке.

– Как ты… ты здесь оказался? – Ее пальцы, крутившие серебряный браслет на запястье, по-прежнему были унизаны кольцами, но тоньше и элегантнее тех.

– Твой брат… – я решил произнести эти слова, но придать им легкость, воздушность.

– Что?

– Он прислал мне билет на концерт, и я думал, что он тоже придет поддержать тебя… но место рядом со мной было пустым.

– П-прости… я не понимаю… – ее лицо вновь стало смущенным. Она обвела взглядом окружающих – они бродили туда-сюда, не обращая на нас внимания.

– Мы можем поговорить в другом месте? Можем подняться наверх?

Она быстро собрала вещи: футляр с виолой, сумку, стильное зимнее пальто. В баре я заказал себе виски, ей – сверкающий лайм. Она попросила меня объяснить все медленно и подробно. И я объяснил. Это оказалось легко. Николас каким-то образом узнал о мероприятии в Блумсбери – он преподавал буддийское искусство на факультете истории искусств в известном университете и, возможно, был в списке рассылки мероприятий «Азиатского дома» в Лондоне. Они рассылали приглашения на мероприятие, список выступающих и их произведений.

Я сказал, что приятно снова ее увидеть. Было бы неплохо увидеть и Николаса.

Когда я закончил, она долго молчала. Людей стало меньше, бармен сидел в углу и разговаривал по телефону. Пара парила над бокалами с вином. Судя по табличке «Часы работы», бар скоро закрывался.

– Так где он?

Майра допила свой напиток. Кусочек лайма упал на дно стакана, между кубиками тающего льда.

– Я не знаю.

Я не сомневался, что она примет его сторону, ведь они были братом и сестрой, а кровь, даже наполовину родная, сильнее приятельских связей десятилетней давности.

– Ладно, – сказал я. – Прости, что отнял у тебя время. Просто твой брат… я думал…

Майра рассмеялась – глубоким, ничем не сдерживаемым смехом. Бармен оборвал разговор, пара подняла на нас глаза, на их лицах читалось неодобрение. Я ощутил уже знакомую вспышку гнева. За ее шутку, в чем бы она ни заключалась, пришлось заплатить – мне. Я допил виски – алкоголь горел в моем горле, и мне очень хотелось еще, но бар уже не принимал заказов.

– Прости, – сказала она, коснувшись моей руки. Даже сквозь рубашку я ощутил холод ее пальцев. – Дело в том… ну… я не могу поверить… это просто…

– Что?

Ее глаза стали чернильно-графитовыми, с синими крапинками.

– Он мне не брат.

Я вежливо улыбнулся и сказал, что да, я порой тоже так говорил о старшей сестре. Складки рта Майры чуть смягчились. Она накрыла мою ладонь своей, ледяной, словно вырванной у зимней ночи.

– Нет. Он действительно не мой брат.

Если я не поверил ей вначале, теперь я поверил.

На лестнице показалась фигура в серебристо-зеленом.

– Майра, нам пора.

Майра стала собирать вещи, натягивать пальто.

– Подожди, – сказал я. – Ты… ты уходишь?

– Боюсь, что да.

– Но… я… у нас…

Она что-то сказала, но я уже не услышал. Ее ждала Элейн.

– Подожди… мы можем встретиться?

Майра остановилась, нерешительно посмотрела на меня.

– Пожалуйста.

– Хорошо. Завтра. В одиннадцать часов. «Коста», Паддингтон-стейшн.

Она взяла виолу и побрела вслед за Элейн. Когда они спускались по лестнице, она повернулась, как будто что-то вспомнила, но двинулась дальше.

Если мы скорее врастаем в свое прошлое, чем вырастаем из него, то, по сути, живем вымышленной жизнью. Воспоминания, когда они тускнеют, должны быть приукрашены, дополнены с помощью вымысла. Вот почему становится невозможно различить границы, их разделительные линии. Хотя вопрос в том, хотели бы мы?

Избавьтесь от повествований о своей жизни. Позвольте себе этот маленький отважный бунт. Останьтесь лишенными, униженными, сжимающими в руке холодные, твердые самородки правды.

Это действительно случилось?

Это имеет значение?

Однажды утром на рассвете веранду затопил свет, идущий из ниоткуда и отовсюду. Его лил далекий тайный источник, невидимое солнце. Мы смотрели и ждали, неподвижно и молча. Сквозь вселенную аквариума скользили рыбы, клевали невидимые точки, гонялись друг за другом вокруг скал. Вскоре после восхода солнца морские коньки начали танцевать – веранда теперь пылала новым светом, неровным и сияющим. Мы сидели у аквариума, где вода была синей и прозрачной. Мы смотрели на морских коньков. Они сближались, их хвосты переплетались, двигаясь в медленном спиральном танце. Они остановились, повернулись друг к другу, поклонились – один, за ним другой – плывя по кругу, двигаясь по воздуху.

Это сон.

Я лежал на диване среди подушек, когда Николас одним изящным движением скользнул ко мне, прижал палец к моим губам. Его прикосновения были прохладными, будто он только что вышел из душа или моря. Как всегда, в такие минуты я не мог дышать.

Я был прав; он явно побывал в воде, потому что вкус и текстура его кожи стали другими. Мокрыми, древесными, как подводная пещера.

– Почему именно я? – спросил я.

Он провел пальцем по моей щеке, шее, плечу, изгибу шрама.

– У японцев есть подходящее слово: кинцукурой. Искусство чинить разбитую керамику и понимать, что она становится еще красивее от того, что разбита.

Откуда-то, как давно забытая песня, по веранде прошел легкий ветерок, неся с собой слабый аромат лилий. Казалось, что в мире нет больше звуков, кроме нашего дыхания.

Это был наш аквариум.

То, что мы видели утром… то, как двигались морские коньки – это был их танец?

– Да, это их рассветный ритуал ухаживания. Они странные и прекрасные.

Как мы, подумал я. Как мы.

III

В такие утра, как это, Лондон может быть самым серым городом в мире. Небо давит огромным животом на крыши и дымоходы зданий, бледный свет льется на стены и окна, тускло оседая на земле. Пустые, покинутые парки, съежившиеся озера застывшей серой воды, потухшие деревья, чьи листья погасила сырость. Шел дождь – неясная морось, ради которой люди не сочли нужным раскрывать зонты. Они кутались в пальто, желая согреться, защитить лица от бледности безжизненного неба. Город проснулся монохромным, лишенным всех цветов, и лишь изредка мелькали редкие пятна – телефонная будка, автобус, внезапный серебристый блеск проезжавших машин. Город, скорбящий по лету.

Внутри остова Паддингтон-стэйшн, скованного стальными ребрами, было чуть оживленнее. Пассажиры сновали вокруг, заходя в поезда и выходя из них, стоя на эскалаторах, увозивших их в темноту. Уличная музыкантша играла на скрипке, руки, спрятанные в потрепанных рукавицах, сжимали смычок, и звук взмывал в воздух, как птица, заточенная в брюхе огромного зверя.

Надо мной висела доска объявлений: поезд на Кардифф отходит в 10:45 с платформы 5; поезд на Ридинг в 10:57 задержится на двадцать минут, приносим свои извинения за доставленные неудобства; поезд на Оксфорд отходит в 11:06 с платформы 3; поезд на Бристоль отходит в 11:15…

Я заказал кофе, за ним еще один. Насколько я мог его растянуть? Я медленно пил, сжимая стакан в руках. Проблема заключалась в том, что в такую погоду он быстро остывал, кружился у меня во рту, некрепкий и безвкусный. Я сидел за маленьким столиком у входа, рядом с магазинами, выстроенными по одну сторону вокзала. Над парадным дверным проемом слева викторианские часы с тремя циферблатами отсчитывали минуты между объявлениями.

Она придет, сказал я себе. Она предложила мне встретиться здесь. Она должна появиться. Я не хотел сейчас об этом думать, но понимал, что, если она не придет, у нас не будет никакой возможности поддерживать связь. Мы не обменялись ни адресами, ни телефонами. У нас не было времени – или скорее это просто не пришло мне в голову, так я был поражен ее признанием.

Он мне не брат.

Я все еще слышал ее голос, спокойный, как безветренное море.

Если бы я не пришел на концерт, остался дома, я мог никогда не узнать. Нет, точки, в которых можно было бы выбрать момент обреченной уловки, лежат еще дальше – бесчисленное множество. Это место было по крайней мере подходящим. Станции, аэропорты и доки – свидетели бесконечных отъездов, резервуары потенциальных путешествий, возможных событий, скользких и мимолетных, прерванных и почти рожденных миров. Я смотрел на железнодорожные пути, которые соединялись и разбегались, отражали свет.

Сложно ли понять эту паутину связей, это запутанное пересечение линий?

В какой-то момент мы чувствуем себя обязанными учитывать каждое решение, каждое обстоятельство, которое приводит нас к определенному моменту. Закрашиваем поверхность и не оставляем свободных мест.

Horror vacui. Боязнь пустоты.

В конце мы все становимся картографами, оглядываемся на карту нашей жизни. Отмечаем неравномерность нашего существования, надеемся, что никто больше не исчезнет – ни мы сами, ни люди, которых мы любим.

– Вы закончили? – спросил жизнерадостный молодой голос. Официантка в опрятном красном фартуке, светлые волосы которой были стянуты в конский хвост, стояла у моего правого плеча и смотрела на недопитый кофе. – Ой, извините.

Раздался гудок поезда, уходившего на Оксфорд.

– Нет, я все, спасибо, – я жестом показал, что можно убирать посуду.

– Хотите что-нибудь еще?

Я ответил не сразу. Три циферблата смеялись над моими ожиданиями.

– Нет, спасибо.

Я натянул пальто, застегнул его, обмотал шею шерстяным шарфом. Когда я уже уходил, направлялся к платформе мимо эскалаторов, я услышал крик:

– Извините… простите… извините меня…

Обернувшись, я увидел, что официантка приближается ко мне, сжимая в руке клочок бумаги.

– Я чуть не забыла спросить – вы, случайно, не ждали кого-то по имени… – она сверилась с листком, – Майра?

– Да, ждал.

– А вы, – она вновь заглянула в листок, – Неемия?

– Да, это я.

Она улыбнулась с радостью и облегчением.

– Сегодня утром заходила женщина и просила кого-то из нас вам передать. Сказала, что ей пришлось уехать раньше, чем она собиралась.

– Спасибо.

– Не за что. Я чуть не забыла, но тут никто не сидел так долго, кроме вас… надо было спросить вас пораньше… а я забыла.

Она была совсем юной, похоже, только после школы, и я не мог даже представить, какие приключения ей пришлось пережить. Я сказал, что это очень мило с ее стороны и что она очень мне помогла.

– Не за что, – она пожелала мне хорошего дня, прежде чем умчаться обратно. Лист бумаги был вырван из блокнота, его края – неровными. На нем был нацарапан имейл и два слова: напиши мне.

Помню, как-то вечером, в бунгало, Майра была полна кипучей энергии. Ее настроения витали в воздухе под влиянием чего-то неуловимого. Он заявила, что нужно устроить здесь концерт. Переделать гардеробную в сцену. Включить как можно больше обогревателей, пусть горят и излучают тепло. Мини-бар открыть. Занавески задернуть. В центре будет ее личное пространство. Стул и нотный пюпитр. И все, добавила она в заключение, на ее концерте должны быть в костюмах.

– В костюмах?

– Возьми напрокат, милый, или одолжи у кого-то.

– Но…

– Найди. Укради.

Николас, тихо сидевший в углу, сказал, что найдет для меня что-нибудь подходящее. Метнулся к шкафу, стал бросать на кровать его содержимое. Брюки, слишком длинные, но сойдут. Изысканная рубашка цвета слоновой кости.

– Ты уверен… – начал я. Он отмахнулся от моих слов.

Наконец я был одет как надо. Наряд сидел, пожалуй, не особенно по фигуре, но галстук-бабочка, заявил Николас, была идеальна. Мы ждали в гостиной и пили, чуть позже к нам подключилась Майра. Она стянула волосы серебряной лентой, переплетенной с ниткой жемчуга, а ее бледно-серебристое платье было цвета неба после дождя. Для нее Николас открыл бутылку вина, последнюю бутылку «Неббиоло». Майра и без вина была в веселом настроении, но теперь ее щеки разгорелись.

Она села рядом со мной на диван, провела пальцами по моей руке, смерила меня ясным, спокойным взглядом. Наклонилась ниже, ее вырез был низким, ткань – тонкой. Ее духи кружили голову, пахли лилиями.

Что он подумает?

Я заметил, как она посматривает на Николаса, сидевшего в кресле в стороне от нас, но не смог разгадать выражения их лиц.

Она хочет его разозлить?

– Почему ты не начинаешь концерт? Разве не за этим мы собрались? – его голос был мягким, как виски, которое мы пили.

– Когда буду готова, начну, – она повернулась ко мне. – Будешь моим виночерпием, мое сокровище? Нальешь мне еще?

Я наполнил ее бокал, свой тоже. Комната сильно нагрелась, в костюмах нам стало не по себе. Но она не разрешила нам ни ослабить галстуки, ни снять пиджаки. Когда уже как следует перевалило за девять, она объявила, что сольный концерт начинается. На сегодня она приготовила кое-что из Брамса…

– Кто бы сомневался, – пробормотал Николас. – А нельзя сыграть что-нибудь другое?

Она чуть шлепнула его, будто ветер хлестнул море.

– Я буду играть то, что указано в программе. Брамс, соната фа минор. Соч. 120, номер 1. Виваче[44].

Зазвучало живое, бурное крещендо – то долгая нервная меланхолия, то вспышки кипучей энергии. Оно было почти шизофренично в своей способности сочетать то и другое на одной нотной странице.

Оно было таким, как сама Майра.

Я видел, как она смотрит, как мы смотрим на нее – обнаженные руки, голую шею, грудь в вырезе декольте. Желание имеет форму виолы. Оно помчалось по струнам инструмента, заняло собой всю комнату, весь мир. Оно соскользнуло в темноту бурным потоком, прежде чем вернуться на струны. Желанием кипели резонаторное отверстие и длинный смычок, встречаясь и расставаясь.

В нас сливались бутылки вина и виски. Золотая жидкость и теплая кровь. Где-то к полночи – всплеск шампанского, залившего ей платье, приникшего, как бледная вторая кожа, к изгибам ее грудей, ее животу. Николас принес толстые, изысканные сигары, дым роскошно извивался между наших пальцев, наших губ. Мы плыли, как корабли, навстречу чему-то звучавшему внутри граммофона, какому-то блюзовому джазу, игравшему снаружи и внутри моей головы. Она танцевала со мной, мои руки обнимали ее талию, изгибы ее бедер – а он смотрел. Ее груди прижались ко мне, когда она откинулась назад и рассмеялась. Внезапно мы все трое повалились друг на друга – алкоголь вскружил нам головы, и чтобы встать, мы цеплялись за руки и плечи. Ночь разлетелась похожими на снежинки цветными хлопьями, засыпавшими наши воспоминания.

Помню, как я вернулся в гостевую комнату, растянулся на кровати, чувствуя, что алкоголь выжег из меня всю жизнь. Незадолго до рассвета, до того, как свет затопил небо, ко мне кто-то скользнул, потянулся к моей рубашке, моим брюкам, стал расстегивать их дрожащими пальцами. В воздухе витал запах ее духов, сильный и головокружительный, сладкий, как лилии. Я позвал ее по имени, и темный силуэт наклонился ко мне.

– Это я, – прошептал Николас мне в ухо.

– Майра, – сказал я, – ты пахнешь, как Майра.

Трудно было выбросить из головы эти воспоминания, целомудренно печатая: Дорогая Майра… Надеюсь, ты получила мое письмо… Ты планируешь в ближайшее время вновь приехать в Лондон? Честно говоря, все было далеко не так гладко. С чего начать? Как закончить? С любовью, Нем? С наилучшими пожеланиями? Я провел целый день, переписывая середину. В конце концов письмо вышло вежливым и кратким – в общем-то оно и нужно было только затем, чтобы мы начали переписку. Несколько дней спустя она ответила кучей извинений, любезностей и объяснений. Да, она приедет в Лондон, но выступать с концертами перед Рождеством, будет очень занята. Может быть, нам лучше будет встретиться где-нибудь еще – могу я заглянуть к ней?

Сперва мне понравилась идея отправиться в гости – я был не прочь уехать в сельскую местность, и мне вспомнились слова Сантану, что мне нужно ради разнообразия выехать из города. Но я не стал. Мне почему-то казалось, что придется постараться, чтобы не спугнуть ее ни словом, ни жестом. Так что я сдержанно обозначил ей свое расписание и закончил письмо беззаботно: как тебе будет удобно. Наши письма были полны несказанных слов и неотвеченных вопросов. Я решил, что мы обсудим все это, когда встретимся. Но, несмотря на мою осторожность, она не ответила.

Я перестал выключать ноутбук, ожидая, когда щелкнет новое сообщение. Бросался к нему, когда оно щелкало, только чтобы увидеть рекламу очередной выставки или письмо от Нити, связанное с работой – статьей, которую надо написать, текстом, который надо отредактировать. Находясь вне доступа к ноутбуку, я, как одержимый, проверял свой телефон. Что, если я так и не получу ответа от Майры? Что, если она решила оборвать наше общение? Экран смеялся надо мной в своей пустоте, отражении ее молчания.

Прошла неделя; она показалась мне бесконечной. Вдобавок на нас свалилась аномально влажная погода. И Рождество.

Все это началось задолго до двадцать пятого декабря. Из всех магазинов звучали рождественские песни, напоминая, что нужно быть хорошим, что Христос родился и что мы все должны в радостном унисоне мечтать о снеге. Оксфорд-стрит заполонили веселые палатки с подарками, сделанными преимущественно в Китае, и город просел под беспощадным наплывом покупателей. Напоминает Дивали[45] в Дели, сказал я Сантану. Мы продирались через Ковент-Гарден. Над нами с арочного потолка свисали гигантские серебристо-красные шары, увитые питонами зеленой мишуры.

– Мне кажется, мне бы больше понравилось это место в восемнадцатом веке. Ты же знаешь, – сказал я, – что тут был печально известный богемный квартал красных фонарей?

– Что? – спросил Сантану. – А, ну да.

Я не в первый раз отметил, что он рассеян; в последнее время он казался чем-то обеспокоенным.

– К тому же, – продолжал я, – сейчас, очевидно, самый влажный декабрь за всю историю наблюдений.

– Они всегда так говорят, – пробормотал он. – В этой стране каждый месяц ставится новый рекорд плохой погоды.

– Яра придет?

– Нет.

– Ты, кажется, говорил…

– Она вроде собиралась, но сегодня написала, что не может.

– Почему?

Он пожал плечами.

– Не знаю.

Мы шли мимо магазинов и зевак, пряча руки в карманы. Холод колол нам лица, как невидимая крапива.

– Ты когда-нибудь в детстве играл в такое? – вдруг спросил он. – В семь камней… один участник расставляет их, а другой пытается повалить.

Да, ответил я, давным-давно, с сестрой и соседскими ребятишками. Вместо того чтобы рассказать, почему он вдруг об этом вспомнил, Сантану пробурчал:

– Лучше бы мы туда не тащились.

Мы шли в институт на ежегодную рождественскую вечеринку. «Разделите с нами радость праздника!» – гласило приглашение, которое пришло мне на почту, и Сантану явно был не настроен на такое. Когда мы прошли мимо старого здания издательства «Фабер & Фабер», он резко остановился.

– Нем, – сказал он, – не хочешь по-быстрому выпить?

Я хотел напомнить, что мы с этой целью и идем на вечеринку, но что-то в нем – выражение его лица, его жесты – вынудило меня согласиться.

В тот вечер наш безымянный бар был на удивление полон студентов, жаждущих повеселиться в конце семестра. Владельцы бара приложили немало усилий, чтобы все украсить как следует, и когда мы с Сантану нашли себе уголок в конце барной стойки, над нашими головами нависли пластиковые леденцы и толстые Санта-Клаусы. Все столики вокруг были забиты, воздух наполнен смехом и разговорами.

Мы заказали по пинте «Сент-Петерса», мягкого и гладкого темного стаута, и я стал терпеливо ждать, когда Сантану заговорит. Я впервые видел его молчаливым. Сколько я его знал, он всегда был разговорчив, а порой жизнерадостно болтлив. Теперь он смотрел на свой стакан, на деревянную стойку, на краны с пивом, будто ища у них вдохновения.

– У вас все в порядке? – спросил я, решив, что так ему будет легче начать. – Ну, с Ярой…

– В том-то и дело – я не знаю, – он отхлебнул эль. – Мне кажется, все началось тогда в «Квинсхеде».

Я не понимал, куда он клонит. В этом пабе мы провели несколько вечеров. Там было симпатичнее, чем здесь, атмосфернее – камин, пианино, превосходный выбор виски и пива. Но он был дальше расположен, спрятан среди бледных небесно-серых зданий вдоль по Актон-Стрит возле Кингс-Кросс.

– Помнишь тот вечер? Я, ты и Яра…

Вскоре после того, как они впервые встретились. Они пригласили меня на аперитив, и, придя, я обнаружил, что у них важное событие – публикация ее сборника поэзии. Я ушел домой хорошо за полночь.

– Мы говорили о посвящении…

– Каком посвящении?

– Ее книги.

Я смутно помнил тот вечер. Она сунула мне экземпляр в темно-синей обложке с картинкой. Сантану листал свой.

– Махеру и Лиане… твоим папе и маме?

Яра сделала глоток вина; ее щеки были того же цвета, что ее пыльно-розовый свитер.

– Нет. Моему бойфренду и его жене.

– Экс-бойфренду, надеюсь? – спросил Сантану. – Иначе его жена расстроится.

– Пожалуй, – она игриво потрепала его по щеке, – он и его жена несколько иначе смотрят на то, что большинству людей представляется нормальным.

– А, свободные отношения?

– Ну, можно и так сказать.

– Я не очень разбираюсь в этих терминах.

Она улыбнулась широко и беззаботно.

– Есть много других, хабиби[46]… поищи.

Мы молча чокнулись нашими пинтами. Толпа студентов вокруг нас все разрасталась, группа по соседству заказывала и заказывала текилу, кто-то ликующе вопил.

– Несколько недель назад, – продолжал Сантану, – я встретил ее в Брикстоне… помнишь?

После того, как мы в Кэмдене встретились с Евой в «Мексике». Он покружил стаут в стакане – крошечный темный водоворот.

– Мы много говорили… и в конце вечера она дала мне это, – он вынул из кармана бумажную салфетку с карандашным наброском.

– Бесконечное сердце?

– Оно символизирует полиаморию.

Бумага лежала в моих пальцах, тонкая, мягкая, незначительная. Она сказала ему, что хочет быть с ним честной. Она любит многих.

Махер со своей женой жил в Хакни. У Лианы там тоже был возлюбленный. Никаких секретов. Никакого вычитания привязанностей. Только бесконечное умножение.

