Наталья Иртенина

Лики русской святости

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Иртенина Н. В., 2022

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2022

* * *

РУССКАЯ СВЯТОСТЬ И ЕЕ САМОЦВЕТЫ

Наша страна фантастически богата святыми. За всё время существования христианской Церкви на нашей земле произошла канонизация многим более чем тысячи подвижников. Притом большинство причтенных к лику святых приходится на XX столетие: у нас в России за несколько десятилетий появилось столько людей, принявших муки и смерть за веру, как будто века раннего христианства, когда в Римской империи нещадно казнили и пытали за приверженность к Иисусу Христу, оказались спрессованы на хронологическом пространстве раз в десять меньше. Но и русское средневековье также украшено множеством людей, угодивших Богу; их сотни.

На каждый день календарного года приходится хотя бы один (а чаще более того) святой, «в земле Российской просиявший».

Русская Православная Церковь делит их на особые «чины», или, проще говоря, группы, по характеру святости. Например, «благоверные князья», «духовные просветители», «пастыри», «преподобные», «мученики», «исповедники», «страстотерпцы», «воины за веру». Словно огромная казна духовная посверкивает грудами самоцветов, различающихся по свойствам и происхождению, но одинаково прекрасных перед лицом Господа. Рубины, изумруды, алмазы, сапфиры, не имеющие измеримой материальной ценности, но для верующего человека служащие красотой своей жизни, подвигами и трудами духовными в качестве живых нравственных эталонов.

Известный православный писатель и публицист Наталья Иртенина, лауреат церковной премии «Новая библиотека», представила в своей книге – максимально широко! – самые разные чины русской святости. В этом смысле она обновляет задачу, когда-то поставленную Георгием Федотовым в книге «Святые Древней Руси». Ей близко известное высказывание Георгия Петровича: «Если мы не обманываемся в убеждении, что вся культура народа, в последнем счете, определяется его религией, то в русской святости найдем ключ, объясняющий многое в явлениях и современной, секуляризированной русской культуры».

Вот только в своем труде автор книги стремится к большей полноте высказывания. Так, чтобы все эпохи в жизни Русской Церкви, включая век минувший, были показаны через призму святости. Так, чтобы природа всех разновидностей духовных самоцветов стала ясна читателю, тянущемуся к вере, к Церкви. Так, чтобы удивительные сокровища души, содержащиеся в житиях святых, стали достоянием читателя, который, может быть, не воцерковлен и даже не крещён, но интересуется культурой, искусством, историей своего отечества – ведь без святости и святых русская культура, русское искусство и русская история глубоко не полны.

Если изъять из русской истории святость, она станет подобна колоколу с вырванным языком.

Так прикоснись же, дорогой читатель, к языку русского колокола!

Дмитрий Володихин

ЯЗЫК СВЯТОСТИ

Однажды автору этих строк задали вопрос: в чем особенность русских святых, русской святости, есть ли у них характерная черта, своеобразие, отличие? Подобрать ответ сразу было трудно. Но чуть позже он сложился. Русская святость многогранна и обильна. Именно в этом ее особость. Это целая страна на небесах – Святая Русь. Ее свет проливается оттуда на грешный наш земной удел, исторически оформленный в Россию-матушку, русскую сторонушку, и своею игрою, переливами, блеском и искрением творит для нас то невидимое, но весомое сокровище, что зовется русской национальной идеей. Без этого сокровища нам жизнь – не жизнь, а беспросветность и умирание. Имея оное, мы не храним его, а потерявши – плачем, часто даже не сознавая – о чем.

Много лет назад очерк автора «Святость как национальная идея» был опубликован в журнале Никиты Михалкова «Свой», потом попал в интернет. С тех пор он живет своей жизнью, разойдясь по сети, угодив в разряд безымянного «общественного достояния». Фрагменты его можно найти где угодно: от школьных рефератов до – вот уж странное дело – научных диссертаций. Так что, получается, прав у автора на этот очерк как бы уже и нет. Но в этой книге, рассказывающей, из чего и как собиралось веками русское сокровище – святость, самое место ему. Поэтому приведем хотя бы часть его.

* * *

Собор всех святых, в земле Российской просиявших, это и есть то, что мы зовем Святой Русью. Огромное множество наших соотечественников, увенчанных венцами небесного гражданства. Святость на Руси была идеалом человеческой жизни и подвига.

