Фири Макфолен

Помни меня

Mhairi McFarlane

DONT’T YOU FORGET ABOUT ME

© Mhairi McFarlane 2019

© Фрадкина Е., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Художественное оформление Екатерины Петровой

* * *

Моей племяннице Сильви,

маленькому супергерою

Любовь необыкновенная так реальна в темноте.

Подумай о том нежном, что было между нами.

«Simple Minds»[1]

Тогда

Школа Тэптон, Шеффилд, 2005

«Ты меня любила – так какое же ты имела право оставить меня?.. Когда бедствия, унижения и смерть – все, что могут послать Бог или дьявол, – ничто не в силах было разлучить нас, ты сделала это сама по доброй воле. Не я разбил твое сердце – его разбила ты; и, разбив его, разбила и мое»[2].

Мой самый неотесанный одноклассник, Дэвид Марсден, поднял глаза и вытер подбородок о рукав. Он прочел отрывок из готического романа Эмили Бронте с такой же интонацией, как читал бы меню в пиццерии. Если ты тинейджер мужского пола, тон непременно должен быть бесстрастным. Иначе другие тинейджеры мужского пола будут называть тебя слабаком.

Воздух в классе спертый и липкий, как всегда в преддверии летней жары. Уже в середине дня кажется, что одежда на тебе грязная. В нашем приземистом здании шестидесятых окна наполовину открыты. Вентиляция бедняков! Со школьной площадки доносятся веселые крики.

– Спасибо, Дэвид, – сказала миссис Пембертон, когда он закрыл свою книжку в мягкой обложке. – Как вы полагаете, что имел в виду Хитклиф в этом отрывке?

– Он хамит, потому что ему ничего не светит, – ответил Ричард Харди, и мы заржали. Но не только потому, что благодаря его высказыванию откладывалась академическая дискуссия. Ведь эту шутку отпустил сам Ричард Харди! Слышалось невнятное бормотание, но никто так и не ответил на заданный вопрос. До выпускных экзаменов оставалось шесть недель, и в общем настрое преобладали радостное волнение от грядущей свободы и паника от ожидавшей расплаты. Персонажи этого романа с их переживаниями начинали действовать нам на нервы. Нам бы их заботы!

– «Так какое же ты имела право оставить меня» – от этого слегка бросает в дрожь, не так ли? – вымолвила я. Судя по всему, никто больше не собирался нарушить затянувшееся молчание. Миссис Пембертон может рассердиться, если будет продолжаться в том же духе, и увеличит домашнее задание. – По-моему, мысль, что Кэти должна была остаться с ним, а иначе заслуживает того, чтобы быть несчастной… несколько… бэ…

– Интересно. Так ты считаешь, что Хитклиф не прав, утверждая, что, отказавшись от своих чувств, она погубила жизнь обоих?

– Вообще-то… – я делаю паузу, собираясь с мыслями, – тут дело в том, что ее любовь к Хитклифу – как скалы. Она постоянна, но не доставляет Кэти удовольствия. – Я произношу это скороговоркой из-за неминуемого веселья, которое вызовет слово «удовольствие». – Ведь эта любовь вряд ли принесет много радости? Главное – обязательство Кэти перед ним.

– Может быть, тогда их взаимная любовь не традиционно романтична, а глубока и стихийна?

– Она, конечно, мысленная, – произносит мужской голос. Я бросаю взгляд в ту сторону, и Ричард Харди мне подмигивает. Мой пульс учащается.

У нашей учительницы досадная манера принимать меня всерьез и заставлять по-настоящему думать. Однажды она задержала меня после урока и сказала: «Ты принижаешь свой интеллект, чтобы вырасти в глазах одноклассников. За стенами этой классной комнаты широкий мир, Джорджина Хорспул, и оценки на экзаменах для тебя важнее, чем их смех. Хорошенькие личики тоже стареют, знаешь ли».

Я пришла в ярость – такую ярость вызывают люди, которые абсолютно справедливо обвиняют тебя в чем-то. (Правда, мне было очень приятно услышать слова «хорошенькое личико». Я не считала себя хорошенькой. А состарюсь я еще через сто лет.)

Шепот прошел по классу, и всем явно было наплевать на «Грозовой перевал».

Миссис Пембертон, почувствовав, что внимание класса может отвлечься от Бронте, бросила свою гранату:

– Я решила, что вам нужно поменяться местами. Думаю, что, сидя за одной партой с друзьями, вы вряд ли способны сосредоточиться.

Она начала переходить от парты к парте, пересаживая некоторых, что вызвало ворчание. Я была уверена, что смогу отвертеться.

– Джоанна, можешь остаться на своем месте. А ты, Джорджина, пересядешь вперед.

– Что? Зачем?

Весь первый ряд занимали паиньки. Как это несправедливо!

За парты рассаживались в соответствии с неписаными, но строгими правилами. Зубрилы и чудаки сидели в первом ряду. Середнячки, которые работают ради хороших оценок – как я и Джо, – в среднем ряду. На задних партах располагались крутые: такие как Ричард Харди, Александра Кейстер, Дэниел Хортон и Кейти Рид. Ходили слухи, что Ричард и Александра, типа, встречаются. А вроде бы и нет – потому что крутые.

– Давай же, пересаживайся.

– О, мисс!

Я поднялась с тяжелым вздохом и принялась очень медленно складывать в сумку тетради и ручки, чтобы подчеркнуть свое нежелание подчиниться.

– Ну вот. Я уверена, что Лукас будет тебе рад, – сказала миссис Пембертон, указывая на мое новое место. Ни к чему было произносить эту фразу, которая вызвала смешки.

Лукас Маккарти. Неизвестный, который был замкнутым, как все будущие убийцы. Не отверженный, но и не из тех, кого я бы выбрала сама.

Он худой, с острым подбородком, и это придает ему какой-то голодный вид. Лукас ирландец, о чем свидетельствуют черные как смоль волосы и бледная кожа. Некоторые шутники называли его Джерри Адамс[3], но только не в лицо. Потому что его старший брат из тех, с кем шутки плохи.

Лукас с опаской смотрел на меня темными серьезными глазами. Я ощутила его настороженность: унижу ли я его своим презрением при всех? Будет ли это мучительно? Нужно ли держать оборону?

Заметив его тревожный взгляд, я вдруг увидела себя со стороны. Значит, я похожа на того, кого стоит опасаться.

– Прости, что обстоятельства вынуждают меня навязываться тебе, – сказала я, усаживаясь за парту. И почувствовала, что напряжение чуть уменьшилось. (Мне нравится использовать в речи высокий стиль, но только в ироническом смысле. Иначе подумают, что я выпендриваюсь. Именно так считает миссис Пембертон.)

– Вот вопрос, над которым вы будете работать вместе до конца урока, а в пятницу мы обсудим результаты ваших совместных трудов. «Грозовой перевал» – это книга про любовь? И если так, то про какую именно? Решите сами, кто будет вести записи, – сказала миссис Пембертон.

Мы с Лукасом обменялись неуверенными улыбками.

– Ты мыслитель, так что я лучше буду писцом, – предложил Лукас, небрежным почерком написав тему на листе линованной бумаги формата А4.

– Мыслитель? Спасибо.

Я снова улыбнулась, на этот раз ободряюще. И увидела, что лицо Лукаса просветлело. Я рылась в памяти, пытаясь отыскать какую-нибудь информацию о нем. Он появился у нас только в шестом классе и поэтому был где-то на заднем плане.

Лукас всегда носил темные майки с наполовину выцветшими картинками, брюки, заметно обтрепавшиеся от стирок, и три красные с синим веревочки в качестве браслетов. Помнится, некоторые мальчики прозвали его за это «цыган». (Но не в лицо, потому что с его старшим братом шутки плохи.) В школьной комнате отдыха он часто сидел в одиночестве, читая какой-нибудь журнал о музыке, пристроив ногу в ботинке «Доктор Мартинс» на колене.

– Я согласен с тобой насчет Хитклифа. Он скорее оборотень, нежели человек, да? – сказал Лукас.

Я вдруг осознала, что, проведя с Лукасом два года в одном здании, в одной классной комнате, ни разу не обмолвилась с ним словом. Он говорил тихо, и в голосе слышалась ирландская напевность. Мне казалось, что у него должен быть акцент. Раньше я не обращала на Лукаса никакого внимания.

– Да! Он как большая злая собака.

Лукас улыбнулся мне и принялся записывать.

– Вообще-то, меня раздражает, что Кэти должна брать всю вину на себя, – сказала я. – Она принимает неверное решение, а следующим поколениям приходится разгребать все это дерьмо.

– Наверное, если бы она приняла правильное решение, то не было бы сюжета?

Я смеюсь:

– Верно. Тогда было бы просто: «Познакомьтесь с Хитклифами». Погоди-ка, если Хитклиф – фамилия, то как же его зовут?

– Думаю, у него только имя. Как у Морисси[4].

– А может быть, он Хитклиф Хитклиф.

– Неудивительно, что он такой сердитый.

Я снова рассмеялась. Теперь понятно: Лукас молчаливый вовсе не потому, что тупой. Просто он наблюдает и слушает. Он похож на простую деревянную шкатулку: если ее открыть, то внутри обнаружишь сокровища.

– Правда, это не ее решение… – запинаясь, произнес Лукас, все еще зондируя почву между нами. – Я имею в виду, что виноваты деньги, и классовые различия, и все такое, а не она. Она считает, что слишком хороша для него – но ведь это Линтоны внушают ей эту мысль. Все меняется после несчастного случая с собакой. Может быть, вообще во всем виновата собака.

Он грыз шариковую ручку и сдержанно мне улыбался. Что-то изменилось – нет, изменилось все. Я еще не знала, что маленькие мгновения могут быть невероятно большими.

– Да. Значит, эта история о том, как любовь разрушает… – мне хотелось произвести впечатление, – неблагоприятная среда.

– А разве она разрушена? Кэти все еще преследует Хитклифа в облике призрака годы спустя. Я бы сказал, что любовь продолжается, изменив форму.

– Но это извращенная, горькая, безнадежная любовь, полная гнева и чувства вины. Он больше не может дотронуться до нее, – сказала я.

– Да.

– Похоже на моих родителей.

Мои шутки обычно имели успех, но я никогда еще так не ликовала, когда кто-то заходился от смеха. Помнится, я заметила, какие белые зубы у Лукаса. Он никогда не раскрывал рта, так что мне не доводилось их видеть прежде.

Вот как это началось. Нет, по-настоящему это началось с четырех слов, спустя три урока.

Они были написаны на линованном листе формата А4, в самом конце совместного эссе о «роли сверхъестественного». Мы передавали блокнот друг другу и писали, стараясь произвести впечатление.

Я на секунду смутилась, увидев эту рискованную фразу, затем теплая волна прихлынула к шее.

Я люблю твой смех. Х

Эта неожиданная сноска была написана синей шариковой ручкой. Она была в самом низу, так что я чуть не пропустила ее. Почему он не послал мне эсэмэску? (Мы обменялись номерами телефонов на случай, если возникнут срочные вопросы насчет Эмили Бронте.) Но я знала почему. Слова на бумаге очевидны, а эсэмэску можно отрицать в случае необходимости.

Итак, она была взаимной, эта внезапная одержимость Лукасом Маккарти. Никогда прежде со мной такого не случалось. Тем более с парнем, чья кожа была цвета морской раковины.

Если прежде я вообще не замечала Лукаса, то теперь была постоянно сосредоточена на нем. У меня развилось звериное чутье: я могла в любое время сказать, в каком углу комнаты отдыха находится Лукас, ни разу не взглянув в его сторону.

В конце концов я написала внизу дрожащей рукой:

Я тоже люблю твой. Х

В конце следующего урока я придвинула блокнот Лукасу. Мы посмотрели в глаза друг другу, затем с виноватым видом отвели взгляд. Когда блокнот вернулся ко мне, эта страница исчезла.

Раньше я гадала: как узнать, что ты влюбилась? Ведь со мной никогда этого не случалось. А сейчас любовь узнаешь сразу.

Мы находили любые предлоги, чтобы встречаться после уроков. А если была хорошая погода, мы встречались в Ботаническом саду.

Мы ходили на свидания, но на траве были разбросаны учебники в качестве фигового листка. Мне хотелось расцеловать миссис Пембертон.

Сначала мы без умолку говорили, жадно поглощая информацию. Его жизнь в Дублине, наши семьи, планы на будущее, любимая музыка, фильмы, книги. Этот серьезный, немногословный ирландский мальчик с темными волосами был полон сюрпризов. Он ничего не выставлял напоказ – ни превосходное чувство юмора, ни привлекательную внешность (которая бросалась в глаза, стоило ему выпрямиться), ни острый ум. Он был сдержанным. Я же, наоборот, была несдержанной.

Когда я говорила, он впивался в меня глазами. Он был настолько сосредоточен на мне, что я взглянула на себя другими глазами. Значит, я достойна и мне не нужно так стараться.

Когда мы встретились в третий раз, примерно через пять дней, Лукас наклонился и что-то прошептал мне на ухо насчет компании, расположившейся поблизости. Меня начало трясти. Лукас схитрил: не было никакой необходимости наклоняться. Я чувствовала, что между нами что-то происходит.

Осторожно поправив пряди, выбившиеся из моего «конского хвоста», Лукас спросил:

– У тебя настоящие волосы?

Мы зашлись от истерического смеха.

– Настоящий ли это цвет! Натуральный цвет – вот что я имел в виду. О господи…

Я вытерла слезы.

– Да, этот парик моего натурального цвета. Я прошу своего мастера делать парики того же цвета, что мои волосы.

Обессилев от смеха, Лукас сказал:

– Они красивые.

Мы пристально посмотрели друг на друга – и вот уже мы целуемся.

После этого мы начали встречаться под предлогом занятий каждый день. Этот поцелуй сломал барьер, и с каждым разом мы проявляли наши чувства более бурно. Мы шепотом обменивались секретами, страхами и желаниями, и рискованные интимные признания множились. Он придумал для меня уменьшительное имя. Раньше так на меня никто не смотрел.

До того как я встретила Лукаса, мне не нравилась моя фигура: недостаточно худая, слишком большой бюст, толстые бедра. Обнимаясь с Лукасом, я научилась любить свое тело. Хотя мы были полностью одеты, я не могла не заметить, как сильно действую на него. Его сердце сильно билось, дыхание становилось учащенным. Я прижималась к нему, чтобы почувствовать бугорок в его джинсах. И думала: это из-за меня. При мысли о каком-нибудь укромном месте, где мы могли бы побыть вдвоем, я задыхалась от волнения.

Мы держали все в секрете. Не знаю почему – ведь мы об этом не договаривались. Просто молчали, и все.

В школе все еще существовало нелепое предубеждение насчет того, что кто-то с кем-то встречается. Я не смогла бы выдержать улюлюканье и аплодисменты в коридорах, когда тебя подталкивают локтем, и ухмыляются, и спрашивают, чем же вы таким занимались, что мы оба краснеем. Причем я знала, что меня будут дразнить больше, чем Лукаса. Меня любили, а Лукаса нет. Мальчишки бы подтрунивали, а девочки тянули: «Ну-у?»

Гораздо легче было подождать. Ведь неволя, школа и ее жестокие правила скоро закончатся.

Если строго придерживаться фактов, то первый представитель мужского пола, увидевший мой прикид для выпускного бала, был поражен, и у него отвисла челюсть. К сожалению, ему было восемь лет, и это был маленький засранец.

Когда я вышла из дома в ранний благоуханный вечер, разодетая в пух и прах, соседский мальчишка стучал дверным молотком, чтобы его впустили в дом. Точнее, он стучал по молотку палочкой от эскимо, которое сгрыз. Его физиономия была вымазана малиновым мороженым.

– Почему у тебя такое яркое лицо? – осведомился он.

Это замечание можно было отнести к моему радужному настроению, но он имел в виду макияж.

– Отвяжись, Уиллард! – весело ответила я. – На себя посмотри.

– Мне видны твои титьки! – добавил он и влетел в дом, прежде чем я успела угостить его подзатыльником.

Я оправила платье, сожалея о том, что Уиллард (хотя он в своей заношенной толстовке «Элмо» и сам не сошел с фотографии в «Вог») вообще-то прав. На мне было темно-красное платье со слишком глубоким декольте, и груди гордо выставлялись напоказ. Готовясь к выходу, я пребывала в волнении. Дело в том, что я впервые в жизни надела нижнее белье, зная, что снимать его буду не я. От этой мысли у меня кружилась голова.

Мы с Лукасом заранее договорились. Поскольку свидания полностью одетыми не только волновали, но и были мучительны, я предложила остаться вместе «в городе» после выпускного бала. Я говорила небрежным тоном, делая вид, что это самая обычная вещь. Даже пыталась притвориться, будто уже делала это раньше. Я не знала, делал ли он это.

– Конечно, – ответил Лукас с такими взглядом и улыбкой, что я задохнулась от возбуждения. Я была очень взволнована: ведь я знала точную дату, когда лишусь невинности, и это произойдет с ним.

В тот день я сходила в отель «Холидэй», сняла номер, оставила кое-какие вещи, посмотрела на двуспальную кровать. Вернувшись домой, я напомнила родителям, что останусь ночевать у Джо. К счастью, моя сестра была в отъезде. Эстер могла за милю учуять вранье.

Вечеринку устроили в ирландском пабе в центре города. Кругом пластик, на столе в зале полно закусок и море разливанное дешевой выпивки в пластмассовых контейнерах. Они доверху наполнены льдом, который скоро растает и превратится в болото.

Как странно: мы с Лукасом оба знаем, что после бала запланировали интимное свидание, но притворяемся, будто между нами нет ничего общего. Я увидела его на другом конце зала Он был в черной вельветовой рубашке и пил легкое пиво из банки. Мы незаметно кивнули друг другу.

До сих пор представлялось разумным скрывать наши отношения. Но сегодня вечером это было нелепо. Почему их нужно скрывать? Разве в них есть что-то постыдное? Может быть, Лукас предпочел бы обнародовать наши отношения? Не было ли это оскорблением, которое он молча сносил?

Я слегка расстроилась. Но ведь мы установили курс, по которому должны теперь плыть. Я могу открыться позже. Позже. Мне с трудом верилось, что это время вот-вот наступит. Это опьяняло.

Я пила сидр и портер в слишком быстром темпе, и мои запреты растворялись в едкой шипучке. Ричард (Рик, как я теперь узнала) Харди сказал:

– А ты в форме. – Затрепетав, я пробормотала слова благодарности. – Выглядишь, как путана высокого класса с золотым сердцем. Это твой образ, верно?

– Ха-ха-ха, – захихикала я, тогда как все покатились со смеху. Это был шутливый разговор взрослых людей, и мне повезло, что я в нем участвую.

Вечер медленно тянулся, и мне казалось, будто я в круге света и смеха, среди избранных. Непонятно, почему я раньше себя недооценивала. О’кей, я в подпитии, но когда тебя вдруг полюбили – это что-то!

Мы с Джо обменялись удивленными взглядами: неужели школа действительно закончилась? И мы выжили? И вот-вот вырвемся на простор?

– Эй, Джордж.

Меня поманил Рик Харди. Он называет меня Джордж?! О, я действительно попала в яблочко! Рик стоит, прислонившись к стене, возле контейнеров с банками пива. Вокруг него, как всегда, свита из подхалимов. Ходят слухи, что он не собирается заморачиваться с университетом: его оркестр уже пользуется успехом…

– Я хочу что-то показать тебе, – сказал Рик.

– О’кей.

– Не здесь.

Рик отлепился от стены шикарным движением рок-звезды и сунул свою выпивку одному из почитателей. Протянув мне руку – я чувствовала, как нас сверлят многочисленные пары глаз, – он предложил:

– Пойдем со мной.

Удивившись, я со стуком поставила свою банку с пивом, подала ему руку и позволила вести сквозь толпу. Наверное, есть два варианта: это либо новый автомобиль, либо марихуана.

Я оглянулась на Лукаса, давая ему понять, что это ничего не значит. Так, пустяки. Он взглянул на меня точно так же, как когда я впервые села за парту рядом с ним.

Насколько сильную боль ты собираешься мне причинить?

Сейчас

1

– А суп сегодня из моркови и помидоров, – бойко заключаю я с нагловато-веселой ноткой. Дескать, скажите спасибо, что не из апельсинов.

(«Этот морковно-помидорный суп съедобен?» – спросила я шеф-повара Тони. Он шуровал поварешкой в котле, в котором булькало варево с запахом спелых овощей. «Да, Титьки Динь-Динь»[5]. Не думаю, что Тони – выпускник Академии обаяния[6].)

Честно говоря, я общаюсь с клиентами немножко и для себя. Я не просто официантка – я шпион из мира слов, собирающая материал. И я как бы наблюдаю за собой со стороны. Недовольный мужчина средних лет, похожий на менеджера, с унылой женой, изучает меню «Это Amore!»[7]. Оно украшено картинками: «Падающая башня» Пизы, вилка, на которую накручены земляные черви, и Паваротти, который выглядит как снежный человек, которого хватил удар.

Он заказал столик на имя мистера Кита. Это звучит забавно. Правда, есть актриса по имени Пенелопа Кит.

– Морковь и помидоры? О нет, не думаю.

Я тоже так не думаю.

– Что вы рекомендуете?

Я ненавижу этот вопрос, поскольку это приглашение к лжесвидетельству. Тони сказал мне: «Напиши spaghetti vongole[8], потому что «моллюски» звучит как-то не так».

Что я рекомендую? Пойти в турецкий ресторан, который в двух шагах отсюда.

– Как насчет arrabiata?[9]

– Это острое блюдо? Я не люблю, когда во рту жжет.

– Оно со специями, но не острое.

– То, что для вас не острое, для меня может быть острым, юная леди!

– Зачем же тогда просить у меня совета? – бурчу я еле слышно.

– Что?

Я улыбаюсь глуповатой улыбкой. Эта улыбка – важный прием, которым необходимо овладеть. Я слегка наклоняюсь: руки на коленях, подхалимская поза.

– Скажите, что вы любите.

– Я люблю ризотто.

Почему бы вам тогда просто не выбрать ризотто?

– Но оно с морепродуктами. – Он делает гримасу. – С какими именно морепродуктами?

Они упакованы в пластиковый контейнер с надписью «МОРЕПРОДУКТЫ». Выглядят, как наживка, которую продают в магазинах для рыболовов.

– Смесь. Моллюски… креветки… мидии…

Я принимаю заказ на карбонару с замирающим сердцем. На этом мужчине крупными буквами написано: «Въедливый Зануда». А в нашем ресторане и занудным, и незанудным посетителям есть к чему придраться.

Вот самые рейтинговые комментарии насчет «Это Amore!» на сайте TripAdvisor:

Это место – настоящий кошмар. Что касается чесночного хлеба, то, похоже, кому-то удалось намазать дурной запах изо рта на тост. Правда, этот хлеб прекрасно дополняет паштет, у которого такой вкус, будто он приготовлен из престарелого осла. Я увидел шеф-повара, когда приоткрылась дверь в кухню – и немедленно отбыл, прежде чем мне успели навязать основное блюдо. Как ни печально, я так никогда и не узнаю, исправили бы впечатление телячьи scallopini[10]. Но официант пообещал, что все «из местных источников». Вероятно, где-то поблизости висит на заборе объявление о пропавшей кошке.

Конечно, это мой первый и последний визит в эту адскую дыру. Но все же любопытно, черт побери, что такое «Нипсендская креветка»?[11] Как известно, у этого города нет береговой линии. Я предпочел бы в этом ресторане Pollo alla Cacciatora[12] в качестве предсмерной трапезы – в том смысле, что это бы лишило смерть ее жала.

Я сказал владельцу «Это Amore!», что в жизни не пробовал худшего болоньезе. Он ответил, что так готовит болоньезе его Nonna[13] по своему особому рецепту. Я сказал, что в таком случае его «Nonna» не умеет готовить, и он обвинил меня в оскорблении его семьи! Но он такой же итальянец, как Борис Беккер[14].

Это настоящее дерьмо.

2

– Когда ты узнала, что хочешь быть официанткой? – спрашивает Кэллум, мой единственный коллега, пытаясь лихо, на манер ковбоя, выпить оранжину. Затем он небрежно закручивает колпачок.

У него намек на усики и круги от пота под мышками. Единственное хобби и/или интерес Кэллума – спортзал. Он посещает занятия под названиями типа «Сломай себе ноги». У меня вызывают опасения его попытки флиртовать. Чтобы пресечь эти намерения, я говорю с ним строго, как «старшая сестра».

– Гм-м… Я бы не сказала, что хочу этим заниматься.

– Вот как? Повтори-ка, сколько тебе лет? – просит Кэллум.

Кэллум, не слишком смышленый двадцатидвухлетний парень, и не подозревает, что ход его мыслей совершенно прозрачен. Однажды он сказал мне, что шаговая машина творит чудеса «даже с людьми, у которых на стоун[15] или на стоун с половиной превышен вес».

– Тридцать, – отвечаю я.

– Вау!

– Спасибо.

– Нет, я имею в виду, что ты не выглядишь такой старой. Ты выглядишь… ну… на двадцать восемь.

Когда-то я была одного возраста с людьми, с которыми работала в индустрии сервиса, но в последнее время все больше чувствую себя пожилой. Будущее – это то, о чем я стараюсь не думать.

Я поступила на службу в «Это Amore!», когда на месяц запоздала с квартплатой. Это ретро, внушала я себе: оплывающие свечи в бутылках от кьянти, помещенных в плетеные корзинки, скатерти в красную и белую клетку, пластмассовая виноградная лоза, вьющаяся над баром, и итальянские классические любовные песни на стерео.

– Почему ты не найдешь приличную работу? – спросила мама.

Я в миллионный раз объяснила, что я писательница, ожидающая своего часа, так что мне нужно зарабатывать деньги. А если я найду приличную работу, то останусь там навеки. В дальнем углу платяного шкафа я храню свой старый ежегодник за шестой класс. Согласно голосованию в классе, я, скорее всего, должна была далеко пойти и получить первую степень[16]. Да, я далеко пошла – до самой дерьмовой траттории в Шеффилде. А университет я бросила после первого семестра.

– Ты собираешься стать престарелой официанткой без пенсии, – заключила мама.

Моя сестра Эстер как бы поддержала меня:

– Слава богу, туда не ходит никто из тех, кого я знаю.

Джоанна сказала:

– А не в «Это Amore!» год назад была вспышка норовируса?[17]

Поскольку я лично отведала «деревенской простой пищи», то полагаю, что несправедливо делать норовирус козлом отпущения.

А сейчас я могла бы взять молоток и изо всех сил вмазать по CD. Мне ужасно хочется дать в глаз Дину Мартину[18], на манер Майка Тайсона.

Оказывается, моя роль – не столько официантка, сколько апологет гастрономического терроризма. Я мул, который перетаскивает криминальную пищу с кухни на столики, а на допросе отвечает: невиновен.

Мне сказали, что бесплатный ланч – дополнение к моей скудной зарплате. Вскоре выяснилось, что эта еда мне, как мертвому – припарки.

Но вот что удивительно: благодаря пенсионерам, мазохистам, приезжим и студентам, которых привлекает скидка под девизом «ранней пташке достается червяк», ресторан «Это Amore!» приносит прибыль.

Его владелец, ворчун, по прозвищу Носатый, претендует на средиземноморское происхождение «по линии мамы». Однако, судя по внешности и выговору, он явно из Шеффилда. Время от времени он заглядывает, чтобы выпить граппы и выгрести деньги из кассы. А вообще-то, он с радостью передал руководство Тони, который фактически и является боссом.

Тони – жилистый мужчина, окутанный клубами табачного дыма. Он заядлый курильщик: прикуривает одну сигарету от другой. С Тони можно ладить, если правильно с ним обращаться, а именно: считать его божеством, игнорировать приставания и почаще напоминать себе, что главное – это мое жалованье.

Сегодня не особенно много посетителей, и, доставив тарелки с основным блюдом на все столики, я рассматриваю свое отражение в нержавеющей стали кофемашины.

С другого конца зала доносится голос:

– Извините? Извините!..

Меня зовет мистер Кит, и я изображаю умеренную заинтересованность. Мне хорошо известно, что будет дальше. Он берет вилку и роняет ее в застывшую карбонару цвета дрожжей.

– Это несъедобно.

– Простите, что с ней не так?

– А что с ней так? У нее вкус немытых ног. И она чуть теплая.

– Хотите что-нибудь другое?

– Нет. Я выбрал карбонару, потому что хотел именно это блюдо. Да, карбонару, но только съедобную.

Я открываю было рот и снова закрываю. Есть только один способ исправить положение: уволить Тони, сменить всех поставщиков и снести «Это Amore!» с лица земли.

– Очевидно, тарелка с карбонарой долго стояла, пока вы готовили ризотто для моей жены.

Я бы не стала делать такие смелые выводы: истина еще хуже.

– Мне попросить на кухне, чтобы вам приготовили другую?

– Да, пожалуйста, – отвечает мужчина, передавая мне тарелку.

Я объясняю ситуацию Тони, который не обижается, когда посетители говорят, что его стряпня отвратительна. Лучше бы он воспринимал это как личное оскорбление: возможно, тогда улучшилось бы качество.

Он берет сумку с наструганным пармезаном, добавляет немного сыра в карбонару, размешивает ее и ставит в микроволновку на две минуты. Когда слышится сигнал, Тони вытаскивает тарелку.

– Сосчитай до пятидесяти и отдай ему. Рот ощутит тот вкус, который подскажет уму. – И он стучит себя по лбу.

Если бы все было так просто, у «Это Amore!» была бы Мишленовская звезда, а не критические комментарии в TripAdvisor.

Но дело в том, что если я начну спорить с Тони, то он заменит карбонару другим блюдом, которое будет ничуть не лучше.

Я морщусь от смущения. Пока что моя жизнь – это бесконечная борьба с собственными нервами.

* * *

Подождав немного для создания иллюзии, я прохожу с мерзкой пастой через вращающиеся двери.

– Пожалуйста, сэр, – говорю я, снова изображая глупую улыбку. – Приношу свои извинения.

Мужчина изучает тарелку, а я радуюсь тому, что на пороге показалась пожилая чета, которую нужно поприветствовать и усадить.

Как только я покончила с этим, мистер Кит снова манит меня с роковой неотвратимостью. Я должна уволиться. Должна уволиться. Только сначала надо уплатить квартплату за этот месяц. И взять билеты, чтобы провести неделю на Крите с Робином, если удастся его уговорить.

– Это то же самое блюдо, которое я отослал на кухню.

– О нет! – Я изображаю удивление, энергично мотая головой. – Я попросила шеф-повара заменить его.

– Это та же самая тарелка. – Мужчина указывает на трещину на фарфоре с узором. – Я уже видел эту трещину.

– Гм-м… Может быть, он приготовил новую карбонару и использовал ту же самую тарелку?

– Значит, он приготовил другую пасту, выбросил прежнюю в мусорное ведро, вымыл тарелку, вытер ее и снова использовал? Почему бы не взять другую тарелку? У вас мало тарелок?

Весь зал уже слушает. Мне нечего сказать.

– Давайте будем реалистами. Это та же самая карбонара, только подогретая.

– Я уверена, что шеф-повар приготовил другую.

– Уверены? Вы видели, как он ее готовил?

Быть может, клиент прав, но в данный момент я ненавижу его.

– Не видела, но… я уверена, что он приготовил новую.

– Позовите его сюда.

– Что?

– Позовите шеф-повара. Пусть он объяснит сам.

– О… В данный момент он очень занят у плиты.

– Не сомневаюсь, учитывая его странную привычку одновременно мыть посуду.

Моя глуповатая улыбка становится широкой, как у Джокера.

– Я подожду здесь, пока у него найдется несколько свободных минут, чтобы побеседовать со мной. Пусть объяснит, почему мне подали те же самые помои и солгали насчет них.

Я отправляюсь обратно на кухню и говорю Тони:

– Он хочет с вами побеседовать – тот клиент с карбонарой. Говорит, что это та же самая, потому что она на той же тарелке.

Тони сейчас в процессе поджаривания утиной грудки, которую переворачивает щипцами. Я сказала «утиная», но если недавно был ограблен какой-нибудь зоомагазин, то жариться может и попугай.

– Что? Скажи ему, чтобы отвязался. Тоже мне детектив… – Он делает паузу. – Тарелка?

В битве умов между детективом Тарелкой и Тони я бы поставила деньги на первого.

– Ты обслуживающий персонал, вот и разбирайся с этим. Это не моя сфера.

– Вы дали мне то же самое блюдо! Что прикажете делать?

– Очаруй его. Вот какой ты должна быть – очаровательной. – Он с вызовом осматривает меня с головы до ног.

В этом весь Тони: он соединяет в одном распоряжении пассивную агрессию, хамство на рабочем месте и сексизм.

– Я же не могу ему сказать, что его собственные глаза плохо видят! Нам следовало поменять тарелки.

– Черт бы побрал эту утку! – восклицает Тони, снимая с плеча посудное полотенце и швыряя его на пол. – Эта долбаная утка превратится в угли.

Какое лицемерие – винить клиентов в плохом качестве стряпни!

Он выключает газ под сковородкой и театрально врывается в зал через вращающиеся двери.

– Который?

Не думаю, что агрессивное поведение поможет делу.

Я протискиваюсь мимо Тони и веду его к столику, дипломатично издавая умиротворяющие звуки.

– В чем проблема? – низким голосом произносит Тони, уперев руки в бока. На нем китель шеф-повара, отнюдь не блещущий белизной.

– Вот эта проблема, – отвечает мистер Кит, берясь за вилку и с отвращением роняя ее. – Неужели вы считаете, что это можно есть?

Тони смотрит на него свысока:

– Вы знаете, что входит в карбонару? Это традиционный итальянский рецепт.

– Яйца и пармезан, не так ли? А это по вкусу как плавленый сыр, протертый через пояс рестлера.

– Ах простите, не знал, что вы ресторанный критик.

Наверное, Тони совсем очумел от своей последней сигареты, если так хамит клиенту.

– Не обязательно быть А.А. Джиллом[19], чтобы понять, что это гадость. Однако раз уж вы подняли этот вопрос… Я действительно пишу сегодня статью о вашем ресторане для «Стар».

Тони, и так уже бледный от своего меню, состоящего из сигарет и роллов с беконом, становится белым как мел.

Если бы ситуация не была такой отчаянной, я бы рассмеялась. К тому же это было бы крайне непрофессионально. Я c задумчивым видом тру лицо.

– Тогда, может быть, вы предпочли бы что-нибудь другое? – спрашивает Тони.

При этом он скрещивает руки на груди и бросает на меня взгляд. Я знаю, что на кухне получу взбучку. РАЗВЕ ТЫ НЕ МОГЛА СПРАВИТЬСЯ С ЭТИМ САМА?

– Вовсе нет. Я попросил вас заменить блюдо, но вы только подогрели его. Неужели я в третий раз увижу эту мерзость?

Я замечаю, что у миссис Кит на удивление спокойный вид. Может быть, она рада, что кто-то другой получил нагоняй от ее мужа. Если только она действительно жена, а не помощница критика.

– Я думал, вы хотели, чтобы паста была горячей?

– Да, горячей. Но я хотел, чтобы блюдо заменили, а получил ту же самую отраву.

Тони поворачивается ко мне:

– Почему ты не сказала мне, что он хочет другое блюдо?

Я отвечаю, нахмурившись:

– Э-э, разве я не?..

– Нет. Ты сказала, что нужно подогреть.

Я так потрясена этой наглой ложью, что не в силах возразить.

– Но я же сказала?.. – Я не доканчиваю фразу. Ведь если я повторю весь наш разговор, это будет предательством. Но неужели я должна согласиться, что это моя вина?

Пауза. Да. Да, это моя вина.

– Ты называешь меня лжецом? – продолжает Тони. К нам прикованы взгляды всего зала.

Я открываю было рот, чтобы ответить, но не произношу ни звука.

– Ну так вот что я тебе скажу: ты уволена!

– Что?!

Наверное, он шутит? Но Тони указывает на дверь. Кэллум, которого я замечаю на другом конце зала, в шоке. У него отвисла челюсть, руки судорожно сжимают гигантскую перечницу.

– О, это уж чересчур… – говорит мистер Кит, вдруг сбавив тон. Так вот почему Тони это сделал! Это единственный способ одержать верх. Он надеется, что в центре статьи в «Стар» не будет фигурировать несъедобная карбонара.

Стоит такая тишина, что можно услышать, как упадет булавка. Только Дин Мартин тихо и проникновенно поет в микрофон о старом Наполи.

Сняв передник, я бросаю его на пол и неловкими руками роюсь за барной стойкой в поисках своей сумки.

Я выскакиваю на улицу, не оглядываясь. У меня щиплет глаза от слез. Ну уж нет, не дождетесь! Не видать вам моих слез!

Я захожу за угол и ищу в сумке бумажные носовые платки, так как у меня потекла тушь. В этот момент приходит эсэмэска от Тони.

Прости, секс-бомба. Иногда нужно отдать им чей-то скальп. Ты вернешься к нам через две недели, а если узнает этот долбаный критик, скажем ему, что у тебя умерла мама и мы сжалились. Считай это отпуском! Правда, неоплачиваемым.

Это Amore.

И тут до меня доходит еще кое-что.

Мать твою, я же забыла свое пальто!

3

Первая мысль: мое пальто – военнопленный. Они не могут его пытать, так что оставь его. Вторая мысль: черт побери, это же мое пальто из искусственного меха цвета розовой жвачки! Это моя броня, воплощение моей личности. На сентиментальной шкале оно стоит на втором месте после моей древней черепахи Джемми. И кроме того, я уже дрожу от холода.

Погодите-ка, у меня же там есть свой человек! Кэллум. Я посылаю ему эсэмэску, полагая, что он, конечно, сочувствует мне и выполнит мою просьбу.

Немедленно приходит ответ:

Я отдам тебе твое пальто, если ты придешь ко мне на свидание.

Я удивленно моргаю. Ты же видел, как меня публично и унизительно уволили – и теперь требуешь секс за свою услугу? Ну, ты у меня дождешься! Не ответить ли, что купила это пальто на распродаже всего за 50 фунтов три года назад, так что оно того не стоит?

Но моя цель – получить свое пальто, а не фотографию, на которой оно в мусорном баке.

Ха-ха-ха! Разве я не безработная, к тому же без гроша в кармане, так что вряд ли смогу заплатить за выпивку в свой черед? Увидимся у парадного входа через 1 минуту?

Я сам заплачу. Это означает «да»?

Как это противно – терпеть, когда тебя пытаются заставить что-то сделать и признают это, но тем не менее продолжают?

О’кей, соврем.

Конечно.

А ведь он знает, что у меня есть бойфренд. Как-то раз упомянул в разговоре: Значит, его зовут Робин?

Я стою у входной двери, но Кэллума не видно. Прождав пять минут, которые кажутся пятью часами, посылаю ему следующую эсэмэску, состоящую из вопросительного знака. Проходит еще три минуты, и наконец он появляется.

– Приходится крутиться: ведь я теперь один.

Может быть, я должна принести за это извинения?

Я смотрю на вещь, которую держит Кэллум. Это бежевый тренч.

– Это не мое.

– О!

– Мое розовое и пушистое.

Кэллум исчезает за дверью. Снова тянутся минуты. Вряд ли в гардеробе есть еще одно пальто цвета розовой жвачки, что оправдало бы столь долгое отсутствие. Я заглядываю в окно, затянутое сеткой чайного цвета. Кэллум принимает заказ возле стола на восьмерых. Он болтает и шутит и явно не торопится.

Досада одерживает победу над стыдом. Я распахиваю дверь и строевым шагом вхожу в ресторан. Под взглядом многочисленных глаз открываю дверь за баром. На обратной стороне крючки, и на одном из них висит мое пальто.

– Юная леди! Юная леди?

Обернувшись, я вижу, что меня подзывает мистер Кит. Я бросаю настороженный взгляд в сторону кухни. А впрочем, что еще может мне сделать Тони? Уволить во второй раз?

Я приближаюсь к столику мистера Кита. Он вытирает губы салфеткой.

– Мне жаль, что так получилось. Если бы я предвидел последствия…

– О, все в порядке, – отвечаю я. – Это не ваша вина.

– Запомните на будущее: честность – всегда лучшая политика.

Я удивленно смотрю на него. Он снова отчитывает меня? Какого хре…

– Я сказала правду. Это шеф-повар солгал, – отрезаю я.

– Но вы же сказали, что повар приготовил мне другое блюдо?

А, так вот в чем дело.

– Нет, не приготовил, но сказал мне, чтобы я…

– И вы солгали?

– Чтобы не потерять работу! Он велел мне солгать!

– И что, это вам помогло?

Я открываю и снова закрываю рот, безмолвно повторяя: «Это он солгал».

– В любом случае я решил не писать об этом ресторане, чтобы не ставить вас в неловкое положение.

У меня отвисла челюсть:

– Но именно этого он и хотел! Вот почему он меня уволил! Чтобы вам было неловко писать о том, какая тут дерьмовая еда!

Мой голос становится пронзительным, и теперь уже все смотрят на меня.

– Напишите об этом! Расскажите всем, что тут творится! И о том, что меня уволили. Мне все равно!

– Это не очень-то коллегиально, не так ли?

– Или… – продолжаю я, чувствуя, как все в зале затаили дыхание, – я напишу об этом для вас. Я могла бы написать вам хороший материал об этом ресторане. Ведь теперь больше нет конфликта интересов.

Мистер Кит откашливается.

– Хорошо. «Официантка месяца».

Мне хочется упомянуть о том, как на маргарине в бочонке отпечатались следы лап грызунов и Тони снял верхний слой ложкой для мороженого и продолжил использовать этот маргарин. А еще можно вытащить мой телефон и показать мистеру Киту эсэмэску от Тони, которую я только что получила. Да, тогда Тони конец.

Кэллум в ужасе уставился на меня. Когда он переводит взгляд на дверь кухни, я понимаю, что сейчас будет.

Тони выступает с важным видом, в руках у него другая тарелка с пастой. Вид самый добродушный, но, когда он замечает меня, глаза становятся как буравчики.

– Никак не можешь уйти, хотя тебе больше не платят? Все, Джорджина, уходи. Клиенту надоело с тобой препираться.

Тони ставит тарелку на стол. Карбонара выглядит довольно прилично. Наверное, Тони заглянул в «Гугл» и добавил в нее яйцо.

– Я с ним не препираюсь, он сам со мной заговорил. Я вернулась за пальто.

Стук ножей и вилок еще не возобновился, так что слышно только нас и еще «volare, woooooaah oh».

В эту минуту я замечаю кого-то позади мистера Кита. Это маленькая девочка со стрижкой «паж», в большой бумажной короне с надписью «ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ». Ее щеки измазаны томатным соусом. Она оторвалась от penne marinara[20] и вместе со своей семьей слушает эту непристойную перебранку. Мы портим праздник малышке, которой исполнилось пять лет. Поскольку все напряженно ждут, что я буду делать дальше, то это моя вина.

Мои немногочисленные хорошие воспоминания детства связаны с радостным волнением, когда меня водили куда-нибудь пообедать. Я ела куриные наггетсы и клянчила вторую порцию кока-колы.

– Забудьте. Я только хотела забрать свое пальто. Вот и все.

– Смотри, чтобы тебя не прищемило дверью, – бормочет Тони, затем, повысив голос, обращается к мистеру Киту: – Надеюсь, эта драма не испортит вам аппетит.

– Надеюсь, карбонара не испортит вам аппетит, – говорю я, и мистер Кит качает головой.

Повернувшись, я выхожу из зала, ощущая на себе взгляды всех присутствующих. Я никогда не считала эту работу такой уж хорошей, но и не думала, что все закончится так унизительно. Дверь захлопывается за мной, и я делаю выдох.

Я шагаю по улице слишком взвинченная, чтобы поискать в сумке сигареты. Мне не хочется, чтобы ситуация обернулась приступом паники. Я помню, что говорил психоаналитик: когда я чувствую, как тревога вздымается, словно волны в море, нужно сосредоточиться на дыхании.

Мой телефон подает сигнал.

Держи наше свидание в секрете. Тони рассвирепеет, если узнает, и уволит меня тоже.

Кажется, Тони уже рассвирепел: я вижу еще одну эсэмэску.

ХРЕН ТЕБЕ, принцесса. У меня для тебя нет работы, и тебя нигде не возьмут, стоит мне только слово сказать. Ты в ЧЕРНОМ СПИСКЕ. Следующая работа у тебя будет на Северном полюсе.

Я набираю ответ:

Тони, твоя фамилия не Сопрано. Если бы ты был из клана Сопрано, то знал бы побольше об итальянской кухне.

На самом деле я не столь легкомысленно отношусь к его угрозе. Бистро Шеффилда со средними ценами – это маленький мирок. Теперь я не смогу заплатить за квартиру в следующем месяце. Я не привыкла наживать врагов, обычно я виртуозно сглаживаю острые углы и умею умиротворять.

Хотя, возможно, я льщу себе: прибывает третья эсэмэска. Она от моей сестры Эстер, которую мне никогда не удавалось умиротворить.

Ты придешь в воскресенье вместе с Робином? Отвечай поскорее. Жаркое из говядины. Дай мне знать, нет ли аллергии на йоркширский пудинг или на что-нибудь еще.

Вот такие эсэмэски всегда шлет мне Эстер, как будто я нерадивый сотрудник в ее бухгалтерской фирме. Правда, шпилька в последней фразе направлена против Робина.

Его сейчас нет в городе! Но все равно спасибо. х

А еще я виртуоз по части невинной лжи. Робин и мои родственники плохо сочетаются. Попробовав два раза привести моего бойфренда на семейные сборища, я решила отложить проект объединения на неопределенный срок. Я сворачиваю за угол, и то, что психологически «Это Amore!» скрылся с моих глаз, слегка помогает. Все хорошо. Через два года будет тапас-бар, где замороженные креветки становятся в микроволновке резиновыми.

Правда, есть и плюс: Робин будет в восторге, когда я сегодня вечером расскажу ему о своем увольнении.

Я уже мысленно репетирую ключевые моменты, которые вызовут смех. В школе все настойчиво требовали моих историй, так как я хорошо рассказывала. Если у меня случались ужасные летние каникулы, то, вернувшись в школу, я превращала их в чистое золото. Джордж, расскажи ту историю, где…

Однажды Джо сказала с восхищением: «С тобой всегда происходят безумные вещи. Ты, как магнит, притягиваешь безумие!» (Это могло бы показаться не очень лестным для меня, но Джо никогда не была подлой. Она всегда говорит только то, что думает.) И я объяснила: я умею подмечать вещи. Умение оценить абсурд пригодилось мне в детстве.

Трясущимися руками я щелкаю серебряной зажигалкой, ощущая ее приятную тяжесть, и загорается кончик сигареты. Вдохнув никотин, я сразу чувствую себя лучше. Ни к чему поддаваться обстоятельствам.

Сейчас ранний зимний вечер, и от холода воздух кажется дымным. Чувствуется атмосфера уик-энда. Толпы в Брумхилле, запах лосьона после бритья смешивается с духами. Слышится оживленная болтовня – значит, уже опрокинули пару стаканчиков.

Я рассматриваю свое отражение в витрине «Бетфред», переминаясь с ноги на ногу. Обычно я спорю с мамой, когда она говорит мне: «Небрежность очаровательна в юности, но с возрастом она становится неуместной, Джорджина». Но сейчас мне подумалось: а не отдает ли мой игривый вкус (короткие платья и жидкая подводка для глаз)«Последним выходом в Бруклин»?[21]

«Не переборщи с макияжем: ты же блондинка. То ты панк, как Дерил Ханна в «Бегущем по лезвию», а через секунду – Джули Гудиэр[22].

Как же мне будет не хватать сомнительных комплиментов Тони!

Я начинаю писать Робину эсэмэску о своем увольнении («ты ни за что не угадаешь, что сделали эти твари»), но затем стираю. Раз уж у меня неожиданно освободился вечер пятницы, нечего тратить его на прозаические эсэмэски!

Мне хочется обставить все это элегантно.

На одном из наших первых свиданий (я говорю «свидания», но на самом деле меня приглашали в квартиру Робина выпить красного вина, и в конце концов около 9 часов вечера он размахивал передо мной рекламой ресторана с едой навынос и спрашивал: «Ты ела?») Робин сказал:

– Проживай свою жизнь, как в этой песне.

В тот момент звучала песня Элвиса «Подозрительные умы», так что я спросила:

– Как проживать – подозрительно?

У него громоздкая стереосистема с вертящимся диском, такая старая, что уже может считаться модной, с лампочками регулятора громкости, от которых образуется рябь.

– Я имею в виду то, как она замирает в конце. Песня и так уже блестящая, но этот финал гениален, потому что он неожиданный. В эту минуту хорошее превращается в великое.

Сделав паузу, Робин продолжает:

– Все думают, что нужно все делать определенным образом. Моногамия, брак, ипотека. К пункту два прилагается четверо детей, поскольку иначе что же делать со второй половиной жизни? Мыть автомобиль и жарить цыпленка в духовке каждое воскресенье? Уильям Блейк сказал: «Оковы, выкованные разумом». Люди не хотят избавиться от свода правил, это их пугает. Все мы живем в неволе.

Я подумала, что жареный цыпленок – это совсем неплохо. Но я знала, что Робин сейчас не просто делится своими взглядами на мир: это завуалированный намек для меня.

(Если бы он собирался завести семью, то уже сделал бы это, Джорджина. Спасибо, мама.) Я была исполнена решимости сохранять бесстрастный вид.

– Сконструированная реальность. Как в «Матрице». – Я беру в руки меню «Шанхайского сада».

– Да! Запреты – это иллюзия.

– Скажи это моему офицеру по надзору[23], – сказала я.

Робин рассмеялся и, открыв окно, зажег косяк.

– Молодец.

Я чувствую удовлетворение от того, что я – Крутая Девочка.

– Не разделишь ли ты со мной иллюзию риса Кунг По?

4

Не взять ли мне такси до Келхэм-Айленд? И тут я вспоминаю, что снова придется жить на пособие по безработице. Да, нужно ехать на автобусе. Подобные проблемы неведомы Робину.

Как ни странно, Робин в своем роде знаменитость. Пожалуй, «знаменитый» – это уж чересчур, но слово «известный» положительно вводит в заблуждение. Его лицо и имя могут быть вам известны, если вы входите в весьма специфическую возрастную группу в Британии, смотрите наименее известные каналы ТВ, следите за «экспериментальной» комедией, а также если вы тинейджер, предпочитающий курение марихуаны всему остальному.

Когда я увидела его квартиру в модном пентхаусе, перестроенном из здания фабрики, с кожаными диванами цвета красной губной помады, коврами и спальней на антресолях, то подумала: вау, «экспериментальная» комедия дает неплохой доход!

За те шесть месяцев, что мы встречаемся, я не раз видела, как Робин отказывается от разных предложений, которые «не соответствуют тому, что я пытаюсь создать». Он отшвыривает счета, не читая, однако электричество не отключают и горячая вода продолжает течь. В конце концов я пришла к заключению, что доходы поступают из другого источника.

Отец Робина был какой-то крупной шишкой на государственной службе. Сейчас он ушел в отставку, и родители моего бойфренда поселились на побережье Корнуолла. Робину принадлежит собственность: «Я получаю рентный доход». Больше я не спрашивала, чтобы не выглядеть золотоискателем.

– Твоим родителям нравится то, что ты делаешь? Они твои фанаты? – осторожно спросила я. В этом вопросе как бы содержался намек: вау, они неплохо тебя обеспечили.

Робин провел рукой по своим буйным волосам.

– Вообще-то, «фанаты» – это громко сказано. Они хотят, чтобы я реализовался в той области, в которой вижу свой потенциал.

Наше неравенство никогда не обсуждается, за исключением тех случаев, когда я прихожу измученная после смены. Он пожимает плечами и говорит: «Ну тогда пошли все это на хрен». Ведь ему не понять, каково это: висеть на брусьях, когда внизу нет финансового мата на случай, если сорвешься. Его любимая фраза «Жизнь – то, чем ты ее делаешь» слегка раздражает.

Правда, он никогда не сетовал на наши различия, финансовые и прочие. Этому самому мускулистому и жилистому мужчине из всех, с кем я спала, нравятся мой живот, похожий на водяной матрац, и зад, слишком пышный от неумеренного потребления маршмеллоу. И он с удовольствием остается в моей мансарде в стандартном домике, ряд которых тянется вдоль улицы в Крукс.

– Взгляни на это таким образом: если захочешь стать писательницей, то мансарда у тебя уже есть.

– Я рада, что ты наслаждаешься своим путешествием в нищету, – сказала я, а он ответил: – О, путешествие в нищету! Мне нравится эта фраза, я ее где-нибудь использую. Он часто так говорит.

Когда подходит автобус, я тушу окурок и сую в рот жвачку. Итак, мне больше не нужно подавать недовольным клиентам рагу из собачьих консервов. У меня выходной, и вечер только начинается. Выше голову!

Добравшись до места назначения, выхожу из автобуса. От остановки две минуты ходьбы до Робина, но я вдруг начинаю сомневаться, разумна ли концепция потрясающего сюрприза. Вероятно, мне бы следовало предупредить его?.. Если ты чужд условностям, то проблема в том, что никогда не угадаешь, не вызовешь ли раздражение.

Когда я приближаюсь к зданию, то вижу у двери Робина. В руках у него дешевый синий пластиковый пакет. В нем явно что-то тяжелое, и он купил это в магазине на углу.

Вот подходящая минута! Я позвоню ему и спрошу: «Надеюсь, у тебя там вино для меня?» Буду как Джейсон Борн: «Отдохни, Пэм!» А Робин в это время будет вертеть головой, чтобы определить, где я стою.

Я вытаскиваю телефон и, ткнув в номер Робина в моих контактах, прижимаю мобильник к уху.

И вижу, как Робин вытаскивает из кармана куртки айфон. С минуту смотрит на входящий номер, затем я слышу отбой: вызов сброшен.

Озадаченная и уязвленная, я нажимаю на повтор. Происходит то же самое: проверка номера – и снова отбой. Это происходит так быстро, что даже если бы я не видела сейчас Робина, то поняла бы, что мой звонок сброшен.

Понимая, что веду себя совсем не как крутая, я упрямо делаю третью попытку. Робин уже почти у двери. Если его телефон и звонит, он не реагирует.

Я слышу: телефон, на который вы звоните, возможно, выключен.

Что же это такое? Он выключил телефон? Я же его девушка, а он обращается со мной, как с какой-то незнакомкой из Манчестера, которая пристает к знаменитостям? Может быть, он за что-то на меня рассердился? Я судорожно вспоминаю, но ничего не приходит в голову. И вообще, несмотря на его ненависть к критикам стендап-комедии, Робин редко приходит в ярость. Это объясняется либо его характером, либо марихуаной, а может быть, и тем и другим.

Наблюдая, как Робин входит в дом, я пытаюсь решить, должна ли обижаться?

Я предвижу, какой будет отговорка. Был не в духе, не хотелось портить тебе настроение. Но ведь я звонила три раза подряд, причем предполагалось, что я на работе. А вдруг это было бы что-то экстренное? Я имею в виду что-то из ряда вон входящее. Робин называет меня паникершей, но вдруг на этот раз действительно что-то случилось?

Я предпочитаю звонить, а не посылать эсэмэски, так как Робин любит повторять, что он выше «множества способов, которыми ему докучают». Может быть, он ждет звонка от какой-то важной персоны? Ему сказали, что с ним свяжется режиссер развлекательных программ Би-би-си, так что не следует занимать линию?

Я определенно хватаюсь за соломинку. Моя мама обычно говорила, что тот, кто подслушивает, не слышит о себе ничего хорошего. Как это верно! Мой воспрянувший было дух теперь валяется у моих ног, растерзанный. Мне открылось, какие чувства иногда питает ко мне мой бойфренд. Это ощутимый удар по чувству собственного достоинства.

Я вспоминаю другие разы, когда звонила, а он не отвечал. Часто ли так бывало? Мать ее, что ей нужно на этот раз?

Я зажигаю сигарету и взвешиваю варианты. Если я вернусь домой, то могу столкнуться с Карен, которая торопится на свою смену. Нет, этого нужно избежать любой ценой! Моя душа уходит в пятки при одной мысли об этом. Я знаю, что именно сейчас чувствую. Мой психоаналитик велел называть это чувство, когда оно появляется: одиночество.

Проходит пара минут, а я так и не приблизилась к решению. И тут сигналит мой мобильник. Эстер.

Ты можешь захватить с собой красное, а не белое? У нас оно кончилось, а я не могу напрягать маму. Спасибо. (НЕ ПОКУПАЙ какое-нибудь пойло в «кэш-энд-кэрри»! Потрать десятку как минимум.)

Эстер – не идеальная публика, но она дает мне шанс отрепетировать свою историю. Отточить фразы, которые заставят Робина смеяться, когда я буду ему рассказывать. К тому же я все еще киплю от негодования, и адреналин зашкаливает. Я звоню Эстер.

– Привет, Эстер, насчет вина я поняла, но я не могу потратить десять фунтов. Меня только что уволили.

– ЗА ЧТО?

Может быть, это была не самая удачная идея – поделиться с Эстер.

– Посетитель пожаловался, что ему подали ужасную еду. Он оказался ресторанным критиком «Стар». Тони уволил меня при нем, как будто проблемой было обслуживание, а не кухня.

– О господи! Как в том хипстерском заведении на Грин-Лейн, где подают напитки в банках из-под варенья. Тебе там не заплатили за месяц после скандала с корнишонами.

Вот умеет же меня достать моя семейка, причем так, что этого не заметит никто другой! Любому постороннему покажется, что Эстер мне посочувствовала. А вот я считаю, что немедленно упомянуть мое другое увольнение – это что угодно, только не сочувствие.

– Это были сырные палочки. А вообще-то, дело в том, что менеджер хватал меня за задницу, так что пришлось уволиться.

– Ладно… Потрать десятку на вино, Джордж, я тебе возмещу. – Я бормочу возражения. – Марк – член Общества ценителей вина, и он не собирается пить что-нибудь из «Спар».

На заднем плане мой зять Марк бормочет возражения, а потом произносит что-то с вопросительной интонацией.

– Марк хочет поговорить с тобой, – говорит Эстер.

Слышится шуршание, и трубку берет Марк.

– Привет, Джордж! – здоровается он. – Мне жаль, что так вышло с итальянским рестораном. Может быть, пока еще рано, но, как говорится, куй железо, пока горячо. Я знаком с хозяином паба, которому нужен кто-нибудь, чтобы обслужить вечеринку завтра вечером. Этот паб в городе. Там сменилось руководство. Всего один вечер, но заплатят сразу, наличными. Да и сумма приличная, насколько я помню. Сообщить ему твои координаты?

– Да, спасибо, – отвечаю я. Добрый старина Марк.

– Прекрасно. Я уверен, он скоро с тобой свяжется. Удачи тебе.

Снова шуршание: это Эстер вырывает у него телефон.

– Спасибо, дорогой. Ты не мог бы присмотреть за обедом, пожалуйста? – Пауза, пока удаляется Марк. – Это дело непосредственно касается Марка, потому что он рекомендует тебя, и этот человек – его клиент.

Так, начинается.

– Ну и?

– Пожалуйста, не облажайся там.

– Спасибо! – До чего же обидно! – Ну конечно, я же известная лажовщица.

– Ты же знаешь, что я имею в виду. Пожалуйста, на этот раз никаких твоих забавных историй, где все пошло наперекосяк, но не по твоей вине. Никаких инцидентов! Я не хочу ни инцидентов, ни твоих оправданий.

– Большое тебе спасибо!

Эстер действительно так считает. Все они так считают. О, как не повезло! Кажется, неудачи просто преследуют ее, не так ли? Это уже в который раз? Гм-м. Это злит меня и вместе с тем беспокоит. Я боюсь, что они правы – и тем яростнее выражаю возмущение.

– Ты знаешь, что я имею в виду, – повторяет Эстер.

– Хочешь сказать, что я бездарная лгунья? Так и запишем.

– О, Гог, не выкаблучивайся. Единственное, чего я прошу, – чтобы ты имела в виду, что дело касается Марка.

«Гог» – это явное манипулирование. Делает меня и мои возражения мелкими и глупыми.

– Понятно, – сдержанно отвечаю я. – Спасибо, Эстер. О, подошел мой автобус.

Я разъединяюсь, прежде чем она успевает ответить.

Я гашу окурок. Что делать? Слоняться одной вечером – плохая идея. У Робина было достаточно времени. И если он спросит: «Почему не предупредила меня», я же звонила, правда? Это не моя вина.

Порывшись в сумке, я нахожу ключ. Он не был преподнесен мне в коробочке с бантом. На нем брелок «Уэст Хэм», так как он принадлежал Феликсу, брату Робина. Тот явился без приглашения к Робину, когда его отстранили после травмы из «Цирка дю Солей». (Может быть, родители Макни полагали, что воспитывают адвокатов и врачей?)

Робин дал мне ключ после скандала. Я тогда бесконечно звонила в дверной звонок, а он не слышал, так как «Роллинг Стоунз» были включены на полную громкость. В конце концов он открыл дверь и увидел не только свою разгневанную девушку, но и очень сердитого соседа. Сосед сильно страдал от смены часовых поясов, и мои непрерывные попытки достучаться до Робина мешали ему спать. («Разве он не знал, что вы должны прийти?» Робин знал, но мне было стыдно в этом признаться. Особенно человеку, который не спал тридцать два часа.)

– Мне жаль, что вы не смогли получить удовлетворение. Не всегда можно получить то, что хочешь. Вы хотели покрасить мою красную дверь в черный цвет? – спросил Робин, в конце концов появившись на пороге.

– Вот придурок, – сказал сосед.

Когда Робин дал мне ключ, я спросила, в каких случаях им пользоваться? Робин ответил: «В любое время, когда тебе захочется открыть дверь. Ведь для этого они и предназначены, не так ли?»

Итак, он сам это сказал.

5

Постучав в дверь и не получив ответа, я с громким щелчком поворачиваю ключ в замке. Дверь открывается, и передо мной открывается вид на гламурную холостяцкую берлогу. Как всегда, оглушительно гремит музыка. (Робин уже заводил ее на этой неделе: «Это новая Сент-Винсент, совсем недурно. И не столь важно, но у нее задница, как два шоколадных яйца, обтянутых атласной перчаткой».)

Робина нигде не видно. Я зову:

– Робин? Робин…

Никакого ответа. Наверное, стерео меня заглушает. Сейчас он, несомненно, выкладывает на кухне вафли и бургеры.

Прохожу дальше, но Робина все не видно. Правда, я замечаю на диване брошенный синий пакет. Его содержимое льется на подушки – это мороженое. «Вермонстер»[24]. Надо бы положить его в морозилку, но сначала все же лучше поздороваться.

Я прохожу на кухню, но там тоже никого нет.

Тогда я вытягиваю шею, чтобы взглянуть на кровать на антресолях. Я уже собираюсь снова позвать: «Робин», но слышу какие-то странные звуки. Они явно не имеют отношения к звуковой дорожке стерео.

Оох ууф

Аааах-ооо

Нет… нет… о господии, да

Я застываю. Меня бросает в жар и одновременно в холод. Действительно ли я это слышала? Возможно ли это? Происходит ли это на самом деле? Нет, этого не может быть. Такое случается с другими людьми, но не со мной. Это забавное недоразумение, и все закончится сценкой, которую сейчас разыграет Робин: как его девушка зашла к нему, когда он занимался йогой.

Сент-Винсент снова слегка затихает, и на этот раз я слышу:

Ооо АХ

Тебе ведь это нравится, да, скажи, что тебе нравится.

Эта фраза мне знакома. Пошатнувшись, я чувствую позыв к рвоте. Я стою неподвижно, а ритмичная качка на заднем плане продолжается. Теперь уже нет никаких сомнений насчет того, что именно происходит на кровати.

Я не могу смотреть, но не могу и не смотреть. Сосредоточившись на том, чтобы унять дрожь в руках, я на цыпочках иду к металлической лестнице и поднимаюсь на антресоли. Я осторожно ступаю, так как на мне сапожки на каблуках. Мне и в лучшие времена не нравилась эта лестница, когда приходилось спускаться ночью под хмельком в туалет. Как в «Хрустальном лабиринте»[25].

Моя голова показывается над антресолями, потные руки вцепились в алюминиевые перила.

Я вижу, как на большой низкой кровати голый зад Робина поднимается и опускается, словно поршень. Пара тощих белых женских ног обхватила его с двух сторон. Не может быть! Это отвратительно. Господи, неужели мы вот так выглядим, когда занимаемся этим?

До чего же это странно: видеть так близко двух людей, занимающихся сексом, видеть в реальной жизни. Ты же сама этим занималась, ты достаточно насмотрелась на эротические сцены на экране. Да, но быть зрителем, когда половой акт совершается в квартире? Совершенный сюр. Я все еще не совсем верю своим глазам.

И не могу не сравнивать. Это происходит гораздо более шумно и неистово, чем у нас. Происходило.

Сделай это Робин сделай это я люблю тебя ааааааххх

Лу. Говори. Непристойности.

Эти слова разделяет «пунктуация» – новый толчок. И вдруг, еще не приняв решения объявить о своем присутствии, я рявкаю:

– КАКОГО ХРЕНА?!

Оба тела дергаются – это шок от того, что я присоединилась к разговору. Робин пытается слезть с женщины и одновременно обернуться – и в результате падает с кровати.

Женщина извивается, стараясь сесть, и я вижу: а) ее запястья привязаны к столбикам кровати шарфами, причем один из них – полосатый футбольный шарф, который я недавно стирала для Робина; б) у нее маленькие груди и татуировка в виде цветка под ними и в) она покрыта какой-то бледной комковатой субстанцией, которая в первую секунду вызывает у меня испуг. Но затем я понимаю, что это мороженое «Вермонстер».

Женщина смотрит на меня сквозь облако растрепанных каштановых волос, а я гляжу на нее. И вдруг я понимаю, что знаю, кто это: она личный помощник Робина, Лу.

Робин стоит обнаженный, волосы словно парик. Эрекция уменьшилась, словно член поник из уважения к визиту королевы. Робин бледный, цвета пломбира.

– О господи, Джорджина, какого черта ты тут делаешь?

– Меня уволили с работы. А ты что делаешь?

– Что… ну… как ты вошла?!

Похоже, Робин злится на Рок, а не на себя.

– Ты дал мне ключ.

– О, мать твою так… – До Робина доходит истина: творец всех своих несчастий – он сам. Он лопочет: – А ты не думаешь, что тебе следовало сначала постучать?

Меня поражает, что он может качать права в такую минуту.

И тут гнев одерживает верх над шоком, и ко мне возвращается самообладание.

Я подчеркнуто, чтобы он это видел, сверлю взглядом Лу. Ей явно хочется, чтобы ее отвязали: побагровев, она извивается в своих оковах. Затем я снова перевожу взгляд на Робина и наконец смотрю на его поникший член. Мой взгляд поистине испепеляющий.

– Я стучала. Меня было не слышно из-за музыки. Ты жалкий предатель, кусок дерьма.

Быстро спустившись по лестнице, я спрыгиваю с последних ступенек, приземляясь на коленки. Робин гонится за мной, так что у него нет времени одеться. Таким образом, когда я добираюсь до входной двери, передо мной снова предстает совершенно голый мужчина.

Я еще больше ненавижу его за это. Он такой бесстыжий, вовсе и не думает прикрыться. Даже сейчас Робин до некоторой степени актерствует. Посмотри, как я уязвим. Посмотри, как я бесхитростен. Я бы предпочла, чтобы его не знающая условностей бесхитростность была скрыта полотенцем.

– Джордж, Джордж, подожди! Мне жаль, – говорит он.

– Мне тоже. Не каждый разрыв сопровождается счетом от врача. Я плохо себя чувствую.

– Разрыв?..

Повернувшись, я смотрю ему в глаза.

– Ты серьезно считаешь, что я останусь с тобой?

– Нет – конечно, не сегодня вечером.

Я в изумлении моргаю:

– Ты что, действительно сошел с ума? Это клинический случай? Все кончено, Робин, мы расстаемся. Неужели ты думаешь, что мы могли бы продолжить отношения после этого?

Робин делает паузу, затем говорит:

– Отношения? Мне… мне кажется, мы не были в отношениях?

Я так поражена, что требуется целая минута, чтобы сформулировать ответ.

Мне с трудом удается выдавить:

– …Что?

– Я полагал, что мы «встречаемся». – Робин изображает в воздухе кавычки. – Не думал, что у нас эксклюзив… что запрещается встречаться с другими людьми. Вся эта сцена не в моем… стиле.

Я вспыхиваю. Одно дело – сотворить со мной такое, и другое – взваливать на меня вину. Притворяться, будто это результат моих неразумных ожиданий.

– Мать твою, ты серьезно?! Ты хочешь вывернуться, притворившись, что наши отношения не существовали? Так врут дети. А дальше ты, как ребенок, закроешь лицо руками, считая, что я тебя не вижу?

Робин нарочито громко вздыхает, недоверчиво трясет головой, приглаживает волосы, обдумывая, что сказать дальше. Этот прием он использует на сцене. Господи, какое бесстыдство – выставлять на всеобщее обозрение член и яйца!

– Я никогда не видел тебя такой прежде, – бормочет он.

У меня снова отваливается челюсть.

– Может быть, мне уточнить, чего я никогда не видела прежде? Ты в своем уме?

Он подбоченивается: Мистер Разумный. Нет, сейчас он уже Мистер Оскорбленный.

– Разве я сказал или сделал что-то такое, что заставило тебя думать, будто я верю в моногамию? Совершенно уверен, я сказал, что не верю.

Я что-то невнятно бормочу. Он словно вор, которого поймали, когда он сунул руку в кассу, а он защищается, утверждая, что все не так, как кажется, и воровства не существует, потому что мы живем с ложными представлениями, созданными ЦРУ. Черт побери, я прихожу в ярость.

– Значит, вот какое у тебя оправдание? Ты думал, что мы оба свободны и можем заниматься сексом с другими?

– Ну да, Джорджина. Условия нашей связи никогда не обсуждались. Откуда же мне было знать, что ты думаешь иначе?

– Тогда зачем прятаться от меня, выключать свой телефон и делать это у меня за спиной?

– Но не тыкать же тебе это в лицо? Это плохие манеры, да? Ты бы вряд ли стерпела репортаж о том, когда и с кем.

– О, МАТЬ ТВОЮ! КАКОЙ ТЫ ЗАБОТЛИВЫЙ!

Мне нужно уйти отсюда, из этой токсичной атмосферы, и самой во всем разобраться.

Я открываю дверь на лестничную площадку и вижу пару лет тридцати и родителей лет шестидесяти. Их внимание уже привлекла какофония в квартире Робина.

Верный своей натуре, которой чужда застенчивость, мой бывший бойфренд стоит перед ними во всей красе и смотрит на них.

Папа говорит:

– Извините! Вы не возражаете против того, чтобы прикрыть ваши интимные детали? Здесь присутствуют дамы.

– Я на своей личной территории. Это моя квартира. И таким образом получается, что вы проявляете чрезмерное любопытство.

– А вы чрезмерно наглы, – отвечает сын (он же Мужчина-Со-Сменой-Часовых-Поясов). Внезапно он становится моим новым героем.

– В самом деле, нет никакой необходимости выставлять ваше хозяйство на всеобщее обозрение, – замечает отец Мужчины-Со-Сменой-Часовых-Поясов.

– Мое хозяйство! Не стоит быть таким чопорным в отношении человеческой анатомии, приятель, – отвечает Робин. – Она прекрасна.

– Заверяю вас, это не так, если смотреть отсюда, – возражает Мужчина-Со-Сменой-Часовых-Поясов.

– Передай мой привет Лу, – обращаюсь я к Робину, выходя на площадку, и услужливо поясняю ошеломленной группе: – Это женщина, с которой я только что его застала. Они занимались сексом.

– О, он наконец-то сделал для вас дубликат ключа? – осведомляется Мужчина-Со-Сменой-Часовых-Поясов.

– Да, но, как выяснилось, у нас никогда не было отношений. – Я развожу руками – дескать, вот какая я дура.

– И в моем баке никогда не было его мусора, – говорит Мужчина-Со-Сменой-Часовых-Поясов. – Он полон дерьма. Совсем как мой бак.

Я с энтузиазмом жму руку Мужчины-Со-Сменой-Часовых-Поясов.

– Приятно было познакомиться.

6

– Это придется сказать мне? Ах, вы парочка… – Клем качает головой, с укоризной глядя на Рэва и Джо. Они безмолвствуют, явно чувствуя себя не в своей тарелке.

Рэв теребит свою темно-синюю манжету, потертую согласно моде. У Джо выражение лица, как у печального мультяшного животного с фермы.

– Что? – спрашиваю я.

Я знаю, они считают, будто я делаю хорошую мину при плохой игре. Однако, как ни странно, я спокойна. Красное вино «Шираз» помогает. Я нашла надежную гавань в бурном море. Это алая кожаная кабинка в пабе под названием «Лескар», вблизи «Бара охотников».

Оказывается, можно пригласить своих друзей выпить в уик-энд без предварительного предупреждения. В том случае, если двое из них вышли из кино, мучимые жаждой, а третья проводит вечер дома, сидя на диете (правда, она все равно уже слопала целый чесночный батон с сыром из «Маркс энд Спенсер»). И если к тому же ты возбуждаешь их аппетит потрясающей историей о коварной измене.

Я не смела надеяться, что этот невероятный вечер пятницы закончится в любимом месте, с моими лучшими друзьями. Однако это так, и я безмолвно возношу благодарственную молитву над свиными ребрышками.

Итак, я снова одна, у меня нет ни работы, ни денег, я живу в съемной квартире рядом с фермой личинок, с худшей соседкой в районе. Зато у меня есть друзья и красное вино.

– Ну же, Рэв, давай! – говорит Клем, и Рэв, кашлянув в кулак, сердито смотрит на нее.

– Что?

– О’кей, если никто из вас не собирается ей сказать, это сделаю я. Джорджина…

– О господи, вы ЗНАЛИ, что он встречается с другими женщинами?! – восклицаю я. Эта мысль – словно нож в спину, но не потому, что Робин это афишировал. Ведь если они держали это в тайне от меня, то этот грязный эпизод значит гораздо больше, чем того заслуживает.

– Нет, конечно, мы не знали, дуреха! – возражает Клем. – Почему бы нам тогда было не сказать тебе?

– О, не знаю, – бормочу я.

– Джорджина! – Клем со зловещим видом втягивает воздух. – Мы все считали, что Робин – мерзкий ублюдок.

– О? – говорю я. – Он вам не нравился?

Рэв снова кашлянул, а Джо уставилась в свой стакан с сидром.

– «Не нравился» – это слабо сказано. Мы его терпеть не могли.

– Клем! – вмешивается в разговор Рэв. – Черт возьми, она только что застукала его в постели с другой.

– Ну я же говорю – ублюдок!

После нескольких минут напряженного молчания я начинаю хохотать. Друзья растерянно смотрят на меня, потом тоже начинают смеяться.

– Я думала, ты зальешься слезами и стукнешь меня, – говорит Клем.

– Мне хочется стукнуть себя, – отвечаю я.