– Она сказала, что не одобряет иерархических терминов, но так проще будет мне объяснить. Махер и Лиана – «первичные», а они с Махером – «вторичные», так же как и Лиана со своим бойфрендом… ты слушаешь?

Я кивнул.

– Проблема, сказала она, в навешивании ярлыков, поскольку это нельзя описать как формальную структуру, это абсолютно органично… то, что нельзя предсказать или продиктовать. Я, конечно, понял намек и о нас с ней не стал спрашивать.

– И что? – спросил я. – Тебя это устраивает?

Он допил пиво, поставил стакан в дальний угол стойки.

– Я сказал ей, что да… сначала это не ощущалось как вторжение, понимаешь? Мне даже понравилось быть частью чего-то такого… радикального. Но на прошлой неделе она сказала, что Махер, наверное, приедет к ней на Рождество, и внезапно я начал сомневаться. Как я должен реагировать? Беззаботно? Познакомиться с ним? Тусить втроем? Или держаться подальше? – по нему было видно, что он предпочел бы третий вариант.

– А как тебе больше нравится?

Он поднял глаза на пузатых улыбавшихся Сант и дешевые веселые леденцы.

– Я не знаю, Нем. Я просто не хочу казаться… некрутым.

Когда мы приехали, рождественская вечеринка была в самом разгаре: в колонках играл Майкл Бабл, в воздухе носились болтовня и смех. Вечеринка была не такой экстравагантной, как я ожидал. (Полагаю, что все меркнет в сравнении с блеском улиц центрального Лондона.) Все собрались во внутреннем дворике на первом этаже; в углу стояло нарядное дерево, увешанное мишурой и гирляндами. Фуршетный стол, украшенный венком из падуба, был заставлен вином, глинтвейном и прочим, радовал широким ассортиментом сезонных блюд. Я и подумать не мог, что будет такая толпа – я видел очень немногих, и в основном только с литературного факультета.

Ева и Тамсин уже пришли. Они беседовали с деканом, маленьким лысеющим очкариком с очаровательными эльфийскими ушами. Я внимательно наблюдал за ними; даже на публике были видны намеки на их близость. Или, может быть, каждый жест – то, как рука Тамсин на мгновение коснулась спины Евы, как Ева приобняла подругу за плечи – теперь был наполнен новым смыслом. Я вспомнил вечер в своей комнате, тихую грусть Евы. Сегодня на ней было красное шелковое платье с высоким воротом, полностью скрывавшее ее тело до колен, как кокон, изящный гипс, который удерживал ее на месте, делал неуязвимой. Однако, когда она повернулась, я увидел на ее платье длинный вырез. Заостренный овал, элегантную ахиллесову пяту.

– Лондон, – сказал я им, – стал сумасшедшим городом.

– Но, как мне сказали, не таким сумасшедшим, как Токио, – ответила Тамсин. Она была одета менее экстравагантно – в платье с цветочным принтом, с поясом на талии и широкими рукавами. Я подумал, что она вписалась бы в какую-нибудь картину Моне, изображающую японский сад.

Ева улыбнулась.

– Что ж, скоро ты сама узнаешь.

Она объяснила, что они едут в Японию на две недели. Импульсивное решение, принятое в последнюю минуту. Когда Тамсин повернулась, чтобы поприветствовать кого-то еще, Ева тихо добавила:

– Мне не хотелось проводить Рождество в Бейруте.

И прежде чем я успел осознать, что услышал в ее словах – вину, смущение или самообвинение, – она сама же от них отмахнулась.

– А ты что надумал? – она была обеспокоена моими (несуществующими) планами на отпуск. Ева была безжалостна к знаменательным датам – дням рождения и годовщинам, Канда-мацури[47] и Пасхе – но именно это и помогло мне быстрее свернуть разговор. – Ты же не можешь все праздники торчать тут один и скучать?

Я заверил ее, что не буду.

– Ну а что тогда ты будешь делать?

Я промямлил что-то неопределенное – встречусь с друзьями, поработаю.

– Да и Сантану будет рядом.

Она с сомнением посмотрела на меня.

– Со своей поэтессой.

И Махером, хотел добавить я, но сдержался.

Я стоял в стороне, наблюдая за вечеринкой; Бабл уже в третий раз пел о зимней стране чудес, кто-то задел елку, и она накренилась набок, стол почти опустел, как и бар. Я украдкой проверял свой телефон, но он молчал, мрачный и пустой, лишь однажды обнадеживающе вспыхнув.

Письмо от сестры. Молитва матери Терезы, которую надо переслать по цепочке нескольким людям, а если я этого не сделаю, мне грозят всевозможные катастрофы, смерть, потеря работы, потеря семьи.

Я нажал «удалить».

Я уже много лет не возвращался домой на Рождество. Отец ушел на пенсию. Мать говорила, что он проводит большую часть времени в саду, выращивая пурпурные гортензии, бледные розы и орхидеи всех сортов. Наверное, садоводство нравилось ему, потому что было таким же требовавшим уединения занятием, как медицина. Мать сначала спрашивала, не хочу ли я их навестить, но потом, как мне показалось, свыклась; я слышал это в ее голосе, даже скорее в молчании, заменившем вопросы. Сестра давно вышла замуж, обзавелась детьми, работала медсестрой в той же больнице, где и отец до пенсии.

Как близки и как далеки нити наших дорог.

Однажды вечером, спустя целый век ожидания, я наконец его увидел.

Новое непрочитанное сообщение. Яркое и сияющее.

Майра не утруждала себя извинениями – может быть, по ее меркам она ответила почти сразу – и с ходу спрашивала, есть ли у меня планы на декабрьские праздники. Не дыша, я скользил глазами по строчкам. Может, ты хочешь приехать в деревню, где я живу?

Она, конечно, понимала, что я могу быть занят, и в таком случае предлагала наметить встречу уже в новом году. Я хотел сразу же ответить – приеду приеду приеду, – но сдержался и зашагал по комнате, пытаясь справиться с внезапно нахлынувшим приливом энергии. У меня все еще оставался выбор бездействовать, пустить все на самотек, как герой «Действия без слов». Не делать ничего. Но я уже бросил камень в пруд, и это был один из неизбежных разбежавшихся кругов. Где-то вдалеке я слышал звон церковных колоколов. Из ниоткуда появилась девушка у подножия каменной башни, девушка с золотистыми, как пшеница, волосами, свежая, как деревенское английское утро. Майра в сером платье сонно прошла по залитой солнцем лужайке. И Николас. Николас навсегда.

Я ответил ей поздно вечером. Сказал, что я с радостью отдохну от города. Если она пришлет мне свой адрес, подскажет, где можно с комфортом разместиться… Уже на следующее утро меня ожидал ответ.

Она предложила остановиться в гостинице неподалеку от ее дома, небольшой, но насколько ей известно, очень уютной, на три дня, чтобы мы могли, вне зависимости от погоды, съездить на болота… которые стоит посетить. Я забронировал онлайн гостиницу и билеты и стал ждать.

Спустя неделю после Рождества я выехал из Лондона. Дорога пролетела как одна секунда. Прибытие на вокзал Паддингтон, огромные черные табло с оранжевыми буквами – поезда задерживаются или отменяются из-за наводнения, мой каким-то чудом отправлялся вовремя – и наконец распахнувшиеся передо мной дверцы турникета.

В вагоне я нашел место у окна, поставил стаканчик с кофе на складной поднос и выглянул наружу. На мгновение, остановившись во времени, я подумал, что мы уже движемся; как бесшумно это произошло, как быстро. Но потом я понял, что это отъезжает поезд на соседней платформе – он уехал в затихающем облаке шума и лязганья, а я так и остался на том же месте.

Вагон пропах сыростью, и я сомневался, что он когда-нибудь высохнет. Мужчина в развевающемся черном пальто читал «Таймс», женщина кормила малыша, сидевшего в коляске, две совсем юные девушки хихикали друг другу в уши, делясь тайной за тайной, долговязый молодой человек с гитарой в футляре вошел, огляделся и вышел.

У меня не было при себе книги, только задание для журнала. Нити, подумал я, придется подождать. Я не был уверен, что у меня будет время поработать над статьей. И вообще не совсем понимал, чего ожидать от следующих нескольких дней.

Уезжать из Лондона поездом было все равно что выбраться из внутренностей города, все еще покрытого индустриальной грязью Викторианской эпохи. Дорожные пути, похожие на бесконечные обнаженные жилы, пересекались и пересекались у подножия многоэтажных зданий с шумными комнатами за грязными занавесками. Сквозь некоторые окна я мог разглядеть людей, смотревших телевизор. Это навевало воспоминания о полузабытой антиутопии. Иногда в пустых комнатах оставляли экран включенным, и фигуры на нем танцевали, как безумные призраки.

Порой на пути попадались склады с автостоянками, огражденными высокими заборами. На некоторых сияли красочные призывы перевешать всех банкиров.

В этот город приплыл кит и погиб.

Медленно, как долгий выдох, здания рассеялись, и замелькала дикая природа: луг за забором, несколько голых дубов, клочок открытого пространства – а потом оно раскрылось и потянулось до горизонта. Летом это все, должно быть, выглядело иначе, кипело и бурлило жизнью, но даже сейчас меня удивила тихая, приглушенная красота земли, промываемой дождем, пока не остались лишь самые простые, строгие цвета. К вечеру над полями поднялся легкий туман, серебристая аура земли.

То, что я видел сквозь стекло, мне нравилось. На этом пространстве царили тишина и покой.

Мы останавливались на станциях, которые становились все безлюднее и безлюднее. Однажды пришлось пересесть на автобус, потому что железнодорожные пути на этом участке были затоплены. Кто-то говорил, что прогноз погоды обещал продолжительный дождь. Порой я дремал, убаюканный покачиванием поезда, тихим ревом мотора.

Выйдя на маленькой, пустынной станции, я ждал на платформе, зимний свет уже угасал. Я был почти у цели, остался лишь самый маленький отрезок пути. Заморосил дождь, робкий, нерешительный. Майра предложила подвезти меня – тут можно не поймать такси, – но я уверил ее, что справлюсь, мы встретимся на следующий день в деревне и вместе сходим пообедать.

В поездке мир быстро отстает. Я часто думал, что время можно легко изобразить как движущийся поезд. Естественный свет снаружи тускнеет, пока не сравняется с искусственным светом внутри. Пассажир, глядя в окно, видит одновременно две картинки. Размытый пейзаж, проносящийся мимо, и интерьер вагона, отраженный в неподвижных обитателях.

Движение и покой. Одновременно. Движение и покой.

Когда я приехал, тьма уже плотно обернула день. Дверь поезда распахнулась, вышли несколько человек. Я отошел в сторону, давая пройти пожилой даме с магазинной тележкой. Не считая открытых ворот, все на станции казалось закрытым и пустым, погруженным в себя. Я шагнул в странный, крошечный мир, во всех отношениях полностью противоположный Лондону. Меня пронзила дрожь от холода и мимолетной паники. Я еще никогда не чувствовал себя настолько одиноким.

Майра была права, никаких такси поблизости не было. Другие пассажиры сели в ожидавшие их машины и уехали в темноту. Я тоже побрел туда, вооруженный картой на случай, если забуду указания: налево от станции, по Саус-стрит, потом направо на Лонг-стрит и еще раз направо на Милл-Лейн. Мимо проехало пустое такси, и на один безумный миг я подумал, сколько будет стоить доехать до Лондона. Громкий, неконтролируемый смех чуть не вырвался из моего рта. В воздухе витала тишина, какой я никогда раньше не слышал ни в своем родном городе, ни в Дели, ни в Лондоне. Холодная, зимняя тишина холодной страны. Машина прибавила скорость и повернула в мою сторону, ослепив меня ярким светом фар, охватившим все вокруг. Он свернул, и внезапно остались только я, скользкая мокрая дорога и дождь, размываемые желтым светом фонарей. Старые дома, склонившиеся над тротуаром. Неуместное здание эпохи Тюдоров среди каменных фасадов, паб, где горел свет, закрытые магазины. Мое пальто не защищало от холода. Мне хотелось сытного обеда, теплой ванны и кровати с белыми простынями. Именно в таком порядке.

Гостиница стояла среди огороженных частных домов с садами. Добравшись до нее, я увидел в тусклом свете лужайку, заставленную и заваленную странными предметами. Ковры, обломки какого-то кривого дерева, оловянные сундуки и высокое, жуткое, сияющее зеркало в полный рост.

Видимо, тут решили устроить блошиный рынок. Или инсталляцию на свежем воздухе. Я позвонил в звонок.

– Ой, – сказала леди, открывшая дверь. Ей было, наверное, под шестьдесят, у нее были седые кудряшки и широкий, тонкогубый рот. – О Господи, – воскликнула она, когда я представился, – мы пытались вам дозвониться.

Мобильная связь пропала несколько часов назад, а потом то появлялась, то снова пропадала.

– Нас затопило, – выдохнула она. Такого никогда раньше не было, по крайней мере, с сороковых годов. Пожарные машины откачивали воду три часа вчера и четыре сегодня. Вода прибывала быстрее, чем они справлялись. Женщина сказала, что ей очень жаль, но гостиница закрыта.

– Можно мне снять комнату наверху? Всего на одну ночь.

Местный совет, сказала она, этому не обрадуется. Но ей очень жаль.

– Мы пытались вам дозвониться, – вновь повторила она, как будто это могло помочь.

Можно остановиться где-нибудь еще? Образы сытной еды, горячей ванны и постели рассеялись, оставив меня наедине с мучительной усталостью. Вариант был, но всего один – «Королевский олень» на другом конце деревни. Или еще можно было поехать в соседнюю деревню, но поездом.

– Давайте я позвоню в «Оленя», – она подошла к телефону на стойке регистрации. Пол был мокрым, кое-где блестели лужи. В углу съежился диван – тяжелая, сырая масса.

– Я поняла, спасибо, – сказала женщина в трубку, и ее голос звучал не слишком многообещающе. «Олень» забит битком, сообщила она, и это не туристы, а жертвы наводнения в деревнях на равнине… их временно разместили там. Когда, спросил я импульсивно, ближайший поезд обратно в Лондон? Женщина посмотрела на часы и ответила, что в час ночи. Хотя с учетом всех перебоев он может и задержаться. Если вообще придет, мрачно подумал я.

Она вновь начала извиняться и говорить, что можно поехать поездом в соседнюю деревню, хотя нет никаких гарантий, что там мне найдется место.

– У вас есть телефонная книга?

– Да, была тут где-то…

Порывшись за стойкой, она достала увесистый фолиант, покрытый пылью ненужности. Я открыл его на букве Т и стал листать, пока не добрался до нужного имени. Я понятия не имел, правильный ли это номер, но никакого другого номера Темплтонов не было. Я поблагодарил ее и вышел обратно в ночь.

Телефон слабо засигналил. По дороге на станцию я набрал номер. После трех гудков незнакомый мужской голос ответил: «Алло?» На секунду меня пронзила безумная мысль – вдруг это Николас? Но голос был глубже, старше, слишком непохожим. Это не мог быть он.

– Алло… это дом Темплтонов?

– Да, – ответ был коротким и резким.

– Могу я поговорить с Майрой? – я ждал, когда он скажет, что здесь таких не живет. Но голос спросил:

– А кто это?

– Неемия… друг, – поспешно добавил я, – из Лондона.

Я не знал, что значит тишина на другом конце провода. Он ждал дальнейших объяснений?

– Сейчас, минуту.

Или нет.

– Спасибо… – начал я, но он уже положил трубку. Я слышал приглушенные голоса, шаги, и, наконец, к телефону подошла Майра.

– Нем? Откуда у тебя этот номер?

– Из справочника.

– Откуда?

– Из телефонного справочника… но послушай, Майра…

– Ты здесь? Ты приехал?

– Да, но…

– Хорошо, тогда увидимся завтра в обед, да?

– Майра, я здесь, но мне придется ехать обратно в Лондон.

– Что? Почему?

Слабая связь вновь пропала. Я перезвонил.

– Нем, что случилось?

После того как я объяснил, что для меня не нашлось места, повисла пауза.

– Мне так жаль, Нем…

Я сказал, что мне тоже жаль.

– Чертова погода.

Я почти дошел до станции, холод усилился, лил сильный, несмолкающий дождь. Больше, чем погода, меня тревожила мысль – почему она не предложила мне остаться у нее, хотя бы на одну ночь?

Связь вновь оборвалась. На этот раз я не стал перезванивать.

Повинуясь минутному желанию, я завернул в паб «Король Артур», мимо которого проходил. Войдя, заметил обращенные на меня взгляды – по большей части белых мужчин средних лет или чуть постарше, – но меня мало что интересовало, кроме целесообразной задачи заказать выпивку.

– Большой стакан гленфиддика, пожалуйста.

Бармен был быстрым и молчаливым. Вскоре виски уже лился по моему горлу, наполняя желанным, знакомым теплом. Меня манил камин, горевший в другом конце зала, но у меня было мало времени – и пространства. Столы поближе к очагу занимали местные жители, и, наверное, было не очень мудро нарушать их территориальную неприкосновенность.

Где, думал я, найти себе ужин? Допил последние несколько глотков, очень не желая уходить. В кармане внезапно зажужжал телефон. Звонили со скрытого номера.

– Алло?

– Ты уже в поезде? – это была Майра.

– Нет, он в…

– Ты не можешь ехать обратно. Давай к нам.

Я колебался.

– Ты уверена?

– Да, конечно. Ты где?

– В данный момент в пабе.

Через полчаса, сказала она, заберет меня со станции.

В такое время суток станция казалась заброшенной съемочной площадкой. Билетная касса была закрыта, ворота – открыты всем желающим. Я ждал у входа, стараясь хоть немного укрыться от дождя. За мной простиралась платформа, длинная и пустая. Довольно скоро с дороги свернула машина.

– Нем!

Я услышал свое имя, но был ослеплен ярким светом фар. Майра заглушила двигатель. Я моргнул, по-прежнему ничего не видя. Хлопнула дверь. Послышались быстрые шаги.

– Мне так жаль… – Майра раскраснелась, взволнованная, ее твидовое пальто было расстегнуто, берет съехал на сторону.

– Все в порядке, я ждал не так долго.

– Но тебе пришлось стоять тут под дождем…

Прежде чем я успел что-то возразить, она забрала у меня чемодан, подошла к машине и бросила его на заднее сиденье. Это был старый «Остин», темно-синий, с блестящим бампером. Я сел на переднее сиденье; пахло кожей, грязью и пылью. Майра скользнула на водительское место, сжала руль.

– Доедем быстро.

– Спасибо тебе, – сказал я. Она посмотрела на меня, ее лицо скрывала тень.

– Не говори глупостей.

Следующие двадцать минут мы ехали по извилистым проселочным улочкам, окруженным высокими живыми изгородями. Дорога была такой узкой, что в какой-то момент Майре пришлось остановиться посреди нее, чтобы дать проехать другой машине. Когда ее прижало и с другой стороны, мне показалось, что мир вокруг перестал существовать. Я задумался, как вышло, что она поселилась в таком оторванном от всего месте, что ее здесь держало.

Но спрашивать не стал.

Мы обсуждали поездку, погоду – о другом решили поговорить потом. Вскоре дорога стала шире, ночь растянулась по всей поверхности, оставив лишь крошечные желтые пятнышки фар.

– Дом совсем недалеко, прямо за этим тоннелем.

Дорога устремлялась вниз, разрезая поросший лесом холм, – древняя тропа, проложенная веками. Выехав, мы повернули налево, проехали ворота и покатили вниз по гравийной дороге, ведущей к двухэтажному дому с белыми лепными стенами и окнами в георгианском стиле. Вместо того чтобы открыть дверь, Майра уставилась на здание, как будто едва его узнала. Она начала что-то говорить, но умолкла, замялась, повернулась ко мне.

– Мой отец… он… ну, с ним рядом порой бывает нелегко.

Я не знал, как реагировать. Что я должен был сказать? Поблагодарить, что предупредила? Вежливо уточнить, что она имеет в виду? Я решил, что не скажу ни того, ни другого.

– Это он ответил на мой звонок?

Она кивнула. Пытаясь немного разрядить обстановку, я пошутил, что это она еще моего не встречала.

– Нет, ты не понимаешь… – она возилась с ключами от машины, – он просто… с ним может быть трудно.

– Надеюсь, он не сильно возмутится, что я притащусь, – я не мог поверить, что сказал это только сейчас.

– Нет, конечно, – ответила она с неожиданным раздражением. – Мы же не могли позволить тебе ночевать на станции.

– Я собирался искать столовую.

Она рассмеялась, и мы двинулись вперед. Тишину то и дело прерывали звуки рояля. Ритмичное повторение одних и тех же нот с не слишком большим мастерством. Может быть, ее отец любил развлекать посетителей репетициями.

– Нам сюда, – вместо того чтобы направиться в дом, Майра повела меня по дорожке, ведущей к чему-то похожему на гараж. Я побрел за ней, чемодан постукивал о гравий. Как по волшебству, включилась лампочка датчика движения, залив нас золотистым светом. Первый этаж был оборудован широким зеленым гаражом, а боковая лестница, поросшая вьющимися растениями, вела к деревянной двери.

– Поселишься в пристройке на чердаке, – объяснила Майра.

Второй этаж был целиком переделан в студию, и места хватало для скромного круглого обеденного стола, большой кованой кровати, шкафа, встроенного в углу холодильника и раковины. Над нами наклонялась низкая крыша с прорезанными окнами, прямоугольниками тьмы. Всю стену занимала картина, сразу привлекавшая внимание. Взрыв фруктов, насекомых и цветов, рассыпанных по полотну непоколебимой средиземноморской синевы. Голландский натюрморт, свободный от стилистических ограничений.

– Эту картину написала моя мама, – пояснила Майра, – за несколько лет до смерти.

Мне захотелось сказать ей, что натюрморт воплотил в себе всю жизнь художницы. Какое-то время мы молча стояли в тишине, а потом Майра шагнула к двери.

– Ну, располагайся. Ужин в половине седьмого. Ты раньше жил на чердаке?

Такое точное определение времени было для нее необычно. Возможно, этим был озабочен ее отец.

– Кто играл на пианино? – спросил я.

– Увидишь, – она улыбнулась и ушла.

У меня оставалось двадцать минут, и я разобрал чемодан. Подарочная коробка шоколадок «Нойхаус» из «Харродса»[48] для Майры обошлась мне в стоимость недельной аренды. Я подумал, что ничего не привез ее отцу, но тут уж ничего нельзя было поделать – я ведь не планировал с ним встречаться. Я повесил в шкаф брюки, несколько рубашек, сложил носки; они почти ничего не заняли. Наконец, вынул из кармана пиджака фигурку волов, с которой не расставался, и поставил на стол, возле миски с сухими духами.