Наша секуляризованная, расцерковленная современность утратила понимание феномена святости – этого универсального языка, на котором говорили и которым жили наши предки. Между тем русские святые в полном смысле слова – национальное достояние наряду с прочими государственными мужами, гениями и народными героями. Они – творцы Русской державы, созидатели ее высокой культуры, ярчайшие выразители русского духа.

«Их идеал веками питал народную жизнь; у их огня вся Русь зажигала свои лампадки», – писал в книге «Святые Древней Руси» Г. П. Федотов.

Эпоха начала Русского мира дала равноапостольных Ольгу и Владимира, первых христианских просветителей и устроителей государства. Их усилиями Русь вошла в сообщество европейских христианских стран, получила мощный импульс к развитию. Монголо-татарское время и период тевтонской экспансии дали нам святых защитников, «воителей за землю русскую» – князей-полководцев Александра Невского, Довмонта-Тимофея Псковского, Дмитрия Донского. Эпоха созидания Московской Руси потребовала целой плеяды неординарных личностей, положивших на это свои труды и жизнь: святого князя Даниила, «хозяина Москвы», святителей московских Петра, Алексия, Киприана, Ионы и др. Темные времена иноземных вторжений выдвигали на передний план мучеников за веру, как князь Михаил Черниговский, чей подвиг стал вдохновляющим примером мужества, превосходства национального духа над «бесерменством» захватчиков, или патриарх Гермоген, своими грамотами поднимавший народ против католических интервентов во время Смуты. В ХХ столетии государственное богоборчество, «внутренняя интервенция» вызвали к жизни громадную волну новомученичества и исповедничества (на вершине ее – патриарх Тихон), которыми жива осталась Церковь в России, да и сама Россия, вымоленная от гибели тысячами новых святых.

В годы относительного мира и благополучия расцветало общественное и культурно-просветительское служение: деятельность Стефана Пермского, Геннадия Новгородского, Иосифа Волоцкого, Иннокентия Московского, Иоанна Кронштадтского, великой княгини Елизаветы Федоровны многое могут сказать уму и сердцу русского человека. И уж в любые эпохи не оскудевал вклад, вносимый святыми подвижниками в сферу собственно культуры, искусства, книжности: Нестор Летописец, Кирилл Туровский, Андрей Рублев, книжники русских монастырей, митрополит всея Руси Макарий, Димитрий Ростовский, Амвросий Оптинский, к которому ездили для бесед Ф. М. Достоевский, философ К. Н. Леонтьев, Л. Н. Толстой и др.

Святость, устремленность к небу, к высшей правде – это был глубинный язык бытия, понятный всем, от крестьян до государей. Благодаря этому общему языку был возможен подлинный демократизм – как один из вспомогательных инструментов власти, была возможна симфония – соработничество – власти и народа. Народ в лице преподобных старцев, монахов поучал князей и бояр, вел с ними беседы о том, как подобает землей править, как в мире с совестью и с народом жить, как праведный суд строить, как государство русское возводить. Собеседниками правителей и авторами поучительных посланий власть имущим были Феодосий Печерский, Кирилл Белозерский, Пафнутий Боровский, Иосиф Волоцкий, в эпоху империи – святитель Митрофан Воронежский, которого почитал Петр Первый, митрополит Филарет (Дроздов), с которым советовались три императора, Серафим Саровский, чье письмо, адресованное Николаю II, было передано государю спустя семьдесят лет после кончины преподобного, во время пребывания царской семьи в Дивееве на торжествах прославления этого святого.

Нередко святым приходилось напрямую вмешиваться в дела политические, раз за разом доказывая, что политика не имеет права быть грязным делом, что только тот дом строится прочно, на века, в основание которого положены братская любовь и нравственная чистоплотность. Святость мирила князей в их кровавых усобицах, раздиравших Русскую землю, выступала с обличениями неправды и произвола (как митрополит Филипп во время опричнины). Нравственный и духовный авторитет святых подвижников был очень высок: они могли повелевать правителям, силою слова и собственной личности смирять буйные нравы. Вместе с преподобными и святителями к сильным мира сего обращались юродивые – известен рассказ, как несколькими словами, адресованными Ивану Грозному, блаженный Николай Салос-Псковский предотвратил опричную резню в Пскове. И ни с чем невозможно сравнить колоссальное воздействие святых на русский народ в целом: центральными фигурами, точками притяжения здесь выступают Сергий Радонежский и Серафим Саровский.