Джо кладет ладонь на мою руку.

– Но это, конечно, ужасно для тебя. Мне жаль, что так случилось.

Я глажу ее руку.

– Скатертью дорога.

– Он действительно утверждает, что у вас свободные отношения? – спрашивает Клем, и ее безупречные ярко-красные губы кривятся от отвращения. Она одевается, как член «Палп»[26], даже еще лучше. С головы до ног в винтаже, крашеные рыжие волосы коротко подстрижены. Клем очень острая и резкая – и внешне, и по характеру.

– Он сказал, что считает, будто вы свободно можете спать с другими. Тогда напрашивается вопрос: почему же он никогда об этом не упоминал?

– Он не только ведет себя как последний засранец, но и как газлайтер.

– Что это значит?

– Внушает тебе, что ты полоумная и что это твоя проблема.

– Мы действительно никогда не говорили на тему «Каковы правила насчет того, чтобы спать с другими». Он говорил, что не верит в моногамию, но знаете… Я как-то не думала, что это впрямую относится к нам. Он же познакомился с моими друзьями, с моей семьей.

– Это и означает газлайтинг. – Клем пьет джин с тоником через соломинку, затем делает гримасу. – Он называл тебя «Официантка». И ни разу не упустил шанс дать понять, что он лучше тебя.

– Я думала, он… ну не знаю… легкомысленный.

Клем закатывает глаза, а Рэв и Джо все еще избегают моего взгляда. И я понимаю, что это досталось мне в наследство от Робина: ощущение неловкости оттого, что я терпела и логически объясняла его гнусное поведение. Оказывается, это все замечали. А еще я буду вечно ненавидеть «Бен энд Джерри».

– А ты знаешь эту женщину? – спрашивает Клем.

– Это Лу – его личная помощница. У них была когда-то интрижка, но я полагала, что она давно закончилась к тому времени, как появилась я.

Робин сказал, что когда-то они с Лу переспали, и я решила, что это было давно.

Я была ошеломлена, когда он это упомянул, так как провела весь вечер в ее обществе, полагая, что у них дружеские, деловые отношения. Мне не пришло в голову, что между ними что-то было. Вообще-то, Лу внешне – моя полная противоположность. У нее длинные каштановые кудрявые волосы, нос пуговкой, тощие ноги в колготках с узором и серебряные туфли с двойной подошвой. Я сразу прониклась к ней симпатией.

Мне всегда приходится внутренне перестраиваться, когда я обнаруживаю, что кто-то уже побывал там, где теперь нахожусь я.

– Она не парилась, реально не парилась, – сказал Робин. И я перевела это следующим образом: не было никаких проблем, когда я ясно дал понять, что это ничего не значит.

Робин сделал паузу.

– Это же не имеет для тебя значения, не так ли? В смысле, кто с кем был?

Нет, для меня это имеет значение, как почти для всех. Вот почему так много популярных песен об этом.

– Нет. Просто я удивлена, вот и все. Не представляю вас вместе.

– Не знаю, можно ли это назвать «вместе». Мы кончили тем, что принимали душ в «Ибис», в Лутоне[27], после битвы едой. Таким образом, это казалось следующим очевидным шагом. Ведь в Лутоне не так уж много других развлечений.

Я морщусь. В эту минуту я определенно не была крутой девочкой, которой хочется услышать детали. И мне не нравилось, как Робин изображает меня ограниченной и слишком добропорядочной. Даже тогда я понимала, что он получает удовольствие, поздравляя себя с тем, что он эротический пират по сравнению со старомодной Джорджиной.

Поэтому когда он добавил:

– Тебе бы хотелось, чтобы я в будущем тебе не говорил?

Я поспешно ответила:

– Нет, – и сменила тему.

Почему я не спросила, стал бы он возражать, если бы мы поменялись ролями? Потому что либо Робин стал бы лицемерить, либо он начисто лишен ревности. Это хорошо для него, но не очень-то приятно для меня.

Почему я не сказала Робину, что его свободная любовь – это не для меня? Я боялась, что покажусь старомодной невестой из «Билли-лжеца»[28] – женщиной, застрявшей в прошлом.

А еще я боялась, что мои надежды никогда не сбудутся. Но я узнала, что лучше иметь нереальные надежды, чем не иметь никаких.

Мы выпили еще по паре стаканчиков, и мои друзья заметили, что я не возражаю против того, чтобы они критиковали Робина. Поэтому сейчас он в маринованном виде дымится над ямой с углями. К концу вечера от него останутся только дымящиеся головешки.

Я чувствую благодарность, смешанную со стыдом, оттого что не чувствую ни грусти, ни желания защищать Робина. Я должна бы чувствовать себя так, будто у меня вырвали сердце и плюнули в душу. А я только сбита с толку, унижена и пуста. Пустота была еще до Робина, и он отвлек меня от нее.

– Стендап-комики часто бывают ужасными людьми, – говорит Рэв. – Только подумай, кем нужно быть, чтобы стоять одному на сцене и говорить смешные вещи, рискуя, что никто не засмеется. Клише печального клоуна. Я бы предпочел провести время в «Орлином гнезде» Гитлера, нежели стоять там за кулисами.

– Ты мог бы мне это сказать до того, как я начала встречаться с одним из них, – замечаю я.

– Я собирался, но ты исчезла с ним в ночи, прежде чем я успел дать тебе профессиональный совет. А после я понял, что советы нежелательны.

На самом деле это Рэв виноват в том, что я познакомилась с Робином. Рэв достал нам билеты на вечер открытого микрофона. Робин выступал последним и был гораздо лучше остальных. Он представил отрывок из своего шоу «Я не смешной, но». Поскольку он читал истории, то выгодно отличался от тех, кто брал микрофон и выдавал короткие фразочки, которые через некоторое время надоели.

После этого мы очутились в ночном баре отеля вместе с Робином и двумя другими выступавшими – полной женщиной с бирюзовыми волосами, в прикиде пилота-истребителя, и унылого мужчины из Солихалл, в мягкой шляпе с плоской круглой тульей. Наконец-то я почувствовала себя частью творческой богемы Шеффилда.

Робин высокий, с копной вьющихся волос и маленькими проницательными синими глазами. На нем была красная рубашка из шотландки. Когда он расхаживал по сцене, то теребил волосы и излучал нервную энергию. Сейчас от него еще пахло потом после выступления.

Я почувствовала, что взволнована знакомством с Робином. Он был не похож на обычных мужчин, которых я знала. Разъезжал по разным городам. Знал толк в своем деле. Я решила выждать тот момент, когда удастся привлечь его внимание.

Держа перед собой мобильник, Робин читал вслух рецензию своему агенту. Два дня назад они начали турне в Лондоне, и, очевидно, только что был вынесен вердикт.

– У Макни острый слух на лингвистические нелепости, которые заражают нашу повседневную жизнь. Он изображает неприязнь к своим знаменитым конкурентам, в манере Стюарта Ли[29], и даже к своей публике. Однако он постепенно соскальзывает с многозначительной самопародии к самолюбованию… и действительно становится тем самым хвастуном, которого пытается пародировать. Его эго – пьяный водитель, но если его лучшие инстинкты будут контролировать руль автомобиля, он сможет стать чем-то потрясающим. Скажи-ка, это похвала или нет?

Пауза.

– Да, я знаю. Я спрашиваю: как тебе кажется?

Пауза.

– Совсем неплохо. Я хочу вырезать эту рецензию и наклеить в альбом.

Пауза.

– Нет, я знаю, что «Чортл» – это веб-сайт и что не может быть экземпляра на бумаге. Ты что, не понимаешь юмор?

Робин разъединяется. Вся компания безмолвствует. Я не нервничала, главным образом благодаря двум стаканам крепкого напитка, у которого был вкус испорченного варенья. В стакане была вишенка на палочке.

– Рецензия со словами «превосходный», «потрясающий и «острый слух» – что может быть лучше? – говорю я.

Робин перевел взгляд на меня.

– А как насчет того, что мое эго – надравшийся водитель?

Я пожимаю плечами:

– Ну а как же без эго? Не может быть, чтобы у Ричарда Прайора или… Ленни Брюса не было эго[30]. И еще без демонов. Эго и демоны. Они так же необходимы для искусства, как яйца и бекон – для завтрака.

Робин пристально смотрит на меня.

– Вау! А вы кто?

Я представилась, было заказано шампанское, и вечер продолжился.

– Вы писательница? – спросил Робин, положив руку на бархатную банкетку и таким образом как бы обняв меня.

– Ха! Нет. Кто вам это сказал?

– Ваш совет прозвучал так, словно один писатель говорит с другим…

Я расплылась в улыбке. Это один из самых лучших комплиментов, которые я когда-либо слышала.

– Правда, у вас для этого слишком здоровый вид. Судя по вашему лицу, вы не живете на кофе и сигаретах. И даже выходите из дома и дышите свежим воздухом.

Я понимала, что надо мной слегка подтрунивают. Однако уровень алкоголя в крови и песня Принса гармонично сочетались, и я была счастлива, что мне льстят.

– Я официантка.

– О! Это прелестно. (Да, вот он, тот самый тон. Клем права.)

Я чуть не сказала: «Мне бы хотелось стать писательницей», но знала, что дальше спросят, что я написала. А ответить нечего: есть только дневник, которым я когда-то гордилась. Поэтому я промолчала.

– У меня есть вопрос, важный для моей работы. Каково это – быть красивой?

Из-за его плеча я вижу, как Рэв изображает пантомиму: приставляет воображаемый револьвер к виску и спускает курок.

Может быть, в других обстоятельствах я бы не купилась, но Робин казался занятным и удивительным. К тому же приятно услышать такое о себе.

– Я некрасива.

Не поддавшись порыву поправить прическу, я все же втянула живот.

– Определенно красивы.

– Ну что же, благодарю вас.

– Так каково это – быть красивой, а считать, что некрасива?

Я засмеялась:

– Э-э. Ну, если вы настаиваете.

– Не разочаровывайте меня. Я думал, это все равно что быть героиней Диснея, которая может заставить кастрюли и сковородки мыться самим, а метлу – танцевать.

Через несколько минут Рэв наклонился ко мне и прошептал:

– Держу пари, что ты можешь заставить его метлу танцевать – если понимаешь, о чем я.

Я рассмеялась и вдруг осознала, что впервые за сто лет заинтересовалась кем-то.

В тот вечер я сделала то, чего никогда не делаю. Когда Робин снова появился и, усевшись рядом со мной, наполнил мой стакан, я подумала: «Я тебя заполучу. Я затащу тебя домой».

После признаний, сделанных шепотом (ты мне нравишься / ты мне тоже нравишься), и после поцелуя на стоянке такси дело кончилось весьма посредственным сексом в номере отеля: Робин был не в состоянии добраться до своей квартиры. Мое грандиозное приключение с сексом в первую же ночь закончилось тем, что я повалилась на мертвецки пьяного комика, который все время стонал: «Говори мне непристойности, Джорджина-официантка, говори непристойности! Будь непристойной и скверной!»

Скверной?

Я заорала:

– Трахни меня, ты, кудрявый хвастун!

Рэв все еще размышляет над недостатками Робина.

– Ты знаешь, я провел недостаточно времени около Робина, чтобы диагностировать Темную триаду[31]. Но я бы не удивился.

– Это звучит как название хип-хоп группы.

– Нарциссизм, манипулирование, неспособность к состраданию, – перечисляет Рэв, загибая пальцы. – Это люди, которые могут проглотить тебя и выплюнуть, ни на секунду не почувствовав себя виноватыми.

Рэв – психоаналитик. Вы бы никогда это не заподозрили, глядя на этого тощего азиатского парня с челкой и пристрастием к павлиньим расцветкам в одежде. Он хладнокровно аналитичен и несентиментален. Вероятно, это идеально – иметь рядом подобную личность, когда у тебя связь с таким искрящим набором расстройств, как Робин. Хотя я сейчас под алкогольными парами, мне приходит мысль: а не превратили ли мы эту заурядную эгоистичную задницу в шекспировского злодея?

Джо задумчиво произносит:

– Я думала, Робин очень идио… идио…

– Идиотский? – подсказывает Клем.

– Нет… ну, это как иди…

– Иде Амин?[32]– говорит Рэв.

– Нет. Так называют индивидуальное, которое не индивидуально!

– Идиосинкразический? – предполагаю я.

– Да! Мне в самом деле не нравилось, что он так груб с тобой.

Я хмурюсь.

– Честное слово, я считала, что он добродушно подтрунивает.

Вообще-то, я ценю свою способность понимать шутки, и мне жаль, что мои друзья переживали за меня.

Клем поджимает губы.

– А когда ты высказывала свое мнение о чем-нибудь, Робин был тут как тут со своим: «может быть, люди, которые с тобой не согласны, имеют свою точку зрения» или «может быть, ты слишком обидчива». Я сразу же это заметила, так как тот псих, мой бывший, обычно проделывал такое со мной. Постоянное подкусывание. Они хотят, чтобы ты была неуверена в себе.

А ведь она права! Сначала меня смущало, что Робин старается искоренить мои предрассудки, но потом я решила, что ни к чему быть обидчивой принцессой. Вау, я выбрала такого умника, поздравляла я себя. Вот сейчас он все скажет как надо. И мне никогда не приходило в голову: а почему этот парень никогда не бывает на моей стороне?

Я все спускала Робину, потому что считала, что он «Другой» – посланник из более умного, изысканного и либерального мира, нежели мир Джорджины-официантки. И если мне что-то не нравится, то это оттого, что я еще не прониклась новейшими течениями, что я не художник с артистическим темпераментом. Теперь-то мне ясно, что, как и в нашем разговоре о Лу, он всегда тонко внушал мне мысль, что я отстаю на пару шагов.

– Он шикарный мальчик при деньгах, но его представление о том, как развлечь тебя – это чтобы ты мчалась в квартиру, которую ему купили родители, и слушала, как он порет чушь, – говорит Клем. – Он хоть раз куда-нибудь тебя сводил?

Нет. И опять-таки я считала, что это признак того, как он блистательно нематериалистичен. Робин не ограничен в средствах, но ему не нужны дорогущие обеды, он не хочет пускать мне пыль в глаза, ослепляя своим богатством. Он хочет беседовать о важных вещах. (О себе и своей работе.)

Я хлещу вино и делаю вывод, что стремление найти позитив (того сорта, который внушается девушкам: будь благодарна, улыбайся!) не всегда правильно. Иногда следует спросить себя: с какой стати?

И я вспоминаю другие сигналы, которые успешно блокировала. В первый раз я представила Робина своей банде на тридцатилетии Клем. Я тогда думала, что Клем провела весь вечер на другом конце комнаты в связи с обязанностями хозяйки, что Рэв просто надрался до потери пульса, налегая на «Тьму и бурю»[33], а Джо такая тихая из-за месячных. А между тем заскучавший Робин сказал, что «неважно себя чувствует в толпе».

Я делаю гримасу своему стакану:

– Надеюсь, вы не думаете, что я встречалась с этим ублюдком, потому что он пару раз мелькнул на телеэкране?

– О нет! – отвечает Рэв. – Мы думаем, ты встречалась с этим ублюдком, потому что считала его чем-то необыкновенным.

Джо добавляет:

– Вообще-то, и мы все не лучше.

Я не собиралась указывать на то, что обычно это не я притаскиваю птенца кукушки в гнездо. Хотя мои немногочисленные бойфренды той поры, когда мне было двадцать с чем-то, не отличались блеском и не подходили мне, они были милыми парнями.

А вот калейдоскоп знакомств Рэва в интернете трудно отличить от его списка пациентов. «Только я не могу брать с них плату за мое время». Джо надолго запала на харизматичного типа, живущего по соседству, Фила Потаскуна. А Клем считает, что романтическая любовь – это концепция, предназначенная для того, чтобы подчинить и поработить человечество. Она редко встречается с кем-нибудь достаточно долго, чтобы мы успели с ним познакомиться.

Рэв идет вместе с Клем к бару, чтобы помочь ей принести выпивку – за третью порцию платит она. А Джо, бросив на меня взгляд из-под блестящей каштановой челки – сейчас она красится на две трети в цвет капучино и на треть – пенки капучино (она парикмахер), – говорит:

– Ты очень хорошо справляешься. Надеюсь, мы не слишком тебя достали.

– О, спасибо, вовсе нет. Вообще-то, я в ужасе от себя. Интересно, если бы я не застукала его, то как долго убеждала бы себя, что мы хорошая пара? А ведь мы никогда не были парой.

Возбуждение от вечера с друзьями и адреналин от разоблачения Робина идут на спад, и я ощущаю опустошенность.

– Нет, вы были парой.

– Не были, Джо. Я запала на парня, кого считала крутым. – Я тру виски и с трудом подавляю желанию упасть головой на стол. – Влюблюсь ли я теперь в кого-нибудь по-настоящему? Нужно выбрать наименее плохой из худших вариантов – и хрен с ним.

От избытка красного вина я вступила в стадию слезливой сентиментальности.

– Ты найдешь кого-нибудь! Ты могла выбирать, в самом деле могла.

Я колеблюсь, разглядывая свою подставку для пивной кружки. В конце концов, можно поделиться с тем, с кем дружишь двадцать лет и кто знает тебя как облупленную.

– Не уверена, существует ли такой, кого я хотела бы выбрать. Никогда ни в кого не влюблялась… – Я продолжаю, не в силах встретиться с Джо взглядом: – Ну, может быть, один раз. Когда была юной и глупой. Но оказывается, это ничего не значило.

– Ричард Харди? – шепчет Джо.

О господи! До чего же опасно, когда кто-то так давно тебя знает!

Как только я завела этот разговор, я поняла, что не хочу его продолжать. Ни сейчас, ни когда бы то ни было. От произнесенного имени у меня сжалось все внутри, и я бормочу какие-то бессвязные междометия.

– Я иногда вижу его фотографии. Он сейчас живет в Торонто?

– Гм-м. Да, думаю, он переехал в Канаду, – отвечаю я. Жаль, что мой стакан пуст, а то было бы чем занять себя.

Джо гладит меня по руке. Я вижу, что она собирается что-то сказать. Как же ее остановить?

– Я не знала, что ты… – начинает она, но я перебиваю:

– А куда подевался Рэв? Он давит ногами виноград для этого вина?

Джо озирается, явно чувствуя, что-то неладное. Но это настолько мимолетно, что она не успевает задуматься, в чем дело.

7

Первые минуты отходняка – самые тяжелые. Это все равно что очнуться в чистом поле после того, как тебя выбросило из автомобиля при аварии. Только ты сама и есть эта авария.

В моей голове прокручивается конец вечера: мы лизали соль, кусали лимоны, пили текилу, у которой был вкус, как у жидкости для снятия лака с ногтей, смеялись в такси, как гиены. Брр! Вряд ли такое времяпрепровождение можно назвать приятным. А на следующее утро в голове гулко звонит колокол.

Реальность восстанавливается в виде серии вспышек: привязанная к кровати Лу с обнаженной грудью, Робин, демонстрирующий свой член перед соседями. Это походит на очень странный сон, и на секунду мне кажется, что это и был сон. Но потом мой взгляд падает на обтрепанную афишу «Я не смешной, но», которая валяется на полу. На лбу Робина написано помадой: «МЕШОК С ДЕРЬМОМ».

О боже, сильно ли я шумела? Карен взбесится. Она работает на фабрике, где делают печенье, – неделю в ночную смену, неделю в дневную. Я постоянно забываю, в какую смену она трудится сегодня. Когда я въехала в квартиру, то сказала:

– Мы действительно едим так много печенья, что его нужно выпекать ночью?

На что она ответила:

– Это шутка или вы действительно настолько глупы?

И это задало тон нашему совместному проживанию.

Я высовываю язык из пересохшего рта, подобно ящерице, и пытаюсь потянуться. Нужно выпить колы, принять две таблетки лимонного нурофена и соснуть еще пару часов.

Который час? Я беру телефон, чтобы проверить время, и вижу сообщение с незнакомого номера. Приподнявшись на локте, смотрю на себя в зеркало. Когда спишь в пьяном виде, волосы на макушке почему-то всегда встают дыбом.

Привет, Джорджина, это Девлин. Марк дал мне ваш номер и сказал, что вы можете нам помочь на поминках. Вы можете прийти сюда часам к трем? Дайте мне знать, если это вам подходит. Мы в полном отчаянии!

О-ох… У меня же халтура у клиента Марка! И Эстер строго меня предупредила, чтобы я не облажалась! Нужно отказаться нужно отказаться НЕЛЬЗЯ ОТКАЗАТЬСЯ. Нельзя злить сестру, не говоря уже о деньгах: во втором сообщении указана кругленькая сумма наличными (плюс «чаевые, если вам удастся их заработать»). Это позволило бы мне продержаться, по крайней мере, до следующего месяца.

Сейчас половина двенадцатого. Меня вызывают к трем. Не мешало бы вздремнуть еще часок, но лучше этого не делать: если я просплю, будет катастрофа.

Я наскоро принимаю горячий душ и очень долго занимаюсь макияжем, который призван замаскировать мое прискорбное состояние. Конечно, это временная мера – стоит только посмотреть на розовые белки глаз и серую кожу. Глядя в запотевшее зеркало, ты убеждаешь себя, что совершила волшебное воскрешение Лазаря, наложив на лицо тонны косметики. Но по мере того, как проходит день, смотришь на свое изможденное отражение и видишь Бэби Джейн[34].

Пока что я и думать не могу о твердой пище. Я осушаю чашку крепкого черного кофе, очень сладкого, а черепаха Джемми смотрит на меня пристальным взглядом, который говорит: «Мы снова надрались, как сапожник, не так ли? Ай-ай-ай!»

О боже! Карен оставила на кухонном столе одну из своих любовных записок.

Джорджина!

Кажется, у нас появился прокладочный ГОБЛИН. Это мифическое существо, которое крадется по дому и ворует прокладки. У меня была коробка «Супер плюс», в которой оставалось примерно три, а сейчас нет ни одной. Пришлось воспользоваться твоими «Лил-Летс». Если бы я хотела «Лил-Летс», то и покупала бы «Лил-Летс». К тому же у меня сильно льет, а они плохо впитывают. Пожалуйста, возмести.

Карен

P.S. Добавляю это в 6 часов утра, отправляясь на работу. После того как в 2 часа утра ты грохотала в своей спальне (я полагаю, одна?) в течение ЧАСА, ты завела музыку. Думаешь, если ты слушаешь песни своей Тейлор Свифт в наушниках, то я не услышу, как ты ПОДПЕВАЕШЬ? ПОРАЗИТЕЛЬНОЕ ХАМСТВО.

Поскольку я не помню, как попала домой, придется купить в качестве извинения «Каву»[35], а еще «Тампакс».

Я совершенно уверена, что не пользовалась ее прокладками. У Карен дырявая память, и она получает удовольствие, изводя кого-то. Это просто одна из многих причин, по которым соседство с ней – не подарок.

А еще у нее нет чувства юмора. Поэтому рисовать домашнего эльфа Добби и подписывать его как «Блобби» совершенно бесполезно.

Судя по голосу, клиент Марка крепкий и дружелюбный, но грубоватый мужчина. Его зовут Девлин, и у него ирландский акцент. Он разговаривает по телефону в типично мужской манере: так дают указания, наклонившись к окошку автомобиля. Информация, которую выдают стаккато на большой громкости.

Он звонит сразу же после того, как я отправляю ему сообщение, что три часа дня меня вполне устраивает. Он хочет объяснить: а) это поминки – поминки его друга; б) причина, по которой ему срочно нужен бармен, заключается в том, что «Уикер» на Эклсолл-роуд еще не открыт после ремонта. Я не возражаю против того, чтобы работать в одиночку почти весь вечер? Я просто потрясающая! О’кей, тогда до трех. И он дает отбой.

«Уикер». Гм-м. Надеюсь, у них водятся деньги, так как на ремонт этого паба нужны немалые средства.

«Уикер» всегда выглядел привлекательно снаружи: викторианский фасад облицован зеленой лакированной плиткой, гигантская дверь выкрашена глянцевой черной краской. Если вы не знаете город, то вас легко одурачить: вы решите, что там подают крафтовое пиво, и разные сорта сыра на досках, и пикули в миниатюрных баночках «Килнер»[36]. На самом деле там было сумрачно и пахло затхлостью, а напитки подавали мутные. Это место исключительно для завсегдатаев. Правда, эти завсегдатаи должны страдать Стокгольмским синдромом, чтобы продолжать ходить в этот паб.

– Привет? – Я стучу костяшками по импозантной двери, которая приоткрыта. – Привет?

Я осторожно открываю ее и захожу внутрь. Вам знакомо это чувство, когда вы выходите из двери самолета и морщитесь в ожидании холодного британского воздуха, а вас встречает тепло от фена?

Сейчас происходит то же самое, только меня встречает красота.

Я вижу плавный изгиб барной стойки из красного дерева (оно подлинное), которое отчистили от столетней патины. За ней – винтажные зеркала, на фоне которых выстроились бутылки со спиртным. Причем напитки здесь отменные: дюжина различных джинов, «Апероль»[37], приличное виски. Я обожаю этот стиль «потертый шик»: смесь старого и нового. Да тут настоящий гламур!

Они отремонтировали паб, не вырвав его сердце. В кабинках у окон обивку для сидений в поезде заменили кожей цвета бычьей крови. Помещение освещено белыми фарфоровыми светильниками, низко повешенными.

Как мне помнится, пол был покрыт замызганным липким ковром. Теперь здесь темный паркет, покрытый лаком. Стены – цвета неба в сумерки.

Я чую запах жарящегося мяса. Столы выстроились вдоль стен, на них блюда с треугольниками мягкого белого хлеба, прикрытыми пищевой пленкой.

– Привет! Вы, должно быть, Джорджина?

Повернувшись, я вижу мужчину, который, опустив на пол большую композицию из цветов (слова составлены из оранжевых герберов и белых хризантем), устремляется ко мне, чтобы пожать руку.

– Девлин.

Он совсем не такой, как я представляла, когда мы говорили по телефону. Я полагала, судя по певучему голосу, что он похож на Хагрида. А он оказался энергичным мужчиной пяти футов с небольшим, с черными как смоль волосами, глубокими морщинами и в модном пиджаке. Ему лет сорок, и у него привлекательная внешность.

– Вы так нас выручили, согласившись помочь!

– Никаких проблем… О, как тут здорово!

– Да, вы так думаете? – Девлин просиял от удовольствия. – Каторжная была работа, но я доволен результатом. Вы знали этот паб прежде?

– Э-э… Знала, но не посещала.

– Да, это была забегаловка для алкашей, не так ли? Предыдущие владельцы тут все запустили. А ведь это настоящий бриллиант! Требовалась только оправа.

– Так и есть! Вау!

Теперь в пабе так красиво, что мне сразу становится лучше.

– Мы откроемся через неделю, поэтому еще не разобрались с кассами. Поэтому у нас будет бесплатный бар. Вам же меньше работы.

Кивнув, я улыбаюсь. Правда, я знаю по опыту, что бесплатные бары – это кровавая баня. А уж бесплатные бары на поминках – тем более. Как только отпадает необходимость платить, люди превращаются в животных. Марк сказал, что заплатят мне по-королевски, но только теперь я начинаю понимать почему.

Сейчас я впервые сталкиваюсь с похоронами после того, как двенадцать лет назад умер мой отец.

* * *

Когда мне было лет пятнадцать, мама приколола к пробковой доске на кухне приглашение на заупокойную службу. Умерла моя кузина Дженет, физиотерапевт из Суонси. На конверте было написано: «Празднование жизни такой-то», а внутри были фотографии: Дженет в костюме клоуна на вечеринке, Дженет сидит в байдарке, Дженет поднимает бокал с арбузной маргаритой перед камерой, стоя рядом с подругой. Дресс-код – «краски радуги». Мама послала цветы.

Я помню, как папа раздраженно проворчал:

– Мне не нравится это «празднование», и фотографии каникул, и веселье по поводу смерти. Пусть смерть будет смертью. Она печальна. И ни к чему эти нововведения! Куда это годится: мы в гавайских рубашках будем петь «КУМБАЙЯ МОЙ БОГ КУМБАЙЯ» и веселиться!

– Дженет сама решила, какими будут ее собственные похороны, – сказала мама.

– В таком случае Дженет эгоистична: они же не для нее, не так ли? Это такое событие, когда следует думать о чувствах других людей.

Мама вздохнула, а папа пробормотал что-то насчет того, что идет в магазин и не нужно ли что-нибудь купить, и вышел из комнаты.

Только годы спустя я поняла, что, вероятно, мама не пошла на похороны, потому что знала, как на это отреагирует папа. Действительно ли его раздражали эти жизнерадостные проводы с притопом и прихлопом? Или это был только предлог для них обоих, чтобы не присутствовать на заупокойной службе? Иначе им бы пришлось провести выходные в Уэльсе в обществе друг друга. Может быть, они спорили совсем не о том? Впрочем, как и всегда?

А три года спустя мы хоронили папу, зная, что он не одобрил бы веселье и не был религиозен. От этого было еще тяжелее. По странной иронии, он не подумал о наших чувствах.

Мы выбрали для его проводов стандартный набор: недорогой гроб, служба в церкви, которую папа никогда не посещал (желание мамы, потому что это шикарнее, чем крематорий), затем поминки в соседнем зале, где молодые официанты в белых рубашках и темных брюках подавали горячие напитки из больших канистр и теплое вино, кислое, как укус.

Я так явственно ощущаю ту тошнотворную атмосферу дурного сна, словно это случилось вчера. Казалось, вселенная внезапно накренилась, и не знаешь, как выбраться обратно. Мама и Эстер опознали тело. Меня не было, так как я училась на первом курсе в университете. Обычное утро – и вдруг мама услышала, как он рухнул на пол на кухне. Она бросилась туда и обнаружила, что он лежит ничком в луже кофе. Мне хотелось подойти к одному из этих мужчин с каменными лицами, в белых перчатках, обученных не смотреть в глаза, и, схватив их за серые лацканы, сказать: «Произошла ужасная ошибка. В том гробу мой папа. Смерть случается с другими людьми, но не с моим папой. И, конечно, еще не сейчас. Мне нужно срочно обсудить с ним кое-что, так что заберите его оттуда».

Слово «утрата» приобрело новое значение, либо его значение прояснилось для меня: человек, который меня любил и который незаменим, исчез и забрал с собой наши отношения. Исчез не только папа – исчезли его планы на будущее, его одобрение, его мнение обо мне. Папы нет, а он мне так нужен! Я никогда больше его не увижу? Никогда?

Мы не попрощались.

Я неохотно возвращаюсь к этим воспоминаниям, затем отгоняю их. Это все равно что запихать в буфет слишком много вещей и прихлопнуть дверцу, чтобы они не выпали. И ты знаешь, что это ненадолго: когда ты откроешь дверцу в следующий раз, на тебя обрушится каскад.

Еще один знак, что эти поминки будут скорее в духе кузины Дженет, нежели моего папы – фотографии, которые висят, как флажки, на веревке над баром. На них белокурый мужчина, которому за тридцать, с худым длинным лицом: на Пиках, или в костюме римского центуриона, или в пабах 1990-х. Снимки сделаны, когда еще не фотографировали на телефоны и все мужчины, казалось, носили короткие кожаные куртки и голубые джинсы. Над снимками висит поникший флаг с надписью: «Покойся с миром, Дэнни!»

О нет, он молодой. Просто меня сбили с толку старые фотографии. Это вызывает боль. Когда умирает человек, который прожил долгую жизнь и находится в доме для престарелых или которого одолевают недуги – это одно дело. Я второй раз смотрю на фотографии, и у меня комок в горле. Как бы поздно ни кончились эти поминки и как бы неадекватна ни была моя оплата, я не стану сетовать.

– Мне уже доставать бокалы из коробок?

Я указываю на коробки с бокалами из толстого стекла и на свободный стол, покрытый бумажной скатертью.

– Да, это было бы здорово. Вы еще можете разливать красное и белое вино. – Девлин бросает взгляд на свои часы. – У нас есть около получаса. Они еще болтают возле церкви, служба только что закончилась. Католики, знаете ли. Они любят долгие церемонии.

Я снова смотрю на цветы и теперь вижу слова, составленные из них.

– …«АЙРН БРЮ»? – спрашиваю я.

Девлин тоже смотрит на них.

– Да, Дэн любил «Айрн Брю»[38]. Когда мы вспоминали его любимые вещи, то это были «Айрн Брю», покер, виски и титьки. Но я решил, что похоронная фирма согласится только на первое.

Я смеюсь, но тут же спохватываюсь.

– Примите мои соболезнования, – говорю я, зная по собственному опыту, как мало значат эти слова.

– О, спасибо, Джорджина, спасибо, – отвечает Девлин. Как приятно работать на того, кто помнит твое имя! Это означает: Я знаю, что ты не только мой лакей и что у тебя есть своя жизнь за пределами нашей сделки.

– Так рано, так рано… Но Дэнни никогда не собирался дожить до старости.

– О… – произношу я. – Мне жаль.

Он качает головой:

– Мой лучший друг. Мы познакомились на моей первой работе, на складе. Чудесный парень, знаете, сделал бы для тебя что угодно. Но любил выпить. Всегда под хмельком.

Я чувствую, что Девлин не обидчив, и рискую спросить:

– Он… он умер от алкоголизма?

– И да, и нет. Так нализался, что упал с лестницы и размозжил себе голову. Обильное кровотечение. Доктора сказали, что мало надежды. Во всяком случае, он не был бы прежним Дэном.

– О господи!

– Тридцать три! Так рано!

– Тридцать три! – повторяю я. – Ужасно. Мне так жаль, Девлин.

– Моя невестка умерла год назад в этом же возрасте. На нас так и валится.

Мне оставалось только вздыхать и бормотать сочувственные фразы, но нашу беседу прервал мужчина, у которого подтяжки свисали на задницу. Он, в духе старой школы, не дает себе труда закрепить их как следует. В руках у него громкоговоритель.

При виде этого мужчины мне становится не так стыдно за свою черную майку и джинсы. Я не знала, подходит ли деним для подобного случая.

– Куда его поставить?

– Давай-ка посмотрим… Вон у той двери – в самый раз.

– Будет музыка? – спрашиваю я Девлина.

– О да, тут уж без музыки не обойтись, – отвечает он. Заметив, что я несколько удивлена, он добавляет: – Мне следовало сказать, что это скорее вечеринка, нежели поминки. Дэнни оставил четкие инструкции на случай своей внезапной кончины, и мы следуем им буквально.

Девлин делает паузу:

– Вероятно, он был в подпитии, когда писал их, но все равно.

8

Я получаю большое удовольствие от поминок, чего совсем не ожидала. К тому же мне еще и платят.

Скажу в свою защиту, что тут веселятся все. Музыка гремит, все орут, но настроены благодушно. И все, с кем я имею дело, вежливы, независимо от того, до какой степени накачались.

По сравнению с поминками Дэна поминки кузины Дженет – просто собрание квакеров. Хотелось бы мне с ним познакомиться! Правда, я испытывала бы противоречивые чувства, наливая ему выпивку.

Девлин произнес краткую речь, и по его щекам струились слезы. Он говорил о том, как Дэн ненавидел поминовение, когда у всех мрачные лица.

– Он простил вам то, что вы все еще здесь, без него, и просит отпраздновать этот факт. В этом весь Дэн. За Дэна! – И он поднял бокал.

– За Дэна! – Все присоединились к этому тосту.

Поднимая свой бокал, я почувствовала, как у меня глаза наполнились слезами, и вытерла лицо передником.

Девлин сразу же сказал мне:

– Вы пропускайте стаканчик между делом, ладно? Это будет правильно. До тех пор, пока у вас не двоится в глазах, все прекрасно. И угощайтесь закусками из буфета.

Я наливаю себе шампанское, но мне некогда даже понюхать его. Однако это такая работа, когда время несется вперед, а не ползет. И все улыбаются мне, потому что их хорошо обслуживают. Как будто я щедро раздаю собственные дары.

Жена Девлина, Мо («Вы сразу узнаете ее, если увидите. Она крашеная блондинка маленького роста, все время наезжает на меня»), снабжает меня фруктами и льдом, а в остальном я справляюсь одна.

Я вспоминаю то, о чем забыла в траншеях «Это Amore!»: я хорошая барменша. Обслужив сто человек за два часа, могу легким движением запястья нарисовать трилистник на пене, разливая пиво.

Когда толпа редеет, в центре зала образуется танцпол.

И тут я нахожу ящик шампанского, который потерялся в суматохе. Я сообщаю об этом раскрасневшемуся, экспансивному Девлину.

– Зовите меня Дев! Я Девлин только для моей мамы и для полиции. Спасибо за то, что дали мне знать.

Он стучит вилкой по бокалу:

– Внимание! Наша чудесная барменша нашла еще «Моэт». Я всегда говорю: доставайте лучшее, когда остались только свои. Давайте-ка выпьем еще по бокалу за дорогого Дэна.

Восторженный рев.

– А теперь аплодисменты Джорджине за ее классную работу сегодня вечером!

Девлин указывает на меня, все хлопают и свистят. Я краснею и думаю: ну что же, по крайней мере, Эстер теперь не скажет, что я подвела Марка.

Вечер тянется, и я ощущаю радостное волнение. Я чувствую себя своей – наполовину гэльской. Как Роза в «Титанике», когда она присоединяется к веселью под палубой и, подхватив юбки, отплясывает джигу под мелодию вистла[39].

Когда я, собрав бокалы, начинаю во второй раз разливать шампанское, то замечаю мужчину, который вошел в зал с толстой рыжей собакой на поводке.

Он высокий и темноволосый, в темно-синем пиджаке, воротник которого поднят. У него вьющиеся волосы, черные как смоль. Я обратила на него внимание, потому что он ни с кем не здоровается и не присоединяется к собравшимся. Он с угрюмым видом, подчеркнуто «предается размышлениям». Словом, современный вариант мистера Дарси эпохи диско на балу.

Шумные «простолюдины» двадцать первого века раскачиваются под песню «При чем тут любовь» Тины Тёрнер, а он смотрит в пространство.

Я наблюдаю за ним, но мне загораживает обзор толпа. У меня возникает какое-то странное чувство: а должен ли он здесь находиться? Когда кто-то входит один, то обычно пытается привлечь к себе внимание, чтобы объявили о его прибытии. И почему он так поздно появился на поминках? Субъект, который расстраивает свадьбу – только в данном случае поминки? Но зачем же так выделяться, приводя с собой собаку? Нет, он здесь определенно свой. Интересно, кто же он такой? Может быть, он был близок с Дэном и ему претит это неуместное веселье?

Мужчина переводит на меня взгляд, и я поспешно хватаю тряпку.

Пританцовывая под Atomic группы «Блонди», я принимаюсь протирать барную стойку.

– Извините, блондиночка?

Рассмеявшись, я поворачиваюсь. Девлин манит меня в дальний конец стойки и вручает пачку банкнот.

– Вы были сегодня просто супер, огромное вам спасибо.

Поблагодарив, я говорю, что получила большое удовольствие. И тут же осекаюсь: это неуместное слово, когда идет речь о безвременной кончине.

– Послушайте, я тут думал начет того, кого нанять в бар на постоянную работу. Потому что я терпеть не могу собеседования, резюме и весь этот вздор. Я предпочитаю познакомиться с человеком и увидеть его в деле, а устраивать собеседования мне кажется нечестным. Может быть, будем считать, что собеседование уже состоялось? Вас интересует такое предложение?

– Да! – восклицаю я и после первой бурной реакции решительно произношу: – Меня это очень, очень интересует, благодарю вас.

– Отлично. Мне нужно согласовать с братом, но это не проблема.

Окрыленная надеждой, я напоминаю себе, что когда предложения делаются в устной форме, да еще в сильном подпитии, они ничего не значат.

И тут я замечаю, что Одинокий-Мужчина-С – Сердитым-Взглядом стоит рядом с Девлином, пытаясь привлечь его внимание. Теперь я вижу его вблизи. Это сногсшибательный красавец: изгиб темных бровей, надутые губы, легкая щетина, подбородок кинозвезды.

Я застываю. Погодите-ка, я знаю это лицо. Рельеф изменился, и прошло много времени с тех пор, как я изучала его особенности, но нельзя сказать, что он совершенно незнаком. Отнюдь.

Доля секунды – и я узнаю его. Это словно удар ножом в сердце.

Его взгляд встречается с моим, и у меня захватывает дух.

Песня «Блонди» взмывает ввысь, в ней поется о прекрасных локонах.

Девлин говорит:

– Познакомьтесь с моим братом Лукасом.

9

– Люк, – говорит Лукас, протягивая мне руку. Я с рассеянным видом бормочу «привет» и «Джорджина».

(Я чуть не вскрикнула: «Люк? С каких это пор?»)

Я вдруг сильно вспотела. Надеюсь, это произошло уже после рукопожатия.

Лукас что-то говорит Девлину на ухо, и этот конфиденциальный разговор явно не предназначен для посторонних. Подождав несколько секунд, чтобы это не выглядело бегством, я удираю в туалет.

Слава богу, тут никого нет. Воздух здесь прохладнее, сквозь стену доносится музыка.

Я запираюсь в кабинке и таращусь на перегородку, отделяющую меня от пустой кабинки.

Девлин – это Девлин Маккарти? И там Лукас Маккарти?

Боже мой! Как? Что? Почему?

Я вспоминаю, что у Лукаса был грозный старший брат, который ушел из школы. Но он был гораздо старше нас, так что я даже не знала его имя. У нас с Лукасом рты обычно были заняты друг другом, а не обменом семейными биографиями.

Но как же так, без всякого предупреждения? Тот, кто столько значит, не должен просто так возвращаться, без всяких фанфар. Это напоминает мне одну строчку из стихотворения, в которой говорится, что смерть – это просто другая комната. Лукас умер для меня – и тем не менее мы в одной и той же комнате. Это невозможно.

Правда, я всегда знала: это может случиться. Но через двенадцать лет вы убеждены, что это не случится.

Я мою холодной водой липкие от пота пальцы и всматриваюсь в свое отражение в зеркале. Проверяю, не застряло ли что-нибудь между зубами, яростно стираю макияж, который растекся и оказался под глазом.

Меня слегка трясет.

Мысленным взором я все еще вижу Лукаса Маккарти худым восемнадцатилетним парнем, каким когда-то его знала. Мне никогда не приходило в голову, что за это время он мог превратиться в неотразимого мужчину. Стройный мальчик со слегка тревожным взглядом стал героем из поэзии Байрона.

А я? Я определенно не превратилась в роковую женщину. Тот же самый фрукт, заплесневевший в вазе.

И я слышу голос Тони: «Джули Гудиэр».

Я заправляю волосы за уши и, выпрямившись, пытаюсь мыслить позитивно. Я в полном порядке. Все хорошо. И тут же чувствую, как пояс джинсов врезается в мягкую плоть. Ну почему у меня не тугое тело и нет ни малейшего сходства с кинозвездой?

Вот я тут дергаюсь, а ведь Лукас меня не узнал! В этом я совершенно уверена. Я чувствую, когда люди смотрят на тебя, говорят о тебе, исподтишка за тобой наблюдают.

У Лукаса не было ни малейших признаков – ни неловкости, ни легкого беспокойства. Выражение лица было рассеянно-вежливым, как у человека, который общается с кем-то посторонним. Его взгляд ничего не говорил.

Возможно ли это? Джорджина – не такое уж редкое имя, но оно и не встречается на каждом шагу. Прошло двенадцать лет. Достаточно ли этого, чтобы начисто забыть кого-то? А внутренний голос шепчет: ты знаешь ответ. Неизвестно, сколько у него было других, не правда ли? И не так уж трудно какой-то Джорджине затеряться среди огромного количества других Джорджин.

Мне не хочется, чтобы Лукас знал, кто я. Однако мысль о том, что он меня забыл, не столь приятна.

Я решаю быть прагматичной. Стенания могут подождать. Слава богу, это землетрясение случилось, когда поминки уже переходят в заключительную стадию.

Вернувшись в бар, я чуть не сворачиваю шею, стараясь не смотреть, что делает Лукас Маккарти. Мои клиенты текут тонким ручейком, который вскоре полностью иссякает.

Жена Девлина, Мо, говорит, что я, вероятно, могу уходить, и я от благодарности душу ее в объятиях. Нужно поскорее сматываться, чтобы избежать вопросов о том, как я буду добираться домой. Девлин из-за плеча жены изображает: «Я вам позвоню». Я с тяжелым сердцем отвечаю, подняв большие пальцы.

Вот и выход из паба. Не смотри ни налево, ни направо, закрой за собой дверь… А теперь выдохни.

Закурив долгожданную сигарету, я жду такси. Я попросила, чтобы оно остановилось за углом. Притоптывая от холода, я испытываю облегчение оттого, что сбежала. И мне наплевать, какая температура. Смотрю на мобильник: мой таксист Али в 4 минутах отсюда.

Я прохаживаюсь, чтобы согреться. Из-за двери паба просачивается музыка. Интересно, сколько еще они будут предаваться воспоминаниям за оставшимися бутылками шотландского виски?

Лукас Маккарти – брат Девлина. Девлин – брат Лукаса Маккарти. Мне трудно это переварить.

Прохаживаясь мимо паба, я вижу фигуры, мелькающие в окнах. Но если я их вижу, то и они могут меня заметить.

А что, если кто-нибудь спросит, почему тут болтается барменша? Конечно, это идиотская мысль, но при виде Лукаса я совсем спятила. Я захожу за угол паба.

Из открытого окна веет кухонным жаром. Приблизившись к нему, я слышу разговор. Голоса то хорошо слышны, то затихают: собеседники передвигаются по кухне. От нечего делать я слушаю, снова проверяя мобильник. «Ваш водитель Али в 1 минуте от вас».

– Нет, послушай меня!

– Что…

– Люк! Вот что я тебе скажу…

Я выпрямляюсь. Значит, один из этих бесплотных голосов – Лукас? Теперь я слушаю диалог очень внимательно. Приходится напрягаться. Они говорят быстро и напористо, но я не могу разобрать слов.

И вдруг они оказываются у окна, и теперь все хорошо слышно.

– Несомненно. Временами был настоящий бедлам, и она превосходно справлялась. У нее есть хватка. Это как раз то, что нам надо.

– С чего ты взял?

Слышно, как на пол поставили что-то тяжелое.

– Да потому что она все время наполняла мой бокал!

Это сопровождается громким смехом, который безусловно принадлежит Девлину.

– Наливать выпивку в бокалы – не такая уж великая премудрость. Это не астрофизика, не правда ли?

– И управлять пабом – тоже.

Они говорят обо мне?

О нет! Мое такси уже здесь. Я делаю отчаянный знак: «да, да, иду, только докурю сигарету», и шофер отвечает безразличным взглядом.

– Превосходно! Значит, будем нанимать блондинок, которые приглянулись моему брату. У нас же не «Хутерз»[40], Дев.

Я не могу поверить, что это сказано обо мне. И тем не менее эти слова явно относятся ко мне.

– Она милая, разумная девушка. И прекрасно держится. Я не понимаю, в чем проблема.

– Мы же ничего о ней не знаем. Не знаем, милая ли она. Ты действовал через мою голову, давая ей обещания, – вот в чем проблема.

– Дай ей шанс, ты, циничный придурок. Урок сегодняшнего вечера в том, что не следует быть циничным придурком.

– А я думаю, урок в том, чтобы не делать глупости, когда ты так надрался. Кто ж рисует трилистник на пивной пене? Пусть она идет работать в какую-нибудь пивнушку.

Громкий смех.

– О господи! Ты несправедлив к ней, Люк. Это НЕВОЗМОЖНО…

Таксист кричит:

– Я включаю счетчик, дорогая! Поехали!

Вздрогнув, я устремляюсь к машине. Только бы братья не заметили, что я находилась поблизости!

Я только что услышала, как Лукас Маккарти недвусмысленно заявил, что нанять меня равносильно самоубийству.

Когда мы останавливаемся в Крукс и я достаю деньги, чтобы расплатиться, то замечаю, что Девлин дал мне на пятьдесят фунтов больше, чем следовало. Обычно такое объясняют тем, что это сделано с пьяных глаз. Но я не сомневаюсь, что Девлин просто щедрый.

Черт возьми! На один краткий, блаженный миг я подумала, что у меня будет работа, которая мне нравится, у человека, который мне нравится. Но он – брат Лукаса Маккарти.

И с каких это пор он «Люк»? Я негодую, хотя это и нелепо, как будто он совершил подлог. Предательство. Предательство. Я верчу в уме это слово. У него острые края, которые ранят.

В трансе бреду из кухни в ванную, надевая пижаму, но мысли мои далеко.

Мы же ничего о ней не знаем.

О, в самом деле.

У нас же не «Хутерз», Дев.

Надменный ублюдок! Это что, сексизм? Разве где-нибудь берут на работу из-за цвета волос? Я так не думаю.

Итак, теперь Лукас взрослый, ему принадлежит паб, и он им управляет. А мне тридцать лет, и я выпрашиваю работу в этом пабе. Какое унижение!

Я в любом случае не хочу работать у тебя, так что в дураках остался ты.

Но, господи, как же я хочу там работать! До этой встречи я бы сказала, что работать у Лукаса Маккарти – это то, что мой папа называл «ночной кошмар из-за сыра, съеденного перед сном».

А теперь, когда мы снова встретились, у меня противоречивые чувства. Он сказал, что я буду проблемой и что он «не знает, милая ли я». И тут во мне взыграла гордость.

Может быть, Лукас только притворялся, что не узнал меня? А на самом деле узнал и поэтому не желает меня нанимать? Этот вариант меня устраивает. Это означало бы, что он меня не забыл, а это важно. Даже если не столь важно для него – я не склонна заблуждаться до такой степени.

И тогда болтовня о «какой-то там блондинке» не в счет.

Я вспоминаю нашу встречу, пытаясь найти малейшие признаки неловкости с его стороны, и прихожу к выводу: нет, ничего такого не было. Было только каменное лицо.

Но я так и не услышала, кто победил в споре обо мне. Может быть, я еще и не получу эту работу.

Я взвешиваю варианты.

Девлин звонит: «О, дорогая, место уже занято». К тому времени он протрезвеет, и эта фраза представляется правдоподобным результатом беседы, которую я подслушала. Было бы несправедливо навязывать меня Лукасу, даже если бы не было нашей истории.

Второй вариант: меня берут на работу, но Лукас настроен против меня. И это еще цветочки по сравнению с его реакцией, когда он узнает, кто я такая.

И наконец самый лучший сценарий: я получаю работу, и все прекрасно. Лукас неохотно соглашается. Я горю на работе, и мы сносно ладим. И он так никогда и не вспомнит мое лицо.

Я лежу в постели, и мое дыхание порождает призраков в сыром воздухе. Интересно, почему мой самый лучший сценарий кажется самым плохим?

10

Я не знала, что такое потеря, пока не потеряла папу, и не знала, что такое сожаления, пока не потеряла Лукаса Маккарти.

Хотя, как сказала мой психоаналитик Фэй, я не могла полностью контролировать ситуацию. Мои сожаления связаны с тем, что я считаю, будто вся ответственность лежала на мне. Но на самом деле я имела власть только над своей ролью в этой истории. Лукас был «независимым актером».

Я сказала:

– Гм-м… О’кей, я сожалею о своей роли в этой истории.

– Тогда прими это. Это твое, прими это.

Она взяла кружку и, поставив ее на стол, подтолкнула ко мне. Это был как бы символический жест. Полагаю, это не сработало потому, что на кружке был изображен Кинг-Конг. К тому же кружка явно была личным артефактом.

Я придвинула к себе кружку и кивнула:

– Предполагается, что я почувствую себя лучше?

– Ну, не в буквальном смысле. Это же не автоматическое улучшение, и слова – не магические чары. Но это может избавить вас от пагубной системы мышления, когда вы постоянно ругаете себя за то, что нельзя изменить. Вы не всемогущее божество, вы человек, который идет вперед, учится и иногда делает ошибки. Как и все мы.

Тут я заплакала, и она сказала:

– Хорошо, что вы можете плакать об этом.

Я спросила:

– Серьезно? Почему?

При этом я вытирала потекшую тушь бумажными носовыми платками из коробки на письменном столе Фэй. Она ответила:

– Потому что когда вы принимаете боль, то это помогает от нее избавиться и позволяет идти дальше.

Честно говоря, мне кажется, что суть психоанализа в том, чтобы признать, что ты по уши в дерьме, и примириться с этим в духе дзен. Сказать себе: по крайней мере, моим ушам тепло.

Правда, я была довольна, что пошла к психоаналитику. Мне нравилась Фэй с ее рыжими, выкрашенными хной волосами, черными платьями из джерси с пышными юбками и очками, угнездившимися на самом кончике носа. И хотя час в неделю, проведенный в комнате с бамбуковым растением и картиной, на которой были изображены парусники в гавани Маусхоул, не развязывал узел, этот сеанс ослаблял его.

Объявление на стене в вестибюле уведомляло, что я могу обратиться по ряду вопросов, включая:

• переедание на нервной почве;

• беспокойство;

• тревоги по поводу долгов;

• расстройство личности;

• зависимость от интернета;

• хроническая боль и как с ней справиться.

Я подумала: похоже на мое состояние в обычные выходные, ха-ха-ха. (Фэй объяснила, что я высмеиваю себя рефлекторно. Я ответила, что не могу серьезно относиться к своим проблемам, когда некоторые люди живут без удобств. «Всегда найдутся те, кому хуже, чем вам. Но это не делает ваши проблемы несущественными. Их не следует мерить по признанной международной шкале боли, прежде чем мы решим, достаточно ли серьезно ваше состояние, чтобы лечиться».)

Я пришла к психоаналитику, чтобы говорить не о Лукасе, а о моем папе. Однако Фэй сказала, что большинство людей останавливаются на том, что говорят на тему, которую не собирались обсуждать. Вас удивит, сказала она, что на сеансах семейной терапии родители, которые пришли, чтобы анализировать поведение трудного ребенка, часто кончают тем, что вместо этого выкладывают собственные проблемы.

Я возразила:

– Знаете, я не буду.

Я никогда не говорила о Лукасе ни Джо, ни сестре, вообще никому. И казалось странным перевести мысли, крутившиеся у меня в мозгу, в реальные гласные и согласные. В этой комнате, при чужом человеке. Таким образом они бы начали жить собственной жизнью.

Я не рассказала Фэй всю историю до конца.

Думаю, самой большой травмой было то, что мы с Лукасом никогда больше не говорили после выпускного бала. И дело не только в том, что наши отношения остались незавершенными, не было никакого заключительного разговора. Мы сдали экзамены, и со школой было покончено. У нас не было общих друзей, которые привлекли бы нас на одну орбиту, тем летом или когда-нибудь после. Когда остается так много недосказанного, твой разум волен расставлять слова, которыми вы никогда не обменивались, в тысячах разных вариантов. И уж поверьте мне, я этим занималась. А потом умер мой папа, вскоре после этого я бросила университет, и началось стремительное падение на дно. Насколько мне удалось выяснить, Лукас не был пользователем социальных сетей (если только он не заблокировал меня). Иначе я могла бы дать слабину и обратиться к нему в последующие годы. Но, честно говоря, я понятия не имею, что сказала бы, если бы нашла его. Это была бы настоящая трагедия. Слава богу, я не подверглась искушению. Я так хотела услышать от него то, что мне никогда не суждено услышать.

В конце того сеанса Фэй сказала:

– А что, если вы сожалеете не о том, что случилось с этим мальчиком, а о себе? Это вы остались там – та девочка, которой вы были в восемнадцать лет. И вы оглядываетесь на это как на водораздел. Вы порвали с собой.

Меня поразило, насколько это верно.

Я имею в виду, что если бы я была новым компаньоном «Доктора Кто», а он бы носился вокруг будки Тардис, орудуя рычагами на пульте управления и с адским шумом запуская машину времени, и вдруг спросил меня: «Куда, Джорджина Хорспул?» – я бы, ни секунды не колеблясь, назвала вечер в захудалом пабе в северной Англии, в начале двадцать первого века.

Белокурая девушка в красном платье от Дороти Перкинс и в неудобных туфлях неуверенной походкой направляется туда. Пока что она еще не обладает умением справляться с хронической болью.

11

Что меньше всего нужно после ночи, проведенной в сумерках души? И когда ты, лежа без сна, вновь переживаешь худшие моменты из прошлого и всматриваешься в мрачное настоящее? Воскресный ланч с семьей. Особенно с моей семьей.

Мне бы хотелось отвертеться от сегодняшнего ланча у Эстер, но она будет ждать отчета о вчерашнем вечере. Я уже не говорю об ужасающем чувстве вины из-за того, как она со мной возится.

В состязании между «Не Идти» и «Притащиться Туда» с большим перевесом побеждает второе благодаря напору Эстер.

Мне велено прибыть в середине дня с хорошей выпивкой. К счастью, у меня осталось несколько бутылок приличного «Божоле» от последнего визита Робина. Несмотря на диету «недели первокурсника», Робин любил классную выпивку.

Пусть я совсем обнищала, но поехать к Эстер на такси – это единственный возможный вариант в воскресенье. Дело в том, что она живет на другом конце города. Если ехать на общественном транспорте, придется делать три пересадки, перескакивая с одного автобуса на другой, и пройти пешком половину Пик-Дистрикт. Я мрачно смотрю в окошко на меняющийся пейзаж. Послевоенные дома-коробки, рестораны с едой навынос, забегаловки и конторы букмекеров района Крукс сменяются центром города. Затем такси направляется в Пикс, и вот мы уже в более зеленой и приятной местности.

Моя сестра, ее муж и их сын живут в деревне Дор, в отдельном доме на одну семью. Он роскошный, с двойным гаражом, кухонная дверь ведет в ухоженный садик. А еще есть большое патио для барбекю летом.

Что касается интерьера, то Эстер любит лозунги на стенах, поднимающие дух, типа «ЖИВИ ЛЮБИ СМЕЙСЯ». Это странно, потому что она вовсе не эксцентрична. Тут всегда таится намек для меня: порка будет продолжаться до тех пор, пока не улучшится моральное состояние. Я могла бы презентовать ей такой лозунг: «СМЕЙСЯ ЧЕРТ ТЕБЯ ПОБЕРИ».

Хотя в моей жизни много неудач, я упрямо горжусь родным городом. Я люблю Шеффилд, несмотря на частые холода, и приходится все время подниматься в гору. Если у городов есть характер, то у Шеффилда мой характер.

– А вот и она, розовая овца семьи! – восклицает Джеффри, открывая дверь и критически рассматривая мое пушистое розовое пальто. Он заменил слова «паршивая овца» в известной идиоме. Если бы мне нужно было найти цитату, чтобы выразить суть Джеффри, то это приветствие подошло бы идеально. Оно якобы веселое, но на самом деле ядовитое.

Однако приходится засмеяться, иначе меня сочтут грубой. Разделять шутку, нацеленную в меня, – в этом мне нет равных.

Его джемпер, как всегда, на размер меньше, волосы зачесаны, чтобы скрыть намечающуюся лысину. Они какого-то странного, неестественного цвета, и мы с Эстер втайне окрестили башку Джеффри «Тыква с Начесом». Я выдавливаю улыбку, снимая пушистое пальто. Он принимает у меня вино и, поправив на носу очки для чтения, вертит бутылку, рассматривая ярлык.

– Гм-м… Не слышал о таком. По крайней мере, оно поможет смыть вкус брокколи, ха-ха.

Итак, еще один выпад. Он усмехается, а я морщусь и уже не в первый раз думаю: я знаю, мама, тебе было нелегко, но почему же он? Потом мне приходит мысль, что не мне бы рассуждать на эту тему.

На кухне кипит бурная деятельность: дверцы духовки то открываются, то закрываются, то и дело хлопают друг о друга кухонные рукавицы. Джеффри считает себя экспертом по йоркширскому пудингу. Он из тех, кто превращает все в состязание. Сейчас он, Марк и мама столпились вокруг миски со смесью для пудинга, обсуждая тактику. Правда, мама держится несколько поодаль, чтобы не забрызгали ее платье. Моя мама – серебристая блондинка, она всегда безукоризненно одета. Однажды Джеффри назвал ее «золотым стандартом». Да уж!

Эстер зовет меня:

– Посиди с Майло, я принесу тебе выпить.

Я очень охотно шагаю по коридору в гостиную.

Моему племяннику Майло шесть. На нем брюки из хлопчатобумажной ткани, и он чем-то поглощен. На мой непросвещенный взгляд – это дом на дереве из конструктора «Лего».

– Привет, Майло!

– Ло.

– Что это? Медведи в лесу…

– Эвоки, – отвечает он, явно раздосадованный тем, что приходится отвлекаться.

– А! Да, знаю. А это их дом?

– Да, – сердито отвечает Майло. Даже ребенка раздражает мое присутствие.

– Вот этот выглядит очень мило. Кто он? Или это она?

Майло скривился, пытаясь быть снисходительным к моим глупым вопросам.

– ПАПЛУ!

– Паплу. Мне нравится его шарф.

– Шапочка, – поправляет Майло.

Появляется Эстер с бокалом «Кавы» для меня. Моя первая реакция: «О боже, только не это!» – за которой сразу же следует: «О боже, да».

– Ну и как все прошло вчера вечером? – спрашивает она, пристально на меня глядя. – Тебе удалось прилично себя вести?

Эстер похожа на меня, но она более худая и бюст у нее меньше. Короткая стрижка как бы говорит: «Я очень занята». Сестра может похвалиться различными умениями, которых у меня нет: проводить ревизию налоговых деклараций; приготовить приличный бешамель для лазаньи; держать себя в узде. Я знаю, что подробный отчет о вчерашнем вечере плохо кончится, и пока что неважно себя чувствую для допроса. Но, к счастью, у меня есть замечательная новость, чтобы отвлечь сестру. Если она отнюдь не благоволила к Тони, то Робина терпеть не могла.

– Все прошло прекрасно, спасибо. На самом деле есть более важная новость. Сразу же после моего увольнения из «Это Amore!» мы с Робином расстались.

– О! – произносит Эстер, округлив глаза. Она колеблется, решая, не присесть ли ей со вторым бокалом «Кавы», который держит в руках. – Что случилось?

– Я… э-э… – С одной стороны, мне не очень-то хочется подтверждать ее подозрения насчет Робина. С другой стороны, если я хочу сблизиться с сестрой, оставлять ее в неведении – не лучший способ. К тому же я не могу удержаться и не рассказать смешную историю. – Я застукала Робина… – Я тру нос, глядя в сторону Майло, – когда его чэ-эл-е-эн был в одной леди.

Эстер ахает и хватается за свое ожерелье от «Тиффани».

– Застукала? Ты была там?

– Да, и мне прекрасно была видна сцена, – отвечаю я, делая большой глоток «Кавы». – Я была, так сказать, в бельэтаже. Робин дал мне ключ от своей квартиры, и я неожиданно оказалась свободна. Он считал, что я на работе.

– О господи! Не знаю, что бы я сделала, если бы… если бы застала такую сцену.

– Я тоже не знала, что делать. Просто орала. Это была его личная помощница, Луиза.

– Вот как? Он же сказал тебе, что его не будет в городе?

Я открыла было рот, чтобы возразить: «Нет, с чего ты взяла?» – но вовремя вспомнила, что солгала насчет причины, по которой он не может быть здесь сегодня.

– А? Да, – бормочу я.

– Мне бы следовало сказать, что я удивлена, но он не казался самым надежным из людей. Отпускал шутки насчет наркотиков при маме и Джеффе.

– Гм-м.

Я смотрю на пузырьки, поднимающиеся в бокале, и на облупившийся лак на своих ногтях.

– Я не могла понять, насколько у тебя было серьезно с Робином.

– Думаю, я тоже не могла это понять. Наверное, нет. Все шло хорошо – и вот пожалуйста.

Эстер бросает взгляд на Майло, чтобы убедиться, что он занят своими пластмассовыми фигурками, и тихо произносит:

– Я знаю, ты и твои феминистские подруги осудили бы меня за это, но я старомодна. И не думаю, что улечься с кем-то в постель в первую же ночь, прежде чем узнать человека, приведет к успеху.

Я издаю стон. Как неразумно с моей стороны было рассказывать о том, как я познакомилась с Робином!

– Можешь смотреть на меня вот так сколько угодно! – говорит Эстер. – Это суровая правда жизни: никто не ценит то, что слишком легко достается. Ни мужчины, ни женщины. Ты же не хотела, чтобы он обращался с тобой, как с какой-то доступной групи. И тем не менее…

Она смотрит на меня, пытаясь понять.

У сестры совершенно превратное представление о моей сексуальной жизни. Она думает, что я на переднем крае борьбы за свободную любовь, что у меня часто случаются свидания на одну ночь и для меня это так же легко, как для нее – выпить чашку черного кофе. Я никогда не давала себе труда развеять это заблуждение и объяснить, что у меня были только те бойфренды, о которых она знает. Эстер почему-то считает, что я не нашла никого стоящего потому, что слишком несерьезна. Я предпочитаю, чтобы она считала меня несерьезной, нежели печальной.

– Не думаю, что у нас Робином что-нибудь вышло бы. Он твердил, что не верит в верность единственному человеку, ведь он не застрял в шестидесятых. Мы были просто кораблями, проходившими мимо друг друга в дерьме.

Наши взгляды обращаются к Майло, но он что-то шепчет Паплу.

– Прости, – шепчу я Эстер.

– Осторожнее. Он сейчас как чертов попугай, – шипит она. Затем продолжает уже в полный голос: – Какая пустая трата времени! Тебе уже тридцать. Конечно, тебе нужно что-то более надежное.

Она говорит в точности, как мама. И я сразу же ощущаю в себе бунтарский дух тинейджера.

– Не знаю, хочу ли я предложения руки и сердца. Но действительно, было бы неплохо встретить кого-то более преданного. Такого, кто не станет заниматься эс-е-ка-эс-ом с другими женщинами.

Эстер постукивает кончиками пальцев по ручке кресла.

– Кого же ты ищешь? Я пытаюсь представить его.

Она говорит, как Рэв. Это глупо, что я слишком уж стараюсь? Выпендриваюсь? Папа однажды сказал мне, что я обожаю выпендриваться, но при этом терпеть не могу быть в центре внимания. «Парадокс, который ты разрешишь в один прекрасный день». Увы, папа никогда не увидит этого дня.

– Я сильно подозреваю, что моя половинка не существует, – шучу и, взяв горсть фисташек из фарфоровой вазочки в форме листа на кофейном столике, принимаюсь их чистить.

– А я уверена, что он существует. Просто…

Так, сейчас начнутся поучения.

– Просто то, что кажется любовью в девятнадцать-двадцать лет, и то, что оказывается на самом деле, когда становишься взрослым, – это две разные вещи. Но некоторые из нас продолжают искать первый вариант еще долго после того, как пора от него отказаться, – говорит Эстер. Это больно ранит, особенно когда свежо воспоминание о вчерашнем вечере. Я молчу.

– Может быть, мое представление о том, какой должна быть любовь, отличается от твоего, – добавляет Эстер, совершенно превратно поняв мое молчание. Я знаю, что у нее благие намерения. – Вот что я хочу сказать: тебе нужно снизить уровень своих ожиданий. Ты же не собираешься искать кого-то, кто зажжет в твоем сердце огонь? И знаешь почему? Потому что сгорать от любви – плохая идея. Она разрушительна. Когда сегодня кто-нибудь описывает любовь, то обычно имеет в виду похоть.

Я тихо смеюсь, прикрыв рот рукою, чтобы не разлетелись кусочки ореха.

– Что тут смешного?

– «Снизить уровень своих ожиданий». Я застала Робина, когда он был по самые яйца в другой. Неужели может быть что-то ниже этого? Мне что, начать писать письма в тюрьму приговоренным к пожизненному заключению? «Дорогой Питер Сатклифф…»[41]

Даже Эстер фыркает.

Майло говорит:

– Яйца. Я-яйца.

– Майло! Помнишь наш разговор о том, что не следует повторять разные вещи? Тетя Джорджина говорила о яйцах под майонезом. Правда?

– Конечно. Они очень вкусные, – подтверждаю я.

– Майонез, – говорит Майло. – Яйца под майонезом. Майца.

– Да! – радостно кивает Эстер. – Майца! Э-э… – Она встряхивает головой и улыбается благостной материнской улыбкой. – А как зовут этого Эвока?

– Корабль в дерьме.

После того как Майло было дано исчерпывающее объяснение, я сказала Эстер, что было бы хуже, если бы он повторил имя Йоркширского потрошителя. Но она не смягчилась.

Как только мы уселись за стол и с жадностью набросились на жареный картофель (тут есть какой-то магический секрет, включая корочку из манной крупы), на подъездной аллее останавливается большой автомобиль. Я вижу, как водитель выходит и начинает раскладывать кресло на колесиках. Несколько минут спустя в кресло помогают усесться громоздкой восьмидесятилетней Нане Хогг.

Эстер в равной степени боится и презирает бабушку Марка по отцовской линии из-за того, что последняя чрезмерно груба. Эстер заявляет, что у нее старческий маразм, но я в этом не уверена. Мне кажется, она просто вздорная и давно уже в тех летах, когда «Мне-Плевать-Как-Я-Выгляжу». Поход в гости из дома для престарелых – шанс для анархии.

Из чувства долга и почтения к ее возрасту никому не приходит в голову не приглашать ее на воскресные ланчи. Эстер терпеть не может Нану Хогг, тогда как я наслаждаюсь ее обществом. Вероятно, потому что, в отличие от остальных, у меня нет респектабельного фасада, который могла бы разрушить старушка.

– А я и не знала, что она сегодня приедет! – говорю я веселым тоном.

– Гм-м. – Эстер хмурится, глядя на часы. – Нам повезло: она опоздала всего на час с четвертью. Считает себя принцессой Маргарет.

– У нее проблемы после той инфекции в воде. Она медленно идет на поправку, – примирительным тоном объясняет Марк, направляясь к дверям. Он публично возражает Эстер только в тех случаях, когда она пренебрежительно отзывается о Нане Хогг.

Она его бабушка, поэтому он ее защищает. Но Марк вообще очень славный – кроткий, добрый, склонный видеть во всех хорошее. Он всегда проявляет интерес к другим, но при этом держится в тени и не сует нос в чужие дела.

Когда Эстер впервые сказала мне, что встречается с кем-то на своих занятиях по подготовке к экзамену на степень по счетоводству, добавив: «И я думаю, что он тот, единственный!» – я подумала: ну да, в худшем случае это безжалостный ублюдок, а в лучшем – жуткий зануда. В школе ей нравились хамоватые спортсмены. Марк стал мужем Эстер и отцом ее ребенка, и, слава богу, он просто прелесть. Взять хотя бы его заботу обо мне: он сосватал мне халтуру в «Уикер». Дома он носит тапочки-мокасины ручной работы, и все же я отдала бы за него жизнь.

– Нечего было меня ждать.

С таким приветствием – вместо того чтобы поздороваться или извиниться за опоздание – обращается к нам Нана Хогг, увидев накрытый стол.

– Рад, что ты смогла приехать, – говорит Марк, наклоняясь к старушке и целуя ее в щеку. Его метод – просто игнорировать ее тон, слова и поведение.

У нее серебряные волосы, все в тугих кудряшках от бигуди, а бюст перекатывается, как вздымающиеся волны.

– Привет! – говорю я с легким взмахом руки. – Приятно снова вас видеть.

Она мне не отвечает. Правда, могла просто не услышать моих слов, поскольку в этот момент ее усаживали за стол.

– О, это говядина? Я не могу переваривать говядину, – замечает она. У Эстер такой вид, словно ее ошпарили кипятком.

– Но мы же спрашивали…

Марк кладет ладонь на руку Эстер.

– Тут много всего остального. Джефф, вы не передадите мне горошек и морковь…

– Мы встречались раньше, я Джеффри, – вкрадчиво произносит мой отчим, обращаясь к Нане Хогг и протягивая ей руку над жарким. – Муж Пэтси.

– Да, я знаю, кто вы. Я старая, но не умалишенная, – отвечает она, как бы не видя его протянутой руки. Мне приходится срочно заткнуть рот листиком салата, чтобы не рассмеяться. А я так отбивалась от этого ланча! Вкуснятина, спиртное, горячая подливка – и Нана Хогг. Это идеальное средство отвлечься от моих печалей.

– Гог уволили из ресторана, – сообщает Эстер, швыряя меня на заклание, чтобы отвлечь волков.

– О нет, Джорджина! – восклицает мама, со стуком кладя на тарелку вилку и нож. – Что ты сделала?

– Я ничего не сделала. Заявился ресторанный критик и стал жаловаться, а шеф-повар Тони устроил шоу из моего увольнения. Жертва богам, чтобы критик не написал о скверной еде в этом ресторане.

– Превратности судьбы случайного работника, которого легко нанять и уволить, – произносит Джеффри с явным удовольствием, поднося к губам бокал. – Увы, у него так мало прав.

Мне хочется скорчить ему рожу. Джефф ушел в отставку с поста вице-президента фирмы, занимающейся центральным отоплением, с огромной пожизненной пенсией.

– Пора заняться чем-нибудь другим. Пойди на курсы стенографии и поступи на какую-нибудь должность в офисе, – советует мама.

– Не думаю, что кто-то еще интересуется стенографией, мама. Больше нет машинописных бюро. И нет боссов, которые гоняются за секретаршами вокруг письменных столов.

– В любом случае скоро ты выйдешь из того возраста, когда за тобой будут гоняться вокруг чего бы то ни было.

Гол! Удар прямо в солнечное сплетение.

– В мое время мы называли вас «тюремной наживкой», – сообщает мне Нана Хогг, имея в виду несовершеннолетних, за секс с которыми можно было угодить в тюрьму.

Эстер поспешно встает, чтобы снова наполнить соусник подливкой. Но я-то знаю, что это всего лишь предлог. Она негодует из-за непристойного разговора при ее маленьком сыне. А как насчет непристойного разговора при ее младшей сестре?

– Теперь уже вряд ли кого-нибудь посадят в тюрьму из-за Джорджины, – замечает Джеффри, многозначительно подмигнув. Вот гад!

– И все же многое еще незаконно теперь, когда женщины перестали быть собственностью, Джефф, – отвечаю я. Мама шипит: «Осторожней!» – бросив настороженный взгляд на Майло.

– О да, я виноват, это я затронул эту тему.

– Как назывался ресторан? – осведомляется мама.

– «Это Amore!». Итальянский ресторан в Брумхилл.

– Я не люблю итальянскую еду. Однажды я ела грибной суп в итальянском ресторане, и у него был такой вкус, как будто они что-то в него добавили, – говорит Нана Хогг.

– Что же они туда добавили? – интересуется мама.

– Не знаю. У него был такой вкус, как будто в нем что-то было.

– Это были не грибы? – настаивает мама.

– Да. В нем что-то было. Они что-то туда добавили.

Это «они» звучит как синоним слова «иллюминаты»[42].

– Что же это было?

Нана Хогг качает головой:

– Что-то такое, чтобы сделать вкус острее.

– А как все прошло вчера вечером, Джордж? – Мне хочется расцеловать Марка за попытку меня спасти. – Я связал Джордж с одним другом, которому нужна была пара умелых рук в сжатые сроки.