Из окна были видны бесформенные очертания деревьев и изгородей, длинная стена, бросавшая тень на тень. Длинная книжная полка у кровати была заставлена произведениями старых классиков: Диккенса, сестер Бронте, Харди, Китса, Шелли, Водсворта. Судя по этой коллекции, модернизма никогда не существовало. В холодильнике я нашел одинокую бутылку молока и буханку хлеба. Дверь в углу вела в крошечную, как в самолете, ванную комнату с унитазом и душем. Я умылся в раковине, вздрогнув от обжигающего холода воды, хлынувшей из одного крана, и пылающего жара полившей из другого.

Наконец я спустился вниз, и тут же вспыхнул прожектор. Мне казалось, я стою на сцене и не до конца понимаю, какую роль должен играть.

Я шел по дому, боясь, что мое дыхание выдаст мой страх даже раньше, чем выражение лица. Надо было идти через черный ход? Нет, я был гостем. Не другом семьи.

Я обогнул дом, позвонил в дверь, подождал. Игра на пианино прекратилась. Над почтовым ящиком висела табличка, вырезанная из темного серого камня: Винтеруэйл.

Я ожидал, что дверь откроет Майра или ее отец, но ее распахнул мальчик лет девяти-десяти, запыхавшийся и сжимавший в руке что-то напоминавшее игрушечного пингвина без головы. Мы уставились друг на друга; густые темные кудри вились вокруг его ушей, его щеки раскраснелись.

– Привет, – сказал я. В его ярких, широко посаженных глазах не было ни намека на беспокойство или страх. Они были зелеными или серыми, трудно было сказать.

– Это мне? – он смотрел на подарок у меня в руке.

– Эллиот, – Майра спускалась по лестнице в конце прихожей, – нехорошо заставлять людей ждать, – она посмотрела на меня.

– Ну, прости.

Воздух в доме был густым, насыщенным ароматами дуба и апельсина. Мы вошли в гостиную, просторную и удивительно современную. Мягкая мебель цвета слоновой кости была расставлена вокруг камина, задрапированного падубом. В одном углу висели широкие полки и стоял элегантный шезлонг, поставленный больше для красоты, чем из соображений удобства, в другом виднелась глубокая арка. Потолок сверкал кристальной белизной, стены были оклеены бледно-зеленоватым, в цветок, дамастом. В углу мерцала золотом и серебром праздничная елка. На мгновение все это показалось тронутым чем-то нереальным.

– Это Эллиот, – сказала Майра, и, помолчав, добавила: – Мой сын.

Я старался казаться непринужденным, надеясь, что не выдам свое удивление.

– Эллиот, – продолжала она, – это мой давний друг. Можешь называть его Нем.

Мальчик, не выпускавший из рук безголовую морскую птицу, смерил меня долгим изучающим взглядом.

– Мама мне сказала, что вы из Индии, это правда?

– Да, так и есть.

– У вас есть слон? Я видел по телику человека из Индии, у него был ручной слон.

– Нет… но я знаю человека, который умеет разговаривать с птицами.

Глаза мальчишки расширились.

– Завтра обо всем его расспросишь, – сказала Майра, – а теперь иди-ка ищи голову Флаппера и убирай остальные игрушки.

Ты не говорила, что у тебя есть сын…

Как будто у нее были причины об этом говорить. Нас связывало лишь случайное знакомство, много лет назад, в бунгало, в старом городе, на другом конце мира. У нас не было ничего общего, кроме Николаса. Тогда и теперь. Он проходил сквозь нас, как линия разлома. Но этого хватало, чтобы мы встретились, чтобы попытались распутать прошлое.

– Это тебе, – я протянул ей шоколад.

– Спасибо, Нем… не стоило, – она подошла к елке и положила его к другим коробкам в подарочной упаковке.

– Что там? – Эллиот стоял у двери, не слишком изящно болтая Флаппером.

– Сюрприз, милый, – сказала Майра. – А теперь пойдем-ка спать.

Она сказала мне, что скоро спустится, и повела его наверх.

Я стоял у камина и грел руки. Эта скрупулезная чистота меня пугала. Что, если мои ботинки измазаны грязью? Я быстро осмотрел их. Грязи не было, но я пожалел, что не надел другие, поприличнее (хвала небесам, я догадался купить шоколад). Резное зеркало над камином спокойно отражало дверь и стены, большую картину в стиле импасто, торшер, меня. Слева от камина висел синий сертификат в рамке – о назначении в Орден Британской империи. Я подошел ближе: за заслуги перед образованием. Еще больше меня заинтересовал шкаф внизу, вмещавший богатый ассортимент алкогольных напитков, и два чучела птиц под стеклянным куполом. Грязно-коричневые, за исключением алых ран на головах, они выглядели пугающе, смущающе живыми.

На одном конце каминной полки стояли тонкие подсвечники, а на другом – две черно-белые фотографии. Мать Майры – гладкая кожа, тонкие черты, глаза, как мне показалось, цвета облачного неба, – и мужчина в униформе, смотрящий в камеру, распираемый юностью. Густые усы, волевой подбородок. Я залюбовался формой его губ, изгибом челюсти.

– Когда ты приехал?

Я обернулся.

– В полшестого, – я едва не добавил «сэр».

– Так ты только с корабля?

В дверях застыл высокий, внушительный мужчина лет шестидесяти, не по годам крепкий и подтянутый. Статуя, пожилой Геракл в клетчатой рубашке и темно-синем двубортном пиджаке. Юноша с фотографии, повзрослевший и сбривший усы.

– Филип, – он протянул мне жесткую, холодную руку.

– Неемия… Друг Майры.

– Она мне сказала, да. Из Лондона, так? – его глаза были бледно-голубыми, как тени на снегу.

– Да, ну то есть я сейчас там живу… последние несколько месяцев. А так я из Индии.

– Из Индии, – он повторил мои слова с напускной торжественностью. – Привез сюда муссоны, да?

Я улыбнулся.

– Похоже на то.

Он указал мне на кресло – я сел – и направился к столу с бутылками и птицами.

– Пить будешь?

Мой вежливый отказ был встречен бурным неодобрением.

– Да ладно тебе, что плохого в том, чтобы согреться? Виски? Как насчет джина с тоником? Или старого доброго сухого хереса? А?

Щедро разлив алкоголь по стаканам, он уселся в кресло напротив, по другую сторону камина. Аккуратно сложил руки на коленях – элегантный, женственный жест.

– Мне как-то раз предлагали работу в Индии, – он назвал публичную школу на севере страны. – Может, слышал.

Я сказал, что да. Он согласился?

– Да нет, отказал, – он не стал объяснять почему.

Поскольку разговор сник, я задал самый банальный вопрос: был ли он когда-нибудь на Индийском субконтиненте.

– Боюсь, что нет, – ответил он. – Ближе всего к Индии я был, когда поехал в Австралию… или нет, Джакарту, на какую-то конференцию.

Сияние огня разливалось по комнате, сквозь его шипение и треск до меня доносился низкий, как барабанный бой, шум дождя. Я тайком изучал профиль Филипа – крупные черты, длинный, массивный нос, тяжелые, грубые лоб и щеки и странно нежные, женские губы. Портрет, начатый Фрэнсисом Бэконом[49] и законченный кем-то другим.

Его лицо казалось мне странно знакомым.

Где я мог раньше его видеть? Может быть, это была лишь игра света? Или алкоголя – мой джин-тоник содержал в себе больше джина, чем тоника.

– Так где вы познакомились с Майрой?

Самый безопасный ответ – через общего друга.

– В Лондоне?

Я замялся.

– Нет. Раньше… в Индии.

На секунду на его лице мелькнуло удивление и тут же ушло, сменившись легким любопытством.

– Что-то не припомню, когда она туда ездила.

Может, расскажу ему. Когда-нибудь.

Он рассмеялся.

– С другой стороны, нельзя же быть причастным ко всему в жизни наших детей, верно?

– Нет, – за меня ответила Майра, стоявшая в дверях. – Нельзя быть причастным ко всему в чьей угодно жизни.

Ужин, объявила она, готов.

Обеденный зал напротив прихожей представлял собой небольшое пространство, выкрашенное в бледно-голубой, как яичная скорлупа, цвет. На стене висели натюрморты – фрукты, рыба и дичь. Мы сидели на изящных стульях с высокими спинками; Филипп во главе стола, а мы с Майрой по обе стороны от него. Ее платье королевского пурпурного цвета сочеталось с гортензиями в центре стола, на шее блестела неброская полоска жемчуга.

Как и любая совместная трапеза, эта тоже началась с ритуала. Шквал салфеток, торжественная подача блюд. Танец рук и столовых приборов. Мы начали с грибного крем-супа, а следом перешли к тушеной курице в вине. Гарниром служили блестящая брюссельская капуста, картофельное пюре и хрустящие булочки с розмарином.

Майра накладывала себе очень умеренные порции. Филип разлил вино, богатое бургундское Bouchard Aîné Fils, элегантно древесное и пряное. Я был очень голоден, но ел медленно, стараясь наслаждаться едой.

– Это ты приготовила, Майра?

Она рассмеялась.

– Нет, боюсь, мои кулинарные навыки стремятся к нулю. К нам приходит дама, чтобы помогать по дому. Миссис Хаммонд, завтра с ней познакомишься.

Конечно, я должен был подумать и не задавать такой глупый вопрос. Учитывая, где они жили, вряд ли Майра могла справиться с хозяйством. Еда приглушила мой голод, он сжался в легкий, тугой шар внизу живота.

– Чем ты занимаешься в Лондоне? – спросил Филип. – Тоже играешь на чем-нибудь?

Нет, я ни на чем не играл.

– Тогда, уверен, играешь в крикет.

– Не все в Индии играют в крикет, – перебила Майра.

– Мне кажется, эта одна из тех важных вещей, о которых мы забыли, согласись?

– Пап…

– Да я просто шучу, – он посмотрел на меня. – Ты же понял, что я шучу, верно?

Я кивнул.

– К тому же, – добавил он, – я предпочитаю теннис. Играешь в теннис, Неемия?

Нет, увы.

– Плаваешь?

Тоже не особенно.

Он сказал, что ему очень жаль, а то он сводил бы меня в бассейн или на корты в Кингсли, школе, где он был директором.

– Это все в помещении, – пояснила Майра. – Какие у тебя вообще планы на праздники? – добавила она, может быть, желая сменить тему, и в этот момент напомнила мне Еву.

– Дай угадаю, – сказал Филип, глядя на меня сквозь стакан, – на лыжах ты тоже не катаешься.

– Катаюсь.

– Серьезно?

– Нет… Я пошутил.

Филип добродушно, от души расхохотался – над моей шуткой или надо мной, я не понял.

Мы приступили к десерту – яблочному пирогу с теплым заварным кремом, – когда Филип сказал, что сегодня, когда выводил лошадей, встретил Джеффа.

– Джеффри Ричи, живет через дорогу от нас, – пояснил он для меня. – Бедолага, у него по-прежнему проблемы с соседями.

– Ты имеешь в виду молодую пару? – спросила Майра. Судя по дальнейшему разговору, соседи ставили забор и стали заходить на территорию Джеффри, а он подал на них в суд.

– Ох, пап. Он такой неприятный старик.

Филип рассмеялся, потягивая вино.

– Это так глупо, спорить из-за кусочка грязи.

– Он, пожалуй, думает – сегодня три метра, завтра четыре, и скоро придется их ужином кормить.

– Какие у вас лошади? – спросил я. Филип откинулся назад, одобряя мой вопрос.

– Всегда держал только ирландских гунтеров.

– Можно мне на них посмотреть? Если вы не против…

– Ты что, ездишь верхом, Нем? – Майра, казалось, была удивлена.

Она не помнила.

– Ездил, хотя это было давно.

Терпкий и сытный десерт разморил меня. Я чувствовал, как усталость разливается по всему телу.

– Завтра заглянешь, посмотришь, – сказал Филип. – Генерал и Леди. Красивые животные. Если, конечно, у тебя нет других планов.

– Я хотела сводить Нема на прогулку по Трискомб-уэй, – Майра обрисовала планы на ближайшие три дня: поездка к болотам, может быть, в деревню. – Все зависит от погоды.

– В субботу я еду в Лондон, – сказал Филип, – делайте что хотите, но не выводите лошадей. Без меня этого делать нельзя.

– Не будем, – она повернулась ко мне. – Папа каждый месяц ездит на собрания клуба «Уайли».

– Что за клуб? – спросил я.

– Как «Буллингдон»[50], – ответил Филип, – только участники на пятьдесят лет старше, – он отодвинулся от стола. – Как насчет виски? У меня есть прекрасный двенадцатилетний Лохнагар – говорят, любимый напиток королевы.

После виски Филип удалился в свой кабинет, а мы с Майрой сидели у камина, уже угасавшего. Я все еще наслаждался виски; он оказался крепче, чем я привык, но с приятным сухим послевкусием.

– Знаю, это нелепость, но мне кажется, я где-то раньше видел твоего отца.

– Этого не может быть! Папа никуда не выбирается из дома. Разве что покататься верхом или поохотиться.

– Или в Лондон.

– А, ну да. Послоняться без дела с нудными старикашками, – она поворошила щепки в камине, кусочки дерева разлетелись в пепел.

– Надеюсь, я ничем его не оскорбил, – нерешительно сказал я.

– Боже правый, да нет же. Он, как я тебе говорила, может быть немного… прямолинейным.

– Мне бы не хотелось вас стеснять, если…

– Никого ты не стесняешь, Нем. Я тебя пригласила. Это справедливо. Не могли же мы позволить, чтобы ты среди ночи ехал обратно в Лондон или Бог весть куда. К тому же в том, что мне удалось его убедить, моя победа. Одна из немногих.

– Как ты его уговорила?

– Сказала ему, что ты индийский принц.

Мы посмеялись, и я сказал:

– Было бы так нелепо проделать весь этот путь и даже не увидеться с тобой.

Она кивнула.

– Да, мне кажется, нам обоим нужно… помочь.

Я ожидал, что она скажет – поговорить.

Она взглянула на часы.

– Пойду посмотрю, как там Эллиот… и надо доделать кое-что по работе. Ты, наверное, устал, хочешь спать? Поговорим завтра?

Я больше не мог ждать. Внезапно я понял, что не смогу даже уснуть.

– Может, сегодня? Попозже…

– Зайду к тебе, если получится, – не сразу ответила она.

Вернувшись в пристройку, я лег на кровать и стал смотреть сквозь световой люк в кромешную тьму. Я ждал шагов, тихого стука в дверь, но никто не заходил, и лишь ветер, свободный от городских ограждений, становился все сильнее и громче. С крыши доносился шорох, шуршание маленьких существ, птиц или летучих мышей. Усталость обжигала глаза, но спать я не мог. Возможно, виной тому была тишина. В Лондоне ночь всегда шумела, выла полицейскими сиренами или машинами «Скорой помощи», жужжала вертолетами.

Когда существа угомонились, тишина стала густой и глубокой. Странность места, где я находился, не давала мне уснуть. Совершенно неожиданный поворот событий. Неловкость ночевать в доме, где я был немногим более, чем чужим.

Я поднялся, выпил воды. Подумал, может быть, взять книгу с полки. Или немного поработать над статьей для Нити – от этого сразу потянет в сон. Но, скорее всего, мою бессонницу спровоцировало то, что я оказался здесь и у меня все еще не было возможности поговорить с Майрой. Я ждал уже целую вечность. И кто знал, как много совпадений в наших историях, сколько у нас общих воспоминаний, насколько они расходятся.

Ты что, ездишь верхом, Нем?

О чем еще она забыла?

И о чем забыл я?

Интересно, что подумал бы Николас, узнав, что я здесь? В нескольких шагах от нее? Может быть, он на это и рассчитывал, прислав мне с посыльным билет на концерт? Хотя откуда он мог знать, что все повернется именно так? Что после концерта я останусь поговорить с Майрой? Мне вспомнилось, как я стоял перед Николасом. Ты мой чистый лист.

Подойдя к окну и выглянув, я увидел, что в гостиной горит свет. Какое странное, беспокойное место. Если Майра еще не спала, почему не пришла ко мне?

Появилась фигура; это был Филип. Он стоял между щелью в шторах и смотрел вниз, на что-то, лежавшее в его руке. Потом поднял голову и выглянул наружу, темнота ненадолго задержала его взгляд, прежде чем он ушел.

Как-то раз, когда я пришел в бунгало на Раджпур-роуд, Николас и Майра обсуждали лошадей. Прошлым вечером они были в клубе Дели Гимкхана, и один из членов предложил им покататься верхом в Военном клубе поло и верховой езды. Майра пришла в восторг от предложения.

– Она закончила ужасно пафосную частную школу, где училась подобным бесполезным навыкам, – пояснил Николас, и на него тут же обрушился дождь подушек.

– Пока ты играл в регби в своем пансионе только для мальчиков, только для геев.

– Этого отрицать не буду. Я там был звездой.

Майра сидела на диване и пила джин с тоником; для чая, заявила она, сегодня слишком жарко, пусть и разгар зимы.

– А ты с нами хочешь?

– Кто? Я?

Она рассмеялась.

– Ну конечно. А ты видишь тут кого-то еще?

В это трудно было поверить, поскольку они никогда раньше не брали меня с собой. Николас сидел за столом и наблюдал за мной. Мне хотелось, чтобы он подсказал мне, как ответить.

– Ну, – пробормотал я, – я не умею ездить верхом.

Это было слабо сказано. Я никогда в жизни не приближался к лошади.

На этот раз Николас подал голос.

– Не волнуйся, все, что от тебя требуется – понять, где у коня перед.

Хотелось бы мне, чтобы все в самом деле оказалось так просто.

Клуб верховой езды располагался в зеленых окрестностях центрального западного Дели, отрезанного от Риджа. Что меня ошарашило, так это высота лошадей. Я никогда не думал, что они такие большие. Такие далекие от земли.

Я смотрелся нелепо во всем этом снаряжении, в блестящих сапогах, в облегающих брюках, в ореховидном шлеме. Все это было наспех собрано из гардероба Николаса и магазинов в переулках Коннот-плейс. На арене, пока Майра натягивала сапоги, Николас договаривался с инструктором. Я услышал, как он говорит: два опытных и один совершенный новичок.

Когда вывели наших лошадей, я с облегчением отметил, что мне досталась самая маленькая – черная кобыла с добрыми глазами и очаровательно изогнутым ртом. Нам велели познакомиться с животными, ласково поговорить с ними, погладить их длинные носы. Вскоре Майра оседлала свою лошадь и радостно засмеялась. Было очевидно, что она опытная наездница, сидит в седле легко и уверенно, как будто всю жизнь только и ездила верхом. За ареной простирались акры лесной земли, по извилистым тропам бродили шакалы и павлины; вот куда, заявила она, ей хотелось бы отправиться. Николас согласился, тоже сел на лошадь и двинулся вперед легкой рысью.

– Вы раньше садились на лошадь? – спросил инструктор, небольшого роста мужчина, похожий на эльфа, с большими, крепкими ладонями.

Разве вы не слышали, как он сказал «абсолютный новичок»?

– Нет, ни разу.

– Ну, не волнуйтесь, – он улыбнулся, и я постарался хоть немного расслабиться. Прежде чем позволить мне сесть в седло, он сначала рассказал мне, что значит каждая деталь снаряжения: недоуздок, уздечка, поводья и стремена. К тому времени, как я наконец поставил ногу в стремя, Николас и Майра скрылись из вида. Он медленно и уверенно водил меня по арене, то и дело выкрикивая указания. Держите локти согнутыми… сидите прямо посередине седла, держите руки на одном уровне при удержании поводьев…

…опустите пятки вниз и направьте пальцы ног к небу…

Час спустя он позволил мне ехать одному. Это было страшно и захватывающе. Мне нравилось, что движение зависит от маленьких жестов, мягких движений в седле синхронно с ритмом лошади. Это было легче, чем плавать; не так чуждо, не так незнакомо.

– Хорошо… хорошо, – сказал инструктор. К нам быстрым галопом ехали Николас и Майра. Николас спустился, спешился, посмотрел на меня, прислонившись к изгороди, и улыбнулся.

– Ты прирожденный наездник.

Я ощутил, как меня распирают радость и гордость.

Замедлите ход, медленно прижимаясь бедрами к лошади…

Инструктор помог мне спешиться. Я снял шлем, повернулся к Николасу, посмотрел на Майру – ведь это ее нужно было благодарить за то, что она меня пригласила, но я не смог – она хмуро смотрела на нас, ее лицо было перекошено жестокой яростью.

Может быть, вот почему я здесь оказался. Потому что она надеялась, что я выставлю себя дураком.

Так же внезапно, как появилось, это выражение исчезло. Может быть, мне просто показалось. Она отмахнулась, рассмеялась. Будто туча на миг заслонила солнце или птичья тень мелькнула на воде.

В первое утро в Винтеруэйле завтракал я на чердаке.

Майра сказала, что будет рада, если я составлю им компанию, но завтрак у них ранний, в полседьмого. Может, я лучше подольше посплю?

Я не сомневался, что Филип посчитал меня нюней, поэтому твердо вознамерился встать вовремя и доказать, что он неправ. Но к тому времени как я наконец уснул, уже начало рассветать. Я видел, как светлеет небо, совершается медленное чудо. Когда я открыл глаза, часы показывали половину десятого. Если у меня и был шанс впечатлить Филипа своей строгой самодисциплиной, то я безнадежно потерял этот шанс.

Взяв тост и чай, я вышел на улицу, сел на деревянную ступеньку. Был холодный, но переменчиво солнечный зимний день. За каменной стеной по краям сада виднелась живая изгородь, вдоль дороги росли кусты боярышника, дальше шли, расширяясь, фермерские угодья, то тут, то там отмеченные высокими и стройными стволами тополей, крепкими округлостями дубов. Винтеруэйл был отрезан от других деревень, его окружали продуваемые всеми ветрами поля. Что больше всего меня поразило, так это не непривычная тишина, не непривычные звуки – настойчивое мычание далеких коров, жужжание машин, – а запах сельской местности. Воздух здесь был таким насыщенным. Каждый порыв ветра приносил или аромат земли и травы, или глубокий, острый запах навоза и мокрых листьев. Как ни странно, он не казался мне отталкивающим.

В доме стояла такая тишина, будто все жильцы окаменели, и я подумал – может, я тут один, но во дворе катался на велосипеде, ровными неутомимыми кругами, Эллиот. До сих пор у меня еще не было возможности как следует разглядеть его. Я смотрел на мальчика, его волнистые темные волосы, изучал форму его носа, черты лица. При дневном свете все становилось куда яснее.

Вскоре из дома вышла Майра и подошла к сыну. Ее ботинки сильно скрипели по гравию, свитер, охристо-синий, в бледном солнечном свете казался вырванным куском неба. Она погладила Эллиота по голове, подняла глаза на меня.

– Доброе утро.

– Прости, что не смог встать к завтраку.

– Да все в порядке. Папа сказал, что ты нюня.

– Не удивлен.

– Шучу… хорошо спалось?

– Мне кто-то не давал спать – по-моему, летучие мыши.