Язык святости, без преувеличения, создал русское государство, воспитал народ. И он же лег в основание важнейших культурно-общественных явлений: им питался язык политического действия (защита национальных святынь, мирная колонизация земель и просвещение туземцев-язычников, вовлечение их в орбиту высокой христианской культуры), язык социального служения, язык бытовой жизни и язык искусства.

Языком святости Бог говорит с людьми – через своих избранных, когда словом, сообщением свыше становится сама жизнь подвижника, пророчествующего, прозревающего чужие помыслы, исцеляющего, вразумляющего, творящего именем Бога чудеса. Господь возвещает через них: Я есмь, Я здесь, Я слышу вас, радуюсь и ужасаюсь вашим делам, Я желаю всем спасения и только жду, когда вы отворите Мне свои сердца, чтобы Я вошел в них. Святостью своих избранников Бог рассказывает людям о них самих. Как и люди тою же святостью немногих праведников говорят Богу о себе – что род человеческий сто́ит спасения, ибо обещал Господь Аврааму: «и ради десяти праведников не погублю города». Святыми Своими Бог показывает, чего Он хочет от нас. Мы же жизнью святых, прославлением их и любовью к ним отвечаем Ему. И если не все могут хотя бы приблизиться к святости, то всякий может помолиться у гроба праведника или зажечь у его иконы свечу…

АНТОНИЙ ПЕЧЕРСКИЙ И МОНАШЕСКАЯ «РЕВОЛЮЦИЯ» В ДРЕВНЕЙ РУСИ

Славна была Русь богомольями. Тысячи паломников от мала до велика, от нищего до государя веками заполняли ее дороги, неторопливо обходя монастырь за монастырем, молясь Богу и святым угодникам, одаривая обители кто чем в силах. И доныне паломничество в монашеские обители есть одна из опор русского православия и народного духа. В монашестве и верующему, и неверующему сияет нечто, словно вынутое из глубины их собственных душ, отмытое, очищенное.

Монах-подвижник несколько веков был для русских идеалом человека. По суровому монастырскому уставу – в части постов и молитв – жили не только монашеские обители, но и вся страна, лишь с некоторыми послаблениями. Антиохиец Павел Алеппский, посетивший в XVII веке Россию, назвал ее «вратами борьбы, пота, трудов и пощения». Православные иноземцы с ужасом и восхищением высказывались о суровом благочестии русских, которые и в миру жили как в монастыре.

Но такой накал веры в XVI–XVII веках стал возможен потому, что в XI столетии монахи совершили на Руси свою «социальную революцию», а в XIV веке ее повторил Сергий Радонежский.

Было время, когда русское монашество не знало никакой народной любви. Приведенное в русские земли христианством, оно не сразу пустило корни. Сперва ютилось при церквях и ничем себя не выказывало, не становилось занозой для вчерашних идолопоклонников, еще вполне по-язычески смотревших на свою жизнь и ее обустройство. Но вот в 1030-е годы в пещерах над Днепром у Киева зародилась обитель, которой в веках суждена была громкая слава, – Киево-Печерская. Князь к ее появлению отношения не имел, и возросла она, превратившись в духовный центр Руси, исключительно подвигами своей монашеской братии. Подвигами суровыми и невообразимыми для тогдашнего обывателя, не то двоевера, не то вовсе прихожанина ближнего капища и «клиента» бродячих волхвов. Да и не подвигами вовсе – на взгляд того же обывателя, сельского смерда-язычника или едва воцерковленного горожанина.

Поначалу в пещерах обитало всего несколько монахов во главе с Антонием Печерским. Родоначальник традиций русского монашества, он первым ушел под землю жить, молиться и спасать душу. Перед тем Антоний долго монашествовал на Афонской Святой Горе в Греции, знал все тяготы и искусы иночества. Оттуда на Русь он был послан игуменом монастыря с духовной миссией – Антонию предстояло утвердить в новокрещенной стране афонские принципы аскетического монашества. Спустя четверть века в его подземной обители спасаются уже 12 монахов. Сам Антоний живет в затворе, а руководит братией игумен Варлаам. С 1062 года наставничество над иноками примет Феодосий Печерский, другой, наряду с Антонием, «отец русского монашества». При нем число монахов увеличится до сотни, монастырь, к тому времени выйдя из-под земли на поверхность, начнет строиться, расширяться и обзаводиться хозяйством и земельным имуществом – и в этом уже будут принимать участие князья, благочестивые бояре.