– Большое тебе спасибо за рекомендацию, – говорю я. Скорее всего, я не получу это место из-за Лукаса, так что мне не хочется говорить слишком уверенно о работе у Девлина. – Было бы чудесно, если бы они взяли меня на постоянную работу. Но если нет, я просто была рада помочь на поминках.

– Это были поминки? – включается в разговор Джеффри, пронзая вилкой крошечную морковь. – Надеюсь, у тебя был приличествующий случаю мрачный вид.

Он подмигивает мне. Какого…

– Я была в блестящем купальнике и трубила в вувузелу. Я все правильно сделала?

– О, прохладный ветер сарказма! – восклицает Джеффри, на похороны которого я бы пошла с большим удовольствием.

Возвращается Эстер с подливкой. Конечно, она застряла на кухне потому, что считала до пятидесяти, чтобы не запустить соусник кому-нибудь в голову.

– Как все вкусно! – обращаюсь я к сестре, и она с натянутой улыбкой говорит, что в основном стряпал Марк.

– Гм! Маэстро йоркширского пудинга здесь, – встревает Джеффри, и раздается хор комплиментов в его адрес. Я не могу заставить себя присоединиться к ним. На столе около девятнадцати блюд, а Джефф всего лишь консультировал насчет температуры в духовке для одного из них. Но при этом считает, что в равной степени достоин благодарности. Тьфу!

– Как Робин? – спрашивает мама с ноткой неодобрения в голосе.

– Мы расстались, – отвечаю я, отправляя в рот еще один кусок великолепного жаркого.

– О!

Ну, сейчас начнется обсуждение моего незамужнего положения, столь же тактичное, как комментарии по поводу моего увольнения. Но как раз в этот момент Нана Хогг перебивает:

– Пожалуйста, положите мне мяса. Потом я буду мучиться, но мне не хочется вернуться домой голодной.

Эстер с грохотом отталкивает свой стул и объявляет:

– Япринесуещевина.

Когда я убираю со стола после ланча, Эстер вводит Майло в комнату, держа его за плечо. Он дуется, что заметно с расстояния в двадцать шагов.

– Тетушка Джорджина, у Майло что-то для тебя есть. Не так ли, Майло? – говорит Эстер.

– Правда, Майло? – Я наклоняюсь к племяннику.

Сунув палец в рот, он подает мне сложенный лист бумаги, который прятал за спиной. Я разворачиваю его. Это рисунок, на котором изображена женская фигура, состоящая из палочек, в треугольном платье, с копной волос, раскрашенных желтым карандашом. Она стоит на фоне дома с дымом из трубы, а рядом с ней мужская фигура из палочек, в коричневом, в огромной шляпе.

– Это блестяще! Так значит, это я… А это… мой дом?

Майло кивает.

– Минус хищные личинки, – вставляет Джеффри, верный себе.

– А это кто? В шляпе? Мистер Шляпа?

– Это твой муж.

– Но у меня нет мужа.

– Когда ты вырастешь и выйдешь замуж.

Я не могу удержаться от смеха. Все остальные тоже смеются.

– Я очень рада, что ты не считаешь меня взрослой. Думаю, это значит, что я молодо выгляжу.

Наклонившись, я целую Майло и сжимаю его в объятиях.

– Я повешу эту картинку в моей комнате, чтобы она вселяла в меня надежду на будущее.

Майло кивает и плетется обратно к своим Эвокам. Моя мама о чем-то шепчется с Джеффом и Эстер.

Когда я готовлюсь к отбытию, Эстер, подавая мне пальто, кивает в сторону Потайной Комнаты, где нас не услышат. Я окрестила так туалет под лестницей, когда заметила, что им всегда пользуются, чтобы посекретничать. Вероятно, она будет меня прорабатывать на тему «Постарайся не показывать так явно, что так ненавидишь Джеффри». Но я решаю перехитрить сестру и сделать по-своему. А еще нужно заранее предупредить Эстер на случай, если меня все-таки возьмут в «Уикер».

– Не знаю, услышала ли ты за ланчем, что мне предложили работу на полный рабочий день? Вчера вечером, на поминках? Клиент Марка предложил мне должность барменши.

У Этель вытягивается лицо.

– Это хорошо, но будь осторожна, Гог. Помни, что тут идет речь о репутации Марка.

– Поминки прошли хорошо. И еще раз спасибо за вотум доверия! – отвечаю я шутливо.

Однако я обижена и потому поспешно откланиваюсь и ухожу с Мистером Шляпой в руках. Во время поездки домой я вытираю горячие слезы. Права ли сестра, что не верит в меня? Справедливо ли замечание мамы насчет того, что часики мои тикают? И имеет ли все это отношение к тому, что произошло прошлым вечером?

Через пять минут мой телефон пищит. Эстер действительно считает, что со мной проблема, и так считают все остальные.

Работа в пабе. Удачи тебе в этом. НО ТОЛЬКО НЕ ТРАХНИСЬ

ТАМ СЛУЧАЙНО С КЕМ-НИБУДЬ.

Если Эстер хочет дать мне понять, что ее мнение обо мне столь нелестно, то я не обязана уверять ее в обратном.

А что, если это будет мой «Мистер Шляпа»?

Майло нарисовал это после того, как увидел фото Томми Купера[43], так что я бы не стала слишком возбуждаться. х

Мой мобильник снова оживает. На этот раз послание от Робина. Это меня взбодрит. Я замечаю, что во время ланча было четыре пропущенных звонка от него. И чего это он раззвонился? Неужели не понимает, что словами тут не помочь? После того как я подслушала звуки, которые он издает, когда занимается сексом с другой? Может быть, когда зарабатываешь на жизнь, рассказывая истории, то считаешь, что все можно обсудить.

Привет! Игнорируешь меня, да? Я признаю, что в пятницу получилось не слишком хорошо, но давай встретимся как цивилизованные взрослые, чтобы обсудить, как нам быть дальше. У нас с Лу ничего нет, так что можно не обращать внимания на случившееся. У нас с тобой было и хорошее, жаль отшвыривать это из-за оскорбленной гордости и недопонимания. Р.

Не слишком хорошо??! Меня всю трясет при мысли о том, что я позволяла ему дотрагиваться до себя.

Это нечто – выслушивать лекции о цивилизованных взрослых от того, кого последний раз видела с голым членом, выставленным на всеобщее обозрение!

12

Я живу в мансарде в узком доме с прогнившими оконными рамами, грязными осветительными приборами, скрипучим линолеумом и тесными каморками, водруженными одна на другую. Карен обитает на втором этаже, напротив ванной комнаты. Ей оттуда легче контролировать всю территорию.

Меня удивляло, что она согласилась на мое вселение. Однако я сильно подозреваю, что она отпугнула столько потенциальных жильцов до меня, что владелец потерял терпение.

Мне нравится чувствовать себя на отшибе. Правда, не очень-то приятно, когда мне и моим гостям приходится красться на цыпочках мимо логова Карен вверх и вниз по лестнице, вызывающей головокружение. Однако я приобрела сноровку квартирного вора. Ведь если я потревожу Карен, то сорвутся с цепи все фурии Ада в тапочках, похожих на голову Гомера Симпсона. Если бы у меня был смертельно серьезный темперамент и я часто выходила из себя, то возможно, не носила бы обувь бананового цвета. Карен, очевидно, не боится ироничного сопоставления.

Однажды я видела в супермаркете, как охранник в костюме поганки яростно пререкался с магазинным вором в день Разрядки смехом[44].

Ланч остался позади, а впереди только унылый воскресный вечер. Чтобы отвлечься от печальных мыслей, я беру лэптоп и залезаю в социальные сети. С чашкой крепкого чая в руке я вяло просматриваю Фейсбук[45].

У вас 1 сообщение

Луиза Генри

О нет! Лу, личная помощница Робина? Я открываю сообщение. Мы с ней не друзья в Фейсбуке, так что я могу читать почту от Лу без ее ведома. Но нет, мне хочется, чтобы она знала, что я видела ее послание. Пусть гадает о моей реакции.

Привет, Джорджина. Мне очень жаль, что так вышло, и прости, если это тебя огорчило. Робин сказал мне, что вы с ним спокойно относитесь к тому, чтобы проводить время с другими. А я никогда не видела, чтобы Р. откровенничал насчет чего бы то ни было!

Наверное, это добавляет ему очарования.

Не знаю, на чем вы, ребята, сейчас остановились, но планирую освободить пространство, чтобы вы могли свободно дышать: я в любом случае возвращаюсь в Лондон.

Думаю, ты привносишь хорошую атмосферу в жизнь Робина, и было бы жаль терять вашу магию на двоих из-за недопонимания. Помиритесь.

Лулу хххх

Я перечитываю три раза. Значит, «Лулу» так же далека от реальности, как Робин. Требовать от них традиционного стыда означает ждать слишком многого.

А еще я делаю вывод, что Лулу крутая. Когда она выкрикивала «люблю» в пароксизме страсти, это абсолютно ничего не значило.

«Хорошая атмосфера», «ваша магия на двоих». Дурдом. Перечитав послание в четвертый раз, я замечаю, что там и речи нет о том, что она перестанет трахаться с Робином.

А может быть, то, что я считаю обычными отношениями, на самом деле просто скучно и старомодно, как говорил Робин? Значит, это Новая Норма, согласно которой верность не нужна?

О, приветик! Простите, что застукала вас за неистовым сексом. Вот вам трюфельные шарики и бутылка розового вина.

Клем говорила, что я не должна себя винить. Но я нахожу, что это невозможно. Как же до меня не дошло, что таков уж Робин и его окружение? Я убеждала себя в том, чего на самом деле не было и в помине. Так со мной уже бывало…

Я думаю о том, что раздражаю свою семью и раздражена сама.

И я пишу саркастический ответ Лу: «Спасибо-но-нет-спасибо-он-весь твой». Затем стираю его, потому что не хочется, чтобы он вечно висел в интернете. Ни к чему, чтобы Лу читала это вслух с экрана своего телефона, с акцентом кокни, раскинув свои паучьи ножки в шикарных чулках на диване цвета красной губной помады.

После чего Робин покачает головой, издаст вздох, притворившись смущенным, и скажет: «А я и не знал, что мы с Джорджиной такие разные. Я же говорил ей, что не верю в брак, но, вероятно, люди слышат то, что им хочется услышать. А жаль. Она была милая девочка, с чувством юмора. Ей следует найти себе какого-нибудь местного парня, которому нужны совместные походы в ИКЕА и миссионерский секс».

Если я напишу злобное послание Лу, то создастся впечатление, будто мне не все равно. Проблема как раз в том, что мне все равно. Обычно я на короткий срок убеждала себя, что влюбилась, причем выбор был невелик. И вот к чему это меня привело.

Перед моим мысленным взором выплывает лицо Лукаса. Мысли о нем мучительны, но вместе с тем как-то странно сладостны. Теперь я для него никто. Может быть, так было и в юности. Но никто не вызывал во мне такие чувства, как он, ни до, ни после. И хотя у нас ничего не получилось, мне нравится вспоминать его прикосновения, его слова. Он вызывал во мне желание стать лучше. Сама того не сознавая, я была кладезем интересных вещей – и вот появился кто-то, кого они заинтересовали.

Лукас смотрел на меня – это прозвучит нелепо и тщеславно, но я не могу подобрать другого слова – с удивлением, смешанным с восторгом. Вспомнив его пустой взгляд на поминках, я тяжело вздыхаю.

Решив отвлечься критическими отзывами об «Это Amore!», я вхожу в TripAdvisor. И вдруг меня осеняет: я же сама могу написать такой отзыв! Почему бы и нет? Ведь я там больше не служу.

Я регистрируюсь. Сначала у меня возникла безумная идея назваться «Джорджина. Шеффилд», но потом я соображаю, что глупо светиться перед Тони. К тому же это можно счесть местью с моей стороны. И я решаю назваться «Грег Уизерс из Стокпорта». Не знаю почему.

Мне нужно, чтобы текст выглядел подлинной жалобой. Я начинаю вспоминать величайшие хиты «Это Amore!». Нужно собрать все случаи, действительно имевшие место в то время, когда я там работала.

ХУДШИЙ РЕСТОРАН ИЗ ВСЕХ, ГДЕ Я БЫВАЛ

Одна звездочка

Даже не знаю, с чего начать! У нас с женой была годовщина свадьбы, и она сказала, что не хочет, чтобы было слишком много суеты. Ну что же, должен сказать, что в «Это Amore!» никто и не собирался суетиться.

Нам подали пластиковые меню со следами пищи. Наверное, стереть их не выходит за пределы умственных способностей человека. И, коли на то пошло, не помешало бы еще и антибактериальное средство. Обеденный зал видел лучшие дни примерно около 1972 года.

Когда я спросил, мясо каких животных было использовано для отвратительного grigliata mista[46], которое подали моей жене, я получил ответ: «Это просто шеф-повар, Тони» – что, согласитесь, крайне огорчительно. Мой minestrone[47] был явно сделан из консервов, и его подали с «чесночным домашним хлебом». Этому дому следует попробовать другой стиль – съедобный.

Затем мы перешли к ризотто с морепродуктами, в котором были крабовые палочки. Когда я осведомился, должны ли крабовые палочки использоваться для ризотто, юный джентльмен, обслуживавший нас, сказал: «Все итальянцы едят крабовые палочки». А когда я спросил: «Где вы видели, как итальянцы их едят?» – официант ответил: «В Уокли».

К тому времени, как нам предложили десерт, с меня, честно говоря, было довольно. Но моей жене захотелось тирамису, а за тридцать лет брака я убедился в истинности максимы «счастливая жена, счастливая жизнь».

Если бы мне нужно было описать одним словом смесь, которую ей подали, это слово было бы «кошмар». Мокрые кусочки бисквита, политые скверным ромом «Капитан Морган» и консервированным заварным кремом, были покрыты толстым слоем гранул растворимого кофе. ГРАНУЛЫ РАСТВОРИМОГО КОФЕ. Однажды моя восьмидесятитрехлетняя теща подала нам испорченные креветки. Благослови Господь ее душу, я скорее испытал бы судьбу с ее стряпней, нежели еще когда-нибудь зашел в эту ужасную забегаловку.

To: newsdesk@sheffieldstar.com

From: GogPool@gmail.com

Привет!

Просто интересуюсь, заметили ли вы, что у этого ресторана худший рейтинг в TripАdvisor? 88 % опрошенных назвали его самым ужасным. Это худший ресторан в городе! Кто-нибудь должен об этом написать! Не знаю, бывал ли там ваш критик.

С наилучшими пожеланиями,

Еще Один Недовольный Посетитель

13

Помнится, однажды я спросила у Эстер после того, как покинула хипстерский ад с банками «Килнер»:

– Я нахожусь в штопоре как при замедленной съемке?

И она ответила:

– Это скорее румба, Гог: ты со стуком врезаешься в стены, отскакиваешь от них и продолжаешь в том же духе.

Думаю, они с мамой больше и не пытались постичь меня, когда я объявила, что университет – не для меня, ясно дав понять, что это не обсуждается. Они подозревали, что смерть папы лишила меня уверенности в себе, но я наотрез отказалась говорить на эту тему. Выстроила высокую стену и выставила по периметру вооруженную охрану.

Мы отмечали мое тридцатилетие во французском ресторане. Над rillettes[48] и boeuf bourguignon[49] витала осязаемая атмосфера озабоченности и разочарования. Обсуждались мои бездарно проведенные годы – с двадцати и далее. Никто из нас уже не мог притворяться, что я с тех пор изменилась.

Я не очень-то умею смотреть в лицо фактам. И я определенно не из тех прагматичных особ с конструктивным умом, которые думают: «О, я распадаюсь на части! Мне необходимо сходить к психоаналитику. Давайте разведаем, какие проверенные специалисты есть в радиусе двух миль, и запишемся на прием». А потом приходят туда.

Я попала в кабинет Фэй другим путем.

Через восемь лет после того, что врач-консультант объявил диагноз моего папы: «внезапный сердечный приступ, вызвавший инсульт» («Его сердце дало сбой, и мозг отключился?» – «Да, что-то в этом роде»), я рассказывала об этом Рэву.

В тот вечер, когда мы познакомились, на Рэве была рубашка ядовито-зеленого цвета, которая чудесно сочеталась с темной кожей цвета эспрессо. У него худое лицо и глазки-бусинки, как у настороженной птицы. На вечеринке в честь Клем было, на мой вкус, слишком много позеров. Однако я довольно быстро поняла, что Рэв (Клем познакомилась с ним в своем бутике, где Рэв был одним из покупателей-денди) – это нечто стоящее. Он наглый, легкомысленный, с чувством юмора. И он вдруг выдает тебе какое-нибудь испепеляющее, четко сформулированное откровение. А когда ты лежишь в постели ночью, пытаясь уснуть, обнаруживаешь, что прокручиваешь в мозгу это откровение.

В то время я работала в ночном клубе, где меня лапали пьяницы. Приходилось колоть в ноги болеутоляющее, чтобы я могла часами стоять на четерыхдюймовых каблуках. Пожалуй, это была моя худшая работа, а мне есть с чем сравнивать.

Я мимоходом упомянула, что мне все еще каждую ночь снится папа. (Типичная Джорджина Хорспул на вечеринке.)

– Каждую ночь? – повторяет Рэв, который устроился на бархатном диване Клем с обивкой шафранного цвета. Он пытается перекричать «Голдфрапп»[50]. — Каждую?

Я слишком поздно вспоминаю, что разговариваю с профессиональным психоаналитиком.

– Ну, довольно часто, – отвечаю я. – Я не держу у кровати блокнот и не веду счет. Папа, папа, папа. Я голая. Опаздываю на автобус, мои зубы сгнили. Меня ловят, когда я краду баранью ногу в мясной лавке. Причем голая. И снова папа.

– Тебе бы не помешала консультация у психоаналитика. Однако должен предупредить: если я слышу «голая с моим папой», то дальше ты переходишь в категорию гораздо более дорогих клиентов.

Я смеюсь. Рэв всегда рискует подобным образом, но этот риск всегда прекрасно рассчитан, и это мне в нем нравится. Кажется, с его компетентностью он бы должен быть сверхосторожным, но все как раз наоборот. Он рискует, но при этом делает все правильно.

Я рассказываю ему о противоречии: хотя папа всегда присутствует в моих мыслях, я не могу заставить себя сходить к нему на могилу.

Пока я это рассказываю, лоб Рэва еще больше морщится, и наконец он говорит:

– О’кей. Я не стану тебя лечить, потому что это неэтично, да и ты будешь чувствовать себя неловко. Но ты повидаешься с моей коллегой, Фэй. Я собираюсь записать тебя к ней на прием.

Рэв действительно очень хороший специалист: он понял, что иначе я запишу ее координаты и не стану ничего делать.

– Я не уверена, что хочу ныть о себе. Какое значение имеют мои проблемы? Многие люди теряют родителей, – говорю я в то время, как Рэв вбивает мой номер в свой мобильник.

– Не будь такой чертовски британской, – отвечает он. – Что за страна! Мы готовы скорее убить себя, чем кого-то потревожить. Правда, не думаю, что ты склонна к суициду.

Я ходила к Фэй год, и она очень помогла. Теперь я кладу цветы у папиного надгробного камня в день его рождения и веду с ним тихий разговор, если никого нет поблизости. Глажу холодные буквы на графите. Смотрю на эти неумолимые даты начала и конца. Мне бы хотелось, чтобы меня о них предупредили.

Мысли о смерти все еще крутятся у меня в голове неделю спустя после поминок Дэнни. Мне абсолютно нечего делать, пока не позвонит или передумает звонить Девлин. (Да, я могла бы проявить инициативу и ковать железо, пока горячо, в каком-нибудь другом месте, но тогда я не была бы «Румбой».) После шока от того, что я видела Лукаса Маккарти, а Лукас Маккарти в упор меня не видел, я погрузилась в уныние.

Итак, я покупаю в супермаркете букет очень ярких лилий за 4.99 фунта («Чтобы они гнили на кладбище? Ты странная. Это цена двух пинт, так что ты зря потратила деньги. Просто стащила бы их с какой-нибудь клумбы в парке» – таков был бы комментарий папы) и направляюсь на кладбище Тинсли Парк. Оно плотно заселено (если это подходящее слово), и мне приходится проделать долгий путь, пока я добираюсь до папы.

Мне нравятся унылые старые надгробные камни, покрытые изумрудным лишайником. С датами, начинающимися от 1800-х, когда целые семьи умирали, скажем, от цинги. А вот современные сверкающие надгробия вызывают у меня нервную дрожь.

Когда я дохожу до ДЖОН ХОРСПУЛ – памятника тому факту, что это действительно произошло, – у меня больно сжимается сердце.

Я размышляю над тем, как лицемерны слова, высеченные на его надгробном камне: «Возлюбленному мужу, отцу и брату». Два слова из трех неверны.

После похорон дядя Питер вернулся в Испанию со сверхзвуковой скоростью. Мне почудилось, будто я слышу саркастическую реплику папы: «Это человек, который украшает комнату своим отсутствием».

Шпильки папы в адрес дяди Пита («Этот гость так же приятен, как кошачье дерьмо, которое ты обнаружил в своем доме, хотя у тебя нет кошки») всегда заставляли меня трястись от хохота. И как только эта мысль приходит мне в голову, я сознаю, что никогда больше не услышу папин голос и его шутки. Фантазии – вот и все, что мне осталось, фантазии, порожденные ностальгией. Бледная имитация. Я так остро ощущаю утрату, что у меня подгибаются колени.

Через два года после смерти папы я сказала Клем, что это кажется нереальным. Я постоянно жду, когда до меня окончательно дойдет. Она потеряла отца, когда ей было четырнадцать. Мы познакомились в «Макдоналдсе» в час ночи, когда к ней приставал какой-то подозрительный тип. Мы с Джо вмешались и предложили подвезти ее в нашем такси. Кончилось тем, что мы съели гамбургеры за мой счет и выпили еще, хотя было ясно, что нам уже хватит.

Клем ответила:

– Не знаю, что тебе сказать, Джордж. Это всегда кажется нереальным и никогда не доходит. Такой момент никогда не наступает. Мир продолжается, но в нем всегда недостает одной частицы. А между тем ты справляешься с этим, пока она не отыщется.

Это имеет смысл. Теперь все кажется временным. Собственно, так всегда и было, просто я этого не знала.

Я откашливаюсь и, оглядевшись, говорю:

– Привет, папа.

– Значит, вот как у нас обстоят дела, – бормочу я, чувствуя себя дурой, хотя я здесь определенно одна. Вокруг плоский пейзаж; надгробия, похожие на ряды домино, тянутся к горизонту. Я смотрю вверх, как будто там может болтаться дрон, который ловит мои банальные фразы.

Я тихо рассказываю о встрече с Лукасом, о том, как когда-то надеялась представить его папе. И о разрыве с Робином. Я пытаюсь представить себе, принял ли бы папа Робина лучше, чем Эстер и мама. Интуиция мне подсказывает: папа постарался бы, видя, как это нужно мне. Но он пришел бы к выводу, что Робин не тот, кто мне нужен.

У меня онемели пальцы: я все еще держу в руках целлофановую обертку от цветов. Я сую ее в карман и слышу голос папы: Почему на тебе эта штука цвета жидкости для полоскания рта? Она выглядит так, будто ты убила Маппета[51].

– Наверное, теперь увидимся, когда тебе так и не исполнится шестьдесят пять. Я обсуждала это с Эстер, и мы собираемся взять с собой Майло. Так что никаких непристойностей и «Ржавых Гвоздей». – Это его любимый рождественский коктейль. У меня снова щемит сердце. Положив цветы на надгробие, я со слабой улыбкой машу рукой.

Мама не хочет бывать на его могиле. У нас с Эстер есть свои теории на этот счет.

Когда я иду к выходу, меня настигает непрошеная мысль: «Прошла неделя, а ты все еще ждешь звонка Девлина. Ты ИДИОТКА».

Остановившись, я окидываю взглядом поле надгробных камней, словно в земных глубинах содержится эта нелицеприятная истина, затем тащусь дальше.

Что-то вызывает грусть, помимо того факта, что Лукас Маккарти меня не помнит и перекрыл мне путь в свой паб. Он счел, что я гожусь лишь на то, чтобы в майке и оранжевых шортах подавать липкие ребрышки и крылышки.

Анализируя свое разочарование, я обнаруживаю, что мне действительно очень нравится Девлин. Надеюсь, я ему тоже. Я понимаю, что в наши дни такое случается нечасто. А не звонить кому-то, когда ты обещал позвонить, нечестно. Откажи, но сделай это так, чтобы ты мне не разонравился.

По крайней мере, он мог бы послать мне лаконичное сообщение, притворившись, будто у них с братом вышла накладка: они наняли двух людей, причем другой оказался одноногим героем войны. Такая невинная ложь все упрощает – на случай если вы столкнетесь в городе. Уж мне-то это хорошо известно: я нашла и потеряла тысячу случайных работ в этом городе.

А может быть, он так наклюкался на поминках, что начисто все забыл? Нет. В таком маловероятном случае ему бы напомнил Лукас.

Он не знает, что я человек из его прошлого, и не хочет меня знать в настоящем. Или знает, что это я, и притворился, что не знает меня, а затем избавился.

Я сворачиваю на дорогу, думая о Лукасе. О том вечере в парке, когда спустились сумерки, и я была расстроена из-за того, что меня достали дома. Он сказал, погладив мое лицо: «Знаешь, я люблю тебя. У тебя есть я». Наверное, эти слова ему легче дались, когда я была уязвимой. И в тот же миг ужасный день превратился в мой лучший день.

Помню, я сказала: «Я тоже тебя люблю». Впервые. Потом добавила: «У тебя есть я». Я была всецело поглощена Лукасом. Он был для меня всем: величайшим секретом, объектом вожделения, задушевным другом и союзником. Клише насчет того, что нет ничего сильнее первой любви – истина, не так ли?

Действительно ли Лукас был моим, хотя бы мимолетно? Только мой дневник служит доказательством, но я не в силах заглянуть в него. Он живет на дне моего ящика с бюстгальтерами. Всегда рядом и вместе с тем недоступный.

Начинают падать первые капли дождя, и на мобильнике высвечивается незнакомый номер. Мое сердце бешено колотится.

– Привет, это Джорджина? Это Девлин. Я тот ирландский коротышка, из-за которого вы сбились с ног на прошлой неделе.

Я теряю дар речи от удивления и восторга, затем прихожу в себя:

– Привет! Честно говоря, вам не особенно нужна была помощь. Я ограбила вас, так как мне заплатили за такие пустяки.

Девлин фыркает.

Я добавляю:

– И спасибо за лишние деньги, очень мило с вашей стороны.

– Вовсе нет, вы их заработали. Было такое ощущение, словно вы – одна из гостей. Для меня это высший пилотаж в сервисе.

Девлин не видит, как я расплываюсь в улыбке.

– Скажите, вы еще свободны? Я имею в виду работу на полный день, о которой мы говорили. Простите за то, что не сразу позвонил. Мне нужно было, э-э, сначала уладить кое-какие дела.

Насколько я понимаю, это означает, что он сражался с братом. Я очень благодарна, но прихожу в ужас. Поздравляю: твой приз – быть в подчинении у Лукаса Маккарти, который относится к тебе враждебно.

Правда, он не слишком возражал против того, чтобы меня нанять. Я в восторге от этой крошечной победы.

– Вы можете отказаться, так как не были предупреждены заранее. Но не найдется ли у вас минутка, чтобы заскочить сегодня вечером? Скажем, в шесть тридцать? Я ознакомлю вас с кассовыми аппаратами, и вы сможете заранее сориентироваться на случай, если в первый день у нас будет наплыв.

Я бросаю взгляд на часы. У меня есть полтора часа. Нужно придать себе презентабельный вид.

– Нет проблем.

– Вы просто сокровище. Простите, вы же знаете, как это бывает. Путаница с балансом, и нужно сделать миллион вещей.

– Честно говоря, я не была занята. Значит, до скорого.

– Если никто не ответит, когда вы постучитесь, значит, мы где-то в задней части паба. В таком случае входите, дверь не заперта.

Мы. Значит, это происходит. Он возвращается в мою жизнь.

А нужно ли мне надевать розовый мех? Я тут же ощетиниваюсь: а почему бы и нет? Потому что Лукас Маккарти высказал предположение, что я ветреная женщина? Это мое пальто, мой выбор. Но моя бравада показная. К браваде примешивается боязнь оказаться несостоятельной. Совсем как в те дни, когда я была подростком.

Когда я вприпрыжку мчусь домой, в сумке снова начинает трезвонить мобильник. Я роюсь в ней, вытаскивая при этом тушь. Когда я наконец нахожу телефон, то пребываю в невменяемом состоянии. А что, если это звонит Девлин, чтобы отменить свое предложение?

Я вижу на экране: Рэв.

– Привет!

– Ты занята?

– Да не то чтобы очень.

– Просто подумал: а не связывалась ли ты с газетой на предмет итальянского ресторана, в котором работала? Пламенные посты в TripAdvisor? Ты сказала, что собираешься это сделать, но была тогда под хмельком.

Я им это сказала? Да я, кажется, и себе про это не говорила. Мои провалы в памяти от выпивки становятся все хуже. Похоже, стираются целые сцены.

– Да, сказала?..

– Ну так вот, они этим воспользовались.

– Правда? Отлично!

– Но есть хорошая новость и плохая новость. Ладно, скажу начистоту: все плохо.

– Они меня не упомянули?

– А с какой стати? Ты же не назвалась?

– О нет, – отвечаю я, чувствуя себя полной идиоткой. – Я только намекнула.

Кто-то в «Стар» (не мистер Кит, а некто «Энт»[52]) черкнул в ответ на мое письмо об «Это Amore!»: «Спасибо, мы с этим ознакомимся». Этот субъект печатал одной рукой, а другой держал сэндвич с ветчиной и кресс-салатом.

Но как это невежливо – не обратиться ко мне по имени. И тут я вспоминаю, что я всего лишь Гогпул. Пожалуй, ничего не получится: не будет дальнейших вопросов о том, кто я и почему стала Еще Одним Недовольным Посетителем.

– …как говорится, месть – это блюдо, которое лучше подавать холодным. «Стар» подала его в лучших традициях «Это Amore!»: ничего похожего на то, что ты заказывала.

– Что ты имеешь в виду?

– Где ты сейчас?

– Я… почти дома. – Я сворачиваю на свою улицу.

– Купи газету. Ее еще нет онлайн. Я увидел ее только потому, что об этом говорила одна женщина у меня на работе. Она знала кого-то, кто вроде бы подцепил сальмонеллу в «Это Amore!».

– Ты пугаешь меня своей таинственностью.

– Ах нет, извини, я не хотел. На самом деле это забавно. Налей себе чашечку чая и расслабься, читая эту статью. Настоящая сатира.

Я покупаю «Стар» в газетном киоске на углу и иду домой. Интересно, как они раскопали, что «Это Amore!» – худшее заведение с тех пор, как Суини Тодд пек свои пироги?

Положив газету на стол, я в нетерпении листаю склеившиеся страницы, сгорая от любопытства. Что же, черт возьми, имел в виду Рэв?

Вот оно – целый разворот. На фотографии Тони с сияющей улыбкой позирует у входа в ресторан. В каждой руке – по тарелке с пастой, утопающей в соусе. Вероятно, он приобрел пышный колпак шеф-повара в магазине маскарадных костюмов.

«Это Amore!» – худший ресторан Шеффилда, согласно TripAdvisor, говорят ненавистники…

И ВАМ НЕ СТЫДНО?

Погодите, погодите? Они пиарят ресторан со скверной кухней?

Я продолжаю читать. Да, именно это они и делают. Несколько лестных портретов Тони, который помешивает в кастрюльке, свободной рукой изображая букву «О» из указательного и большого пальцев. Кэллум, усмехающийся из-за его плеча, записывает мелом фирменные блюда на пробковой доске. Да это настоящий бал пиара!

Черт побери!

На правой стороне страницы – краткий обзор материалов из TripAdvisor, но их сильно отредактировали, убрав все насмешки. Грег Уизерс появляется – ура! – но они опубликовали всего пару его предложений. Бегло взглянув на них, вы решите, что он просто хотел, чтобы с ним больше носились из-за его юбилея.

Черт возьми!

Скрежеща зубами, я читаю:

Когда-то те, кто жаловался на рестораны, ограничивались просьбами пригласить администратора. В эру интернета всего один клик – и весь мир узнает о вашем недовольстве. TripAdvisor – хорошо известный форум обедающих, призванный определить рейтинги в нашем кулинарном мире. И пользователи откровенно делятся опытом в своих комментариях.

«Это Amore!» знает, каково это – противостоять гневу критиков-любителей. Они яростно набросились на бистро «Брумхилл», ругая его «некачественные» блюда и «никудышное» обслуживание. В результате – 88 %, худший рейтинг в городе.

И тем не менее бизнес там процветает, и каждый уик-энд в этом бистро бронируют по 60 мест.

«Это Amore!» заявляет, что, несмотря на неблагоприятные отзывы, они сейчас популярны, как никогда. Это ставит под сомнение, действительно ли столь велико влияние на посетителей ресторанов таких сайтов, как TripAdvisor.

«В конце этого дня тролли в интернете выскажут свое мнение, – говорит шеф-повар «Это Amore!» Тони Стейнз. – Я думаю, что если посмотреть, откуда эти жалобщики, то мы увидим, что все они лондонцы или приезжие, которым нужны всякие выкрутасы и пляски вокруг них. А среди местных мы очень популярны».

Что за дерьмо!

«У нас подают хорошую домашнюю еду, только что приготовленную. Мы не суетимся и не пускаем пыль в глаза, и завсегдатаи любят наши блюда. Это старые рецепты от матери владельца нашего ресторана. Так что, если вам не нравится наша классика или вы говорите, что она не подлинная, все вопросы – к его Nonna… Она живет в Турине!»

– Она живет в гребаном Бридлингтоне! – презрительно фыркаю я.

Дальше разворачивается общая дискуссия о достоинствах и недостатках TripAdvisor как сайта, дающего рекомендации. Таким образом, ни у кого нет шанса возразить Тони. «Грег Уизерс», конечно, нашел бы что ответить, если бы мог воспользоваться электронной почтой (или уговорил Рэва поучаствовать от его лица).

О господи, как же это несправедливо! Разве репортеру не приходило в голову, что отзывы у «Это Amore!» ужасны, потому что ресторан ужасен? Слышал ли он о Бритве Оккама?[53] Попробовал ли какие-нибудь блюда в этом ресторане? Да это же шикарная бесплатная реклама для «Это Amore!». И я ее сама подсказала. Насчет этого нет никаких сомнений. Чего стоит одно имечко «Энт Хэддон»!

Итак, вот каков счет: «Это Amore!» – 1, Джорджина – 0.

«Хорошая свежеприготовленная еда», мать вашу. Я видела, как Тони вскрывает коробку шоколадных конфет, пытаясь поддеть пленку ножом для сыра, выкладывает конфеты пирамидкой на блюдце, посыпает какао и просит меня сказать клиенту, что это наш шоколад ручной работы.

Я звоню Рэву.

– Почему плохие парни всегда выигрывают, Рэв? Всегда?!

У меня шутливый тон, но я действительно огорчена.

– Правда же, да? «Это Amore!» переживет что угодно! Даже визит критика – благодаря моему увольнению. Что же еще им нужно сделать? Добавить полоний в Pollo alla Cacciatore?

– Ха-ха! Это перебор, ага? – хохочет Рэв. – Мне понравился тот пассаж, когда он говорит, что все считают их дерьмом, потому что ожидают увидеть «L’Enclume»[54] и сашими с морским дьяволом. Поэтому они и недовольны. Жеманные субъекты из Мэйфера, привыкшие к кулинарным изыскам, не понимают, какие последствия могут вызвать два основных блюда за десятку и полграфина грубого красного вина.

Я смеюсь:

– Типичное меню «Это Amore!»! Благодаря моим усилиям у них в следующем месяце не будет свободных мест. Даже если кто-нибудь сходит туда из-за рекламы, которой я невольно поспособствовала, и в конце концов согласится со мной, ресторан все равно хоть раз получит их деньги. Это безбожно, – безнадежно заключаю я.

– Увы! Послушай, вообще-то я звоню тебе по другому поводу. Мы все немного неловко себя чувствуем из-за того, что в тот вечер ругали Робина.

Я издаю смешок:

– О, Рэв, я тебя люблю! Но если Клем неловко из-за Робина, то я мистер Грег Уизерс из Стокпорта.

– Ладно, это мы с Джо сказали Клем, что ей должно быть неловко из-за того, что она ругала Робина.

– И она согласилась?

– Она сказала: «Почему вы защищаете этого самодовольного сраного придворного шута?» Полагаю, ты согласишься, что в этом высказывании имеется подтекст, заключающийся в желании, чтобы о ее раскаянии стало известно.

Я снова смеюсь.

– Послушай, в любом случае мы с Джо предложим ей разделить с нами счет на троих, когда пригласим тебя где-нибудь посидеть. Ты сегодня вечером свободна?

– О! А куда? У меня есть одно дело в шесть тридцать, но думаю, это ненадолго.

– А куда бы ты хотела пойти?

– Карри?!

– Отлично!.. Или в «Это Amore!»?

– О господи! Даже представить себе не могу, что сделает Тони с моей едой.

– Зато я могу.

– Да уж! – Я ненадолго замолкаю. – Рэв, существует ли такая вещь, как карма? Никто не получает то, чего заслуживает.

– На этот вопрос есть длинный ответ, а есть и короткий. И раз ты не платишь мне за это на сеансе психоанализа, я дам тебе короткий.

– И каков же этот ответ?

– Нет. Не существует такой вещи, как карма, и люди не получают то, чего заслуживают. Это утешительный миф, призванный примирить нас с жестокой бессистемностью вселенной и с бедами, которые на нас валятся.

– Ух ты! А длинный ответ более обнадеживающий?

– Да. Вот почему он стоит денег.

Отсмеявшись, я даю отбой и вдыхаю терпкий октябрьский воздух. Не знаю, почему я все еще цепляюсь за идею, что карма существует. Ведь за свои тридцать лет я никогда не видела ее в действии. Мне следовало распрощаться с ней тогда же, когда я простилась с Зубной Феей.

14

Как меня предупреждали, никто не отвечает, когда я в тот вечер ровно в 6.30 прибываю в паб. От моего дыхания в холодном воздухе образуется пар. Я три раза стучу в дверь, но никто не отзывается. Берусь за дверную ручку и вхожу, окликая:

– Привет?

В комнате кромешная тьма.

– Привет? – повторяю я. – Тут есть кто-нибудь?

Без света в комнате довольно жутковато. В пабах, в которых я работала, всегда горели бра, даже когда было выключено верхнее освещение. Я бы навернулась, если бы в окно не проникал свет уличных фонарей.

За баром загорается лампочка, и на пороге салуна вырисовывается тень. Она движется вперед, зажигая по пути свет.

Он стоит в черной рубашке, покрытой пылью, и смотрит на меня в упор. В руке гигантская связка ключей тюремщика. Мне снова восемнадцать лет, и Лукас Маккарти смотрит на меня через всю комнату. Взгляд у него пронзительный, а выражение лица непроницаемое.

Мне никак не вспомнить ни одного общепринятого британского приветствия.

– Могу я вам помочь? – в конце концов осведомляется Лукас. – Мы закрыты.

А не спросить ли полпинты слабого пива? И не могли бы вы одолжить мне факел?

– Дев… – Я нервно откашливаюсь. – Девлин сказал, чтобы я пришла в паб. Он хотел мне все тут показать.

– А, понятно. Дев ушел в магазин, вернется через минуту.

– О’кей.

Напряженная пауза. Мы оба ждем, чтобы другой что-нибудь сказал.

Я чувствую, что борьба Девлина за то, чтобы я здесь работала, оказалась не столь успешной, как я надеялась. Может быть, она и вовсе не увенчалась успехом.

Я безмолвствую, и наконец Лукас предлагает:

– Присаживайтесь, если хотите. Может быть, что-нибудь выпьете? Пока мы еще не наливаем из кранов, но у нас есть запас. Кока-кола? Боюсь, она теплая.

Прямо, как я, ха-ха.

Кивнув, я бормочу «спасибо» и тяжело опускаюсь на ближайший стул. Мне жарко, нервы жужжат, как неисправное электричество.

Мы должны вести беседу? Как долго? Почему я согласилась? Почему не сказала Девлину, что мне подвернулось что-то другое? Зачем мне нужен Лукас Маккарти в качестве моего босса? Разве в моей жизни недостаточно унижений? На этот вопрос нет ответа.

Лукас на время исчез из виду, и я озираюсь.

Я слышу учащенное тяжелое дыхание у себя за спиной и стук коготков о паркет. И вдруг возле моего стола оказывается очаровательная низкорослая собачка. Я вспоминаю, что видела ее на поминках. У нее такие большие задние лапы, что, когда она садится, кажется, что она присела на корточки на островке рыжего меха. У нее добрые глаза, и она смотрит на меня с надеждой. Это одна из тех собак, у которых написано на морде: ПРИВЕТ Я СОБАКА А КТО ТЫ Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ.

Незапланированное вторжение собачки очень кстати. Я и в лучшие времена друг всех животных, а сейчас не лучшие времена.

Собака кладет лапу мне на колено, и я поднимаю ее и встряхиваю со словами:

– Привет! Очень приятно с тобой познакомиться! Кто ты?

У нее дружелюбная мордочка, и, кажется, она мне улыбается. Я смеюсь.

Появляется Лукас с металлическим ведерком, в котором звякают льдинки, и ставит его на барную стойку.

– Мне следовало предупредить, что тут собака. Это Кит. У вас нет аллергии или чего-нибудь такого?

– Привет, Кит! – восклицаю я. – Ну разве ты не красавец? Он ваш?

– Да.

Я глажу Кита, чувствуя облегчение от того, что могу чем-то заняться.

– Кит, – говорю я, в то время как Лукас ставит передо мной кока-колу. – Необычное имя для собаки. Забавное совпадение: ресторанный критик, который пишет для «Стар», абонирует столики в ресторане инкогнито, на имя мистера Кита.

Я собиралась развить тему, рассказав, что недавно познакомилась с ним на моем последнем месте работы. Однако это было бы так глупо, что я останавливаюсь на середине фразы.

Лукас смотрит на меня скептически и говорит:

– Не такое уж это забавное совпадение, если только вы не подразумеваете что-то особенное. Я совершенно уверен, что этот Кит не является тайным ресторанным критиком.

– Ха-ха, нет. Я только имела в виду…

Я умолкаю, потому что ничего не имела в виду.

– В обзорах Кита высшая оценка была бы дана печеным бобам с соусом, поданным на клеенке. Он любит поесть, но не слишком разборчив.

Я принужденно смеюсь, не будучи уверена, что Лукас метил не в меня.

Пока что это самые длинные фразы, которые я от него слышала. Его ирландский акцент слабее, чем у Девлина, а речь изысканнее. Мне приходит в голову очевидная мысль: он мне совершенно незнаком. Если ты целовалась с кем-то двенадцать лет назад, это не означает, что ты знаешь его теперь. Коли на то пошло, он и тогда был незнакомцем.

Лукас нагибается и гладит собаку по голове. Слава богу, мы больше не смотрим друг другу в глаза. Я потягиваю свой напиток. По-видимому, Лукас не собирается ко мне присоединиться и продолжает стоять.

– Дев попросил вас прийти по какой-то конкретной причине?

Так я и знала: Девлин проиграл в их битве.

– Он предложил мне работу.

– О, вот как.

– Я работала на поминках, на прошлой неделе. Мы с вами там встречались.

– Правда? О, господи, извините. В тот вечер было так много людей.

Великолепно. Придется во второй раз представиться Лукасу. Нет, уже в третий.

– Я Джорджина, – говорю я, указывая на розовый мех. Меня раздражает, что он этого не знает. Или притворяется, что не знает.

– Люк, или Лукас. Как вам больше нравится.

– Значит, Люк. Пишется Л-Ю-К. Как, э-э, Жан-Люк Годар.

О, заткнись, Джорджина.

– Я не француз.

Входная дверь распахивается, и появляется Девлин, который не то тащит, не то катит бочку. Могу поклясться, что мы с Лукасом оба вздохнули с облегчением.

– Вы здесь! Вы двое уже познакомились? – спрашивает Девлин.

– Мы установили, что я не кинорежиссер, а моя собака – не ресторанный критик, – мягко, но очень сухо произносит Лукас.

– Мы сейчас готовы открыться, кассы уже работают. Вам по-прежнему здесь нравится? – осведомляется Девлин, широко раскидывая руки. Бочка начинает раскачиваться, и он поспешно останавливает ее.

– Скажу вам со всей искренностью, что это просто невероятно, – отвечаю я. – Помню, как тут было раньше, а вы сотворили чудо.

Девлин встает в торжествующую позу, прижав кулак ко лбу.

– А вам не нравится? – обращаюсь я к Лукасу.

– Нравится, но, думаю, он переплатил, – отвечает Лукас в своей бесстрастной манере.

– Тьфу! – Девлин придвигает к себе стул и говорит: – Через секунду я вам все покажу, Джорджина. Пока что мы будем только втроем: вы, я и Люк. Может быть, найму еще кого-нибудь, когда начнет функционировать банкетный зал.

– Значит, он у вас есть?

– Да, и достаточно большой. – Девлин хватает с барной стойки лист бумаги и сует мне под нос. – Знаете, я стараюсь делать мероприятия разнообразными. Чтобы подчеркнуть, что «Уикер» больше не какая-то там забегаловка с полом, посыпанным опилками. С этим покончено. Вот посмотрите… Звонили из местной газеты: они ищут место, где могли бы проводить свои мероприятия бесплатно.

Я читаю:

ПОДЕЛИСЬ СВОИМ ПОЗОРОМ

Конкурс рассказов/вечер открытого микрофона

Вы писатель, который мог бы выступить на сцене?

Прочитайте короткий рассказ на тему позора, неловкой ситуации.

Говорят, разделить бремя с другими – значит наполовину его уменьшить.

Судьи выберут лучший из трех рассказов, и победитель получит колонку в «Стар».

Первая тема будет объявлена в следующую пятницу!

Первое шоу состоится в субботу, после Хэллоуина!

– Открытый микрофон. – Лукас содрогается. – Это будет крикливая поэзия, и мужчины в черных рубашках поло, играющие экспериментальную комедию, в которой нет ни одной остроты. Умники нью-эйджа будут просить вас дотронуться до вашего третьего глаза.

А он стал еще остроумнее, чем в прежние дни.

– Никто не ожидает, что ты будешь участвовать. Вы знаете каких-нибудь писателей? – обращается Девлин ко мне. – А вы писательница?

Как это мило – спросить о таком женщину в безвкусном искусственном мехе, которой платят за то, что она наливает пиво.

– Э-э… не то чтобы… Я хочу сказать… На самом деле мне бы хотелось писать, но не думаю, что это поможет мне стать писательницей.

Усмешка преображает лицо Девлина, и невозможно не улыбнуться в ответ.

– Вы идеально подходите! Это как раз для новичков! У вас будет время заняться этим на работе. Правда, Люк? Мы легко можем ее подменить на полчаса. Нужно, чтобы наш штат знали в лицо. Это поможет нам внедриться в местное общество.

Я издаю нервный смешок. Не только написать, но еще и прочитать это со сцены?

И мне подумалось, что Лукас Маккарти свысока смотрит на идею об общении клиентов со штатом паба. Он предпочел бы проводить время, разгуливая в куртке «Белстафф» со сворой английских гончих, следующих за ним, и масляным фонарем в руках.

Девлин снова поворачивается ко мне:

– Я буду брать людей на испытательный срок. И возьму на постоянную работу, только если вы почувствуете, что сработаетесь с ними. Думаю, совместимость очень важна. За вами последнее слово.

Голова Девлина дергается, а глаза сужаются. Не сомневаюсь, что у меня за спиной Лукас строит ему гримасу: «ТЫ СОВСЕМ СПЯТИЛ!»

– Пошли, Кит, – говорит Лукас. – Ты проводишь Джорджину? – спрашивает он брата. – До понедельника, – обращается он ко мне, и я киваю.

Такой любезности я не ожидала. По-видимому, братья Маккарти, несмотря на небрежность в одежде и раскованное поведение, придают большое значение хорошим манерам.

– Вы привыкнете к этому угрюмому типу, – говорит Дев после того, как закрылась дверь за Лукасом.

– Вы оба живете в пабе? – спрашиваю я, чтобы сменить тему. Дело в том, что насчет привыкания к «угрюмому типу» нужно поразмыслить, когда я буду одна.

– Нет, наверху квартира с одной спальней, и там живет Люк. А я снял себе квартиру за углом.

Значит, Лукас будет тут маячить почти все время.

– А о чем вы собираетесь написать? – спрашивает Девлин, указывая на афишу. – Что-нибудь постыдное? А я никогда в жизни не делал ничего постыдного. – Он усмехается.

Я сглатываю слюну.

– Я тоже.

15

Если вы растете в семье, где у родителей несчастливый брак, то принимаете это и работаете над этим. Вы не говорите об этом прямо и не ожидаете, что все вдруг изменится. Это все равно что ждать, чтобы низкие потолки у вас в доме стали высокими. Вы покорно принимаете свою судьбу. Я расстраивалась, только когда бывала в гостях у подруги, у которой мама с папой дружелюбно спорили, без злости и повышенных децибел. Значит, такой брак возможен, думала я?

Когда я была маленькой, то сопровождала папу в его субботних вылазках – в универмаги «Умелые руки», к его другу Грэхему, в музыкальные магазины за джазовыми пластинками, на футбольные матчи, в дешевую лавочку за жареной рыбой с картошкой на ужин. Мне никогда не бывало скучно, и я сама набивалась в спутники. Поначалу Эстер тоже приглашали, но она ясно дала понять, что ей это неинтересно и она предпочитает заниматься своими делами.

Мне нравилось смотреть из окошка автомобиля, подпрыгивая на сиденье и держась за папину руку. Ноги у меня болтались, так как еще не доставали до пола.

Надо мной сюсюкали кассирши и продавщицы. Я никогда не была «девчоночьей» девочкой и предпочитала брюки и толстовки с изображениями супергероев. Почему-то это вызывало еще больше сюсюканья.

Не помню, с чего началась эта традиция, но часто папа, закончив какую-нибудь работу по дому, говорил:

– Куда, капитан?

Это означало выход в свет. С учетом возможностей города и бюджета я могла получить все, что хочу. Это было так волнующе! Только вообразите: ребенок у руля до самого вечера!

– Шоколадный пудинг?

Мы отправлялись в кафе универмага, и я получала башню из мусса с вафлей в форме веера, а папа прихлебывал из чашки чай.

– Приключение с полетом.

– «Бэтмен» в местном кинотеатре и попкорн.

– Катание на коньках.

Я неуверенно выписывала бесконечные круги на катке. Ботинки, взятые напрокат, были так туго зашнурованы, что врезались в тело. Папа в это время читал газету.

Затем последовал переходный возраст, когда я стала слишком большой для наших суббот. Папа бренчал своими ключами в прихожей, и ему приходилось перекрикивать гремящую музыку:

– Ты идешь – или как, Джорджина?

Мама отрезала:

– Черт возьми, конечно, она не пойдет с тобой в фермерский магазин, Джон.

Я чувствовала себя слишком взрослой для наших походов, но и слишком юной, чтобы отказаться. В результате мы с папой, выполнив свои поручения, встречались за латте, макиато и бисквитами с яркой глазурью.

Однажды, промозглой зимой, когда мне было пятнадцать, в голову пришла другая идея. К пяти часам вечера стемнело, и мама с Эстер пошли за покупками и еще не вернулись.

– Мы можем где-нибудь поесть карри?

Мама терпеть не могла острую пищу, и мне лишь изредка доводилось отведать еду навынос из индийского ресторана. Папа и глазом не моргнул:

– Сегодня суббота. Ты капитан.

Когда взрослый говорит «да» на твою спонтанную идею, ощущаешь такую свободу! Мама всегда находила пять причин, чтобы отказать: «Может быть, в другой раз». Папа понимал меня, а я понимала его.

Мы пошли в одно заведение на Глоссоп-роуд, которого теперь больше нет. Папа надел очки для чтения и с авторитетным видом изучал внушительный выбор известных блюд, сорта хлеба, а также йогурты, чтобы «потушить пламя».

И сегодня (хотя я ценю индийский ресторан с коктейлями ласси, колониальными веерами и стильным интерьером) на самом деле мне хочется неоновой вывески, флоковых обоев, обжигающего карри, мелодии ситара, горячих полотенец лимонного цвета и щипцов. Это мое возвращение в прошлое по Прусту.

Как только я подцепила кусочек пападама и окунула его в чатни[55] с манго и острый маринад с лаймом, я поняла, что буду фанатом карри.

– Но ты же почти не притронулся к этому блюду! – сказала я, поглощая тикка масала, в то время как папа распространялся о прелести перехода к более интересным блюдам, когда закончится мой срок подмастерья.

– Оно не нравится твоей маме.

– Разве ты не скучаешь по этой еде?

Папа улыбнулся:

– Брак – это компромисс. Когда-нибудь ты это поймешь.

– Я не выйду замуж за того, кто не любит карри. Ни в коем случае.

Мама обычно терпела наши вылазки, находя в них положительные стороны. Но я помню наше возвращение в тот вечер. Она была в ярости.

Папа не предупредил ее, она зря приготовила цветную капусту с сыром, от нашей одежды «воняет» и ее придется стирать, почему не пригласили Эстер, почему мы не устроили семейный обед, сколько это стоило.

Сначала я пыталась умилостивить ее, но, когда это не удалось, скользнула вверх по лестнице и оставила их разбираться.

Эстер вернулась из Йорка после своего первого семестра. Насколько я понимаю, она проводила там время, общаясь с более шикарными людьми и стыдясь нас. Она вылетела из своей спальни и ворвалась в мою.

– Почему ты это делаешь?

– Что именно?

– Провоцируешь ссоры между мамой и папой. Ты же знала, что она разозлится, если вы пойдете куда-нибудь обедать. И ты знаешь, что можешь вить веревки из папы и он сделает все, что ты хочешь. А затем ты скользящей походкой удаляешься наверх и предоставляешь им орать друг на друга.

– Я не знала, что мама не в курсе.

– Откуда ей было знать, если ты ей не сказала? Папа никогда не пользуется своим мобильником. Он его даже не включает.

Эстер права. Честно говоря, я знала, что мама не в курсе. И также знала, что она скажет «нет». Вот почему я ей не сказала. Но не станешь же признаваться тому, кто и так на тебя сердит, что он прав. Это все равно что улечься, как антилопа рядом со львом, и предложить ему прокусить твою сонную артерию.

Это были неписаные правила нашей семейки: папа и мама могли в любой момент взорваться, а наша роль заключалась в том, чтобы действовать в качестве посредников, умиротворять и сглаживать.

– А почему именно я должна была говорить маме? – спрашиваю я.

Эстер яростно указывает пальцем вниз, откуда доносятся громкие голоса.

– ВОТ ПОЧЕМУ… Мне пришлось есть холодную цветную капусту с сыром, и мамино давление зашкаливало, в то время как ты развлекалась. И теперь атмосфера в этом доме стала еще ХУЖЕ. Мать твою так, Джорджина, ты чертова эгоистка.

Она хлопнула дверью. Я лежала на кровати, прислушиваясь к звукам скандала внизу. Голос мамы проникал сквозь пол спальни:

– Она не игрушка для твоего развлечения. Ей нужно где-то бывать со своими ровесниками.

– Я рад, что Джорджине еще хочется бывать вместе со мной. Она же здесь не будет вечно, не так ли?

– Если ты хочешь карри, то мог бы сходить с Грэхемом или с каким-нибудь другим приятелем.

– Она сама это предложила!

– Чтобы доставить удовольствие тебе. Она лишь старается доставить тебе удовольствие, а ты так эгоистичен, что позволяешь ей это.

Это была неправда. Однако я знала, что когда мама старается настроить меня против папы, то ей нельзя противоречить. Мы с папой – эгоисты. Такой приговор вынесли мама с Эстер.

Теперь я понимаю, что еще до скандала, который закатила мама, экспедиция на Глоссоп-роуд была овеяна меланхолией. Мы с папой оба нервничали, думая о том дне, когда я покину дом. Он маячил на горизонте, и мы заранее грустили.

И не только потому, что очень скучали бы друг по другу, но еще и оттого, что он останется наедине с мамой. Мы с сестрой служили буферами и тормозами. Да и вообще было необходимо, чтобы в доме жил кто-то, кого они любили. А теперь мы обе покидали наш пост. И Эстер, и я не знали, как они будут жить без нас. Оба завербовали себе союзника среди детей. Без нас тут будет бесконечная гражданская война.

Но неожиданно случилось так, что это папа покинул наш дом из-за трех закупоренных артерий.

Вот чему научила меня жизнь: не волнуйся о том, что тебя беспокоит. Возможно, вместо этого случится что-то, чего ты не ожидаешь и что в миллион раз хуже.

В любом случае суть в том, что я люблю карри.

И пусть цветная капуста с сыром катится ко всем чертям.

Я жду, пока официант принесет четыре пинты «Кингфишер». Мы подняли стаканы, чокнулись и отпили. И тогда я сказала:

– А мое угощение сегодня будет под сомнением, если я вернулась к Робину?

Рэв шутя делает вид, что захлебывается легким пивом, Джо задыхается от изумления, а Клем говорит:

– Это твоя вменяемость будет под сомнением, если ты простила эту гнусную собаку!

Я опускаю глаза в стиле принцессы Дианы и говорю:

– Он обещал мне измениться. Говорит, что спал только с Лу, и потому, что был напуган столь сильными чувствами ко мне. Он отказывается от счастья с помощью актов… осквернения.

– Если это правда, то меня сейчас стошнит, – решительно заявляет Клем.

– Я хочу помочь ему стать лучше, – заключаю я, обводя взором три лица, на которых застыла гримаса отвращения.

– С какой стати тебе это делать? – спрашивает Клем. – Почему бы не выбрать достижимую цель?

– Я верю, что он действительно хочет измениться, – отвечаю я, наслаждаясь этим приколом. Правда, я не думала, что мне удастся так легко убедить их, будто я настолько глупа. Пиррова победа.

– Ну да. Ар Келли[56] верил, что может летать.

Следует пауза, во время которой все смотрят на меня с тревогой.

– Хорошая попытка, Джордж, – говорит Рэв. – Но ты же слишком любишь карри, чтобы рисковать. Ведь так можно отбить всем нам аппетит в самом начале трапезы.

– Черт с вами, вы меня раскололи.

Я давлюсь от смеха, а мои друзья бранятся.

Мы в ресторане «Раджпут», который находится в Крукс. Вне всякого сомнения, это заведение вместе с «Лескар» – бальзам для моей души.

– Мы возьмем пападам? – спрашивает Рэв, и я отвечаю:

– ДА! Конечно!

Клем надувает губы и возражает:

– От этого блюда слишком толстеешь.

Мы осведомляемся:

– И что, теперь вообще его не есть?

И тогда Клем сдается:

– Ну хорошо, я закажу, если оно у них есть.

Сегодня вечером Клем в белых сапожках для танцев и маленьком платье-сарафане из собственного бутика. Она строго контролирует свое питание, чтобы достичь размеров, которые были у людей во времена продуктовых карточек. Она дошла до того, что, увидев объявление о симптомах рака, в котором говорилось: «Необъяснимая потеря веса», сказала: «О, как бы мне этого хотелось!» И мы заорали на нее.

Но лучше бы невроз Клем не проявлялся при Джо, толстушке с пышной грудью, которая ненавидит свою фигуру. Она ведет борьбу со своим весом с помощью кошмарных диетических обедов, напоминающих рецепты из журнала «Для женщин» семидесятых годов: консервированная свекла с кусочками творога и палочки перца. У нее такая комплекция, которую не в силах изменить никакой творог, и ее бесплодное самоистязание вызывает у меня грусть. Конечно, все мы подозреваем, что тут не обошлось без предмета ее страсти, Фила Потаскуна, который подогревает ее чувство неполноценности. Или ПОЛНОценности.

Пока мы едим закуски, Рэв развлекает нас последними историями о своих свиданиях в интернете.

– Она сказала, что ее гадалка по картам Таро предсказала, что в ее жизнь ворвется темный неистовый дух, затем исчезнет, но скоро вернется.

– Ее гадалка по картам Таро? – повторяю я.

– Да. Я сказал, что скорее похоже на то, что ее вырвет ромом со специями, и принес свои извинения.

Когда приносят основное блюдо, мы с Рэвом вводим Клем и Джо в курс дела насчет «Это Amore!». Я читаю целиком комментарии Грега Уизерса.

– Тебе так здорово удается писать подобные вещи! – восклицает Джо, когда затихает смех.

Я выключаю телефон и бросаю его в сумку.

– Спасибо.

– Ты писатель с превосходным чувством юмора, – говорит Рэв, макая в соус кусочек роти[57]. – Ты умеешь обращаться со словами и хорошо рассказываешь истории. И у тебя большой опыт в индустрии сервиса. Может быть, можно как-то сложить эти две вещи?

Погодите… конкурс рассказов о позоре?

– Полагаю, я хорошо умею рассказывать истории других людей, – задумчиво произношу я. – Однажды Робин сказал, что у меня есть «комические импульсы, но не хватает дисциплины».

– Черт возьми, и что это значит? – осведомляется Клем, с завидным аппетитом расправляясь с пасандой из ягнятины. Завтра она компенсирует это томатным супом «Хайнц», диетической колой и ментоловыми сигаретами. – А как у него самого с дисциплиной?

– Он сказал, что я выражаю желание писать и говорю, как писательница, но никогда не пишу. Он прав, – констатирую я.

Юная пара за соседним столиком подзывает официанта. Я вижу, что молодой человек, которому не больше двадцати пяти лет, старается произвести впечатление на спутницу, у которой грива волос, зачесанных назад, и маленькое облегающее платье.

– Мы же это не заказывали?.. Зачем же тогда это приносить? Пожалуйста, позаботьтесь о том, чтобы это блюдо не было включено в счет.

Официант извиняется, а парень кипит праведным гневом. Я хорошо знаю этот тип. Разговаривает с тобой, как султан с рабом.

– Он нарушает Правило Официанта, – тихо произношу я.

– А что это такое? – спрашивает Джо.

– Это теория, что никогда нельзя доверять тому, кто груб с официантом, – объясняю я. – Или с официанткой.

– Правило Официанта, – повторяет Рэв. – Это разумно. Я мог бы сэкономить время, используя этот тест.

– Разве вы об этом не слышали? – Три головы отрицательно мотают.

– Это одна из великих основополагающих истин жизни. Типа того, что никогда не следует встречаться с тем, кто жалеет деньги и увиливает от чаевых или изображает: «О нет! Я забыл свой кошелек». Научно доказано, что он не может быть хорошим человеком. Итак, теперь вы знаете все, что следует знать.

– Но он действительно мог забыть кошелек, – возражает Джо, справедливая и добрая. – Иногда такое случается.

– Мог. И если ты забыл кошелек, то должен обязательно заплатить, как только его найдешь, не так ли? – отвечаю я.

– Да, конечно.

– Забавно, что те, кто забывает кошелек, никогда потом не платят.

И тут до меня доходит, что, несмотря на начальный пассаж: «Но я вела слишком скучную жизнь», у меня кое-что найдется для конкурса рассказов «Поделись своим позором».

– Интересно, когда я консультирую какого-то ужасного субъекта, – говорит Рэв, – если он признает, что ужасен, его логическое обоснование обычно заключается в том, что другие люди не позволят ему выйти сухим из воды. Знаете, как будто он ребенок, а другие люди – морально ответственные взрослые. «Если они оставят банку с печеньем с открытой крышкой, зная, что я люблю печенье, что произойдет? Конечно, я съем печенье». Он не способен взять на себя ответственность.

– А если ты съешь печенье и возьмешь на себя ответственность? – задумчиво произношу я. – Тогда ты будешь ужасным человеком?

– Не-ет, – тянет Рэв. – Хотя я полагаю, что это зависит от количества и качества печенья. И от того, стало ли пожирание печенья привычкой. Ну и, конечно, важно, кого ты хочешь видеть в роли того, кто должен тебя простить.

– Я пропала, – говорит Клем, и я произношу про себя: Ты мне будешь говорить!

Через час сочетание нирваны, порожденной атмосферой «Раджпут» и пенистым легким пивом, придает мне уверенности, чтобы рискнуть рассказать о своей новой работе в «Уикер».

– Послушай, Джо. Странная штука: один из братьев, которым принадлежит этот паб, когда-то учился с нами в школе. Лукас Маккарти.

Когда я произношу два запретных слова, меня пробирает дрожь, и я чувствую, что выдала себя интонацией.

Джо морщит лоб:

– Лукас Маккарти?

– Да, ты знаешь. – Я отвожу взгляд, чтобы стереть салфеткой воображаемое пятнышко соуса с коленей. – На наших занятиях по английскому языку в выпускном классе?

– Лукас… Маккарти… – повторяет Джо. – Нет, это мне ничего не говорит.

– Темные волосы. Ирландец. Однажды мне пришлось сидеть с ним за одной партой. Миссис Пембертон заставила нас поменяться местами для совместного изучения «Грозового перевала», и меня посадили с ним.

Теперь я выложила все карты на стол, и дело за Джо.

– О, я помню! – восклицает Джо. – Мне пришлось сидеть рядом с этим противным Шоном!

– Да, – с надеждой произношу я.

Джо мотает головой:

– Все равно я не помню никакого Лукаса. Он тебя вспомнил?

Я рада этой подсказке. Мне хочется продолжить разговор о нем. Господи, помоги мне. Я снова возвращаюсь к своему наваждению.

– Вообще-то, это странно.

И я рассказываю, как Лукас не узнал меня на поминках, а потом снова не узнал, когда я пришла в паб.

– Я уже два раза представлялась, хотя сама помню его со школы. Наверное, меня можно удивительно легко забыть.

Я рассказываю это скороговоркой, глотая слова, и неожиданно останавливаюсь. Вне всякого сомнения, я выдала себя девическим трепетом в голосе и вспыхнувшим румянцем.

– Тебя невозможно забыть, ты как милый херувим, – решительно возражает Джо, и в голосе ее звучит нежность. В один прекрасный день Джо станет для кого-то лучшей мамой в мире, но пока что она моя лучшая подруга.

Допив вторую кружку пива, Рэв говорит:

– Не похоже на правду?

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я.

– Ты говоришь, в тот вечер, когда были поминки, он возражал против того, чтобы нанять тебя. Так как же он мог несколько дней спустя не знать, кто ты? Это непременно должно было запечатлеться у него в мозгу. Даже если он и не узнал тебя после школы.

– Ну, он возражал… а потом забыл, что возражал?

– Даже если и забыл, при виде тебя должен был вспомнить. Он не был пьяный на поминках?

– Нет, не думаю. Он обвинял брата в том, что тот опьянел, но сам был в полном порядке.

– Думаю, этот парень слегка выпендривался и изображал крутого.

Лукас притворялся, будто не знает меня? Дважды? Если это так, то он превосходный актер. Я вовсе не думаю, что это правда, но так приятно это слышать, что я подыгрываю, чтобы услышать еще.

– Зачем Лукасу притворяться, что он меня не знает? – спрашиваю я.

– Ну, чтобы произвести на тебя впечатление. Чтобы одержать верх, изображая безразличие. А почему он не хотел, чтобы тебя наняли?

– Он сказал, что я неизвестная величина и у них не «Хутерз». И зачем нанимать блондинок, которые приглянулись его брату?

– Ха-ха, он думает, что его брат запал на тебя, – хихикает Клем.

– О нет, Девлин женат и явно предан жене. На поминках он не отходил от нее, когда выдавалась свободная минутка.

– Значит, если Лукас ворчливо утверждает, что ты будешь соблазном, то он имеет в виду себя, – заключает Рэв.

Мое сердце бешено колотится. Это фантазия, но какое счастье это слышать!

– Не думаю, что он говорил, будто я соблазнительна. Скорее… легкомысленна.

– Но что-то же его завело, – говорит Клем. – Просто так людям не устраивают три собеседования подряд, чтобы нанять на работу в бар. Лукас падок на женщин?

– Гм-м, – уклончиво произношу я, кивая и морща нос, что можно понимать как «да», «нет» и «может быть».

– Что касается противоположного пола, то тут ты милая и невинная душа, Джордж. Джо, ты не будешь доедать этот кусок курицы? – осведомляется он, указывая на ее тарелку с тикка масала[58]. – Хорошо, давай его сюда. – Рэв качает головой и, выразительно глядя на Клем и Джо, добавляет: – И поэтому ты дошла до того, что начала встречаться с Робином Макни.

Я хохочу:

– О, все не так. Он был ошибкой, но я не так уж плохо разбираюсь в уловках мужчин, не правда ли?

– Я имел в виду не столько твое суждение, сколько скромность, Джордж. Ведь со стороны было очевидно, что Робин задирает тебя, – отвечает Рэв.

– В самом деле?

– Да. Вместе вы смотрелись, как Золушка и крыса, которую волшебная палочка превратила в кучера.

16

Рано утром в воскресенье я проснулась как от толчка. Мне снился кошмар. Я в грубой средневековой деревне, и орущая толпа пускает в меня стрелы.

Стрелы вонзаются в доску, к которой я привязана, со свистом пролетая у самого лица. Их острые концы находятся в опасной близости от моего тела, и они в любую секунду могут пригвоздить меня к доске. Я в ужасе вскрикиваю.

Когда я прихожу в себя, то понимаю, что стрелы мне приснились, чего нельзя сказать о шуме. Приподнявшись на локте, я жду. Что-то ударяется в мое окно. Я выпутываюсь из одеяла, пересекаю комнату и открываю окно. Высунувшись наружу, я вижу на другой стороне улицы мужчину с пышной копной волос. Он прикрывает рукой лицо, словно смотрит прямо на солнце. Черт возьми, да это же?..

– Робин? – зову я.

Он смотрит на меня. Его лицо белеет в темноте.

Женский голос:

– Какого хрена ты тут делаешь, хулиган, мешок с дерьмом?

О нет! Это Карен. Ее спальня прямо подо мной, и у нее, наверное, открыто окно.

– Две Рапунцель по цене одной! – с усмешкой говорит Робин и, издав короткий крик, начинает танцевать. Вокруг летают мелкие предметы, которыми бомбардирует его Карен.

– Что это, черт побери? О! О… перестаньте… что вы делаете?!

– А, не нравится! Убирайся, пока я не вызвала полицию.

– Я только хочу поговорить с Джорджиной!

– Джорджина… – Бесплотный голос Карен звенит подо мной. – Ты знаешь этого долбаного шутника? Он чуть не разбил мне окно.

– Да, знаю. Но лучше бы не знала.

– Всего пять минут твоего времени, – молит Робин, прижав руку к сердцу. – Обещаю, пять. Или я начну петь. Какую серенаду тебе спеть? «О, Джорджина, в самом деле ничего не было…» ОЙ! Знаете ли, это чертовски больно! – Робин сердито смотрит на Карен, как будто у него есть право негодовать. В этом весь Робин.

– Будет еще много, ты, засранец! У меня полно консервов «Кэдбери». Я получаю их даром, и мне не приходится расплачиваться.

– Зато расплачиваюсь я, о Удивительно-Сердитая-Леди-Которая-Живет-Под-Джорджиной.

– Я спускаюсь. У тебя есть пять минут, – ору я.

Не дожидаясь новой порции снарядов от Карен, я закрываю окно и спускаюсь на два лестничных пролета, чтобы впустить Робина с черного хода.

Он что-то задерживается. Наверное, все еще выясняет отношения с Карен.

Но отвечать за это перед Карен придется мне.

В конце концов Робин появляется из-за угла, стряхивая шоколадный порошок с темно-синей куртки с подкладкой из шотландки.

От него пахнет свежим ветром и пабом. Судя по развязной походке, которой Робин входит на кухню, он очень доволен своим представлением под окнами. Возможно, даже подумывает использовать это в каком-нибудь номере на сцене. Подумать только, еще недавно мне нравился этот фигляр!

– Что ты хочешь? – спрашиваю я, скрестив руки на груди. При этом я вдруг обнаруживаю, что под пижамой нет бюстгальтера.

– Я хотел с тобой поговорить, но ты не отвечаешь на телефонные звонки. Я нахожу это весьма обидным, честное слово.

Он бесподобен!

– И ты решил, что очевидный следующий шаг – бросать камни в мое окно на рассвете и будить мою соседку?

– Ох! – Робин корчит рожу. – Она похожа на Ангелу Меркель.

Я бросаю на него яростный взгляд и шиплю «тсс».

– Я сделал что-то романтичное и неожиданное. Именно то, чего тебе хочется от мужчины. Этот жест должен показать тебе: я тот самый мужчина.

Я никогда не говорила Робину ничего подобного. Наверное, он или сексист, или думает, что «не спать с другими» – какой-то недостижимый идеал.

– Что ты хочешь? – спрашиваю я резко, чтобы покончить с этим слегка ироничным тоном, которого он пытается придерживаться. Меня бы не удивило, если бы это был первый набросок какой-нибудь сценки, над которой он работает.

– Давай мне второй шанс.

– Ты его не получишь. С какой стати? Что случилось с принципом «моногамия – это не мое»?

– Вот именно! – пылко восклицает Робин, и я шиплю: «ЗАТКНИСЬ!» В любую секунду Карен может снова взорваться.

– Да, все это было не для меня. Я полагал, ты знала, что это не для меня… – Я морщусь. – А потом я подумал: а почему бы и нет? Ты невероятная девушка. Ты умна, ты остроумна. Ты заставляешь меня смеяться. Господи, мне же скоро будет сорок!

– Вау, как вдохновенно! У тебя уже не хватает энергии на грязные игры с едой?

Робин смотрит на меня, и его взгляд, как он считает, выражает страстное томление.

– Давай попробуем. Будем поступать по-твоему. Я весь твой.

О господи! Он считает, что я выиграла джекпот. Еще бы, шанс укротить Робина Макни! Я пытаюсь скрыть, что нахожу это омерзительным.

– Робин, я застала тебя, когда ты занимался сексом с другой. Я не могу это забыть. Прости, если ты не ожидал такого резкого, окончательного разрыва. Но что поделаешь. Когда ты трахаешься с другими, это отпугивает таких зануд, как я, причем навсегда. А сейчас я возвращаюсь в постель, так что уходи из моего дома.

Робин качает головой:

– Ты думаешь, Лу мне больше нравится? Дело в этом? Считаешь, что она затмила тебя? Но мужчины иначе относятся к сексу.

– О боже, Робин. Ты что, не слышишь: уходи…

– Мужчины и женщины… Мы же совершенно по-разному смотрим на секс.

– Пожалуйста! – Хотя мне не следует попадаться на удочку, я позволяю поймать себя.

– Просто мы такие! Существуют такие муравьи, которых изучают ученые. Ими завладевает гриб. Мозг остается мозгом муравья, но гриб управляет его клетками. Мозг – это место водителя, но за рулем гриб. Либидо мужчины устроено похоже. Мы можем сознавать, что это неправильно, и питать сильные чувства к кому-то другому. Но, когда нам предлагают себя, мы занимаемся сексом. В девяти случаях из десяти, – объясняет Робин. – За рулем гриб.