– Ах да, собиралась тебя предупредить… Боюсь, нам нельзя их трогать – мы состоим в организации по защите летучих мышей. Волонтеры приходят и проверяют, как у них дела, так что если с ними что-то случится, виноват будешь ты.

– Ладно, сегодня спою им колыбельную.

Она рассмеялась, прищурившись и глядя на меня. Солнце светило ей в глаза.

– Не хочешь прогуляться? А потом к лошадям…

Я отхлебнул чая.

– Давай.

Я быстро умылся, переоделся и двадцать минут спустя, проходя мимо брошенного велосипеда Эллиота, обнаружил, что Майра изучает груду грязных резиновых сапог цвета хаки.

– Не знаю, какой у тебя размер.

Ни одни не подошли, поэтому я надел две пары носков и выбрал те сапоги, что были слишком велики. Майра натянула черные.

– А Эллиот пойдет с нами?

Она покачала головой.

– Миссис Хаммонд за ним присмотрит.

– А твой отец?

– Он занят лошадьми.

Я надеялся, что мы не наткнемся на него по дороге.

Мы двинулись в путь, прошли немного по главной дороге, прежде чем свернуть на грунтовую, окруженную плотной изгородью терновника, ветви которого были голыми – его ягоды созревают в октябре. За нами разворачивались поля, побитые морозом, твердая, горько-коричневая почва, усыпанная платанами, которому ветер придал странную форму. Они тоже стояли голыми, и их ветви на фоне неба казались огромной сетью прожилок. Короткая жесткая трава хрустела под нашими сапогами.

– Сколько лет Эллиоту?

– Десять… почти одиннадцать.

– Он от Николаса, да?

Ее молчание ответило само за себя.

Дальше мы шли в тишине; я слышал вдалеке звук бегущей воды. Окружавшие нас заросли терновника становились все реже, реже и вскоре исчезли, тропа свернула направо, повела нас к проворному, чистому ручью.

– Нем, – начала она, – я позвала тебя сюда…

– Ты сказала, нам нужна помощь? Что ты имела в виду?

К моему удивлению, она рассмеялась. Мы приблизились к плакучим ивам с такими низкими и тяжелыми ветвями, что они словно сплелись в длинный навес, пустую коричневую клетку. Майра скользнула под этот навес, я прошел за ней.

– Разве ты не видишь? – Ее глаза были цвета утреннего инея.

– Я не совсем понял, о чем ты.

Майра потянула за ветку, плавно опустив ее вниз.

– Когда я встретила тебя на концерте и ты сказал, что пришел из-за Николаса, у тебя на лице была написана такая надежда… что он тоже придет. Ты надеялся там его увидеть, да?

Я не ответил.

– Сколько лет прошло?

– С чего?

– С тех пор, как вы жили в Дели, с тех… ну, не знаю, шести месяцев…

– Одиннадцати, – поправил я. Майра выудила из кармана сигарету и зажигалку. До этого я никогда не видел ее курящей. Ветви танцевали на ветру вокруг нас.

– Я была в точности такой же, как ты. Николас был для меня… как дыхание. Мы встретились в Лондоне, на концерте, где я выступала. Он сказал, что, пока я играла, смотрел лишь на мои пальцы и губы. – Она выдохнула тонкий клуб дыма. – Мне был двадцать один год, и я думала, что встретила бога. Он был так безукоризненно идеален… я не могла поверить, что он настоящий. Мы были не такими, как другие люди… другие пары… с ним я смотрела на мир издалека, чувствуя, что весь мой мир заключается в нем, что он – все, чего я хочу, и что я могу дотянуться до своей мечты, коснуться ее. Все было так просто. И это продолжалось… пока однажды он не сказал мне, что уезжает в Индию, чтобы заниматься научной работой, – она наклонила голову, посмотрела вдаль на что-то, чего я не видел. – Ты когда-нибудь считал время? Я имею в виду, по-настоящему считал минуты, дни, будто твоя голова превратилась в огромные песочные часы? Я каждый день писала ему письма… иногда рвала и выбрасывала, боясь, что они могут его расстроить… иногда отправляла.

– Ты писала ему письма?

– Постоянно.

Я хочу тебя во мне. С любовью, М.

Несмотря на то что был полдень, небо затянулось тучами, солнце быстро скрылось за низкими стегаными облаками. День светился тихим сиянием, идущим из ниоткуда.

– Одно время, – продолжала она, – я хотела устроить ему сюрприз, прилететь в Индию, чтобы его увидеть. Я была полна им, и только им, и в разлуке мне казалось, что в меня впились миллионы игл…

Я вспомнил тот день на лужайке, когда Майра в сером платье вышла нам навстречу, еще сонная.

– И ты прилетела.

Она кивнула.

– В тот декабрь… он был таким злым. Я никогда не видела его… вообще никого… настолько злым, – ее голос был мягким, будто она говорила сама с собой. Я мог лишь представить себе его злость; он никогда не обращал свой гнев на меня, мне доставались лишь вспышки его неожиданной мрачности, резкого нетерпения. Майра вновь потянула за ветку и отпустила.

– Я сама себе придумала иллюзию счастья… он был в ярости оттого, что я сюда заявилась. Я ничего не понимала, ничего не могла сделать. Я была там и не могла уехать – по крайней мере он не требовал, чтобы я уехала. Помню, в то утро он ушел… не знаю куда… и вернулся успокоившимся, сказал, что нам нужно обсудить некоторые вопросы. Что я должна представляться его двоюродной или сводной сестрой, что люди в Индии консервативны, и будут разговоры, и они не одобрят, если мы будем жить в одном доме, не являясь родственниками.

– И ты ему поверила?

– Я поверила бы чему угодно, лишь бы его успокоить и поднять ему настроение. – Она докурила сигарету, прошла сквозь навес. Наши сапоги хлюпали по бесконечной грязи, над нами витал густой, сладковатый запах навоза. Холмы вдалеке казались раскрашенными, затуманенные легкой, прозрачной дымкой. – Сначала я не знала, что думать о тебе. Когда я спросила Николаса, он ответил, что ты в тяжелом состоянии… тебе очень плохо… что он спас тебя, когда ты пытался покончить с собой. – Майра остановилась, повернулась ко мне: – Это правда?

– Не совсем так.

Она не шевельнулась.

– Нет. Я не пытался.

Она продолжила путь.

– Он сказал, что ты ему очень сильно благодарен, что у тебя возникла от него психологическая зависимость и он боится нарушить твое хрупкое равновесие и вновь тебя ранить, так что я должна хорошо к тебе относиться, – она улыбнулась, – он называл тебя своим питомцем.

Мой чистый лист.

– Конечно, мне было тебя жалко… но иногда я ревновала, меня раздражала ваша странная близость… что-то здесь было не так… но я не могла понять что, – ветер швырнул прядь волос ей в лицо. – Теперь я понимаю. Вы ведь… ты и он… да?

Ручей остался далеко позади, мы приближались к пустому, широкому полю, размеченному ровными бороздами. Все было видно как на ладони.

– А Эллиот? – тихо спросил я. Она перегнулась через ворота, прижалась животом к железной ограде. Будто тянулась за чем-то, чего не могла схватить.

– Когда Николас вернулся из Индии, мы какое-то время жили вместе в Лондоне. Я заканчивала музыкальную школу, и несколько месяцев все было хорошо – ну или мне так казалось. А потом внезапно, как это часто бывает… отношения испортились. Он стал срываться на мне, ну… не знаю… за то, что я забыла помыть чашку. Какие-то глупости, перераставшие в скандалы… мы ругались, он уходил, я уходила… страшно представить, как мы могли все это выдержать… эту бесконечную, беспощадную битву. Мы, как солдатики Эллиота, вечно сражались, чуть приходили в себя и продолжали бой. А потом он ушел. Исчез без следа и больше не вернулся.

Я сказал, что так было и со мной там, в Дели. Когда я вернулся в бунгало в одно июльское утро и увидел, что Николаса там нет.

– По крайней мере ты две недели спустя не выяснил, что ты беременный, – она тонко и глухо рассмеялась, вновь напомнив мне Еву.

– Он не знает, да?

Тишину нарушил далекий грохот автомобиля. Рев его двигателя эхом разнесся в тихом деревенском воздухе.

– На восьмом месяце… в полном отчаянии… я приползла сюда, – она обвела рукой вокруг себя, – откуда всю жизнь пыталась сбежать.

– А твой отец?

Майра зажгла новую сигарету и тут же рассеянно, а может быть, передумав, отбросила ее прочь.

– Он, конечно, был во мне разочарован. Ни денег, ни сбережений, ни работы. Музыкантша, черт бы меня побрал. Я собиралась избавиться от ребенка, но откладывала и откладывала, пока не стало поздно… но он обо всем позаботился, мой папа. Эллиоту нашли няню, он берет уроки музыки, скоро отправится в частную школу… но, конечно, лишних затрат мы себе не позволяем.

– Замечательно со стороны отца так о тебе заботиться.

– Обо мне? Он делает это не ради меня, а ради Эллиота. Отец умеет вести честную игру. Мой сын ни в чем не виноват, и он не должен страдать.

– А ты?

Ее глаза стали цвета вечернего неба.

– Я плачу́ ему своей покорностью.

– Майра…

– Да?

– Тебе не кажется, что нужно…

– Рассказать Николасу?

Она перелезла через ворота и двинулась по полю. Здесь пахло свежевскопанной землей, чем-то легким и чуть цветочным. Туман сгущался и поднимался над землей, как дым; слабый свет дня начал угасать. Я прибавил шаг, поравнялся с ней.

– Он меня бросил.

Он всех бросил.

– У меня нет желания его видеть, – по ее взгляду я понял, что она не врала. – И у тебя не должно быть.

Мы пересекли поле и побрели по узкой проселочной тропе, которая соединялась с главной дорогой. В воздухе эхом отдавался топот копыт. Нам навстречу выехал Филип на блестящей каштановой кобыле; ее грива, хвост и задние ноги были чуть посветлее, цвета ореха, а по носу сбегала белая полоска. Поравнявшись с нами, он остановился.

– Я еду назад… она сегодня устала, – он потрепал шею лошади.

– Мы тоже идем домой, – сказала Майра. – Прошлись немного, я показывала Нему окрестности.

Из-за угла внезапно выехала маленькая машинка и промчалась мимо. Кобыла нервно дернулась, запрядала ушами. Я погладил ее по голове, она обнюхала мою руку. Филип отвел ее в сторону.

– Нам пора домой… пока мы не наткнулись на еще каких-нибудь идиотов.

Когда он уже не мог нас услышать, я сказал Майре, что вряд ли он имел в виду только водителя. Майра рассмеялась.

– Ты ему нравишься, Нем. Хотя по-настоящему он любит только лошадей. Сначала у нас было трое, но когда Чарли пришлось усыпить, отец решил, что больше никого заводить не будет.

– Мы катались верхом в Дели… когда ты приезжала.

– Да ну?

Трудно было представить, чтобы событие, так запавшее мне в память, из ее памяти совершенно стерлось.

– Да. Вы с Николасом ходили плавать.

– Это я помню. В бассейне большого белого отеля.

– И встретили кого-то, кто состоял в клубе верховой езды. Не знаю, с чего вдруг ты решила взять меня с собой. Может, хотела, чтобы я свалился с лошади и сломал себе шею. Или, что еще хуже, выставил себя идиотом.

– Да, наверное, просто хотела повыделываться.

Мы дошли до склона лощины, и теперь над нами возвышались купола дубов, закрывающих спутанное листвой небо. Сначала над нами была тень, потом мы выбрались на солнечный свет.

Позже в тот же день я направился в конюшню.

Она располагалась на другой стороне поля за домом, скрытая от глаз высокой живой изгородью, обрамлявшей его границы. Весной, как рассказала мне Майра, поле было усыпано золотыми пятнами лютиков, а по тенистым краям – колокольчиками. Теперь, лишившись цветов, оно приобрело мрачные оттенки тускло-коричневого и грязно-желтого. Я наткнулся на мертвого воробья, крошечную трагедию; его открытые глаза пристально смотрели на меня.

Конюшня представляла собой удивительно современное строение из легких деревянных досок, с аккуратной жестяной крышей. Внутри было чисто, светло и тепло, пахло солнечной соломой и опилками. Кто-то из жителей деревни иногда заходил помочь.

– Но мне нравится заниматься с лошадьми самому, – заявил Филип, чистивший Леди мягкой щеткой. – Я могу жаловаться им на жизнь, а они молчат и слушают. Иногда заходит Майра, но не слишком часто.

Я стоял в соседнем стойле и гладил Генерала. Он был более крупным, мускулистым животным глубокого угольного цвета, в белых чулках и с белой звездочкой на лбу.

– Они оба такие красивые, – сказал я.

– Да, Генерал симпатичный парень. Завтра можем на них покататься, если хочешь. Надолго ты здесь?

– Еще на два дня. Уеду в воскресенье днем.

– Чем, ты говоришь, ты занимаешься в Лондоне?

Я рассказал чем.

– Что?

Я попытался объяснить, что означает грант Королевского литературного фонда, но не мог отделаться от ощущения, что он меня не слушает.

– А до этого, в Индии?

– Писал об искусстве.

Он поглаживал передние ноги Леди, вытягивая и напрягая руки, полный сил, энергичный.

– Отлично, – сказал он наконец, выпрямившись. То ли одобрял мою профессию, то ли свою проделанную работу.

С моей стороны это было подтверждением несхожести тех миров, где мы живем, и тех, где предпочитаем не появляться. В школе мне нравились диаграммы Венна, но не за их математические функции – о которых я помню смутно, – а за их эстетическую сложность. Бесконечные возможности узоров, пересечений, объединений, дополнений, симметрий и перекрытий. Можно сказать, что мы с Филипом жили в кругах, которые никогда не соприкасались. Для него я представлял меньший интерес, чем лошади.

Если пророчества содержат в себе будущее, то в предчувствиях сплетаются шаблоны нашего прошлого. Они невозможны до тех пор, пока какое-то событие уже не произошло. Случайности в нашем уме наслаиваются друг на друга с учетом инстинктивного предвидения.

В Винтеруэйле мне снился Ленни.

Интересно, было ли это знаком? Могут ли сны предвещать смерть? Трагедию? Мы придумали столько слов, чтобы обозначить знание будущего. Предчувствие, знамение, примета, предвестие. Все эти сигналы мы должны как-то распознавать.

Мне снилось, что я пришел на могилу Ленни. Долго блуждал, ища ее среди обветренных надгробий, и наконец обнаружил – на пригорке, в тени сада. В тихом месте, вдали от остальных. На ней лежали увядшие цветы, стояли обгоревшие свечи.

Прости, что я не приходил к тебе раньше.

На деревянном кресте были высечены имя, дата рождения и смерти.

Я забыл принести с собой что-нибудь, знак моей любви.

Явился с пустыми руками.

Прости меня.

Я сидел у могилы на невысокой колючей траве, листья надо мной шептались на своих языках, качали листьями на ветру. Все вокруг меня несло отпечатки жизни Ленни. Листья вяли, ежились и падали на землю. Мой друг был частью чего-то большого и сокровенного, о чем я не знал.

Тем утром, когда мы с Филипом отправились кататься верхом, он встретил меня метким уколом.

– Ты уже встал, – сказал он, – какой молодец.

У него, конечно, были причины издеваться. Вчера, вернувшись из конюшни, я завалился спать и едва не пропустил обед. Меня разбудил мягкий, но настойчивый стук в дверь. Стучала миссис Хаммонд.

– Простите… но боюсь, все ждут только вас.

Метнувшись в обеденный зал, я увидел, что все сидят за столом, и их тарелки пусты.

– Простите… я устал… и прилег вздремнуть…

Майра тактично ответила, что все в порядке. Филип порадовался тому, что я смог как следует расслабиться.

– Завтра я выезжаю рано. Сможешь к семи выбраться из постели?

Я покраснел. Да, конечно.

Вот почему я стоял сейчас у конюшни и дрожал в своем снаряжении для верховой езды. Филип вывел оседланных лошадей. Поскольку у меня не было с собой специальных сапог, я попытался взобраться на лошадь в резиновых.

– Я бы на твоем месте был осторожнее, – заметил Филип. – Если свалишься, есть риск, что твоя нога зацепится – у них не гладкие подошвы.

– Если свалюсь, – пробормотал я.

Лучше бы, подумал я, мне вообще не заводить разговор об этих лошадях. И тем более не соглашаться кататься верхом в разгар зимы. Услышав писк будильника, я еще какое-то время лежал в постели, думая, как этого избежать, какую придумать отговорку – и не смог. Я проклинал чертову гостиницу – если бы ее не затопило, лежал бы себе спокойно.

– С Генералом труднее, так что садись на Леди, – велел Филип. Я с облегчением выдохнул: она была поменьше, не такой пугающей. Прежде чем сесть в седло, я задумался, стоит ли сообщать Филипу, что я давно не ездил верхом. Я погладил шею Леди, пытаясь вспомнить все, представил себе лицо моего инструктора, его эльфийские черты. Его голос. Был бы здесь мостик для посадки! Я встал слева от лошади, посмотрел на седло.

– Не забудь поправить поводья, – сказал Филип.

Я поставил левую ногу в стремя, схватился за луку седла, медленно и мягко опустился на спину Леди.

– Ты давно не ездил верхом, да? – спросил Филип.

– Да.

– Не волнуйся, – сказал он жизнерадостно, если не обнадеживающе. – Сегодня мы поедем по легкому пути. Покажу тебе деревню.

Я предпочел бы попрактиковаться, проехав несколько кругов по полю, но мы почти сразу выехали через ворота на грязную грунтовую дорогу, ведущую к дороге, где мы с Майрой встретились с ним накануне. Филип был прав; Леди была послушной, терпеливой лошадью и хорошо справлялась с моими ошибками и промахами. Несколько лет после того, как исчез Николас, я порой катался верхом в одиночестве по территории Военного клуба поло и верховой езды, среди шумных детей и высоких спортсменов. А потом перебрался на юг города, мои визиты в клуб стали все реже и реже, пока совсем не прекратились.

Теперь я вновь приспосабливался к походке лошади, вспоминая, почему это всегда приводило меня в восторг. День был пасмурным, но сухим, облака легкими и дымно-серыми. Мое настроение заметно улучшилось. Может быть, в конце концов, это была не такая уж ужасная идея.

Выехав с главной дороги, Филип повел Генерала по пустой ферме, я последовал за ним. Воздух был холодным и тихим, в нем слышался лишь топот копыт. Запах навоза стал слабее. Его сменил аромат влажных листьев и старого гумуса, сладкий аромат разложения. Вскоре мы пересекли кленовый лес, выросший, как сказал мне Филип, по краям заброшенного известнякового карьера. Подошли к броду, который обычно можно было легко перейти, но от недавних дождей он раздулся до ручья.

– Сюда, – скомандовал Филип, и мы повернули к каменному мосту. – Ты по холму подняться сможешь?

Я замялся. Я никогда этого не пробовал. Дороги в Дели были скучными и ровными. Нельзя ли, предложил я, выбрать что-нибудь попроще?

– С холма потрясающие виды, – продолжал Филип, будто меня не слышал, – поехали.

Стало очевидно, что он намерен четко инструктировать меня, как подниматься на холм. Казалось, ему нравилось играть в наставника. Уж не принял ли он меня за одного из школяров? Мы медленно поднимались. Филип ехал сзади, выкрикивая указания: слегка наклониться вперед через седло, сидеть строго посередине, осторожно балансировать, сдвинуть ноги назад.

Добравшись наконец до вершины, мы обнаружили, что большая часть долины скрыта за низкими грохочущими облаками. Поняв, что идея Филипа сорвалась, я ощутил странное удовольствие, будто доказал, что эта нелепая идея принадлежит ему одному. Тем не менее я получил подробное описание того, что мы могли увидеть – в особенно ясный день можно было разглядеть долину аж до дельты реки Парретт, где она соединяется с Бристольским проливом.

Из вежливости я сказал, что и так очень красиво и по-своему атмосферно, хотя мало что видно. В конце концов нас согнал с холма неизменно энергичный быстрый и ледяной ветер.

По дороге вниз произошла стычка.

Мы спустились примерно на полпути, продвигаясь очень осторожно, когда Леди наткнулась на какой-то рыхлый щебень. Все было бы хорошо, если бы я не потерял равновесие и не качнулся назад, подтолкнув ее вперед, быстрее, еще быстрее, наконец, переходя на галоп. Несмотря на вспышку ослепляющей паники, я смог усидеть в центре седла и каким-то образом удерживать равновесие, пока мы не достигли ровной поверхности, и я остановил лошадь. Я обернулся, смеясь от облегчения, уверенный, что сейчас меня похвалят. Но на лице Филипа было то самое выражение, которое я когда-то видел у Майры, давным-давно, в клубе верховой езды. Еще до того, как он догнал меня, я почувствовал его недовольство.

– Что это было? – его тон стал тому подтверждением. Он явно меня осуждал.

– Похоже, она оступилась.

Филип спешился и подошел к Леди.

– У нее слабое колено, – сказал он, осматривая кобылу. – Она могла его повредить. Плохая идея – мчать галопом с холма.

– Простите… – промямлил я, не вполне понимая, за что извиняюсь, но это была моя первая, инстинктивная реакция. Задобрить его.

Назад мы ехали по большей части молча. Он часто посматривал на Леди. Я мог бы сказать ему, что она идет как обычно, но он не спрашивал, и я ничего не говорил. Когда мы добрались до конюшни, я предложил помочь ему расседлать и почистить лошадей. Я дал Филипу показать мне, как это делается: сперва надо пройтись скребком по челюсти, плавными кругами, потом от шеи к плечам, по всему телу и, наконец, по ногам. После этого протереть полотенцем. Копыта, сказал Филип, он почистит сам, а я могу пойти отдохнуть.

– Хорошая работа, – бросил он мне, когда я был у двери. И, поскольку я не знал, как реагировать, я сказал – спасибо.

На следующий день я с трудом мог двигаться. Еще вечером я почувствовал во всем теле болезненную усталость, но к такому натиску был не готов. Подняться, одеться, спуститься по лестнице – все это далось мне с трудом.

Кое-как я дошел до дома. В половине седьмого позвонил в звонок. Когда никто не ответил, я вошел и добрался до обеденного зала.

Стол был накрыт, но пуст.

Я заглянул в гостиную, но меня встретила лишь рождественская елка, по-прежнему мерцавшая, что при дневном свете казалось комичным. В кухню, где не оказалось даже миссис Хаммонд. Комнаты, залитые лишь естественным светом, отчасти утратили свою официозность.

Я решил вернуться к себе на чердак и там позавтракать. Может быть, снова уснуть. Или вся семья уже поела, или куда-то уехала без меня. Но когда я уже шел обратно к двери, послышалась возня, и на лестницу вышла Майра, сонная, всклокоченная.

– А, это ты, – на ней был шелковый халат, серебристо-серый, с длинными и широкими, как у кимоно, рукавами. – Чаю?

– Да, но предпочел бы чего-нибудь покрепче.