С Афона Антоний Печерский принес на Днепр благословение Святой Горы. Однако Русь не Греция, даже на широте Киева. Обитать в пещере под землей здесь – совсем не то что там, и аскетизм тут вдвойне суров. И закапываться нужно глубже от зимних холодов, и «вареная овощь» не круглый год на трапезе будет, и кости от подземной сырости стонут. Но и тут Антоний, а за ним и прочие печерские монахи находят способы утрудить себя еще более, еще жестче: едят один сухой хлеб, воду пьют помалу, а некоторые и спят только сидя, и затворяются на годы в крохотных пещерках, где едва можно развернуться, нельзя даже выпрямиться в полный рост. И не дают себе покоя в трудах молитвенных и физических.

Первые печерские монахи с пылом первохристианской эпохи взялись за наработку собственного аскетического опыта, добровольного страдания во имя Христа. У них не было других учителей, кроме переведенных древних патериков – житий египетских, палестинских, синайских отшельников. Они шли путем проб и ошибок на этом труднейшем пути, где подстерегают страшные духовные опасности – искушения и падения. Так, два раза они обжигались на попытках полного затворничества в пещере: два монаха, Исаакий и Никита, не сумели в итоге раскусить обман бесов и едва не погибли. В третий раз печерские отцы просто не пустили в затвор инока, высказавшего такое пожелание.

А кроме того, аскетическое монашество, средоточием которого стал Печерский монастырь, утверждало в древнерусском обществе совершенно новый тип социального поведения – смиренное уничижение. Невиданное прежде на Руси (и в полной мере расцветшее лишь триста-четыреста лет спустя, в эпоху исторической Святой Руси) явление прокладывало себе дорогу не без мук, с усилием продираясь «через тернии». Феодосию Печерскому в юности пришлось выдержать долгое нравственное противоборство с собственной матерью, боярской вдовой, не желавшей видеть сына в худых портах, за холопьей работой да еще с цепью на теле, надетой для укрощения молодой плоти. Не помогли вдове ни побои, ни оковы, ни мольбы – Феодосию был вполне ясен его жизненный путь. У игумена Варлаама начальный искус – брань, принятая от мира, – был не менее болезненный, хотя и более краткий. Тоже боярский сын, он приехал к пещере Антония в полном убранстве княжьего дружинника – на коне, в самых нарядных одеждах. Раздевшись, кинул всё к ногам монаха, подвел коня и сказал: «Вот прелесть мира, делай с ней что хочешь, а меня прими к себе». Антоний, уверившись в твердости намерений отрока, облачил его в иноческое одеяние. А затем явился разгневанный отец юноши со своими людьми. Они силой вытащили новоиспеченного пещерника на свет божий, без всякого почтения разогнали остальных монахов. Отрока одели в прежний наряд и повезли домой. Несколько раз он срывал с себя ненавистную одежду, был одеваем вновь и, наконец, связан. Через несколько дней боярину стало совершенно ясно, что сына не переубедить в его вдохновенном упрямстве. Родовой боярской чести пришлось понести большой ущерб…

В глазах крещеного мирянина, еще очень крепко повязанного по рукам и ногам традициями отживавшего родоплеменного строя, патриархально-языческого миропорядка, главным было не «надругательство» над собой, которое творили печерские отшельники. Главное виделось ему в том, что нестяжательность, целомудрие и смирение (в переводе на мирской язык – отказ от родовой чести, нищета, безбрачие и бездетность) отныне возводились в жизненный принцип. Для обывателя той поры, которому прежняя вековая традиция велела всеми силами стремиться к сытости, нарядности, чувственности, плодовитости, – деяние вопиющее. Если перевести на современный язык, монахам инкриминировали «антисоциальное поведение».

Монашество, бывшее на Руси до появления Печерской обители, ставило себя в обществе несколько иначе. Чернецами, жившими в собственных кельях при церквях, становились люди обеспеченные, от имущества они полностью не отказывались и на бедняков, желавших монашеского подвижничества, смотрели пренебрежительно, как то рассказано в Житии Феодосия Печерского. А потому, кроме князя, никому не было дела до этих городских «отшельников».