– И ты на полном серьезе утверждаешь, что контроль враждебного гриба над мозгом заставляет тебя заниматься сексом с другой? Ты что, репетируешь на мне свой эстрадный номер?

– Нет! – Робин театральным жестом ерошит волосы и пытается опереться на кухонный стол, но ему мешает тостер. – Когда у тебя есть пенис и работа, на которой ты встречаешь женщин, жаждущих отдаться, – это все равно что быть привязанным к деревенскому дурачку на пивном фестивале. Это неотвратимо.

– А что, у женщин нет таких же желаний, под влиянием которых они могут поступать так же?

– Есть. Но я думаю, что женщины менее зависимы от них. Они разумнее. Я отношу это и к Лу: она понятия не имела о твоих чувствах. Она сказала, что никогда бы не стала со мной спать, если бы знала.

– О боже, как это удобно! Женщины должны были тебя остановить. Это же банка с печеньем Рэва.

– Что?

– Послушай, это любопытно с антропологической точки зрения, как вся болтовня о «Мужчинах с Марса»[59]. Но непонятно, почему ты рассказываешь мне все это. Это не имеет отношения к делу. Сколько раз я могу тебе повторять? Все кончено.

– Послушай, может быть, ты еще не поняла, но, черт возьми, я от тебя без ума, Джорджина Хорспайл.

Робин действительно перепутал мою фамилию. Я изо всех сил стараюсь сохранять невозмутимое выражение лица, поэтому ему не удастся узнать о своем промахе. Он станет бесценным украшением коллекции перлов от Робина.

– Мне плевать. А теперь мне нужно поспать, так что, если не возражаешь… – я выпроваживаю Робина за дверь, – пока – и спасибо за милые слова.

Уже собираясь уходить, Робин оборачивается и задумчиво, театральным жестом подносит палец к губам. Как Коломбо, когда он пытается перехитрить подозреваемого, который думал, что допрос закончен, и расслабился.

И я понимаю, что Робин спланировал все это, от начала до конца – швыряние камней, речь о грибах и муравьях, как бы импровизированный уход. Значит, он знал, что я, скорее всего, его отвергну.

– Джорджина, я знаю, что был не прав, когда спал с Лу. Но я не могу отделаться от чувства, что это произошло как раз вовремя, чтобы дать тебе повод уйти. Это похоже на то, как дергаешь дверные ручки и ищешь другой выход – и вдруг обнаруживаешь, что дверь незаперта.

– Если вспомнить, что именно я увидела, когда вошла в твою квартиру, то это все равно что открыть иллюминатор в самолете. Итак?

– Вот о чем я хочу спросить: до того, как это случилось, ты действительно была в меня влюблена и хотела серьезных отношений?

О, так вот в чем заключалась вся игра Робина. Если у меня недостаточно чувств к нему, чтобы помириться, следовательно, он не сделал ничего плохого.

Я слишком устала, и у меня голова идет кругом не только оттого, что меня разбудили. На меня навалилось все: я провела шесть месяцев с тем, кого не могу постичь, кто мне не нравится и к кому, как я сейчас заметила, не испытываю никаких чувств. Плюс моя семья. Плюс Лукас. Поэтому я не могу разобраться разумно ли уступить, если это будет на руку Робину. Я просто хочу, чтобы он ушел и не возвращался. Гордость не позволяет сказать, что он мне нравился. Это будет для него зеленым светом, чтобы продолжать изводить меня.

О, это манипулирование!

Я пожимаю плечами:

– На самом деле нет. Как выяснилось.

– Тогда то, что я сделал, не имеет значения, не правда ли?

– Сейчас не имеет.

Закрыв дверь, я запираю ее.

17

Нас всегда меньше всего волнуют наши реальные проблемы. А порой мы волнуемся без причины.

Моя первая рабочая смена в «Уикер» проходит без событий, да и Лукаса я почти не вижу. Правда, это не мешает мне все время дергаться. Я так отчаянно хочу доказать ему, что он не прав в своем предубеждении, что становлюсь образцовой барменшей – прилежной, усердной, трудолюбивой. Приходится мне напоминать, что пора сделать перерыв. Девлин несколько смущен исчезновением Задорной-Девушки-На-Поминках и пытается вернуть ее с помощью шуток. В конце концов приходится признать, что Лукас вовсе не склонен меня критиковать. Он вообще меня не замечает. Я устраиваю представление перед пустым залом.

То же самое происходит в мои последующие смены. Он остается на заднем плане, в то время как мы с Девлином вдвоем справляемся с неиссякающим ручейком, а затем бурным потоком клиентов. В пабе тот сложный переходный период, когда нужно отпугнуть нежелательную клиентуру и привлечь новых посетителей. Снаружи появилась вывеска «При новом руководстве».

Однако мое везение не могло длиться вечно. Не случайно в этот день празднуют рождение Сатаны: я в последнюю минуту узнаю, что буду работать на Хэллоуин вдвоем с Лукасом Маккарти. Потому что половина «нового руководства» будет в другой стране. Причем это не просто Хэллоуин: в этом году он выпадает на вечер пятницы.

– Я знаю, это чертовски неудобно, но мне придется мчаться на родину. Заболел ребенок, – объясняет мне Девлин. – Несправедливо и дальше заставлять жену справляться одной.

– Ваша семья не с вами, в Шеффилде?

– Ха-ха-ха, нет. Конечно, Мо не вынесла бы это. У нас четырехлетний парень и четырехмесячная малышка. Разве я не говорил? У нас с Люком там имеется еще несколько пабов. План заключается в том, чтобы так наладить тут дело, чтобы «Уикер» мог работать без нас и мы бы управляли им оттуда. Хотя я не знаю, что собирается делать Лукас после всего, что случилось. И у него, в отличие от меня, нет малышей.

Я не спрашиваю, что он подразумевает под этим «после всего, что случилось», хотя меня разбирает любопытство. Не хочется совать нос в чужие дела. Точнее, я не хочу давать Лукасу повод заявить, что я сплетничаю о нем.

Я боялась, что Лукас будет пристально следить за моей работой в эту смену или маячить поблизости. Ведь он не хотел брать меня на работу. И опять-таки все происходит как раз наоборот.

Лукас едва смотрит в мою сторону, явно избегая меня. Мы словно бы на разных танцполах, и он неукоснительно следит за тем, чтобы не ступить на мою территорию.

Правда, было бы нереально избегать меня весь вечер.

– У нас будет что-нибудь особенное на Хэллоуин? – спрашиваю я Лукаса, когда мы расставляем бутылки на полках за барной стойкой.

– Нет, ничего особенного, все как обычно. Пивные краны, заткнутые ватой, пауки в цветочных горшках, маскарадные костюмы, «Триллер» Джексона из динамиков. Будет несколько чаш с пуншем, в которые я запущу мармеладных червей, и тому подобное. И на голове у Кита будут рога черта.

Он указывает на Кита, который уютно устроился в своей корзине. (В качестве Официальной-Собаки-Паба он имеет колоссальный успех. «И все больше толстеет от арахиса, которым его угощают посетители. Ветеринар с меня шкуру сдерет», – ворчит Лукас.)

У меня отвисла челюсть. Маскарадные костюмы?

– Кем ты будешь? – Он окидывает взглядом мои черные джинсы и черную рубашку, оставив у меня такое чувство, будто мне чего-то недостает. – У меня есть свободный костюм Битлджуса. Ты могла бы зачесать волосы наверх и спрыснуть лаком. – Лукас изучает мои волосы. – Немного талька.

Терпеть не могу всякие приколы. Да еще при нем? Я буду чувствовать себя полной идиоткой.

– И прошу тебя оставаться в образе весь вечер. Ты сможешь говорить голосом Битлджуса?

На лице Лукаса появляется улыбка, и до меня наконец доходит, что он меня разыгрывает. Вообще-то, я не настолько тупая, но сейчас все время настороже из-за него. Я с облегчением вздыхаю.

– Ну и СВИНЬЯ же ты!

В ответ я получаю фирменную усмешку Лукаса. Не думала, что он еще способен так усмехаться. Это радикально все меняет.

– Ха-ха!

– Я на минуту тебе поверила!

– Нет, ничего не будет, даже тыквы с вырезанной физиономией. Честно говоря, несмотря на Хэллоуин, сейчас только первые дни. Поэтому трудно предсказать, будет ли у нас наплыв.

Первые два часа почти никто не заходит, но потом посетителей становится все больше. Лукас предоставляет мне обслуживать их в одиночку, но к восьми часам в пабе столько народу, что ему приходится подключиться. Нам не до разговоров, разве что случайно брошенные фразы: «Извини» или «Нет, после тебя», когда мы хватаемся за одну бутылку.

Возникает один неловкий момент, когда я наклоняюсь и мой зад сталкивается с чем-то твердым. Когда я выпрямляюсь, то вижу, что это Лукас. Я стала корпулентнее, чем в те дни, когда у нас был роман. Сейчас я чувствую себя комической дамой из пантомимы. Лукас удаляется со сцены с унизительной для меня поспешностью.

Затем наступает затишье, и нам приходится искать тему для разговора. Вот в чем проблема, когда работаешь у братьев Маккарти: я не могу начать с чистого листа. (Возможно, для Лукаса он чистый, но для меня весь исписан.) Поэтому минуты, которые должны быть непринужденными, превращаются в сплошное мучение.

– Как сложно Девлину ездить в Ирландию и обратно, – замечаю я. – Я не знала, что его дети там. Должно быть, приходится нелегко.

– Всего лишь небольшой перелет, это не слишком сложно, – отвечает Лукас. – Он живет в центре Дублина, так что не приходится добираться до дома автостопом.

– И все же, когда болен твой ребенок, хочется быть с семьей.

– Но он же с ними.

– Э-э… О’кей, я только выразила сочувствие, – говорю я, не в силах сдержать раздражение.

Лукас явно это заметил и несколько сбавил тон:

– Я не хотел тебя обидеть. Это разногласия между братьями. Дев импульсивный, он действует под влиянием порыва, а мне обычно приходится исправлять его ошибки. Я считал, что сейчас не время расширять мини-империю до Южного Йоркшира – учитывая, что у него семья. Он убедил меня, что это будет здорово. Ведь мы знали этот город, когда были детьми. Он сказал, что нам нужно сменить обстановку. Дублин большой, но, когда ты прожил в нем так долго, как мы, он становится маленьким.

Что-то тут не так. Сердитые кредиторы? Брошенные женщины?

– Но Дев в последнее время не особенно считается с моим мнением. Атмосфера у нас несколько напряженная.

Он имеет в виду меня! Это из-за меня атмосфера стала напряженной.

– О, понятно. Я не знала.

– Конечно. Откуда тебе знать?

У меня такое впечатление, будто Лукас хочет все загладить, но ему не удается скрыть злость.

Я неловко переминаюсь с ноги на ногу, поправляя соломинки для коктейля в стаканчиках. Скорей бы конец моей смены!

– Я вовсе не возражаю против того, чтобы он побыл с Оскаром. Просто в данный момент я не в настроении сокрушаться о Бедном Деве.

Я киваю.

– Он сказал, что у него двое детей?

– Оскар и Нив.

От дискуссии, которая не доставляет удовольствия обоим, нас отвлекает появлением дюжины девушек. На них крылья ангелов, футбольные юбки и майки с надписью «ДЕВИЧНИК БЕККИ». Они оккупируют стол в оконной нише, бросая свои вещи и аксессуары с уверенным видом компании, поднимающейся на собственную яхту.

– Какая у нас политика насчет девичников и мальчишников? – шепотом осведомляюсь я.

Одна из женщин вскрикивает от восторга при виде пенисов, которые вынимают из сумки и раздают всем, словно статуэтки Оскара. Эти блестящие фаллосы высовываются из темно-вишневого пуха. В самом деле, люди – странные существа.

– У нас ее нет. Но у меня предчувствие, что к концу вечера такая политика у нас появится.

– Странно, что они решили устроить девичник у нас, – говорю я.

Лукас мрачно смотрит на меня.

– Ты знаешь почему, не так ли?

– Нет.

– Потому что им, вероятно, отказали во всех других заведениях.

У ресторанов есть неписаное правило: самые расточительные клиенты в то же время самые проблемные. Проблемы против прибыли. Но если вы не владелец, то второго вам не видать.

И, позвольте заметить, существует непреложный закон: чем больше народу за столом, тем меньше чаевые. По мнению Рэва, тут играет роль что-то вроде распределения ответственности.

Таким образом, участницы ДЕВИЧНИКА БЕККИ способствуют росту доходов «Уикер» своей неутолимой жаждой, поглощая «Просекко». Однако мне не так уж приятно сносить их капризы и орать, перекрикивая их кудахтанье. Дело кончается обслуживанием за столом, так как мы предпочитаем запирать стадо в загоне. Пусть остаются на ограниченной территории, причиняя минимальный урон.

Каждый раз, как одна из них щелкает пальцами и указывает на перевернутую вверх дном пустую бутылку в ведерке со льдом, я убираю ее со стола и вскоре возвращаюсь с новой бутылкой шампанского и чеком (чтобы они не подумали, что я на этом наживаюсь).

– Давай сюда, – говорит Лукас, когда я собираюсь проделать это в пятый раз. – У тебя полно других дел.

Я наблюдаю, как он ставит бутылку на их столик. Вскоре у нескольких женщин руки уже заняты Лукасом Маккарти. Их руки ползают по его джинсам, снуют вверх и вниз по ногам. Я не могу не заметить со свого места за стойкой, как они ощупывают его зад, обтянутый денимом. Кажется, будто Лукас окружен индусскими многорукими богинями.

Вау! Мне не видно, что происходит с Лукасом спереди, но вряд ли дамы проявляют сдержанность.

Он не без труда вырывается и возвращается к стойке под хриплые вопли и свист. Похоже, сексуальное домогательство не намного лучше, когда сильный пол меняется ролями со слабым. К Лукасу недвусмысленно приставали.

– Давай я обслужу их в следующий раз, – предлагаю я.

Он отвечает:

– Я справлюсь, спасибо. – В этом кратком ответе не слышно благодарности.

Я никак не могу раскусить Лукаса. Он то высокомерный, то насмешливый, то мрачный, то услужливый. Подобное поведение – привилегия красоты, решаю я. Краешком глаза я наблюдаю за Лукасом и за женщинами, не сводящими с него глаз.

Когда у вас внешность, как у Лукаса Маккарти, с вами обращаются, как с избранным. Тут действуют другие правила. Женщины из кожи вон лезут, чтобы понять вашу сложную натуру и расшифровать мрачные настроения. Когда у вас такой подбородок и такое чело, как у него, черные как смоль волосы и глаза, в глубине которых можно утонуть, то никто уже не говорит о раздражительном характере. Нет, это просто задумчивое выражение лица.

Никто не скажет: Что напало на этого придурка?

Скажут: О, что такое с НИМ?

Но знаешь, Лукас Маккарти, как говорила миссис Пембертон, хорошенькие личики тоже стареют.

Может быть, то, что на него не обращали внимания в школе, породило глубокую обиду. И вот теперь он пускает пыль в глаза красоткам Изумрудного острова, обдавая их презрением, как только одержана победа.

Я улыбаюсь про себя, воображая Лукаса на обложке одного из этих любовных романов: ворот рубашки расстегнут, мужественные руки сжимают в железном объятии своевольную, капризную девицу. «Девственная невеста ирландского хозяина таверны».

Жаль, если он ожесточился и стал холодным. Однако нужно смотреть правде в глаза: вероятно, он всегда был таким.

Когда вечер вступает в заключительную стадию, Лукас сообщает, что оставит меня одну на полчаса. Ему нужно отвести Кита к другу, и он вдается в подробности, почему придется это сделать сейчас. Это кажется мне лишним: ведь он босс. И я гадаю: уж не сочинил ли он эту байку, чтобы поменьше находиться в моем обществе?

– Прости, что оставляю тебя одну, это нечестно. Вот почему я не согласен с блестящей идеей Девлина насчет минимального штата.

Я качаю головой:

– Все в порядке, ступай.

Правда, я не знаю, насколько его забота обо мне искренняя. А может быть, ему просто хочется уязвить брата? (Я прихожу в ужас при мысли о совместной работе с Эстер…)

– «Колеса Шейлы»[60]. – Лукас кивает в сторону девичника, и я смеюсь. – Пока они не мешают другим, продолжай их обслуживать. Хотя они скоро свалятся с копыт. Сколько уже бутылок «Просекко»? Девять? О’кей.

Пожалуй, он начинает мне нравиться как босс. Он не старается стать моим лучшим другом, но этот корректный профессионализм в любом случае предпочтителен. Когда кто-то вел себя со мной по-приятельски в «Это Amore!», то либо пытался затащить меня в постель, либо хотел поменяться сменами в официальный выходной день.

В начале одиннадцатого, вскоре после ухода Лукаса, распахивается дверь, как в салуне в вестерне, врывается порыв ледяного ветра и входит мужчина в хэллоуинском костюме. У него белокурый парик с «конским хвостом», за спиной развевается широкий красный плащ. Он поднимает большой пластмассовый молот и произносит дурашливым театральным голосом:

– Я ищу БЕККИ!

О господи!

Участники девичника разражаются взволнованными воплями, и воин направляется к их столу.

– Бекки? – гремит он.

– Да-да, это я! – Женщина в фате встает, размахивая руками.

– Привет, Бекки, я Тор. Тебе нравится мой молот?

Тор ставит на стол портативную колонку, которую откуда-то извлек, и раздаются оглушительные звуки «Выпусти дракона» Сиско[61].

Только не это! Стриптизер?!

Он размахивает молотом.

– Это молот Тора! А кто хочет увидеть палку Тора?

18

Слышатся пронзительные вопли, и остальные посетители паба делятся на тех, кто отставил свои напитки, чтобы понаблюдать за этой сценой, и на тех, кто просто встал и вышел. Скорее всего, мы больше не увидим этих людей. И это сейчас, когда «Уикеру» нужно создавать себе репутацию! Это настоящее бедствие.

Мне придется вмешаться, поскольку я лично в этом заинтересована. Не могу же я допустить, чтобы Лукас вошел и обнаружил, что я стою, наблюдая, как какой-то парень демонстрирует свой член. Меня могут уволить. «Девлин, насчет той девушки, о которой я сказал, что она больше подходит для «Хутерз». Она допустила, чтобы какой-то тип размахивал здесь членом. И это через каких-нибудь несколько минут после того, как я оставил паб на ее попечении!»

В моих ушах звучат слова Эстер: «Пожалуйста, на этот раз никаких твоих забавных историй, где все пошло наперекосяк, но не по твоей вине. Никаких инцидентов! Я не хочу ни инцидентов, ни твоих оправданий».

Это как раз тот случай, да?

Тор расстегнул свой плащ и теперь размахивает им над головой, как матадор, который дразнит быка.

– Извините, – говорю я, выбравшись из-за стойки и направляясь к нему. Я чувствую себя ужасно глупо, когда Тор поворачивается ко мне, делая неприличный жест средним пальцем в знак приветствия.

– Извините, вы не должны делать это здесь.

– ПРИВЕТ ТЕБЕ, ДЕВА ЗЕМЛИ!

– Я не шучу, вы должны это прекратить. Я собираюсь выключить музыку, о’кей?

Я прохожу мимо него к столу, и Тор набрасывает мне на голову свой плащ и, завернув в него, тащит к себе.

– Леди, вы слышали об АСГАРДЕ? – ревет он дурацким голосом.

– Отпустите меня! Послушайте, вы не должны это делать. Пожалуйста…

– А я – ЖОПГАРД!!

Мощным рывком Тор подтягивает меня к себе, и я ударяюсь о его доспехи. Мои руки прижаты к бокам, и он щупает мой зад.

– Отпустите меня!

Но он и не думает отпускать меня. Барменша, запутавшаяся в его плаще, – это яркая импровизация.

Оказавшись в неловком положении, я вдруг ощущаю испуг. Я знаю это чувство, которое растет во мне, и узнаю своего старого врага.

Это паника, которая заставила меня сбежать с экзамена в конце первого курса и никогда больше не возвращаться в университет.

Потеря контроля. Удушье…

Чем больше я извиваюсь и бьюсь, тем смешнее это кажется стриптизеру. У меня начинается истерика из-за клаустрофобии. Но он не слушает, он не собирается останавливаться… Я бьюсь, завывая, и наконец он на секунду ослабляет хватку.

Теперь я могу пошевелить правой рукой. Я высвобождаю ее из плаща и, собрав все силы, заезжаю ему локтем в лицо. Понятия не имею, как это делается. Я никогда в жизни никого не ударила и сейчас действую по наитию. Он роняет плащ, и я падаю на пол, сильно ударяюсь запястьями.

– Какого хрена ты это сделала?! – кричит он с шеффилдским акцентом. У него течет кровь из носа.

Стриптизер хватает меня за плечи и усаживает на полу. С минуту мне кажется, что он хочет помочь мне подняться, но затем я понимаю, что у него агрессивные намерения.

Я тяжело дышу, все мое тело содрогается. Его пальцы впиваются в меня, и я чувствую, что ему хочется ударить. Однако он опасается, что, если ударит женщину, это повредит его карьере.

– Отпустите ее! – доносится от двери.

Наконец-то пришла помощь. О боже, это Лукас! Он шагает по залу, и в ногах у него путается Кит. Отстранив Тора, он протягивает мне руку и помогает подняться.

– С тобой все в порядке? – спрашивает Лукас.

Я бормочу, что все хорошо. Ни к чему, чтобы он меня спасал.

– Черт бы ее побрал! Посмотрите, что она со мной сделала! – говорит Тор.

Парик у него съехал набок, и он протягивает ладонь всю в крови. Это ужасно. Я понятия не имела, что могу так сильно ударить.

– Что вы здесь делаете? – осведомляется Лукас.

– Я шоумен. Я же не знал, что у вас тут работают психи.

– В этом помещении не следует давать представления, не договорившись предварительно с менеджером. А вы определенно не договаривались, так что уходите.

Сейчас у всего девичника глаза навыкате, и за столом у них непривычно тихо. Они взволнованно шепчутся.

Тор берет свой молот и колонку и подбирает с пола плащ. Испачканное кровью лицо придает ему сходство с зомби, который только что лакомился человеческой плотью. Весьма подходящий вид для Хэллоуина.

– Этим дело не кончится! – шипит он, проходя мимо меня и указывая на свой нос. – Бобби НЕ забывает.

Лукас хватает его за руку и вышвыривает за дверь.

– Ублюдок, похожий на Локи! – кричит Тор Лукасу с улицы. Я пока не способна обнаружить в его словах ничего смешного. Ладно, разберусь потом.

Девичник решает последовать примеру стриптизера.

– Ты испортила Бекки ее девичник, сука! – обращается ко мне одна из этих женщин, когда они шагают к выходу. Я морщусь и не нахожу ничего лучше, как жалобно произнести:

– Он не хотел меня отпустить.

Я уволена? Пожалуйста, не увольняйте меня!

Лукас наклоняется над баром и дергает за шнурок колокольчика. Колокольчик звенит, давая понять, что паб закрывается. Лукас решительно берет меня за руку, и я молча подчиняюсь. Он ведет меня на кухню и усаживает на стул. Здесь Кит! По крайней мере, Кит рад меня видеть. Он отрывается от миски, из которой лакал воду, и подходит, чтобы я его погладила. (Разве Лукас не собирался оставить его у друга? Так и знала, что это вранье.)

Когда через минуту возвращается Лукас с бутылкой бренди, я на полу обнимаю Кита за шею. Я с виноватым видом отпускаю собаку, и Лукас говорит:

– Выпей это. Я там сам закончу.

Мне никогда не нравилось бренди, но я послушно пью, прислушиваясь к звукам, доносящимся из зала: приглушенные разговоры и лязганье кассового аппарата.

В конце концов Лукас присоединяется ко мне, тщательно закрывая за собой дверь.

– Ты в порядке?

– Да, спасибо. Извини. Даже не знаю, как это случилось. Я сказала ему, что он не должен здесь раздеваться. Он схватил меня, и у меня был нервный… я ему врезала. Мне так жаль, обычно я не бью людей.

– Да нет. – У Лукаса расширились глаза от удивления. – Это не тебе, а нам следует извиняться. Это же идиотизм: оставлять тебя одну в пабе. В понедельник я провожу собеседование, и мы наймем еще кого-нибудь. И плевать мне на то, что скажет Дев.

– О? Я… спасибо.

– Предоставь это нам.

Он скрещивает руки на груди. Тон у него примирительный, но не вполне дружелюбный.

Я нарушаю тишину:

– Тор – скандинавский бог. Он считал, что имеет право на любую девицу, которая ему приглянется. Ему бы следовало быть осторожней.

Лукас улыбается и качает головой. С одной стороны, он одобряет, что я еще могу шутить, но, с другой стороны, как бы намекает, что шутки здесь неуместны. Он говорит:

– Мне жаль, что я не вернулся раньше.

– Все в порядке.

– Я вызову тебе такси. Представляю, как тебе хочется домой.

Я открываю рот, чтобы что-то добавить, воспользовавшись удобным случаем, но мне не хватает смелости. Однако если я прикончу бренди и будет такой выброс адреналина, что я смогу поднять грузовик, то, возможно, что-нибудь и скажу.

Когда я собираюсь выйти на улицу к своему такси, Лукас смывает с пола кровь.

– Лукас, – начинаю я под звук работающего мотора. Я знаю, что это очень рискованно, но сейчас необычный момент, когда мы оба не держим оборону. И если я не сделаю это сейчас, то, возможно, не сделаю никогда. С течением времени будет все труднее – мне ли не знать.

– Я тут подумала… Не учились ли мы вместе в школе? В шестом классе?

Я затаила дыхание и нервно сглотнула. Лукас с минуту пристально смотрит на меня. Задумавшись, он рассеянно окунает швабру в ведро с водой.

– Да, кажется. А я-то думаю, откуда тебя знаю? Но мне не хотелось спрашивать. Подумал: а вдруг ошибся.

Я съеживаюсь. И зачем только я спросила! Каждое слово, которое он сейчас скажет, будет меня распинать. Я столько лет гадала, какими будут эти слова, а он швырнет их так небрежно.

– Мы не?.. У нас не было?.. – Лукас колеблется, затем откашливается и продолжает: – Не уверен, как сформулировать это, э-э, по-джентльменски. Мои воспоминания о той поре, когда мне было от восемнадцати до двадцати трех, в лучшем случае весьма туманны.

Он спрашивает меня, сделали ли мы это? Я чувствую, как мое сердце проваливается сквозь пол, в канализацию под городом. Он даже не помнит, делали ли мы это? Вот это да! Рэв говорит, что я скромная? Ну что же, у меня есть для этого все основания.

Сначала я ничего не говорю. Я даже не могу заставить себя вежливо улыбнуться. На лице застыла горестная маска.

– Думаю, мы едва ли обменялись парой слов, – в конце концов хрипло произношу я.

– А! – восклицает Лукас, и его плечи слегка опускаются. – Я не был уверен… Юность, да? Ха-ха.

Он смотрит на меня с надеждой, ощущая некоторую неловкость.

– Доброй ночи.

Во время поездки в Крукс по моим щекам текут слезы, которые я не в силах сдержать.

Вне всякого сомнения, Фэй сказала бы, что это позитивно – то, что я могу плакать. Но Фэй не пришлось обнаружить, что любовь всей жизни ее забыла.

– Вы же не знаете, что он любовь всей вашей жизни, – однажды сказала она с благосклонной улыбкой. – Сколько вам лет? Еще полно времени.

– Кэти и Хитклиф в «Грозовом перевале» знали. А они были детьми.

– Но посмотрите, чем это кончилось, – возражает Фэй. – Они оба умерли.

– Ну, это в конце концов случается со всеми, – заключаю я. Фэй объявляет, что наш час истек.

19

По крайней мере, теперь я знаю ответ.

Я сижу в горячей ванне, обхватив колени. Над головой на веревке висит добротное нижнее белье Карен, словно флажки. Меланхолия окутывает меня. Сейчас утро после вчерашнего разговора с Лукасом, и я все еще чувствую себя так, словно меня вывернули наизнанку.

Не хочу быть циничной, но тот, кто даже не помнит, был ли у нас, извините за грубость, половой акт (между прочим, Лукас Маккарти, у меня это было бы в первый раз), определенно не является любовью всей моей жизни.

Конечно, если он не притворяется, что забыл, а на самом деле знает, кто я. Но едва ли это лучше. Значит, ему становится дурно при одной мысли о том, чтобы обсудить тот факт, что мы когда-то были близки? В конце концов, этот парень не Рудольф Валентино[62].

Не знаю, почему мне так трудно с этим смириться. У меня было двенадцать лет, чтобы привыкнуть к мысли, что я ничего не значу для Лукаса Маккарти.

Нет, знаю. Это потому, что, хотя Лукас никогда не входил в мое тело, он не вылезал из моей головы.

И эта боль не оттого, что он сейчас такой желанный. Я не настолько легкомысленна. И не оттого, что своей улыбкой он все еще может разбить мне сердце. Нет, я влюбилась в него, когда он был тощим ботаником, застенчивым и нелюдимым, которого не замечали в школе. Он мне нравился, так сказать, в своем раннем варианте.

Никогда в жизни я ни во что так не верила, как в первый бурный порыв, который бросил меня к нему. Это был инстинкт, и я никогда ни на минуту не усомнилась в нем.

Но если Лукас не питал ко мне такие же чувства, если я заблуждаюсь насчет его ответной реакции, то никогда больше не смогу доверять своему суждению. Если мы не были влюбленной парой, то что же тогда это было, черт побери?

Я снова ложусь и созерцаю выкрашенные красным лаком ногти на пальцах ног, высунувшихся из пены.

Это финальный удар. Я и так уязвима из-за того, что мне скоро стукнет тридцать. Когда мне было двадцать, я считала себя гусеницей, которая превратится в бабочку. Девушка в розовом пальто, с расплывшимся макияжем и корнями волос, которые следует подкрасить, с пакетом чипсов в руках. Она едет с работы в ночном автобусе, и ее спрашивают, не фальшивые ли у нее груди. Нет, не о таком я мечтала.

Раньше или позже, Джорджина Хорспул реализует свой великолепный потенциал.

Но сейчас я медленно отпускаю эту надежду. Вспоминается та мрачная строчка в некрологе, в которой говорится, что в какой-то момент все пошло не так: «Печально, но этому не суждено было сбыться…»

Повторное появление Лукаса подтверждает это. Он стал другим. Я осталась прежней.

Я вытягиваю ногу из воды и провожу бритвой по икрам, проверяя, не остался ли случайный волосок.

Я сторонница моногамии, и мои отношения обычно тихо сходят на нет, а не кончаются взрывом. Один совет Клем насчет свиданий как-то вызвал у меня отстраненный интерес. Сейчас, вылезая из воды, я вспоминаю ее инструкцию о том, как следует вести себя, когда нанесен удар по чувствам.

– Любить себя – это радикально, – наставляла Клем нас с Джо. – Особенно когда мужчина отфутболил тебя.

Итак, если тебя бросили еще до второго свидания, или ты обнаружила, что была одним из семи вариантов, или твои сообщения прочитаны, но остались без ответа, Клем советует не вешать носа.

Вот ее рецепт: провести целый день, занимаясь исключительно собой любимой. Сходи в кафе и угостись маргаритой, соверши долгую прогулку, купи что-нибудь фривольное, что доставит тебе радость, закажи еду с доставкой на дом. Приобрети дорогущие шелковые простыни и лежи на них, как морская звезда, обнаженная.

– Восхищайся тем, какая ты потрясающая и как прекрасно проводишь время наедине с собой. И ни в коем случае не питай к себе отвращения, к чему нас принуждает это больное общество.

У меня не очень хорошо с финансами, но я могу накрутить белокурые волосы на большие бигуди, сделать маску для лица, сбегать на маникюр в салон через дорогу, купить соленую карамель. А еще потратиться на красиво изданный «Грозовой перевал», который я давно собиралась перечитать. И посмотреть, буду ли я теперь воспринимать эту книгу иначе.

Так я и поступаю.

Я угощаю Джемми сладким желтым перцем, по которому он сходит с ума, и выхожу, чтобы выпить горячего шоколада. Сажусь за столик у окна и наблюдаю, как сгущаются туманные сумерки зимнего вечера в свете уличных фонарей.

Отправляя в рот последнюю ложечку сбитых сливок, я решаю, что следует посетить Фэй. Мне нужно рассказать ей о том, что я снова увидела Лукаса. Я хочу, чтобы она сказала: несмотря на то что мою грудь сдавили тиски, это катарсис. Ты хочешь поговорить с ней, потому что больше никому про это не скажешь. А почему же?

Интересно, что чувствуют психоаналитики, когда снова появляются бывшие клиенты, у которых те же проблемы, что и прежде?

Нужно спросить у Рэва.

– Могу я поговорить с Фэй Уичерли? – спрашиваю я, поднеся к уху мобильник.

Я сейчас в тихой кухне, куда зашла, предварительно убедившись, что Карен нет дома. Изучаю свои блестящие ярко-красные ногти – своего рода гламурный вызов.

– Извините. Она здесь больше не работает.

– О… Вы не знаете, где она теперь?

– Думаю, она уехала работать в Гулль.

– Ах, вот как. Благодарю вас. Вы не знаете название клиники? Я попытаюсь найти ее там.

Я не стану ее искать, поскольку не могу себе представить поездку в Гулль. Однако нужно же вежливо попрощаться.

– Не вешайте трубку. Вы можете подождать минутку?

Меня переключают, и я слышу, как на том конце снимают трубку.

– Здравствуйте. Вы бывшая клиентка Фэй?

– Да.

– Мне очень жаль, но Фэй скончалась в 2015 году.

После паузы я спрашиваю:

– Она умерла?

– Да.

– Как?

– Кажется, несчастный случай на дороге.

– О, это так печально… Спасибо, что сообщили.

Попрощавшись, я сижу, глядя на вымытую посуду на пластмассовой сушилке. Бедная Фэй. Сколько бы ей было сейчас? Пятьдесят пять? Я вызываю ее образ в памяти и пытаюсь постичь тот факт, что ее больше нет. Она так умела успокоить. Она хранила мои секреты, и она меня слушала. А теперь ее нет. Были ли у нее дети? Скучают ли они по ней так же, как я – по папе?

Я вспоминаю одно замечание Фэй, которое давно затерялось в памяти: «Никто другой не будет вас лечить. Единственный человек, который может вас вылечить, – это вы сами».

Рэв, психоаналитик, которого ты мне порекомендовал, Фэй – она умерла?

Увы, да. Прости, разве я не сказал тебе тогда? Она была заядлой велосипедисткой, попала под грузовик в Бакстоне. Прискорбно. Она родом из Сент-Айвз, так что ее там похоронили. Я не смог вырваться на похороны. Как ты узнала?

Не думала, что он спросит. Замаскирую ответ черным юмором. Вряд ли Рэв – обладатель сертификата Британской ассоциации психотерапевтов и увидит меня насквозь. Отправляю ответ:

Хотела назначить с ней встречу, а в медицинском центре мне сказали. Я не собираюсь шутить над этим или показаться эгоистичной, но, Рэв, мой консультант по горю умер. Этого ни в коем случае не должно было случиться.

Это трагедия для тебя, я понимаю! Скажи своему следующему психоаналитику, чтобы он занялся твоим нарциссизмом (тебе снова понадобится рекомендация?). х

Нет, спасибо. На самом деле просто хотелось узнать, как у нее дела. х

Однажды Фэй застала меня с сигаретой после нашего сеанса на парковке и посоветовала бросить.

– Жизнь в любом случае так коротка, не укорачивайте ее, – сказала она, садясь в гоночный зеленый «Мини Купер». – Если я говорю, как ваша мама, это потому, что по возрасту вы годитесь мне в дочери.

Я усмехнулась и, помахав ей, растерла каблуком окурок.

Сейчас я брошу курить в память о ней. На самом деле я курю только на светских мероприятиях и всегда бросала курить без всяких мучений.

И я должна сделать еще одну вещь. Это касается того, что однажды сказала мне Фэй.

– Иногда из-за того, что мы не нравимся тем людям, которым хотели бы нравиться, мы намеренно не любим себя. Это способ отплатить им через пренебрежение собой.

То есть обращаемся с собой именно так, как не рекомендует Клем.

– Это делают из мести? – спросила я.

– Да, это месть, а быть может, тайное желание, чтобы тебя спасли. И ты носишься с неудачей, на которую, как тебе кажется, ты в любом случае обречена.

После обеда в «Раджпут» у меня появилась креативая идея. Однако я отложила ее на потом, потому что подумала: а что у меня когда-нибудь получалось?

Нужно перестать пренебрегать собой.

Я собираюсь участвовать в конкурсе на лучший рассказ и поделиться своим позором. И, более того, я не сдамся без борьбы подлому «Это Amore!».

Сначала нужно написать организатору этого мероприятия, чтобы отрезать себе пути к отступлению. Затем я напишу мистеру Киту, чей адрес узнала из ответа Анта.

Привет! Вы меня не знаете, но я та официантка, которую уволили за то, что она поступила, как ей велели, во время вашего недавнего обеда в «Это Amore!». Я увидела в вашей газете, как этот ресторан сражается против обвинений в скверной кухне. Но вы же ресторанный критик «Стар»! И вы сказали, что наша еда действительно плохая. Тогда почему же в этом материале не использован ваш отзыв?

Джорджина Хорспул

Дорогая Джорджина! Во-первых, я бы описал мой обед в «Это Amore!» как случайное впечатление. Во-вторых, статья, на которую вы ссылаетесь, была в разделе новостей, тогда как я работаю в разделе обзоров. Я непременно напишу об «Это Amore!» в свое время.

С наилучшими пожеланиями, Александр Кит

Хорошо, мистер Кит. У меня есть идея получше. Почему бы вам не прочувствовать мою бывшую службу, отработав смену на их кухне, а потом написать статью? Уверена, это будет колоритно и поучительно.

Я чую вендетту, юная леди. Лучше бы использовать вашу энергию для поисков хорошо оплачиваемой работы в другом месте.

Я печатаю: «Вообще-то, я собираюсь принять участие в конкурсе на лучший рассказ». Но, к счастью, вовремя вспоминаю, что приз – колонка в «Стар»! А что если мистер Кит – один из судей? И теперь он знает мое имя.

О-ох!

Я вспоминаю слова Эстер насчет того, что я все порчу и утверждаю, что не по своей вине. Нет, дорогая, это всегда твоя вина.

Мне хочется завыть от своей глупости. Однако конструктивный подход таков: нужно быть блистательной. И тогда мистеру Киту придется дать мне колонку, несмотря на все его опасения. Господи, да это же самая настоящая стендап-комеди, да?

20

Вероятно, что-то случилось, подумала я, получив вечером приглашение от Джо на мусаку. Во-первых, она не предупредила заранее. Во-вторых, она устраивает вечеринку в воскресенье днем, а в этот день никто не устраивает вечеринки. В-третьих, мусака очень калорийна, а Джо сейчас увлекается здоровым питанием. После инцидента с Тором в пятницу вечером и новости о Фэй общение с друзьями поможет мне восстановиться.

Я понимаю, что определенно что-то не так, когда она добавляет:

– Приходи одна в полшестого, – и добавляет: – Не говори Рэву и Клем.

– О, конечно. Значит, они не приглашены?

– Они приглашены, но я хочу сначала поговорить с тобой, – отвечает она.

О господи, Джо беременна? И мне теперь с ней за компанию пить лимонад, притворяясь, что это джин-тоник? Не думаю, что из Фила получится хороший отец, но о многом придется забыть, если она собирается рожать.

Джо открывает мне дверь в платье-рубашке в стиле 1950-х, по которому в изобилии рассыпаны корабли, пускающие ракеты, с узким желтым поясом. Когда-то я пыталась подражать ее привлекательному женственному стилю, но ничего не получилось. Внимательно присмотревшись к Джо, я не вижу никакого животика. Ее гигантский кот Бигл вьется вокруг лодыжек хозяйки, и я наклоняюсь, чтобы его погладить. До того, как поселиться у Джо, он охотился на крыс на ферме. Это нахальный полосатый бандит.

Я сжимаю в руках бутылку «Риохи» из «Теско экспресс», сомневаясь, уместно ли оно теперь. Ладно, если Джо ожидает крошечного Фила, то вино пригодится мне для бодрости.

Джо купила свой «полуотдельный дом»[63] из красного кирпича в Уокли, когда у нее появился парикмахерский салон. Мне у нее дома уютно, как в материнских объятиях. Правда, не без привкуса печали: я понятия не имею, когда смогу позволить себе такое жилье.

Я тоже хочу горшки с базиликом из супермаркета на подоконнике, безвкусную картинку в рамке с надписью «Я не хочу уходить на Небеса, там нет никого из моих друзей» и жужжание подержанных кухонных приборов, подаренных родителями.

– Если ты думаешь, что высокий, темноволосый, красивый мужчина с миллионами появится из ниоткуда, безумно в тебя влюбится и взмахнет волшебной палочкой, то тебя ждет разочарование, – говорит моя мама. Она главный консультант по финансовым вопросам.

«М-м, его волшебная палочка», – сказала я. По словам моего психоаналитика Фэй, нет никаких магических чар. И нет никаких волшебных палочек, сказала моя мама. Меня все больше привлекают медиумы в интернете, которые пророчат тебе огромное состояние в будущем.

В доме витают ароматы мяса, которое томится на слабом огне. Джо открывает дверцу буфета, достает два бокала и ставит на виниловую скатерть.

О! Ура?

– Я рассталась с Филом, – сообщает Джо, и я произношу: «О нет», зная при этом, что выражение моего лица говорит обратное. Джо тоже это знает, поскольку добавляет: – Честно, Джордж. На этот раз навсегда. С меня довольно.

Мы садимся за стол.

– Я тебе верю. Расскажи, что случилось.

– Его сестра весной выходит замуж. Он хотел, чтобы я с ним поехала на свадьбу.

Я молчу, ожидая гнусного условия, которое выдвинул Фил.

– Ну и?..

– Сначала я разволновалась, отыскала то платье, которое хотела надеть. А потом задумалась…

Она отпивает из бокала и продолжает:

– Я знаю, вас всех ужасало, что он все еще ведет себя, как пацан, и встречается с другими женщинами. Ему двадцать восемь, женщины падают к его ногам, и ему нужно какое-то время, чтобы привыкнуть к мысли, что пора остепениться. Я была готова ждать. Говорят, правильный выбор времени – это главное. И я говорила себе, что встретила Фила на несколько лет раньше, чем следовало. Мне не хотелось терять его из-за неправильного выбора времени.

Это описание привлекательности Фила – не пустые слова. У него большие, выразительные, какие-то детские глаза, редеющие темные волосы и лукавая усмешка. Он выглядит, как представительный ведущий телевизионного шоу «Сделай сам». Если бы такое шоу существовало, то в Фейсбуке возникла бы группа домохозяек, обожающих Фила. На Фила приятно посмотреть, но сила его не в этом. Главное – его способность заполнить комнату своим присутствием, безграничным энтузиазмом и большим сердцем (если только вы не та женщина, которой хочется определенности). На вечеринках он подобен бутылке колы, в которую бросили мятное драже: мгновенный взрыв, и пена бьет через край.

За полчаса Фил может превратить своих врагов в друзей. Правда, действие этого наркотика заканчивается, как только эти люди перестают пребывать в непосредственной близости от Фила. Клем решительно отрицает это, но я сама видела, как она нехотя ему улыбается.

– Почему Фил хочет поехать на свадьбу со мной и демонстрировать меня всем своим родным и друзьям, но при этом не хочет нормальных отношений?

– Может быть, ему не хочется быть одному в великий день его сестры? – предполагаю я.

– Нет, дело не в этом. Ты же знаешь Фила. Он может беседовать с кем угодно и никогда не останется один. Нет, это потому, что он любит меня и видит во мне свою «вторую половину»… Он хочет, чтобы я была в этот день рядом, и присутствовала на первом танце, и обняла его бабушку.

Я начинаю понимать, почему Джо не хотела, чтобы сейчас здесь были Рэв и Клем. Отравленные стрелы, выпущенные любым из них в Фила (они задели бы и Джо), не располагали бы к такой откровенности.

– И я поняла: ему все равно, если все подумают, будто у нас это серьезно. Обычный мужчина, не желающий заводить семью, убежит за целую милю от свадьбы, на которой люди говорят: «Вы следующие!» Но Фила это не тревожит. Торжественная церемония – это прекрасно, и он счастлив, выступая в такой день в роли шафера. Все хорошо, кроме одной вещи, которая в голове у Фила.

Джо тяжело вздыхает:

– Он не может жить со мной день за днем, Джордж, так как не может принять, что я – это все, что будет. Сделать меня своей девушкой «на полный день», на долгий срок означает для него признать поражение. У него столько возможностей, девушки одержимы им, как Битлами – а все кончится Джо, парикмахершей в его родном городе, которая старше его на два года, сидит на диетах, имеет ипотеку и кота на таблетках от щитовидки. Он любит меня, но я означаю отказ от его мечты. Он не признается в этом даже себе. Вот почему ему нечего ответить, когда я спрашиваю, почему мы всегда, типа, «посмотрим, как пойдет».

Я открываю рот, чтобы возразить. Мне хочется сказать, что это глупо со стороны Фила. Но вместо этого я молча стискиваю руку Джо. Когда умер папа, я узнала, как невыносимо подобное сочувствие. Ты говоришь: «Как же больно» – и кто-то поспешно возражает с наилучшими намерениями.

– Когда я осознала это, мне легко было расстаться. Словно выключить газ под кипящей кастрюлей. Я перестала лгать себе и выдумывать романтические бредни о том, что ему нужно время, что он образумится. Мне не нужен тот, кто образумится и сдастся мне к тридцати пяти годам, когда устанет от поисков лучших вариантов.

Мы чокаемся и пьем вино.

– Конечно, теперь, когда Фил видит, что я утратила интерес, он надоедает мне каждый час, – говорит Джо.

– Конечно.

– Как странно! Я так жаждала его внимания, а теперь смотрю на бесконечные сообщения, как посторонняя. Его отталкиваешь – а он тянет меня обратно. Филу нужно заставить меня любить его так же сильно, как прежде. И он не задается вопросом «зачем» или что тогда будет со мной.

– У меня было точно так же с Робином. Я представляю интерес, только когда становлюсь непростой задачкой. – Я делаю паузу. – Правда, Фил гораздо порядочнее Робина, и мне не хочется, чтобы ты подумала, будто я ставлю их на одну доску.

Джо встречается со мной взглядом.

– Знаешь, Фил – не потаскун. Он хуже. Секс тут ни при чем. Он все время хочет завоевывать любовь людей. Но, как только цель достигнута, он не знает, что с этой любовью делать. И тогда он переходит к следующему объекту, чтобы завоевывать дальше.

Джо критиковала Фила и раньше, но никогда не высказывалась так беспощадно и язвительно. Пожалуй, это действительно конец.

Она вздыхает.

– Проблема в том, что мне нужно забыть, как хорошо бывало порой. Я ни с кем больше не почувствую ничего подобного. Но придется рискнуть, не так ли? Я знаю, что все кончено и мы не должны быть вместе. Думаю, мне удастся разлюбить Фила. Но разлюбить свои прежние чувства – вот что трудно.

Согласна. Мне так хочется рассказать Джо, как я ее понимаю. Но мои слова недостаточно красноречивы. Я сочувствую твоей потере, Джо.

Джо могла не беспокоиться о том, что остальные два члена нашей четверки не почувствуют, как ей паршиво. Они оба – как бальзам для души.

Ни один из них не высказывается о Филе Потаскуне презрительно. Это заставляет меня осознать, до какой степени они терпеть не могли Робина. Проводы Фила проходят с гораздо большим почтением, нежели проводы Робина. Практически это погребение викинга. Ничего похожего на прощание с Робином в духе «уберите это дерьмо отсюда».

– Жажда большего – это проклятие нашего века, – кивает Рэв, когда Джо повторяет свой диагноз, объясняя, почему Фил не может примириться с тем, что будет ее постоянным партнером. – Я говорю клиентам: удовлетворенность – чудесная вещь, но благодаря неудовлетворенности продается больше товаров и услуг.

– Да, как подумаешь о тех временах, когда женились на ком-нибудь из соседней деревни, и у тебя были каток для белья и рахит, и все такое. Не нужно было сравнивать и приходить в отчаяние. Да и с кем было сравнивать – разве что с четырьмя беззубыми соседями? – говорит Клем. – А теперь у меня стресс из-за Инстаграма[64]: получается, у всех в мире жизнь лучше, чем у меня. Я уверена, что никто никогда не плел венки и не раскрашивал собственноручно пасхальные яйца, пока не появилась возможность тыкать их мне в нос.

– Ток-шоу Клем Тед! – объявляет Рэв. – Тебе не хватает только шляпки Мадонны и бокала с водой, чтобы отхлебывать из него.

– Я бы это посмотрела, – говорю я, и Джо присоединяется.

– Я понимаю, почему ты любила Фила, – обращается Клем к Джо. – Помните, он рассказывал историю о том, как у него был отходняк, он блевал в доме своей тетушки и зажигал ароматическую свечку? Он был хорошим рассказчиком.

– У юмора убойная сила, – подтверждаю я. Нужно выразить сочувствие, но не перестараться. Иначе Джо может передумать и вернуться к Филу. – Я никогда не могла устоять перед юмором.

– Так вот почему ты встречалась с Робином Макни! – восклицает Рэв, и все хихикают.

– Сейчас я скажу то, чего никогда не говорила, – объявляет Клем, кладя ногу на ногу (на ней канаречно-желтые чулки). – Как вы знаете, я неспособна влюбиться. – Она строит гримасу. – Это потому, что я даже слишком способна на это, но знаю, что тогда мне конец. Это как моя мама и уборка в доме…

Мы вопрошающе смотрим на нее. Мама Клем помешана на чистоте до такой степени, что мы подозреваем расстройство.

– Так вот вам правда: мама говорит, что на самом деле ей лень убирать.

Теперь у нас скептическое выражение лица.

– Это правда! Посмотрели бы вы на нее в номере отеля! Мгновенно превращается в сибаритку. Дома она драит полы до блеска, все должно быть на своих местах. Потому что, если она расслабится, рухнет мир и ее детей заберет социальная служба. Она ведет непрекращающийся смертный бой со своей истинной натурой. Ну, то же самое у меня с мужчинами. На самом деле я безвольная дурочка, которая сделает что угодно для своего мужчины. Поэтому я очень осторожна, чтобы не нарваться на мерзавца. А если нарываюсь, то сразу же срабатывает защитный рефлекс. Я вышвыриваю его, не успеет он и глазом моргнуть.

Рэв задумчиво потирает подбородок и поправляет шарф. Он единственный из всех, кого я знаю, кто носит шарф в помещении, в качестве аксессуара.

– А вдруг ты упускаешь кого-то, с кем была бы счастлива? – спрашивает Джо.

– Может быть. Но, вообще-то, не думаю, что существует Мужчина-Который-Мне-Нужен. Ладно, подождем до тех пор, когда будет похоже на то, что он объявился.

– Гм-м, не самый надежный план. Но должен сказать, что у меня дела не лучше, – говорит Рэв. – Интернет-свидания – это все равно что стрельба из рогатки в луну. – Он вздыхает. – Все, что я хочу – это артистичная женщина, которая любит путешествовать и умеет уверенно носить красную трильби[65], у которой ум, как стальной капкан, и которая свободно говорит на нескольких языках. В этом нет ничего невозможного, учитывая длину моего…

Клем кричит:

– Ради бога, нет!

– …длину моего поиска! Моего поиска!

– Идеальная женщина для тебя, Рэв, это Принс, – говорит Клем. – Только если бы он не был мужчиной и не умер.

– Да, верно. Это действительно препятствия. Но без них не обходится ни один любовный роман.

Сейчас смеется даже Клем.

– А как насчет тебя, Джордж? – Рэв смотрит на меня глазками-бусинками. – Кто будет преемником мистера Макни?

– Что-то горит? – осведомляюсь я.

– Ой, мусака! – вопит Джо и бросается на кухню.

Несколько минут спустя мы уже подцепляем на вилку кусочки мяса. Не хочется быть неблагодарной, но у этого греческого блюда какой-то своеобразный вкус.

– Тут мало калорий, – поясняет Джо. – Йогурт. Фарш из индейки.

При этих словах Клем начинает есть с еще большим энтузиазмом, а у нас с Рэвом округляются глаза.

– Потрясающе, – говорит Рэв, и я, покривив душой, подтверждаю.

– Давайте подытожим наши изыскания, – предлагает Клем. – Джо рвет с мужчиной, у которого фобия на обязательства. У меня фобия на обязательства, но не хватает того, на кого можно было бы направить эту фобию. Рэв слишком уж разборчив. А как насчет тебя, Джордж? Каков твой роковой недостаток, который стоит между тобой и твоим счастьем?

Теперь меня не спасет никакая подгорающая пища. Я невнятно бормочу:

– Не знаю.

– Ладно, взглянем на это более позитивно, – изрекает Рэв. – Чего ты ищешь?

– Гм-м… Хотелось бы встретить кого-то, кто будет любить меня так же, как я его. Возможно, это низкая планка. Но это все, чего мне хочется, и у меня никогда этого не было.

– Аминь, – произносит Джо, и наглый Бигл забирается ко мне на колени и головой сдвигает мою тарелку.

– О, между прочим, я участвую в конкурсе на лучший рассказ! В моем пабе. Вы придете? – спрашиваю я. – Боюсь, что напишу вздор и вы станете свидетелями моего провала. Но еще больше боюсь, что единственным зрителем будет толстая собака по имени Кит. Так что вы должны заполнить места в зале.

– Блестяще! – восклицает Джо. – А что ты написала?

Я так люблю эти полчаса, которые провожу за кухонным столом, царапая в своей записной книжке. Но читать это вслух? Незнакомым людям?

– Я попыталась написать о плохом дне на работе. Формат свободный, поэтому я понятия не имею, что им требуется. Я в самом конце списка и не собираюсь слушать рассказы остальных участников. Буду работать внизу, пока не позовут.

– Ты такая храбрая! – восклицает Клем.

– Или сумасшедшая, – говорю я.

– Я помню, как ты читала мне записи из твоего дневника, когда мы учились в школе, – вспоминает Джо. – Они были такие остроумные. Я рада, что ты участвуешь в конкурсе, правда. Мы всегда знали, что ты у нас звезда. А теперь об этом узнают и другие.

– О… спасибо! Будем надеяться, что они узнают именно это.

– Главное в конкурсе – свести на нет список участников, допущенных к последнему туру. Начни с этого, – советует Рэв. – Так делают судьи, когда раздают награды. «Поскольку все кандидаты исключительно сильные, трудно сделать выбор. Но я должен его сделать…»

– Ха-ха-ха! Да, верно, – говорю я.

– О боже, Джордж, а помнишь, как тебе пришлось нарядиться гигантской курицей, чтобы рекламировать товар тех мошенников? – спрашивает Джо.

– Я провалила тогда все дело!

– Не уверен, что помню, – говорит Рэв, и я издаю стон.

– Это было настоящее бедствие. Дети, которых они пригласили на открытие, столпились вокруг меня, как будто я – Битлы. Мне пришлось спрятаться в кладовой и ждать, пока они угомонятся. Меня надолго оставили одну, и в конце концов я заскучала. Я закурила – и тут распахивается дверь и дети видят курицу с головой женщины, с сигаретой во рту. Какое-то ужасное создание из древнегреческой мифологии! А фирма разгневалась из-за того, что я разрушила имидж «Капитана Кудкудах». Они хотели, чтобы дети подружились с Капитаном Кудкудах, а потом съели его. Как это мерзко! Но мое замечание не улучшило их мнения обо мне.

Я трясусь от смеха, вспоминая этот эпизод, и все тоже хохочут.

– Вот тебе и история, – говорит Рэв.

– О нет! Бывало и гораздо хуже, – беспечно произношу я. Нашла, чем хвалиться, Джорджина!

Может быть, моя проблема заключается в том, что я путаю разницу между тем, когда шутишь ты – и когда подшучивают над тобой.

21

Слова Клем о борьбе с собственной натурой засели у меня в голове. Пока что моя натура оставляла желать лучшего. Наверное, поэтому я зашла так далеко, что пригласила Марка и Эстер на конкурс. Не следует связываться с людьми, которым приходится обращаться к бебиситтерам.

– Останьтесь, посидим и выпьем, и вы посмотрите на мое новое рабочее место! – говорю я. – А Марк повидается с Девлином.

Я не стала загонять себя в угол и оставила пути отступления.

– Привет, Джорджина! – приветствует меня Девлин, когда я, прибыв на свою смену, скидываю сумку. – Как пишется? Ты мой герой.

Кажется, в пабе больше народу, чем обычно. Это из-за мероприятия в зале наверху? У меня душа уходит в пятки. Ведь я убеждала себя, что будет с полдюжины человек.

– М-м, да, – мямлю я.

– Я ценю твое участие. Видел сегодняшнюю тему: «Ваш худший день на работе». Надеюсь, он был не здесь, ха-ха-ха.

– Не благодарите меня, пока не узнаете, о чем написала. А вдруг это о том, как я описалась на «американских горках»…

Девлин уходит, давясь от смеха. Насколько приятнее и легче иметь дело с Девлином, чем с его братом!

– Ты действительно описалась на аттракционе?! – взвизгивает Китти, которая понимает все буквально.

Китти – наша новая работница. Ей двадцать три, она стройная, как гончая, у нее подведенные брови и длинные каштановые волосы. Когда она произносит певучим голосом: «О БОЖЕ!» – я могу поклясться, что она насмотрелась сериалов о манерных американских девицах, унаследовавших состояние.

– О, ты совсем не страшная! А я боялась, что ты страшная, – сказала Китти, знакомясь со мной. Это озадачило меня и слегка задело.

– Тебе сказали, что я страшная?

– Нет, но тебе же, типа, тридцать?

– Не думаю, что это делает меня Дамой[66] Мэгги Смит в «Аббатстве Даунтон». – Я притворяюсь обиженной.

– Ха-ха-ха! Лукас сказал, что ты много где работала.

Великолепно. Звучит так, будто я старая перечница.

– А у тебя шикарное имя, ха-ха-ха.

– О… правда?

– Я думала, ты суровая.

Я улыбаюсь, совершенно сбитая с толку. Но, проработав с Китти первый час, я поняла, что она изрекает все, что приходит в голову. Она довольно милая и вообще-то очень забавная. Однако придется привыкать к сумбуру в ее голове. Болтовня о политике и ее увлечение «президентом Барри О’Барнером»[67] меня шокируют.

Рэв, Клем и Джо появляются вместе с Эстер и Марком, с которыми столкнулись на улице. Джо улыбается улыбкой «Джо-После-Фила», причем это вовсе не улыбка стойкого оловянного солдатика. Когда я звонила ей последний раз, она сказала, что теперь, приняв решение, чувствует себя лучше. Неопределенность убивает. «Я знала, что должна это сделать, но не могла, – прислала она сообщение. – ЭТО было хуже всего. По крайней мере, я больше не притворяюсь перед собой».

– Удачи! – восклицают все хором. Они запаслись напитками и направляются к лестнице, чтобы занять лучшие места. Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы они заняли все места и остальные люди не поместились в зале. Мои сестра и зять вежливо выражают недоумение насчет того, почему я решила участвовать в конкурсе. Однако они стараются поддержать меня в моем новом увлечении. Во всяком случае, это не хуже, чем отвечать на вопросы клиентов о том, какие чипсы имеются в наличии.

Остались считаные минуты до старта. Я понятия не имею, как долго будут читать свои рассказы остальные. Нужно чем-то отвлечься. К счастью, Китти – именно тот предохранительный клапан, который мне нужен.

Она спрашивает, можно ли ей позвонить своему страховщику. Конечно, отвечаю я и принимаюсь нарезать лайм. Китти в конце барной стойки обсуждает страховую премию за свой «Фиат Чинквеченто».

Китти говорит:

– О, что? «Ка» – кило. О, понятно…

Обычно я не прислушиваюсь к телефонным разговорам, но в этот момент у Китти такое взволнованное лицо, что я заинтригована.

– Я… я хочу сказать: инди, титьки.

Нахмурившись, я смотрю на нее в недоумении.

– Снова «титьки». С самого начала? Кило, инди, титьки, титьки, инди.

Я засовываю кулак в рот, чтобы не расхохотаться.

Китти продолжает что-то бормотать, затем прощается и дает отбой.

Я кричу:

– Что это было, ЧЕРТ ВОЗЬМИ?

– О господи, он попросил продиктовать по буквам мое имя, пользуясь полицейским алфавитом[68], а я не знала этот алфавит! БОЖЕ МОЙ! Я сказала «титьки»!

Я рыдаю от смеха.

– Титьки, титьки, инди?! – задыхаясь, повторяю я.

– Я не могла придумать ничего, что начинается с «тэ»! Ой, кошмар!

– Как ни странно, Титьки Титьки Инди – мой порнопсевдоним. – Как только я произношу эти слова, я вижу приближающегося Лукаса. По-видимому, он давно находится в пределах слышимости.

– А вдруг они аннулируют мою страховку?! – хнычет Китти.

– За что? – спрашиваю я.

– За непристойную речь!

– Не думаю, что непристойная речь – официальная причина для аннулирования страховки.

Китти вынимает свой мобильник и начинает гуглить.

– О нет, Джорджина, нужно было сказать: кило, Индия, танго, танго, Индия.

– Да, это больше похоже на правду, чем «титьки». Или, коли на то пошло, «индии».

– Я никогда больше не смогу позвонить на прямую линию!

– Вообрази, каким скучным обычно бывает его день, Китти. Ты оказала ему услугу.

Мы снова заходимся от смеха. Ах, как объединяет разделенный с кем-то смех! Непременно скажу Девлину о том, как я рада, что он нанял Китти.

– Джорджина, – прерывает нас Лукас. – Тебе пора наверх. Про тебя уже спрашивали. Твой выход.

Вздрогнув, я смотрю на часы. Почему так летит время?

– О, да-да. – Я нахожу под стойкой свою сумку и вытаскиваю измятые листы бумаги.

– Удачи, – говорит Лукас, когда я выпрямляюсь.

– То, что я это делаю, доказывает, что я не в своем уме? – спрашиваю я.

Меня охватывает страх сцены, и зубы начинают выбивать дробь.

– Я не знаю, какая ты, когда в своем уме, – с улыбкой отвечает Лукас.

А вот это правда.

Китти исчезает за углом стойки и появляется с «Просекко». Она вручает мне бутылку, как заколдованный амулет для рыцарского турнира.

– Возьми это с собой! Удачи!

Китти определенно мне нравится.

Во время долгого пути вверх по лестнице, с «Просекко» в руках, я вспоминаю слова папы: ты любишь выпендриваться, но терпеть не можешь быть в центре внимания. Добравшись до двери зала, я вижу мольберт, к которому прикреплена тема. «Разделите свой позор: МОЙ ХУДШИЙ ДЕНЬ НА РАБОТЕ!» И список участников. Они неправильно написали мое имя: «Джорджина Хоуспул».

Я бывала в этом зале, когда здесь было пусто и высилась груда упаковочных ящиков. А сейчас он забит людьми. Почти все сидят, но кое-кто сгрудился у маленького бара в дальнем конце. Его обслуживает Девлин. Слава богу, что не Лукас.

Электрические лампочки повесили на шнуре вдоль стен, выкрашенных зеленой краской. Тут еще пахнет затхлостью и чувствуется, что всего несколько недель назад убрали чехлы от пыли.

В дальнем конце зала низенькая сцена с микрофоном. Теперь это уже реальность. И о чем я только думала?

Ведущий – автор обзоров в «Стар». Его зовут Гарет, и ему двадцать с чем-то лет. Он уже представился мне раньше. Гарет явно томился в ожидании, так как при виде меня вздыхает с облегчением:

– Джорджина? Джорджина! Пожалуйста, аплодисменты Джорджине, которая выступает последней.

Я забираюсь на сцену, разворачиваю листы и обвожу взглядом зал. Люди шаркают ногами и тихо переговариваются.

А вот и судьи! Сидят, как три мудрые совы: одна женщина и двое мужчин. Да, один из них действительно мистер Кит. Ну что же, пускай. Чем хуже, тем лучше.

Я открываю рот, откашливаюсь, и на меня давит груз ожидания.

– Привет! Вау… – Микрофон издает пронзительный звук, и Гарет говорит:

– Немного отойдите, вот так.

Мне окончательно становится не по себе.

– Извините… Не знаю, слышали ли вы когда-нибудь о Тесте Официанта. Идея в том, что можно судить о характере человека по тому, как он обращается с обслуживающим персоналом. Если вы с кем-то встречаетесь, не судите об этом человеке по тому, как он обращается с вами. Благодаря тому, что я была официанткой, барменом, а также очень короткий и несчастливый период хозяйкой ночного клуба (звучит двусмысленно?), я знаю, как это верно.

Я обвожу взглядом зал, чувствуя, что те люди, которые меня знают, желают мне успеха, а все остальные наблюдают с отстраненным любопытством.

– Пару лет назад я работала в одном очаровательном кафе: канделябры, золотистые обои с рисунком из цветов глицинии и розовые холодильники «Смег». Там подавали «Кир Ройяль»[69], салаты с цыпленком и такие гигантские куски торта, что вполне можно было обойтись без салата. На вечерний чай к нам ломились толпы.

В то Рождество зашли несколько женщин из соседнего офиса. Все они были милые, за исключением одной особы. У нее короткая стрижка, сильно подведенные глаза и сумрачный вид.

Она подзывает меня и говорит:

– Я – веган, к тому же не могу есть мучное и сахар. Итак, что вы можете мне предложить?

И это при том, что перед ней меню, в котором полно бисквитов, взбитых сливок, варенья и сэндвичей. Она же не предупредила нас заранее! И после этого еще ждет от меня предложений?! Мы с ней обе понятия не имеем, что же ей есть.

– Я спрошу шеф-повара, – говорю я.

Я направляюсь на кухню с тяжелым сердцем. В кафе праздничная суета, число клиентов зашкаливает, и это не считая большого количества предварительных заказов. Я знаю, что, когда появлюсь с требованиями этой противной клиентки, они рады будут выместить на мне стресс. Я оглашаю ее требование, и они со смехом отвечают:

– Она может выковыривать огурцы из сэндвича с тунцом, огурцами и майонезом.

Я кротко осведомляюсь:

– А больше ничего нет? Потому что это ей вряд ли понравится.

И тогда шеф-повар орет:

– ДАЖЕ ЕСЛИ БЫ У МЕНЯ БЫЛО ВРЕМЯ ПРИГОТОВИТЬ ТО ЧТО ХОЧЕТ ЭТА ЗАРАЗА Я ПОНЯТИЯ НЕ ИМЕЮ, ЧТО ОНА ХОЧЕТ ТАК ЧТО НИЧЕГО НЕ ВЫЙДЕТ И НА БУКВАЛЬНОМ И НА КОНЦЕПТУАЛЬНОМ УРОВНЕ. ТЫ МЕНЯ ПОНЯЛА?

Я делаю паузу, и у меня шумит в ушах. Мне это снится – или мой рассказ действительно вызвал смех? И я продолжаю:

– Да, это справедливое замечание, хорошо сформулированное, но оно не особенно мне поможет. Я возвращаюсь в зал и самым умиротворяющим тоном сообщаю, что, поскольку она не предупредила заранее, мы мало что можем сделать. Нам так жаль!

Сумрачная девушка, брызгая слюной, заявляет, что это возмутительно.

– Вы работаете в индустрии сервиса – и не можете придумать какой-нибудь рецепт? Значит, я должна остаться голодной в Рождество? И это при том, что моя фирма оплачивает мой праздничный ланч?

Как будто я Джейми Оливер, а она Оливер Твист! Затем она указывает на текст, набранный курсивом в самом конце меню, который гласит: «Если вы не увидите здесь того, что любите, пожалуйста, скажите нам – и мы приложим все усилия, чтобы исполнить ваши желания!»

В эту минуту я могла бы проткнуть вертелом того простака, которому пришло в голову написать этот бред в меню, потому что это мило звучит. Ему и в голову не пришло, что таким образом он дает зеленый свет всем придуркам и нытикам. И это в наши дни, когда многие помешаны на диетах и здоровом питании.

– Сейчас в кафе большой наплыв, и число вариантов у вас очень ограничено, – говорю я с улыбкой, скрежеща зубами.

– О, так значит, это МОЯ ВИНА, – отвечает она. Теперь к нашему разговору прислушивается уже весь зал.

Я жду, пока она успокоится, хотя знаю, что она никогда не успокоится.

– Что же я тогда должна есть? – осведомляется она.

– Поскольку вы не предупредили нас заранее, есть предел и нашим возможностям.

– Нет никакого «предела», вы просто ни на что не способны! Ничего не можете приготовить для вегана! И это в наше время! Пожалуйста, я хочу побеседовать с вашим управляющим.

Нашего управляющего не было на месте, поскольку он болел. Я так и сказала клиентке.

Я смотрю в зрительный зал. К счастью, на глаза мне попадается Рэв, у которого улыбка от уха до уха. Он поднимает вверх большие пальцы.

– Теперь выражают недовольство остальные клиенты за этим столом, так как я не имею возможности принять у них заказ, пока не разрешится конфликт. А я не могу взять из воздуха ризотто на кокосовом молоке, приправленное сиротскими слезами.

В панике я спрашиваю:

– Как насчет салата из огурцов?

Она соглашается на салат из огурцов, но при этом злобно шипит, и тон у нее раздраженный.

Я возвращаюсь на кухню. Повара в ЯРОСТИ, оттого что я позволила кому-то заказать блюдо, которого нет в меню, в то время как они недвусмысленно отказались удовлетворить это требование. Много крика и шума – и снова резкий отказ. Но я же ей обещала, что она получит салат. До чего же тяжело проходить между Сциллой и Харибдой!

Итак, кончается тем, что я готовлю салат сама, а повара нарочно толпятся вокруг меня. Их очень злит, что я отсвечиваю на кухне. Я подаю салат, и у клиентки такой вид, будто я вымазала свою руку в дерьме и пытаюсь обменяться с ней рукопожатием.

Смех в зале. Настоящий, искренний смех.

– Она не дотрагивается до салата. Все клиенты за этим столом не оставляют чаевых и удаляются, кидая на меня сердитые взгляды. Через две недели меня уволили, потому что «нам не нужно столько сотрудников, когда кончился наплыв». Нет, конечно, это ни в коем случае не из-за того, что та женщина прислала жалобу на «поведение вашей официантки», а ее фирма регулярно тратит деньги в этом кафе, и у них там открыт счет. Нет, ничего подобного! Мне пришлось продать кое-что из своих рождественских подарков, чтобы заплатить за квартиру. И вот несколько недель спустя я сталкиваюсь с этой женщиной на улице. Она пожирает мятное мороженое с шоколадной крошкой. – Я кланяюсь. – Конец.

Зал взрывается аплодисментами. Я схожу со сцены и делаю глоток «Просекко». Украдкой бросив взгляд в сторону столика жюри, я вижу, что даже мистер Кит слегка хлопает в ладоши.

– Я выбрала правильную историю? – осторожно спрашиваю я Гарета, расплывшегося в улыбке.

– Если вы хотите стать победителем конкурса, то я скажу: «Да».

22

Я полагала, что ни к чему устраивать свой стендап-дебют во время рабочей смены: это слишком большое напряжение. Но оказалось, что вернуться в бар и уверенно произнести: «Кто следующий, пожалуйста!» – хороший способ справиться с нервным возбуждением после выступления на сцене.

– Эй, иди-ка сюда! – зовет меня Девлин, следуя за посетителями, выходящими из зала. Он неловко заключает меня в объятия за барной стойкой. – Ни в одном из моих пабов так не смеялись с тех пор, как случайно просочились мои фото, на которых я голышом. Люк, эта девушка была потрясающей.

Возле нас оказывается Лукас, у которого в руках коробка с лимонами. Он слегка кивает. Ну что же, спасибо и на этом.

– Ты победила? – спрашивает он.

– Пока не выяснилось: нужно было подождать последнее выступление, – объясняет Девлин. – Ты сделаешь их всех, правда?

– Да, таков был план. – Я пожимаю плечами и улыбаюсь. – Если только я не провалилась.

– Это было совершенно не похоже на провал.

Посмотрев на меня, Лукас отводит взгляд.

И вдруг у меня возникает дежавю. Настороженное выражение его лица напоминает взгляд, которым он однажды посмотрел на меня. Нам тогда нужно было вместе представить эссе на тему: «Грозовой перевал» – это история искупления или отчаяния?» Я процитировала Лукаса без его разрешения, отклонившись от сценария, чтобы вызвать смех.

Тогда, в классе, на его лице было написано: «Кто же ты такая?» Но с какой стати такое выражение лица сейчас? Конечно, он не знает, кто я. Может быть, у людей всю жизнь одинаковое выражение лица, один и тот же тик, и я просто что-то себе выдумываю.

– Это реальная история или ты ее придумала? – спрашивает Дев, вталкивая меня в зал.

– К сожалению, реальная. Я бы предпочла, чтобы подобного со мной не случалось.

Это избитый анекдот, несколько отшлифованный. Вот в чем проблема с моей жизнью: она создает слишком много анекдотов и больше ничего. Никому не хочется быть несчастным, чтобы оставить после себя смешные и удивительно грустные мемуары, как Кеннет Уильямс[70].

– Это был рассказ о вегане, Люк, – говорит Дев.

Однако у Лукаса избирательный слух: он игнорирует Девлина ради нового посетителя. Несмотря на эйфорию, у меня мелькает мысль: «Почему он не может порадоваться за меня?»

– Вот она! – Рэв ведет за собой Клем, Джо, Эстер и Марка, приближаясь к бару. – Действительно хороший выбор, Джордж, и идеально рассчитано по времени.

Они хором говорят о том, какое получили удовольствие, и я купаюсь в лучах славы. Правда, нужно сделать скидку на то, что 1) они меня знают и 2) они рады, что я ничего не учудила. Но в остатке – подлинное восхищение. Я сияю, и это непривычное чувство, подобное солнечному лучу после нескольких недель дождей. В кои-то веки я ничего не испортила, и у меня крошечный триумф. Я сделала что-то стоящее по собственной инициативе. О, это глупо звучит, но я чувствую себя индивидуумом. У меня впервые такое место работы, где меня называют «дорогой», «милой» и «блондиночкой».

Мои друзья удаляются, чтобы устроиться в уютном уголке. Даже Эстер с Марком решили остаться и еще немного выпить: «Мы оплатили бебиситтера до десяти часов». Все идет хорошо и спокойно до тех пор, пока я не поворачиваю кран, чтобы налить четвертую порцию легкого пива мужчине в майке «FAC51»[71]. В эту минуту дверь открывается, и вместе с порывом ветра неспешной походкой входит Робин.

На нем темно-синее пальто, которого я не видела прежде, и беспечно-нахальное выражение лица, которое мне определенно хорошо знакомо. Он пришел вместе с низеньким мужчиной с лысиной, в верблюжьем пальто. На мой взгляд, весь вид этого человека ненавязчиво говорит о богатстве в «лондонском» стиле. Робин окидывает зал характерным для него взглядом: он как бы отстранен от этой компании и выше ее, и задача зала – произвести на него впечатление. Врожденное самомнение.