– Так рано? Хотя почему бы и нет…

Облегчить боль, пояснил я.

– А, мышцы побаливают после вчерашнего?

Это было явное преуменьшение.

– Пойдем, – она жестом велела идти за ней в кухню.

– А где миссис Хаммонд?

– В субботу у нее выходной. Боже правый, – она посмотрела на меня и улыбнулась, – ты что, превращаешься в меня? Привык, чтобы тебе прислуживали?

– Ты забыла, что я из Индии.

– А, ну да, помню, помню. У Николаса ведь был целый штат помощников.

Она наполнила водой электрический чайник, сняла с полки две чашки.

– Без молока и сахара, пожалуйста.

Она скорчила гримасу.

– Гадость какая. Неужели ты так и не полюбил английский чай? Насыщенный, крепкий, с молоком?

– Нет.

Чайник загрохотал.

– Что стряслось с завтраком? – я указал в сторону обеденного зала.

– Папа рано утром уехал в Лондон.

Я и забыл.

– Обожаю такие субботы, – добавила она. – Они выдаются лишь раз или два в месяц, но это такая роскошь. Я высыпаюсь, Эллиот тоже высыпается, ну и ты поспи, – она легонько потрепала меня по плечу.

– Ну, я постарался вовремя встать… к завтраку.

Майра рассмеялась, разлила по чашкам воду. Чайные листья, разворачиваясь, окрашивали воду ржавым.

– Ты молодец. Я ценю твои хорошие намерения, пусть и напрасные.

– Когда он вернется? Завтра к обеду? Постараюсь уехать до этого времени.

Она поднесла чашку к губам, подула на чай.

– Не уезжай. Мне будет без тебя грустно.

– Не думаю, что твой папа с тобой согласится… он будет рад, если я уеду, – чай был резким и крепким, почти горьким. – Говоришь, он бывший учитель?

– Директор… нескольких публичных школ. В Канаде, Кейптауне, Австралии.

– Это объясняет, почему я настораживаюсь, когда он рядом.

Она улыбнулась.

– Но сегодня его нет.

Я подлил себе горячей воды, чай стал чуть светлее.

– А Эллиот где?

– Наверху, – сказала она, – мое маленькое чудище смотрит телевизор.

Около полудня погода прояснилась настолько, что Майра решила устроить пикник.

– Но, мамочка, зима же, – запротестовал Эллиот.

– Не могу с ним не согласиться, – добавил я.

– Пошли. Возьмем с собой сэндвичи и пойдем на реку. Если поторопимся, успеем до темноты.

– Но мои ноги… – я сомневался, что смогу проделать такой далекий путь. Но Майра считала, что чем больше я буду двигаться, тем быстрее утихнет боль (обычно, пробормотал я, так говорят в армии).

Мы прошли по главной дороге, свернули на грунтовую, окруженную терновником. Трудно было поверить, что мир может быть таким тихим, погруженным в звуки наших голосов, звуки шагов по камню, грязи и траве. По дороге мы встретили пожилую пару, выгуливавшую черного лабрадора. Я удивился тому, какой легкой была их одежда: на мужчине была темно-зеленая кожаная куртка, на даме – фиолетовый флисовый джемпер. Они казались олицетворением стойкости, их кожа покраснела от зимнего воздуха, шаги были ровными и целеустремленными. Мужчина коротко кивнул нам, а его жена оказалась более разговорчивой.

– Рада видеть тебя, милая… твой сынок так вырос… а как себя чувствует твой отец?

Майра представила меня им – Джеффу и Элизабет – как своего друга из Лондона.

– Откуда вы родом? – спросил Джефф.

– Из…

– Лондона, – перебила Майра. – Родился там и вырос.

Я не смог поймать ее взгляд, так что улыбнулся и сделал вид, что нимало не удивлен и не озадачен. Дама лучше, чем ее супруг, скрывала свое недоверие. После нескольких минут разговора, на протяжении которого мы с Эллиотом гладили собаку, мы попрощались.

– Это Джефф Ричи, – шепнула мне Майра. – Помнишь? Папа рассказывал, что он судится с ним из-за клочка земли, – она обернулась и метнула взгляд в сторону пары. – Будь я их соседкой, я бы протаранила забором их самих.

– Они бы и не заметили. Вон как легко оделись.

– Прости, что наврала насчет твоего происхождения.

– Да, кстати, зачем?

Она состроила гримасу, лукавую, как корчат дети.

– Даже не знаю… встряхнуть их немного? Зная их, не сомневаюсь, что они за разные гадости, ну типа Англия для англичан и тому подобное.

– Может, они подумали, что я отец Эллиота?

– Ну нет, он слишком красивый, чтобы быть твоим сыном.

Добравшись до конца тропинки, где заканчивался терновник и начинался берег ручья, мы свернули налево. Пойдя направо, мы добрались бы до плакучих ив. Эллиоту не разрешили подходить к кромке воды. По словам его матери, было холодно и небезопасно, поскольку ручей слишком уж вздулся. Эллиот был явно разочарован.

– Как насчет интересного рассказа? – предложил я.

– О человеке, который мог говорить с птицами?

Я рассмеялся, впечатленный его памятью.

– Не вопрос.

Он поднял глаза, большие и сияющие, как кусочки мрамора. Майра взяла меня под руку.

– Как-то один человек шел через лес…

– Как его звали?

– Его звали… Стефан. Ну так вот, Стефан шел через лес, и тут начался шторм, поднялся ветер, небо затянуло тучами, вспыхнула молния. Он рванул под дерево…

– А дедушка говорит, нельзя стоять под деревом, когда молния.

Майра рассмеялась, прикрыв рот рукой.

– И твой дедушка прав. Он хотел пробежать мимо дерева и поискать укрытие, но тут… что же он увидел в ветвях? Гнездо птицы…

– Какой птицы?

Мы продолжали в том же духе, пока не добрались до лужайки, где Майра решила сделать привал.

– Еще, пожалуйста, расскажите еще! – умолял Эллиот. В конце концов мы нашли компромисс: я обещал ему рассказать историю, но попозже, перед сном.

Мы сели на скамейку с вырезанной надписью «Артуру, любившему это место» и распаковали наши запасы: сэндвичи с беконом, пирожки с мясом, кусочки бисквита и горячий шоколад в приземистой фляжке. По ту сторону грязной воды расстилалась сельская местность, участки поля, огороженные аккуратной живой изгородью, далекие невысокие холмы и тополя, словно тонкие карандашные рисунки, выгравированные в небе. Это было редкое счастье. Ощущение, что каким-то образом это и только это место было тем, где мы должны были оказаться, и никакое другое заменить его не могло.

После пикника я показал Эллиоту, как скользить по камням у воды – один, два, иногда три быстрых прыжка. Ему пришлось как следует ссутулиться, балансировать на подушечках ног и – прыг!

– Прыг! – повторил он радостно, восхищенный этим словом, его беззаботностью. – Прыг! Прыг!

Прежде чем стемнело, мы направились обратно. Было слишком холодно, чтобы продолжать прогулку; ветер хлестал нас, теребил наши пальто, кусал за лица.

– В следующий раз, – сказала Майра, – мы пойдем к болотам. Попросите миссис Хаммонд, чтобы рассказала вам болотные легенды – о гигантских черных собаках, о призрачных огнях, о человеке, которого ведьма превратила в камень.

Болота, как и леса, полны мистики.

Когда мы почти добрались до дома, полил дождь, холодные, острые капли посыпались на землю. Я посадил Эллиота себе на спину и побежал через ворота – он смеялся до слез.

В тот вечер мы зажгли огонь в комнате в задней части дома, поменьше, чем гостиная, и не такой строгой. Здесь были масляно-желтые стены и занавески в цветочек. Изначально, объяснила Майра, эта комната представляла собой кабинет хозяйки дома, место, где женщины писали письма.

– Представляешь, что знали эти стены?

На ужин мы разогрели картофельный суп с пореем, намазали маслом булочки и ели, сидя на полу, наши лица мерцали в свете огня.

– Вы всегда так делаете, когда Филипа нет?

Майра радостно кивнула.

И в духе праздничных излишеств, хотя мы все были сыты, она вытащила из холодильника остатки яблочного пирога с заварным кремом. В прошлый раз я слишком устал, чтобы сполна им насладиться, но теперь понял, до чего он вкусный, терпкий и сладкий, сливочный и рассыпчатый. Потом мы немного поиграли в карты, в «змейки-лесенки», и Эллиот уснул, прижавшись к подушке, сунув большой палец в рот. Я отнес наверх его легонькое, птичье тельце, переодел его в пижаму, как следует подоткнул одеяло.

Его кудрявые темные волосы, форма его носа.

В тусклом свете ночника можно было разглядеть что угодно.

Спустившись вниз, я увидел, что Майра открывает бутылку вина.

– Лучшее из папиной коллекции.

Прозрачный каберне совиньон из коллекции Шато Сен-Пьер, Сен-Жюльен. Мы просидели за ним до поздней ночи, на улице бушевала сильная буря, и дождь обрушивался на стены и окна резкими, враждебными порывами.

– Расскажи мне о своей жизни в Лондоне, – попросила Майра. – О работе, о друзьях… обо всем.

И я рассказал, сперва медленно и сбивчиво, не привыкший рассказывать о себе, – о журнале, куда устроился по настоянию Нити, о том, как он чуть не закрылся, о том, как мне на год захотелось уехать из Лондона, и о поразительном совпадении.

– Все это благодаря Сантану, конечно…

– А Сантану чем занимается?

Я рассказал и об этом.

– Какой он?

Я рассмеялся.

– Немного нелюдим, влюблен в творческую личность.

– Как и все мы.

Я не стал рассказывать о том, что он сообщил мне незадолго до того, как я покинул Лондон. Когда мы зашли в бар по пути на Рождественскую вечеринку. О Яре и бесконечном сердце. О дерзкой, красивой Яре, ее темных глазах с серебристыми искрами. Может быть, Майра сказала бы, что они пробыли вместе совсем недолго, что ему будет не так больно с ней расстаться. Но любовь имеет мало общего со временем. Иногда любовь – вспышка света, и одной недели, месяца или года хватит, чтобы озарить целую жизнь. Не стоит считать краткость лишенной глубины. Иначе чего стоят восход солнца, ариетта, хайку?

В жизни все мимолетно, и любовь тоже.

Больше мы с Сантану с тех пор не виделись. Может быть, Ева стала бы для него лучшей компанией, но она была далеко, в Японии с Тамсин.

Я рассказал Майре о Еве. О ее шелковых пестрых платьях. Безукоризненной прическе. Глубокой зияющей пустоте. Я рассказал ей о Стефане.

– Он посылает ей цветы, отмечая время.

Любовь в форме лилий.

Майра вздохнула.

– Разве я могу назвать ее глупой? Я не имею права.

И я не имел.

Мы сжигали бревно за бревном, чтобы поддерживать пламя. Я рассказал ей о том, как в детстве мы с сестрой сушили на солнце апельсиновые корки, а потом бросали в камин. Они вспыхивали в огне – крошечный фейерверк, каждый раз приводивший нас в восторг. Апельсины были запахом моего детства.

– Краска, – сказала она. – Моего – краска. Я сидела рядом с матерью и часами играла со старыми тюбиками и кистями. Она называла меня своей маленькой помощницей, – и Майра рассмеялась, поднеся стакан к губам. Она посмотрела на меня, ее глаза были цвета летнего вечера, глубокого, бесконечного синего цвета. Ее волосы сияли расплавленной бронзой. Как деревья в Лондоне осенью, в мой потерянный сезон. На мгновение мне захотелось прикоснуться к ней, к изгибу ее щеки, на которую падал свет, к плоскости ее руки в отблесках костра.

– Как ты думаешь, – спросила она, – воспоминания о прошедшем счастье – радостные или грустные?

Густое вино жгло мне язык.

– Ни то, ни другое, – сказал я. – И то, и другое.

Память возвращает нам то, что у нас было, только при условии, что мы признаем это потерянным.

Чтобы изменить мир, сперва нужно понять, что он закончился.

Потом, ощущая во всем теле тихое мелодичное жужжание, я поднялся по лестнице на чердак, скользя по мокрым деревянным ступеням. Комната лежала в непроглядной мгле, дождь стучал громче, ближе, барабанил по окнам, вырезанным в крыше. Впусти меня.

Когда я начал засыпать, убаюканный вином и ветром, мне показалось, будто я услышал, как открылась дверь, услышал тихий звук шагов, шелест дыхания. Мне привиделось, как теплое, мокрое от дождя тело скользнуло в кровать и прижалось ко мне.

Это был Николас.

Это был кто-то меньше, легче, его волосы были длиннее, губы – нежнее. Шелковый халат легко соскользнул. Кто-то с гладкой, как прибрежный камень, кожей, с гибкой шеей, кто-то полный глубокой, бесконечной влаги. Она взобралась на меня в темноте, ее губы раскрылись, как лепестки, она была такой легкой под моими прикосновениями, такой неловкой. Крошечная родинка на ее шее стала маяком, к которому я возвращался снова и снова. Она была вином и огнем. Яростным восхождением. В ту ночь существа над нами молчали, и наблюдали за нами только дождь и тьма, и что-то еще выше, над звездами. Когда все закончилось, я зарылся лицом в ее плечо, и она, тихо застонав, впилась в меня пальцами, легкими, как бабочки.

Как-то, бродя по Лондону, заплутав неподалеку от Гайд-парка, я заглянул в арт-галерею, открытую до позднего вечера. Она светилась белым и стеклянным, и я решил зайти, потому что там, похоже, не выставлялось ничего. Кроме зеркал. Я был заинтригован.

Они стояли вдоль стен, одни замутненные, другие необычайно яркие. На некоторые были наклеены рисунки, изображавшие стулья, одинокие фигуры, дорожные знаки, деревья. Это были не стеклянные зеркала, объяснила экскурсовод, а стальные, так что они не создавали двойного отражения, лишь прямое отражение зрителя.

– Прошлое за нами… и будущее перед нами.

Сумма всего, что мы есть, и всего, чем мы становимся.

– Или, – добавила экскурсовод, – согласно представлениям народа аймара из Анд, прошлое лежит перед нами.

Потому что его можно увидеть. Оно – то, кто ты есть, все, кем ты до этого был, и оно стоит перед тобой, ясное, но хрупкое отражение. А будущее стоит позади, неизвестное, невидимое, непостижимое.

Стоя там, мельком видя себя в этих странных картинах, я думал о том, как наши отражения населяют одни и те же и вместе с тем совершенно разные миры, постоянно находясь в состоянии становления кем-то другим. И все же есть моменты, когда мы можем поднести палец к зеркалу, коснуться своего отражения и стать с ним необъяснимо идентичным.

Так случилось и в Винтеруэйле.

– Это другая страна, – прокричал я, чтобы она услышала мой голос сквозь ветер, хлещущий по болоту. Невозможно было представить себе, что Лондон, как и любой другой город, находится отсюда в нескольких часах езды. Что такие места могут существовать в любой близости друг от друга. Я не думал, что в Англии, с ее удивительным чувством причудливого и миниатюрного, достаточно места для обширных открытых пространств.

– Я однажды привезла сюда Николаса, – сказала Майра. – Ему ужасно не понравилось. Он любит только неистовое безумие города.

Она стояла рядом со мной в твидовом пальто и шерстяном берете и курила, ее перчатки были в пятнах пепла. Я все еще чувствовал вкус ее дымно-винного языка. Рано утром я проснулся рядом с ее вытянутым телом. Она повернулась ко мне обнаженной спиной, гладкой, как камень, с впадинкой между лопаток спиной, покрытой светлыми веснушками. Я хотел провести пальцами по ее контуру, взять ее в руки, как тонкий лист. Вскоре она проснулась и ушла, сказав, что не хотела бы, чтобы Эллиот проснулся и обнаружил, что ее нет, но даже сейчас, после завтрака и прогулки по вересковой пустоши, я все еще был ей переполнен. Я хотел встать позади нее, рядом с ней, впереди, все сразу, чтобы ветер, куда бы он ни подул, доносил до меня ее запах.

Как бесконечно скромны шаги, меняющие нашу жизнь. До чего они лишены всякой пышности.

Сейчас, если бы не наводнение, я ехал бы поездом в Лондон.

Филип, который вернулся тем утром раньше, чем мы ожидали, принес новость: поваленные деревья нарушили работу железной дороги, ведущей в город. Они поломали рельсы, и, поскольку было воскресенье, дорога могла возобновить работу только на следующий день.

– Ой, значит, сейчас ты не сможешь уехать, – сказала Майра.

Я сказал, что рельсы наверняка уже начали менять, и, может быть, я потрачу несколько лишних часов, но в конце концов вернусь в город…

– Да что ты… эти строители ужасны. Оставайся, сходим к болотам. Твой билет ведь действует до конца недели?

Так и было.

Филип сидел в стороне, помешивая чай, молча наблюдая за нами.

– Смотри, мама! – Эллиот перелез через кучу сухой осоки. Вдали паслось стадо пони. Они были меньше и крепче, чем ирландские гунтеры Филипа. Их бурая масть была темнее, грива грубее и короче.

– Это одна из старейших пород в мире, – сказала Майра, – представляешь? Они неизменны вот уже двенадцать тысяч лет.

Как морские коньки.

– От этого чувствуешь, что твоя жизнь такая… мимолетная…

Я обнял ее за талию; в этот момент мне не хотелось говорить об эфемерности. Мне вновь приснился Ленни, и если бы она не лежала рядом со мной, когда я проснулся, меня опять наполнила бы застарелая грусть. Но она улетучилась, когда Майра сонно улыбнулась и погладила меня по щеке. Вересковые пустоши, простиравшиеся перед нами, поднимались и опускались, а за нами были плоскими, как море. Этой зимой снега еще не было, но иней блестел в полуденном свете. Чем дольше я стоял там, тем больше погружался в прекрасную оторванность от мира.

Мы шли обратно к дороге, осторожно шагая по клочкам осоки, стараясь не наступать на заболоченные участки. Майра сказала, что домой мы отправимся другим, более долгим путем, вдоль пляжа, чтобы я мог увидеть самые высокие утесы. Маршрут в двадцать одну милю, а по дороге можно остановиться в пабе и перекусить.

– А завтра, – добавила она, – можно посетить великолепный Эксетер, собор двенадцатого века.

Радио в машине то и дело трещало, умолкало, звучали лишь отдельные куски. Эллиот сидел сзади, играл со своими игрушечными солдатиками, которые теперь ехали на воображаемых пони из вересковой пустоши.

– Я подумала, – сказала Майра, – почему бы тебе не остаться на Рождество? До него, – добавила она, – оставалось всего несколько дней.

Я не знал, что ответить.

– Будет весело. Великолепная жареная индейка миссис Хаммонд, крекеры, эгног[51], и обещаю, что куплю тебе подарок.

Я сказал, что не уверен, будет ли этому рад ее отец. Только из-за него я бы предпочел уехать по расписанию.

Она не сводила глаз с дороги.

– У вас раньше останавливались… твои друзья? – спросил я.

Она не ответила, и я лихорадочно подумал, что слишком навязчив. Этикет – сложная, тонкая дисциплина.

– Ну, я имею в виду… – пояснил я, – это вообще в порядке вещей?

Ее взгляд был твердым, вызывающим.

– Он не имеет права мне отказать.

Когда мы встретились с Филипом позже, за ужином, она сказала ему, что я останусь здесь еще на какое-то время.

– Разве мы не увидимся в Лондоне? Может, после концерта?

Не в ближайшее время. Январь не зря называют мертвым сезоном.

Узкая дорога, петляющая через парк, добралась до берега, и, как и миллионы людей, внезапно увидевших необъятность воды, мы восхищенно умолкли.

– Мамочка, – крикнул Эллиот, – мы на краю!

– Да, – сказала Майра, – на самом краю земли.

В тот вечер, когда мы сели ужинать, Филип, к моему облегчению, показался мне весьма приветливым. Видимо, расслабился в Лондоне. Я подумал, что, должно быть, нелегко одному заботиться о дочери и внуке. Может быть, сеть, которой он их оплел, была вызвана необходимостью защитить их, отгородить от мира.

Он спросил, как прошел наш день, и мы ему рассказали.

– Это было невероятно, – мне по-прежнему хотелось добавить в конце фразы «сэр».

– Я бы поехал туда на Чарли, – сказал он. – Бедному мальчику это бы понравилось… мы бы проехали весь Колеридж-вэй, от Стоуна до Монксильвера. А вот Генерала взять не могу, он боится рвов… с ним вышел несчастный случай, когда он был жеребенком, да так он и не оправился, бедняга. Я помню, как однажды нас с Чарли застала непогода – в мае пошел снег, а потом внезапно вспыхнуло солнце. Сумасшедшая погода там, на болотах.

– Да, – сказала Майра, – и кто это говорил, что безумны только города?

– Мы видели лошадей! – вскричал Эллиот.

– Пони, Эллиот, – поправил дед. – Эксмурских пони. Они едва не вымерли в годы войны, но, к счастью, пятьдесят выжило. Каждый год их собирают в Уинсфорд-Хилле и пересчитывают. Как-то я возил туда учеников.

Беседа сменилась благодарным обеденным молчанием. Миссис Хаммонд подала баранину, посыпанную свежей зеленью, с хрустящим молодым картофелем и запеченным пастернаком. Мы пили вино глубокого, насыщенного красного цвета, этикетка сообщала, что это «Кот дю Рон».

– Как там Лондон? – спросила Майра.

– Как всегда, как всегда, жизнь кипит.

Он указал на вино; она передала ему бутылку.

– Завтра мы хотим в Эксетер, посмотреть монастырь и собор. Мне даже удалось убедить Нема остаться на Рождество.

Если она и нервничала, она не подала вида. Я осторожно накалывал на вилку овощи и мясо, не отрывая взгляда от тарелки. Повисла недолгая, сосредоточенная тишина, а потом Филип сказал:

– Ясно.

Вошла миссис Хаммонд, спросить, хочет ли кто-то еще жаркого. Оно стояло в духовке, чтобы не остыло.

– Да, пожалуйста, – попросила Майра. – Оно божественно. Я так хочу есть – видимо, это все свежий воздух пустошей.

До конца обеда мы больше ни слова не сказали обо мне, о том, оставаться мне или уезжать. Разговор крутился вокруг других тем, но иногда я чувствовал, как Филип поглядывает то на меня, то на Майру. Я медленно пил вино и по большей части молчал. Я не знаю, как описать то, что я чувствовал – это было похоже на страх, знакомый по Риджу, темный, неуловимый, накрывавший меня своими крыльями. После ужина я не стал сидеть у камина, как вчера, а сразу отправился на чердак, оставив Эллиота смотреть его любимое воскресное шоу, а Майру укладывать его спать.

Она проводила меня до двери – увидимся позже! – и, оглядевшись по сторонам, поцеловала. Ее губы были на вкус как десерт – сладкий, острый ревень.