История, подобная той, что произошла с юным Феодосием или с Варлаамом, в тех или иных вариациях повторялась несколько раз. Мир еще долго не мог смириться с тем, что его отвергают. Первым же из князей это сделал в 1106 году Святослав Давыдович Черниговский, уменьшительно – Святоша. Бывший при нем лекарь немало досаждал князю, умоляя воротиться из монастыря в мир: и братьям твоим, мол, в большую укоризну нищета твоя, и сумасшедшим тебя-де почитают, что сидишь здесь на куче мусора и не имеешь где голову приклонить, и бояре твои пеняют на тебя, что лишил их славы и чести. А Святоша ему в ответ: «Если ни один князь не делал так прежде меня, то пусть я послужу примером им». (И слова его сбылись очень скоро, в том же столетии.)

Церковь и монашество как ее часть проповедовали одну цель. Разница состояла в том, что монахи делали это самым наглядным образом, не только словом, но и делом, решительным и радикальным. А это не могло не раздражать тогдашнюю общественность, не слишком глубоко пока воцерковленную, пользовавшуюся у приходских священников большими послаблениями на исповеди. Даже просто следовать заповедям и обуздывать себя еще немногие умели. О более тонких моментах никто и не задумывался. Ну как могло князю, к примеру, прийти в голову отменить кривлянье скоморохов и гусли «вещего Бояна» на пирах? (А ведь песельники, вроде знаменитого Бояна, были неразрывно связаны с языческой традицией и считались «Дажьбожьими внуками», людьми, знающимися с богами и умеющими волхвовать.) Никто из иерархов Церкви к такому и не призывал. И только Феодосий Печерский, позванный в княжий терем, кротким словом убедил князя Святослава Ярославича задуматься: а так ли весело будет на том свете?

Князья любили своих монахов. Даровали обителям земли, села, звали иноков на обеды, почитали. Святослав Черниговский мучился черной завистью к брату Изяславу Киевскому, что в его земле живут такие светочи духа – Антоний и Феодосий, и в конце концов нашел простой выход: выгнал старшего брата, сам стал княжить в Киеве. Но и князьям несговорчивые подвижники, особенно печерские, становились порой поперек горла. Испытали на себе княжий гнев и Антоний, и игумен Феодосий – ибо удумали, каждый в свое время, перечить власти, укорять и увещевать, наставляя на путь истины и справедливости. Печерские отцы считали это своей первейшей обязанностью в отношении отринутого ими мира. «Подобает нам обличать вас и говорить о спасении души. А вам до́лжно послушáть это», – говорил игумен Феодосий князю. В миру живут люди, и о них нужна духовная забота – как о сильных мира сего, так и о слабых.

Социальное служение, начатое Печерским монастырем в игуменство Феодосия, приобретает совершенно непривычные, даже неслыханные для человека того времени формы. Это, во-первых, упомянутое укорение власть имущих – от сборщиков налогов и судей до князей, попытки пресечь или хотя бы ограничить их произвол. Для самих духовных отцов это далеко не всегда было безопасным делом. Игумен Иоанн, к примеру, в 1090-х годах поплатился изгнанием на несколько лет за обличительные речи в адрес князя Святополка Изяславича, большого, надо сказать, безобразника, открыто разбойничавшего с боярами в своем же Киеве. Прежде, до печерских монахов, критиковать действия князя никто не рисковал. Князя могли изгнать во время мятежа, расправиться с его дружинниками, пограбить княжий и боярские дворы – но не обличать открыто. Печерские же отцы не страшились мести сильных мира сего – ибо для них претерпеть безвинно хулу и кару от земных начальников значило приблизиться к Христу.

Во-вторых, служение монастыря миру принимало форму чудотворений, гораздо более удивительных, чем кудесничанье волхвов-язычников, еще забредавших порой в Киев и стращавших народ. Как писал историк XIX века, «жизнь для Бога до готовности умереть за Него открыла над Печерским монастырем небо и наполнила его жизнь сверхъестественным. Там чудеса, там изгоняют бесов, умножают хлеб и мед, исцеляют больных, пророчествуют, туда сходят ангелы… Словом, Печерский монастырь в сознании современников стал “подобен небеси”». Прохор Лебедник во время голода превращает лебеду в хлеб, а когда в городе не стало соли – делает ее из пепла и раздает всё это приходящим к нему. Иконописец Алипий излечивает прокаженного своими красками. Марк Гробокопатель, хотя и не знается с миром, живя постоянно под землей, – тоже в своем роде «уникум» по части чудес: его слушаются мертвые, воскресают на время, пока не готова могила, сами возливают на себя погребальный елей.