Он видит меня через считаные секунды после того, как я замечаю его. Теперь уже не получится ускользнуть.

– О, привет, – говорит Робин, и глаза его расширяются. – То ее нигде нет – а то она повсюду.

Я собираюсь с силами, отсчитывая сдачу мистеру «FАС 51».

– Привет.

– Я слышал, что здесь хорошо, – говорит Робин, как будто я собираюсь обвинить его в том, что он меня преследует.

– Это верно, – отвечаю я голосом девушки-робота, подчеркивая, что не хочу ничего личного. – Что вы будете пить, джентльмены? – продолжаю я с фальшивой бодростью.

– Значит, вот как у нас обстоят дела, Джорджина? – говорит Робин. – Незнакомцы. Даже более чужие, чем незнакомцы, поскольку мне не нужно снова представляться.

Его спутник переводит взгляд с Робина на меня и обратно, и я скрежещу зубами. Как всегда, Робин ни с кем не считается!

Я беру пустой стакан и предлагаю:

– Есть много сортов настоящего эля.

Робин вздыхает и, оперевшись ладонями о стойку, изучает ярлыки на бочонках. Моя спина напрягается. Кит уже осквернил это помещение, сделав кучку, но я чувствую, что Робин тоже собирается это сделать. Он захватчик.

– Пожалуй, я попробую пинту «Первой Блондинки», благодарю. Это подходит, Эл?

Наверное, это его агент. Я много раз сидела рядом с Робином во время дискуссий о том, получают ли его коллеги больший гонорар, чем он.

– То же самое, спасибо, – говорит Эл, который чувствует себя неловко.

Я открываю кран, беру деньги, отсчитываю сдачу, наполняю стаканы. Все это время Робин не отрывает от меня взгляда.

«Они выпьют одну пинту, может быть, две, – говорю я себе, – а потом уйдут». Я обслуживаю их с широкой улыбкой, которую решила не стирать с лица на протяжении всего визита Робина.

Столик, за которым сидят Рэв, Клем, Джо и моя сестра с мужем, находится в дальнем конце зала, и они еще не заметили Робина. Я отыскиваю в сумке мобильник и посылаю сообщение Джо:

Здесь Робин. Скажи всем, чтобы вели себя как ни в чем не бывало, как будто я ни слова не сказала о нем после того, как мы расстались. хх

Подумать только, а я-то считала, что эту смену проведу на нервах совсем по другой причине.

Скорость, с которой Робин выпивает пиво и вскоре снова оказывается у стойки со стаканами, на которых следы пены, не сулит ничего хорошего. Он всегда быстро хмелел.

Китти шипит мне:

– Джорджина, Джорджина, это же Робин Макни! Он был в прошлом году в том шоу о Дейве.

Она обслужила его, и он уселся на свое место, посылая мне многозначительные взгляды. Он сердито смотрел на меня все время, пока Китти наливала ему эль, а я сосредоточенно споласкивала стаканы.

До чего же мне противны его попытки изобразить, будто у нас была неземная страсть, теперь жестоко оборванная.

– Да, я знаю, – отвечаю я. – А откуда тебе известно, кто он?

– «Идиотский суп»! Та-та-та-там-там-там, ИДИОТСКИЙ СУП, – напевает она музыкальную тему из телевизионного шоу о Дейве, в котором постоянно участвует Робин. – Мой бывший обожал его. Шесть банок пива, кебаб из «Чабби», «Идиотский суп» – вот это идеальный вечер, говорил он.

– Ничего удивительного, что он твой бывший, – улыбаюсь я, и Китти спрашивает:

– А как же ты узнала его, если не смотришь это шоу?

– Еще один бывший, достойный сожаления, – отвечаю я, поздравляя себя с тем, что дала неправильный, но в то же время совершенно точный ответ.

Однако мне недолго пришлось себя поздравлять.

* * *

Стол Робина завален пустыми пакетиками и заставлен стаканами со следами пены, которые я не собираюсь убирать. Его голос, громкий от пьяного возбуждения, разносится по всему залу. Робину всегда хватало полпинты, чтобы завестись, и сейчас его поведение предвещает недоброе.

По моим подсчетам, Робин выпил три пинты плюс два коктейля с водкой. Черт тебя возьми, «Уикер», зачем ты выставляешь напоказ классные напитки в красивых бутылках, которые бросаются в глаза? И обеспечиваешь шутливые предлоги для того, чтобы надраться в стельку? Так, он возвращается за четвертой пинтой. Ясно, что Робин не позволяет Элу сходить за выпивкой, хотя сейчас черед последнего. Ему не хочется упустить шанс подоставать меня.

– Шесть фунтов сорок два пенса, пожалуйста. – Я ставлю на стойку его последний (как я надеюсь) стакан.

– Как ты можешь выключать свои чувства и закрывать ставни? – осведомляется Робин.

Я игнорирую его и поворачиваюсь к кассе.

Разумеется, ответ прост: было не так уж много чувств, которые пришлось отключать. Но это ловушка. Если я так скажу, Робин с еще большим пылом будет изображать раненое животное.

А это действительно актерская игра, возможно, бессознательная. Он наслаждается, примеряя новую роль: отвергнутый любовник.

Он сказал мне, когда мы еще были вместе:

«Я не Джастин Бибер, но это люди влюбляются в меня, а не я в них. Для писателя это полезный материал».

Мне бы следовало сказать: «Мило звучит» – и отвалить при первой возможности. Но я полагала, что должна многому научиться у Робина как писательница. О, какая же ты дура, Хорспул!

Бьюсь об заклад, дело в том, что это я бросила Робина. Для него в новинку, что не он выбирает момент.

Я имею в виду, что всегда подсознательно ожидала своей отставки. Не так я глупа, чтобы заблуждаться насчет того, как со мной обойдутся. Я достаточно наслышалась рассказов Робина о его бывших.

«От меня тебе не будет никакого проку – ни как от человека, ни как от зверя, – во время Эдинбургского фестиваля. Это было бы несправедливо по отношению к тебе: профессиональная ярмарка комедиантов отбирает у меня всю энергию до капли. Давай пока что вернем друг другу нашу свободу и поглядим, воссоединимся ли мы после». (Это переводится так: он положил глаз на какую-то миниатюрную американку, имя которой стоит в афише «Плезанс»[72] на несколько строк ниже его собственной. А три недели – слишком долгий срок для воздержания, когда платишь ренту за квартиру в Нью-Таун[73]. Однако, если бы по возвращении в Шеффилд он оказался не у дел, было бы совсем неплохо позвонить мне. Она не парится из-за этого, реально не парится.)

Он ошибочно принял удивление за глубокую печаль.

– Я не могу не смотреть на тебя, Джорджина, – вполголоса произносит Робин, когда я отсчитываю ему сдачу. Я раздраженно отрезаю:

– В самом деле?

Только сейчас я замечаю, что за спиной у меня Лукас, который слушает. Я проклинаю Робина.

– Все в порядке? – обращается ко мне Лукас, и я поспешно отвечаю:

– Да, все хорошо.

Вот что меня бесит: если бы Робин был женщиной, то сказали бы, что она бегает за возлюбленным. Но поскольку он мужчина, да к тому же артист, то он благородно страдает. Целый мрачный альбом номер три о том, как она ушла, разбив ему сердце.

Появляется другой клиент, и я подчеркнуто произношу: «ДА, ПОЖАЛУЙСТА» – и отворачиваюсь от Робина.

Когда Робин садится за свой стол, я замечаю, что мужчина в майке «FAC51» подходит к нему вместе со своим приятелем. О нет! Селфи? Автограф на подставке для пивной кружки? Веселый мужской треп и рукопожатия?

– Они тоже узнали Робина Макни! – взволнованно шепчет Китти. – Лукас, ты же знаешь, кто он?

– Не могу сказать, что знаю, – отвечает Лукас и переводит взгляд на меня, обнаруживая, что понял суть высказываний Робина.

Пятнадцать минут спустя Робин встает и, пошатываясь, направляется к стойке за пятой пинтой. Он возбужден этой демонстрацией своей известности и элем. Когда я наливаю ему пинту, он театральным жестом опирается на стойку, опустив голову на руку.

– Джордж, Джордж. Всего стаканчик. Просто выпей со мной – это все, о чем я прошу. Если после этого ты решишь расстаться, я никогда больше тебя не побеспокою. Даю слово.

У Китти, которая является свидетельницей этой сцены, отвисает челюсть. Я ставлю стакан.

– Можешь обслужить его? – тихо спрашиваю я у Китти. Она хмурится, когда я ссылаюсь на то, что мне нужно в дамскую комнату.

Она набрасывается на меня, как только я возвращаюсь:

– Робин Макни пригласил тебя куда-нибудь сходить? И ты сказала «нет»?

– Да.

– Тебя это не соблазнило?

– Нет.

– Он не твой тип?

Краем глаза я вижу, как Робин передвигается по залу. Когда я отваживаюсь посмотреть на него, он уже вытащил стул на середину зала и забирается на него.

Я его убью. Да поможет мне Бог, я действительно собираюсь совершить убийство.

– Леди и джентльмены, пожалуйста, не откажите мне во внимании, – взывает Робин, стараясь удержать равновесие. Он размахивает руками, словно обращаясь за помощью к проезжающему мимо автомобилисту. Я чувствую, что должна ЧТО-ТО ПРЕДПРИНЯТЬ. Но что именно? Я смотрю на восторженное лицо Китти.

Паб моментально затихает.

– Благодарю вас. Мне нужна ваша помощь в одном деле…

Из кухни появляется Лукас с мобильником в руках и резко останавливается при виде мужчины, устроившего стендап-шоу на стуле.

Мне дурно. Хочется подбежать к Робину, закричать и заставить его спуститься. Но я не могу позволить себе участие в этом спектакле. Если начну сталкивать Робина, то повторю сцену со стриптизером Тором, только без молота.

Одна драка с мужчиной на твоем рабочем месте – невезение, две – уже безответственность.

– Эту невероятную женщину зовут Джорджина, – указывает он на меня нетвердой рукой. Все головы поворачиваются. – Разве она некрасива?

– Да! – выкрикивает Китти, и я качаю головой. – Прости, – бормочет она.

– Робин, прекрати немедленно, – обращаюсь я к нему со сдержанной яростью, стараясь не повышать голос. – Я не шучу. Слезай.

Я чувствую себя беспомощной. Как в детстве, когда упустила свой воздушный шарик в центре города. Мне было тогда лет семь. Он поднимался все выше и выше, а я старалась убедить себя, что он чудесным образом зацепится за что-нибудь и будет мне возвращен. Но на самом деле, наблюдая, как его подбрасывает на воздушных потоках, я знала, что он уплывает от меня навсегда. Робин – тот самый проклятый воздушный шар, только я была бы счастлива, если бы он зацепился за телеграфный столб и его убило током.

Он обращается к залу:

– Добрые посетители «Уикер», мне нужна ваша поддержка.

Я не помню, чтобы Робин когда-нибудь до такой степени подражал персонажу «Черной гадюки». Возможно, я просто забыла это, как и многое другое.

– Я и эта, – он делает жест в мою сторону, – невероятная женщина провели вместе шесть блаженных месяцев. А на прошлой неделе я все разрушил, переспав с личной помощницей. Джорджина застала нас вместе. Во время акта. Flagrante delicto[74].

Я так смущена, что не могу поглядеть ни налево, ни направо. Какой ублюдок! Лукас смотрит на меня, нахмурившись. На лице у него написан вопрос: «Что мне делать?»

О господи, какой позор!

Я перевожу взгляд на друзей и сестру. Они наблюдают за происходящим с открытым ртом. Два шоу в один вечер по цене одного.

По залу проходит шепот, и я различаю какой-то странный приглушенный смех. Черт возьми, Эл это снимает? Он вытащил телефон и с глупой ухмылкой поднял вверх.

– Этот грязный акт ничего для меня не значил. Он включал связывание друг друга и мороженое, как в фильме «Девять с половиной недель». Позвольте вам сказать, что на самом деле я скорее Мистер-Девять-С-Половиной-Минут.

Зал разражается смехом. Ублюдок.

– Мне стыдно, что я так глупо рисковал тем, что было у нас с Джорджиной. Я не боюсь признать, что был не прав, и попросить прощения. Джорджина! – Робин поворачивается ко мне, и ножки стула шатаются под ним. Эл снимает все это на телефон. – Я в тебя влюблен.

Зал откликается, скандируя: «О-о-о!» Что за черт? Они действительно купились, как будто это сцена из фильма Ричарда Кертиса, а не ужастик?

– Я попросил у нее второй шанс, но, увы, тщетно. Пожалуйста, помогите мне убедить ее. Кто здесь считает, что она должна дать второй шанс мужчине, который готов вот так раскрыть душу перед всеми? Поднимите руки, если это так.

Пауза – и все руки поднимаются вверх. За исключением моей, моих друзей и родных. И Лукаса.

– Благодарю, благодарю! – вопит Робин. – Вы чудесные! Видишь, Джорджина, видишь.

Китти тоже подняла руку, расплывшись в улыбке.

– Что скажешь? Один стаканчик вместе! Один маленький шанс.

Я отрицательно мотаю головой, и по залу прокатывается: «Б-у-у».

– Что ты думаешь об этом? – спрашивает Робин, молитвенно сложив ладони.

А если я соглашусь, это быстрее закончится?

– Я подумаю, – произношу я с непроницаемым выражением лица.

Мне это знакомо с давних пор: принимать свою судьбу с безразличием, исполненным решимости. И вести себя так, словно брошенные в меня слова не произвели никакого впечатления. Господи, как я это ненавижу!

– Да!! – Робин потрясает кулаком.

Он доволен, что добился хоть какого-то результата, потому что у него есть публика. Если он считает, что может принудить меня с помощью унижения, то флаг ему в руки. Теперь весь зал в курсе, что я застукала своего бывшего на бабе. Это его вина, так почему же я чувствую себя так, будто меня выставили на всеобщее обозрение? Он пытается утащить меня за собой вниз. Я была здесь кем-то, но теперь я та женщина, которой изменил Робин Макни. Я испачкана, слова Робина облепили меня.

– Я не могу выразить, как благодарен вам, – обращается Робин к залу. Он кланяется и спрыгивает со стула, который чуть не сломался под ним.

Раздаются жидкие аплодисменты. Какой-то мужчина кричит: «Давай, Джорджина!» – и свистит.

Возобновляется гул беседы, и Робин возвращается ко мне, раскрасневшись от своего триумфа.

– Вот видишь, это воля народа.

– Убирайся, – говорю я, улыбаясь улыбкой куклы чревовещателя. – Как ты смеешь…

Нас прерывают. Лукас, который пришел с кухни и стоит теперь рядом с Робином. Он хлопает комика по плечу.

– Могу я попросить вас уйти, пожалуйста?

– Кто вы? – спрашивает Робин. – По какому праву?

– Я владелец паба.

– По какой причине я должен уйти?

– Вы мешаете посетителям.

– Они, кажется, получают от этого удовольствие.

– Тут не демократия, а моя диктатура. Уходите.

– Послушайте, – обращается Робин к Лукасу, – постарайтесь увидеть картину в целом. Это история любви века, и вы можете выбрать в ней роль для себя. Не будьте «бессердечным хозяином таверны».

– Вы перепутали паб с сайтом знакомств. Пожалуйста. – Он ведет Робина к его пальто, лежащему на стуле. Когда Эл встает из-за стола, Лукас хватает его телефон и обращается к нему:

– Вы можете стереть фильм, который сняли? Пожалуйста.

– Мне разрешено снимать, если хочется!

– Только не в этом помещении, без разрешения. Если не хотите заплатить большой штраф. Итак, большой штраф – или стираете?

Эл с недовольным видом ворчит, но протягивает руку к телефону и тыкает в кнопку. Наконец Лукас, который, прищурившись, смотрит на экран, удовлетворен. Он ведет обоих к двери.

– Извините, извините!

Их останавливает Гарет из «Стар».

– Робин Макни, не так ли? Может быть, вы бы хотели принять участие? Вы могли бы помочь жюри!

Гарет размахивает перед его носом афишей «Поделись своим позором», и Робин берет ее.

О нет!

– Или, может быть, вы бы хотели поучаствовать в этом мероприятии на следующей неделе? Вы пропустили первое, но не думаю, что это имеет значение… Все будет неофициально: немного выпивки, открытый микрофон. Уверен, вы были бы колоссальным хитом.

Господи, у Гарета такая глупая улыбка!

– Это здесь? И будет гонорар? Вы знаете, кто это? – говорит агент Эл, скривив губы.

– Извините, – вмешивается Лукас, – я только что попросил этих джентльменов уйти. – И Робина с Элом бесцеремонно выпроваживают на ночную улицу.

– Знаете, уже известно, что ему присудят премию Перье![75] – сообщает Гарет Лукасу после того, как закрылась дверь. – Он бывает в разных местах.

– Он может бывать где ему угодно, но только не в этом пабе, – отвечает Лукас, и Гарет качает головой.

Я разрываюсь между благодарностью за заботу Лукаса и отчаянием оттого, что я запятнала репутацию паба. Лукас не питает ко мне ничего, кроме презрения, смешанного с жалостью.

Моим друзьям и родственникам не видно, что происходит в дверях. Но они, несомненно, наблюдали за событиями, связанными с речью Робина на стуле. Сейчас они решили тактично удалиться, чтобы не смущать меня.

– Мы бы наорали на него и столкнули со стула, – говорит Клем. – Но Джо говорит, ты не хочешь, чтобы мы поднимали шум?

Я киваю с несчастным видом.

Эстер и Марк не знают, куда девать глаза. Мне хочется кричать, плакать, превратить Робина в кровавое месиво.

Сегодня вечером я пыталась для разнообразия сделать что-то смелое и конструктивное, а благодаря Робину, унизившему меня на моем рабочем месте, все пошло насмарку.

Все ушли, и я подметаю пол. И вдруг вижу, что к доске объявлений паба уже приколота следующая тема конкурса «Поделись своим позором».

Твое худшее свидание.

Лукас возвращается с улицы, он выносил мусор под внезапно начавшимся ливнем. Он стряхивает воду с черных волос и, оттянув промокшую майку, отпускает, и она липнет к телу. Я все еще могу бесстрастно це- нить красоту. Лукас ловит мой взгляд и кивает в сторону афиши.

– Ему вход заказан, так что не беспокойся об этом.

– Спасибо, – говорю я. – И спасибо за то, что выставил его. – Я все еще чувствую унижение и ярость. Но главным образом унижение.

– Благодарности не требуется. Как правило, я выставляю за дверь пьяниц, которые пристают к моему персоналу.

Я собираюсь снова поблагодарить, но это было бы глупо. Поэтому я ничего не говорю.

– Но, возможно, тут особый случай? – спрашивает Лукас нерешительно. Кит крутится у его ног. – Я имею в виду, скажи мне, если это история в духе Тейлор/ Бертон и на следующей неделе он снова будет твоим бойфрендом. В таком случае политика допуска в паб должна быть более гибкой.

– О господи, нет! – восклицаю я. – Нет, ни в коем случае.

– О’кей. – Он бренчит ключами.

Я вижу, что Лукас пытается мысленно соединить меня с этим мужчиной, которого раскусил за каких-нибудь десять секунд. Несомненно, в результате его мнение обо мне становится весьма нелестным. Я окончательно падаю духом. Мое собственное мнение о себе становится весьма нелестным.

23

Работая в ресторанах и барах, я так привыкла к постоянному тихому потрескиванию сексуального интереса, подобному статическому электричеству (а еще оно похоже на гудение резервуаров с личинками по соседству с моим домом), что чаще всего не замечаю его.

Но до «Уикер» я никогда не видела, чтобы объектом сексуального домогательства был мужчина. Прошло совсем немного времени, и Лукас Маккарти стал вызывать интерес у клиенток. Возможно, также и у некоторых мужчин, хотя это не так бросается в глаза.

Телефонные номера, записанные на подставках для пивных кружек, передаются через барную стойку. Перед закрытием паба надравшиеся дамочки делают откровенные предложения. Шепчущиеся и хихикающие группы, от которых разит цветочным запахом духов «Джо Малон», входят и сразу же выбирают столики, откуда лучше всего видно. Нас с Китти постоянно спрашивают: «Кто это?», «Он холостой?» Когда они получают отрицательный ответ на вопрос: «Этот темноволосый парень работает сегодня вечером?» – у них вытягиваются лица.

Если Лукас и замечает это, то не подает виду. Он замкнут и серьезен, и знаки внимания отскакивают от него. Когда его спрашивают напрямую, он пожимает плечами, улыбается и отфутболивает вопросы. «У меня недостаточно свободного времени. Вам повторить заказ?»

Сегодня он разжег огонь в камине в дальнем конце бара, предварительно отодрав со стены старую ликторскую связку. Он занимается этой мужской работой, закатав рукава и выпачкавшись в саже. Я всего этого не замечаю.

Чего нельзя сказать о двух дамочках тридцати с лишним лет, сидящих за столиком. Держу пари, они исподтишка фотографируют Лукаса. В интернете теперь полно его фотографий, но он совершенно этого не замечает. Я сочувствую, поскольку меня не раз щипали за зад противные старые типы.

Идет последний час смены в середине недели. Лукас снова появляется, приняв душ наверху, с влажными волосами. Он открывает бутылку и пьет пиво.

Затем говорит, кивнув в сторону афиши «Поделись своим позором»:

– Были какие-нибудь вести от смеющегося мальчика после субботы? – Он делает паузу. – Скажи, если я сую нос не в свое дело.

Сразу же смутившись, я бормочу: «О нет, слава богу». Значит, Лукас думал обо мне. Не знаю, хорошо это или плохо. На следующий день после той субботы мои друзья обрушивали на меня поток сообщений под девизом «ПОШЛИ ЕГО НА ХРЕН» и обрывали телефон. Джо сказала: «А я-то думала, что у меня проблемы с Филом». Эстер позвонила, чтобы заявить в своем типичном стиле: «Умеешь ты их выбирать, Гог». Но потом добавила уже мягче: «Дай мне знать, если захочешь об этом поговорить. Никто не смеет так обращаться с моей сестрой». Я ценю это, даже если сестра не совсем права.

Оглушительное молчание от Робина. Я скорее надеюсь, нежели верю, что это навсегда.

– Мне не хочется лезть не в свое дело, но он не очень мне нравится, – говорит Лукас.

– Ха, тут ты не одинок.

Лукас молчит, ожидая продолжения. Я сознаю, что это дружеский жест, а возможно, и попытка получше меня узнать.

– Еще раз спасибо, что так быстро выставил его, – говорю я. – Он коварный. Делает гадости якобы по легкомыслию. Играет на чем угодно, чтобы вызвать смех. Даже когда результаты этой игры вовсе не смешны для других. Комики, знаешь ли.

Лукас явно расслабляется и говорит:

– Да, это полностью совпадает с моим мнением. Я сказал Деву, что это была демонстрация силы, замаскированная под объяснение в любви. Он обсуждал твою личную жизнь у тебя на работе. Это был акт агрессии.

Я энергично киваю, хотя мне не по себе при мысли о том, что славный Дев тоже услышал об этом дерьмовом представлении. Дев вернулся из Ирландии в понедельник и сейчас ремонтирует кухонное оборудование. Поэтому в баре только мы с Лукасом.

– Да, – соглашаюсь я. – Цель заключалась не в том, чтобы вернуть меня. Целью было одержать победу.

Твоя личная жизнь. Меня бросает в жар. Робин рассказал при всех, как я застукала его с Лу. Наверное, Лукас думает, что моя жизнь – пожар в мусорном баке на пустыре.

Мне невыносима мысль, что он стал свидетелем речи Робина. Но я благодарна за то, что серьезный, взрослый человек тратит время на то, чтобы сформировать свое мнение, а не делает распространенный вывод, что я сама виновата.

– Я не хочу тебя пугать, но, по-моему, он не из тех, кто сдается, – говорит Лукас. – Если у него имеется что-то личное, что, по его мнению, он может использовать против тебя… Тогда опереди его и пригрози судебным иском или бейсбольной битой.

Я подозреваю, что Лукас имеет в виду фотографии с обнаженкой. Он отводит взгляд и начинает возиться с Китом. Наблюдая, как он упорно избегает встречаться со мной взглядом, я убеждаюсь, что он имел в виду месть с помощью порно. Слава богу, мы с Робином не в том возрасте, да и я слишком стыдлива для таких фото.

А еще я всегда знала, что Робин очень небрежен – если кто-нибудь случайно выложил бы фото моей задницы в кружевном белье в группе «Парни идут по Пеннинской туристической тропе», то это был Робин.

– Нет, никакой обнаженной натуры, слава богу. Я не любительница того, что называют «белфи».

Лукас морщится:

– Я даже не знаю это слово, так что не стану больше спрашивать.

Поколебавшись, я осведомляюсь:

– А это правда насчет штрафа за съемку фильма? Когда ты заставил его агента стереть видео?

– О нет. Это частная собственность, но она открыта для посещений. Поэтому он был в своем праве. Но я подумал, что ты бы предпочла, чтобы не осталось записи.

– Ха-ха! Но ты казался таким уверенным!

– Так можно заставить кого угодно поверить чему угодно.

Я искренне благодарю Лукаса, и к моей благодарности примешивается легкое благоговение. Но у меня возникает вопрос: уж не заставляли ли меня аналогичным образом поверить во что угодно?

* * *

– Довольно! Я не могу выполнять свою работу в этих условиях! – говорит Девлин под мелодии Эда Ширана.

Ушел последний посетитель, и Дев покинул кухню. Мы занимаемся уборкой. Он исчезает, чтобы поменять музыку, и теперь гремит «Моя сладкая беби» в исполнении «Guns & Roses». Децибелы бьют по барабанным перепонкам.

Мы с Девом отлично ладим. У нас прекрасная совместимость, и мы оба понимаем, что не следует ныть и дуться. Если нужно сделать черную работу, заканчивай с ней побыстрее. А будешь скулить – станет только хуже.

– Сунь в холодильник мой любимый фрукт! – кричит мне Дев, когда я убираю туда гарниры. Он бросает мне сицилийский королек.

Поймав апельсин, я кладу его на стойку.

– Это было легко. В следующий раз бросок через руку.

Я знаю, что Лукас наблюдает за мной. Сначала он смотрел на мобильник, а теперь на меня. У меня бегают мурашки по коже.

Дев бросает следующий апельсин, и я ловлю его в броске.

– О, ты молодец. Дай-ка угадаю: ты всегда была центровой в нетболе?[76]

Я смеюсь. Снова бросок. И снова ловлю.

– Ладно, я пошел, а вы двое продолжайте развлекаться, – говорит Лукас со вздохом и, оторвавшись от стены, исчезает на лестнице.

Я вытираю столы, а Делвин споласкивает подносы и бросает пустые бутылки в специальный бак.

Сейчас он подсчитывает наличные в кассе, а я вынимаю бокалы из посудомоечной машины и расставляю на полках. И тут я отваживаюсь сказать, что у братьев Маккарти разные характеры.

– О да. Я громче, а у Люка превосходное чувство юмора. Он очень сухой. Сухой и хитрый, вот он какой.

– О, я, конечно, не это имела в виду. С ним так здорово работать, – добавляю поспешно. Не хватало еще испортить добрые отношения, если мои слова будут переданы Лукасу в резкой форме.

– Ты не видела Лукаса в ударе, – продолжает Девлин.

– Нет?.. – робко произношу я.

– Нет, – качает он головой. – После того, через что ему пришлось пройти.

У меня создается впечатление, что Девлин довольно нескромен, правда, без задних мыслей. Может быть, это еще один пункт, который вызывает трения между братьями. Учитывая, что младший – загадка Сфинкса.

Теперь я уже не могу противиться желанию спросить. Ведь меня явно пригласили задать вопрос.

– Пришлось пройти?..

– С его женой, – отвечает Девлин, и слово «жена» для меня как удар под ребра. Лукас. Жена? Он же парень в выцветшей майке и ботинках «Доктор Мартинс», который должен вместе со мной выполнить домашнее задание. У него не может быть жены?!

Как ни странно – учитывая, что у Лукаса такая привлекательная внешность, – до этого момента мне никогда не приходило в голову, что у него есть какая-то Особая Женщина. Он вернулся в мою жизнь, и рядом с ним никого не было. Так что я полагала… Принимала желаемое за действительное? Не знаю.

Да, я собиралась с силами на случай, если какое-то изумительное темноволосое создание скользящей походкой приблизится к бару и спросит с кельтским акцентом: «Люк на месте?» А затем исчезнет наверху, явно имея право войти без стука. И мы сорок восемь часов не увидим Лукаса, а я буду стараться не думать об этом. Но, согласно правилам, которые я сочинила, это не должна быть жена.

– Он женат? – спрашиваю я небрежным тоном. Он же не носит обручальное кольцо? Жена.

– Да, был женат. Она умерла. Он вдовец.

Я открываю рот и снова закрываю. Девлин продолжает:

– Опухоль головного мозга. Совершенно неожиданно, в прошлом году. Она прожила восемь недель после того, как поставили диагноз. – Он качает головой. – Лукас мало что рассказывает, так что трудно узнать, что творится у него в голове. Я настаивал на том, чтобы купить этот паб, потому что считал, что ему нужно отвлечься, на чем-то сосредоточиться. Он всегда недолюбливал Шеффилд, поэтому я был удивлен, когда он согласился.

– Мне так жаль. Я не знала.

– Не говори ничего, ладно? – просит Девлин. – Он не из тех, кто станет откровенничать и делиться с другими. Вероятно, мне не следовало говорить.

– Конечно, не скажу, не беспокойтесь.

Я старалась очень тщательно скрывать свой особый интерес к Лукасу от Девлина, да и от всех. Однако есть одна вещь, которую мне так хочется узнать, что я ничего не могу с собой поделать.

– Девлин, как ее звали? Жену Лукаса?

– О, Нив. Мы назвали нашу дочь в ее честь.

– Красивое имя.

Делвин кивает и печально улыбается.

Я не могу ни на чем сосредоточиться, когда в смятении направляюсь к своему такси.

Теперь я чувствую себя еще глупей из-за своей реакции на то, что Лукас забыл меня.

Прежде это была уязвленная гордость, боль в сердце от сознания, что это так важно для меня и не имеет никакого значения для него. Я чувствовала, что заслужила свое несчастье. А сейчас я сознаю, что была мелкой, нелепой и самоуверенной.

Я полагала, что он будет любить кого-то, с кем целовался во время летних экзаменов в выпускном классе. А у него умерла любовь всей его жизни.

Как я и ожидала, она красива. Я хочу сказать, была красива.

Глядя в глубоко посаженные карие глаза Нив, я следую за ней, когда она резвится во время каникул, свадеб и изображает удивление в офисе, играя в «Тайного Санту». Я не знала ее, однако не могу поверить, что ее больше нет. Смерть вообще нелегко принять, но эта оживленная цифровая жизнь после смерти делает ее еще более непостижимой. Папа возненавидел бы ее.

Не теряя времени, я нашла Нив в интернете.

Вернувшись домой из «Уикер», я просмотрела последнюю любовную записку Карен, адресованную мне:

Чесночный батон – исчез

Соевый соус «эмой лайт» – не хватает одной кварты и сломан колпачок

Овсяная каша, кленовый сироп – пакет почему-то мокрый. Есть идеи?

Идей очень много, Карен. Включая несчастный случай – твое самосожжение, в то время как ты готовишь печенье с черничным джемом.

Я поднялась к себе, забралась на кровать и положила на колени ноутбук. Затем открыла Фейсбук и принялась искать Нив Маккарти (даже ее имя звучит, словно музыка).

Я сразу же нашла мемориальную страницу и принялась рассматривать посты и читать тексты. Думаю, я была права, предполагая, что у Лукаса нет онлайн. Его нет ни на одной из многочисленных фотографий, что кажется немного странным.

Это та самая Нив, в этом я уверена: совпадают не только даты. Время от времени кто-то мимоходом упоминает Лукаса и говорит, что он в их молитвах.

У покойной жены Лукаса высокие скулы и губы бантиком, на лице постоянно играет улыбка. Вот она собирается съехать на лыжах с горы, не замечая, что ее фотографируют. Она смеется, темно-каштановые пряди вьются вокруг розового лица. Здесь огромная галерея снимков, и я щелкаю по ним, восхищаясь и чувствуя себя вуаеристкой.

Глядя на фотографию с темным фоном, я вдруг вижу свое лицо, отраженное в ноутбуке. Словно неясно вырисовывающийся призрак. «Это я, Кэти…»

Она болела восемь недель. Наверное, он все еще не может прийти в себя. Даже трудно вообразить такое.

Я узнала о папе из ужасного телефонного звонка от Эстер. Она стояла возле Королевской холлэмширской больницы, а я была в университетской библиотеке. Я повторяла: «Что?» – потому что она сказала что-то настолько кошмарное и абсурдное, что это не могло быть правдой. Позже Эстер мне рассказала, что собиралась сказать, будто у папы критическое состояние. Ей не хотелось, чтобы я узнала правду, когда была одна. Но она не смогла подать мне ложную надежду. Я совершенно не помню свое путешествие в поезде из Ньюкасла. Однако ты знаешь, что когда-нибудь придется пройти через потерю родителей. А вот потеря своей половины в тридцать лет – этого ты никак не ожидаешь.

Очевидно, Нив была «ортопедом днем, поэтом ночью». Родилась в Галуэе. Жила в Дублине. Тридцать три. Всего тридцать три. На одной фотографии она ласкает Кита. Под фото – комментарий: Кит – любовь всей ее жизни.

Нет ни одного снимка, на котором она выглядит больной. Наверное, потому что недолго болела.

Вот она с глиняной пивной кружкой в Берлине, подняла большой палец перед камерой. На другом фото – в платье с цветочным узором, волосы зачесаны наверх, голову склонила набок. Подпись: «Свадьба Тэры и Терри». Она с чьим-то ребенком на руках, ее губы прижаты к пухлой щечке малыша. Подпись: «Руперт уже любит свою тетю Нив!» За обеденным столом у кого-то в гостях, комментарий: «Прежде чем мы набросимся на еду». Компания улыбающихся людей позирует вокруг блюда с кебабами.

Почему нигде нет Лукаса? Он ненавидит камеру? Полагаю, камера вряд ли ненавидела бы его.

Погодите, вот он! У меня перехватывает дыхание, когда я вижу фото Лукаса в неофициальной обстановке, не на работе. Это нелепо, учитывая, что он мне никто, да и я ему тоже.

Он смотрит в объектив, положив руку на спинку дивана. Судя по слегка устаревшей плюшевой обивке персикового цвета, это дом родителей или даже дедушки с бабушкой. Рядом с Лукасом сидит Нив, нога на ногу, в полосатом топе и джинсах, с сияющей улыбкой. На лице Лукаса написано вежливое согласие, однако также читается затаенная обида. У меня возникает своеобразное ощущение телепатии, которая была между ним и мною в восемнадцать лет. Тогда я чувствовала, что могу читать его мысли. Ха, ничего-то ты не могла, – напоминаю я себе.

Господи, какой он потрясающий! Меня чуть ли не раздражает, что это я первая заметила светящуюся белизну его кожи, чернильную черноту волос, пристальный взгляд. Мальчик, которого я когда-то любила, стал Кумиром, а мой статус Главной Фанатки теперь затерялся в море восторженного поклонения.

Наверное, когда он вдруг овдовел и его окутал флер трагедии, ему пришлось покинуть Ирландию из-за толп поклонниц.

В свете ужасной потери Лукаса я полностью пересматриваю свой взгляд на его поведение. Подумать только, я имела наглость рассуждать о том, что ему не хватает joie de vivre[77]. Меня чуть ли не физически корчит от стыда.

Когда я читаю о Нив, полной жизни и популярной, в свете очей Лукаса, ушедшей из его жизни, у меня возникает какое-то неестественное чувство. Что-то странное, неблагородное, иррациональное и мерзкое. И в конце концов я признаюсь себе.

Я ревную к ней.

24

Эстер, ты не говорила маме и Д. о стендап-шоу Робина, не так ли?

Нет! С какой стати?

Они меня вызвали на «кофе и пирог», и мама не говорит зачем. Это попахивает «Пара-Слов-Кое-О-Чем». Д. х

Ну, я тут ни при чем. Я сказала им, что ты действительно хорошо пишешь, так что, возможно, они хотят тебя поздравить.

ХА-ХА-ХА-ХА! ДЕРЖИ КАРМАН ШИРЕ! Х

Я кладу телефон в карман и включаю низкий уровень тревоги. Мама достаточно меня достает, но она никогда не бывает лаконичной и загадочной.

Джеффри в куртке цвета хаки переходит через дорогу и приближается ко мне. Его решительное выражение лица не сулит ничего хорошего.

– Привет! Где мама? – осторожно осведомляюсь я. Я не надеюсь на ответ: «Просто паркуется», зная, что Джеффри никогда не позволит женщине сесть за руль.

– Она не придет, – отвечает он как-то неуверенно.

– О, она плохо себя чувствует?

– Легкая метеозависимость, – отвечает Джеффри.

О господи, они поссорились? Тогда почему не отменили встречу? У меня опускаются плечи от предстоящей перспективы. Светское мероприятие наедине с Джеффри! Я надеялась ни разу в жизни не испытать этого. Неохотно следую за ним в кафе, стараясь не выдать мыслей невольной гримасой.

Он бренчит мелочью в кармане и обозревает витрину с выпечкой.

– Что возьмем? Эти маленькие тарталетки с киви выглядят аппетитными. Или, может быть, французский рожок?

– Гм-м… – Мне совсем не хочется есть. Да и кто бы успел проголодаться к чаю в полдень? Но я чувствую, что должна из вежливости попросить сдобную булочку к кофе.

– Я просто выпью чашечку чая, – говорит Джеффри после меня. Великолепно.

Он стучит костяшками пальцев о стеклянную витрину, и наконец измотанная официантка смотрит на него и объясняет, что тут обслуживание за столиками. У Джеффри особая манера поведения с незнакомцами: он не груб, но всегда чуть резче, чем следует. Я морщусь от смущения. Несомненно, он с треском провалил бы Тест Официанта.

Мы проходим мимо мужчины шестидесяти с лишним лет, который читает газету и ест пирог с яичным заварным кремом. Это заставляет меня вспомнить наши прогулки с папой. Я сразу же гоню прочь эту мысль, потому что вместо папы со мной Джеффри. Вселенная искривилась и будет такой вечно. Это все равно что выдергивать нитки из раны, которая никогда не заживает.

Я нахожу свободный столик, и официантка следует за нами. Она расставляет тарелки и чашки с нашим заказом. Я отщипываю крошечный кусочек от моей булочки, стираю с рук шоколад бумажной салфеткой. Как же мне выдержать получасовую беседу с Джеффри?

– Мама показалась доктору?

Джеффри мотает головой и дует на свой чай.

– Я могла бы заскочить, – предлагаю я.

– Нет-нет, в этом нет никакой необходимости. На самом деле она спит. Я уверен, что завтра она будет в полном порядке.

Судя по этому уклончивому ответу, мама вовсе не больна. Либо это заговор двоих, либо Джеффри врет?

– Какие у нее симптомы? – спрашиваю я.

– Расстройство желудка. Это немного личное. Думаю, она бы не поблагодарила меня за то, что я об этом сказал. Пусть мама получит выходной и хоть один день не будет «мамой», а?

В этом весь Джеффри. Естественное беспокойство о маме он трактует как мой эгоизм.

По крайней мере, он не сказал, что она «наткнулась на дверь». Способен ли он на насилие? Нет, он мучитель в умственной сфере.

– Это дает нам шанс обменяться последними новостями, – добавляет он слащавым тоном. И тут я понимаю, что меня обвели вокруг пальца. Я чувствую себя обиженной.

– Как у тебя дела? – спрашивает он.

– Прекрасно. Спасибо, в самом деле все хорошо, – с нажимом произношу я. – А у вас?

– Да так, понемножку. Все еще работаешь в пабе?

Он знает, что работаю.

– Да.

– Там все хорошо, не так ли?

– Хорошо, на самом деле великолепно, – отвечаю я. – Настоящий викторианский паб, но с современным оборудованием. Обожаю такие пабы. Там все отреставрировали, хозяева очень ответственные владельцы. Ничего похожего на «Это Amore!». И еда там тоже хорошая. Супы, и сэндвичи, и все такое. Пища простая, но качественная. Никаких утонченных банкетов с венецианскими крошечными тарелочками.

Я чуть не предложила, чтобы они с мамой посетили «Уикер». Но тут же представила себе, как Джеффри с подозрительной миной принюхивается к пирогу.

– Работа в пабе действительно может быть великолепной? – осведомляется Джеффри, и во мне просыпается гнев. Нам опасно быть наедине, без сдерживающего воздействия.

– Да, когда там приятно находиться и когда нравятся посетители и боссы.

Джеффри мешает ложечкой чай и окидывает взглядом зал. Он хранит молчание, которое должно выразить сомнение или безразличие, и это меня бесит.

Черт возьми, каждый раз, оказавшись в его обществе, я убеждаюсь, что права насчет него. Эта позиция основана на фактах. Меня смутно беспокоило, что причиной моей антипатии является преданность папе. В отличие от меня, Эстер придерживалась политики умиротворения. Эстер называет мою позицию Свободой-Младшей-Сестры. (То есть она должна быть разумной, а я – нет.)

Нет, на самом деле мне ничего не кажется. Напыщенное равнодушие Джеффри, смешанное с неприкрытым презрением, отвратительно. Когда я говорю, что он не груб, то на самом деле имею в виду, что он состоятельный мужчина, который дожил до того возраста, когда как бы имеет право быть слегка грубым. Вместе с правом на автобусный проездной.

– Но это не особенно перспективная работа, не так ли?

– Ну… Может кончиться тем, что я буду там заправлять. Владельцы из Ирлан…

Джеффри не слушает.

– Я тут подумал: как насчет того, чтобы поступить на службу в мою бывшую компанию? Секретаршей. Возможно, тебе сначала придется окончить курсы машинописи. Но я определенно могу составить тебе протекцию. Другой бывший партнер компании, Кеннет, устроил туда двух своих дочерей. Одна из них просто кошмар. Вся в пирсинге и ужасных тату. Тебе, конечно, не откажут, если ты будешь держаться хоть немного в рамках. Что скажешь?

Я открываю рот, но Джеффри продолжает:

– Твоя мама думает, что это превосходная идея. Она просила передать, что, если ты согласишься с моим предложением, она пройдется с тобой по магазинам. Нужно купить тебе что-нибудь новенькое. – Он тыкает пальцем в мое розовое пушистое пальто, висящее на спинке стула. – Что-нибудь более подобающее женщине, которая записывает долги на доске в пабе.

Итак, все ясно. Джеффри послан с миссией призвать меня к порядку. Интересно, что там думает мама?

– Похоже на сюжет «Красотки», – говорю я со сладкой улыбкой, не сомневаясь, что раскусила его. – Я тоже должна быть благодарна за то, что богатый бизнесмен спас меня от жизни девочки по вызову.

Джеффри дергается, но ему удается ответить на мою улыбку, скривив губы.

– И, возможно, тебе бы нужно отказаться от твоих, э-э, анархических штучек. Не все их поймут.

Я спокойно отметаю оскорбления, которыми Джеффри приправил свое предложение.

– Очень мило с вашей стороны, и я непременно подумаю об этом.

– А, вежливый отказ. Знаешь, Джорджина, хоть я и гораздо старше тебя, но все же не выживший из ума древний старик, к которому ты снисходишь.

Вау. Мне не хочется сражаться, но Джеффри не оставляет мне выбора. Я отодвигаю булочку. Маски сброшены.

– Чего вы от меня ожидаете? Чтобы я сказала: «Да, спасибо, я могу начать в понедельник, и наплевать мне на «Уикер»? Я пошлю им сообщение, что увольняюсь без предупреждения»? У меня есть обязательства, у меня есть работа.

– О, ты такая незаменимая в какой-то захудалой пивной! Да, конечно, они будут рыскать по всему Йоркширу в поисках другой особы, способной поставить стакан на стойку и сосчитать монеты. Это будет подобно охоте за поп-звездой для телепрограммы. Идол-Виски-С – Содовой, ха-ха-ха.

У меня закипает кровь. Да как он смеет, мать его!

– Есть идея, Джеффри. Почему бы вам не обращаться со мной как с разумным взрослым человеком, с некоторым уважением? А я сделаю то же самое по отношению к вам. И посмотрим, что из этого выйдет?

– Беда в том, моя дорогая девочка, что ты относишься к себе без всякого уважения. Тридцать лет, никакой квалификации, ни кола ни двора, болтаешься по городу, как тинейджер, приводишь домой неподходящих парней, чтобы познакомить с родителями. Ты расстраиваешь маму. Знаешь ли, это эгоистично.

– Расстраиваю? – огрызаюсь я. – Какая жалость. Она тоже меня расстраивает.

– Почему бы тебе не послушать людей, которые хотят помочь? Ты еще достаточно молода, чтобы начать все сначала.

Я встаю и начинаю собирать свои вещи, включая вызвавшее нарекания дешевое розовое пальто.

– Джеффри, спасибо, что уделили мне время. Но я не собираюсь вас слушать, потому что вы невероятно самоуверенны и неприятны. И ведете себя так, будто имеете право говорить мне, что моя жизнь – это катастрофа.

– А разве это нет так?

– Не вам судить.

У Джеффри багровеет лицо.

Судя по взглядам, все сидящие за соседними столиками прислушиваются к нашей беседе.

– Не смей так демонстративно уходить! Или, обещаю, ты об этом пожалеешь, – шипит Джеффри с угрожающим видом. Он не привык, чтобы женщины бросали ему вызов.

– Да кем вы себя возомнили, черт возьми? Моим отцом? – говорю я, больше не владея собой.

– Боже упаси! – Джеффри шарахается от меня. – Я не имею ничего общего с этим бесполезным распутником.

Я выхожу из зала, и Джеффри должен благодарить за это судьбу. Иначе он бы такое о себе услышал!

Итак, мама знала о романе. Но каким образом пришлось узнать об этом мне! От Джеффри! Теперь неприязнь превратилась в ненависть.

25

Когда я мчусь домой, вся в поту, кипя от негодования, я прокручиваю в уме эту ссору. И предвижу, что в результате вырвется на волю цунами семейного конфликта. Когда я добираюсь до Кобден-Вью-роуд, мне вспоминается давно забытый разговор.

Это не был один из великих дней нашего романа, и он не стал бы кульминационным моментом фильма. Хотя для Лукаса, как выяснилось, вообще ничего не имело значения. Даже для меня это был проходной момент, когда не происходило ничего особенного. Поэтому я и не вспоминала о нем до сих пор.

Был знойный день в Ботаническом саду. Сильная жара, пьяное жужжание пчел. Мы с Лукасом якобы размышляли над характером Эдгара Линтона. Он славный, и Кэти использует его, чтобы мучить Хитклифа?

– Это типично мужской вопрос, – сказала я, наблюдая, как легкий ветерок играет листами бумаги с нашими записями. – Как будто все, что делает Кэти, нужно рассматривать через призму чувств Хитклифа к ней. Вот почему я не могу двигаться дальше. Получается, что она одна ответственна за неправильные решения. Она одна должна защищать их любовь, за них обоих.

– Но она же уходит, влюбляется в другого и выходит за него замуж. Хотя знает, что любит Хитклифа больше.

Лукас так красноречив и упрям! А в школе он помалкивает. Это мне урок: я всегда считала, что интересные люди многословны.

– Но Хитклиф становится чудовищем. А получается по ее вине.

– По-моему, он думает, что никогда бы не сделал то, что сделала она. Ему никто бы никогда не смог вскружить голову, как вскружили ей, и он не может простить ей эту слабость. Это сводит его с ума. Вот что сводит его с ума: она знала, что поступает неправильно, но не остановилась. Он не может понять ее логику.

– Похоже на то, как мой папа учил мою маму водить машину.

Лукас засмеялся, но это была слабая шутка, поэтому и смех тоже был слабым.

Прошло пятнадцать минут обсуждения подтекста «Грозового перевала», и скоро мы снова принялись шарить под одеждой друг у друга, подбираясь к запретным местечкам.

Когда это слишком возбуждало, один из нас отодвигался и пытался ввести нас в рамки. В тот раз это был Лукас. Я помню его вылинявшую красную футболку и руку, обнявшую меня, когда я прислонилась к его плечу.

Почему у него был такой восхитительный вкус и такой манящий запах? Кстати о «химии»: это вовсе не имеет отношения к тому посредственному фильму 1940-х, где балдеют друг от друга. Нет, это что-то настоящее.

Он что-то прошептал мне в макушку, и я спросила:

– Что? Я не слышу тебя.

Лукас отодвинулся:

– Я сказал: ты такая хрупкая…

– Хрупкая?

Было странно услышать такое слово от восемнадцатилетнего парня. Когда я встретилась с Лукасом взглядом, у него был смущенный вид из-за того, что он употребил это слово.

– Кажется, у тебя косточки совсем тоненькие, – сказал он, обхватив пальцами мое запястье.

Я была восхищена и удивлена.

– А моя мама говорит, что я упитанная, – сказала я, и Лукас рассмеялся.

– В самом деле? Она шутит?

– О нет. Она всегда говорит что-нибудь в таком духе.

– Упитанным мы скорее назовем Винни Пуха.

– И у меня слишком широкий кончик носа, так что я не могу считаться «классической красавицей».

Я бы ни за что не рассказала это Лукасу еще несколько недель назад, а то он еще стал бы считать меня Мисс-Нос-Картошкой. Но в потерявшем управление поезде, который был любовью, все больше росла моя уверенность в том, что его восхищает моя внешность. И мне хотелось, чтобы он знал обо мне все. Желание «быть интересной» одержало верх над стыдом по поводу этих пренебрежительных замечаний мамы. Так что, полагаю, тут все же не обошлось без толики тщеславия.

Лукас нахмурился и пристально посмотрел на мой нос.

– Как это странно – сказать такое. Даже если бы у тебя был нос величиной с туфлю, как можно говорить своему ребенку такие странные, недобрые вещи?

Я передразнила мамин голос:

«Ты хорошенькая, Джорджина, но ты не красавица, так что не ожидай, что внешность поможет тебе в жизни. Будь милой с людьми и планируй всего добиваться трудом. Головы мужчинам очень легко кружат лучшие варианты, чем ты».

– Вау, что за?!. Это ужасно, – сказал Лукас. Я чувствовала, что он действительно за меня переживает. Лучше бы я ему не говорила! В тот день мама была в исключительно плохом настроении. Теперь мало шансов, что она ему когда-нибудь понравится. Я не учла это, сделав ее похожей на Джоан Кроуфорд в фильме «Дорогая мамочка»[78].

– С какой стати твоя мама говорит подобные вещи?

Я вижу, что он искренне расстроился. У нас большая любовь, думаю я. Это напомнило мне, как мы в прошлом году изучали «Отелло». Но только сейчас Лукас в роли Дездемоны.

«Я ей своим бесстрашьем полюбился,

Она же мне – сочувствием своим»[79].

В ту минуту я забыла, что «Отелло» – трагедия.

Я подтянула колени к груди и произнесла с наигранной усталостью от всего мира:

– Таково ее поколение. Это их менталитет. В молодости она была сногсшибательной красоткой. Она никогда не работала и вышла за моего папу в двадцать один год. Мама считает, что мои перспективы в жизни основаны на моей внешности, потому что так было у нее. Главное – выйти за обеспеченного мужчину и нарожать детей.

Я перевожу дух. Никому бы не сказала такое, только Джо.

– Она несчастлива с папой, но никогда не уйдет от него. Потому что не хочет быть разведенной женщиной, которой за пятьдесят, с более низким уровнем жизни. Так она и говорит, когда они ссорятся. Это не ее вина: критикуя, она считает, что предостерегает меня.

Мы с Лукасом сидим в молчании.

– Это ее вина, – говорит он в конце концов.

– Она сделала неправильный выбор в жизни и стала из-за этого несчастной. Несчастливые люди вымещают эмоции на других. – Я сама удивилась, откуда это взяла. Лукас так действует на меня, что я сама себе удивляюсь.

– Если бы я сделал выбор, из-за которого стал бы несчастным, то отменил бы этот выбор, – сказал Лукас. – Но я не стал бы вымещать это на ком-то другом.

Я согласилась, и мы улыбнулись друг другу сияющей улыбкой. Все было так просто и так несомненно.

После четвертого пропущенного звонка от Эстер я получила резкое сообщение: «Почему ты меня избегаешь, я же ничего не сделала?» Смягчившись, я ей позвонила на следующее утро, по пути на работу.

– Привет.

– Наконец-то!

– Я направляюсь в паб и войду туда через минуту.

– Ловко!

– Эстер, если ты собираешься задирать меня, то не трудись зря. Я больше никогда не стану разговаривать с этим уродом.

– Ты имеешь в виду Джеффа?

– Я имею в виду Джеффа.

– Что там за шум?

– Это чей-то терьер, а еще автобус.

– Я забываю, что у тебя нет машины, – говорит Эстер.

– Ты говоришь совсем как Джефф!

– Послушай, я не виню тебя за то, что ты разозлилась. На твоем месте я бы тоже разозлилась. Но как бы плохо все ни вышло, намерения были благие…

– Мои намерения тоже были благие. А в результате мне сказали, что я глупая уличная девка, которая погубила свою жизнь.

– Не цепляйся ко мне, я пытаюсь быть миротворцем.

– Если ты нейтральна в ситуации, когда совершается несправедливость, то ты на стороне обидчика!

– О БОЖЕ! Ты снова провела слишком много времени в Твиттере?

Эстер смеется, и я неохотно усмехаюсь в свой айфон. Я-то думала, что наброшусь на нее, но за ночь у меня перекипело.

Я изранена и вся в кровоподтеках, но когда рассеивается туман на поле битвы, мне не хочется обращаться с Эстер, как с боксерской грушей. Мне хочется, чтобы она была на моей стороне. Мы видим ситуацию по-разному, но, быть может, это и хорошо.

Однако я не могу заставить себя поговорить с матерью. Мне пока что не хочется слушать ее объяснения. Я не готова их принять.

– Ты знаешь, что меня больше всего разозлило? – спрашиваю я. – Он имел наглость сказать, что я огорчаю маму. Какое право он имеет говорить подобные вещи? Я же не сказала: а нас огорчает, что наша мама вышла замуж за нудного старого манипулятора.

– Да, я сказала маме, что было глупо посылать на встречу с тобой Джеффри. У меня сложилось впечатление, что сначала был другой план, но потом он взял на себя руководство.

– Ну и ну!

– Я думаю, предложив работу, он стал хозяином положения.

– А ты можешь вообразить, какой был бы ужас, если бы я согласилась? Он бы помыкал мною, командовал… Он хочет получить власть надо мной, как над мамой.

– Да. Я сказала маме, что это верный путь к беде. Могу я попросить тебя помнить об одной вещи? – спрашивает Эстер. – Мама нуждается в нас.

– Я знаю.

– Я хочу сказать, что она действительно нуждается в нас, Гог. Думаю, у них абьюзивные отношения. И если она собирается противостоять Джеффри, то не сможет это сделать, если будет ссориться со своими дочерьми из-за него.

– Ты же не думаешь, что он?..

– Бьет ее? Господи, нет. Иначе я бы вмешалась. Но есть другие виды насилия.

– Что, по твоему мнению, я должна делать?

– Быть достаточно любезной с Джеффри. Худой мир лучше доброй ссоры. На кону более важные вещи. Его не переделаешь, но он наш отчим, и мы ничего не можем с этим поделать. Нужно поддержать маму и помочь ей осознать, что он не должен ею командовать только потому, что кредитные карточки на его имя.

Сейчас я уже добралась до работы и проверяю время по своим дешевым часикам, отогнув розовую пушистую манжету.

– Ну, не знаю. Ты лучше разбираешься в таких вещах, Эст. Но я не думаю, что, если я притворюсь, будто не питаю к нему отвращения, это что-то даст.

– Ты не права. Он очень падок на лесть. И ты можешь быть обворожительной, когда постараешься. Даже если ты сделаешь это скрепя сердце.

Я хохочу:

– Джефф думает, что я вообще не умею притворяться обворожительной.

– Послушай, у меня главное – голова, а у тебя – сердце. И я люблю тебя за это. Но я прошу тебя на этот раз подключить голову.

– Ты просишь меня дать Джеффри по голове?

– ДЖОРДЖИНА!

– И почему он не может побаловать себя хорошим сердечным приступом? Нам просто нужно угостить его коньячным маслом на Рождество и уговорить купить «Харли» в ознаменование кризиса среднего возраста.

– «Средний возраст» означает, что Джеффри собирается дожить до ста тридцати четырех лет.

– О боже, только не это! Забальзамированный в собственной желчи.

– А пока ты ответишь на телефонный звонок мамы?

От этой перспективы мне становится не по себе.

– Я пока еще не могу. Джеффри также наговорил гадостей о папе, – бормочу я. Я не могу обсуждать это с Эстер, но мне нужно, чтобы она поняла всю глубину моего гнева.

– О! Что же он сказал?

– Что он был бесполезным… – Я не могу придумать, чем заменить слово «распутник». – Что он нас предал и что Джеффри лучше его.

– Гм-м… Ему не следовало это говорить. Наверное, услышал что-то от мамы…

– Не защищай его. Этому человеку нет оправдания. Как он смеет говорить мне гадости о нашем папе?

– Ты же не можешь сказать, что он был Мужем-И-Отцом-Года, Гог. Я тоже по нему скучаю.

– Да, но это можем говорить мы, а не этот тайный фашист с зачесом на лысине.

Эстер смеется от души, и мне становится намного лучше. Разговор заканчивается, и я выключаю телефон. Открыв дверь, я встречаюсь взглядом с темными глазами Лукаса Маккарти, которые вечно обвиняют.

– Добрый день, – приветствует он меня, потягивая кофе из кружки. – Все в порядке?

– Да.

Мне лишь померещился многозначительный взгляд и какая-то необычная интонация? Может быть, он слышал мой телефонный разговор? Знает ли он, что Девлин рассказал мне о Нив?

Я в первый раз вижу Лукаса после этого открытия. Как же мне теперь к нему относиться? Правда, если бы Лукас хотел, чтобы к нему относились как к недавно овдовевшему мужчине, он бы мне рассказал о своей утрате.

Рядом с ним неожиданно появляется Дев, в духе ситкома: наверное, он что-то делал под барной стойкой. Указывая на меня, он говорит:

– Черт побери, оно собирается какать!

Я в полном недоумении, но потом понимаю, что он указывает на Кита, пристроившегося в углу.

– Кит просто так сидит. Если только ты не имеешь в виду Джорджину.

– Мне пойти погулять с Китом? – спрашиваю я.

– Нет! – кричит Лукас, затем добавляет: – Нет, спасибо. Я выведу его.

Он пристегивает поводок и говорит:

– Пошли, мальчик. Дядя Девлин тебя обвиняет. Пойдем-ка подышим свежим воздухом.

За ними закрывается дверь, и на меня веет цитрусовым лосьоном после бритья и мокрой псиной. (Вот уж никогда бы не подумала, что мне понравится такое дикое сочетание.) Дев говорит:

– Он носится с этой шавкой. Не принимай это на свой счет, ничего личного.

Мне становится еще хуже, поскольку я не думала, что хамство Лукаса так заметно.

Меня все еще не покидает воспоминание о том дне в Ботаническом саду. Надеюсь, я никогда не стану в подпитии кричать Лукасу: «А когда-то тебе ГОРАЗДО больше хотелось гладить меня, чем свою собаку».

26

– Вот что я хочу сказать: у нее для меня есть только дни с понедельника по среду. Я недостаточно хороша с четверга по субботу. У меня нет приоритета.

Клем пытается объяснить нам с Джо, которая делает мне прическу, почему ее подруга Сэди – то ли подруга, то ли нет, исходя из того, когда она предлагает встретиться. Интриги и козни в винтажном бутике – это что-то.

– Может быть, она действительно свободна в эти дни? – предполагаю я.

– Нет! Она всегда где-нибудь бывает на выходных. Я видела фотографии. Знаешь, у всех нас есть друзья второго и третьего ряда. Но зачем же делать это таким явным? Это неприлично.

Клем часто с уверенностью заявляет: «Мы все это делали» или «Мы все втайне так думаем». Это меня обескураживало, пока я не поняла, что она обожает преувеличивать. То же относится и к ее внешнему виду. Она сидит, скрестив ноги, веки сильно накрашены, в руках вейп. При этом она окутывает нас ванильными парами.

– Между прочим, Клем, шикарно выглядишь. Кто ты сегодня?

– Спасибо. Сегодня я – Анита Палленберг[80], прибывающая в Хитроу из Нью-Йорка в конце 1960-х – начале 1970-х, с Китом Ричардсом[81]; в сумочке у нее спрятано немного гашиша.

Клем всегда в каком-нибудь образе. «Мишель Пфайффер в «Лице со шрамом»[82] – после того как она возвращается домой, в Талсу, чтобы реабилитироваться». «Мисс Манипенни[83] на похоронах Бонда – но она знает, что он не умер», – и т. д.

Я рада, что мы с Джо познакомились с Клем, когда нам было двадцать с небольшим. Потому что теперь я пришла бы от нее в ужас: с возрастом все меньше привлекает риск.

Думаю, мы подходим Клем, а она подходит нам. Она разъедает, как лимонный сок и соль, нашу благодушную удовлетворенность, в которой мы легко могли закоснеть. А мы не даем ей болтаться с такими же, как она, худощавыми созданиями, которые вечно пытаются превзойти и подковырнуть друг друга. Если судить по внешнему виду, то Клем – одна из них. Но в душе она не такая.

Да и вообще, быть примадонной, которая борется за первенство, кажется мне утомительным.

Мы в салоне Джо, куда иногда заглядываем. Джоанна настояла на том, чтобы вымыть и уложить феном нам волосы перед большим загулом. Официальный повод – день рождения Рэва, которому исполняется тридцать один год. Клем отказывается от своего, поскольку собирается выглядеть выспавшейся: «Думаю, это будет трансатлантический перелет, а затем ураган Батист».

Джо любит вызовы, поэтому сегодня я принесла заколку в форме цветов с плющом, украшенную алмазами и жемчугом. Я нашла ее в бутике Клем и попросила Джо сделать прическу, которая подошла бы к этой заколке.

– У тебя мои самые любимые волосы в мире, – говорит Джо, делая пальцами типичный жест стилиста: выпрямляет пряди, чтобы проверить длину. – Лютиковая блондинка типа старлетки, которой теперь больше не увидишь.

– Да, ты вызываешь у меня желание снова окраситься перекисью, – говорит Клем, наблюдая за магическими движениями Джо, орудующей щеткой и феном.

Хотите верьте, хотите нет, но салон Джо, который находится между Крукс и Брумхилл, называется «Кэти и Снарк»[84]. Помнится, когда она получила заем в банке и аренду, я подумала, что из-за этой неудачной игры слов она загубит свое предприятие.

– Это ужасная идея, и не только из-за «Катти Сарк»[85], – сказала я тогда. – «Снарк» звучит так, будто ты хочешь оскорбить клиентов!

– Это название означает, что здесь тебе сделают прическу и ты можешь поболтать о чем тебе хочется. Снять груз с души!

– Джо, нет! – настаивала я, но она была исполнена решимости.

Прошло семь лет, и в «Кэти и Снарк» нет отбоя от клиентов по записи. Студенты останавливаются, чтобы сфотографировать вывеску, и ее постят в интернете каждый раз, как прибывает волна на осенний семестр.

Я так и не согласилась, что это удачное название. Однако истина заключается в том, что Джо так радушна и талантлива, что всем это безразлично. Она смешивает шампуни и подстригает длинные локоны студентов, решивших сменить имидж, и красит им волосы в голубой и розовый цвета.

– Это как собачий корм, – сказал Рэв, когда Джо купила дом и стало ясно, что предсказания о коммерческом самоубийстве сильно преувеличены. – Если продукт хорош, ты забываешь о его названии. Это просто ворота. Портал, ведущий к удовольствию.

– Собачий корм – это не портал, ведущий к удовольствию, – возразила Клем.

– Но ты же прожила всего полжизни, – ответил Рэв.

Я рассказываю Клем и Джо о разговоре с Джеффри, умолчав о той детали, касающейся папы, которой не поделилась с Эстер.

– Ты шутишь? – спрашивает Джо. У нее рот полон шпилек, и она виртуозно подкалывает мои волосы. – Он сказал, что ты загубила свою жизнь?

– О да. Но если я приму от него предложенную работу, то могу исправить дело. А еще я «болтаюсь по городу, как тинейджер», и у меня «нет ни кола ни двора». И почему это родители считают, что могут ставить нам в вину личные вещи, которые их не касаются? Вообразите, что будет, если вы скажете человеку, который не является вашим отпрыском: «Ты холост, и беден, и у тебя нет статуса». Это жестоко.

– Черт возьми, это верно, – подтверждает Клем, для пущей убедительности взмахивая вейпом. – Если бы вы разгуливали, изрекая то, что родители говорят своим взрослым детям, вас бы назвали социопатом. То, что тридцать лет назад они как-то раз занялись сексом без презерватива, еще не дает им права так говорить.

– А я даже не дочь Джеффри! Ему нравится быть злобным отчимом и отдавать приказы людям, которых он даже не потрудился вырастить.

Произносить громкие слова, глядя на себя в зеркало, не вполне комфортно. Ну и вид у меня!

– Я скажу тебе бесплатно одну вещь. Если бы ты согласилась на эту работу, тогда были бы претензии «почему нет партнера». Если бы у тебя был бойфренд, было бы «почему вы не женаты», «почему не купила дом?». Потом ребенок, затем второй ребенок. Они никогда не бывают довольны, – говорит Клем. – У меня такая тетушка с дочками. Мама говорит, что она стравливала нас в беге с яйцом в ложке с тех пор, как мы начали ходить и читать. Лучше всего игнорировать их.

– Что ты собираешься делать? – спрашивает меня Джо.

– Не знаю. Если он не извинится – а я не представляю, чтобы Джеффри когда-нибудь это сделал, – то не знаю, как буду с ним общаться. Эстер думает, что я должна быть с ним любезной, чтобы поддержать маму.

– И что твоя мама в нем нашла? – говорит Джо.

– Одно слово: его деньги. О’кей, это два слова. Вот что я вам скажу: никогда не позволяйте мне завести роман с кем-нибудь богатым. Впрочем, это мне не грозит.

– Честно говоря, Робин не очень-то много зарабатывал своими шоу, – замечает Клем.

– Я не включаю сюда Робина, так как мы не собирались долго быть вместе. И я бы лучше вложила свои деньги в пирамиду Понци, нежели положилась на него.

– Тебе нужно любой ценой избегать его, Джордж, – советует Джо.

– Нет, она должна встретиться с ним за этой пресловутой выпивкой и потребовать, чтобы он оставил ее в покое. И возьми с собой кого-нибудь грозного, – предлагает Клем.

– Вроде тебя?

– Я думала о ком-то, кто выглядит так, будто может оторвать ему руку и заставить съесть.

– Опять же ты.

* * *

– Настоящая катастрофа, ведьмы Макбета! – говорит Рэв, когда мы, выбравшись из такси, входим в паб, где назначили встречу. «Ведьмы Макбета» – прозвище, которое он для нас придумал. – Я видел какого-то урода, похожего на члена рок-группы. Он очередной стакан оплачивал часами. Нам нужно найти другое место, причем быстро.

Мы сделали ошибку, выбрав для торжества новый бар из-за того, что он новый, так как полагали, что «новый» означает «особый». Но мы забыли, что «новый» также означает «непроверенный». Оказалось, что этот бар – типичное не то. Тут мало свободных мест, а музыка гремит так, что можно оглохнуть.

– Долбаные хипстеры, – говорит Клем, окидывая взглядом табуреты в стиле дешевой забегаловки и светильники со старомодными лампами накаливания. При этом она выдувает пар из угла рта, зажав вейп двумя тонкими пальцами с кроваво-красными ногтями. Современная Бетт Дэвис.

Вообще-то, я бы не сказала, что сама Клем так уж не похожа на хипстеров.

– Нам нужно пойти куда-нибудь, где мы сможем слышать друг друга и при этом не чувствовать себя полными придурками оттого, что вырядились в пух и прах, – говорит Рэв.

На Рэве шерстяные брюки цвета аметиста, и я соглашаюсь, что мы не можем пойти в какое-нибудь место типа «Булл энд Бэджер», где ему будут кричать: «СУТЕНЕР».

– Погодите… – произносит Джо, глядя на меня. – А как насчет «Уикер»?

– Черт побери, сегодня у меня выходной! – восклицаю я. И сразу же мне приходит в голову, что Лукас увидит меня такой нарядной. У меня перехватывает дыхание. Можно долго дурачить себя ложью, но подобная реакция моментально открывает истину.

– Ребята, это действительно классная идея, – говорит Клем. – Там мило, и с нами будут обращаться, как с VIP-персонами. Благодаря Джорджине.

Рэв берет меня за лацканы пальто:

– Максимум две порции выпивки, Джордж. Только чтобы взбодриться.

Я закатываю глаза, изображая, что неохотно уступаю. Клем начинает тыкать в свой телефон, вызывая такси. Через десять минут мы прибываем на мое место работы.

– Я возьму напитки, идите садитесь, – говорю я.

– Я думал, ты не работаешь сегодня вечером? – говорит Лукас, нахмурившись. Он оглядывает мою экстравагантную прическу и макияж.

– Мои друзья захотели сюда прийти, – отвечаю я, скорчив рожу. Меня вознаграждает искренний смех Лукаса. – Сегодня день рождения моего друга Рэва, и мы собираемся в «Лидмилл»[86].

– Хорошо, я принесу напитки. Обслужу за столом, если не будет наплыва.

– Спасибо!

Я улыбаюсь, и Лукас отвечает на мою улыбку. На какую-то долю секунды его взгляд задерживается на моем наряде. Это вечернее кружевное платье цвета бордо, с глубоким вырезом на спине, который почти доходит до трусиков. Я измучилась, подбирая нижнее белье под это платье. На мне корсет без бретелек, и он сжимает меня, как тиски. У меня такое чувство, что он навсегда деформировал мою фигуру.

Когда я втискивалась в него, то ни секунды не думала, что придется демонстрировать результаты перед Лукасом. Я как-то по-новому смущаюсь при нем.

Это напоминает мне о другом вечере, о другом красном платье.

Китти взвизгивает:

– О боже, Джорджина, ты выглядишь, как кинозвезда! Правда, Лукас?

Меня передергивает.

– Ты так классно выглядишь, что я сначала даже не подумала, что это ты, – заключает Китти.

Я разражаюсь смехом:

– Ну спасибо!

– Красивая прическа, – мягко произносит Лукас, начиная наливать Рэву легкое пиво. Я бормочу, что моя подруга – парикмахер. У тебя настоящие волосы?.. Настоящий ли это цвет, натуральный – вот что я имел в виду…

– Куда вы идете? В «Лидмилл»? Мужчины набросятся на тебя, как голуби на чипсы, – говорит Китти.

Мы с Лукасом случайно встречаемся взглядом. Говорит ли это о чем-нибудь?

Я пробираюсь к столу, чувствуя взгляды, устремленные на мою обнаженную спину. Или мне это только кажется?

Телефон Джо, лежащий на столе, подает сигнал: поступило сообщение от Фила.

Она переворачивает телефон со словами:

– Не позволяйте мне ответить.

Затем добавляет:

– Я правильно поступаю, да? Я на девяносто девять процентов уверена, но потом думаю: «Ты дала ему отставку за то, что он пригласил тебя на свадьбу».

– Нет, ты дала ему отставку, потому что у тебя не было никаких прав и ты не располагала его временем. Он твердил, что не готов быть бойфрендом. Ты даром тратила энергию, и это мешало найти кого-то, кто захочет играть эту роль в твоей жизни, – объясняю я.

– Что-то ты очень уж красноречива, – замечает Клем.

– Это верно, – говорит Джо. – Но… ты думаешь, кто-то может измениться?

Клем переглядывается со мной и закатывает глаза.

– Рэв, ты знаешь ответ на такие вопросы, – говорит Джо.

– Гм-м. С профессиональной точки зрения мой ответ – «да». Люди могут изменить поведение, если захотят. Я остался бы без работы, если бы они не могли. Но лично я бы сказал, что сущность человека неизменна. Твой характер остается твоим характером.

– Значит, я должна понять, что именно является проблемой: поведение Фила или его характер?

– Тебе нужно найти кого-нибудь другого и двигаться вперед, – советует Клем.

– Привет! Где чей напиток? – Лукас ставит на стол стаканы, и все с интересом его рассматривают.

– Клем, – представляется Клем, протягивая ему руку после того, как он поставил последний стакан. – Не думаю, что мы встречались в тот вечер, когда выступала Джордж. Присоединяйтесь к нашей философской беседе. Как вы думаете, Лукас, может человек когда-нибудь измениться?

– Может ли человек когда-нибудь измениться?

– Да, – говорит Клем.

Я опускаю глаза и смотрю в свой стакан.

– Я считаю, что нет. Определенно нет. Как на ваш взгляд, это слишком нигилистично?

– Этот мальчик мне по душе, – говорит Клем, и я делаю ей страшные глаза.

– А почему вы так думаете? – осведомляется Рэв.

– Вот что я скажу, исходя из собственного опыта: никто не меняется. Просто мы узнаем больше о чьем-то характере, но характер остается прежним.

У меня мурашки бегают по обнаженной коже.

– Значит, вот как вы веселитесь в свой день рождения? – добавляет Лукас, и Рэв хохочет.

– Сколько это стоит? – поспешно спрашиваю я Лукаса, указывая на напитки.

– Я включу это в счет. Завтра увидишь.

У меня предчувствие, что этот счет никогда не материализуется.

– Приятного вечера. О, и с днем рождения, – обращается Лукас к польщенному Рэву.

– Боже мой, – шепчет Клем, когда Лукас удаляется, а Джо говорит:

– Вау, он такой красивый! Просто с ума сойти!

– Да уж. У меня просто дух захватило, – признается Клем, и я шиплю:

– ШШШ! ЗАТКНИТЕСЬ РАДИ БОГА.

Почему я не предусмотрела, что это может случиться? Они не заметили Лукаса в вечер конкурса «Поделись своим позором», так что я забыла и расслабилась.

Мне нужно найти способ сказать: этот мужчина меня не интересует, но не вздумай когда-нибудь к нему приблизиться. Без вопросов.

– О господи, почему ты никогда не упоминала о нем? – спрашивает Клем, провожая Лукаса взглядом до самого бара.

– На самом деле упоминала, – возражаю я тихо. – Парень из школы.

– Погоди-ка. Он был с нами на занятиях по английскому языку? – говорит Джо. – Почему же я его не помню?

– Это тот, который не может тебя вспомнить? – осведомляется Рэв.

Я киваю.

– Он не кажется мне таким уж забывчивым.

– Ладно. – Я делаю глубокий вдох и произношу тоном, намекающим, что тема закрыта: – По какой причине он может притворяться, будто забыл меня?

Как мне известно из дискуссии в «Раджпут», причин может быть множество. Однако в моем голосе слышится уверенность.