Сегодня чердак казался мне совсем крошечным. Я измерил его шагами – пятнадцать в одну сторону, десять в другую. Моя студия в Лондоне была меньше. Мне хотелось открыть световые люки, освежиться холодным ночным воздухом. Если бы здесь было радио, слушал бы чужие голоса, лишь бы не оставаться в тишине.

Примерно в половине одиннадцатого в дверь заскреблась Майра.

Я пытался перечитать свою статью – хотя нет, она просто лежала у меня на коленях.

– Ты думаешь, что… – начал я, но Майра уже пересекла комнату, забралась на кровать, на меня. Бумаги упали, рассыпались по полу. – Может, мне лучше… завтра уехать?

Я обхватил ее лицо ладонями, ее волосы оплетали мне пальцы. В этом свете ее глаза казались чернильными, как морской горизонт.

– Но… почему…

– Твой отец… Не думаю, что…

– Мне все равно, – сказала она. – Я не могу… разве ты не понимаешь…

Какое-то время мы молча смотрели друг на друга, потом я притянул ее ближе, и мы поцеловались. Я провел руками по ее лодыжкам, икрам, бедрам. На ней не было ничего под трикотажным платьем, серым и пушистым, словно ее накрыло облако или клуб дыма. Я снял его; она вздрогнула под моими пальцами от прикосновения воздуха, от прикосновения прохлады.

Кожа мужчин и женщин – разная.

Кожа Майры была мягче, чем я мог себе представить. Сегодня вечером она пропиталась запахом болот, их тайнами и дикостью. Она села и прижалась ко мне, быстрыми холодными руками стянула с меня джемпер, расстегнула рубашку, потянулась к ремню.

Это всегда так: мир сжимается от прикосновения.

Внезапная влажность, скопление на языке всего, что я чувствовал и проглатывал. Соленость, как у морской воды. Шум волн, волнистость спин. Внезапный звук между нашими телами, громкий, непристойный, будто кто-то выпустил воздух. Наш смех. Бодрящая тяжесть в руках и ногах.

– Подожди, – сказала она и остановила меня. Слезла с кровати, открыла дверцу шкафа, чтобы его зеркало отражало нас в свете маленькой низкой лампы. Оно наблюдало за нами, нашими движениями, Майрой, повернутой к нему лицом, изгибом ее плеч, и мной, стоявшим за ней, вытянувшим руки по всей длине ее спины. Мы смотрели на самих себя. Пока узел между нами, становившийся туже и туже, не взорвался, заполнив весь мир.

Потом она выключила лампу и закурила сигарету, булавочной головкой горевшую в темноте. Почему-то мне вспомнился Калсанг, его длинные конечности, похожие на ветви дерева.

Глядя в потолок, не поворачиваясь ко мне, она спросила:

– Почему ты любил Николаса?

Ответ был только один. И я искал его столько, сколько себя помнил.

– Для тебя он был дыханием, для меня – прекрасным словом, которое я научился говорить, и мой язык навсегда изменился, потому что я смог произнести это слово.

Какое-то время мы молчали. Тишину прервал шорох на крыше над нами и ее голос:

– Секс тоже был отличным, да?

– Да.

Мы посмотрели друг на друга и рассмеялись. Она положила голову на мое плечо, на мой шрам, белую линию.

– Почему он говорил, что спас тебя?

– Потому что… так оно и было, – я рассказал ей о друге, которого потерял.

– Как его звали?

– Ленни.

Он похоронен на кладбище в моем родном городе, куда я не приезжал много лет. Это оказалось слишком тяжело – вернуться.

Да, сказала она, для нее тоже. После того как не стало ее матери, она почти не возвращалась домой, не навещала отца.

– А теперь я тут так надолго… – она подняла глаза, посмотрела на картину, будто хотела к ней прикоснуться. – Она преподавала рисование в школе, директором которой был папа. Никто не понимал, почему они сошлись, тем более – почему поженились, родили ребенка. Они были такими разными…

Майра с отцом никогда не были близки. Теперь их сблизили обстоятельства. Иногда уйти от них даже труднее.

Когда не стало матери, Майре было девятнадцать. Она решила заниматься музыкой, потому что не умела рисовать.

Я медленно провел рукой по ее телу, запоминая контуры, чтобы они навсегда остались со мной.

– Он когда-нибудь говорил что-то… обо мне?

– Кто? – спросила она, хотя знала ответ.

– Николас… он говорил, почему уехал из Дели?

Она прижалась к подушке, поправила сигарету, чтобы пепел не сыпался на простыни.

– Не о тебе, нет… Ну то есть не то чтобы я его спрашивала, – поспешно добавила она. – Но как-то раз он сказал, что, если бы не остался, это бы его убило.

– Город? Или лето? Или я?

– Лето, – ответила она очень серьезно. – Уверена, он имел в виду лето.

Я громко рассмеялся.

– Что? – спросила Майра. – Что такое?

Вместо ответа я прижался губами к ее лбу. Она потушила сигарету о прикроватный столик.

– Я еще раз поговорила с папой… насчет того, чтобы ты здесь остался. Все в порядке, честно. Он нисколько не возражает.

Почему-то я так и не мог в это поверить.

– И потом, разве ты не будешь скучать по мне? – она прижалась ко мне, обвилась вокруг меня ногами, положила мои руки себе на спину, и я сдался.

В поздний, тихий час я выбрался из кровати, чтобы налить себе воды. В комнате было так натоплено, что у меня во рту была настоящая пустыня; я постоянно хотел пить.

Майра лежала на боку и спала, ее волосы, как пламя, разметались по подушке. Я подошел к окну. Филип, судя по всему, спал очень мало. В его комнате горел свет, и я разглядел его силуэт сквозь щель между штор. Он сидел за компьютером, свет падал на его лицо. Какое-то время я смотрел на его профиль, а потом он поднялся и исчез из моего поля зрения.

Проснувшись утром, я увидел, что Майра ушла, а мир стал белым.

За ночь нанесло несколько дюймов снега, хотя непохоже было, что это надолго. Большая его часть уже превратилась в мутную грязь.

Я вышел на улицу, набрал пригоршню снега. Я не в первый раз его видел – как-то в январе родители возили нас в Таванг, город на холмах Аруначал-Прадеша, но это было двадцать лет назад. Снег обжигал пальцы, растворяясь в тепле моей кожи.

За завтраком слушали радио, настроенное на местный канал. Прогноз сообщал, что погода испортится, особенно на юго-западе, куда мы планировали поехать.

– Лучше нам остаться, – сказала Майра. – Терпеть не могу вести машину по обледеневшей дороге. Потом, если хочешь, можем пройтись, тут неподалеку развалины замка.

Это, сказал я, лучшая альтернатива – я слишком хорошо осознавал, что Филип, сидевший во главе стола и намазывавший маслом тост, пристально наблюдает за нами.

– Почему бы тебе не прокатиться верхом? – спросил он. – Я надеялся сегодня вывести обеих лошадей. Они устали за выходные торчать взаперти.

Майра сказала, что это хороший план. Мне ведь он тоже нравится, да?

– Хотя в тот раз твои мышцы сильно болели, – добавила она.

– И сейчас немного болят, – заметил я. – Не уверен, что справлюсь…

– Ну, – сказал Филип, – чем больше практики, тем легче становится.

Переодевшись для верховой езды, надев шлем и резиновые сапоги, я встретился с Филипом возле конюшни. Мне вновь досталась Леди.

– В этот раз уж постарайся ничего ей не сломать.

Я так и не смог понять, шутит Филип или говорит всерьез. Слишком тонкая грань отделяла его шутки от издевательств. Мое настроение внезапно испортилось, и я вновь задался вопросом, почему согласился кататься верхом. Хотя я же не согласился. Меня в это втянули. А я был слишком вежлив, чтобы отказать. Филип медленно и методично оседлал лошадей, мы сели на них и выехали из ворот.

– Сегодня поедем по другому маршруту, – сказал он, и я последовал за ним. Вскоре мы свернули на тропинку, до того узкую, что пришлось ехать гуськом. Она вывела нас на тропу, заваленную грудой камней, за которой разворачивалось огромное пустое поле.

Я чуть расслабился, напряжение понемногу начало отпускать. Вот почему я согласился. Мне это очень нравилось. Свежий воздух, ветер, щиплющий лицо. Ощущение хрупкого баланса. Внезапная, ошеломляющая свобода.

– Осторожнее, – сказал Филип. – Крепче прижми лодыжки к боку Леди.

– Да… простите.

В свете дня черты лица Филипа были проще, грубее, более плоскими. В тот самый первый вечер, когда я назвал его пожилым Гераклом, я был неправ. Теперь я видел, что он абсолютный, совершеннейший человек. Не скульптура сильного и великолепного бога. Мельче, ничтожнее, реальнее.

Я вновь взглянул на него: крупный нос, странно нежные губы. Окружившую нас тишину нарушал только сбивчивый топот копыт. Птицы зимой молчат.

Тропа наконец стала шире, и мы смогли ехать бок о бок.

– Значит, Майра говорит, что ты остаешься на Рождество.

Я крепче сжал поводья, гадая, какое направление примет наш разговор.

– Она очень добра ко мне… и сама предложила мне остаться.

Филип рассмеялся, но не похоже, чтобы ему было искренне весело.

– Но, конечно, если вы против… – начал я.

– Я много чего против, но не все в жизни складывается так, как мы хотим, верно?

Во мне что-то кольнуло – вспышка злости.

– Нет. Мне кажется, нет.

– Не знаю, на что ты там рассчитываешь, но на мою дочь – не смей.

– Боюсь, что…

– Это не мое дело? Нет уж, это стало моим делом, когда она заявилась сюда на восьмом месяце, как самая настоящая…

Шлюха. Это слово ему можно было не произносить, оно было очевидно. Леди прибавила шаг, словно чувствуя, как по всему моему телу пробегает дрожь.

– Она не может даже ответить, кто отец моего внука.

Она ему не сказала. Николас.

– Я вновь поставил ее на ноги… ты знаешь, чего это стоит? Заново собрать человека?

Я опустил взгляд; земля под ногами казалась жидкостью.

Собрать в форму, в которую она не вмещается… может быть, поэтому люди и разбиваются на части. Может быть, вот почему они ищут подземелья, полные тайн.

– А теперь ты заявляешься сюда в ритме вальса, – продолжал Филип резко и твердо, – и думаешь, что только трахаться с тобой ей и не хватает для полного счастья.

Слова повисли в воздухе, застыв, как снежинки. Вряд ли мне показалось, какое отвращение звучало в его голосе. Я старался оставаться спокойным, но гнев бурлил в моем горле.

– Вы же не думаете, что у Майры нет свободы воли, собственного мнения. Она…

– Может, есть, а может, и нет… но ты не должен думать, что можешь забрать ее отсюда. Или, – добавил он тихо, – стать частью всего этого.

– Я не думаю, что…

– Я не думаю, что ты меня понял. Ты как следует повеселился, прогулялся до болот, посмотрел на снег, поразвлекался с моей дочерью, а теперь – это очень просто – веселью конец. Позволь вновь задать тебе вопрос… ты остаешься на Рождество?

Тропа вывела нас на другую сторону поля, где вместо стены стояла ограда из колючей проволоки, а за ней начиналась дорога. Если бы я посмотрел вниз, я подумал бы, что упаду. Леди перешла на галоп. Генерал изо всех сил старался не отставать. Я попытался крепче сжать поводья, но руки горели, как и все мое тело, странным жаром.

– Может быть, вам стоит рассказать Майре?

На мгновение мне показалось, что Филип сбит с толку, но это выражение лица быстро сменилось раздраженным.

– Что ты имеешь в виду?

– Может быть, вам стоит рассказать ей, отчего вы такой… такой несчастный.

Он молчал. Что тому причиной – замешательство, гнев или удивление, я не мог сказать. Я продолжал.

– В тот день, когда я приехал, я стоял у камина в гостиной и смотрел на вашу фотографию, а потом вы вошли, мы поговорили и выпили. Я не мог отделаться от мысли, что где-то вас уже видел. Когда я сказал об этом Майре, она ответила, что такого быть не может, что вы выбираетесь из дома только на прогулку верхом или в Лондон.

– У меня нет времени на эту чушь. Я сказал тебе…

– «Сладкие субботы». Вот где я вас видел.

Грязь и камни хрустели под копытами лошадей. Голос Филипа был насмешливым.

– Я понятия не имею, о чем ты говоришь.

– Я обычно встаю ночью, чтобы попить воды. С чердака мне видно ваше лицо. И когда я увидел его сквозь щель в занавесках, я узнал ваш профиль. Я видел вас там.

– Что за бред.

– Вы даже сами себе не хотите признаться. Вы заперли Майру в этом доме точно так же, как заперли себя в своем собственном подземелье.

Обладая инстинктом, о котором я не подозревал, я обернулся как раз вовремя, чтобы увернуться от удара Филипа.

Его лицо стало массой искаженной плоти, и я понял, что случится дальше.

– Стойте! – крикнул я, но Филип вновь потянулся ко мне, и на этот раз его пальцы схватили мою куртку. Я ударил ногами по бокам Леди, подался вперед, крепче сжал поводья. Пришлось ударить ее еще раз, чтобы она, наконец, рванула вперед. Я изо всех сил пытался увести ее с тропы. Я с трудом держался, ее движения становились резче, быстрее. Генерал не отставал. Обернувшись, я увидел перекошенное лицо Филипа и едва не соскользнул, наклонился вперед еще сильнее, вцепился в гриву Леди. Филипу не нужно было за мной гнаться, я и сам мог в любой момент упасть и разбиться.

Его лошадь теперь была ближе – я почувствовал первый толчок, когда Генерал влетел в меня боком. Каким-то образом мне удалось усидеть в седле, но второй толчок едва меня из него не выбил.

Он в бешенстве, думал я. Он в самом настоящем бешенстве.

Внезапно мир закружился передо мной бесконечной ледяной каруселью. Я не знал, было ли это на самом деле, или я спал, плыл по воздуху в течение бесконечно растянутого момента, как если бы мы летели или падали. Короткое замедление, прыжок, галоп, рысь. Я открыл глаза. Я сжал поводья, дыхание стало прерывистым. Несмотря на холод, мое лицо и руки покрывал пот.

Леди почти остановилась.

– Ой… ой! – стонал я, вдавливаясь глубже в седло, пытаясь остановить ее.

Я спешился и рухнул на землю. Мои ноги стали воздухом. Запах земли был сладким и травянистым.

Только тогда я услышал позади себя ржание. Я обернулся.

Вдали, позади нас, беспокойно метался туда-сюда Генерал. Филип лежал на земле.

Я медленно подошел ближе. Я понял, что значил этот бесконечно растянутый миг в воздухе. Леди перепрыгнула канаву, а Генерал испугался, резко остановился и скинул своего всадника.

Он был еще жив, когда мы добрались до больницы.

Телефон я оставил на чердаке, не ловивший сигнал, разряженный, и стоял теперь у дороги, думая, попытаться ли найти ближайший фермерский дом, соседский коттедж. Или теперь мой путь лежит обратно в Винтеруэйл?

Хотя, конечно, оставить Филипа одного я не мог. Я никогда не умел адекватно реагировать на чрезвычайные обстоятельства. Когда я обнаружил, что Николас пропал, я сидел на веранде, оцепеневший.

Филип лежал на земле в нескольких метрах от меня, без сознания, его тело было изогнуто под неправильным углом. Где я читал, что людей со сломанными конечностями нельзя трогать? Или это относилось только к жертвам убийств и местам преступления? Я ходил вокруг него, смотрел, как поднимается и опадает его грудь, как по виску течет темная струйка.

Дикая, мрачная паника стремительно поднималась во мне.

Словно в ответ на мои безмолвные мольбы на узкой проселочной дороге появилась машина. Я замахал руками, призывая обратить на меня внимание. Автомобиль остановился, камни разлетелись из-под колес. Светловолосая пара средних лет была явно обеспокоена.

– Пожалуйста, – попросил я, – можно ваш телефон?

Лишь набирая номер, я понял, что мои пальцы дрожат.

– Экстренная помощь, какая служба вам нужна? Пожарные, полиция или «Скорая помощь»?

После этого посыпались бесчисленные вопросы: с какого номера я звоню? Где конкретно я нахожусь? С помощью супругов я кое-как ответил. Мне сообщили, что «Скорая помощь» уже выезжает, но попросили оставаться на связи.

– Сколько пострадавших?

– Один… два… нет, один, я не пострадал.

– Сколько лет пациенту?

– За шестьдесят… под семьдесят…

– Он дышит?

Да, он дышал.

– Кровь идет?

Да, из виска. Из открытой раны.

Не трогайте его. Постарайтесь согреть.

Женщина вытащила из машины одеяло для пикника, в красно-белую клетку, неприличное в своей жизнерадостности, и накрыла им Филипа. Мы зажали рану ее носовым платком – мера, жалкая своей неэффективностью. Мы ждали, как нам велели, каких-либо изменений в его состоянии, и мне казалось, что его дыхание становится чаще и поверхностнее.

Наконец приехали «Скорая помощь» и полиция. Медицинская бригада была небольшой – парамедик и ее помощница, – но работала слаженно. Филипа быстро осмотрели, прикрепили к его телу какие-то трубки, шею обернули шиной, потом бережно подняли его и положили на носилки. В последний раз я увидел знакомые очертания его профиля, его лоб, изгиб носа, рот – все это внезапно лишилось эмоций, оживлявших это лицо лишь несколько минут назад.

Прежде чем сесть в машину вслед за двумя хмурыми полицейскими, я кое-как поблагодарил супругов, попрощался с ними. Лишь когда мы уже уезжали, до меня дошло, что я не спросил их имена. Что я скажу Майре?

Майра.

И что станет с лошадьми?

– Мы об этом позаботимся, – сказал офицер, сидевший на пассажирском сиденье. Он был старше, чем седой водитель, его лицо было суровым и напряженным. Я не смог вспомнить номер ее телефона, но знал адрес. Пока он звонил, мы с водителем молчали. Когда он договорил, я спросил, едем ли мы к Майре.

– Пока нет, – сначала мы направлялись в больницу. Я тоже должен был пройти обследование. Мы ехали вслед за воющей каретой «Скорой помощи», держась на приличном расстоянии. Сколько раз в Лондоне я слышал этот вой, проклиная его внезапность среди ночи?

Офицер обернулся, посмотрел на меня. Как это произошло? В этих местах, сказал он, очень много пострадавших по время верховой езды.

Проехала машина, сказал я. Машина на большой скорости, испугавшая лошадей. Я не смог контролировать свою, и Филип попытался ее удержать.

Слова сами сорвались с языка.

Он хотел остановить мою лошадь.

В ближайшей больнице, в городе, в получасе езды, меня отвели в отделение скорой и неотложной помощи, где медсестра в аккуратной голубой униформе быстро и ловко осмотрела меня. Измерила мое кровяное давление, посветила в зрачки, задала мне несколько вопросов и заявила, что со мной все в порядке.

– Вы были шокированы, так что расслабьтесь.

Я поблагодарил ее и вышел, стал искать Майру.

Приемная была забита битком. Надрывно плакал ребенок, юноша зажимал рану окровавленным платком, пожилая дама отчаянно кашляла в носовой платок. Я налил себе воды из кулера и сел в углу. Спустя сорок минут я спросил у администратора, есть ли новости.

– Филип… Филип Темплтон.

– Боюсь, право информировать вас имеют только врач или старшая медсестра.

Я вышел на улицу. На подъездной дорожке стоял офицер полиции, с которым я сюда приехал, и курил.

– Она здесь, – сказал он мне. – Выехала, как только мы ей сообщили. – Он выдохнул клуб дыма и тумана. – Вам лучше вернуться в больницу.

Я дрожал, моя куртка мало защищала от холода. Стены больницы сияли сталью и стеклом. Вновь войдя, я стал искать медсестру, которая меня осматривала, но ее нигде не было видно. Белые бесконечные коридоры были яркими квадратами света.

– Нем…

Я обернулся. Майра. Ее лицо было белым, как снег, который я держал в руке этим утром. Я обнял ее, и она глухо прошептала мне в плечо:

– Он в коме.

Однажды вечером Николас объяснил, ради чего он в Дели.

– Ананда? – повторил я.

Стояла полночь, мы были в саду, сидели на плетеных стульях, стаканы с нашими напитками чуть запотели. Было начало июня, через несколько дней я собирался уехать домой на месяц. Гульмохары за воротами ярко алели, как костюмы танцоров, а клумбы в саду бунгало украшали пурпурно-розовые петунии, изнемогавшие от жары. Где-то поблизости цвело дерево чампа. Я его не видел, но воздух нес его глубокий золотой аромат.

Николас сказал, что путь научных исследований полон сюрпризов.

– Начнешь читать о происхождении идеала бодхисатвы и сам не заметишь, как заинтригован агиографической литературой…

– Кто он?

Стоит ли мне ревновать, добавил я в шутку.

Нет, насчет него беспокоиться не стоит. Он умер две тысячи лет назад.

Ананда был преданным слугой Будды и неразлучным его спутником. Самым верным и любимым учеником.

– Что озадачивает ученых, так это его очевидное отсутствие в рамках повествовательного искусства Гандхары. Он был важен для Учителя, поэтому трудно поверить, что его игнорировали, случайно или же намеренно.

Я спросил, много ли о нем известно.

– Буддийские тексты много рассказывают об их отношениях, какими бы странными они ни казались. Он был довольно необычной фигурой. Несмотря на преданность Ананды, его нельзя назвать хорошим учеником. Он был слабым и зависимым, рабом своей низменной натуры, упорно поддавался своим страстям.

– Почему же он тогда выбрал его? – спросил я. – Я имею в виду Будду… почему он выбрал Ананду?

Глаза Николаса стали цвета той черты, что разделяет воду и туман.

– Потому что он был человеком.

Я отхлебнул свой напиток. Дымный односолодовый виски наполнил меня ароматом леса и сосны.

– Ананда лучше всех знал дхарму, даже если он не достиг состояния архата – достоинства или совершенства, как другие монахи. О нем одном говорится, что он полностью слышал изложение Учения Будды: Ананда олицетворяет его историческую память.

Я сказал, что в таком случае довольно гадко исключать его из визуального повествования о жизни Будды.

– Именно поэтому я думаю, что это не так. Мне представляется более вероятным, что для него использовался критерий транскодификации, который в настоящее время больше не распознается.

– Очень может быть.

– Ты правда так думаешь? Вот если бы только моих руководителей можно было так же легко убедить…

– Возможно, они, как и я, понятия не имеют, что такое транскодификация.

Он рассмеялся.

– Я мог бы объяснить, но только если тебе впрямь интересно.

– Расскажи…

Я не стал говорить ему, что мой вопрос вызван не интересом к гандхарскому искусству, а тем, что в последнее время для меня все происходившее между нами приобрело еще большую ценность. Я уезжал на месяц, и хотя возвращался в начале июля, срок казался бесконечным. Когда-нибудь Николас тоже уйдет. Когда, я точно не знал. Я хотел это знать и вместе с тем не хотел. Если я набирался смелости и задавал этот вопрос, он загадочно отвечал, что останется в Дели навсегда. Или мелодраматически – что город покорил его сердце. Я знал, что если продолжу давить, это его разозлит. Его настроение легко менялось, легко портилось.