Невероятно, но в сочетании с бесплатными рюмками виски, с которыми внезапно материализуется Китти, это срабатывает.

27

– Не хочется быть меланхоличным, но мне стукнуло тридцать один. И я задумываюсь о том, сколько еще лет мне осталось до тех пор, пока погоня за дамами станет непристойной, – кричит Рэв мне в ухо. Мы прихлебываем наши напитки, обозревая танцпол.

– Не впадай в уныние. Это всегда было непристойно.

Нас осталось за столом двое. Клем болтает с кем-то похожим на Джарвиса Кокера[87], а Джо вышла на улицу, чтобы вести долгую беседу по телефону с Филом. Мы подозреваем, что грядет воссоединение.

– Он для нее, как Бобби для Уитни[88], – комментирует Клем. – Будем надеяться, что он не приучит ее к кокаину.

Мы немного побеседовали с Джулией. Это подруга коллеги с работы Рэва. По-моему, ей нравится Рэв. Но, когда я упоминаю о ней, он отрезает:

– Ничего общего.

«Ничего общего» – эту формулу Рэв всегда применяет, отвергая кого-то.

– Ты говоришь, что хочешь встретить невероятно умную женщину, которая умеет носить красную трильби и хочет пройти по следам инков, и все в таком духе?

– Да.

– Ты сам невероятно умный. Это ты хорошо смотришься в красной трильби и можешь отправиться в Перу, когда захочешь. Почему бы тебе не принять женщину, не обладающую этими достоинствами? Ведь ты сам ими обладаешь. Пусть у нее будут другие достоинства.

– Ты хочешь сказать, что я должен быть женщиной, которую я хочу встретить?

– Вот именно.

– Гм-м. Я хочу сказать… я полагаю… я тебя понял.

Через пятнадцать минут Рэв уже отплясывает на танцполе, и Джулия кружится вокруг него.

– У вас потрясающие волосы, – произносит мужской голос с американским акцентом.

Повернувшись, я вижу бородатого мужчину лет тридцати, крепкого телосложения, в розовой рубашке. У него приветливое, открытое лицо.

– Эд, – представляется он, протягивая руку.

– Привет, Эд. Джорджина.

Эд приехал из Миннесоты, чтобы читать лекции по американской литературе в университете. Мы с воодушевлением говорим о писательском мастерстве, о Шеффилде, и я рассказываю ему о конкурсе «Поделись своим позором». Приходится кричать, приставив ко рту ладонь.

В течение следующих двадцати минут он мне рассказывает о Миннесоте, и в течение двадцати последующих тоже. Моя роль закончена.

И вдруг я вижу в американце Эде призраки прошлых отношений. Нечасто случается, что ты выходишь за рамки созданной тобой схемы и видишь эту схему.

Тут нет вины Эда, но именно так всегда начинался флирт, когда мне было двадцать с небольшим. Я нравилась какому-нибудь приятному парню и чувствовала, что мой долг – вознаградить его. Дать ему шанс.

Я заранее знала, что первое свидание будет в пиццерии, второе – в винном баре, а после – секс. Я верхом на крепком парне, как в каноэ, испускаю притворные стоны, чтобы поскорее все закончилось, а он тискает мои груди.

Пытаюсь убедить себя, что мы дополняем друг друга и что я влюблена, и быть может, это Он. К четвертому месяцу, когда он обсуждает, в какую поездку по путевке мы отправимся следующим летом, это звучит так же заманчиво, как содержание под стражей. И я понимаю, что пора выдернуть вилку из розетки, пока я его не ударила. Ты понимаешь, что не становишься писателем оттого, что спишь с писателем. Или стендап-комиком, коли на то пошло.

Эд держит в руке телефон и смотрит на меня в ожидании. Он ни в коем случае не виноват в том, что я уже мысленно прожила весь наш роман за то время, которое потребовалось, чтобы достать мой мобильник из клатча, украшенного бисером.

– Я дам вам свой номер, – говорю я. – Но в данный момент мне не хочется ни с кем встречаться. Если когда-нибудь вам понадобится взгляд официантки на жизнь в этом городе, или какая-нибудь цитата, или пинта пива, поданная с приветливым выражением лица, – добро пожаловать.

– У меня достаточно друзей, – говорит он, но только после того, как вбивает мой номер в свой мобильник.

– Тогда вам повезло, – отвечаю я.

Начинается песня «Танцую одна».

Может быть, несколько странно танцевать одной, но это так классно. Я больше не собираюсь чувствовать себя польщенной мужским интересом и связываться с тем, кто подвернется. Мне и так хорошо.

Когда дело доходит до второго припева и я млею от музыки, кто-то толкает меня в зад. Повернувшись, я вижу Эда, который подпевает, перевирая слова, и, пытаясь обхватить мою талию, трется о меня бедрами.

Приехали.

28

Я понимаю, что битва с Джеффри в кафе была плохой идеей, когда получаю письмо от Марка. Сигнал моего телефона будит меня ни свет ни заря в понедельник. Я тащусь вниз, чтобы ответить с компьютера, потому что он больше мобильника. А еще хочется крепкого кофе.

Мое измятое платье кинозвезды висит на плечиках, и реальность возвращается после интерлюдии крутого отходняка. Однако случилась неприятность: пока в спортивных штанах смотрела эпизоды «Бухты Доусона» сквозь щели в тканевой маске для лица, я послала сообщение Лукасу. Я перечитала нашу переписку шесть раз.

Мне благодарить тебя или преследовать по закону за то, как я сегодня себя чувствую? Мне нужно сделать переливание крови в стиле Кита Ричардса. #бесплатнаяСамбука

Ха! Голова болит? Надеюсь, ты хорошо провела время (и не упала с кокосовой пальмы).

Великолепно, большое тебе спасибо за особое обслуживание. (Кокосовая пальма?)

(Насчет Кита Ричардса – это была шутка (загугли, если у тебя хватит на это энергии.) Всего тебе. х

Конечно, это не похоже на переписку между Ф.Скоттом Фицджеральдом и Зельдой, но значок поцелуя придает ей тепло.

Карен тоже оставила мне записку:

ДОБРОЕ УТРО

Твоя черепаха меня достала. Вчера вечером она уставилась на меня, когда я обедала, и от нее воняет капустой. Пожалуйста, мы можем перевести ее подальше от телевизора? Совсем не обязательно, чтобы она доминировала в комнате.

P.S. У нее нормальные когти? Они похожи на когти динозавра.

Бедный Джемми. Я иду проверить, как он, глажу указательным пальцем по чешуйчатой голове и угощаю салатом-латук. Я знала, что Карен сначала согласится на Джемми, а потом взбрыкнет. Потребовалось много льстивых речей, подарков и обещаний больше платить по счетам: ведь черепаха потребляет тепло и воду. И она должна находиться в гостиной: я же не могу заставить Джемми подняться на два пролета узкой лестницы.

Я открываю свой старенький ноутбук и перечитываю послание Марка. Он – тяжелая артиллерия Эстер, когда нужно меня уговорить. Поскольку он не любит вмешиваться в свары, она пользуется этим оружие умеренно, зная, что перебор уменьшит его эффективность. Помнится, последний раз Марк пытался увещевать меня, когда я отказалась надеть накидку из настоящего меха, с маленькой мертвой мордочкой грызуна с острыми пожелтевшими зубами. Мама выбрала ее для меня, когда я была ее подружкой невесты.

Привет, Д.! Я сразу перейду к делу. Ты знаешь, что я обычно не вмешиваюсь в такие дела, но твою маму раздражает, что ты избегаешь ее с тех пор, как вы с Джеффри поцапались, и Эстер зудит мне в ухо. Э. не хочет давить на тебя, чтобы ты не подумала, будто она на стороне мамы. Не хочешь ли ты, по крайней мере, сказать своей маме, что берешь тайм-аут? Я не говорю тебе, что следует делать. Я просто твой зять, который просит девушку любить его в достаточной степени, чтобы избавить от необходимости слушать бесконечное ворчание твоей сестры.

Откуда это? «Четыре свадьбы»? С любовью, Марк хх

Привет, Марк. О’кей. Потому что это ТЫ.

Хх

P.S. Думаю, это «Ноттинг-Хилл».

Судя по всему, Марк сейчас на работе, за своим письменным столом, и ему хочется отвлечься. Он отвечает:

А-а, это тот, где актриса?

М.

Они все с актрисами.

Д.

Нет, я имел в виду, это фильм ОБ актрисе. О, и я хотел спросить: как тебе нравится в «Уикер»? Я в основном имел дело с Девлином, он кажется очень приличным парнем. Познакомился с ним, когда ему понадобился кто-то, чтобы оформить счета в этом городе.

Он потрясающий. И паб потрясающий! Еще раз спасибо. Х

Я чуть не засмеялся, когда они с братом вошли. Пожалуй, мы ожидали каких-то магнатов в костюмах в тонкую полоску, а тут просто рок-звезда на отдыхе. Но, думаю, есть разница, когда ты делаешь деньги в пабах и клубах. Большинство наших клиентов гораздо более тусклые. О, не следует писать это с моей корпоративной почты. Стираю…

Магнаты? Им всего лишь принадлежит пара пабов в Дублине, не так ли?

Я задумчиво жую тост с белковой пастой. Надеюсь, Марк просветит меня на этот счет. Если не стер также и ответы.

О, моя милая непрактичная свояченица! Им «всего лишь» принадлежат три паба в центре Дублина. Они владельцы, а не арендаторы. Ты знаешь, сколько стоит там собственность? И еще один паб в пригороде, который называется «Дун-Лэаре». Это миллионы. Думаю, они унаследовали семейный бизнес от отца – маленькая династия. Ну все, зовут на ежегодное заседание, КАКАЯ РАДОСТЬ. Спасибо за то, что ты, как всегда, прелесть. М. х

Я закрываю ноутбук и размышляю о братьях Маккарти. Я знала, что они люди со средствами – но по-настоящему богатые? Это не приходило мне в голову. Как сказал Марк, они одеваются совсем не как богачи.

Это не совсем великодушно с моей стороны, но мне приходит в голову, что причина их непринужденной приветливости в том, что они никому не подчиняются, у них нет проблем с наличными и никакое начальство не может их построить.

Принимая утренний душ, одеваясь и занимаясь макияжем, я не могу не думать о неожиданном повороте событий. Если бы крутая клика в шестом классе была в курсе, то, думаю, с Лукасом носились бы. Ему делает честь, что он никогда ни слова не проронил об этом, даже мне.

Подумать только, мне достался главный приз в школе!

Собравшись с духом, я звоню маме по пути на работу. Как и в случае с Эстер, хорошо, когда время разговора ограничено. Но я сразу чувствую, что эта беседа не будет такой мирной, как с сестрой.

– Наконец-то! Я уж сомневалась, будем ли мы когда-нибудь еще разговаривать? – говорит мама.

– Ну, уж, можно подумать. – И сразу же кажется, что я вернулась в те дни, когда мне было четырнадцать. Избитая колея.

– Ты могла бы быть добрее, Джорджина, и не устраивать мне обструкцию.

– Я была занята и не хотела споров.

– В этом не будет необходимости, если ты просто попросишь прощения у Джеффри. Он очень рассудительно относится к этому теперь, когда остыл. Нам очень повезло, что он у нас есть.

Я застываю в середине Нортфилд-роуд, открыв от изумления рот.

– Что? Это он должен просить у меня прощения!

– Интересно, за что?

– Гм-м… Он сказал, что я загубила свою жизнь, намекнул, что у меня не все в порядке с нравственностью, высмеял мою работу и сказал, что папа был мерзавцем.

Мама несколько секунд молчит, и я понимаю, что Джеффри умолчал об этих деталях.

– Как ни странно, он сказал, что это ты была агрессивна. Ты швырнула ему в лицо его щедрое предложение работы, шутила, что скорее уж займешься проституцией, грубила и отзывалась с сарказмом об идее работать в фирме, занимающейся центральным отоплением. Не понимаю, откуда у тебя этот комплекс превосходства, юная леди. По моему мнению, ты ничего не теряешь, приняв это предложение.

Не могу же я сказать: твой муж – злобный лгун!

Мама защищает его только потому, что он – ее чековая книжка и лорд-протектор. Ей отчаянно хочется, чтобы у меня было надежное положение в офисе, чтобы я находилась под присмотром Джеффри и была ему обязана. Она хочет, чтобы я была такая же, как она. А там, смотришь, на меня обратит внимание какой-нибудь слабохарактерный сынок заместителя директора. («Он летит вверх по корпоративной лестнице, очень способный молодой человек. В твоем возрасте ты могла бы получить гораздо худший вариант».)

– У меня уже есть работа, которая мне очень нравится. А после того, как со мной обращался Джеффри, мне бы не хотелось быть ему обязанной, благодарю.

Следует пауза.

– Для меня и Джеффри загадка, почему ты так не хочешь позволить нам тебе помочь.

– Если ты хочешь мне помочь, то как насчет веры в меня и эмоциональной поддержки?

– Джорджина, тебе уже тридцать, а ты все еще работаешь в барах. У тебя нет ни сбережений, ни пенсии, ни дома. Никаких серьезных отношений. Что именно я должна эмоционально поддерживать?

– Меня как личность. Разве этого недостаточно? – спрашиваю я, притворяясь хладнокровной, хотя я на грани слез. – Я счастлива.

– Неужели?

– Да, – отрезаю я.

– Тебе следует подумать о том, чтобы дать Робину второй шанс.

– Что? Почему? Робин? Ты же его терпеть не могла.

– Мы столкнулись с ним в «Уэйтроуз» на прошлой неделе. Нет, на позапрошлой. Мы оба протянули руку к одной банке арахисового масла, ха-ха-ха! Разве он тебе не говорил?

Какого… У меня сразу вспотели руки, и я вцепилась в свой мобильник. Нельзя допустить, чтобы она поняла, что я в шоке.

– Нет, не говорил.

– О, я думала, скажет. Он объяснил, что у вас все было несерьезно и он огорчил тебя, сказав об этом. И ты рассталась с ним, а теперь он в самом деле хочет серьезных отношений. Я думаю, он действительно этого хочет, Джорджина. Иногда зависит от женщины, чтобы мужчина повзрослел и остепенился.

Я воображаю эту сцену в супермаркете между полками «Приправы» и «Паштеты», и у меня сводит живот.

– Почему он почувствовал необходимость выложить тебе все это?

– Ему казалось, что мы заблуждаемся насчет его намерений относительно тебя. Возможно, он не хочет, чтобы ты узнала, что он действительно довольно сентиментально к тебе относится. Я не знала, что он из такой хорошей семьи.

– Как долго вы беседовали?

– Всего пять минут. По-видимому, он был очень рад нас видеть.

Кто бы сомневался.

«Хорошая семья», ха. Робин намекнул, что он из очень богатой семьи, и теперь мамино мнение о нем воспарило. Что касается Джеффри, Робин апеллировал к его эго, выказал почтение к его статусу «старейшины этой деревни». Робин подхалимничал и клянчил их одобрение, и теперь они готовы поддержать его. Мне хочется залезть под горячий душ.

– Мама, – говорю я, стараясь сосредоточиться. – Ты сказала Робину, где я сейчас работаю? В «Уикер»?

– О… думаю, это всплыло. Да, когда мы обсуждали идею Джеффа о том, чтобы предложить тебе работу. И, возможно, тебе будет интересно услышать, что Робин тоже считает ее превосходной.

Мама выкладывает это, как фокусник, который достает кролика из шляпы. Неужели она не видит, что их использовали? Как же можно вот так повернуться на 180 градусов? Я поспешно прощаюсь под тем предлогом, что мне нужно на работу. Правда, до «Уикер» остается пять минут ходу, но мне нужно переварить все, что сказала мама.

О, Лукас, ты мудрый. Робин действительно подлый. Полагаю, если я его не сделаю, он не остановится.

Мне срочно требуется комическая разрядка, и «Уикер» услужливо ее предоставляет.

– Осторожнее! – восклицает Девлин, когда я кладу свои вещи за барной стойкой. Двое мужчин, пыхтя и отдуваясь, опускают на пол у камина музыкальный автомат.

– Это еще зачем? – осведомляется Лукас.

Дев хлопает по автомату, сияя, как новоиспеченный отец.

– Разве она не прелесть?

– У этого предмета нет пола, и он просто ужасен. Зачем он нужен?

Мы с Китти переглядываемся: «Начинается!» Братья Маккарти постоянно пререкаются.

– Музыка!

– Что дальше? Большой экран Sky Sports?[89] – говорит Лукас. – Теперь у нас будет нескончаемый саундтрек «Metallica» и «Girls Aloud».

– По-твоему, это плохо?

– Абсолютно никуда не годится. Позови их обратно, и пусть заберут это. Господи, у нас «традиционный» бар с крафтовым пивом. Почему уж тогда не поставить перед входом пластмассового гнома?

– А ты никогда не думал, что неправильно выбрал профессию?

– Это называется хороший вкус, Дев. Не мешало бы и тебе его иметь. – Кажется, Лукас сегодня еще раздражительнее, чем обычно.

Он уходит вместе с Китом, а Девлин дуется. Мы с Китти разражаемся смехом.

– Никогда бы не подумала, что такой классный парень, как Лукас, холост, не так ли? – замечает Китти, когда мы с ней остаемся вдвоем. Дев поднялся наверх и чем-то грохочет в банкетном зале.

– Может быть, и не холост, – мягко произношу я, отпивая воду из стакана.

– Он холостой. Его жена умерла, и у него нет девушки.

Ну и болтун этот Девлин!

– Это сказал его брат?

– Нет, сам Лукас. Я спросила, остался ли у него кто-нибудь в Дублине, и он сказал «нет». И я сказала: о, значит, ты не женат, а я думала, что женат, и он сказал: я был женат, но она умерла. Я спросила, от чего, и он сказал: от рака. Я спросила: ты сейчас с кем-нибудь встречаешься? – и он сказал «нет».

– Может быть, он пока не готов. Ведь он совсем недавно потерял жену.

– Нет, он сказал, что дело совсем не в этом. Он вполне готов, но не встретил никого подходящего. А еще сказал, что у него мясотропический взгляд на человеческую природу и что большинство людей только тебя разочаровывают.

– Мясотропический взгляд?

– Длинное слово в таком роде. Определенно начинается с «м».

– Ми… мизантропический?

– Да! Я еще подумала: при чем тут мясо и тропики?

– Вот уж не знала, что Лукас такой болтливый. – Я слегка задета тем, что он откровенничал с Китти, а не со мной.

– Да нет. Потому что потом я спросила про его тип, и он сказал, что предпочел бы не говорить о своей личной жизни и не кажется ли мне, что бочонок с пивом вот-вот опрокинется?

– А.

– Ты не думаешь, что трагическая история с женой делает его еще привлекательнее? – спрашивает Китти, зажимая соломинку в своих заячьих зубах.

– Ха-ха-ха! Что?

– Ну, когда знаешь, что ему грустно, хочется подбодрить его сексом, не так ли?

Я чуть не захлебнулась.

– А что в этом плохого? – спрашивает Китти. – Это значит просто быть милой!

– Да, но ты не… Люди не говорят такие вещи, – отвечаю я.

Увы, я не нахожу тут ничего смешного.

А что, если она предложит? И он скажет «да»? Что, если это произойдет со следующей девушкой, которую они наймут? Впервые я представляю себе такой вариант: Лукас спит с кем-то из команды паба, а мне приходится выслушивать восторженные рассказы о боссе и о прошлой ночи, притворно хихикая. Я еще могла стерпеть номера телефонов на подставках для пивных кружек, потому что они ударялись о каменную стену. Но женщины слетаются к нему со всех сторон, так что раньше или позже это может произойти.

– Послушай, Джорджина. – Появляется Девлин, покрытый пылью. – Ты можешь подняться в квартиру и спросить Лукаса, придет ли водопроводчик в четыре? Просто крикни ему с лестницы.

Я киваю, испытывая трепет от возможности заглянуть в жилище Лукаса. В квартиру наверху ведет дверь, которая слева за баром. А та, которая справа, ведет в банкетный зал.

Поднимаясь по лестнице, я нерешительно зову:

– Лукас? Лукас?..

Никакого ответа, так что я стучу в открытую дверь костяшками пальцев. По-прежнему тишина. И тогда я заглядываю внутрь.

Я слышу его голос, прежде чем он выходит из спальни, прижав мобильник к уху. На нем только маленькое полотенце, которое он придерживает на бедрах. За все те недели, когда мы шарили под одеждой друг у друга, мы на самом деле никогда ничего не видели. Я отворачиваюсь и прикрываю глаза рукой, как персонаж комедии.

– Мне наплевать на то, чего, по твоим словам, хотела бы сейчас Нив. И наплевать на то, чего она хотела, когда была жива. Поэтому бесполезно взывать ко мне по поводу желаний моей покойной жены. Да, ее нет, и она не может настоять, так что решать мне. Все.

Мое лицо заливается краской. О нет, нет, нет, прекрати, тебе нельзя краснеть. Иначе станет ясно, что тебя возбуждает его обнаженная грудь и то, что виднеется внизу, из-под полотенца. Помаши, чтобы обозначить свое присутствие…

Я снова смотрю на него. Да, он определенно взбешен… И тут яростный взгляд его сверкающих глаз встречается с моим. Я пячусь, бормоча извинения: дескать, не знала, что ты занят.

Я вне себя от смущения. Но все-таки о чем был этот разговор, черт возьми?.. И я замешкалась на секунду, пытаясь вставить этот разговор в контекст, который сделает его безобидным или, по крайней мере, разумным. Последнее, чего я ожидала, – это что Лукас будет с яростью говорить о Нив.

У меня бы лучше варила голова, если бы он не был полуголым. Как в тумане спускаюсь по лестнице.

Может быть, при всех своих достоинствах босса Лукас Маккарти не очень дружелюбен в своей личной жизни? Да, он был великолепен в инциденте с Робином, но я уже взрослая и знаю, что люди – сложные существа. В одной ситуации можно быть спасителем, а в другой – дьяволом. Я его не знаю. Мне приходится все время напоминать себе об этом. И мне только казалось, что мы движемся в сторону непринужденной близости.

Я спускаюсь, и Дев спрашивает:

– Значит, водопроводчик определенно будет в четыре?

– О, не знаю! – Я чувствую себя виноватой, хотя не сделала ничего плохого. – Он говорил по телефону.

– Ладно, не расстраивайся. Скоро я сам у него спрошу. Мы с Китти беседовали о дневниках. Ты когда-нибудь вела дневник?

– Да, вела! – восклицаю я с энтузиазмом, радуясь возможности переключиться. – Это было последнее, что я писала до рассказа для вашего конкурса с открытым микрофоном. Еще в школе. – Знал бы ты, какие там пикантные подробности о твоем младшем брате! А вдруг он знал?

Дев подталкивает локтем Китти:

– Тебе нужно завести дневник. Теперь я жалею, что не вел дневник.

– О господи, никто не ведет дневник! Что я, какая-то викторианская особа! – отвечает Китти. – Типа, я писала бы дневник в своей большой смертной ночнушке и типа ела пирог с бараниной и все такое. Писала бы одной из тех ручек, которые перья.

– Что такое, черт возьми, смертная ночнушка?! – спрашиваю я, не обращая внимания на то, что Китти фактически назвала меня древней.

– Ну, те ночнушки, которые носят привидения. А еще их надевают на старых людей. Ну, вы знаете. Как в «Рождественской песни Маппетов».

– Ха-ха-ха! «Рождественская песнь Маппетов»! А как же Чарльз Диккенс? – восклицает Девлин.

– Я знаю, кто такой Чарльз Диккенс!

– Правда? – удивляется Девлин.

– Он медведь, и он рассказывает историю.

Мы с Девлином переглядываемся и заходимся от смеха, а Китти ворчит:

– Да ну вас!

Лукас снова появляется в баре, полностью одетый, и моя веселость испаряется. Я быстро нахожу себе работу и принимаюсь за уборку, опустив голову. Но я чувствую, что Лукас стремится встретиться со мной взглядом, чтобы успокоиться или найти подтверждение. В конце концов, он загоняет меня в угол у ведерка со льдом.

– Джорджина, у тебя сегодня вечером найдется время, чтобы немного поболтать? После того как мы закроемся? Приходи в мою квартиру в половине двенадцатого.

– Э-э…

Я этого не ожидала, и мне не по себе. Но я не могу навскидку придумать, какие у меня могут быть дела около полуночи в четверг.

Несколько часов назад я бы ухватилась за шанс заглянуть в его квартиру. Но я снова не знаю, кто такой Лукас Маккарти, и не хочу, чтобы меня во второй раз завлекли, а потом обдали презрением.

29

В конце моей смены я уже второй раз за сегодняшний день поднимаюсь по лестнице в квартиру Лукаса. С гораздо менее легким сердцем, чем прежде.

На этот раз дверь закрыта, и Лукас открывает, как только я стучу.

– Что-нибудь выпьешь? – спрашивает он.

– Спасибо, только чашку чая.

– О господи, ты заставляешь меня пить одному? Тебя не соблазнит виски?

Я пожимаю плечами:

– Пожалуй.

Мне не нравится этот обворожительный обманщик. Говори о своей покойной жене, что тебе заблагорассудится, но не впутывай в это меня. Лукас направляется на кухню, которая расположена рядом с гостиной. Я окидываю взглядом маленькую спартанскую комнату: в одном углу телевизор, в другом – папоротник в горшке.

Я опускаюсь на диван перед кофейным столиком, который завален административными документами, ведомостями, выписками с банковского счета. Впервые я осознаю, как ему должно быть одиноко вдали от родного города, в квартире над пабом, который отнимает все время.

Появляется Кит, громко стуча когтями по деревянному полу, и я с облегчением вздыхаю. Он устраивается у моих ног, а я глажу шерсть у него на загривке.

Лукас подает мне стакан и садится напротив в плетеное кресло. Он ставит свое виски на столик между нами.

– Мне хотелось бы объяснить, что это было. Тот телефонный разговор, который я вел, когда ты вошла. – Он делает паузу. – Сказать, что тебе наплевать на твою покойную жену – это весьма необычно. Дев говорит, что рассказал тебе о ней? – Лукас закатывает глаза, затем улыбается, и я смущенно киваю.

– Лукас, – говорю я официальным тоном, – ты вовсе не должен этого делать, правда. Это не мое дело. Я бы предпочла не совать свой нос.

– Мне хочется объяснить, – настаивает он.

Лукас отпивает виски, и я молча следую его примеру. Конечно, слова, которые я услышала, были мерзкими, но зачем ему объясняться?

Может быть, это душевная потребность плохого мальчика, склонного предаваться размышлениям. Ему нужно контролировать свой имидж.

– Я разговаривал с моим другом, который в Дублине… Бывшим другом, Оуэном. У него был роман с Нив как раз перед тем, как она умерла.

Я открываю рот и снова закрываю, затем выдыхаю:

– О!

Я придумала имидж Нив: она трагическая и преданная. Не изменница. О!

– Я выяснил это за несколько недель до того, как Нив поставили диагноз. Но их связь началась за несколько месяцев до этого. Она очень часто куда-нибудь ходила вместе с подружками. Я что-то заподозрил и однажды заявился в бар, куда она ушла. И я застукал ее: она целовалась с Оуэном.

– О боже.

Лукас откидывается на спинку кресла.

– В любом случае у нас были проблемы. Мы поженились слишком молодыми, потому что ее семья не желала, чтобы мы жили во грехе. Нам не следовало вступать в брак. Между нами не было дружбы, а ведь это всегда должно быть основой, верно?

Я откашливаюсь и киваю.

– Я мог бы сказать больше, но не хочу говорить о ней плохо. Ведь я знал, что у нас все кончено, еще до Оуэна. Это было лишь подтверждением. Я бы расстался с ней, даже если бы не знал о связи с другим мужчиной. Но так уж вышло.

Я снова киваю, словно понимая. Но на самом деле я ничего не понимаю. Хорошо, что алкоголь уже начал действовать.

– А потом она узнала, что больна?

– Да. Мы уже договорились, что она переедет. А потом она пошла на обычный осмотр – у нее были головные боли, – и ей сказали, что нет надежды. Это был неоперабельный рак.

Голос Лукаса становится хриплым. Я знаю, что когда улягусь в постель сегодня ночью, то целый час буду пытаться вообразить, каково это. Она ушла от тебя – а теперь покидает навсегда.

– Они дали ей шесть недель. Она прожила восемь. Я сказал ей: просто уходи и будь с Оуэном, а остальное мы уладим.

– Это героизм, – говорю я. – Я действительно так думаю. Невероятный героизм с твоей стороны.

– Это так выглядит, да? – отвечает Лукас. – Как ни странно, никакого героизма с моей стороны не было. Когда она сказала мне, что ее дни сочтены, то добавила, что это ничего не меняет между нами. И я почувствовал облегчение. Я переживал за нее, но опухоль не заставила бы нас снова полюбить друг друга и ничего бы не исправила. Я оказался бы в гораздо худшем положении, если бы она сказала: извини, что мы стали чужими и я трахалась с одним из твоих лучших друзей. Но мы же можем снова стать мужем и женой на то время, что мне осталось? Я бы не знал, что делать.

Я снова киваю.

– Но ей тоже хотелось сохранить все в тайне. Она знала, что многие друзья и родные осудят ее за связь с Оуэном. Мы должны были пройти через все это, демонстрируя единство.

– Никто не знал, что вы расстались?

– Никто. Я сказал Девлину после похорон. Они с Мо уже объявили, что назовут свою дочь в честь Нив, и он был связан словом. И знаешь, – Лукас трет глаза и улыбается, – это красивое имя. И они любили ее.

От усталости у него усиливается ирландский акцент.

– Теперь что касается откровенного разговора по телефону. Нив взяла Кита к Оуэну, когда болела. Не мог же я сказать «нет». Когда Нив умерла, Оуэн отказался вернуть его. Сказал, что это ее предсмертное желание – чтобы он остался у Оуэна. А я сказал: Кит не принадлежал ей, так что она не могла его дарить. Можешь вообразить, как страдает Оуэн! В данный момент он видит все в искаженном виде.

– О? Значит… Кит твой?

– Ну да. Он никогда не был собакой Нив, я взял его щенком. А дальнейшие события напоминают детектив. Нам с Девлином пришлось похитить Кита у Оуэна. Дев выманил запасной ключ у парня, который ремонтировал квартиру Оуэна. Затем мы установили наблюдение, проникли в дом, когда он куда-то вышел, и забрали Кита.

– Потрясающе!

– Да. А вскоре я приехал работать в Шеффилд, так что мы с Китом сейчас на безопасном расстоянии от разгневанного Оуэна. А он… громкоголосый. Думаю, это подходящее слово.

– Разве ему не стыдно, что он спал с твоей женой и не хотел отдавать твою собаку?

Лукас делает большой глоток виски.

– Совсем наоборот. Он считает, что наконец освободил Нив от опостылевшего брака – только чтобы потерять ее. И он жертва. Он думает, что поскольку любил ее, то имеет право причинять боль. Но он сказал…

Лукас делает паузу, и я вижу, что он собирается с духом.

– Он сказал, что, возможно, наши ссоры вызвали у нее стресс, который явился причиной рака. Я ни на минуту не поверю, что наши пререкания с Нив убили ее. Но услышать такое! Как будто это я довел ее до безвременной могилы.

– Лукас, это… – Желание держаться в стороне от всего этого сменилось стремлением быть другом, в котором он нуждается. – Несчастливые пары ссорятся и говорят вещи, о которых позже будут постоянно сожалеть. Ты же не знал о том, что ждет за углом, так же как Нив или Оуэн. Сказать такое – значит быть неспособным на сочувствие… Какой ублюдок.

– Спасибо. – Он допивает виски. – Не возражаешь, если я выпью еще? Тебе налить?

Кивнув, я передаю ему стакан. Лукас уходит на кухню, и теперь слышится только тихое похрапывание Кита.

– Погоди-ка… – говорю я, когда возвращается Лукас. – Вот почему ты не хотел, чтобы я гуляла с Китом?

– Да. Оуэн непредсказуем. Я не упускаю Кита из виду на случай, если он решит увезти его в Ирландию. Я был вежлив, когда отказал тебе?

– Ты не был вежлив, – смеюсь я, и Лукас говорит:

– Прости.

Следует краткое молчание.

– Я не знаю, как оплакивать Нив. Не существует руководств относительно того, как горевать о смерти той, которую хотелось убить.

– Попробуй сходить к психоаналитику. Они действительно помогают.

– Правда?

– Я тоже ходила к одному, – говорю я. – В тех случаях, когда отношения с человеком, который умер, были сложными, мой психоаналитик применял аналогию с чистой и загрязненной раной. Чистая рана все равно рана, но она лучше заживает. А когда она как после взрыва шрапнели и туда попадает инфекция, то и заживает дольше и по-другому. Следует признать, что эти раны отличаются друг от друга.

Я никогда не могла представить себе, что в один прекрасный день буду сидеть с Лукасом Маккарти и рассказывать ему это. Мы с Фэй беседовали о двух мужчинах, которых я знала, и один из них сейчас сидит передо мной.

Лукас подается вперед:

– Ты не возражаешь, если я спрошу, кого ты потеряла?

– Папу.

– И ты пошла к психоаналитику из-за этого?

До сих пор я рассказывала только отредактированный вариант этой истории. Но сейчас я знаю, что Лукас будет первым и единственным человеком, кроме Фэй, который услышит полную версию.

«Лагавулин» притупляет эмоции, и все же мне приходится сделать над собой усилие.

– Я была очень близка с папой… – Я роняю фразы, делая долгие паузы между ними.

– Знаешь, тебе не обязательно рассказывать об этом, – говорит Лукас.

– Нет-нет, мне хочется рассказать. Я приехала повидать своих, пробыв в университете месяц. Знаешь, огромная сумка с грязным бельем, и ты чувствуешь себя персонажем, который проделал какое-то эпическое путешествие и навсегда изменился за время своих скитаний.

Лукас тихо смеется:

– Да! Думаешь, что ты Фродо.

– Я сообщила маме, что приеду домой на выходные, а папе не сказали. Мои родители не общались. Если бы папа знал, он бы примчался, угостил чаем в кафе, купил бутылку вина. Я прибыла домой, утомленная путешествием из далекого Ньюкасла, ожидая фанфар, а дома никого не было. Но все было о’кей. Я бросила грязное белье в стиральную машину и сделала себе пятислойный сэндвич. Пришлось забраться на табуретку, чтобы откусить от него.

Лукас улыбается, и мне кажется, что в этой улыбке подлинная нежность ко мне.

– Потом, поскольку я была первокурсницей с вечным недосыпом, я засыпаю. Когда я проснулась, то услышала голос папы. Я тихонько крадусь вниз по лестнице, собираясь закричать: «СЮРПРИЗ, это я!» – и вдруг понимаю, что он говорит не с кем-то из домашних. Он беседует по телефону в холле.

Время не притупило боль от потрясения. Даже теперь, двенадцать лет спустя, я почти в таком же шоке, как когда это случилось. А еще у меня такое чувство, будто я предаю папу, рассказывая это. Только сейчас я понимаю, почему никому об этом не рассказывала: чтобы защитить его.

– И… он говорит разные вещи. Очевидно, женщине. Такие вещи, которые никогда, никогда бы не хотелось услышать от своего отца. Что именно он собирается с ней делать. Что бы ему хотелось, чтобы она делала с ним. О боже, Лукас, настоящая порнография! Мне удалось заблокировать в памяти многое из этой беседы. Там фигурировало слово, начинающееся на букву «п».

– О нет! – Лукас прикладывает руку ко лбу. – Это… это так грубо.

– Да. Но я спустилась до середины лестницы, поэтому не могу уйти так, чтобы он меня не услышал или не увидел. И я принимаю тот факт, что теперь знаю о его любовной связи.

Я делаю глубокий вдох.

– Он вешает трубку и видит меня. И напускается на меня за то, что я подслушивала. Таким образом он как бы защищается, понимая, что я все слышала. Я напугана и тоже напускаюсь на него. Говорю, как это ужасно по отношению к маме, ко мне, к моей сестре. Какой он ужасный отец и муж.

Дыши глубже, Джорджина, говорю я себе, как сказала бы Фэй.

– Он стоял и слушал все это. Он ничего не мог поделать. Я избегала его всю оставшуюся часть выходных и вернулась в Ньюкасл, разбитая вдребезги.

Еще один глубокий вдох.

– Он звонит мне на следующий день и предлагает, что приедет на машине в Ньюкасл повидаться со мной. Я говорю: «Отвяжись».

Как раз в ту минуту, когда мне казалось, что я благополучно прошла через это испытание, я сломалась. Я совершенно расклеиваюсь на слове «отвяжись». Опускаю лицо в ладони, плечи трясутся, я начинаю плакать. Воспоминание почти все время хранилось в надежно запертой шкатулке, и я пыталась потерять ключ. Иногда я открываю ее, и тогда мне кажется, что содержимое шкатулки может меня поглотить.

Несколько минут спустя я чувствую, что Лукас опустился передо мной на корточки. Он обнимает меня, и я поворачиваюсь и рыдаю у него на плече. От ткани исходит приятный запах Лукаса. Он крупнее и шире того мальчика, с которым я обнималась в парке. Мне хочется затеряться в этих объятиях, и не только из-за того, кем он был для меня. Как хорошо, когда есть кому тебя обнять! Это облегчает постоянную боль в груди.

– Прости, – произношу я голосом, который на три октавы выше обычного, потому что я рыдаю. – Прости, ты говорил о своей жене, а я так некстати расклеилась.

– Эй, все в порядке. Тебе нужно поплакать. – Лукас гладит меня по спине. Кит начинает тихонько подвывать, и мы смеемся. Лукас достает бумажные носовые платки и протягивает мне. Хотя мне не хотелось плакать при Лукасе, теперь я чувствую себя лучше.

Он снова садится в кресло. Я комкаю бумажный платок.

– И он… – я делаю глубокий вдох. – Он умер через несколько недель. Очень сильный сердечный приступ. Мы так никогда и не помирились. Последний раз мы с ним говорили, когда я сказала «отвяжись».

– О нет, – выдыхает Лукас.

– Я никогда не говорила маме и сестре о нашей ссоре. Как я могла? Мы похоронили папу на двадцать пять лет раньше, чем ожидали. И что же я скажу: о, между прочим, он завел интрижку, не знаю, с кем, удачи вам в поиске информации? – Я пожимаю плечами. – И папы уже не было в живых, чтобы защитить себя. Так что я понимаю, почему ты не мог сказать всем, что вы с Нив расстались и она тебя разочаровала. Я не могла рассказать всем, что хотя я была для папы зеницей ока, а он для меня, последнее мое воспоминание о том, как мы были на ножах и я бросила трубку, когда он позвонил.

Слезы текут у меня по лицу, и я вытираю их рукавом.

Лукас потупился и смахнул слезу.

– А еще были последствия этой травмы, – продолжаю я, прикладываясь к стакану с виски. – На экзаменах в конце первого курса у меня случилась паническая атака, и я так больше не вернулась в университет. На самом деле это папа хотел, чтобы я получила степень. Даже теперь меня передергивает, когда я вижу фотографии ребят в академических шапочках и мантиях, а по обе стороны от них – мама и папа. Я была так уверена, что у меня это будет. И снова ошиблась.

– Это ужасно. Мне так жаль.

Мы сидим и слушаем, как храпит Кит.

– Ты сказала, что вы с папой были близки? – говорит Лукас.

– Да.

– Тогда твой папа знал, что ты любишь его. И он любил тебя. Если бы он был здесь, если бы у него было еще пять минут – что бы он сказал тебе? Он бы сказал: «Я не могу поверить, что ты сердилась на меня, когда я видел тебя в последний раз»?

Подумав над этим, я мотаю головой.

– Конечно нет. Он бы сказал: «Мне так жаль, что я под конец разочаровал тебя». Но тебе не нужны его извинения. И ему не нужны твои.

Это такие проникновенные слова, в них столько чувства.

– Спасибо тебе, – говорю я. – Большое спасибо за то, что сказал это.

Лукас пристально смотрит на меня.

– Это случилось, когда тебе было восемнадцать? – спрашивает он.

– Да, восемнадцать. Мой первый семестр в университете, зимой.

Я могла бы поклясться, что для Лукаса важно, сколько мне было тогда лет. А не связано ли это с тем, что он меня узнал, но никак не может понять, откуда меня знает, потому что я изменилась?

– Через несколько месяцев после выпускного, – даю я рискованный ответ.

– Это трудный возраст, а тут еще с тобой случается такое, – говорит Лукас.

– Так уж вышло. Ты еще и с собой не разобрался, и тебе так нужно, чтобы твои родители оставались собой.

– Конечно. Думаю, я разобрался с собой примерно в двадцать пять лет. Ретроспективно эта наивность кажется милой.

Мы беседуем с помощью шифра?

– О, кстати, насчет обманщиков, – поспешно говорю я, чтобы сменить тему. – Ты был прав насчет Робина. Он столкнулся с моими родителями в супермаркете и наплел им насчет того, как он мне предан. Это значит, что когда он зашел в «Уикер», то уже знал, что я здесь работаю.

– Вот как! Правда, не могу сказать, что я удивлен.

– Я полагала, что он случайно встретил моих родителей. Но теперь я уже не уверена. – Я делаю паузу. – Он думает, что может делать все, что ему заблагорассудится из любви ко мне. Но все это вранье.

Лукас говорит:

– Джорджина, возможно, я ошибаюсь, но будь осторожна. Вот что я узнал на собственном опыте: во имя любви люди делают с тобой гораздо худшие вещи, чем если бы они были твоими врагами.

Во время поездки домой, глядя на темные улицы за окном, я снова и снова повторяю эти слова. И уже сама не знаю, не померещился ли мне взгляд, полный понимания, которым мы обменялись, когда он их произносил? Сегодня вечером произошел какой-то сдвиг в наших с Лукасом отношениях. Правда, я не совсем уверена, какой именно.

30

Отношения с Джеффри зашли в тупик, и никакого перемирия быть не может. Он не станет извиняться, я – тоже.

Я была бы счастлива, если бы до конца своей жизни больше не увидела этого старого моржа с зачесом. Однако это проблематично, если я хочу общаться с мамой. А в эти выходные будет воскресный ланч у Эстер, и мне придется решить, собираюсь ли я его бойкотировать.

Я перебирала различные вымышленные предлоги, а потом подумала: «С какой стати он будет по-прежнему ходить в гости, а я стану вести себя как изгой? Да пошел он».

Эстер предлагает, чтобы я прибыла за час до официального сбора. Таким образом, я уже буду сидеть за обеденным столом, когда они явятся. Это будет символический жест. Я с благодарностью принимаю предложение сестры.

К сожалению, мы обе забыли, что Джеффри из тех кошмарных гостей, которые считают хорошим тоном прибыть на сорок пять минут раньше назначенного времени. Его сверкающая новая красная «Вольво» уже стоит на подъездной аллее, когда я выбираюсь из такси.

Меня ужасно злит мамина покорность. Надеюсь, у меня никогда не будет такого брака, когда я не смогу сказать: Нет, мы не приедем на час раньше, чтобы хозяйка дома скрежетала зубами и не успела принять душ. Так что жди.

– Привет, – говорю я на пороге столовой, и Майло отвечает:

– Приве-ет, тетушка Джорджина.

Джеффри с мрачным видом опрокидывает в рот «Каву», не глядя на меня и не произнося ни слова, а мама и Марк здороваются со мной.

Непривычно суетливая Эстер убегает, чтобы принести мне «Каву», и я сажусь. Марк спрашивает:

– Как дела? – И мы начинаем болтать.

Я вижу, что мама мучительно пытается найти тему, подходящую для этой компании и совершенно нейтральную.

Я бы могла ей сказать, на основании моего опыта с Робином, что если твой партнер делает твою личную жизнь невыносимой, то, возможно, ты выбрала не того партнера.

– А вот и она, как раз вовремя! Посмотри-ка, Эстер, – говорит Марк, вставая из-за стола. Фургон, переделанный в транспортное средство, проезжает по аллее.

– Это просто чудо. Наверное, в доме для престарелых пожар, – замечает Эстер, когда Нана Хогг появляется на гравиевой дорожке. Под фанфары, с превеликими усилиями, ее водружают в кресло на колесах и везут в дом. Она объявляет, что предпочитает сидеть на диване. Таким образом, она сгоняет оттуда Джеффри, и я в восторге. Старушка вынимает свое вязанье, розовато-лиловые мотки шерсти, и принимается звякать спицами.

Марк обращается ко мне:

– Это прекрасная идея – положить цветы на могилу твоего папы в его день рождения и взять с собой Майло. Я уже отпросился на работе и думаю, что Эстер тоже сможет освободиться.

– Да. Учителя говорят, что Майло может не ходить в этот день в школу, – отвечает она.

– Пэтси и Джефф, мы будем рады, если вы присоединитесь. Мы собираемся после кладбища зайти куда-нибудь перекусить.

Простодушная вежливость Марка – поистине дьявольское оружие. Если бы это сказала я, это было бы сделано с умыслом, но Марк такой искренний. Джеффри еще больше мрачнеет.

– Гм-м, – произносит он.

– Уверена, мы сможем поехать, – смущенно отвечает мама.

– Зачем? – злобно осведомляется Джеффри.

Я удивленно смотрю на него. Он действительно собирается выкладывать это при всех? Несколько неожиданно. Он так сердит на меня, что не способен сдерживаться. Это война.

– В этот день ему бы исполнилось шестьдесят пять лет, – говорит мама.

– Там его нет, не так ли?

Следует неловкая пауза, и слышен только звон. Это Эстер, находящаяся на грани нервного срыва, снова наполняет бокалы.

– В том смысле, что он не сможет подняться из могилы и предложить нам морковный пирог? – спрашиваю я у Джеффри, впервые обращаясь к нему после нашей последней встречи. Он в ярости оттого, что я посмела заговорить с ним.

– Нет никакой необходимости туда ехать, – заявляет Джеффри, поворачиваясь к маме и игнорируя меня.

– Она может поехать, если хочет, – говорю я.

– Ты, поджигатель, заткнись, – говорит Джеффри. Затем поворачивается к маме: – Пэтси, ты не должна ехать, потому что он был мерзким старым распутником, и все это притворство. Просто скажи им «нет». Хватит! Они достаточно взрослые, чтобы услышать это.

Вау. Он выступает, как тогда передо мной, но теперь уже на публике. Теперь мне известно, что мама знала. Но знала ли Эстер? Я бросаю на нее взгляд, а она с потрясенным видом смотрит в мою сторону. Непонятно, знает ли она. У нее растерянный вид.

Майло спрашивает:

– Что такое «растутник»?

– ТЫ МЕРЗКИЙ, – вдруг изрекает Нана Хогг, обращаясь к Джеффри. – Мерзкий человек.

Все головы поворачиваются к ней. От волнения я забыла, что она здесь, и подозреваю, что все тоже забыли.

– Нан! – восклицает Марк.

– Перестань помыкать ею, – она указывает спицами в мою сторону. – Так же как ты помыкаешь ею, – она тычет спицами в сторону мамы.

Черт возьми, Нана Хогг феноменальна.

Джеффри становится пунцовым.

– Я не унижусь до того, чтобы оскорбить пожилую леди, однако…

– Я повидала таких, как ты. Хеймиш, муж моей подруги Мардж, обычно заставлял ее и детей есть хлеб, смоченный в свекольном соке, а сам жрал бифштексы и спускал всю зарплату на бегах. Ты мне его напоминаешь. Такой же гнусный.

– Нана, ты действительно должна прекратить… – в отчаянии говорит Марк.

Меня разбирает смех. Я не собираюсь никого оскорблять, но не могу сдержаться. Просто блеск!

– На каком основании вы называете меня плохим мужем? – обращается Джеффри к Нане Хогг.

– Ты деспот. Дай ей поехать на могилу мужа.

– Я же ей не запрещаю.

– Вы только что сказали, чтобы она не ехала, – вмешиваюсь в разговор я. – И оскорбили моего отца. Назвали его распутником.

– Да. Интересно, кто из его детей пошел в него?

У меня отвисает челюсть.

– Не смейте так разговаривать с моей сестрой, – говорит Эстер, удивив нас всех. Да, это превратилось в кровопролитную битву, в пьесу в одних декорациях. Мама застыла, как статуя, с широко раскрытыми глазами. Марк за несколько минут постарел на целый год.

– Нет ничего плохого в том, чтобы немного развлечься, – говорит Нана Хогг. – Если бы у меня все еще была такая фигура, как у нее, я бы тоже прожигала жизнь.

– Ну все, хватит. – Джеффри встает и, нарочито производя много шума, забирает свой пиджак с вешалки в холле. Мы прислушиваемся, мама остается неподвижной. Инстинкт подсказывает ей, что нужно быть на стороне Джеффри, но даже она бывает не уверена в своей правоте.

Он выходит из дома и садится в свой автомобиль. Его хорошо видно из окна в эркере. Мотор работает, дверца со стороны пассажира открыта для мамы, которая должна послушно следовать за ним.

– Мне выйти и поговорить с ним? – спрашивает Эстер Марка, и даже Марк пожимает плечами.

Нана Хогг безмятежно вяжет. Я поворачиваюсь к маме:

– Мама, не слушайся его. Он вел себя как подонок. Пусть хорошенько подумает ночью и вернется завтра.

– Она права, – говорит Эстер.

Мама смотрит на нас, затем переводит взгляд на окно. Джеффри хлопает дверцей, закрывая ее. Вспыхивают задние фары, и он уезжает, шурша по гравию. Мама говорит то, чего я меньше всего ожидала:

– Джорджина, у тебя есть сигареты?

31

Мы стоим в саду Эстер, дрожа от холода, и курим ментоловые сигареты, которые Эстер удалось раскопать в дальнем уголке буфета. Увы, я не могу угостить маму своими сигаретами.

– Мне так жаль, Гог, что тебе пришлось вот так узнать про папу, – говорит Эстер.

– О, Эстер, я знала, – отвечаю я. – А я не думала, что вы обе в курсе. Как вы узнали?

– Я увидела папу с ней, когда он якобы был у Грэхема. Я была с моими друзьями, а он выходил из «Аткинсонз», и они держались за руки. Я пришла домой и рассказала маме. Мне тогда было около десяти лет.

Как давно.

– Я все равно знала, – говорит мама. – Почти с самого начала. Он думал, что может приходить домой и от него будет пахнуть духами, а я ничего не замечу. Дурак.

– А ты как узнала? – обращается Эстер ко мне.

– Я застала папу… – гм-м, лучше пока быть осторожной, – когда он договаривался с женщиной по телефону о встрече. Это были первые выходные, когда я приехала домой из университета. Мы крупно поссорились из-за этого, как раз перед тем, как он умер. Я думала, что должна молчать. Ведь папы уже не было.

– А мы считали, что лучше скрыть это от тебя любой ценой. Ты всегда была так близка с папой и возвела его на пьедестал. Мы не хотели сбрасывать его оттуда, – объясняет Эстер.

– Спасибо, – говорю я, нахмурившись. Значит, они защищали меня.

Мама выпускает дым тонкой струйкой. Как странно видеть ее с сигаретой! Я знала, что она курила в двадцать лет. Но она бросила, когда была беременна Эстер, и никогда больше не начинала.

– Ее звали Грейс. Они встречались десять лет. Познакомился с ней на работе. Не хотел от нее отказываться, – говорит мама. – Она никогда не была замужем, так что всегда была в его распоряжении.

– Как это подло, – говорю я. – По отношению к тебе и к ней. Мне не нравится то, что она делала, но, держу пари, она думала, что у них любовь и папа может уйти к ней.

– Не ожидала, что ты такое скажешь, – замечает мама. – Я думала, ты будешь винить меня за то, что я сделала его несчастным.

Я люблю маму, но иногда мне не верится, что у нас одинаковые ДНК.

– С какой стати мне тебя винить? Ты же не виновата, что он тебя обманывал.

Мама кивает:

– И все равно я рада, что ты не знала. Тебя бы это очень огорчило, не так ли? – Она подталкивает локтем Эстер.

Эстер кивает, ковыряя землю носком туфли:

– Было трудно относиться к нему по-прежнему.

Теперь я понимаю, почему Эстер была таким надменным тинейджером, и почему ее раздражала моя близость с папой, и почему она хлопала дверями.

– С чего это Джеффри вдруг стал столь щедро делиться информацией? – спрашивает Эстер. – Кто дал ему право? Ведь мы только сказали, что едем на могилу, а не воздвигаем статую.

– Думаю, он ревнует, – говорит мама.

– К мертвому? – насмешливо произношу я, но затем понимаю, что лицемерю. Мне вспомнилось, что я чувствовала, глядя на фото покойной Нив.

– Знаю, с ним бывает трудно, но мне нужно быть осторожной, девочки. Финансы-то у него.

– Мама, у тебя есть все права в доме, – возражает Эстер. – Ты не беспомощна. Скажи, чтобы он вел себя прилично.

– Это не так-то легко.

– Я не говорю, что это легко, но ты не должна позволять ему вытирать о тебя ноги.

– Мы тебя поддержим, мама, – добавляю я.

– Это очень мило, но у вас обеих собственная жизнь. Я не могу быть обузой.

– Ты не обуза! – восклицаю я, вдруг почувствовав, что сейчас расплачусь. Я не могу припомнить, когда мы трое были нежны друг с другом, как сестры.

– Здесь всегда есть для тебя свободная комната. – Эстер обнимает маму за плечи. Я впервые чувствую, как это плохо, что у меня ничего нет и я ничем не могу помочь.

– Пойдемте домой, еда готова, – объявляет Эстер, взглянув на Марка, который машет из окна кухни.

Мама ловит меня за рукав, когда я растираю окурок сапогом.

– Джорджина, насчет твоего папы. Он никогда не отказывался от ваших суббот ради нее. Это меня немного утешало.

Услышав это, я чувствую радость, и смущение, и вину, и грусть – все сразу.

Когда мы доели фруктовый мусс, мама отказывается от кофе. Я уже знаю, что сейчас будет. Она предусмотрительно дожидается, пока Нана Хогг захрапит в кресле и не сможет вмешаться.

– Эстер, спасибо за предложение остаться, но я думаю поехать домой.

Эстер морщит лоб:

– Ты уверена?

Мне так хочется помочь, а не полагаться всегда на сестру, которая все детство провела под грузом сознания, что у папы любовная связь. А я в это время счастливо путешествовала с ним в кафе и рестораны, где подавали карри.

– Да, абсолютно. Все уляжется, и я скажу Джеффри, что его реакция была неадекватной.

Удачи тебе.

– Ну, если ты уверена, – повторяет Эстер.

– Уверена.

– Как насчет того, чтобы вместе поехать в такси, мама? – предлагаю я. Марк тактично убирает со стола, и я продолжаю, понизив голос: – Почему бы тебе не зайти в дом, чтобы убедиться, что все в порядке и не будет разборок? И послать мне сообщение. Если ты захочешь уйти из дома и поехать со мной, ты можешь это сделать. А потом подождешь, пока все утихнет.

Мама кивает со смущенным видом. Наверное, то, что мы сейчас делаем, называется навести порядок, обуздать обидчика. Я не из тех, кто жаждет заботы от бойфренда, но сейчас было бы неплохо, если бы кто-нибудь был рядом. В качестве тыла для меня и моей мамы. Хорошо быть командой, как Эстер с Марком.

Я вызываю такси, и мы собираем вещи. Марк загнал Майло в постель пораньше, и мы стараемся не разбудить Нану Хогг. Правда, мне бы хотелось наградить ее медалью.

Эстер ловит меня в дверях.

– Спасибо, Гог. Я хочу, чтобы она осталась, но…

– Я читала, что расставание с кем-то – это «процесс, а не поступок». Она вряд ли бы прозрела. Как ты говоришь, мы должны быть рядом с ней и дать ей понять, что она не наедине с ним.

Эстер горячо обнимает меня, я задерживаюсь в ее объятиях, и мне кажется, будто я маленькая и вся из розового меха.

Когда мы останавливаемся перед особняком в Фалвуд, я вспоминаю, чем Джеффри в первую очередь привлек маму. Это красивый викторианский «полуотдельный» дом, построенный из йоркширского камня цвета топленых сливок. Низкие ступени ведут к парадной двери с цветными стеклами, которая словно специально создана, чтобы остаться в воспоминаниях о детстве.

Но все равно это тюрьма людоеда. Я поворачиваюсь к маме, кладу ладонь на ее руку. Должно быть, для нее это возвращение мучительно. В конце концов, я всегда терпеть не могла, когда обо мне беспокоятся. К счастью, у водителя громко включено радио.

– Для меня не проблема подождать. Я не уеду, пока ты не пришлешь мне сообщение.

Мама целует меня в щеку и гладит мою руку.

Парадная дверь закрывается за ней. Вспыхивает свет в холле.

Через несколько минут мой телефон подает сигнал.

Спокойной ночи, дорогая! Х

Судя по тому, как быстро пришло сообщение, она еще не говорила с Джеффри перед тем, как сообщить мне, что все в порядке.

Уж не знаю, сколько тут гордости, легкомыслия, фатализма и оптимизма.

32

Плохой рабочий винит свои инструменты или, как в моем случае, материал.

Сегодня второй вечер конкурса «Поделись своим позором», и его тема – «Мое худшее свидание». У меня было несколько недель на подготовку, но из-за семейных драм и попыток разобраться в своих отношениях с Лукасом я так ничего и не придумала. Мысль о том, что я с треском провалюсь при друзьях, родных и коллегах, не дает мне уснуть ночью.

Я гордо заявила Джо, что забавные случаи распределяются в жизни равномерно и нужно только обладать способностью заметить их.

– У меня никогда не было свиданий, которые были бы настолько плохими. Типа, «оказалось, что под смокингом у него электронный браслет», – говорю я Китти. Лукас околачивается поблизости, притворяясь, что не слушает.

– Самый близкий к сегодняшней теме случай был, когда мне было двадцать четыре. Мой тогдашний бойфренд Майк устроил для меня сюрприз: мы отправились в путешествие в Нью-Йорк. В первый день мы идем в Эмпайр-Стейт-билдинг, и он делает мне предложение. Я говорю «нет». А у нас осталось еще три дня каникул, и ни один из нас не может себе позволить поменять рейс.

– Боже мой! – восклицает Китти.

– Да уж. И это даже не был отказ типа «я не готова». Я была в таком ужасе, что выпалила: нам лучше расстаться. Но ведь мы встречались всего три месяца! А тут еще японские туристы увидели кольцо, поняли все не так и попытались нас сфотографировать. И хотя Майк теперь счастливо женат, думаю, он не заслуживает, чтобы я рассказывала эту историю публике ради колонки в «Стар».

– Это слегка напоминает историю с Лоуренсом Оливье: «Милый мальчик, вы когда-нибудь пробовали играть на сцене?» – вмешивается в разговор Лукас, возвращая на полку бутылку. Он разрешает Китти сделать перерыв.

Даже когда он слегка враждует со мной, я получаю от этого удовольствие. Я чувствую, что снова наступаю на те же грабли. Нужно остановиться.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, просто придумай что-нибудь. Это же конкурс на лучший рассказ, а не на интересные случаи из жизни. Уверен, они так и предполагали.

– Как знать.

– А как они проверят, было ли это на самом деле? Предъявят чеки из «Bella Pasta» за 2010 год?

Отсмеявшись, я говорю:

– Вообще-то, у меня есть одна смешная и ужасная история о свидании. Но она о Робине. Это будет нормально с моральной точки зрения? И разумно ли?

Лукас пожимает плечами.

– Он же говорил о вашей… – Он умолкает, не желая произносить «секусальной жизни», и голосок в моей голове начинает кричать: «Это имеет значение? Ты определенно становишься излишне стыдливой из-за своего страстного увлечения». Заткнись, голосок. – Говорил о личных вещах на публике. Не вижу в твоем плане ничего плохого. В худшем случае вы поквитаетесь.

Я киваю:

– Пожалуй. И если он об этом не услышит…

Лукас замечает постоянного клиента и, поздоровавшись с ним, ставит стакан под соответствующий кран.

– Просто не называй имя. Если его не будет в зале, вряд ли до него дойдет.

Лукас прав. И если бы Робин сказал: «Как ты смеешь!» – у него бы не было доказательств. Я размышляю над историей о свидании, прокручивая в голове ключевые моменты. Чтобы не узнали, о ком идет речь, к сожалению, придется опустить предложение Робина моим родителям, чтобы, став известной парой, мы назывались «Робджина» или «Хорни».

Входит молодой человек в толстовке. Он смутно мне знаком.

– Джорджина! Я слышал, ты здесь работаешь!

Да это же Кэллум, официант в «Это Amore!», приставучий и сексуально озабоченный юнец. Я не узнала его без грязновато-белой рубашки с оборочками и гигантской перечницы.

– Привет, Кэллум, – говорю я. – Как видишь, ты верно понял.

– Ты сказала, что, если я выполню твою просьбу, ты придешь ко мне на свидание. А потом продинамила меня!

– Я этого не говорила. На самом деле ты должен был принести мое пальто, а ты этого не сделал. Поэтому сделка недействительна.

Черт возьми, вне контекста этот эпизод рисует меня в весьма сомнительном свете.

– Ну так вот, сейчас нас закрыли. Санитарная инспекция. Они нашли дохлую крысу возле мусорного ведра. Тони сказал: «Она же дохлая, мы с ней разобрались», а тот мужчина ответил типа: «Нет, приятель, так не пойдет».

Я стараюсь сохранить непроницаемое выражение лица, чтобы услышать что-нибудь еще.

– Да, действительно… так не пойдет.

– Но была только половина дохлой крысы. Поэтому они смекнули, что где-то есть живая, которая обгрызла эту. Правда, ту, живую, они не нашли, так что нет никаких доказательств.

Он пожимает плечами и воздевает руки, как будто сложное, противоречивое дело «Это Amore!» против санитарной инспекции достойно того, чтобы за него бились выдающиеся юридические умы.

– Во всяком случае, Тони ушел, и мы собираемся вновь открыться под новым именем, когда Носатый снова получит лицензию. А я буду менеджером! Хочешь у нас работать?

Я собираюсь вежливо отказаться, но тут вмешивается Лукас:

– Эй, приятель, она работает здесь. Может быть, ты будешь переманивать ее не при мне?

– А при чем тут вы? Это свободная страна, – отвечает Кэллум. Он сунул кулаки в карманы, выказывая сообразительность, благодаря которой удержался в «Это Amore!».

– Я босс, – говорит Лукас.

Кэллум ухмыляется:

– Зарплата у нас приличная. Возможно, тебе придется брать дополнительные смены. Скажи своему боссу.

Лукас моргает.

– Но я же не управляющий. Я босс, мое имя – на вывеске над входом. Отвяжись, ты, маленький наглец.

Я из приличия дожидаюсь, пока закроется дверь за Кэллумом, и хохочу до слез.

– «Я приду к тебе на свидание, если ты принесешь мое пальто». Прекрасно, леди Пенелопа, – произносит Лукас с усмешкой.

– Я этого не говорила! О господи, меня уволили, вышвырнули на улицу, а он попытался выменять мое пальто на свидание! – кипячусь я, и Лукас от души веселится. – Для протокола: я не предлагала прийти к нему на свидание.

– Учитывая твое нынешнее затруднение с темой конкурса, возможно, ты зря не пошла на это свидание. Это было ошибкой. Кстати, – он смотрит на часы, – думаю, там сейчас начнут.

– А потом она сказала: «Прости, но это моя менструальная чаша». И я до сих пор не могу пить красное вино. Конец.

Худой мужчина в кепке кланяется под громкий смех и аплодисменты, и мне становится страшно: а вдруг я закончу этот вечер, с треском провалившись? История о свидании, на которой я остановилась, – это скорее медленно разворачивающееся бедствие, нежели искрометный юмор.

Как и в прошлый раз, я в самом конце списка выступающих. Но на этот раз я решила послушать других. Моя смена внизу закончилась: я заранее договорилась, что уйду пораньше. Мне хотелось сосредоточиться перед выступлением и напиться после.

На этот раз в баре банкетного зала работает Китти, а братья трудятся внизу.

Я потягиваю белое вино, сидя с друзьями, сестрой и зятем в ожидании, когда меня вызовут. Я была тронута тем, что Эстер из кожи вон лезла, чтобы узнать, когда будет следующий конкурс.

Я сообщила ей дату, и она сказала: «Честное слово, нам понравилось! Признаюсь, сначала я сомневалась, но потом очень гордилась моей остроумной маленькой сестричкой. Я сказала маме, и она разрешила тебе рассказывать о ней что угодно. Но только если ты ясно дашь понять, что у нее в доме всегда чисто и опрятно».

Это весьма кстати, потому что я хочу в своей истории о худшем свидании упомянуть маму, причем в сатирическом ключе. Лес рубят, щепки летят.

Выступающие представляют собой разнородную компанию: некоторые трясутся от страха, другие излагают бесконечно долго, кое-кто вообще двух слов связать не может. Но пара рассказов в самом деле недурна: например, история о девушке, которая в итоге вернулась домой с разведенным папой молодого человека, к которому пришла на свидание. Похоже, история вымышленная, но было смешно. Ты снова прав, Лукас Маккарти.

– Джорджина! Джорджина здесь? – взывает со сцены Гарет, у которого в руках пачка листов.

Я невольно перевожу взгляд на мистера Кита, который сидит среди судей. Правда, теперь его присутствие меня не пугает. Конечно, до него дойдут новости о том, что творится в «Это Amore!», и он сойдется со мной во мнении.

Я подхожу к микрофону. Увы, во второй раз ничуть не легче, чем в первый.

– Мое худшее свидание. – Я откашливаюсь. – Это было уже не первое свидание. Мои родители захотели познакомиться с моим бойфрендом, с которым я встречалась три месяца. Назовем его Дейв. Мама сказала, что устроит «вечер с шипучкой и изысканными блюдами». На языке мамы это означало «Просекко» и оливки, а еще какая-нибудь выпечка прямо из духовки. Вскоре после прибытия Дейва мама предложила ему хлебные палочки и хумус.

Он сказал: «Боюсь, что у меня целиакия[90], а еще мне противопоказан нут, миссис Хорспул». Лучше бы он сказал мне об этом заранее. Вообще-то, это было для меня новостью, потому что он слопал вместе со мной не одну пиццу. Я была не в курсе, что в «Папа Джонс» заботятся о тех, кто не переносит растительный белок. Позже Дейв сказал мне: «Я не такой уж безнадежный хроник. Просто я обнаружил, что мой желудок плохо переваривает пшеницу. Но ведь люди предпочитают ярлыки, не так ли? Их легче проглотить». – Я подумала, что легче всего было бы проглотить хлебную палочку.

Смешки в зале.

– Я уже подозревала, что он нарочно ведет себя глупо на этом суаре, воображая, что таким образом разрядит обстановку. Но на самом деле он делал только хуже и хуже, как пилот, который опрометчиво хватается за рычаги управления и падает в море. Ему следовало игнорировать турбулентность и позволить самолету самому прийти в устойчивое состояние на данной высоте.

Затем у нас завязался разговор на тему: «А чем вы зарабатываете на жизнь?»

Дейв был комиком и иногда участвовал в телепередачах.

Мой отчим спросил:

– А где мы могли вас видеть?

– «Кетамин»? – предположил Дейв. Не знаю, следите ли вы за счетом, но, по-моему, это было второе очко в его пользу.

Я поднимаю глаза, и, к моей радости, снова слышится смех.

– Это позволяет держаться на плаву? – осведомился отчим, предлагая чипсы со сметаной.

– Более или менее, – ответил Дейв. – Я еще кое-где подрабатываю. В социальных сетях. Твиттер.

– Это приносит доход? – спросил отчим.

Дейв сказал:

– Кое-что дает. Я пишу твиты для юмористических аккаунтов.

Отчим фыркнул:

– Другим комикам? Разве они не могут написать сами?

– Это совместное творчество, – ответил Дейв. – Между прочим, Хитрая Обезьянка[91] – это тоже я. Простите, что разрушил иллюзию.

Дейв усмехнулся, глядя на озадаченные лица моих родителей.

– «Чаепитие у шимпанзе»? – спросил отчим.

– Да, вязаная обезьянка. С Джонни Вегасом![92] – закричал он, и из его рта вылетели мокрые кусочки чипсов.

– Я правильно понял? – сказал отчим. – Люди включают компьютеры, чтобы онлайн прочесть замечания игрушки, начиненной опилками? А на самом деле это вы прикидываетесь этой игрушкой?

– Да, – ответил Дейв.

– Ну и ну! – только и сказал отчим.

Дейв пил вино в ускоренном темпе, хотя сидел на таблетках от гриппа. Доктор предупредил, чтобы он не смешивал их с алкоголем. Где-то на четвертом стакане он превратился в философски настроенного тинейджера с пристрастием к марихуане.

Моя мама спросила, хочет ли он брака и детей. (Спасибо, мама!) Он ответил:

– Это зависит от того, выбираешь ли ты красную пилюлю или синюю пилюлю?

– Виагра?! – воскликнул мой шестидесятисемилетний отчим Джеффри.

В зале смех, настоящий дружный смех.

– Дейв принялся объяснять моим родителям сюжет научно-фантастического фильма «Матрица» в соответствии со своими крайне левыми политическими взглядами. Моя мама была удивлена, обнаружив, что находится в смоделированном капитализмом мире. Тем более что она только что сделала ремонт в кухне.

– Мне нравится Фалвуд! – воскликнула мама.

– Это сконструированная реальность, – ответил Дейв и громко рыгнул. – Вам нужно прочесть «Производство согласия» Ноам Хомски.

– Когда-то нужно повзрослеть, сынок Джим, – вставил отчим.

– А вы повзрослели? – спросил мой бойфренд, невнятно произнося слова. – Повзрослели? Числа, дружище. Вам семьдесят, – обратился он к отчиму, который возразил:

– Мне шестьдесят семь, большое вам спасибо!

Мой бойфренд перевел взгляд на маму и, слава богу, решил не рисковать.

– Ей тридцать, – указал он на меня. – А этому дому? Сто лет? Правильно! Числа. Все бессмысленно.

– Нет, числа не бессмысленны, если вы хотите детей, – возразила моя мама, и в этот момент я поняла, что угодила в ловушку. В мир, сконструированный Сатаной. Она продолжала: – Способность Джорджины к деторождению резко упадет в тридцать пять лет. На днях я послала ей вырезку из «Телеграф», где говорится об этом.

– Спасибо, мама, – сказала я. – Честно говоря, не понимаю, какое отношение ко мне имеет Кейт Мидлтон.

– А, королевская семья?! – Дейв скорчил презрительную гримасу. – При моей революции Кейт Мидлтон была бы в темнице.

– Но с тремя красивыми детьми в качестве утешения для нее. – Мама посмотрела на меня с укоризной. И тут я зашлась в истерическом смехе: Мир Дейва и Мир Моей Мамы встретились в тщетной попытке понять друг друга.

– В бархате и слюнявчиках! Эти шикарные дети одеты, как привидения, которые погибли на пожаре! – завопил Дейв.

Спустя десять минут мой бойфренд задремал во время дискуссии с отчимом и пукнул во сне.

Я отрываю взгляд от листа бумаги.

– Мой бойфренд и я больше не вместе.

Я складываю записи, чувствуя, что все прошло хорошо. Все хлопают и кричат «бис», а кто-то даже свистит. Меня захлестывает волна радости и облегчения.

Это длится до тех пор, пока я не вижу, что человек, который свистел, – Робин Макни.

33

Прежде чем я успеваю отреагировать, меня увлекает со сцены взволнованный Гарет.

– У меня сегодня для вас сюрприз, ребята, – обращается он к залу. – Особый гость, который попросил, чтобы мы включили его в наш список. Это для нас большая честь. Поаплодируем Робину Макни!

Меня трясет, когда я пробираюсь к своему столику. Я тревожно переглядываюсь с друзьями и родными. Черт побери, как ему удалось сюда проникнуть так, что его не заметили и не выдворили братья Маккарти?

Робин проводит рукой по волосам и использует свои обычные приемы: легкий наклон головы, застенчивое выражение лица. Он берет в руки микрофон.

– Добрый вечер, посетители «Уикер» и фанаты конкурса «Поделись своим позором». И мои поздравления, Джорджина?.. – Он притворяется, будто не знает мою фамилию. – Мне понравилось.

Нет, в самом деле, какого черта он здесь делает? Я чувствую, как во мне закипает ярость, но сознаю, что несправедлива к братьям Маккарти. Не всегда удается преградить кому-то путь, если у вас нет вышибалы. К тому же Робину явно помог кто-то из тех, кто находится в пабе. Какого хрена он собирается делать?! Я трясусь от злости, вспоминая, что он тут устроил в прошлый раз. Какую гадость он задумал теперь?

В дверях какое-то движение. Взглянув в ту сторону, я вижу Лукаса. Его не замечает никто, кроме меня. Нахмурив брови, он внимательно смотрит на Робина, затем переводит взгляд на меня. Интересно, как долго он здесь находится?

Когда мы встречаемся взглядом, Лукас проводит по шее ребром ладони, но я отрицательно мотаю головой. Если стащить Робина сейчас со сцены, это кончится скандалом. Еще большим скандалом, чем тот, который у него в запасе? Не знаю.

– Вы слышали фразу «поучительный момент»? Ее использовали в обучении, а теперь она постоянно возникает на конференциях и политических дискуссиях, – начинает Робин. – Идея заключается в том, что это незапланированный случай или опыт, который дает шанс для роста. Но для того, чтобы научиться, вы должны быть открыты уроку. Должны его распознать.

Робин отвинчивает крышку с бутылки с водой, которую подал ему Гарет. Он не пользуется записями.

Ну зачем я сейчас рассказывала о Робине, ЗАЧЕМ? Я сильно скомпрометировала себя. Полная лажа, но ты говоришь: «это не моя вина» и оправдываешься. Это обо мне, больше нельзя отрицать. Господи, этот проклятущий Робин Макни снова доводит меня до плачевного состояния. Как раз когда я думала, что, возможно, меняюсь к лучшему.

– Это заставило меня задаться вопросом: каковы были поучительные моменты в моей жизни, которые я пропустил? – Он ставит бутылку. – Я встречался с девушкой, которая подошла ко мне после шоу и сказала, что ей понравилось мое выступление. Она была умная и интересная. Циничная двоечница, которая видела мое выступление и готова была со мной переспать. Как раз мой тип. И она была мне не пара. Я ненавижу эту фразу, она звучит так, будто я верю в евгенику, да? Расшифруйте ее таким образом: «Люди подумали бы, что я выиграл ее, победив в состязании».

Все смеются, очарованные Робином. Словно они белки, а он угощает их орешками. «Циничная двоечница»? Ах ты, дерьмо! Он вонзает нож под ребра таким легким и быстрым движением, что этого никто не замечает. Кроме жертвы.

– На одном из первых свиданий мы пошли посмотреть нового «Бегущего по лезвию». Мы усаживаемся на места, а после фильма неизбежно будем обсуждать, что сиквелы всегда хуже. Начинается фильм, и через пять минут мы слышим, как какой-то мужчина у нас за спиной говорит: «ОН РОБОТ!» Переглянувшись, мы игнорируем его. И снова, когда кто-то появляется на экране, он заливается: «РОООООБОТ!» В зале начинают хихикать. Мы снова переглядываемся. Это старый болтун, который думает, что он у себя дома, перед собственным телевизором? Я делаю то, что делают все мужчины среднего возраста из среднего класса в подобных ситуациях: молча паникую и надеюсь, что какой-нибудь взрослый придет и разберется с этим.

Смех.

– Увы, мужчина не унимается. Кто бы и что бы ни появилось на экране, следует комментарий. «СЕКСУАЛЬНАЯ ДЕВУШКА». «СЛАВНАЯ ТАЧКА». – Робин бросает взгляд на зрителей, и его глаза весело поблескивают. – Никогда не обращайтесь к комику в кризисной ситуации. Моя девушка шепчет, что ей надо в туалет, и встает. В этот момент джентльмен, который мешал нам всем, говорит: «О, ПРИВЕТ, ЛЕДИ!»

Я взрываюсь. Мы полностью пропустили первые полчаса из-за этого придурка, а теперь он еще пристает к моей девушке? С меня довольно. Я прошу ее сесть и подождать, а сам покидаю свое место. В фойе я нахожу сотрудника кинотеатра и объясняю ситуацию. Он входит в зал с электрическим фонариком, и мужчину выводят. Поскольку я сентиментальный либерал, обращаюсь к мужчине, когда он проходит мимо меня: «Послушайте, мне жаль, но вы мешали всем нам смотреть фильм». Мужчина пристально смотрит на меня и идет дальше, ничего не ответив. Я чувствую себя отомщенным. Никаких угрызений совести. Но, однако, какой хам!

Я возвращаюсь на свое место под приглушенные одобрительные реплики зрителей, чувствуя себя настоящим мужчиной: я принял меры и защитил свою спутницу.

После мы идем в пиццерию, и я говорю, принимаясь за пиццу с грибами:

– Просто не верится, что он проигнорировал меня, когда я извинился. Да и в любом случае с какой стати мне извиняться?

Моя девушка отвечает:

– Я думаю, он абсолютно глухой. Если человек глухой с рождения, то разговаривает по-другому. Там, где я работала, у меня был посетитель, который дарил мне рождественские открытки в конверте, на котором было написано: «ДЕВУШКА».

Я говорю:

– Или он был дураком.

Она возражает:

– Но он явно видел первый фильм «Бегущий по лезвию» и понял его.

– Почему? – спрашиваю я.

– Он знал, кто робот, а это невозможно понять из того, что было на экране, не зная контекста.

И знаете, люди «Уикер», я рассердился на нее. Я сказал:

– Что же я должен был делать? Позволить ему продолжать выкрикивать «ДОЖДЬ!» и «СТРАШНОЕ РУЖЬЕ»? Она ответила:

– Нет, я тебя не виню. Я только говорю о его восприятии фильма.

Я сказал:

– Ты бы меня сейчас ругала, если бы я ничего не сделал!

У нее был озадаченный вид.

– Я и не ожидала, что ты что-нибудь сделаешь.

Следующие полчаса я дулся. Где же благодарность? Разве она меня не ценит? Почему ей не нравится то, что я сделал для нее?

Вот так я потерял женщину, которую любил и которую все еще люблю.

Следует пауза. Робин притворяется, будто ему нужно успокоиться.

– Несколько позже я задумался над своими ошибками. Я вел себя таким образом в кинотеатре, потому что думал, будто это тест. Нужно было показать, что я именно тот, кто ей нужен. Но я совершенно неправильно понял, чего ей хотелось. Ей не нужен был Парень-Который-Настоял-На-Том-Чтобы-Выгнали-Другого-Парня. Ей нужен был Парень-Который-Потратил-Бы-Время-Чтобы-Понять-Другого-Парня. Он был глухим – но это я оказался тем, кто не слушал.

Итак, мое худшее свидание – это я сам. Я был худшим свиданием. Благодарю вас.

Робин возвращает микрофон на стойку.

Когда я встаю среди воплей «Вы гений!», Робина уже окружили женщины.

Шах и мат. Это не любовь. Ничего даже отдаленно напоминающего любовь. Это гротескная имитация обожания, которая дает Робину предлог для того, чтобы преследовать меня. Он просто хочет доминировать и победить. И, кажется, в данный момент ему это удалось.

34

Робина выводят, а моим негодующим друзьям и родственникам приносят напитки в тихий уголок. Гарет дискутирует с расстроенным Девлином насчет участия Робина в шоу. Где бы я ни оказалась, я всегда создаю проблемы.

Лукас ведет меня на кухню, и, когда мы оказываемся среди столов из нержавеющей стали и дремлющего кухонного оборудования, он говорит:

– Джорджина, мне так жаль. Это наша вина. Я забыл дать Деву приметы Робина, и он проскочил, когда я был занят. Нам нет оправдания, что мы не караулили его.

– Все в порядке.

– Нет, я даже не знаю, как просить прощения. Две атаки этого парня на твоем рабочем месте – это слишком. А ведь это вполне можно было предотвратить.

Я не настолько добра, чтобы не получить удовольствия, когда Лукас униженно просит прощения.

– Робин редкий наглец, так что это не твоя вина. Между прочим, я не помню свидание, о котором он рассказывал.

– В самом деле? Я полагал, что это было с тобой.

– Да, но не было ничего похожего. Робин не пожаловался на того мужчину и не добился, чтобы его вывели. Он только громко ругался и насмешливо приветствовал сотрудников кинотеатра, когда те наконец что-то предприняли. Он несносный лгун.

Лукас скрещивает руки на груди и качает головой.

– Наверное, я упала в твоих глазах из-за того, что когда-то с ним встречалась.

Я довольна, что Лукас искренне изумлен.

– Нет, что ты! Я и сам не без греха.

Нет, это не тот путь, по которому мне хочется с ним пройти. Неловкое молчание.

– Но «Дейв» – это Робин, да? – спрашивает Лукас.

– О да.

– Пожалуйста, не говори мне, что история выдумана, потому что я получил огромное удовольствие от твоего рассказа. Это все равно что снова услышать, будто Санта-Клаус не существует.

Я громко смеюсь:

– Клянусь, каждое слово – правда.

Лукас смотрит на меня, и я понимаю, что он пытался подбодрить меня. У него получилось, и я так благодарна за попытку.

На следующее утро после «Поделись своим позором» я решаю, что пора перестать твердить себе, что Робин Макни – проблема, и что-нибудь предпринять.

Робин – не физическая угроза, а психологический террорист. Совет Клем разделаться с ним кулаками не кажется мне удачным решением проблемы. (Правда, очень хочется ему вмазать.)

Так где же его ахиллесова пята? Меня не удивляет, что Китти считает его звездой. Благодаря своей мальчишеской манере он может легко общаться с женщинами, которые на десять-пятнадцать лет младше его. Слухи о том, что он «мерзкий старый манипулятор», нанесут урон его репутации.

У меня появляется идея.

Робин недостаточно организован и время от времени пользовался моим мобильником, когда на его телефоне кончались деньги. Я не подозревала, что он заводит интрижки с другими женщинами, так как на экране телефона не появлялось никаких сообщений. Что касается техники, он был открытой книгой. Правда, теперь я знаю, что это не означало, будто ему нечего скрывать.

Он неоднократно звонил Элу с моего мобильника, так что мне ужасно надоели чужие сообщения, посланные с каких-то неизвестных номеров. Значит, номер Эла есть в памяти моего телефона.

Я бы чувствовала себя виноватой, втягивая Эла во все это, если бы он не заявился ко мне на работу и не превратился в любителя, снимающего документальные фильмы.

Но я не так глупа. Если я сохранила номер Эла, то и он мог сохранить мой. И если на экране его мобильника высветится: БЫВШАЯ МОЕГО КЛИЕНТА, КОТОРУЮ Я МОГ РАЗОЗЛИТЬ, КОГДА БЫЛ ПЬЯН, он легко может сбросить мой звонок.

Я беру свой ноутбук. Оказывается, Эл есть в Твиттере, и он активный пользователь. Это хорошо. Я посылаю сообщение.

Привет, Эл – это Джорджина, девушка Робина Макни

До чего же мне трудно печатать эти слова! Я восстановила себя в правах, чтобы Эл решил, что мы за это время помирились. А «бывшая» было бы сигналом, что я могу быть враждебно настроена.

Простите за беспокойство, я просто чуть-чуть беспокоюсь о нем. Могу ли я кое-что с вами обсудить? Сугубо между нами? Д. Х

В результате жизненного опыта я узнала, что главное – это захватить врасплох. Если бы Эл посидел и подумал, то мог бы сначала позвонить Робину и проверить. Поэтому он должен увидеть, что я не конфликтна и не затеваю интриги. И тогда Эл заглотит наживку. Все, что мне нужно, – это чтобы он ответил на мой телефонный звонок.

Привет, Джорджина! Конечно. Поболтаем?

– Да! Спасибо. У меня есть ваш номер, я вам позвоню через десять минут. х

Жду. х

Я звоню. Он отвечает. Я никогда не узнаю, ответил бы он без этой преамбулы. Но все равно я чувствую удовлетворение оттого, что мой маневр удался.

– Привет, Эл. Вы видели, что сделал Робин на днях в пабе? Когда влез на стул?

– О… да?.. Ха. Я в тот вечер накачался пивом. Совсем забыл, какое крепкое это крафтовое пиво!

– Верно. Я рассталась с Робином, потому что застукала его, когда он занимался сексом с Лу – как вам известно. Когда вы пришли туда, где я работаю, я подумала, что это случайное совпадение. Но потом узнала, что он побеседовал с моими родителями у меня за спиной, наврал им с три короба и получил информацию. А потом использовал ее, как вы видели.

– О’кей… – осторожно произносит Эл, осознав, что попался. – Я этого не знал.

– Конечно, я и не предполагала, что знаете. А потом вчера он снова сделал то же самое. Проник туда, где я работаю, и произнес спич обо мне перед публикой.

– О!

– Дело в том, Эл, что мне нужен ваш совет. После того как мы расстались, Робин пришел к моему дому ночью. Он бросал камни в окно и напугал мою соседку. Он дважды явился ко мне на работу и устроил сцену, после чего мне чудом удалось удержаться на службе… Когда я поймала Робина на месте преступления (он занимался сексом с другой женщиной), то недвусмысленно заявила, что у нас все кончено. Ему не было подано ни малейшей надежды на то, что я приму его обратно. Я не отвечаю на его сообщения. Его поведение – сексуальное домогательство.

Я дышу в телефон, в котором не слышно ни звука, надеясь, что Эл еще на линии.

– Честно говоря, это начинает меня беспокоить. Если он не отстанет, мне придется рассмотреть варианты.

– Я вас понимаю, но чего вы хотите от меня? Я его агент, а не сторож. И я в двухстах милях.

– Конечно. Но вы с большим удовольствием снимали Робина на видео, подбадривая его. Я полагала, мы сможем подумать вместе.

– Я не знал эти подробности… простите… оставь это там, Чарли. Иначе я не стал бы снимать. Фильм удален.

Он говорит из своего офиса и в любую минуту может сказать: «Извините, я должен бежать». Поэтому мне нужно побыстрее изложить самую суть.

– Да, это так. Однако у меня проблема, Эл: ваш клиент преследует меня. И если я не найду кого-нибудь, кто мог бы его унять, неофициально, то мне придется обратиться в полицию. Они выпишут ордер на арест. Хорошо ли это будет выглядеть? А вдруг в суде окажется корреспондент из местной газеты?

Я понятия не имею насчет ордера на арест, суда и местной прессы применительно к данному случаю. Но ведь Эл не знал законов о киносъемке на территории частной собственности. Просто нужно говорить уверенно.

– Вау! Я понятия не имел, что все зашло так далеко, чтобы требовалось обращаться в полицию! Вам не кажется, что вы пытаетесь расколоть орех кувалдой?

Он наконец-то весь внимание, поскольку почувствовал опасность. Я поймала его в сеть.

– Скажите же, Эл, что мне делать? Я не знаю. Но когда не действуют вежливые фразы типа: «пожалуйста, оставь в покое меня и моих родных», многократно повторенные, что еще я могу сделать?

– О, это… позвольте мне закрыть дверь… – Я слышу, как он шаркает и захлопывает дверь. – Послушайте, это зашло слишком далеко. Я поговорю с Робином и объясню, что вы расстроены, и он должен уняться. Понимаете, я сейчас скажу одну вещь, строго конфиденциально. Вам никогда не приходило в голову, что, возможно, Робин слегка… как бы биполярен?

– Э-э… нет…

– Его настроение все время меняется. Он то сиднем сидит дома, то невероятно активен. Это могут быть полеты фантазии артиста, но вот что я думаю: а не кроется ли тут диагноз? Не знаю, быть может, этим объясняется весь этот перебор с любовью и то, что он вас преследует?

– Я тоже не знаю.

Я прикидываю: можно выбрать долгую или короткую дорогу. Но я хочу быстрого результата без всяких хлопот. Итак, пусть будет короткая дорога.

– Станет ли он ссылаться в суде на умственную нестабильность? – сладким голосом осведомляюсь я.

– Я поговорю с ним, – поспешно отвечает Эл. – Он больше не появится в вашем пабе.

– Большое вам спасибо. Я ценю вашу помощь.

Ха! Твой ход, Робин Макни. Только не надо риторических фраз, пожалуйста. Твой ход.

Эл явно напуган: через пятнадцать минут я получаю сообщение от Робина.

Привет! Ладно, ты победила. Твоя весть дошла. Можно мне поговорить с тобой о другом? О важном. Никаких предложений выпить вместе, обещаю. Это о работе. Р. х

Нет уж, дудки.

35

– Значит, ты ни в коем случае не хочешь снова сойтись с Робином Макни? – спрашивает Китти, потягивая через тонкую соломинку диетическую колу из бутылки.

– Ни за что, – отвечаю я, энергично протирая барную стойку. Я больше не получала от него вестей после вчерашнего сообщения и очень довольна, что мой план сработал. К тому же я не знаю, нет ли за углом Лукаса. Я догадываюсь, куда могут завести вопросы Китти, и поэтому на всякий случай отвечаю так, будто он может услышать. Уже около девяти вечера, и в баре в кои-то веки тихо.

– Значит, ты ни с кем не встречаешься? – спрашивает она.

– Нет.

– Разве ты не хочешь кого-нибудь встретить? Выйти замуж, родить детей и всякое такое?

– Это три разных вопроса, – улыбаюсь я ей. – Мне бы хотелось кого-нибудь встретить, но я никуда не спешу. И я не знаю, хочу ли я пункты второй и третий, пока у меня не появится кто-нибудь.

– Тебе нужно заглянуть на Тиндер.

Я выпрямляюсь, споласкиваю тряпку, выжимаю ее и смотрю на часы. До конца смены осталось совсем немного.

– Честно говоря, я скорее ищу любви, нежели замужества. Настоящей романтики. Я сейчас перечитываю «Грозовой перевал». Вот лучшая строчка из этого романа: «Из чего бы ни были сделаны души, его и моя – из одного материала».

Китти лишилась дара речи, и я льщу себя надеждой, что заинтересовала королеву соцсетей классической литературой.

– Из чего бы ни были сделаны туши, у них одна на двоих??! – вопит она, и Лукас высовывает голову из-за угла и шипит: «Ш-ш-ш!»

– Их души! Души! – восклицаю я, трясясь от смеха.

Какая-то женщина с конским хвостом приближается к бару, и что-то в выражении ее лица и быстрых движениях настораживает меня.

– Да? – обращаюсь я к ней, чувствуя, что что-то не так.

– Вы Джорджина? – спрашивает она.

– Да-а?

– Это от Боба.

Я открываю рот, чтобы сказать, что не знаю никакого Боба. Она поднимает вверх контейнер, который прятала за спиной, и выплескивает его содержимое прямо мне в лицо. Оно холодное и едкое и жжет глаза. Я вскрикиваю, временно ослепнув.

Слышатся голоса, мужские и женские, они что-то кричат. Меня хватают в охапку и тащат на кухню.

За мной с шумом захлопывается дверь, и голос Лукаса говорит: «Будет холодно». Мое лицо подставляют под кран. Льется вода. Она попадает в нос, я визжу и отбиваюсь, как будто меня собираются утопить.

– Джорджина, надо это смыть! Перестань дергаться!

Я пытаюсь отдышаться под льющейся водой и слышу, как Лукас повторяет: «Черт, черт, черт». Интересно, почему у него такой испуганный голос и почему меня держат над раковиной, вместо того чтобы вытереть полотенцем? И почему он стаскивает с меня майку через голову?

Прежде чем я успеваю проморгаться и отдышаться, мою голову снова суют под кран. Вода льется на мою шею, брызгает на грудь. Какого черта! Зачем мочить меня еще больше? С меня течет ручьями, прямо на джинсы, и я кричу, как ребенок:

– Прекратите, она холодная!

Меня выдергивают из раковины, как тряпичную куклу, и я чувствую теплые руки на своих висках. Голос Лукаса спрашивает:

– Ты можешь открыть глаза?

Я осторожно разлепляю веки. Кухня расплывается перед глазами, окрашенная в серый цвет из-за расплывшейся туши. Я моргаю, теплые струйки текут из носа.

– Бр-р, что случилось?

– Ты можешь… – голос Лукаса прерывается. – Ты меня видишь?

Я фокусирую на нем взгляд и отвечаю:

– Да, конечно!

Он осторожно сжимает мои виски, его лицо совсем близко. Он поворачивает мою голову налево, потом направо. Затем он смотрит вниз, проводит кончиками пальцев по моей ключице и наблюдает за моей реакцией. Я делаю зарубку в памяти, чтобы вспомнить это ощущение позже, и тоже смотрю вниз.

Словно в кошмарном сне, ставшем реальностью, я осознаю, что на мне только бюстгальтер. Мой измятый кардиган лежит поблизости, на плитках кухонного пола, сверху брошена майка. Слава богу, бюстгальтер черный и непрозрачный. Если бы были видны мои соски, мне бы пришлось себя убить. Сегодня утром я одевалась, не ожидая, что буду изучать свою ложбинку между грудей вместе с Лукасом Маккарти.

– Э-э… почему на мне нет кардигана? – спрашиваю я, думая при этом: а ты предприимчивый, Лукас! Мне же что-то плеснули в лицо, не так ли?

– С тобой все в порядке? Ты себя хорошо чувствуешь?

Я снова моргаю и говорю с улыбкой:

– Да. Не считая того, что я полуголая, совершенно мокрая и в шоке.

Я чихаю и кашляю. Не скрестить ли мне руки на груди, думаю я, и втягиваю живот. Подобрав с пола свою мокрую майку, я прикрываюсь ею.

– О господи! – Лукас пятится и натыкается на микроволновку. – Это было… Дай мне отдышаться.

– В чем дело? – спрашиваю я.

– Я думал, что это серная кислота!

– О! – выдыхаю я, и глаза Лукаса округляются.

– Х-хочешь сказать, что это не пришло тебе в голову?

– Нет. Значит, я глупая?

Теперь реакция Лукаса становится понятной, и я ощущаю пьянящее облегчение оттого, что это не пришло мне в голову.

– Слава богу. Значит, тебе повезло. Я только что пережил сорок секунд, которые мне никогда не хотелось бы повторить.

– Типичный мужчина! Я как мокрая крыса, в этом своем бюстгальтере.

– Ха! О боже, прости. Я подумал, что, если с тебя может слезть кожа вместе с ядовитой жидкостью, тут уж не до скромности.

Лукас задумчиво смотрит на мою грудь и быстро отводит взгляд, а я скрещиваю руки на груди. И нам обоим хочется провалиться сквозь землю.

– О, Джорджина! Я чувствую такое облегчение, что не могу выразить словами …

– Ты быстро действовал. Это впечатляет.

– Я прошел курсы первой помощи при ожогах. Неужели ты не подумала, что это кислота? Я видел все как в замедленной съемке.

Лукас качает головой, и я понимаю, что он в самом деле потрясен. Я тронута. И я еще чувствую его пальцы на себе…

– Почему она это сделала? – размышляю я. – Кто такой Боб? – Мы смотрим друг на друга в недоумении. Кому пришло в голову выплеснуть на меня эту жидкость на моей работе? И тут меня осеняет. – Погоди-ка. Разве стриптизера Тора зовут не Боб?

– Не знаю точно…

– Да! Когда он уходил, то закричал: «Бобби не забывает!» Наверное, это его месть. Но зачем поливать меня водой?

– О, я сомневаюсь, что это вода.

Я подношу к носу прядь волос и нюхаю.

– Ты так обильно полил меня водой, что почти ничего не осталось. Итак, что мы подозреваем?.. Мочу стриптизера? Вот тебе неплохое название для крафтового пива, если закончатся другие.

Я весело смеюсь.

– Черт возьми, ты сумеешь найти смешное в чем угодно, не так ли? – говорит Лукас.

Прежде чем я успеваю ответить, он неожиданно крепко обнимает меня. Майка выпадает у меня из рук, и я отдаюсь этим объятиям, робко обвивая руками его спину. Я чувствую, как колотится его сердце. Лукас бормочет в мои волосы:

– Изуродовать такое лицо!

Что? Что?

Мы размыкаем объятия и смотрим в глаза друг другу, и я думаю: мы поцелуемся? Шок, и срывание майки, и страх, и разделенные треволнения – все это носится между нами в воздухе. Вот что мне открылось: Лукас любит меня. Между нами потрескивает электричество.

Дверь открывается, в нее заглядывает Девлин. Он смотрит на обнявшуюся парочку, затем переводит взгляд на мой голый живот. Я автоматически пытаюсь отстраниться от Лукаса, но он обнимает меня еще крепче, и я сдаюсь.

– Я полагаю, что с девушкой все в порядке, раз мой брат ее обнимает. Здесь готовят пищу, Люк!

Слышно, как Китти кричит:

– Что происходит? С Джорджиной все о’кей?

Лукас галантно совершает маневр: не отпуская меня, наклоняется и, подняв с пола мой кардиган, подает мне. Я прикрываюсь им, как пляжным полотенцем.

– Все хорошо. В Джорджину плеснули какой-то неизвестной жидкостью.

– Я воздержусь от непристойных шуточек, которые сейчас как-то не приходят мне в голову. Ты же знаешь, это не мой стиль.

– Уймись, Девлин.

– Ха-ха-ха. Нападавшая убежала, а Китти так долго выбиралась из-за стойки, что не успела ее догнать. В чем там было дело?

– Джорджина считает, что главный подозреваемый – стриптизер, которого мы выставили из паба.

– Думаю, это была месть, поданная холодной. Дело в том, что я ударила его.

– Понятно. Ни минуты не приходится скучать, да? – замечает Дев.

Он удаляется, и я натягиваю кардиган и застегиваю пуговицы. Как ни странно, в присутствии Лукаса это кажется более интимным, нежели быть раздетой. Наверное, тут дело в том, что я одеваюсь при нем. Существует лишь одна ситуация, при которой это могло иметь место. Наверное, он тоже об этом думает, потому что отводит глаза и невнятно бормочет о необходимости вызвать полицию.

– А что мы скажем? Кто-то плеснул водой? Это все равно что сообщить о том, что на улице прокололи твой воздушный шарик.

– Наверное, они рассчитывали, что ты подумаешь, будто это соляная кислота. Садисты! – говорит Лукас. – Я считаю, это заслуживает наказания. Не мешает послать к стриптизеру кого-нибудь в форме, чтобы напомнить о судебном приговоре в том случае, если он плеснет чем-нибудь похуже.

– Верно. Что за смена! – говорю я, поправляя волосы. Воображаю, как сейчас выглядит мой макияж!

– Да, она была событийной, – соглашается Лукас. – Учитывая все, тебе разрешается отправиться сейчас домой.

– Мне бы хотелось пойти домой, принять душ, переодеться, вернуться и выпить несколько больших рюмок чего-нибудь крепкого.

Лукас смотрит на меня с одобрением.

– От шока?

– От шока.

– Мы установили, что мой шок был сильнее, – говорит Лукас.

– Тогда тебе тоже не мешает выпить чего-нибудь покрепче.

Лукас смотрит на часы:

– Увидимся примерно через час.

Посиделки? Мы вдвоем? Я трепещу от ожидания и думаю о том, что сказал Лукас, когда обнимал меня. Он себя выдал.

У меня появляется надежда.

36

– Да, мадам, что вам угодно? – спрашивает Девлин.

– Полпинты «Мочи стриптизера», пожалуйста, – отвечаю я.

Я вернулась в бар за полчаса до закрытия, вне себя от волнения. Дома я долго и тщательно приводила себя в порядок.

– Я вылил ее, она стала мутной. Думаю, нужно промыть краны, – вмешивается в разговор Лукас, и мы смеемся, как идиоты. На этот раз уже Девлин закатывает глаза. Вау, Бобби, ты оказал мне услугу. Очень большую.

Даже не верится, что я совсем недавно считала Лукаса высокомерным. По-видимому, мне дважды пришлось усваивать урок о том, что кроется за фасадом личности. Просто ему необходимо доверять мне.

Обычно, когда Лукас работает, я тоже работаю. Сейчас, сидя за столиком с бокалом красного вина, я в кои-то веки имею возможность исподтишка следить за ним влюбленными глазами. И я намерена воспользоваться ею.

До сих пор я не признавалась себе, как сильно действует на меня Лукас. Это было бы слишком мазохистским: ведь я ему не нравлюсь, он такого плохого мнения обо мне, что стер из памяти. Сейчас мне подумалось: а разве это не идеально? Никакой истории в прошлом, о которой нужно беспокоиться. Ничем не замутненный второй шанс.

Я кладу подбородок на руку. Лукас тянется за бутылкой на полке, его майка ползет вверх, слегка обнажая живот. Однако привередливые клиенты передумали насчет джина, который заказали, и теперь ему нужно вернуть бутылку на полку и снять другую. На этот раз я вижу, как напрягаются мышцы повыше пояса, когда он достает эту бутылку.

Даже то, как он стоит у кассы, зачаровывает меня: напряженные плечи, небрежная грация движений. О боже, сейчас он откидывает со лба прядь черных как смоль волос… Лукас смотрит на меня, и я поспешно перевожу взгляд на свой мобильник.

Он же предлагал выпить со мной, не так ли? Если он этого не сделает, я буду очень разочарована.

Я обожаю Дева, но тем не менее очень радуюсь, когда он извиняющимся тоном говорит, что с удовольствием выпил бы, но Мо и дети в Шеффилде, так что он уйдет пораньше. Лукас отмахивается от моего предложения помочь с уборкой. Когда последние посетители выходят за дверь, остаются только я, Лукас и «Massive Attack» в динамиках. «Стоять перед тобой…».

Я дрожу от ожидания.

– Вот эта, да? – У него в руках бутылка красного, и он указывает на ярлык, затем на бокал.

Я киваю. Когда Лукас подходит с бутылкой, я сижу, выпрямившись, очень напряженная. Он садится напротив меня, во второе кресло в стиле «потертый шик». Отвинтив крышку, наливает мне полный бокал, затем себе.

– Итак, Джорджина Хорспул, – говорит он. – Это гораздо лучше, чем если бы мы сидели в ожоговом отделении какой-нибудь больницы, да?

Он берет свой бокал и чокается со мной, скорчив гримасу.

«Мы». Это важно? Разве не более естественно сказать «ты»?

Я помню волнение давних дней, подобное пропасти, когда я не знала, чувствует ли он то же, что и я. Я могла бы прыгнуть с огромной высоты, если бы его чувство не было ответным. Даже если бы я и не разбилась насмерть, упав на скалы, в мире не существует ничего подобного этому чувству.

Мы непринужденно беседуем, поскольку у нас много общего. Теперь это дается без усилий. Он рассказывает, что тоже ненавидел университет и не хотел получить ученую степень по управлению бизнесом.

– Папа хотел, чтобы мы унаследовали семейную фирму – и конец истории. Никакие прочие идеи не допускались и не субсидировались. Это идеально подходило для Дева, но… Не хочу показаться неблагодарным, но я не хотел быть хозяином баров.

– А что бы ты хотел?

– На самом деле я мечтал преподавать, – отвечает Лукас, перекладывая бокал из одной руки в другую.

– Я так и вижу тебя учителем!

– Это насмешка?

– Нет! – Я неспособна рассуждать объективно, но, по-моему, мы флиртуем.

– Ты бы еще мог пойти учиться, – замечаю я.

– Да, мог бы. Но я слишком старый, чтобы начать все сначала. И кроме того, я привык к доходам. Послушай, я не хочу сказать, что мои проблемы заслуживают сочувствия.

Он лукаво усмехается, и я делаю вывод: мы определенно флиртуем.

– Значит, ты при деньгах? – спрашиваю я. Интересно, ответит ли он честно?

– Э-э. Как тактично ответить на этот вопрос?

– Честно.

– Да, я при деньгах. И я, и Дев. Договор с моим отцом в духе Фауста: делай, как я говорю, – и все будет твое. Он был очень крутым, и доходило до того, что он совершенно игнорировал закон в своих сделках. Связался со скандальным дном ночной жизни Дублина. Мы привели все это в порядок. Я чувствую облегчение оттого, что отец ушел в отставку.

– Как же вышло, что вы с Девом такие хорошие? – опрометчиво спрашиваю я. Лукас явно польщен.

– Это благодаря моей маме.

Я знаю, что упиваться богатством неприлично, и Лукас не становится для меня более ценным оттого, что он при деньгах. И все же я позволяю себе краткий полет фантазии, воображая, что я ему принадлежу. Мужчины, с которыми я встречалась, были весьма инертны и беспомощны, они стреляли у меня деньги до зарплаты. Нет, Джорджина, немедленно прекрати. Ты же не героиня Джейн Остен, так что зарабатывай деньги сама. Вспомни о своей маме и Джеффри.

Мы говорим о Робине, и я рассказываю Лукасу, как застукала его в постели с Лу. Он закатывает глаза, хохочет и вздыхает в правильных местах, и я вижу как бы со стороны, что между нами возникает связь. Да, я встречалась с идиотом, но я могу сдать этот эпизод в метафорический обменник Конвертируемой Валюты и преобразовать в забавную историю.

Бутылка заканчивается, и Лукас спрашивает, пробовала ли я вишневый ликер, который им прислали. Мы пьем этот липкий ликер, причмокивая и обсуждая, вкусный ли он или слишком приторный. Часы над баром показывают половину первого. Мой разум затуманен выпивкой, но я знаю, что приближается решающий момент.

– Посмотри, который час! Лучше вызвать такси, – говорит Лукас.

– Люк. – Я умышленно употребляю уменьшительное имя, решив рискнуть. – Знаешь, когда вы меня нанимали… я… подслушала, как ты сказал Деву, что не хочешь, чтобы ваш паб превратился в «Хутерз».

У Лукаса ошеломленный вид.

– Я так сказал?

– Э-э… думаю, да. Я курила после поминок на улице, под окном кухни.

– О, вероятно, я был под мухой… – Он явно чувствует себя неловко. Лучше бы я не искушала судьбу.

– Я не думала, что выгляжу тупой блондинкой, готовой прыгнуть в койку.

– Ты так не выглядишь! Я… вероятно, я просто строил Девлина за то, что он нанимает людей полупьяный, не посоветовавшись со мной.

– Верно.

– Мне в самом деле жаль, если это прозвучало так, будто я выношу суждение о твоей внешности. Это вышло грубо, потому что я подзадоривал Дева. О… я чувствую себя сейчас таким хамом.

Я рисковала, припомнив Лукасу тот эпизод, и теперь я пожинаю то, что посеяла. Он чувствует дискомфорт, и я испортила непринужденную атмосферу.

– Нет, я знаю, ты не хотел меня обидеть. Просто иногда меня огорчает, что я привлекаю не тех мужчин. Робин был удивлен, что я читаю книги. Может быть, мне нужно выкрасить волосы в темный цвет и выбросить розовое пальто?

Так-то лучше, Джорджина, думаю я. Я напрашиваюсь на комплименты и пытаюсь выйти сухой из воды.

– Мужчина, который не может распознать умную женщину из-за цвета ее волос, недостоин того, чтобы с ним общались.

– Да, это верно.

Итак, ловушка не сработала.

– В любом случае я недостаточно загорелая для «Хутерз». – Хватит, Джорджина. Что ты несешь?

– На твоем месте я бы не стал огорчаться из-за этого. Ты и так красивая.

ВАУ! Красивая. Лукас Маккарти считает меня красивой. Испортить такое лицо. Это кое-что значит. Непременно должно значить. Мое сердце бьется так громко, что я удивляюсь: почему соседи не стучат в стенку?

– Ладно. – Лукас бросает взгляд на часы на стене. – Такси. – Он встает и направляется к телефону, который находится за барной стойкой.

Сделай ход, сделай ход.

– Еще по одной на дорожку? – предлагаю я, когда Лукас кладет телефонную трубку. И зачем только пабы все еще подключены к телефонным линиям? Мне не следовало позволять, чтобы он звонил. Я могла притвориться, будто вызвала такси по своему мобильнику.

– Ладно, давай, – соглашается Лукас.

Он возвращается к нашему столику, и я наливаю нам еще. Он берет бокал, чокается со мной, и наши пальцы соприкасаются. Мы пьем, глядя друг на друга. Я бессознательно слизываю каплю с губ, и его взгляд скользит по моим губам. Я даже не знаю, действительно ли видела это или приняла желаемое за действительное.

Огни автомобиля приближаются к окну, и Лукас встает и произносит тоном, который я не могу расшифровать:

– О, как быстро.

Я поднимаюсь, повторяя про себя: «нет, нет, нет, нет». Огни удаляются, и Лукас говорит:

– Ложная тревога.

Я стою совсем рядом, глядя вверх, на него, а он смотрит на меня. Мир затаил дыхание, и я знаю: сейчас или никогда.

– Лукас?

– Да? – спрашивает он.

– Я чувствую, что немного опьянела. Мне нужно ехать. Но…

– Что?

– Я не хочу.

Он протягивает руку и отводит от моего лица выбившуюся прядь, и я думаю: это знак, куда уж яснее.

Не до конца сознавая, что я делаю, я обвиваю руками шею Лукаса и целую его.

37

Я не уверена, ответит ли он на поцелуй. Опьянение делает секунды ожидания менее ужасными. Танцевать можно и одной, но целоваться – вряд ли.

В тот момент, когда мне уже кажется, что это не произойдет, Лукас вдруг отвечает на мой поцелуй, причем не менее страстно. Его рука у меня на затылке, пальцы зарылись в мои волосы.

Потрясающий поцелуй. Я думала, мои воспоминания о том времени, когда мы были тинейджерами, окрашены в розовый цвет. Но они выцвели, как старая фотография. Все, что он тогда со мной делал, по-прежнему со мной. Мое тело помнит его и загорается в ответ, ток узнавания и страсти пробегает по всему телу. За годы, прошедшие с тех пор, у меня было множество поцелуев, но они были бледной тенью того, что сейчас происходит.

Я сказала себе: ты мифологизируешь свою первую любовь. Это фокусы ностальгии. Но нет, о господи, это не так.

Нужно дать ему знать, как отчаянно я хочу его. Поскольку мне не хватает смелости сказать ему об этом, я вкладываю все силы в другой способ общения.

Я не только делаю поцелуй затяжным и непристойным, но и запускаю руки под его майку, недвусмысленно давая понять: это не предложение «давай по-быстрому потискаемся в конце вечера», а просьба «возьми меня в постель».

Рука Лукаса забирается под мой топ, и я беру ее и передвигаю к груди. Эйфория этого момента захватывает меня. Он осторожно оттягивает кружево моего бюстгальтера – и вот уже кончики его пальцев касаются моего соска. Мы каким-то чудом вернулись на двенадцать лет назад, в Ботанический сад. Только на этот раз нам не нужно уходить домой врозь, томясь от неутоленного желания.

Когда я начинаю возиться с его ширинкой, он хватает меня за руку и говорит:

– Перестань.

Я чуть отступаю от него, восстанавливая дыхание.

– Что?

– Мы не должны.

Я смотрю на окна. Полагаю, он прав: шторы не очень плотные, и здесь достаточно света, чтобы нас увидели.

– Хорошо. Пойдем наверх?

Моя одежда измята, лицо горит.

– Нет. Я имею в виду, что лучше не делать этого.

Я не понимаю. Он отступает на шаг назад, и кажется, что теперь нас разделяет миллион миль.

– Что… что? Я что-то сделала не так?

Он смотрит на меня исподлобья и хрипло произносит:

– Вряд ли.

Сейчас я в том состоянии, которое моя мама сочла бы неподобающим для леди. Я собираюсь снова поцеловать его, но он останавливает меня, крепко взяв за плечи.

– Серьезно, Джина. Мы оба опьянели и делаем глупости.

Джина?

– Я знаю, – говорю я. – Проблема в этом?

– Ха. – Он качает головой и отвечает: – Может быть, не для тебя.

Эй? У него проблемы с этим самым?

– Что ты имеешь в виду?

– Сейчас нам может быть хорошо, но завтра придется вставать и работать вместе.

– Мне все равно, – решительно заявляю я.

– А мне не все равно. Твое такси может прибыть в любую секунду. Ты взяла свое пальто?

Я думала, он шутит. Или хочет, чтобы я добивалась его. Но теперь я знаю, что это не блеф, и совершенно сбита с толку.

– Так в чем же проблема?

– Я не хочу заводить романы с теми, с кем работаю, – тихо отвечает он. – Не хочу осложнений.

– О господи! – восклицаю я, сильно задетая. В целом мире не существует такой работы, которой я не пожертвовала бы ради одной ночи с Лукасом Маккарти.

– Что? – спокойно произносит Лукас, который уже овладел собой. – Что тут такого?

Я так оскорблена, что слова неудержимым потоком извергаются из моих уст.

– «Я не хочу заводить романы с теми, с кем работаю»! Но это же явная ложь! Все знакомятся на работе. Просто скажи, что я недостаточно тебе нравлюсь, и все будет в порядке.

Конечно, ничего не будет в порядке, это было бы ужасно. Но я не верю, что тот, кто целует меня так, что кажется, будто у меня тают кости, сам ничего не чувствует.

– Не в этом дело.

– Зачем было целовать меня?

– Это ты меня поцеловала.

У меня отвисает челюсть.

– О, прости, я думала… В этом участвуют двое, не так ли? Или я просто ласкала саму себя?

– Джорджина, – говорит Лукас с расстроенным видом. – Ты потрясающая. Ты изумительная. Никто бы не смог легко от тебя отказаться. Но ты работаешь у меня. Поэтому нет. Я не могу.

Когда я слышу комплименты в качестве утешительного приза, то сразу узнаю их. Он отвергает меня без всякой реальной проблемы.

– Честное слово, Лукас, выплевывать меня, как кусочек кошачьего корма, попавшийся в твоем чили, – это одно, а приводить причины – это другое. Ты можешь сказать правду. Я взрослая девочка. Эта вежливая отставка еще хуже.

Лукас явно задет, у него взволнованный вид.

– Но это же вздор, не так ли? Выкладывать правду неразумно. Она грязная, и лучше оставить ее в покое. Тебе ли не знать.

Он имеет в виду моего папу? Или?..

Его слова падают в пространство, разделяющее нас. Мы молчим и тяжело дышим.

– Итак, – выдавливаю я. – Значит, ты признаешь, что на самом деле тебя беспокоит не то, что мы работаем вместе, а что-то другое?

– Да, – отвечает он, колеблясь. Он явно сожалеет о том, что у него вырвалось. Я подначила его, и он не подумал на шаг вперед. А теперь поезд ушел.

Чувствуя себя униженной, я блефую, притворяясь уверенной. Я раздавлена и напугана. Но я зашла слишком далеко, чтобы отступать.

– Ты не слышал, что я сказала Китти? Насчет… любви? Могу пояснить. Я не стремлюсь к обручальному кольцу.

Он хмурится:

– Нет.

– Так в чем же дело?

– Это не имеет значения.

– Нет, имеет.

Если требуется невинная ложь, чтобы скрыть подлинную причину, то эта причина должна быть ужасной. Он не знает, что я сплетничала с Китти насчет того, что он готов к новым отношениям. Если он приплетет сюда призрак Нив, это будет еще одна невинная ложь. Кажется, я знаю, что сейчас произойдет, но предпочла бы услышать что угодно. Что угодно – но только не то, что он, быть может, собирается сказать.

Возможно, это?.. Нет, конечно же нет…

– Я действительно хотела бы услышать это.

– Зачем? С какой целью?

– Это лучше, чем теряться в догадках, – отвечаю я, ощущая комок в горле.

Опрометчивое требование: я понятия не имею, действительно ли это лучше, чем теряться в догадках. В пабе теперь стало неуютно, темно, тихо и как-то тревожно. Искра между нами погасла и теперь дымит, словно оплывшая свеча. Лукас отводит взгляд, затем смотрит прямо мне в глаза.

– Ты у меня ассоциируешься с одной из худших ночей в моей жизни.

Мы пристально смотрим друг на друга.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты знаешь, что я имею в виду. Уверен, что знаешь.

– Но… – Мой голос прерывается. Я не готова. У меня было двенадцать лет, чтобы подготовиться, но я не готова.

– Вспомни прошлое. Нам было восемнадцать лет, и мы были, как это когда-то называлось, «влюбленной парой».

Значит, он все время знал, кто я. Худшая ночь в его жизни? А я-то все это время не знала, что он чувствует.

Наверное, мое лицо становится мертвенно-бледным. Лукас говорит:

– Да, я притворился, будто не помню тебя, когда Дев не оставил нам выбора. Он заставил нас работать вместе. Я думал, так будет легче.

– Ты же босс. Ты мог сказать, что не станешь работать со мной.

Это не имеет отношения к делу. Но мне нужно что-то сказать, чтобы выиграть время и привести в порядок мысли. Значит, он знал?

Такси сигналит, и мы оба игнорируем это.

– Я не хотел наказывать тебя за то, что случилось в другой жизни. Правда, теперь мне совершенно все равно. Но вообще-то, я мог выбирать из всех барменш в Шеффилде. И я бы предпочел нанять ту, которая не разбила мое сердце.

И он говорит это мне теперь?

– Я разбила твое сердце? – спрашиваю я.

Лукас не отвечает.

– Ты разбил мое сердце, – говорю я.

Лукас смеется. Он действительно смеется.

– Хорошая попытка. Думаю, тебя подводит память.

Можно было бы так много сказать, но я совершенно не готова. Я не знаю, как обсуждать это в атмосфере враждебности, когда еще чувствую прикосновение его губ к моим.

– Но… ты не хотел меня? – спрашиваю я.

Лукас бросает на меня взгляд – тяжелый, сардонический, полный презрения.

– Да, это так. После я не хотел тебя.

Время на мгновение замирает. Я тихо стою, не произнося ни слова. Принимаю свое пальто у Лукаса, беру сумку со стула и ухожу.

– Доброй ночи? – говорит он с сарказмом и в то же время с надеждой.

В ответ я хлопаю дверью у него перед носом.

38

Я надеялась, что когда проснусь, то почувствую себя иначе. Нет, это не так. Мне еще хуже. Но поскольку теперь нечего терять, я чувствую, как прибывают силы, о которых и не подозревала.

Прибыв на свою смену, которая начинается перед ланчем, я ловлю Дева. Он собирается ехать за новой мебелью. Как мне сказали, Лукас появится во второй половине дня, что вполне меня устраивает.

– Боюсь, придется предупредить, что я увольняюсь. Мне нужно отработать неделю за первые шесть месяцев?

Он потрясенно смотрит на меня.

– Для таких драгоценных работников, как ты, этот срок зависит только от твоего желания. Да бог с ним. Куда ты уходишь? Какой подлый ублюдок переманил тебя?

– На самом деле в никуда. Я скопила немного наличных и собираюсь обдумать свои перспективы. Не могу же я вечно наливать пинты, – отвечаю я со слабой улыбкой. Я действительно накопила денег. В «Уикер» платят фантастически хорошо, и меня осыпали бонусами. К тому же я была так занята, что почти ничего не истратила. Мне в самом деле не следовало бы уходить отсюда.

Но я не могу остаться.

Девлин опечален.

– О нет… Ты же стала почти членом семьи. Может быть, обсудим? Скажи, могу я предложить тебе что-нибудь, чтобы заставить остаться? Или ты твердо решила? Знаешь, Мо иногда хочет, чтобы я сам угадал ответ.

Я смеюсь:

– Честное слово, никаких игр разума. Все действительно так.

Это не совсем правда, но я не собираюсь просвещать Дева.

Конечно, Лукас скоро узнает. Но когда он наконец прибывает в пятом часу, он уже в курсе. Наверное, Дев послал ему сообщение. С того места, где я стою, мне видно, что у них еще не было возможности обменяться парой слов.

Когда Лукас появляется, он пристально смотрит на меня, затем молча удаляется. В то время как Китти довольно непринужденно обслуживает посетителей в баре, Лукас кричит мне из кухни.

– Ты можешь подсказать, где лаймы? – спрашивает он, придерживая ногой дверь.

– Разве они не на верхней полке холодильника, как обычно?

Он не отвечает, и, собравшись с духом, я захожу на кухню. Он закрывает дверь с резким щелчком и встает спиной к ней.

– Ты увольняешься?

– Да.

– Почему?

Я избегаю его взгляда и поэтому не знаю, пытается ли он заглянуть мне в глаза.

– Я сделаю перерыв. У меня есть немного денег, которые я…

– Да, я знаю то, что ты сказала Деву. Ты уходишь в никуда. Но почему ты на самом деле уходишь?

Я пожимаю плечами, водя носком туфли по краю линолеума.

– Как ты сказал, тебе не нужны осложнения с теми, с кем ты работаешь.

– У нас нет никаких осложнений. Мы ничего не усложнили.

Ну да. Мы не переспали, я отфутболил тебя, так что все прекрасно. Я так сердита, что с трудом сдерживаюсь.

– Ты считаешь, у нас нет проблем? После того что ты мне сказал? – спрашиваю я.

Лукас явно растерялся, он испуганно смотрит на меня. Мы поменялись ролями: теперь он хочет от меня того, что я не желаю дать. Это слабое утешение, но все-таки утешение.

– Я же сказал, что ворошить прошлое – это плохая идея. Но ты хотела знать.

– Хотела. И теперь, когда все сказано, ничего не изменишь.

– Значит, я наказан за то, что сказал тебе то, что ты хотела знать, а тебе не понравилось сказанное?

– Ты наказан? Ха. Уверена, ты сможешь найти замену, выбирая из всех барменш Шеффилда. Это я лишаюсь своего жалованья.

– Но я этого не хочу!

– Я не могу остаться, – говорю я просто.

– Я не… – Лукас прикладывает руку к затылку, его тело напряжено. Я вижу, что он пытается определить, поможет ли правда или станет еще хуже.

– Разве так уж удивительно, что я испытывал подобные чувства? Единственное, что я сказал, – это то, что случившееся расстроило меня. Я имею в виду, в то время. Теперь мне кажется, будто это случилось с кем-то другим.

Мне хочется продолжить тему, объяснить, что это нелогично: одновременно быть безразличным и питать ко мне антипатию. Но моя воля – единственное, что сейчас не дает мне сломаться. А если он еще что-нибудь скажет, я могу не выдержать. Я делаю глубокий вдох.

– Но это еще не все. Ты заклеймил меня как бесстыдную потаскушку. – Я намеренно произношу это с нажимом, и он не смотрит мне в глаза.

– Неправда! – возражает Лукас, краснея. – О господи, мы же были детьми. Честно говоря, кому до этого есть дело?

– Очевидно, тебе.

Лукас сглатывает:

– Прости, если я тебя оскорбил или неверно истолковал что-то. Мне казалось, что мы уже проходили по тому пути и не нужно туда возвращаться.

Не нужно туда возвращаться. Его попытки все преуменьшить только оскорбляют меня еще больше.

– Я хотел сказать: мне хочется остаться друзьями, давай не будем все портить.

– А еще мне не нравится, что ты притворялся, будто не помнишь меня. Все эти игры. Мы могли бы все выяснить с самого начала.

– И что, мы бы щебетали о прошлом? О, а помнишь, как мы… – Он сердито смотрит на меня. Плевать мне на его мрачную красоту, ну ее ко всем чертям. – Ты ставишь меня в тупик, Джина.

Он нарочно произнес мое уменьшительное имя? Нет, как бы я ни ненавидела его, я подозреваю, что он назвал меня так не нарочно. Вот почему он не хотел обсуждать прошлое: оно делает его уязвимым. И тогда он забывается.

– Ты такой надменный, что полагал, будто я, несмотря на твое плохое мнение обо мне, буду вести себя как ни в чем не бывало. – Мой голос срывается, но я пока что держусь. Черт возьми, я удалюсь с достоинством.

– Я вовсе не плохого мнения о тебе. Ты круто работаешь в пабе, и мы не хотим, чтобы ты уходила. Мы оба, я и Дев. И если тебя может удержать то, что ты будешь мало меня видеть, то я скоро собираюсь вернуться в Дублин. Тут будут заправлять Дев и Мо, пока не передадут бразды правления новому управляющему.

Значит, он хочет, чтобы я здесь осталась, даже не из заботы обо мне, а из-за моего профессионализма. То, что он считал своей козырной картой, на самом деле худшее, что он мог сказать. Я ухожу не по той причине, о которой поведала Девлину, и не по той, о которой сказала Лукасу. И сознание этого помогает мне взять себя в руки, гордо поднять подбородок и встретиться с ним взглядом.

– Спасибо. И все-таки я ухожу.

Я обхожу его, распахиваю дверь кухни и, вернувшись в бар, громко говорю:

– Да, кто тут ждет, пожалуйста?

Пошел ты к черту, Лукас Маккарти.

Как ни странно, хуже всего было, когда я сообщила Китти. Она расплакалась.

– Ты мне как сестра, – говорит она, обнимая меня.

– Я же буду сюда приходить, мы еще увидимся.

– Да, но это будет уже не то. Я так много узнала от тебя.

– Правда?

– Да. Это ты объяснила мне, что медальоны можно не только носить, но и есть.

– Мы всегда будем друзьями. Я завожу друзей навсегда, – говорю я. Мимо проходит Лукас, и я стискиваю Китти в объятиях.

– Как ты можешь позволить ей уйти?! – со страдальческим видом обращается она к Лукасу, и я благодарна ей за это.

– Увы, Господь наделил ее свободной волей, – отвечает Лукас. – Чтобы употреблять, как ей заблагорассудится, – говорит он мне.

– Или злоупотреблять.

Этот бойкий ответ вырывается у меня невольно. Я вижу обиженное выражение лица Лукаса и говорю себе, что мне наплевать. Увы, на самом деле вовсе не наплевать.

39

Кончилось тем, что я не отработала неделю. Это была моя последняя смена, так как я знала, что не вынесу больше ни одной минуты в обществе Лукаса. Дев замечательно проявил себя в этой ситуации. Сунул мне в руки гораздо больше денег, чем причиталось, дважды расцеловал в обе щеки и так сжал в объятиях, что чуть не сломал ребра.

– Ты нам не чужая, Джорджина, слышишь? Здесь всегда будет для тебя работа.

Поблагодарив его, я забрала своего пушистого розового монстра и ушла, не оглядываясь. Я не попрощалась с Лукасом, который хлопнул дверью у себя наверху и так больше и не появился. Я сказала себе, что все прекрасно.

Сейчас, в первый день моего пребывания в статусе безработной, я сижу дома. Вяло серфя в интернете, я получила тревожный сигнал о последнем триумфе Робина. Он никогда не заморачивался с Фейсбуком, но я не раз ставила лайки на странице фанатов Робина Макни.

Если вы с кем-то расставались в былые времена, то больше никогда их не видели и не слышали. Я не в восторге от современной альтернативы, когда можно наблюдать за всем, что делают бывшие всю оставшуюся жизнь. Для этого нужно просто напечатать их имя в поисковом окне Фейсбука.

Я быстро щелкаю мышкой и читаю текст:

Всем привет! Читайте ниже текст «Чортл». У нас осталось несколько билетов на закрытый просмотр нового шоу Робина, которое он представит в «Последнем смехе» сегодня вечером. Большое турне плюс Эдинбург в новом году!! УВИДИМСЯ С ВАМИ ТАМ. 5 фунтов за билет, ровно в семь.

Прославившись на ТВ в «Идиотском супе», Робин Макни долго был загадкой в комедийном кругу. В этой новой работе он откровенен, и лучший стендап-комик Шеффилда вряд ли долго будет оставаться загадкой.

В «Дневнике моей бывшей девушки» используются отрывки из дневника его утраченной и горько оплакиваемой любви, который он «находит», рыская в ее спальне. Робин рассказывает, как ему аукнулось его любопытство, когда он прочел о ее страстных чувствах к бойфренду-тинейджеру. По сравнению с этим меркнет время, которое Робин и эта девушка проводили в постели.

Макни использует этот дневник в качестве исходной точки, чтобы задаться вопросом: смогут ли мужчины когда-нибудь понять, чего от них хотят женщины, и есть ли надежда выполнить эти желания? Сунув нос в ее воспаленные подростковые фантазии о другом мужчине, Макни сознает свою собственную несостоятельность в качестве его преемника. Вам предстоит смеяться, и плакать, и морщиться, заглядывая в замочную скважину.

Я прерываю чтение. У меня липкие от пота ладони. Читаю дальше. Перечитываю. Читаю еще четыре раза и принимаюсь расхаживать по комнате, громко произнося: «Ты законченный УБЛЮДОК». Затем мчусь вверх по лестнице и роюсь в ящике комода под одеждой, проверяя. Он там. По-прежнему там. Я вынимаю его и листаю страницы, и сердце гулко колотится. Прижав его к груди, рыдаю. Ну просто сцена из мыльной оперы. Мои слова, отнятые у меня.

Трясущимися руками я листаю страницы. Это было бы тяжело читать в любое время, но после откровенного объяснения с Лукасом это мучительно. Словно сдираешь бинт и суешь кончики пальцев в незажившую рану.

…Я полностью теряю счет времени, когда мы Делаем Это: прошло три часа, а все воспоминания только о том, что я думала, где его левая рука. Вернулась домой с таким чувством, будто все смогут понять по моему лицу, чем я занималась полдня. Скверный чай, ненавистное баранье жаркое с жиринками. Умер Джордж Бест[93], и папа расстроен. Мама сказала: «Этого следовало ожидать при его образе жизни», а папа сказал: «Мистер Бест, когда же все пошло не так?» Они были в том настроении, когда ссорятся как-то странно, и мы с Эстер не можем понять…

…Убедила маму, что мне нужны новые бюстгальтеры и трусики, и мы пошли в «Маркс энд Спаркс»[94], а потом она попыталась ПОБЕСЕДОВАТЬ со мной о том, как обеспечить безопасность после ТОГО САМОГО с мальчиками. Я сказала: «У меня нет бойфренда», что вполне удовлетворило бы папу – вероятно, потому, что ему и думать об этом не хочется. Но мама только подняла бровь и сказала: «Он не обязательно твой бойфренд». Я знала, что будет дальше: какой-нибудь свод правил 1950-х на предмет «не будь распущенной». Да, именно так и было: «Джорджина, запомни: милые мальчики хотят встречаться с милыми девочками»…

…Он самый сексуальный парень на свете, я в этом уверена, хотя он у меня первый, и мне всего 18 лет. Он олицетворение секса, и я не думаю, что он знает, как красив. Я пытаюсь вообразить, каким будет настоящий секс. Откуда нам знать, что делать? Придется соединить фильмы, ТВ, непристойные журналы, которые приносил в школу Гэри Тейт, и ужасное видео «Как делают ребенка», которое нам однажды показали на уроке биологии. Там мужчина и женщина улыбались друг другу, пошли в спальню – и вдруг вместо этого балерина скачет с лентой, и весь класс хохочет…

Я снова закрываю ящик, ощущая стыд и ярость от наглого вторжения.

Но как? Помнится, один раз, а быть может, и не один, Робин оставался в моей комнате после того, как я уходила на работу. «Выйди с черного хода и захлопни дверь, там «американский» замок, и тебе не понадобятся мои ключи».

Оставшись здесь без присмотра, он рылся в моих вещах. Он читал мой дневник. Скопировал ли он отрывки из него? Меня бы это не удивило. Либо у него идеальная память (он столько курит, так что вряд ли), либо (что гораздо вероятнее) он фотографировал страницы. И включил их в свое шоу.

Что сказал Лукас? «Если у него есть что-то, что он может использовать против тебя»? Теперь я понимаю, что Лукас не просто умный – он ясновидящий.

Приходится выпить много вина и перечитать еще пять раз текст на «Чортл», чтобы придумать, что мне делать.

Хотя мне удалось заставить агента Робина Макни побеседовать со мной, я не обладаю талантами Макиавелли, чтобы пробраться в гримерку Робина.

«Последний смех» находится в городской ратуше. Я прибываю в шесть часов вечера, за час до того, как поднимется занавес. Насколько я знаю привычки Робина, он уже здесь. Пьет пиво, возится со своим ноутбуком, ест из лотка гуакамоле (которая приносит ему удачу) с чипсами «Доритос» (я не шучу, он действительно их ел. «У актеров есть ритуалы», – сказал он мне).

Я могла бы назваться чужим именем, но это не поможет. Ведь я не знаю, как представиться, чтобы получить доступ в гримерку. «Я девушка, которая хотела бы заняться сексом с прославленным комиком Робином Макни». Робин мог бы на это клюнуть, но меня к нему не пропустят.

Остается просто надеяться, что внезапность моего появления снова принесет плоды. Как в случае с Элом.

– Здесь к вам Джорджина Хорспул, – говорит в телефонную трубку бледная девушка за стойкой, и я замираю в напряжении. У меня нет плана Б на случай, если он скажет «нет». – Конечно, спускайтесь, это налево, – напутствует она меня.

Я в легком недоумении. Шоу Робина называется «Дневник моей бывшей». Он же не думает, что я в восторге от этого? Затем до меня доходит: он вообще не думает о моих мотивах, ему на них наплевать. Какая ирония! «Дневник моей бывшей девушки, о которой я никогда особенно не беспокоился».

– Приятно тебя видеть, – говорит Робин, когда я, постучав в дверь, вхожу в гримерку.

Он сидит перед своим ноутбуком, в майке с надписью «Ты соперник парня, из-за которого, как она тебе сказала, ты не должен огорчаться». Под этой надписью – персонажи мультиков. На столе большая бутылка шоколадного молока. Он собирается полтора часа потрошить мой подростковый вздор. Но когда я вела себя, как тинейджер, то и была им.

– Потрясающе выглядишь при этом освещении, – добавляет он. Во рту зажата ручка. Очевидно, он думает, что я оказалась здесь потому, что наконец одумалась. Значит, можно устроить разминку перед шоу.

Да, сейчас!

– Ты прочел мой дневник, – решительно произношу я.

– Немножко полистал, – отвечает Робин с извиняющейся миной.

– Ты презренный, мерзкий, аморальный похититель мыслей, – говорю я.

– Похититель мыслей! – Робин записывает это. Он обижен, но уже прикидывает, как использовать мои слова для своего шоу.

– Ты действительно кусок дерьма, – заключаю я. – Читать дневник женщины, с которой у тебя были отношения, а затем использовать его в своем шоу! И дать ей узнать об этом случайно, за несколько часов до того, как ты будешь развлекать этим дневником сотни незнакомых людей. Скажи мне, по крайней мере, известно ли тебе, кто ты?

– Ты оставила меня одного в своей спальне! Ящик был приоткрыт! Практически это было приглашение.

Банка с печеньем Рэва.

– Я подумал, что это прелестно и очень наивно. И так явственно слышится чудесный голос Джорджины… Я был очарован, мне хотелось узнать, как ты устроена. А потом я приревновал. Типа, кто этот соперник, которого ты желала больше жизни? Чьих прикосновений так страстно жаждала?

Я морщусь. Кому захочется, чтобы читали их незрелую эротику, а тем более услышать, как ее повторяют со сцены? Если бы Лукас когда-нибудь узнал про это шоу, он бы, конечно, понял, что речь идет о нем. В конце концов два других представления Робина, которые он видел, были обо мне.

Робин пытается сделать меня слабой, но это у него не выйдет.

– Это было написано не для тебя. Ты не спросил разрешения, не сказал мне, что прочел дневник. Когда тебе пришло в голову прочитать его без спросу и унизить меня на публике?

– Никого не собираются унижать. Это очень нежное, очень жизнеутверждающее шоу, ни в коем случае не злонамеренное. И твоя личность полностью скрыта. Я имею в виду, даже неясно, существуешь ли ты на самом деле! Серьезно, посмотри это шоу, а потом уже суди. – Робин отхлебывает пиво. – Я пытался встретиться с тобой и предупредить, но ты не соглашалась.

– Да, потому что ты вел кампанию с целью вернуть меня. И не было никакого «О, Джордж, я собираюсь использовать твой дневник, как ты на это смотришь?»

– Ну хорошо, моя сладкая. Когда я в последний раз тебя видел, ты рассказывала обо мне истории, делая из меня полного идиота на глазах у твоих родственников. И от меня ты не получила разрешения на это. Так кто же кого использует на самом деле? Похоже, мы делаем одно и то же.

Я знала, что он это скажет, и у меня сжимаются кулаки.

– Дневник – это совершенно другое. То, что случилось в доме моей мамы, касается нас обоих, а то, что описано в моем дневнике, случилось со мной, и только со мной. Это проступок совершенно другого порядка, и ты это знаешь.

Он пожал плечами с равнодушным видом.

– По-видимому, на меня нападают просто за то, что я лучше играю в эту игру.

Игру.

– Мать твою, Робин. Ты хоть подумал о контексте вокруг того, что ты используешь? Что могло произойти с этим мальчиком вне страниц дневника? Что еще могло случиться в моей жизни в то время?

– Если он бросил тебя, то он дурак, да?

Подумать только! Будучи мужчиной, он считает, что его одобрение столь важно, что подобная грубая лесть может заштопать такую большую рану.

– Ты отвратительный тип. Не прячься за этот легкомысленный вздор. То, как ты со мной поступаешь, очень серьезно и совершенно не смешно.

– О, послушай. Ты же знала, с кем связываешься. Как ты думаешь, у скольких подруг актеров дело кончается шоу? У очень многих. Вот что делаем мы, артисты: мы пожираем свою жизнь. Питаемся ее плотью. И ты была вполне довольна всем до инцидента с Лу. Ты была настоящей фанаткой. Вспомни, как мы познакомились. Скажи-ка мне: кто кого использовал в тот вечер, когда мы познакомились? Кто кого потащил домой? Ты хотела включить Робина Макни в список своих побед.

Меня подташнивает. Если кто-то может оправдать любой свой поступок, то способен на что угодно.

Робин стоит, стряхивая с себя крошки «Доритос» и готовясь выставить меня.

– И вот что я тебе скажу: я мог бы получить премию «Перье» за это шоу. Только представь себе! Сейчас ты еще не можешь понять, но пройдут годы, ты оглянешься и будешь рада, что это случилось. Это дань, это любовное письмо. Я повествую о том, какими чарами ты обладаешь, Джорджина. А единственный, кто выглядит болваном в этом шоу, – это я. Ты муза. Думаешь, Уоррен Битти[95] все еще огорчается из-за того, что Карли Саймон[96] назвала его тщеславным?

Я пытаюсь сдержать ярость, поскольку если взорвусь, то не удастся заставить его слушать. Но для этого требуется все мое самообладание, до последней капли.

– Ты понятия не имеешь, кто я. Мы провели шесть месяцев вместе, и ты не потрудился это выяснить. Ты используешь мой дневних для дешевого фарса, чтобы блеснуть. Ты не знаешь моего прошлого. И настоящего. Ты не знаешь, какой ущерб причинишь, используя то, что украл.

– Но разве мы вообще знаем кого-нибудь? Я хочу сказать, что шоу исследует именно этот вопрос. Тебе нужно прийти и посмотреть! Как только ты преодолеешь свою застенчивость, ты будешь в восторге.

До сих пор мне удавалось сдерживаться, но когда он назвал это «застенчивостью», я становлюсь воинственной. Хлопаю ладонью по столу и, подавшись вперед, заставляю его отступить на полшага назад.

– Ты вовсе не великий артист, Робин! Ты посредственный комик, пытающийся возвеличить себя с помощью фальшивых чувствительных «прозрений». Ты эгоистичный ублюдок, пытающийся выглядеть интереснее. И для этого ты используешь слова, написанные женщиной, – вопреки ее воле.

Лицо Робина вдруг становится маской ярости.

– Вот как! Надо же, мне выносит вердикт девка из таверны. По крайней мере, я состоялся. А что сделала ты? Порхала, выжидая, пока мужчины упадут на твои титьки и помогут тебе.

– Робин, вот что ты сделаешь. Ты отменишь сегодняшний спектакль из-за внезапного приступа болезни и скажешь, что передумал. Затем ты перепишешь это шоу и уберешь все выдержки из моего дневника. Напиши все сам. Придумай свою бывшую девушку и дневниковые записи. Замени все детали, связанные с Джорджиной Хорспул.

Робин только ухмыляется.

– Если ты этого не сделаешь, я тебя затрахаю. Я буду появляться онлайн всюду, где тебя обсуждают, и писать о том, как ты меня предал. Я буду давать интервью о том, каково это – когда тебя предает тот, кого ты любила.

– Гм-м. Пожалуй, это привлекло бы больше внимания?.. – задумчиво произносит Робин.

– Да, но на твоем месте я бы не верила, что любая реклама – это благо. И не стала бы проверять это, когда дело касается плохого обращения с женщиной. Вспомни, чем закончились некоторые карьеры из-за того, что мужчина был заклеймен как мерзавец. В этом случае другие женщины будут солидарны с пострадавшей. Они даже могут разразиться критикой. Фестивали комедии задумаются, если я позвоню и скажу, что у них будут руки в крови, позволяя тебе показывать это шоу. Раньше или позже это будет уже не твое жизнеутверждающее эксцентричное шоу, основанное на дневнике. Нет, это станет историей о том, что твоя бывшая преследует это шоу как проклятие, называя его оскорбительным предательством. Каковым оно, собственно, и является.

У Робина раздуваются ноздри, но я еще не закончила.

– Подумай об интервью. Я могу сказать, что мы расстались из-за того, что я застукала тебя, когда ты трахался с другой. Кстати, ты это публично подтвердил. Интересно, сколько времени пройдет, прежде чем продюсеры «Идиотского супа» решат, что им нужны более свежие и нравственные кадры?

Робин стучит пальцами по столу, пытаясь найти выход. Я пускаю в ход свою последнюю карту:

– Я также собираюсь изложить все это Элу. Посмотрим, считает ли человек, который занимается финансами, что риск того стоит, – добавляю я, туго закручивая винт.

– Только попробуй позвонить моему агенту! – взвивается он, утратив все свое добродушие. – Это переходит все границы! Он деловой партнер и не привык к твоим играм презренной женщины.

Маски сорваны, и я с удовольсвием наблюдаю за настоящим Робином. Несмотря на то что он умолял меня вернуться, я «презренная женщина». И хотя это единственный акт мщения с моей стороны, оказывается, это я играю в игры. Все то же женоненавистничество за современным фасадом.

– О да, они так отличаются от игр презренного мужчины! Типа, говорить обо мне гадости моим родителям, за моей спиной выяснять, где я работаю…

– Понятия не имею, о чем ты говоришь. У тебя не все дома.

Вот оно: «она сумасшедшая». Последнее убежище для ублюдка, когда женщина призывает его к ответу.

Сейчас Робин решил, что, поскольку никогда больше со мной не встретится, можно молоть любую чушь.

– Ну, так как? – Я смотрю на него в упор. – Мы закончим тем, что ты обещаешь все переписать? Или будет объявление войны? Как ты сказал, девкам из таверны нечего терять. В отличие от великих артистов.

Он ворчит, и я точно определяю момент, когда он решает, что оно того не стоит.

– Ладно, – говорит он. – Я перепишу. В любом случае это был бы всего лишь предварительный просмотр. Ты действительно ограниченная особа с ограниченными горизонтами.

Злобный тон подтверждает, что он отменяет шоу. Ему нужно сорвать на мне злость.

И я понимаю, что единственное, что он любит, – это его писанина.

– Знаешь, когда мы познакомились, я не мог понять, как такая умница может быть официанткой. Теперь понимаю. У тебя был шанс обессмертить свое имя. Будем откровенны: твоя жизнь не так уж богата событиями, а ты предпочла быть злобной мегерой. Это для меня непостижимо.

– Ладно. Значит, ты только что ответил на свой собственный вопрос о том, поймешь ли ты когда-нибудь женщин, – констатирую я. – До встречи.

Через несколько секунд я заглядываю в дверь и натыкаюсь на злобный взгляд.

– Эй, Робин. Думаю, это было то, что называется «поучительный момент».

Я не верю в судьбу и карму, и тем не менее выбор времени кажется мне точным и жестоким. Как будто наверху есть кто-то, пытающийся что-то мне сказать.

Я болтаюсь у входа до тех пор, пока угрюмая служительница не приклеивает на дверь объявление о том, что «шоу отменяется», затем покидаю Уэст-стрит. У меня приподнятое настроение: я сразилась с драконом и победила. И вдруг, направляясь к своей автобусной остановке, я вижу его на другой стороне улицы. У его худой, как щепка, жены темные волнистые волосы и недовольный вид; она в толстовке с капюшоном и тесных джинсах. У него скучающее выражение лица, и они спорят о чем-то. Например, куда пойти дальше или не пора ли платить по счетчику за автомобиль на стоянке.

Я впервые вижу его после шестого класса. Мне время от времени попадались случайные фото с надписью и доходили слухи о том, что он вернулся повидаться с родными на Рождество. Но я никогда его не видела. А сейчас он здесь, слегка обрюзгший.

Я отнюдь не беспристрастна, но меня поражает, как некрасиво он постарел. Возможно, благодаря его прежнему статусу я сужу о нем слишком сурово. Прическа рок-звезды, по-прежнему длинные волосы, падающие на воротник. Но волосы поредели и выглядят сальными. Под глазами мешки, губы как-то неприятно кривятся. В юности он был худым, но с тех пор располнел. В школе он был суперзвездой, а сейчас выглядит как обыкновенный парень.

Однако кое-что изменилось: с ними та, кого я не заметила раньше. Он поворачивается, наклоняется и, подняв ее, перекидывает через плечо привычным жестом. Она хныкает. На ней полосатые шерстяные колготки и крошечный сарафан. Ей годика три. Он целует ее в щечку.

Ричард Харди – отец. У Ричарда Харди есть дочь.

Итак, чем я только что воспользовалась, чтобы избавиться от Робина? Словами. Мои слова меня спасли.

Я прикладываю к уху мобильник и звоню Девлину.

– Вы не возражаете против моего участия в последнем конкурсе «Поделись своим позором»? Несмотря на то что я уволилась?

40

Я выпускаю Джемми из клетки, чтобы он погулял, и сажусь за стол. Передо мной блокнот с листами формата А4.

– Только представь себе, – обращаюсь я к Джемми, пока он медленно, но упорно ползет в направлении раковины. – Если бы у нас была собственная квартира, мы могли бы вот так проводить время каждый день.

Карен уехала на выходные в Абердин повидать родителей, очень удачно выбрав время. Правда, я приветствую отъезд Карен в любое время. Я пишу сверху:

Мой худший день в школе

Это последняя тема конкурса «Поделись своим позором». Я еще не решила, буду ли в силах подняться на сцену и прочитать это, но знаю, что именно хочу сказать.

Я пишу, затем пытаюсь перефразировать первый вариант и в конце концов вычеркиваю все. Это так игриво, так полно стремления развлечь, так фальшиво. В тишине и покое кухни, под жужжание резервуаров с личинками по соседству я пытаюсь прогнать мысль, которая возникает каждый раз, как я смотрю на заголовок. Моя грудь бурно вздымается. Слезы текут по лицу и брызжут на бумагу, и я отодвигаю ее.

У меня за спиной хлопает дверь, и, прежде чем я успеваю взять себя в руки и скрыть тот факт, что плачу, Карен уже на кухне. У нее, как всегда, воинственный вид. Она опускает на пол рюкзак.

Пауза.

– Что с тобой такое?

Я пытаюсь заговорить, и мне приходится прикрыть рот рукой, чтобы не разрыдаться.

– У тебя какие-то новости? – спрашивает Карен.

Даже в своем нынешнем состоянии я замечаю, как ее злит то, что у меня может быть тяжелая утрата. Это помешало бы Карен наслаждаться ее собственной кухней.

Я мотаю головой, пытаясь совладать с голосовыми связками.

– Я пишу о своем «Худшем дне в школе» для конкурса на лучший рассказ в пабе, – объясняю я. – И я знаю, им хочется чего-то смешного и легкого. Но мой худший день в школе был ужасным. Думаю, он сломал всю мою жизнь.

Я закрываю глаза руками и рыдаю. Когда я успокаиваюсь и вытираю слезы, Карен все еще пристально смотрит на меня.

– Это правда, но никто не хочет правды. Я никогда никому не рассказывала правду. Мне надоело подстраиваться под людей и рассказывать то, что им хочется услышать. И делать вид, будто меня ничего не беспокоит. Это никуда меня не приведет.

– Так расскажи им правду, – советует Карен, пожимая плечами. – Трахни этих ублюдков. Худший день в школе, верно?

– Да.

– Чтобы было не смешно. Худший день. Они сами напросились на худшее – так дай им худшее.

– Стоит ли? Ведь все будут сидеть и говорить: о, это мрачно, ты мрачная, спасибо, что испортила мой вечер!

– Они пришли послушать, как люди говорят о своем худшем дне в школе. Насколько я помню, школа была офигенно ужасна. Ведь это тебе пришлось пережить твой худший день, а они будут только слушать про это, чтобы развлечься. Я бы сказала, что они легко отделались.

Я медленно киваю:

– Мне следует шарахнуть их этим по голове?

– Да. Не стесняйся в выражениях. Какого хрена тебе стесняться? Разве ты виновата в том, что твой худший день был настолько плохим?

Когда Карен произносит эти слова, в мозгу у меня что-то щелкает.

– Да. О’кей. Спасибо. Ты права. Я напишу это по-своему.

– Правильно. Рада, что все улажено. А у меня было худшее путешествие на поезде в моей жизни. А когда я проехала полпути, звонит мама, чтобы сказать, что их занесло снегом и чтобы я возвращалась. Куча дерьма.

Никто, и я в том числе, не склонен так обильно употреблять неформальную лексику, как Карен.

– Карен, – говорю я. – Спасибо тебе. Ты действительно помогла.

– Правда? О’кей.

Она выглядит озадаченной и немного смущенной.

Я предлагаю приготовить шоколадное молоко, и между нами устанавливается дух товарищества. До тех пор пока Карен не вскрикивает:

– ПОЧЕМУ ЭТА ДОЛБАНАЯ ЧЕРЕПАХА ТУТ РАЗГУЛИВАЕТ? ВЕРНИ ЕЕ НА ХРЕН В КЛЕТКУ!

Когда Карен отправляется спать, я пишу целый час, почти не отрывая ручку от бумаги. Слова текут бурным потоком.

Миссис Пембертон научила меня слову, обозначающему то, что я сейчас чувствую. Катарсис.

Теперь все, что мне нужно сделать, – найти в себе мужество, чтобы прочитать это.

41

Сцена. Микрофон. Долгий путь к сцене. Тишина в зале, которая кажется страшнее, чем тишина в любой комнате. Я не могу это сделать, я не могу это сделать, я не могу это сделать.