А я? Я не знал, сколько времени у нас осталось, месяц или вечность. Все, что должно было остаться со мной, каждая частичка его жизни, были мне особенно дороги.

Когда он потом, у себя в кабинете, рассказывал о неуловимом Ананде, я вспоминаю не подробности рассказа, а то, как его пальцы листали страницы. Как по его щеке до рта пробежала хмурая складка. Вспоминаю его волосы, темные, как надвигающаяся буря.

– Вот, – воскликнул он, держа в руках раскрытую книгу. – Ваджрапани. Носитель скипетра молнии, преданный послушник Будды. Ваджрапани – это Ананда. Страдающий герой, который своими трудами, подобно Гераклу, преображает себя. Замечательно, не правда ли?

Он считал, что произведения, отражающие образ Ананды, были разбросаны повсюду. В Британском музее, Национальном музее Дели, галереях Чандигарха. Вот почему Николас был здесь.

Со временем все прояснилось.

Той ночью или другой, лежа в полусне, я снова спросил его об Ананде. Достиг ли он архата? Стал ли наконец достойным?

Николас лежал на спине, обнаженный, подставив грудь мягкому ветру вентилятора. Он склонил голову, положив подбородок на мое плечо, мягко ответил, бормоча, как ручей.

После смерти Будды монахи собрались, чтобы послушать, как Ананда делится Учением, но они сочли его рассказ недостоверным, полным упущений. Единственный наследник слов мастера ощутил свою неполноценность, и, как говорят, это жгучее унижение стало причиной его стремления достичь архата. Он очень мучился от безмерной боли и наконец от изнеможения заснул.

Николас положил ладонь мне на бедро, и она застыла там, неподвижная.

– В тот момент, подвешенный в воздухе, он добился того, что стал достойным.

Его рука скользнула вверх по моей груди, изгибу шеи, по щеке.

– Один из немногих случаев… если не единственный… когда пробуждение происходит во время сна.

Он накрыл мои глаза ладонью.

– Может быть, то, что мы считаем полярными противоположностями, на самом деле одно и то же.

Его губы обожгли мой рот, ямку на шее. Чувствуя, как прерывается дыхание, я с трудом прошептал:

– Когда ты от меня уйдешь?

– Разве я не говорил тебе, что останусь навсегда?

В первую ночь, когда Филип был в больнице, мы с Майрой просидели в кабинете хозяйки дома почти до рассвета. Эллиот спал наверху, и я так думаю, Майре не хотелось оставаться одной. Хотя, честно говоря, и у меня не было особого желания лежать в одиночестве на чердаке и смотреть или на прямоугольники тьмы на потолке, или в окно на другое окно, где больше не горел свет и не был виден знакомый профиль. Мы зажгли огонь, как и несколько ночей назад, хотя казалось, прошло гораздо больше времени, сидели на диване и пили – она чай, я «Лохнагар». Долгое время мы молчали.

Я смотрел невидящим взглядом на предметы: большое бехштейновское пианино, резные изгибы крепкого георгианского кресла у камина, длинные бледные занавески, которые, раздвинувшись, впускали ночь. Здесь, как и в большой гостиной, на каминной полке тоже стояли немногие фотографии и интимные безделушки. Большую часть стены напротив нас занимала картина-триптих. Как я мог не заметить ее вчера вечером? Видимо, меня слишком заворожили азартные игры, еда, вино и счастье. Иногда искусство можно понять, лишь когда тебе плохо.

Сначала картина казалась разноцветной абстракцией, искусной, непонятной, но чем больше я всматривался в ее линии, тем больше они обретали форму. Я смог различить фигуру, от шеи до талии, вытянувшую руки будто в попытке прорвать холст. Мои руки по-прежнему дрожали.

Майра плотнее закуталась в шерстяную шаль, откинулась назад, долго смотрела в белый потолок, прежде чем спросила:

– Как, по-твоему, это ощущается?

Я не знал.

– Разве не странно, – медленно продолжала она, – что мы не можем представить бессознательное как-то иначе, кроме как провал в памяти?

Да, это было невозможно вообразить. Кома. Ее описывали только как самую глубокую бездну сна.

Непримиримый дисбаланс.

– Есть свет и тьма – контрастные определения, имеющие смысл, лишь потому что мы имеем опыт того и другого… но это… В случае с сознательным и бессознательным наши представления неизбежно односторонни.

– Декарт сказал, что, когда мы спим, душа отделяется от тела.

– Тогда где теперь его душа? – она посмотрела на меня, я не смог выдержать ее взгляд. – И если… когда он вернется, вспомнит ли он? Работает ли его память, когда отключено сознание? – она поднялась, подошла к камину, поднесла руки к теплу. – Я как-то читала историю французского футболиста, которому дали анестетик, чтобы вырубить его на несколько часов, но прошло тридцать лет, а он так и не проснулся. Он не меняется, не стареет, его жена смотрит за ним в доме, который назвала Mas du bel athléte dormant… Дом прекрасного спящего атланта.

Я поставил пустой стакан на столик.

– Майра, это маловероятно. Врач сказал, что твой отец в прекрасной физической форме.

– Для его возраста, – заметила она.

– Для его возраста, – повторил я, придвигаясь к ней ближе. Запах больницы впитался в ее одежду, ее волосы. Резкий, тошнотворный запах антисептика. Я положил руки ей на плечи, хрупкие плечи под джемпером. – Он проснется.

Но что-то в моем голосе выдало меня. Может быть, воспоминание о том дне, расстилавшееся передо мной как нечто совершенно далекое, череда событий, скрытых за тонкой пеленой.

Бородатый врач с глубоким голосом сказал, что у Филипа острая субдуральная гематома и что ему нужна быстрая, если не немедленная операция.

Что это значит? – спросила Майра.

Он объяснил, что разорвался кровеносный сосуд в пространстве между черепом и мозгом. И мы ждали за закрытыми дверями, в кристально белом коридоре, а фигуры в бледно-голубой униформе бесшумно скользили вокруг, как ангелы. В каком-то смысле это была церковь, где из-за дверей текла исповедь, где раскрывались тайны, где души воспаряли вверх, как птицы, или пронзались иглами. Здесь нечего было скрывать.

Так было с Ленни?

Его тоже экстренно доставили в больницу? Может быть, было уже слишком поздно? Неужели он заснул в своей постели и так и не проснулся? Я вспомнил свой сон, внезапно осознав, что это было предчувствие. Он каким-то образом предупреждал меня. Когда я сидел в коридоре, сжимая бумажный стаканчик с холодным безвкусным чаем, прошло все – шок погони, шок падения – и слова пронзили меня, грубые, стальные, как серебряные инструменты, лежавшие на подносах.

Это моя вина.

Мы вышли из больницы где-то в семь с небольшим, после того, как хирург сообщил нам, что операция проведена как можно лучше. А пока нам лучше подождать дома. Пациент введен в искусственную кому. Если к утру опухоль спадет, они будут решать, что делать дальше.

– Доктор… – выражение лица Майры вновь стало решительным и суровым, – к чему нам готовиться?

В дипломатической манере, стерильной, как и все, что нас окружало, он ответил, что ее отец в отличной физической форме… для его возраста. Что все образуется, если он выживет в первые дни.

Всю дорогу в Винтеруэйл я ждал вопросов Майры о том, что произошло. Вместо этого она включила радио и на полпути поймала прогноз погоды для судоводителей. Тишина наполнилась ночной литанией, медленной, методичной речью синоптика, успокаивающей, гипнотической. Тайн… Ветер незначительный или умеренный. Фишер… усиливается, по большей части на юго-западе… Темза… 3 или 4 балла… Истерли… 3 или 4, умеренный… Шеннон… умеренный, на северо-западе слабый. Туман на юго-востоке… Малин… Гебриды… Бейли… Фарерские острова…

Когда прогноз закончился, начались новости. Спокойный, сухой голос диктора сообщал о районах, пострадавших от наводнения.

– Фельдшер говорил со мной, – сказала Майра. – Отец ненадолго пришел в сознание в машине «Скорой помощи» по дороге в больницу. Он был дезориентирован, постоянно бормотал.

– Что он сказал?

– Я часто говорила ему – будь осторожнее с Генералом, он хороший конь, но слишком нервный. Дома мы сначала пытались приучить его к прыжкам через канаву, ну знаешь, клали в нее палки или мешки для мусора, потом пытались просто убедить его постоять рядом с ней, но ничего не выходило, и мы сдались.

Я мягко повторил вопрос.

Она не сводила глаз с дороги.

– Он все время повторял: я знал, что это произойдет, – добавила она, – как какое-то пророчество.

На следующий день я остался в Винтеруэйле. Майра сказала, что позвонит из больницы, если что-то случится, но предпочитает, чтобы я остался дома, составил компанию Эллиоту.

– Ты уверена?

Она кивнула, надела твидовое пальто, берет. У двери я остановил ее, взял за руку, но слова застряли у меня в горле.

– Осторожнее на дороге.

Все утро мы с Эллиотом провели в кабинете хозяйки. Он даже не подумал подойти к пианино, предпочтя сидеть на корточках на полу, который завалил бумагой и сломанными карандашами.

– А где мама? – спросил он вдруг, подняв голову и оглядевшись, будто она могла внезапно материализоваться из ниоткуда.

– Навещает дедушку… он сильно ударился. Он в больнице.

– Ой, – он вернулся к рисунку, но тут же вновь вскинул голову. – Он ведь поправится?

– Я не… да, с ним все будет в порядке.

И для него мир вернулся к привычному порядку вещей.

Я сидел в вольтеровском кресле у окна, пытаясь делать вид, будто работаю над статьей для Нити. Смотрел, как дождь стучит в стекло в бессильной и неутомимой ярости.

Работает ли память, когда отключено сознание? – спросила Майра прошлой ночью, сидя на диване. Даже если мы могли бы сосредоточиться на чем-то одном, без памяти мы бы этого не осознавали, потому что забывали бы, о чем думали секунду назад. Я постарался не допустить эту мысль – у Филипа может не быть памяти, – но она возникла и, как дым, закружила в голове.

На обед миссис Хаммонд принесла нам чай и сэндвичи, яйца и кресс-салат, ветчину и горчицу. Крепкий чай с молоком.

– Есть новости? – спросила она. Ее обычная сухость ушла, сменившись беспокойством. Она была высокой, чуть сутулилась, будто постоянно извиняясь за свой рост. Складывала на груди руки, большие, но изящные.

– Боюсь, что нет… пока нет. Я скажу вам, если Майра позвонит, – вежливо добавил я. Она кивнула.

– Как говорится, если нет новостей, это хорошая новость, – она немного постояла в дверном проеме, а потом резко повернулась и вышла.

День прошел медленно.

Эллиот занервничал, устав от своих рисунков и солдатиков, от того, что пришлось торчать взаперти. По-прежнему шел дождь, и мы не могли выбраться на прогулку, он не мог покататься на велосипеде.

– Я посмотрю телевизор? – спросил он. Я не нашел причин, почему нет.

Он сел в уголке дивана, стал переключать каналы, пока не остановился на чем-то оживленном и красочном. В комнате что-то зазвенело, загрохотало, видимо, падая с большой высоты, и Эллиот захихикал, тут же погрузившись в эту атмосферу.

Несмотря на слабый сигнал, я снова и снова проверял телефон. Но если бы Майра позвонила, то на домашний номер. Телефон в коридоре, черный и архаичный, молчал.

К вечеру я начал нервно расхаживать туда-сюда, от окна к стулу и обратно. Заглядывал через шторы. Стоял у входной двери. Ждал звука подъезжающей машины у ворот, скрежета покрышек по гравию.

Майра вернулась до ужина, уставшая, измученная после дня в больнице, поездки под дождем туда и обратно. Его вывели из искусственной комы, но он был очень слаб после операции и сильной потери крови.

– Если он переживет сегодняшний вечер… – она не договорила. Под ее глазами залегли темные тени.

Мы тихо, молча поужинали тушеной бараниной, хлебом и чеддером. Миссис Хаммонд уложила Эллиота в постель.

– Если честно, я мало чем могла ему помочь, – сказала Майра. – Я дежурила у его постели, но он был слишком слаб, чтобы говорить… Не думаю, что он вообще знал, что я там. Я заметила, – добавила она, – что он оброс щетиной и нуждался в бритье. Было странно видеть его таким.

Я спросил, почему. Она закинула ноги на диван, словно вписала себя в его кожаную рамку.

– Потому что, сколько я себя помню, мой отец всегда был… безупречен. Как будто маска, которую он надевал каждый день, должна быть настолько идеальной, насколько это вообще возможно. Я часто думала, почему это так, когда видела другие семьи, отцов моих друзей… они были намного проще в своей одежде, своих привычках. Сегодня я увидела его небритым и подумала, что это расстроило бы его больше всего.

Я опустил глаза, обвел взглядом туфли, коврик. Промолчал.

Телефон зазвонил, когда мы сидели здесь бок о бок, и сонная Майра прижалась к моему плечу. Я забыл, до чего пронзителен и напыщен звонок стационарного телефона. Мы не сразу отреагировали.

– Я отвечу, – тихо сказала она, поднялась и вышла в коридор. Нужно ли было следовать за ней? Это грубо, подумал я. Почему-то мне не пришло в голову, что звонили из больницы.

– Да… это Майра, его дочь.

Но это было так.

Похороны прошли спустя две недели после Рождества.

В холодное, ветреное утро, в которое все старались, как могли, удержать в руках зонты. Я хотел стоять с краю, чувствуя, что не имею права быть в первых рядах, но Майра настояла.

– Пожалуйста.

Так что я смотрел, как священник благословляет землю, где Филипа должны были похоронить, как опускается гроб – с тем, кого я буду видеть всегда, кого запомнят мои глаза, и не как незнакомца. Могилу забросали землей, сверху возложили цветы. Дождь был слишком сильным, чтобы зажигать свечи. Майра в трауре была очень бледной, но не плакала. Эллиот, слишком маленький, чтобы все это понимать, стоял рядом в черном костюмчике и растерянно смотрел на нее.

Это моя вина.

Дождь сыпался маленькими ледяными шариками.

На поминках стало чуть легче. Я стоял у стойки, ел бутерброды с огурцами, пил чай – чашка за чашкой. Не от голода или жажды, а просто чтобы чем-то занять руки. Чтобы сделать вид, что я участвую в этом ритуале так же, как все. Я не знал, кажется мне это или в самом деле все глаза устремлены на меня, смотрят мне в спину, все шепчутся о том, какую роль я сыграл в этой трагедии.

Он был здесь. Филип пытался спасти его.

Порой Майра, проходя мимо, сжимала мою руку, пытаясь что-то от меня получить – может быть, силу или немного тепла. Я никого не знал, кроме нее и Эллиота, и говорил по большей части с ним.

– А дедушка вернется, если я буду каждый день играть на пианино?

Твой дедушка, сказал я как можно мягче, не вернется.

– Но это его обрадует, а если он обрадуется, то может вернуться.

– Если игра доставит тебе радость, то и ему тоже… но нет, вернуться он не сможет.

– Это я виноват, – сказал он, и его глаза наполнились слезами.

Нет, сказал я, попытавшись его обнять, совсем нет… но он увернулся и, плача, побежал к Майре.

К тому времени как все разошлись, она стала еще бледнее, вымотанная всем случившимся. Миссис Хаммонд оставила в кабинете хозяйки суп и сэндвичи, разожгла камин. Принесла на подносе бутылку бренди и фляжку с теплой водой.

– Не знаю, что бы я без нее делала, – сказала Майра, наливая себе бренди. Медленно выпила темно-золотую жидкость, подошла ко мне, сидевшему у камина. – Ты сегодня тут будешь спать?

В эти две недели они с Эллиотом спали на чердаке. Это невыносимо, сказала она, находиться так близко от комнаты погибшего. Мне стелили на полу.

Я обнял ее за талию. Как ей удобно… Тишина наполнилась треском дерева – оно, шипя, делилось своими секретами. Майра посмотрела на меня. Ее глаза блестели в свете огня.

– Спасибо, что остался.

Я неловко поднялся на ноги. Я сказал, что после всего, что случилось, я не мог уехать.

Как-то профессор Махесар процитировал нам эпизод из «Федры» Платона, где Сократ сравнивает душу с колесницей, запряженной парой крылатых лошадей. Богу достались два послушных животных, а человеку – лишь одна, а другая – смертная и непокорная. Одна тянет душу вверх, к добру и храбрости, а другая погружает во тьму и хаос. Они постоянно борются в каждом из нас.

Все свои зимние каникулы я провел в Винтеруэйле.

Встретил Рождество не у елки, а в поездках в больницу, встречах с распорядителем похорон и визитах в кабинет судебного следователя, где я вновь описал то, что произошло тем утром. Нет никаких сомнений, что часто повторяемая ложь становится реальностью. Эта ткань сплетена так замысловато, что ничего невозможно разобрать.

Смутное ощущение неправильности наступило только после того, как с формальностями и бумажной работой было покончено, и нам оставалось только дождаться похорон.

Новый год прошел тихо, дома. Я, как смог, приготовил курицу карри, которая понравилась всем, даже миссис Хаммонд, а вечером мы смотрели старые фильмы с Лоренсом Оливье. По настоянию Майры мы открыли бутылку шампанского. Новый год – разве я забыл? – время смотреть в будущее. Иначе Янус, двуглавый бог, будет недоволен.

В первую неделю января, ветреную и снежную, мы по большей части прятались дома и выходили на улицу лишь изредка. Прогулялись к заброшенной водяной мельнице, огромному дубу на холме, откуда открывался потрясающий вид на заснеженную сельскую местность, даже к парапаретическим руинам средневекового замка. Все эти места идеально подходили для исповеди. Для того, чтобы открыть свои тайны. Каким-то образом мне удалось сдержаться.

Ночью я лежал без сна на чердаке, слушая мягкое, ровное дыхание Майры и Эллиота. Как я мог спать? Я метался, беспокойный, по матрасу на полу, встревоженный необъятной тишиной, у бесконечного холста, на котором рисовал сбивчивые, жуткие сны.

В ночь после похорон мы поднялись в ее комнату. Это было похоже на церемониальную реконструкцию какого-то древнего ритуала. Раздевание. Мой и ее джемпер, мой ремень, ее платье, ряд крошечных пуговиц от шеи до поясницы. Прикосновения, полные резкой, земной срочности. Необходимости, сильной и давящей, доказать, что жизнь продолжается.

– Тебе непременно нужно уезжать? – спросила Майра потом, когда мы лежали в темноте.

У меня не было выбора. Семнадцатого начинался новый семестр. Сантану и Ева, конечно, уже писали, звонили, недоумевали, почему я недоступен.

– Я приеду к тебе… – она провела пальцем по моей щеке. По подбородку. Как Николас.

– Майра…

– Что?

Я замялся.

Ее глаза искали мои.

– Скажи…

– Я буду рад, если ты приедешь.

Она вновь легла на спину и улыбнулась. Ее обнаженная кожа отливала серебром.

– Это мило… но ты ведь не это хотел сказать, правда?

Я ответил, что именно это, но мой голос прозвучал фальшиво даже для моих собственных ушей. Я слушал наше дыхание. Внезапную безмолвную печаль дома. Бульканье водопроводной трубы.

Она больше не задавала вопросов.

Она закрыла глаза и уснула.

В мой последний день в Винтеруэйле я был аудиторией камерного концерта.

Вечером мы торжественно собрались в кабинете хозяйки. Первым выступил Эллиот, в белой рубашке и галстуке-бабочке, исполнив менуэт Моцарта из «Дон Жуана». Живые и ритмичные ноты спотыкались и хромали, останавливались и начинались сначала.

– Браво! Браво! – закричали мы в конце и зааплодировали. Он поднялся со стула и, сияя, поклонился. Его место заняла Майра и сказала, что сыграет часть сонаты Брамса ми-бемоль мажор. Она прижала к себе альт.

– Обычно кто-то аккомпанирует мне на пианино, но сегодня я надеюсь справиться без него.

В последний раз она играла для меня и Николаса в бунгало. Теперь она точно так же хмурила брови, ее пальцы были быстрыми и ловкими. На ней было блестящее янтарное платье с лямкой на шее.

Ноты разносились по дому, взлетая чайками, наполненные восторгом и одиночеством птиц в безоблачном небе. Внезапно падали, падали ниже, подхваченные ветром, так же резко поднимались, кружили в высоте. Стихали, слабели, в конце концов смолкали.

Когда она доиграла, ее щеки были мокрыми.

Эллиот захлопал, разорвав тишину, и я последовал его примеру. Мы устроили Майре долгую овацию.

– А теперь, – сказала она, смеясь, – в обеденный зал, там вас ждет сюрприз.

Она попросила миссис Хаммонд испечь торт, а они с Эллиотом его украсили. Буквы, заплетаясь, желали мне удачи: «Удачи, Ниимия», а посреди торта горела свеча, которую я разрешил Эллиоту задуть.

В тот вечер мы наслаждались тортом, заварным кремом и вином, оставив ужин нетронутым. Играли в карты и «змейки-лесенки». Эллиот вновь уснул на диване. Мы отнесли его в кровать и вернулись в кабинет хозяйки. Отблески пламени заливали мебель закатным сиянием, стены казались темнее.

– Все в порядке? – спросила Майра.

– Да… спасибо тебе… большое.

Она улыбнулась. Волосы волнами рассыпались по ее обнаженным плечам.

– Я подумала, если мне удастся убедить миссис Хаммонд остаться на выходные, я смогу чаще навещать тебя в Лондоне… и когда будет концерт, смогу у тебя оставаться. По крайней мере, до сентября.

– Да, – повторил я, – до сентября.

– Но не будем говорить о прощаниях… – она подошла к пианино, подняла крышку, легко пробежалась пальцами по клавишам. – Как-то, когда Эллиот еще только начал учиться играть, я сказала что-то вроде – может быть, когда-нибудь ты будешь играть в квартете, как мама. А отец, сидевший там же, сказал: если и ему не хватит таланта попасть в Лондонский симфонический оркестр. Это так странно… Я брожу по дому, и он полон воспоминаний об отце… и я пытаюсь поймать хоть одно… счастливое, но чувствую только… облегчение, – она повернулась ко мне. – Ты, конечно, считаешь меня отвратительной.

Я сжал ее руку, ледяные пальцы.

– Он был тяжелым человеком.

– Да, это так…

– И к тому же очень… несчастным.

Она рассмеялась.

– Думаешь, у него было на это время?

Огонь потрескивал, разбрызгивая искры по дымоходу.

– Майра, я знаю кое-что о твоем отце, что вряд ли знаешь ты… и вообще кто-то.

Ее глаза были лужицами неба, черными по краям.

– Что ты имеешь в виду?

Во рту у меня пересохло.

– Как-то днем… в субботу, в Лондоне… я забрел в паб возле Кингс-Кросс и наткнулся на этот клуб… клуб для трансвеститов и трансгендеров. Там были столы, диваны и занавешенные кабинки… где можно было уединиться. И в одной из них…

– Я не очень понимаю, при чем тут мой папа.

Я посмотрел на нее, задумался – может быть, зря я начал этот разговор.

– Он был там… в одной из кабинок.

Какое-то время она смотрела мне в глаза, потом отвела взгляд, изумленная, растерянная, недоверчивая.

– Ты, конечно, ошибся, Нем.

Несмотря на камин, в комнате стало холодно, будто кто-то резко распахнул окно.

– Не знаю, помнишь ты или нет, но в первый вечер я сказал, что где-то видел твоего отца, что его лицо мне знакомо.

– Да, – тихо ответила она, – да, ты говорил.

– Я понял это лишь в ночь перед тем, как он… перед несчастным случаем. И все это время не знал, как тебе сказать…

– Ты уверен? Как близко ты был к этой кабинке?

Я замялся.

– Я стоял на другой стороне комнаты, но это была маленькая комната…

– Ты сказал, что было темно.

– Но свет шел от экранов телевизоров и от лампочек с потолка… я видел его там, – добавил я осторожно.

Она поднялась, тяжело дыша, ее платье в свете огня сияло яростью.

– Ты подошел ближе? Ты видел, что он там делал, или нет?

– Шторы были раздвинуты…

– Нет… я не хочу знать…

– Я не могу сказать…

Она отошла в другой угол комнаты, но я видел, что ее глаза блестят от слез.

– Мне очень жаль, Майра…

– Если ты знал… почему не сказал мне?

Я выдавил из себя единственную правдивую фразу, какую смог произнести:

– Я не знал, как.

– А он… он знал? Что тебе все известно? Что ты его там видел?

– Нет, – пауза была короче, чем удар сердца.

Хлынули слезы, потекли по ее щекам, полились на платье.

Я подошел к ней и молча обнял.

На следующее утро мир, как ни странно, казался неповрежденным.

Я был на чердаке, медленно собирал вещи. Это заняло немного времени, да и вещей было мало: кое-что из одежды, пачка бумаг, тапочки. Я сходил в ванну, принес зубную щетку и пасту, потом отнес пасту обратно, не в силах вспомнить, я ли ее привез. Полотенца. Носки, скатанные и лежавшие под кроватью. Авторучка. Это заняло совсем немного времени.

Обведя взглядом комнату, прежде чем покинуть ее, я заметил нефритовую статуэтку. Я и забыл о ней. Машинально сунул в карман, а потом, у двери, передумал и поставил обратно на стол, в самый центр, на вышитое снежное поле скатерти.

Майра ждала меня у машины, чтобы подвезти на вокзал. Ее усталые глаза блестели в утреннем свете. Я положил чемодан в багажник, попрощался с Эллиотом, с миссис Хаммонд. С Винтеруэйлом.

Мы ехали молча. Тишина была такой же, как прошлой ночью в комнате Майры, на ее широкой, холодной кровати. Я то и дело бросал на нее взгляд в темноте; она не спала, смотрела на что-то прямо перед собой. Слабый свет обрисовывал ее лицо, шею, линию плеча. Она повернулась было, как будто хотела что-то сказать, но сдержалась. Наконец это стало невыносимо.

– Я знаю, что не должен был тебе об этом говорить, – выпалил я. Она молчала. – Я не должен был, – я сел. Я уеду. Прямо сейчас. Я уеду.

Ее холодная рука легла мне на спину, остановила меня. Ее голос был почти шепотом.

– Все эти годы я думала, что это моя вина. Что он так себя ведет. Я не понимала, откуда идет его озлобленность, и обвиняла себя. Но это не моя… не моя вина.

Теперь, в машине, она сняла руку с рычага переключения передач и на мгновение слегка коснулась моего колена. За весь путь мы так и не проронили ни слова. Но тишина была естественной, как в дикой природе, в болотах, в лесах и на море.

Маленькая станция утром, даже этим дымно-серым зимним утром, была оживленнее, чем вечером. Пассажиры сновали туда-сюда. Касса была открыта, ворота важно впускали и выпускали.

– Спасибо, – сказал я, когда мы вышли. Ее губы ненадолго прижались к моей щеке, пальцы сжали воротник моего пальто. Она не улыбнулась мне на прощание, а подняла руку, раскрыла ладонь и разжала пальцы. Жизнь наполнена этими жестами. Теми, которые не имеют словесного эквивалента. И мы уносим их с собой, мы бережно храним их, мы знаем их так же досконально, как птицы – направление ветра.

Я стоял на платформе и смотрел, как уносится ее машина, сверкая в холодном белом воздухе. Иногда есть только один путь назад и один путь вперед. Только одна дорога из множества, которая приведет вас туда, где вы всегда должны были быть. Поезд медленно подъезжал с шумом и грохотом. Я нашел место у окна в почти пустом вагоне. Застыл, пока поезд, чуть качнувшись, не рванул прочь. Пейзаж промчался мимо меня, как вода.

Когда я выезжал из деревни, мой телефон ожил, загорелся пропущенными звонками и непрочитанными сообщениями.

«Куда ты делся? Все хорошо? Позвони, как сможешь», – Ева.

«Ты пьян? Тебя похитили инопланетяне? Надеюсь, хоть симпатичные», – Сантану.

Я рассмеялся, убрал телефон на место. Сейчас было неподходящее время, чтобы отвечать.

Я смотрел на небо, измученное собственной тяжестью, искал птиц, солнце, что-то легкое и умеющее летать.

Я думал о Еве, ее бескрайнем, безысходном одиночестве. Дырой в форме человека, заполняемой чем угодно. Тамсин. Любовью в форме лилий.

Я думал о Сантану. О том, как светилось его лицо, когда он слышал имя поэтессы. О линии, отделяющей океан от неба. О единстве и множестве. Бесконечном разрушении и восстановлении. Любви, которая никому не принадлежала.

Я думал о Майре, лежавшей на кровати. О том, как солнечный свет сквозь окна в крыше падал на ее бедра и руки. Вспоминал ее волосы цвета осени. Глаза, ясные и изменчивые, как вода. Наше расставание было полно чего-то непохожего на печаль.

Меня наполнила внезапная легкость.

Я думал обо всех трещинах во мне, ставших дорогами.

О Николасе и Ленни.

Обо всех моих поездках на поезде по всему миру.

Они привели меня к людям, которые тянули меня в прошлое и отбрасывали в будущее. Зимнее утро было жемчужно-серым, облака вдали катились чернильными волнами, прорезанные бледно-голубым светом, сияющий серебряный диск начинался здесь, а заканчивался где-то далеко.

Теперь я был готов к встрече с морем.

Эпилог

Когда я приехал в город у моря, пошел снег.

Зима, в которую я приехал к Майре, еще не закончилась, хотя уже наступил апрель, и она давно уже должна была смениться весной. Как бы жизнерадостно или оскорбительно ни комментировали погоду синоптики по телевизору и радио – «Невероятно!», «Это нечто возмутительное!», – холода не прекращались, сбивали с толку птиц и мучили деревья.

Станция, к которой подъехал мой поезд, была построена в Викторианскую эпоху в популярном в то время итальянском стиле. Потолок, представляющий собой сводчатый железный балдахин, богато украшенные колонны, огромные часы с четырьмя циферблатами. Однако по краям громоздились современные постройки: «Ви-Эйч Смит», «Маркс энд Спенсер», сетевой ресторан «Аппер Краст», киоск с кофе на вынос. Если я пойду прямо по дороге, идущей от станции, объяснил мне любезный полицейский, она приведет меня прямо к морю. Выйдя на улицу, я увидел серебристо-серое пятно, блестевшее между зданиями кривой улицы. Я прошел магазин китайской медицины, шашлычную, ретропрачечную и ощутил, что воздух изменился, в нем появилось мерцание. Что-то чистое, сильное, эфемерное повисло надо мной, как затаенное дыхание, а потом рассыпалось, как снег. В конце дороги расстилалось море, гладкое, пустое пространство, отмеченное единственным белым кораблем. Я свернул направо от гигантского колеса обозрения и заброшенного пирса, который в такую погоду выглядел ужасно, прошел мимо необычайно уродливого конференц-зала «Одеон», выстроенного в стиле брутализма шестидесятых, мимо составлявшей с ним резкий контраст сладострастной викторианской гостиницы. Дождавшись зеленого сигнала светофора, я побрел дальше, не сводя глаз с развалин в море.

Встретимся у Западного пирса.

По лестнице я спустился на пляж. Я шел по гальке, хрустевшей под ботинками, снег падал так легко, что едва касался земли. Море, покрытое мелкой рябью, к горизонту становилось темнее, чернильное пятно растворялось, бледнело. Волны обрушивались на берег, захватывая песок и камни, унося их прочь.

Из воды поднимался остов старого пирса, запутанный в клубке перекладин и водорослей. Ряд железных столбов, которые когда-то поддерживали проход, начинался на берегу, чуть уходил в воду и резко обрывался, отделяя пирс от земли. Пирс плыл по воде, как сон, вырисовываясь на фоне неба, и над ним парили чайки.

В такую погоду пляж был пуст, не считая пары вдалеке, выгуливавшей собак, мужчины с укутанным малышом и девушки в толстовке с капюшоном, которая сидела, скрестив ноги, и слушала музыку в наушниках.

Николас еще не пришел.

Он обещал встретиться со мной здесь, у старого пирса.

Вспоминая прошлое, мы думаем о будущем.

Я попытался представить, как могла бы выглядеть эта структура до того, как медленно, красиво разрушилась, до того, как ее трещины раскрылись и наполнились воздухом – ибо руины по определению не сломаны, а неполны. Они ждут, когда к ним вернутся недостающие части. Хотя, возможно, они и существуют лишь благодаря своей незавершенности, как прошлое, или я, или Николас.

Или Ленни.

Как-то я читал о молодом голландском художнике, в рамках своего последнего перформанса уплывшего на маленькой лодке из Кейп-Кода в одиночное путешествие через Атлантику. Он назвал свой перформанс «В поисках чудесного». Его так и не нашли; он так и не вернулся.

Мне нравится думать, что Ленни повторил этот квест.

Каменная тишина неба надо мной наполнялась кружащими птицами.

– Говорят, чайки – это души погибших моряков, – из-за покрытого ржавчиной столба появилась фигура. Я не повернулся к нему. Я стоял и ждал. Он был всего только призраком, плодом моего воображения. – Хотя, если это так, – продолжал он, – им следовало бы быть аккуратнее, – он указал на свое левое плечо. На черном пальто виднелись водянистые зеленовато-белые пятна.

– Может быть, это проклятие, – предположил я, – и так будет каждый день, каждый раз, как ты выходишь на улицу.

– У меня такое чувство, что ты на меня сердишься, – он встал рядом со мной, лицом к морю.

– Интересно, с чего ты так решил?

– Ну вот… Итака подарила тебе прекрасное путешествие, – он поднял раскрытые ладони, как будто этим жестом дарил мне целый мир.

– Да ну? В холодный город у моря, где на меня могут нагадить птицы?

– Неважно, куда ты прибыл… et cetera… et cetera… Думаю, тебе стоит вернуться к некоторым из поэтов, каких мы читали вместе.

Резкий порыв ветра разметал снежные хлопья, взбаламутил волны.

– Прежде чем приехать сюда, я думал, что мне много к чему стоит вернуться, – сказал я. – Теперь я уже не так уверен.

Мы оба молчали, слушая шум прилива, глотающего камни.

– Ты нашел, мой строитель новых миров?

Я повернулся, посмотрел в его глаза – цвета моря на рассвете.

– Что?

– То, чего больше всего хотел, конечно.

Колесницу крылатых коней.

– Почему Майра?

Николас вздохнул.

– Потому что правду может рассказать только кто-то другой. Мое признание было бы испоганено желанием себя обелить, как бы я с ним ни боролся.

Мимо нас прошла пара с собаками, и мы молчали, пока не смолкли шаги и болтовня.

– А теперь, – продолжал он, подняв глаза, – мы снова встретились под новым небом, и перед нами чистый лист бумаги.

Но бумага хранит в себе воспоминания сгоревшего дерева, небо помнит все закаты и шторма, море баюкает память о жизни.

– Может быть, – сказал я. Снег падал все реже. Скоро, подумал я, он кончится, и тогда наступит весна.

– Почему ты здесь? – спросил я. Николас улыбнулся.

– В итальянском языке есть хорошее слово – salsèdine. Соленость моря. Я всегда хотел жить у моря.

Все эти годы оставили след на его лице, проложили свой путь вокруг его глаз и рта. Картография его лица, так хорошо мне знакомая, изменилась, сместилась между широтами. Он чуть ссутулился под грузом прожитого.

– Каждый день, выходя из дома, – он махнул рукой в сторону города за нами, – и заворачивая за угол, я вижу одно и то же, каждую деталь на своем месте, и в то же время каждый день все совсем иначе. На побережье меня всегда встречает новизна.

– Или ее иллюзия.

Он слегка наклонил голову.

– Здесь она неуместна. Любить море – значит стремиться к непостоянству.

Ветер внезапно усилился, стал дергать нас за пальто, обжигать мне губы, глаза.

– Почему ты ушел? – мои слова повисли в воздухе, медленно закружились, как снежинки.

– Тогда, или через месяц, или через год, или через десять… это должно было случиться.

– Но не так.

Очень редко у нас бывает выбор, как нам уйти.

– Не так, – повторил он.

Высоко над нами раздались крики чаек, резкие и пронзительные. Птицы стремились вперед, туго напрягая серо-белые крылья, исчезая в пустоте облаков. Николас подошел ближе к кромке воды. Я стоял на месте, пока он не повернулся и жестом не поманил меня к себе. Галька переливалась на свету, влажная и блестящая, каждый камешек зеркалом ловил наши отражения, и прилив собирал их бесконечность.

От автора

Если вы считаете, что книгу, так тесно связанную с музыкой, следовало бы сопроводить саундтреком, – я соглашусь. Но, боюсь, каждый ее экземпляр не будет сопровождаться CD-диском, вложенным в обложку. Так что все песни и композиции, упомянутые в «Морском коньке» (в хронологическом порядке), вы найдете на моем сайте: http://janicepariat.com/seahorse-ost/. Слушайте, пока читаете, или читайте, пока слушаете. Главное, позвольте им затронуть вашу душу.

Благодарности

Спасибо Меру Гокхале за безмерное доверие. Трише Бора за тактичную редактуру. Кэролайн Ньюбери за выдающиеся публицистические способности. Файзалу Рашиду за несгибаемое терпение. Всем сотрудникам «Рэндом Хаус Индия», посвятившим этой книге время и энергию. Марине Пеналва, агенту мечты, внимательному читателю. Всей замечательной команде из Понтаса, Барселона.

Очень многое мне удалось почерпнуть, изучая историю искусств в университете Лондона, и ряд текстов я позаимствовала непосредственно из списка чтения профессора Криспина Бранфута: потрясающую книгу Ричарда Дэвиса «Жизнь индийских образов: гандхарский буддизм», антологию эссе под редакцией Пиа Бранкаччо и Курта Берендта, «Буддийское искусство чтения: иллюстрированное руководство по буддийским знакам и символам» Мехера Маккартура, «Буддистское искусство и архитектура» Роберта Фишера, «Искусство буддизма» Дитриха Секеля. Несколько прекрасных бодхисатв Альфреда Фуше вы можете увидеть в музее Гиме в Париже или на веб-сайте Фуше в разделе «Коллекции / Афганистан – Пакистан» (http://www.guimet.fr/fr/).

«Морской конек» родился, как Венера из морской пены (так мне нравится думать) – из интереса к греческой мифологии, который сильно подогрело элегантное издание Роберта Грейвса «Греческие мифы». Форму «Коньку» помогли придать неповторимая книга Кеннета Джеймса Довера «Греческая гомосексуальность» и захватывающий текст Бернара Сержана «Гомосексуальность в греческом мифе».

Стихотворение Стивена Уоттса «Брик-лейн» вдохновило меня на описание этой части Лондона, а для образа музыкантши из Кэмдена я позаимствовала голос и лирику Катарины Морено, песня которой «Мертвые птицы» разобьет вам сердце. Вы можете послушать ее на моем сайте: http://janicepariat.com/seahorse-ost/.

Эта книга нашла приют во многих издательствах: в «Сандам-Хаус» с его красными полами и незабываемой красотой; в «резиденции» Марко Аурелио Каушика и Рукмини Баруа, где она впервые по-настоящему оформилась; в Резиденции художников Оцу; в Сабине, куда я однажды приеду собирать урожай олив; в университете Кентербери с его заснеженными деревьями и великолепным собором – спасибо за щедрую поддержку Фонда Чарльза Уоллеса. Спасибо всем, кто меня принимал: Ричарду Алфорду, доктору Алексу Падамси, Патриции Дебни.

На чудесном мастер-классе Carter Workshop 2013 Джойи Герцони и Ады Ардуини, посреди осенних лесов Бьеллы, мы обсудили «Морского конька», выпили вина и завязали дружеские отношения. Всем вам – un abbraccio[52].

Моим семьям, Париат и Русси, рассыпанным по Шиллонгу, Новой Зеландии, Италии и другим частям света. Ваше доверие и поддержка – мои крылья.

Отдельное спасибо моим тетям Лоррейн и Мелани, самым горячим поклонницам.

Моей сестре, Дине Париат-Эванс. Больше никаких острых вопросов по медицине, обещаю!

Моей племяннице Дарисе, эпические приключения которой только начинаются.

Спасибо, Ниланджана Рой и Сиддхартха Деб, за вашу поддержку, в плане литературы и вообще. Спасибо, Мина Кандасами, пламенная и нежная сердцем, Дипти Талвар, моя успокаивающая ромашка, Ишита Мустафи и Майкл Халлам, за вашу щедрость и безграничный азарт настольной игры. Спасибо, Пол Карлинг, за тушеную крольчатину и стихи Кавафиса. Спасибо, Джейн Карлинг, за орлиный глаз, благодаря которому мне удалось описать район Сомерсета. Спасибо, Саид Ур Рехман, который всегда подсказывает, что выбросить, а что оставить. И тебе, Джузеппе «Пеппе» Маструццо, мой любимый историк искусства. И вам, Кристин Пембертон и Девьяни Рао, которые спешат помочь с такой открытостью. Спасибо все, кто присылал мне сообщения, кто писал и говорил, что им понравился мой сборник рассказов «Лодки на суше». Это вы дали мне смелость написать еще одну книгу.

Спасибо, Луиджи, мой мифолог, которому я обязана кровью и дыханием этого романа. Ты вложил в него свою красоту души и любовь. Все мои слова принадлежат тебе.

Примечания

1

Луиджи, все для тебя (ит.).

2

Перевод М. Л. Гаспарова.

3

Выдающийся англо-американский поэт (1907–1973).

4

Жевательная смесь: листья бетеля с наполнителем (орехами, кокосовой пудрой, сахаром и т. д.).

5

Курица, замаринованная в густом соусе с большим количеством пряностей и специй.

6

Индийская писательница (1915–1991), работы которой посвящены в основном темам феминизма, женской сексуальности, а также классовых конфликтов, обычно с точки зрения марксизма.

7

Первое опубликованное (в 1915 году) стихотворение Т. С. Элиота (1888–1965).

8

Начало 18-го сонета Уильяма Шекспира.

9

Перевод А. Я. Сергеева.

10

«Ода соловью» – произведение английского романтика Джона Китса (1795–1821). Перси Биши Шелли – поэт, один из классиков британского романтизма (1792–1822).

11

Джидда Кришнамурти (1895–1986) – индийский духовный оратор. Кабир (1440–1518) – средневековый индийский поэт-мистик.

12

Площадь в Нью-Дели, где проводятся выставки и конгрессы.

13

Британский писатель индийского происхождения (род. 1947), лауреат Букеровской премии 1981 года за роман «Дети полуночи».

14

Индийский певец, «золотой голос» закадрового исполнения индийского кино (1929–1987).

15

Британский поэт, писатель и джазовый критик (1922–1985).

16

Второй падишах Империи Великих Моголов (1508–1556).

17

Религиозная индийская музыка.

18

Один из наиболее значимых суфийских святых из ордена Чиштия (1238–1325).

19

Американо-британский поэт и драматург, представитель модернизма (1888–1965). Лауреат Нобелевской премии по литературе 1948 года.

20

Бренд британских супермаркетов.

21

Греческий поэт (1863–1933), считается величайшим новогреческим автором XX века.

22

Американская певица и феминистка, лауреат премии «Грэмми» (род. 1970).

23

Речь о передаче Великобританией Гонконга Китайской Народной Республике.

24

Непальские добровольцы, служившие в колониальных войсках Великобритании и Индии.

25

Вежливое индийское обращение к европейцу.

26

Французский этический философ, профессор Сорбонны (1906–1995).

27

Пресные индийские лепешки.

28

Стихотворение О. Э. Мандельштама.

29

Индийский классический музыкант (род. 1938), автор музыки для многих болливудских фильмов.

30

Польский кинорежиссер и кинодраматург, номинант на «Оскар» (1941–1996).

31

Роман-эссе португальского писателя (1888–1935), написанный в 1913–1934 годах. Сочинение представлено как «автобиография без фактов».

32

Африканская сеть быстрого питания, специализируется в основном на блюдах из курицы.

33

Британская гостиничная сеть.

34

Индийский писатель, поэт, композитор, художник, общественный деятель, первым среди неевропейцев получил Нобелевскую премию по литературе (1861–1941).

35

Французский и американский художник, стоявший у истоков сюрреализма и дадаизма (1887–1968).

36

Британская уличная газета, распространяется бездомными с целью дать им возможность заработка.

37

Добрый день (португ.).

38

Кантотская популярная музыка, поджанр китайской.

39

Американский фотограф, классик жанра уличной и документальной фотографии (1928–1984).

40

Смесь лапши, орехов, риса и овощей.

41

Блюдо из нута, тушенного в остром соусе.

42

Стихотворение – драматический монолог Т. С. Элиота, впервые опубликованное в 1920 году.

43

Блюдо индийской кухни, сладкий рисовый пудинг.

44

Музыкальный термин, предписывающий оживленный характер исполнения.

45

Главный индийский праздник, Фестиваль огней.

46

Любимый, любовь моя (араб.).

47

Знаменитый фестиваль в Токио, проходит в середине мая в нечетные годы.

48

Самый известный универмаг Лондона.

49

Английский экспрессионист, мастер фигуративной живописи (1909–1992).

50

Клуб самых богатых и знатных студентов Оксфордского университета, существующий несколько столетий и знаменитый эксцентричными выходками и пьяными дебошами.

51

Традиционный рождественский напиток из яиц и молока.

52

Объятия (ит.).

Content

Джанис Парьят
Морской конек

I

II

III

Эпилог

Благодарности

Примечания