Я могу это сделать. Мне нужно доказать это себе, начав говорить. Глубокий вздох. Рывок.

– Когда я пыталась что-нибудь подготовить для сегодняшнего выступления, то знала, каким был мой худший день в школе. Ни минуты не сомневалась. Но вместо этого я собиралась вам рассказать о том, как мы с моей подругой Джо выпили бутылку «Малибу», закусили ананасом и прокололи друг другу уши с помощью кубиков льда и английских булавок. У Джо была стафилококковая инфекция, и ее уши распухли до невероятных размеров, а я месяц провалялась в постели. У меня нормально было проколото только одно ухо, так что я носила одно большое кольцо, как пират.

Всплеск смеха. И дыхание зала.

– Я никому никогда не рассказывала о моем худшем дне в школе. Ни лучшей подруге, ни сестре, ни маме, ни одному из бойфрендов. Ни тогда, ни потом. Не рассказала и моему психоаналитику, которого посещала, когда мне было двадцать. Но я собираюсь поговорить об этом сейчас.

Я отрываю взгляд от листа бумаги. Меня трясет, когда я вижу Лукаса, стоящего у стены возле бара. Его пристальный взгляд прикован ко мне. Я предполагала, что он может прийти послушать, поскольку знает тему. Однако подтверждение заставляет мое сердце стучать как молот. Но у меня нет времени, чтобы испугаться еще больше.

– Это был выпускной бал. Я пришла туда в облаке из волнения и гормонов, в красном платье, в которое с трудом втиснулась. Деньги на него я накопила. Оно стоило 55 фунтов, и в то время это казалось целым состоянием. От меня разило ванилью: я стянула немного духов из флакона в спальне старшей сестры Эстер. А в сумочке у меня были презервативы, спрятанные в отделении с молнией. Я купила их в автомате в пабе и никогда в жизни не чувствовала себя такой взрослой. Я никому не рассказывала о том, что начала встречаться с мальчиком, моим одноклассником. Мы планировали остаться вместе после бала – в первый раз.

Я вижу устремленные на меня взгляды и делаю над собой усилие, избегая смотреть на Лукаса. Я вижу Джо, которая не сводит с меня глаз и хмурится. Упоминание о презервативах кажется настолько личным, что я не уверена, стоило ли об этом говорить. Но поезд уже ушел. Я переворачиваю страницу.

– Я была не слишком популярна в школе. Правда, достаточно популярна, чтобы мне не в последнюю очередь предлагали поиграть в нетбол и не задирали. Крутые ребята знали мое имя. Мне казалось, что популярность нужно заработать и крепко за нее держаться. Я паясничала, когда думала, что это принесет мне одобрение. И не всегда признавалась, что знаю ответы на уроках. Я делала все, чтобы получить лучшие оценки на экзаменах, но не хвасталась своими знаниями. Я знала, кому не следует противоречить. И я знала, на кого мне нужно произвести впечатление.

На том балу мне сначала показалось, что эти годы борьбы приносят плоды. Самый популярный мальчик в школе сказал мне, что я «в форме». Он был Тот Мальчик. Думаю, в каждой школе есть такой, который несет себя так, будто он Джим Моррисон[97]. Его почитали и желали. Его слово – закон. Что касается девочек, то он общался только с пчелиными королевами – горсткой девиц, достаточно привлекательных, чтобы быть достойными его. Он мне не нравился, и я не ожидала, что могу когда-нибудь понравиться ему. Но я хотела его одобрения. Все хотели. Его мнение могло тебя возвысить или уничтожить.

И он сделал мне комплимент. Беспрецедентный случай. Это была коронация. Словно ты попала в мыльную оперу, и тебя номинируют на «Оскар». Затем он добавил: «Ты выглядишь, как путана высокого класса». Все засмеялись. Я тоже засмеялась, чтобы показать, что я не заносчивая. Если я смеюсь, значит, не являюсь объектом шутки. Мне хотелось верить, будто он сказал, что я выгляжу соблазнительной. Однако я знала, что на самом деле это вовсе не комплимент. Он ясно дал понять, что я девушка, надеющаяся на внимание особого рода, что я активно напрашиваюсь на то, чтобы со мной обращались определенным образом. Он говорил: ты дешевка – а я с энтузиазмом соглашалась.

Тот Мальчик сказал, что хочет «что-то мне показать». Как бы мне тогда ни хотелось верить, что мы с ним друзья, я знала, что надо мной насмехаются. Вспомните те случаи из вашей жизни, когда вы чувствовали, что все в курсе чего-то, а вы – нет. Затаив дыхание, они наблюдают, купитесь ли вы, и шепчутся, сдерживая смех, чтобы не испортить шутку. Это был именно тот случай. И тем не менее я сказала с глупой усмешкой: «О, о’кей…» – жаждая, чтобы они меня приняли в свой круг. Мне хотелось быть задорной Джорджиной, которая полна энтузиазма и такая славная. Да, непременно славная. Никогда не переставай улыбаться. Улыбайся, смейся – и тогда все будет в порядке.

В зале так тихо, что можно услышать, как упадет булавка. Я продолжаю:

– Те, кто не входил в его команду, наблюдали с удивлением и завистью, как он за руку уводит меня с вечеринки. Он работал на публику, желая, чтобы его увидели со мной. Я помазана самим королем. Джорджина Хорспул только что получила неслыханное повышение. Уж если он ее хочет, значит, она того стоит.

Я шаркаю ногами и переворачиваю листы в гробовой тишине, и микрофон усиливает их шуршание.

– Тот Мальчик привел меня в неисправный туалет. Он запер дверь, прежде чем я поняла, где мы находимся. Затем, ухмыляясь, встал между мною и дверью. Я ничего не понимала.

– Что мы здесь делаем? – спросила я.

Он грубо толкнул меня к стене и попытался поцеловать. Я со смехом оттолкнула его. Смех получился какой-то глухой и фальшивый.

– В чем проблема? – спросил он. – Я же тебе нравлюсь.

Это не было вопросом.

– Ты мне действительно нравишься, – поспешно произнесла я, потому что хотела, чтобы этот мальчик так думал, и хотела нравиться ему.

– Тогда в чем проблема? – повторил он.

Он снова прижал свой рот к моему. Его рот был мокрый, и зубы прижались к моим губам. Поцелуй отдавал сидром. Но он же был Тем Мальчиком. Он хочет меня поцеловать! Это неслыханная честь! Как же я могла остановить его?

Мой жизненный опыт не подготовил меня к этому. Школьные учителя, родители – все учили, что милые девочки говорят «пожалуйста» и «спасибо», оказывают людям услуги, оправдывают их ожидания, не оскорбляют ничьи чувства и никого не обижают. Мы не говорим «нет». Этот мальчик чего-то от меня хочет, и я должна пойти навстречу.

Я снова бросаю взгляд в зал и вижу Джо, у которой струятся по лицу слезы. Она держится за Клем и Рэва, которые сидят по обе стороны от нее. Они оба бледные и потрясенные. Я поспешно отвожу взгляд, чтобы не заразиться слезами Джо. И я все еще не в состоянии посмотреть туда, где, как мне известно, мужчина с черными волосами и темными глазами наблюдает за мной.

– Он снова меня поцеловал и потянул за лиф платья, пытаясь высвободить из бюстгальтера. К счастью, платье было на размер меньше и сидело плотно, как шкурка на сосиске. Ему не удалось продвинуться ни на сантиметр. «Не надо!» – сказала я.

Мой голос впервые прерывается. Сглотнув, я продолжаю:

– Но я пыталась произнести это беспечным, веселым тоном. Как будто «Не надо!» следует перевести следующим образом: «Не надо, но, конечно, СДЕЛАЙ это в другой раз, только, наверное, не сейчас, потому что я Хорошая Девочка».

– Что с тобой не так, черт побери? – осведомился он.

Я ненавидела себя за то, что не удалось отвлечь его. Я была забавной, крутой Джорджиной, и мне хотелось доказать, что я могу справиться. Мне хотелось, чтобы все хорошо кончилось. Не следует огорчать его. Что со мной не так, черт побери? Ему не удалось сорвать с меня платье, но он сорвал завесу с ужасной истины: я не та, кем кажусь. Я пыталась всех одурачить, чтобы думали, будто я веселая, бесшабашная девчонка, которой все нипочем. Но я неопытная, испуганная и вовсе не крутая. Мне казалось, что, если это обнаружится, будет катастрофа. Я должна была решить психологическую задачу: как отказать ему таким образом, чтобы он не подумал, что я отказываю. Его не заботило, чем закончится эта история, чего нельзя сказать обо мне. Ведь рассказывать-то будет он.

– У меня есть бойфренд, – говорю я, рассудив, что это не оскорбит его мужское достоинство.

Он возразил:

– Ха! У тебя его нет. Кто он?

Я не хотела впутывать в это моего бойфренда. Мне не хотелось открывать его имя. А то еще станут совать свой нос и выражать презрение к тому, что у нас есть, к тому, что для меня дороже всего. Он безупречен, и он мой. Его нужно защитить любой ценой.

Я сказала:

– Ты его не знаешь.

– Чушь, Джорджина. Все знают, что у тебя никогда никого не было. Ты всегда носилась с романтикой, как эта старая курица на уроках английского.

Точные удары ножом в жизненно важные органы. Какой ужас: все учуяли мое отчаянное желание нравиться. Этот мальчик говорит мне, что это всем известно. Я отвратительная, убогая, жалкая.

Сейчас я беззвучно плачу, слезы текут по лицу, но голос все еще уверенный.

– Он снова попытался меня поцеловать, и я оттолкнула его со словами: «Давай вернемся на вечеринку и выпьем пунша». И тут он спросил, чтобы показать, что не купился на мою попытку сменить тему:

– Ты девственница?

– Нет, – ответила я.

– Вот и хорошо, – сказал он.

Он расстегнул молнию на своих джинсах, а я стояла, прижатая к стене, в свете ламп, ярком, как в операционной. И я думала: зачем я здесь, как мне сбежать? И почему все вдруг пошло не так?

Это была моя вина.

Я обвожу взглядом зал и вижу море обращенных к сцене лиц. У меня больше не получается сосредоточиться на ком-то одном.

– Более умная, более обаятельная, более хорошая девочка, чем я, нашла бы правильные слова, чтобы выкрутиться и в то же время угодить ему. То, что я не могла найти выход, – еще одно доказательство моей глупости и незрелости. Конечно, мальчики на вечеринках стараются ускользнуть с девочками в туалет – чего же еще я ожидала? Мне повезло, что кто-то не из моей, а из высшей лиги захотел этого. Неблагодарная и нелепая. Может быть, более умная, более обаятельная девушка просто уступила бы.

Я солгала: я была девственницей. И никогда прежде не видела мужского органа в реальной жизни. И вдруг – вот он, высвободившийся из джинсов «Леви». Это было все равно что увидеть Чужого, вырывающегося из груди Джона Херта. Я запаниковала, понимая, что он зашел слишком далеко, чтобы отступить. Он чего-то хочет. Мне ни в коем случае нельзя уходить. Но, с другой стороны, нельзя допустить, чтобы это случилось.

Он схватил мою руку, я выдернула ее. Он снова схватил, я опять выдернула. При третьей попытке он зажал мою руку так крепко, что остались синяки, и ему удалось положить ее на это. Он разразился торжествующим смехом, хотя я мгновенно отдернула руку. Мы оба знали: теперь он будет всем рассказывать, что я добровольно сделала это, и я не смогу отрицать. Вот как это делается: тебя ломают постепенно.

Все это продолжалось: меня хватали за руку, я выдергивала, мои просьбы уйти оттуда игнорировали. Мне казалось, что я тут уже час, хотя, вероятно, прошло всего несколько минут. Но я знала: когда речь идет о моей репутации, это все равно что провести тут всю ночь.

– Ты же знаешь, как это делать, не так ли? – спросил он. – Ты сексуальная девочка.

Лесть сработала на какую-то секунду. Он принизил меня, а сейчас снова возвышает. Бросает мне спасательный круг, давая понять, что я могу выйти отсюда с хорошими рекомендациями.

Я отрываю взгляд от страницы.

– Тот момент, когда вы подумываете сдаться или в самом деле сдаетесь, будет терзать вас всю оставшуюся жизнь. Вы думаете в этот момент, что это случилось с вами, потому что вы плохой и слабый человек и на самом деле этого хотели. А ведь фактически речь идет о том, чтобы выжить. И какой бы выбор вы ни сделали, это вовсе не ваш выбор.

Его рука сжимает мою, как клещи, и он двигает моей рукой вверх-вниз, вверх-вниз.

– Теперь сделай это сама, – приказывает он. Он отпустил мою руку, и я сразу же это сделала.

– Да! – закричал он, торжествуя. – Вот так.

Я сделала это, и теперь уже ничего не изменишь.

Я позволила этому произойти ради того, что значило больше всего: ради популярности. Великая религия. Стремление нравиться. Но я не нравилась. Я смотрела в его глаза, выражавшие презрение, и видела, что совсем ему не нравлюсь. Фактически моя капитуляция заставила его еще сильнее меня презирать. Да, я знала это.

Я сказала:

– А сейчас я хочу вернуться на вечеринку, – и направилась к двери. Он остановил меня, схватив за запястья, и швырнул к стене. Раньше он только применял силу, теперь же действовал с яростью. Я и так уже была напугана, а сейчас ощутила ужас. Ты не знаешь, что такое физическое насилие, пока кто-то гораздо выше и сильнее тебя не попытается его применить. Я думала, что даже в фильмах, где угодившие в ловушку девицы колотят маленькими кулачками в грудь мужественного Тарзана, при желании могут его оттолкнуть. Нет, не могут. Это был настоящий шок. А вместе с шоком пришла паника, потому что я знала: то, чего он хочет, случится. Он тянул вверх мой подол, добираясь до запретного места.

Зал затаил дыхание, ожидание вибрировало.

– Я подумала: «Только не так, не с ним». Мне помогла мысль о том, для кого я хотела себя сберечь. Когда я говорю «сберечь себя», то имею в виду невинность не только в сексуальном смысле. Я знала, что он хочет, чтобы я сберегла себя. Один последний бросок игральных костей – и интуиция срабатывает. Меня осенило, как заставить этого парня отпустить меня. Я сказала:

– Кто ты? Грубый насильник?

Он выпустил меня, словно я была радиоактивной.

– Не льсти себе, – прошипел он. Итак, тот, кто запер меня в туалете и пытался изнасиловать, заявляет, что я переоцениваю свою соблазнительность. Быть изнасилованной – это слишком хорошо для меня. – Ты высокого мнения о себе, Джорджина Хорспул, но ты – посредственность.

Однако это сработало. Я громко выговорила слово «насильник», и ему не захотелось увидеть себя в этой роли. Он застегнул молнию и презрительно скривил губы, выражая свое отвращение. Я отперла дверь и вышла на свободу.

Но я угодила в другую ловушку и в некотором смысле пребываю в ней до сих пор. Когда я вернулась на вечеринку, оказалось, что все нас ждали. Шокированные восклицания, руки, прижатые ко рту, перешептывание. Как будто наш совместный уход расставил все точки над «i».

Я взглянула на Того Мальчика. Он многозначительно облизал губы и потряс кулаком. Все члены его клики начали улюлюкать и свистеть. Он поклонился. Я застыла на месте.

Тот Мальчик вложил мне в руку стакан с выпивкой и сказал: «Ты класная девчонка, потрясающая техника» – что опять вызвало выкрики. Что я должна была сказать? Закричать, что я этого не делала, что я не хотела этого делать? Все видели: я пошла с ним в туалет добровольно. Потом я позволила ему поцеловать меня. Я трогала это, даже когда его рука не держала мою. Я СДЕЛАЛА это.

Слово Джорджины против слова Рок-звезды, Кумира. Никто не поверил бы мне. Ведь мне повезло, что он обратил на меня внимание и выбрал из толпы жаждущих! Мстительная дура, которая много о себе понимает.

Он дал пять своим приятелям, смотревшим на него с благоговейным почтением. Пчелиные королевы взирали на меня с восхищением, смешанным с отвращением.

Он был Тот Мальчик, а я больше не была Джорджиной. Я была Той Девочкой, которая на вечеринке таскается по туалетам, занимается там сексом – и снова появляется, наглая и бесстыжая, чтобы потребовать бесплатный прохладительный напиток с ромом за свою работу. Спросите любого, с кем я ходила в школу, – вероятно, они знают эту историю. Она моментально сделалась частью моей официальной биографии.

Ко мне подошла моя лучшая подруга. Она улыбалась, слегка напуганная, но считавшая, что я совершила решительный прыжок во взрослую жизнь. Да еще сделала это с парнем, обладающим самым высоким статусом. Вау, Джорджина! Как же я могла ей сказать, что все не то, чем кажется, что я опустошена, что этот вечер нашего торжества превратился в ужасную травму? У меня не хватило слов, чтобы оттолкнуть этого парня, а теперь не хватило слов, чтобы объяснить, что со мной случилось.

Я не убежала, не залилась слезами, не повела себя как жертва. Урон был нанесен, но мне не хотелось быть жертвой. Это не в моем духе. Я не была сломлена, нет. Все будет о’кей. Все под контролем, и у меня есть выбор. Нужно нормализовать ситуацию и не устраивать суматоху.

А теперь глубокий вздох – и переходим к последней части.

– Но все рухнуло, когда я отыскала взглядом парня, в которого была влюблена. Он с кем-то целовался. Возможно, это была реакция на то, что я, по его мнению, сделала. Однако я не была в этом уверена. Я хотела завыть, как раненый зверь, от этой несправедливости. Я потеряла его. Джорджина, которая дает в туалете, не может быть любимой девушкой. Даже не помню оставшуюся часть вечера, не помню, когда он ушел. Я много пила, словно желая забыться. В конце концов, когда я огляделась, ища его, он уже ушел. Навсегда. После этого все остальное не имело значения.

Я сказала родителям, что заночую у Джо, прикрывая таким образом свое пребывание в номере гостиницы. И сейчас я не могла вернуться домой и отвечать на их вопросы. Я пошла в отель «Холидэй», лежала на двуспальной кровати в своем красном платье и плакала, пока не заснула. Я себя ненавидела.

С того вечера я себя ненавижу. Я так и не смирилась с произошедшим, поэтому не может быть никакого прощения. А мне нужно простить себя. Не того парня, который это сделал, он может убираться ко всем чертям. Нет, себя. Я была так сурова к себе за то, что не оказалась сильнее. За то, что не предвидела то, что случилось. За то, что была так слаба, что хотела нравиться. За то, что не нашла правильных слов, чтобы остановить это.

Сегодняшнее шоу называется «Поделись своим позором». Но эта история сюда не подходит, потому что это его постыдный секрет, а не мой. Это не было моей виной. Если с вами случалось подобное, тогда позвольте мне вам сказать: это была не ваша вина. Спасибо за то, что слушали.

Я закрываю блокнот в потрясенной тишине, и по моей щеке катится слеза. Один хлопок, два хлопка, к ним присоединяются другие – и вот уже гром аплодисментов, и все встают.

Мои друзья поднимаются на сцену и обнимают меня. Они тоже в слезах. Из-за их голов я вижу, как Лукас Маккарти мчится к двери, ведущей на лестницу, распахивает ее и, не оглядываясь на меня, исчезает. Мне все равно.

Я ощущаю слабое головокружение и невесть откуда взявшуюся легкость. Больше не нужно тащить на себе эту тяжесть. Я произнесла эти слова вслух. Я использовала свои слова – и сняла проклятие.

42

Единственный минус при обсуждении истории с Ричардом Харди заключается в том, что мои друзья, особенно Джо, задеты, ведь я никогда им это не рассказывала. Я пыталась успокоить их, утверждая, что если бы дружила с Опрой Уинфри, то все равно ни словом бы не обмолвилась. «Но почему теперь?» – спросили они.

И я объяснила: тема конкурса на лучший рассказ была словно вызовом вселенной. Робин, его план использовать мой дневник. Ричард Харди, у которого маленькая дочка (не сомневаюсь, ему бы не хотелось, чтобы с ней обошлись подобным образом). Он объявился, целый и невредимый, и ему дано такое счастье. И Лукас Маккарти, который отверг меня во второй раз. Я больше не могла хранить секрет: цена была слишком высока, чтобы продолжать платить. И я резко оборвала все это.

Хотя друзья в ужасе от моего мучительного испытания, Клем очень заинтересовалась кровавой драмой и интригой. «О боже, этот обалденный парень в баре – твой бывший бойфренд? О БОЖЕ!» – восклицала она до тех пор, пока Рэв не бросил на нее взгляд, который мог бы превратить ее в камень.

Эстер, у которой макияж растекся по щекам, подошла и повисла на мне, как коала.

– Почему ты мне не сказала? – повторяла она. Бедный Марк маячил на заднем плане, потупив взгляд и скрестив руки на груди, как добрый викарий со своими прихожанами.

– Честное слово, я никому не говорила. Даже себе. Мне нужно было сначала рассказать себе, а это только что произошло. В мои планы не входило, чтобы ты узнала вот так.

– О, не будь дурочкой. – Эстер замолчала и снова вытерла глаза. – Мы подшучиваем над тобой и критикуем, Джордж, но все мы самого высокого мнения о тебе. И мы очень хотим, чтобы у тебя все было прекрасно. Прости, если это было неясно.

– Я знаю, – отвечаю я.

Я не победила в конкурсе. Победа досталась мужчине по имени Том с волосами, забранными в лошадиный хвост. Он рассказал историю о том, как его вырвало яблочным пирогом на уроке географии, проходившем в форме загородной экскурсии.

Но я все равно победила. Впервые я не боялась будущего и хотела использовать его возможности. Меня спасли слова. Мои слова.

На следующий день, в десять часов вечера, позвонили в звонок парадного входа. Иногда звонят дети, пробегающие мимо, так что я не пойду, если не позвонят дважды.

Несколько минут спустя снова звонят.

Либо Карен заказала пиццу, либо явился какой-то гость, который никогда прежде не бывал в этом доме и не знает, что нужно стучать с черного хода, в дверь кухни. Карен спит, сверху доносится ее храп. Надеюсь, это маргарита с корочкой в двенадцать дюймов и дополнительными халапеньо. Рискованно будить Карен, чтобы узнать, не ее ли это заказ. А если не разбужу, она начнет метать громы и молнии. Мне в самом деле хочется съесть эту пиццу.

Осторожно выглянув из-за занавески, я вижу высокого темноволосого мужчину; руки засунуты в карманы пальто, подбородок опущен на грудь. У меня захватывает дух, сердце бешено колотится.

Сделав глубокий вдох, я открываю дверь.

– Привет.

– Привет, – отвечаю я.

– Прости, что ворвался без предупреждения. Я не знал, как сформулировать это по телефону. Можно войти? – спрашивает Лукас.

Я отступаю, впуская его.

– Давай побеседуем на кухне, – предлагаю я, притворяясь спокойной. – Там можно закрыть дверь.

Кивнув, Лукас следует за мной. Я со щелчком захлопываю дверь. Мы устраиваемся за обеденным столом, напротив друг друга.

– Я слышал твое выступление в пабе.

– Я знаю. Видела тебя. Ты сразу ушел.

– Я… – Он не в состоянии говорить, и это поражает меня. Я пристально смотрю на него, и тянутся минуты. Он смаргивает слезы и откашливается.

– Мне пришлось уйти, так как нужно было подумать, и я не хотел говорить при других. Надеюсь, ты не сочла это хамством.

– Вообще-то, я не была уверена. На самом деле я была погружена в себя.

Лукас кивает:

– Пожалуйста, поверь, я понятия не имел, что с тобой тогда случилось, Джорджина. Ни малейшего намека. Знаю, это само по себе плохо.

– Я знаю, что ты был не в курсе, – говорю я. – Мне следовало рассказать тебе, а я не рассказала. Я никому не сказала.

– А я не спрашивал, – говорит Лукас.

Я зашла слишком далеко, чтобы вести непринужденную беседу, избегая правды.

– Да, ты не спрашивал.

Лукас качает головой, и мы снова умолкаем. Но мы не ощущаем неловкости, сидя в тишине. Просто нужно, чтобы все улеглось.

– Я… слушал, как ты описываешь произошедшее. Как сильно я тебя подвел! Я надменный ублюдок, считавший, что всю жизнь люди предавали меня. Но на самом деле это не так. Это я предал тебя самым ужасным образом.

Я качаю головой:

– Ты принимал решения, не владея всей информацией. Вообще-то, именно так и принимаются все решения.

Я произношу это спокойно, но вдруг замечаю, что так крепко вцепилась в спинку стула, что побелели костяшки пальцев.

– Я действительно предал тебя тогда, Джорджина. И предал теперь. В тот вечер… Я все думаю о том, как сказал, что не хотел тебя после. Мне хочется отрезать свой язык. – Он трет лицо и смотрит на меня. Я медленно киваю, поскольку мне сейчас не до того, чтобы его утешать.

– Да, мне было больно. Словно я испорченный товар.

– А ты сказала, что беспокоилась о нас, думала о нас, когда он поймал тебя в ловушку…

О нас. После всего, что было, он впервые употребил слово «мы». Он никогда не узнает, что это для меня значит.

Лукас скрестил руки, опираясь спиной о стойку и вытянув длинные ноги.

– Джорджина, я понял, какой ты человек. Я хочу сказать, что знал раньше, должен был знать это. А еще я понял, какой человек я. Раздражительный и эгоистичный.

Я издаю смешок:

– Резковато.

Лукас прикрывает глаза:

– Мне так жаль.

– Спасибо.

– И я сказал неправду. – Он откашливается. – Я все еще хотел тебя – после. Конечно хотел. Но я был вне себя от ревности и обиды и отомстил, использовав другую девушку. Думал, продемонстрирую, что не хочу тебя, раз ты не хочешь меня.

Мое сердце сжимается от печали по тем подросткам, которыми мы были когда-то. Мне пришлось откашляться, прежде чем я смогла заговорить.

– Я так и думала, но не была уверена. Впрочем, я не придала этому большого значения.

– Это было черт знает что. Жестокое и инфантильное поведение.

– В конце концов мне стало легче верить, что я тебе никогда не нравилась, нежели считать это местью. Потому что в первом случае Ричард Харди не разбивал мне жизнь. А когда ты сказал, что не помнишь меня, это подтвердило мой вывод.

Лукас качает головой:

– Я не знал, что делать, когда ты спросила, узнал ли я тебя. Это было в тот вечер, после скандала со стриптизером. Я сказал, что не помню тебя. Раз я никогда ничего для тебя не значил, лучше сделать вид, что и ты была мне безразлична. Из-за уязвленного мужского эго, возможно, я перестарался и выставил себя этаким донжуаном.

Я смеюсь, и он морщится.

– Я предполагал, что могу случайно столкнуться с тобой в Шеффилде, и готовился к этому. А потом ты вдруг оказалась за стойкой бара вместе с моим братом на поминках, и я чуть не упал в обморок. У меня было всего несколько минут, чтобы сделать каменное лицо и решить, что делать.

– Ха, а я совершенно тебе поверила.

– Ну что же, я многое ставил на карту.

Он делает паузу. Интересно, если он готовился к встрече со мной и чуть не упал в обморок, увидев меня, значит ли это, что еще не все потеряно?

– И только узнав, что на выпускном балу случилось что-то настолько ужасное, я проникся к тебе сочувствием. Это неправильно. Я же видел, как с тобой обращались после этого, слышал, что говорили люди. Я должен был обойтись без подсказки. Но существует такая вещь, как давление ровесников. Да, ты совершаешь ошибку, но ты еще ребенок. Учитывая то, что было между нами, мне следовало попросить тебя: «Расскажи мне, что случилось»… Я должен был задать этот вопрос. Все могло сложиться по-другому, если бы у меня хватило мужества.

У меня щиплет глаза от слез.

– Я никогда не умела противостоять толпе. Знаю, тебе не нравилась эта моя черта. Я работала на публику. Хотела быть популярной.

– Да, когда я снова тебя увидел, у меня было предубеждение. Я считал, что ты поверхностная и пустая, что у тебя нет настоящих принципов. Но теперь я вижу, что ты внимательна к людям, ставишь их чувства на первое место. Это великодушное внимание к тому, что думают другие, – великое качество, а не слабость. И не твоя вина, если другие эксплуатируют его. Извини, я как бы знакомлю тебя с тобой.

Я смеюсь.

– И знаешь, Джордж, в школе я был просто не уверен в себе. Я боялся, что другие более привлекательны для тебя, чем я. Ты делала то, что должна была, чтобы получить место под солнцем. Мы все это делали. У меня не было никакого права судить тебя. И если я сплоховал в восемнадцать лет, то, черт подери, должен был вести себя как мужчина в тридцать.

Лукас переводит дух:

– Это неправильно, что я пришел в чувство, только когда слушал твой рассказ вчера вечером. Я хотел быть для тебя всем – но был просто еще одним мужчиной, который злился на тебя за то, что не мог владеть тобой так, как ему хотелось.

Я ожидала, что если Лукас узнает, что случилось на самом деле, то он расстроится. Но я не ожидала такого уровня рефлексии и самокритики. Несмотря на стремление узнать его взгляд на прошлое, я до этого момента не думала о том, какова будет его реакция на правду.

Итак, я, в свою очередь, недооценивала его.

Почему я не послала Лукасу сообщение в те недели, что последовали за выпускным балом? Почему не сказала: «Эй, чтоб ты знал, это было не то, чем казалось»? Потому что он так легко изменил мне или просто ушел с другой девушкой, чтобы отомстить мне. И не осталось ничего, за что стоило бороться.

А еще я не думала, что он мне поверит. И к тому же, повинуясь жестоким законам любви тинейджеров, полагала, с наивностью неопытности, что действительно сделала то, в чем меня обвиняют.

Но главная причина заключалась в том, что я интуитивно чувствовала: если бы Лукас сказал: «Теперь, когда я знаю, что ты жертва, можешь получить мое сердце обратно», это бы ничего не стоило.

Это уже не была бы любовь.

43

Следует пауза, во время которой мы обдумываем новую информацию. Она не тягостна, а просто наполнена размышлениями.

Лукас поднимает глаза и робко улыбается мне.

– У меня есть и другие соображения. Но теперь, когда принесены извинения, ты хочешь, чтобы я продолжал или выметался с твоей кухни? – спрашивает он.

– Я хочу, чтобы ты продолжал. Рассказывай все, что хочешь. – Я улыбаюсь.

Лукас кивает.

– Возможно, тебе известно, а быть может, и нет, что я потерял из-за тебя голову еще до того, как нас посадили вместе на том уроке английского. – Он мне улыбается, этот взрослый двойник Лукаса, и я не могу поверить, что мне когда-то так повезло. – Я боготворил тебя.

Вау! А я влюбилась позже. Я могу прокрутить эти воспоминания, отреставрированные и раскрашенные, как старые копии кинофильма.

– Я знал, что ты не можешь мне ответить. Честно говоря, когда я приехал в Йоркшир, оставив в Ирландии друзей, мне пару лет было несладко. Над моим акцентом потешались, и я пытался не вешать носа. А затем я увидел это видение с заразительным смехом, который слышался с другого конца комнаты отдыха. Радуга на сером небе. Мне казалось, что Бог послал мне эту девочку с золотистыми волосами, чтобы напомнить, что есть вещи, ради которых стоит жить.

Я не знаю, что сказать, и только улыбаюсь, как идиотка.

Лукас отводит от меня взгляд.

– Ты не знала, как тебя любили, какой популярной ты была. Не только у тупиц, но и у всех, потому что ты была доброй. У тебя был гораздо более высокий статус, чем ты думала. Ты рассказывала со сцены о том, что тебе нужно было заработать одобрение, но на самом деле не нужно было. Узнав тебя взрослой, я бы сказал, что ты не изменилась. Люди тянутся к тебе, ты их притягиваешь. И это не из-за внешности, а из-за твоего тепла.

Значит, вот какие чувства питает ко мне Лукас? Я буду дорожить этими словами до самой смерти.

– А потом нас объединили для работы над «Грозовым перевалом». И тут меня охватила паника, что Джорджина Хорспул, которой я поклонялся издали, разочарует меня. Сможешь ли ты оправдать ожидания? Но ты не только их оправдала, ты была еще более милой, остроумной и интересной, чем мне мечталось. И, что самое невероятное, казалось, что я тебе нравлюсь. Я был… что называется…

Какая это горькая радость – услышать, что я вызывала у кого-то подобные чувства, но в прошедшем времени. Я не знаю, смеяться или плакать.

– Я думал, что ты слишком хороша, и не мог в это поверить. Кончилось тем, что эта мысль стала навязчивой идеей. Паранойя подкралась, нашептывая, что наши отношения не могут быть правдой. Ты помнишь тот вечер, когда нам пришлось идти по разным сторонам улицы, потому что ты подумала, что увидела своего приятеля?

– Да?.. – Я искоса смотрю на него. Воспоминание действительно скрыто туманом. Сосредоточившись, я смутно припоминаю, как мы прятались от брата Джо. Я думала, что это прикольно.

– После этого я забеспокоился: значит, я тайна, которую нужно скрывать. Ты не хочешь, чтобы все узнали. И я никогда не смогу стать твоим бойфрендом. Ты использовала меня, чтобы попрактиковаться перед университетом. Но я был так сильно влюблен, что этого уже было недостаточно.

– Влюблен?

– О господи, Джорджина, я хотел тебя, безраздельно. Я бы перевелся в университет в Ньюкасле – тебе нужно было сказать всего одно слово. Но в том-то и дело: ТЫ должна была сказать это слово. – Лукас неуверенно улыбается. – Я вырвал ту страницу из блокнота с записями, в которых мы впервые флиртовали. Чтобы у меня всегда было материальное доказательство, что я тебе нравлюсь. Я рассуждаю, как серийный убийца?

Я смеюсь, но мне грустно.

– Я знал, что ты нравишься Ричарду. Он был не единственным, к моей досаде. Парни трепались в раздевалке перед уроком физкультуры. Он всегда хвастался, что может заполучить тебя в любое время, когда пожелает, что ты в него «втрескалась». Когда мы с тобой начали встречаться, мне хотелось оторвать ему голову.

Лукас смотрит на меня.

– Итак, Джорджина, все даже хуже, чем ты думаешь. Потому что я знал.

Когда он взял тебя за руку и увел с вечеринки, я предполагал, каковы его намерения, и ничего не сделал. Я мог бы избавить тебя от этого тяжкого испытания, но не стал. Почему? Из опасения, что надо мной будут смеяться? Или потому, что тебя могло смутить, что я устраиваю сцену, и даже дать мне отставку из-за этого? Или же мне хотелось тебя проверить? А может быть, я в ту минуту боялся, что ты выберешь его? Да, по всем этим причинам, и особенно из-за последней. Это мне свойственно. И ты за это расплатилась.

– Это не твоя вина, – говорю я. – И это вовсе тебе не свойственно. Просто ты был втянут в мерзкую историю. Но я точно знаю, что тебе свойственно защищать людей. Вспомни, как ты себя вел, когда мы вместе работали.

– Теперь ты стараешься меня уверить, что это не моя вина. – Лукас трет лоб. – Нет, я был виноват. Это частично моя вина. И оставим это.

– Ха, ты говоришь, как мой психоаналитик. Ей я тоже не рассказала всю правду. Я сказала, что пошла с одним парнем и ненавидела себя за это. Думаю, я в это верила. У меня ушло много времени, Лукас, чтобы сказать: это не моя вина. Когда ты говоришь, что это была твоя вина, я знаю, что ты действительно так думаешь, и это много значит. Но я полагаю, что это вина только одного человека. Его здесь нет, чтобы признать это.

– Знаешь, у меня огромное желание нанести Харди визит в ржавом фургоне посреди ночи, захватив с собой приятеля Дева, «Крутого Дина».

На этот раз я смеюсь от души.

– Ты никогда не думала о том, чтобы обратиться в полицию? – тихо произносит Лукас.

– Нет. Его слово против моего. Все поддержали бы версию Ричарда. А отель? Это всплыло бы, и вообрази, как бы эту информацию использовали против меня.

Мы отводим взгляды друг от друга, в первый раз почувствовав неловкость.

– Я жалею, что не пошел тогда к тебе, – запинаясь, произносит Лукас. – Не за этим. Просто я мог быть рядом, выслушать тебя. Все могло бы быть иначе.

Могло бы.

Я пожимаю плечами:

– Приятно это слышать. Я чувствовала себя виноватой, что не сообщила в полицию. Ведь он мог сделать это снова, и я как бы подвела тех женщин, которые пострадали бы.

– И опять-таки это не твоя вина. Вовсе не твоя.

– Держу пари, он ни разу не вспомнил об этом потом.

– Думаю, ты права. Подонок. А его оркестр был дерьмовым.

Я улыбаюсь, и Лукас отвечает улыбкой. Мне хочется его обнять, но я не знаю, имею ли на это право.

– Ты не возражаешь, если я спрошу тебя о том, что меня всегда интересовало?

– Это ночь признаний, так что вперед.

– Когда я сказала, что у меня это было бы в первый раз… ну, если бы мы остались вместе после выпускного бала…У тебя… это тоже было бы в первый раз?

– Да. Честное слово, меня радует, что это не было очевидно.

Он улыбается, и я тоже улыбаюсь и краснею. Господи, Джорджина Хорспул, тебе же тридцать!

– Я сожалею о том, что мы разрушили. Мои воспоминания о тебе прекрасны, – говорю я.

– И мои тоже, – говорит Лукас.

– Что бы ты ни думал, – я произношу эти слова быстро, опасаясь, что струшу, – я была по уши влюблена в тебя, и только в тебя, Лукас.

– И я тоже, – говорит Лукас. – А твои слова о том, что ты защищала меня, когда он напал на тебя… Я не защитил тебя – этот позор навеки останется со мной. Ведь я мог спасти тебя.

Я улыбаюсь. Раньше я думала, что мне никогда не услышать этих слов от Лукаса. А так хотелось услышать!

– Ты не должен был спасать меня. И то, что ты сегодня пришел… Этого достаточно, Лукас. Это не просто слова.

Мы пристально смотрим друг на друга. Встает очевидный вопрос: осталось ли у нас что-нибудь? Но я не в силах задать его. Сегодняшний вечер восстановил достоинство и порядочность. Если я поставлю Лукаса в такое положение, что ему придется сказать: «Это не означает, что я хочу воскресить что-то сейчас», то все разрушу. О господи, а если он притворится из жалости или из-за чувства вины? Я говорю себе: ты же бросилась ему на шею, а он тебя оттолкнул. Если сейчас он ничего не предлагает, значит, его взгляды не изменились с того вечера.

Следует долгая пауза.

– Ты не вернешься в «Уикер», да? – спрашивает он в конце концов.

– Нет, не вернусь. Прости. Я люблю «Уикер», но чувствую, что подвела черту. Я вернусь, но буду по другую сторону стойки бара. Приду повидаться с Девом, с Китти. А ты возвращаешься в Дублин?

– Да. С самого начала планировали, что я помогу все наладить, а потом мы наймем местного управляющего.

Вот и ответ на мой незаданный вопрос. Конечно, Лукас в любом случае не хочет разделить свою судьбу со мной. Посмотри, кто теперь он и кто ты. Наши отношения имели смысл в совсем другой эре.

– Да, Девлин сказал, что ты не особенно любишь Шеффилд, – замечаю я.

– У Шеффилда есть свои плюсы, – отвечает он с улыбкой, с этой проклятой неотразимой улыбкой.

Я протягиваю Лукасу руку. Он издает тихий, печальный смешок и принимает ее. Меня трясет даже от такого прикосноваения, и разверзается пропасть, в которую я упаду, как только он уйдет.

– Я рада, что узнала тебя, – говорю я.

– Это чувство взаимное, – отвечает он.

Я открываю кухонную дверь, и Лукас возвращается в гостиную.

– Это клетка?

– Да, там моя черепаха.

– Боже мой, Джемми еще жив?

– Ты помнишь его имя!

– Да. Представь себе, сколько раз я старался не выдать себя, упомянув что-нибудь, известное мне со школьнах лет.

Он усмехается, и я радуюсь, что теперь между нами нет ничего недосказанного. Это так хорошо! Как приятно, что я снова способна испытывать к нему добрые чувства.

Когда я открываю входную дверь, Лукас поворачивается и, глубоко вздохнув, говорит:

– Джина.

– Никто не называет меня Джиной!

– Знаю, – отвечает Лукас. – Вот почему мне хочется так тебя называть.

Мы смотрим друг на друга.

Мы дословно воспроизвели разговор из времен наших свиданий в Ботаническом саду. Я думала, что я единственная хранительница этого пламени. Лукас уже ясно дал понять, что это не так, но этот диалог служит доказательством.

– Когда на поминках я снова тебя увидел, ты точно так же светилась, как в школе. Он это не отнял. Никогда не позволяй ни одному мужчине отнять это у тебя.

И не успеваю я отреагировать, как он сует руки в карманы, кивает мне и уходит в ночь.

Я закрываю дверь. Горячий поток слез струится по лицу. Это слезы печали, но не только.

Лукас Маккарти вернулся в мою жизнь. И оказывается, я рада, что это произошло. Мы кое-что уладили. И у него замечательная собака.

Я выдыхаю. Порой правда неприятна и трудна, но не всегда стоит ее избегать. Иногда она спасает тебя.

Сверху орет голос:

– ДЖОРДЖИНА ТЫ НАГОВОРИЛАСЬ Я ПЫТАЮСЬ НЕМНОГО ПОСПАТЬ ГОСПОДЬ ВСЕМОГУЩИЙ МАТЬ ВАШУ!

– Мы все, – кричу я в ответ, вытирая руками слезы. Как бы мне хотелось, чтобы я ошибалась.

44

Шесть месяцев спустя

Юность не ценишь, когда она у тебя есть, правда? Когда я была в том возрасте, когда получают степень, чувствовала себя неловко. Мне казалось, все видят, что мне не хватает способностей. Мне скоро стукнет тридцать один, и я чувствую себя не на своем месте из-за возраста. Почему я расстраивалась, что мне двадцать? С моей бесподобной беспомощностью, непониманием контекста, «Доктором Мартинсом» на уме и постоянным легким отходняком я тогда прекрасно вписывалась в студенческую жизнь.

После инцидента на воскресном ланче мы с Эстер надеялись, что мама может уйти от Джеффри. Она этого не сделала, но у меня сложилось впечатление, что в результате баланс сил слегка изменился в ее пользу. Даже такой минимальный протест сыграл положительную роль.

Может быть, помогло то, что Джеффри понял: ее семья этого не потерпит.

Мама спросила, можно ли ей купить мне новое пальто к Рождеству.

– Дорогая, дело в том, что из-за этого розового меха люди не склонны принимать тебя всерьез.

Я вздохнула. Можно разозлиться – а можно принять предложение и оставить пальто из розового меха для выходных.

Мы пошли в «Джон Льюис», и я выбрала пальто средней длины, с поясом и большим воротником. Мама шумно выражала одобрение. Когда я вертелась перед зеркалом, чувствовала себя очень элегантной. Немного как женщина-вамп в черно-белом фильме, которая сказала бы, стоя возле поезда: «Обещай мне, что мы будем вместе, когда закончится эта ужасная война».

Потом мы пошли в кафе, и мама спросила о моей работе. Я официантка в коктейль-баре на Леопольд-сквер. Его владелица – Рита, которой пятьдесят с небольшим, – хотела, чтобы женщины могли спокойно выпить и к ним не приставали. Атмосфера в этом баре цивилизованная. Мы с Ритой так понравились друг другу, что она сделала меня управляющей в мой второй рабочий день. «Твои манеры задают правильный тон», – сказала она.

Если бы вы спросили меня, какое самое лучшее место в городе, где можно выпить, я бы с радостью рекомендовала этот бар. Наряду с отреставрированным викторианским пабом на Эклсолл-роуд, который, как я слышала, процветает. Я работала там, но уволилась.

Мама спросила, долго ли я собираюсь работать в коктейль-баре или продолжу поиски. Мне показалось, что она не так воинственно настроена, как обычно. Я объяснила, что собираюсь пройти переподготовку.

– Я сказала «переподготовка», но на самом деле имею в виду, что хочу наконец приобрести профессию. Может быть, я могла бы пройти стажировку в «Стар» или что-нибудь в этом духе. И чтобы у меня была возможность писать.

– Я думала о том, – сказала мама, помешивая свой флэт уайт[98], – что ты так и не окончила университет. А твой отец так хотел, чтобы ты получила степень. У меня имеется приличная сумма в банке, и деньги просто лежат. Но это деньги и твоего отца. Я так злилась на него долгое время, что меня не очень-то интересовало, чего он хочет. В результате пострадала ты. Думаю, ты должна взять эти деньги, чтобы получить образование.

– Мама, я не могу, – отвечаю я, растроганная и удивленная. – Не в тридцать же лет! Я же все-таки не какая-то попрошайка. – При этом я подумала: мама, тебе самой может понадобиться Фонд-Для-Побега.

– Не говори глупости. Конечно можешь, – возразила она. – Это деньги, которые ты все равно когда-нибудь унаследуешь. Так почему бы не взять их сейчас, если они тебе нужны? Я была бы счастлива увидеть, как ты их используешь. Я знаю, ты не потратишь их на круизы или, коли на то пошло, на дизайнерскую одежду! Ха-ха-ха, с твоим-то вкусом!

Я закатила глаза.

– Считай это вызовом. Это мой вызов тебе, чтобы ты истратила их разумно. Мне в самом деле очень хочется увидеть, как ты ими распорядишься. Думаю, ты многого добьешься, Джорджина.

– Правда?

– Да. Я знаю, у тебя сложилось обо мне превратное впечатление. Наверное, дело в том… Твой отец так обожал тебя и монополизировал, что для нас оставалось мало места.

И вдруг до меня дошло. Теперь я знала причину обиды и враждебности, которые всегда исходили от мамы. Ее проблема заключалась в том, что папа разлюбил ее, но продолжал любить меня. Это делало меня не только дочерью, но и соперницей. Теперь, когда мы обсудили с мамой и Эстер любовную связь папы, все изменилось. Мама поняла, что я всегда была на ее стороне.

– Мама, я скучаю по папе, – сказала я.

– Я тоже. Бог его знает почему.

– Но я так рада, что у меня все еще есть ты. – Я стиснула ее руку, и у нее блеснули глаза.

Сейчас я сижу на занятиях по английской литературе в современном корпусе Шеффилдского университета. Я чувствую себя как кошка на Вечеринке-Только-Для-Мышей, которая пытается спрятать свой хвост. Сначала я льстила себе, что выгляжу достаточно молодо, так что незаметно, что мне здесь не место. Но вскоре я выдала себя своей пунктуальностью и тем, что жизнерадостно представлялась.

Иногда я думаю, что студенты благодарны за мои вопросы преподавателю, которые дают им много времени, чтобы расслабиться и украдкой взглянуть на экран телефона.

Но все меняется в конце занятия. Я спрашиваю, когда нужно представить наши эссе, а преподаватель отвечает: «О, спасибо, что напомнила, Джорджина. В пятницу». Тогда я слышу стоны и раздраженные вздохи. Эта перезрелая студентка опять всех подставила!

Но я ничего не могу с собой поделать. Меня так волнует, что я здесь учусь. У меня четыре отличные оценки за эссе! И я даже схватилась с «Беовульфом»!

Лекции вызывают у меня восторг. Отключиться на час от городской жизни и существовать в мире идей и знаний, наслаждаться чувством, что мой мозг развивается, знания множатся, способность критиковать обостряется.

– Да, это как поставить свой мобильник на подзарядку на всю ночь. Только разрешается спать во время этого процесса, – говорит Джеред в ответ на мои восторги.

Джеред – высокий парень с очень длинными волосами, в круглой шапочке без полей. Пока что он единственный из студентов, кто со мной заговорил. Он выяснил мой возраст и сказал, что пригласит меня куда-нибудь, если я захочу. «Возраст для меня не имеет значения», – добавил он. Это заставило меня почувствовать себя героиней фильма «Гарольд и Мод». Я поблагодарила Джереда и сказала, что взяла отпуск от этой безумной игры, которую мы называем свиданиями.

– Ты, типа, разведена? – спросил он. – Дети есть? Наверное, я не вписываюсь во все это.

МОЛОДОСТЬ.

Я каждый день иду вприпрыжку на занятия и обхожу кампус с улыбкой на лице. И мне все равно, если кто-то подумает, что у меня не все дома. Это так ново для меня – ощущать, что я привожу свои дела в порядок.

Мне хочется получить степень бакалавра с отличием. Не из тщеславия, а чтобы доказать: вовсе не стыдно пройти долгий окольный путь, чтобы добраться до цели. И неважно, если ты не раз свернешь не в ту сторону. Единственное, что важно, – прибыть туда, где тебе хочется быть.

Я протягиваю руку в прошлое, беру за руку ту уязвимую, полную надежд девочку, которой была когда-то, и тащу ее за собой.

– Это очень трогательно, – сказала Клем, когда я наконец поведала друзьям о том, что Лукас приходил повидаться после моего выступления. – Но почему же вы не вместе?

– Ты никогда не думала о том, чтобы пойти учиться на психоаналитика? – обращается Рэв к Клем.

– Я просто спрашиваю: что не так с этим мужчиной? Он же признал свои ошибки. Он очень честный. И он не из тех, у кого руки-крюки. Обалденно богат. И такой красивый, что мог бы быть вампиром.

– Ну и ну, – сказал Рэв. – А это что значит?

– Высокие скулы. Кожа, залитая светом луны. Черные как смоль волосы.

– Член, как фруктовый лед. Ну так как, Клем? Займешься психоанализом вместо меня? – осведомился Рэв.

– Я бы опрокинулась перед ним на спину быстрее, чем старая леди зимой на замерзшей дорожке, – заключила Клем.

Сегодня мой тридцать первый день рождения, и я спросила друзей, не побродить ли нам по холмам района Пикс. О боже, какой поднялся ВОЙ! Клем тогда не сможет надеть платье от Мэри Куант, как планировала. У Рэва новые темно-синие замшевые туфли, в которых он собирался выйти в свет. «Послушай, я знаю, что ты чувствуешь себя мисс Марпл среди этих первокурсников. Но отвращение к себе может слишком далеко завести», – сказал он мне.

– Мы с тобой можем погулять в Пикс в другой раз, – утешила меня Джо, которая всегда выступает в роли миротворца.

Я предложила им компромисс: спокойный вечер в «Лескар». Клем была так разочарована, что подарила тиару из своего бутика. Она настояла, чтобы я сразу же ее надела:

– Иначе это будет всего лишь вечер в пабе.

Сначала я чувствоала себя по-идиотски в этой тиаре, но алкоголь помог расслабиться. Рэв бросает взгляд на часы и, сказав: «Мой черед», направляется к бару.

– Но ты ведь любишь Лукаса, верно? – спрашивает Клем. Прошло шесть месяцев, но она гнет свое.

Я поправляю тиару:

– Честно говоря, любить его не так уж трудно.

– А что, если он любит тебя? – говорит Джо.

Я фыркаю:

– Ты шутишь, правда?

– Почему бы и нет? – говорит она.

– Мешает наша мрачная, мучительная история. А когда я попыталась его поцеловать, он оттолкнул меня и сказал, что я отвергла его. Я умею читать подобные сигналы, знаешь ли. Ведь я достаточно хорошо разбираюсь в мужчинах.

– Нет, – возражает Джо, взбалтывая напиток в бокале (это двойное виски со льдом). Джо теперь заглядывает на Тиндер, и она вовсю наслаждается жизнью, с тех пор как мы направили ее на верный путь. Поначалу она нацелилась на «Мужчины в радиусе ста ярдах от меня», но Рэв заявил, что если бы какой-то мужчина и спрятался в ее сарае, то вряд ли это был бы Мистер Идеал. Насколько нам известно, Фил Потаскун тоскует и ведет целомудренную жизнь. Жюри присяжных все еще не решило, закончат ли они тем, что будут вместе. Однако, кажется, Филу придется ее подождать.

– Ну, ошибся он тогда. Но это не означает, что его не влечет к тебе. К тому же вы теперь разобрались с той историей…

– Вот именно, – поддакивает Клем.

– Послушайте, вы двое! Я знаю, был бы красивый посткриптум, если бы мы с Лукасом в конце концов соединились. Но в жизни так не бывает. И я уверена, что он женится на женщине, которая выглядит, как член группы «Коррз»[99], а не на стареющей блондинке из Йоркшира в чулках сеточкой.

Они с Джо смотрят на меня круглыми блестящими глазами.

– Позвольте мне распрощаться с памятью о Лукасе Маккарти тем последним рукопожатием, а не делать из себя полную надежд кретинку, – говорю я, поднимая бокал и чокаясь с ними.

– Вот видишь, – обращается Клем к Джо, – нужно подтолкнуть. – Джо кивает в ответ, и я вдруг чувствую: что-то явно не так.

– Ты же знаешь, мы не отдали тебе подарок ко дню рождения. Мы, типа, пошли на безумный риск: либо ты будешь нам благодарна до конца жизни, либо… – Голос Клем прерывается.

– О?.. – произношу я с суровой интонацией. Боже мой, уж если Клем считает, что это «безумый риск»…

– Либо это будет катастрофа, которая поставит крест на нашей дружбе и будет преследовать нас до конца дней.

– О, это великолепно! Вы купили мне билет на авиарейс в Дублин? Но я же хочу истратить ваши сто фунтов!

– Нет, это еще безумнее.

– О’кей, теперь я уже волнуюсь. Так что же вы сделали? Джо, ты побледнела!

Джо смотрит на кого-то у меня за спиной. Я медленно поворачиваюсь и вижу Рэва с подносом с напитками. А рядом с ним – Лукас Маккарти.

45

– Сюрприз! – восклицает Рэв.

Утратив дар речи, я думаю о том, что лучше бы у меня на голове не было тиары.

Лукас, руки которого в карманах темного пиджака, говорит, глядя на меня:

– Вы сказали, что я непременно должен объявиться на ее дне рождения в качестве сюрприза. И что ей это понравится, без вопросов. Но так ли уж безупречен этот план?

– Да! – отвечает Клем.

– И Джорджина выглядит довольной видя меня? – Он притворяется, будто изучает мое выражение лица, и улыбается. Я слишком потрясена, чтобы улыбаться.

– Она онемела от радости! – говорит Рэв и, приблизившись к столику, ставит поднос. Я чувствую их напряженное ожидание.

Я нервно сглатываю, пытаясь овладеть собой.

– Привет. Э-э, что происходит?

– Мы пытались придумать, как устроить тебе самый лучший день рождения. Такой, как ты заслужила после всего, через что тебе пришлось пройти… – запинаясь, произносит Джо. – И мы подумали, что лучшим подарком будет… что тебе хотелось бы увидеть Лукаса. И мы предложили Лукасу прийти…

– Они считали, что нам нужно поговорить, – объясняет Лукас. – Я уже подумывал связаться с тобой, и тут на меня вышли Клем и Джо…

Я смотрю на Клем, которая в восторге от содеянного, и на Джо, которая все еще сильно нервничает. Затем перевожу взгляд на Лукаса, который не имеет никакого права чувствовать себя столь непринужденно. Он снова улыбается.

– Я бы не пришел, если бы мне не нужно было что-то сказать. Но я могу уйти домой, если мне здесь не рады. Без обид.

– Нет! Все о’кей, – отвечаю я. Своих друзей я буду убивать позже, причем медленно.

– Я не имею ничего против того, чтобы сказать то, что должен, при твоих друзьях. Если это тебя не смущает.

– Нам бы действительно этого хотелось, – вставляет Клем, прежде чем я успеваю ответить.

– Ах ты, чер… – говорю я. – Откуда я знаю, смутит ли это меня, когда неизвестно, о чем пойдет речь?

– На самом деле это должно смутить только меня, – говорит Лукас.

– О’кей. – Я кладу на колени вспотевшие руки, пытаясь успокоиться.

– Я вот о чем подумал. Теперь, когда мы разобрались с нашим прошлым, смогу ли стать частью твоего настоящего?

Мое сердце бешено колотится, потом замирает. Я открываю рот и снова закрываю. И наконец спрашиваю:

– Ты просишь меня вернуться в «Уикер»?

– Нет. Я спрашиваю, сходишь со мной куда-нибудь пообедать? Когда-нибудь. Я вижу, сегодня ты занята. Я приглашаю на свидание.

Я делаю паузу, и внутри разливается солнечный свет. Лукас Маккарти приглашает меня на свидание?

– Разве ты живешь не в Дублине?

– Нет – ведь ты здесь. Я подал заявление о переходе. Надеюсь, босс подпишет его. Хотя он настоящий идиот.

Я ничего не могу с собой поделать. Мы глупо усмехаемся друг другу. Лукас вернулся ради меня? Он сделал это из-за меня?

– Я отрепетировал это с Девлином, – говорит Лукас. Цитирую: «Давай же, ты, мрачный ублюдок, ты можешь и получше, ты наговорил мне гораздо больше, когда сох из-за нее последние несколько месяцев».

Я смеюсь. Сох. Никогда и на секунду не могла вообразить, что он хочет меня так же, как я хочу его. Мне казалось, что с этим покончено навсегда.

– Я сказал Деву: «Я не должен давить на нее, нужно действовать хладнокровно. Просто пригласить ее на свидание и на этом остановиться». Он сказал: «Люк, засунь в задницу свое хладнокровие. Ты и так уже вел себя с ней как долбаный придурок. Довел ее до того, что она уволилась. А она была превосходной барменшей, так что большое тебе спасибо. Скажи ей честно о том, что чувствуешь. Судя по тому, что ты говоришь, ты в долгу перед ней».

– Это невероятно, – тихо произносит Джо.

– Итак, когда я говорю, что думал о том, захочешь ли ты сходить когда-нибудь пообедать… – Лукас переводит дух и продолжает: – Вот о чем я действительно думаю: надеешься ли ты, как я, что у нас будет одно из тех первых свиданий, которые длятся дни и ночи? И не только из-за страстного желания, но и потому, что мы не можем вынести разлуку.

Леди за нашим столиком громко вздыхают, а я заливаюсь краской.

– Вот что я на самом деле подразумеваю под обедом: хотела бы ты, чтобы я снова в спешке снял с тебя майку? Но на этот раз не потому, что она смочена мочой стриптизера?

Я хохочу.

– Ребята, похоже, вам есть что вспомнить, – бормочет Рэв.

– Я думаю о том, захочешь ли ты, чтобы мы проводили так много времени вместе, что было бы лучше приобрести нашу собственную квартиру. Разумеется, с комнатой для Кита.

– Кто такой Кит? – громким шепотом спрашивает Клем.

– Моя собака, – отвечает Лукас.

– О, извини, я подумала, что у тебя есть брат-идиот или что-то в этом роде. Продолжай, – говорит Клем, в то время как Рэв закрывает ей рот ладонью.

– Тот, о ком ты подумала, у меня тоже имеется, – говорит Лукас.

– А как насчет комнаты для Джемми? – осведомляюсь я.

– И Джемми, само собой.

Лукас делает паузу.

– Я думал о том, захочешь ли ты, чтобы кто-то застегивал тебе молнию на платье перед вечерним выходом в свет. Захочешь ли, чтобы был кто-то, кого можно позвать первым в кризисной ситуации. И можно было бы кому-то послать сообщение, чтобы принес жареную рыбу с картошкой, когда тебе будет некогда приготовить обед. И чтобы кто-то сидел в углу во время визита к твоей семье и говорил твоим родным, как им повезло, что у них есть ты. А еще о том, захочешь ли ты, чтобы кто-то принес тебе аспирин, когда у тебя простуда. И о том, что если тот дерьмовый комик когда-нибудь приблизится к тебе на десять шагов, то я дам ему по морде. Честно говоря, если я его увижу, то, вероятно, сделаю это независимо от того, буду ли твоим бойфрендом. Просто потому, что он полное дерьмо и ему причитается. И ни один суд на свете не признает меня виновным.

Мои друзья аплодируют и кричат: «Слушайте, слушайте!» Лукас берет меня за руку, его теплые пальцы охватывают мою ладонь.

– Я думал о том, Джорджина, смогла бы ты вообразить, будто снова в меня влюблена так, как я влюблен в тебя. И поскольку ты – лучшее, что было у меня в жизни, не могла бы ты дать мне шанс попытаться стать лучшим, что было у тебя в жизни?

– О господи! – Я и смеюсь, и плачу, и, кажется, все остальные тоже. Кроме Рэва, который бормочет:

– Ура! Планка только что поднялась на высоту, недостижимую для всех нас, остальных.

Я встаю, поправляя тиару:

– Я хочу все, о чем ты сказал. Спасибо тебе. Предложение принимается, особенно та часть, где ты забегаешь в лавочку за жареной рыбой с картошкой.

– Ну как, я смутил тебя? Кажется, я добился только того, что смутился сам.

– Ты… – Я запинаюсь, так как трудно объясняться в «Лескар», в этой маленькой нетерпеливой компании. – Честно говоря, это все, чего я могла когда-либо желать. Ты – все, чего я когда-либо желала.

До сих пор я не смущалась, но когда наступил момент «И-Тут-Мы-Целуемся»… При зрителях? Это другое дело.

Мы неуверенно переглядываемся, и Лукас говорит:

– Извините нас на минутку, пожалуйста.

Он протягивает мне руку, и я позволяю увести себя из паба. Мы выходим в арктический холод улицы. Лукас поворачивается, притягивает меня к себе и целует со страстью, которая все еще кажется мне неожиданной. В этом поцелуе есть весть: это то, чего он ждал и хотел сделать, и теперь демонстрирует, как сильно этого хотел. Я чувствую в этом поцелуе все наше будущее.

Я отвечаю на поцелуй Лукаса столь же страстно, запустив пальцы в его волосы. На этот раз мне не нужно ни убеждать его, ни предаваться пустым надеждам. Я думала, ничто не может сравниться с тем, что мы чувствовали, когда были тинейджерами. Но я ошибалась. На этот раз лучше. Теперь мы уже не чистые листы – мы взрослые, которые написали, кто мы, и решили, кем хотим быть. Мы приносим теперь гораздо больше друг другу и хотим разделить это.

Когда мы отрываемся друг от друга, Лукас кивает на дверь:

– Извини, но есть предел тому, что я готов делать при публике. Я не настолько современен.

– Я тоже, – смеюсь я. – Я застряла в… думаю, 2005-м. Этот год был для меня великолепным!

– И для меня, – говорит он. – Господи, Джорджина, я скучал по тебе. Почему ты мне не позвонила? – Лукас берет меня за плечи. – Все, что тебе нужно было сделать, – это сказать, что ты хочешь, чтобы я был рядом. И я бы примчался.

– Но ты же вернулся в Ирландию!

– Когда ты меня спросила, я только сказал так. Хотел дать понять, что не собираюсь… ну, ты знаешь… маячить перед тобой и сохнуть. Преследовать тебя, как Хитклиф. Я думал, это ясно – что я буду ездить туда-сюда. Я полагал, что моя речь о том, как я был безумно в тебя влюблен, была достаточным доказательством. Если ты в нем нуждалась.

– Был влюблен в меня двенадцать лет назад.

– А почему это должно было измениться? Ничего не изменилось. Нет, на самом деле изменилось. Теперь я люблю тебя даже сильнее, чем тогда.

Мы с Лукасом собираемся снова поцеловаться, но он колеблется.

– Должен сказать, что я всего в одном поцелуе от того, чтобы предложить: давай отменим празднование дня рождения. Но это было бы невежливо по отношению к твоим друзьям. Давай отложим этот поцелуй на потом?

Я со смехом соглашаюсь. На потом. Я едва могу поверить, что это время придет. Но на этот раз оно действительно придет.

Повернувшись, мы возвращаемся в паб, держась за руки.

– Думаю, ты остаешься, Лукас. – Рэв ставит перед ним пинту пива.

Лукас сбрасывает пальто и занимает свободный стул, все еще крепко держа меня за руку. Клем и Джо от полноты чувств сжимают его свободную руку с дружеской фамильярностью. Эта маленькая минута невероятно емкая. Все изменилось.

Мы добрались сюда. Это был долгий кружной путь.

Вечер длится, и Лукас, из вежливости сосредоточившись на беседе, держит под столом мою руку, не в силах отпустить ее. Наши пальцы сплетаются.

Я смотрю на него, и его темные глаза, насмешливые и умные, отвечают на мой взгляд.

Не знаю, о чем он думает. Я предвкушаю, как буду это выяснять.

Благодарности

Требуется целая деревня, чтобы вырастить ребенка, и необходимо множество людей, чтобы создать книгу. Итак, я начинаю, надеясь, что никого не забуду. Спасибо моему редактору, Марте Эшби, за ее тяжкий труд и неустанное стремление сделать книгу как можно лучше. Уже один наш двухчасовой телефонный разговор с обсуждением сюжетной линии заслуживает особого упоминания. Другие редакторы благоразумно ограничились бы одним часом – «но, может быть, а как насчет этого…» Вы просто чудо. И мне приятно думать, что плоды вашего терпения – на этих страницах. Спасибо также всей команде «ХарперКоллинз» за ваш энтузиазм и поддержку, вы всегда давали мне почувствовать, что меня ценят. Люси Вандербилт, теперь я живу ради ваших знаков одобрения. Никогда никакого давления. Моя благодарность Кешини Нейду, помощнику редактора, обладающей прекрасным чувством юмора и великим почтением к тексту. Еще раз спасибо.

Как всегда, большое спасибо моему невозмутимому агенту Дагу Кину из «Ганн Медиа», Вы превращаете работу в радость.

Мне так повезло, что я нахожусь в той индустрии, где женщины великодушно поддерживают друг друга, так что спасибо Линдси Келк, Пейдж Тун и Джованне Флетчер за то, что они самые дучшие девушки на свете и так трогательно отнеслись к моей последней книге. Это мой первый шанс поблагодарить вас в печати, и я пользуюсь им.

Спасибо моим первым читателям, вы даже представить себе не можете, как помогаете мне, – Эван Макфолен, Тара де Козар, Шон Хьюитт, Кристи Берри, Дженнифер Уайтхед, Кейти и Фрейзер, Дженни Хоу и Лора Макфолен (великолепные примечания! Ты далеко пойдешь, моя девочка).

Спасибо Джулиану Симпсону и Стюарту Хогтону за то, что вы фактически были моими коллегами в магическом пространстве интернета и дарили потрясающие шутки.

Спасибо моим блистательным читателям. Я совершила уже пятое путешествие и все еще вне себя от восторга, что вы отдаете мне свое время, читая целую книгу! Надеюсь, я это заслуживаю. (Привет моему потрясающему фанату Кей Майлз, я всегда люблю получать от вас весточки.)

Спасибо всем друзьям и родным, которые охотно позволяют мне использовать их анекдоты, помогают сохранить разум и не ропщут на то, что мало видят меня, когда приближается крайний срок. (Впрочем, не исключено, что им повезло.)

И последнее, но не менее важное: спасибо Алексу за его бесконечную веру и поддержку. Ведь, откровенно говоря, иногда я еще в пижаме в три часа дня, потная и невменяемая, вся в творческом процессе.

Примечания

1

Строчки из песни музыкальной группы «Simple Minds». (Здесь и далее прим. пер.)

2

Эмили Бронте. «Грозовой перевал». Перевод Н. Вольпин.

3

Джерри Адамс (род. в 1948 г.) – ирландский политик и государственный деятель.

4

Морисси (род. в 1959 г.) – британский рок-музыкант, основатель рок-группы «The Smiths».

5

Фея Динь-Динь из «Питера Пэна» Д. Барри.

6

Аналогия со «школой обаяния» – курсы, на которых обучают хорошим манерам, искусству одеваться, держаться в обществе и т. п.

7

Любовь (итал.).

8

Спагетти с моллюсками (итал.).

9

Паста «Аррабиата».

10

Эскалопы (итал.).

11

Нипсенд – пригород Шеффилда.

12

Курица по-охотничьи (итал.).

13

Бабушка (итал.).

14

Борис Беккер (род. в 1967 г.) – немецкий теннисист.

15

6,35 кг.

16

Степень бакалавра, присуждаемая колледжем или университетом выпускнику, успешно сдавшему выпускные экзамены.

17

Норовирус – вирус, вызывающий желудочно-кишечные эпидемии.

18

Дин Мартин (1917–1995) – американский джазовый певец и актер.

19

А. А. Джилл (1954–2016) – британский журналист.

20

Паста пенне с соусом маринара (итал.).

21

Второй сингл немецкой группы «Modern Talking».

22

Джули Гудиэр (род. в 1942 г.) – английская актриса.

23

Сотрудник суда, который наблюдает за поведением условно осужденного.

24

Марка мороженого компании «Бен энд Джерри».

25

Британское игровое телешоу.

26

«Палп» – британская рок-группа из Шеффилда, основанная в 1978 году.

27

«Ибис» – отель, который находится рядом с аэропортом Лутона.

28

«Билли-лжец» – английский фильм 1963 года, поставленный режиссером Джоном Шлезингером.

29

Стюарт Ли (род. в 1968 г.) – британский комик, писатель и рок-музыкант.

30

Ричард Прайор (1940–2005) – американский комик, актер, сценарист. Ленни Брюс (1925–1966) – американский стендап-комик, популярный в 1950–1960 гг.

31

Темная триада – группа черт личности: нарциссизм, макиавеллизм и психопатия.

32

Иде Амин (1925–2003) – военный и государственный деятель Уганды.

33

«Тьма и буря» – крепкий коктейль на основе темного рома с добавлением имбирного пива.

34

Американский фильм «Что случилось с Бэби Джейн?»

35

«Кава» – испанское игристое вино.

36

Банки фирмы «Килнер» для консервирования и хранения продуктов.

37

«Апероль» – итальянский аперитив.

38

«Айрн Брю» – безалкогольный газированный напиток, выпускаемый в шотландском городе Камбернанд.

39

Вистл – продольная флейта.

40

«Хутерз» – американская сеть ресторанов с полуобнаженными официантками, основанная в 1983 году.

41

Питер Сатклифф (1946–2020), «Йоркширский потрошитель» – британский серийный убийца.

42

Иллюминаты – члены тайных религиозно-политических обществ в Баварии во второй половине XVIII века.

43

Томми Купер (1921–1984) – английский комик и иллюзионист, известен своей красной феской.

44

День сбора средств для нуждающихся благотворительной организацией «Разрядка смехом».

45

Деятельность социальной сети Фейсбук запрещена на территории РФ по основаниям осуществления экстремистской деятельности. (Здесь и далее.)

46

Мясное ассорти, приготовленное на гриле (итал.).

47

Овощной суп с макаронными изделиями (итал.).

48

Мелко нарубленная и жаренная в сале свинина или гусятина (фр.).

49

Говядина по-бургундски (фр.).

50

«Голдфрапп» – британская музыкальная группа, состоящая из Элисон Голдфрапп (вокал и синтезатор) и Уилла Грегори (синтезатор). Создана в 1999 году.

51

Маппеты – семейство кукольных персонажей, созданных Джимом Хенсоном в 50-е гг. XX в.

52

Энт (от англ. Ant) – муравей.

53

Методологический принцип: «Не следует множить сущее без необходимости». Назван по имени английского монаха-францисканца Уильяма из Оккама.

54

Английский ресторан, открытый в 2002 году в Камбрии.

55

Чатни – острая индийская кисло-сладкая фруктовая приправа к мясным блюдам.

56

Ар Келли (род. в 1967 г.) – американский певец и поэт-песенник.

57

Роти – индийская лепешка.

58

Тикка масала – индийское блюдо из курицы.

59

«Мужчины с Марса, женщины с Венеры» – книга психолога Джона Грэя, изданная в 1992 году.

60

«Колеса Шейлы» – британская компания по страхованию автомобилей, ориентированная на женщин.

61

Сиско – американский певец, участник квартета «Dru Hill».

62

Рудольф Валентино (1895–1926) – звезда немого кино.

63

Половина двухквартирного дома с отдельным входом.

64

Деятельность социальной сети Инстраграм запрещена на территории РФ по основаниям осуществления экстремистской деятельности. (Здесь и далее.)

65

Трильби – мягкая мужская фетровая шляпа, названная по имени героини романа Джорджа Дюморье.

66

Титул женщины, награжденной орденом Британской империи.

67

«Президент Барри» – радиостанция.

68

Широко распространенный фонетический алфавит ИКАО.

69

«Кир Ройяль» – коктейль-аперитив из белого сухого вина и черносмородинового ликера.

70

Кеннет Уильямс (1966–2021) – американский актер и танцор.

71

«Fac 51 Haçienda» – диско-клуб, существовавший в 1982–1997 гг. в Манчестере, Великобритания.

72

«Плезанс» – театр, бар и спортивно-оздоровительный комплекс в Эдинбурге.

73

Нью-Таун – Центральный район в Эдинбурге.

74

На месте преступления (лат.).

75

Премия Перье вручается за лучшее комедийное шоу.

76

Нетбол – род баскетбола преимущественно для женщин.

77

Радость жизни (фр.).

78

Фильм 1981 года, снятый по мемуарам Кристины Кроуфорд о ее приемной матери, Джоан Кроуфорд, обличающие истинную сущность этой кинозвезды.

79

Шекспир У. «Отелло». Перевод Б. Пастернака.

80

Анита Палленберг (1944–2017) – итальянская актриса, модель и дизайнер. Была гражданской женой Кита Ричардса.

81

Кит Ричардс (род. в 1943 г.) – гитарист «Роллинг Стоунз» и автор песен этой группы.

82

«Лицо со шрамом» – фильм режиссера Брайана де Пальмы, вышедший в 1983 году.

83

Мисс Манипенни – персонаж в романах о Джеймсе Бонде.

84

Снарк – фантастическое чудовище в стихах Л. Кэрролла.

85

«Катти Сарк» – самый известный парусный клиппер XIX века, построенный в 1869 году. С середины XX века – судно-музей в Гринвиче.

86

«Лидмилл» – ночной клуб и площадка для музыкальных выступлений в Шеффилде.

87

Джарвис Кокер (род. в 1963 г.) – британский музыкант, основатель группы «Pulp».

88

Имеются в виду Бобби Браун (американский рэпер, автор песен и танцор) и Уитни Хьюстон (блюзовая певица и актриса кино и телевидения), которые состояли в браке.

89

Самый популярный спортивный телеканал в Англии и Ирландии.

90

Целиакия – непереносимость белка, содержащегося в некоторых злаках.

91

Хитрая Обезьянка – кукольный персонаж, участвовавший в разных рекламных компаниях.

92

Джонни Вегас (род. в 1971 г.) – британский комик.

93

Джордж Бест (1946–2005) – ирландский футболист.

94

Разговорный вариант названия «Маркс энд Спенсер».

95

Уоррен Битти (род. в 1937 г.) – американский киноактер и режиссер.

96

Карли Саймон (род. в 1945 г.) – американская певица и автор песен.

97

Джим Моррисон (1943–1971) – американский поэт, певец, автор песен, лидер группы «The Doors».

98

Флэт уайт – кофейный напиток на основе двойного эспрессо с добавлением молока.

99

«Коррз» – ирландскя фольк-рок-группа, основанная в 1990 году.

Content

Фири Макфолен
Помни меня

Тогда

Сейчас

Благодарности

Примечания