Неудивительно, что киевляне шли в монастырь со своими проблемами, попутно меняя мнение о монахах, прежде, быть может, вовсе нелицеприятное. Или, может статься, в глубине души оставаясь при своих старых убеждениях.

Об отношении мирян к этой категории духовенства – монахам – уже во второй половине XII века, через сто лет после Феодосия Печерского, свидетельствовал, живописуя, Кирилл Туровский, яркий проповедник того времени. «…А последняя нищеты житье (монашеское. – Н. И.) – сиречь от белоризец (не монахов, мирян. – Н. И.) осужденье, досады и укоризна, хулы и посмехи, опытания, не бо тако мнят, яко Богу работающа мнихи, но акы прелестники и свою погублеша душу». Иными словами, в монахах видели лицемеров, притворщиков и соблазненных сатаной бездельников. Укоряли их в том, что они не Богу угождают, а гордыню тешат и тем свою душу губят. Даже самому Феодосию пришлось однажды выслушать подобную укоризну в свой адрес. Поздно ночью он возвращался на телеге от князя Изяслава, и возница решил с пассажиром не церемониться: «Черноризец! Ты всякий день без дела, а я наработался. Вот что сделаем: я лягу в телегу, а ты можешь и на коне ехать». Блаженный Феодосий смиренно подчинился.

Если у князей и боярства иноки своими действиями могли время от времени вызывать гнев, то у простого человека, не вовлеченного в сферу монастырских чудотворений, монахи чаще всего пользовались презрением и всяческой неприязнью. Окрестное ворье не раз покушалось на имущество обители, реальное или только воображаемое. Успели народиться и суеверия, связанные с монахами. Одно из них, особо возмутившее летописца, попало в «Повесть временных лет»: «…если кто встретит черноризца, то возвращается (чтобы начать путь заново. – Н. И.) и так же поступает, встретив кабана или свинью». Крепко же недолюбливали сограждане монахов, раз поставили их в один ряд со свиньей. Недолюбливали и, очевидно, опасались – поскольку суеверия рождаются от страха и ожидания неприятностей. Можно попытаться представить себе, как, завидев издали черную фигуру, горожанин поспешно сворачивал на соседнюю улицу, а сельский смерд, плюнув в сердцах, закладывал по пути большой крюк. Или как пугали «злым чернецом» непослушных детей.

Впрочем, суеверия – достояние не одного лишь простонародья, они проникают во все слои общества. Один из самых впечатляющих рассказов Киево-Печерского патерика – о том, как пришлось принять смерть монаху Григорию Чудотворцу, ставшему жертвой того самого суеверия. Князь Ростислав шел с дружиной в монастырь благословляться перед военным походом. На берегу Днепра дружинники увидели Григория с ведром (как тут не вспомнить еще одно суеверие: про «бабу с пустым ведром») и, крепко поморщившись от такой оказии, принялись осыпать монаха издевками и руганью. Он им в ответ пророчит: «Великое зло творите, чада, вместо того чтоб молиться о себе и плакать, потому что погибнете все скоро вместе с князем вашим в воде». Ростислав, услыхав «угрозы» (и не распознав пророчества), рассердился, велел связать дерзкого монаха, нацепить ему на шею камень и бросить в реку. Да повернул назад, так и не благословившись. А в скором времени, убегая с поля боя после поражения, вместе с дружиной утонул в реке.

Другой занимательный рассказ Патерика из области отношений князя и черноризцев – о том, как князь Мстислав Святополчич, обманутый бесом, выпытывал у двух иноков про клад, найденный когда-то одним из них в пещере и закопанный обратно, подальше от соблазна. Где зарыт клад, они уже не помнили за давностью лет; князь же, нисколько не веря в их искренность и считая злонамеренными лжецами, велел жестоко пытать обоих. От мучений монахи умерли на следующий день.

И всё же стоит повторить – черноризцев почитали. Для монаха, скрывшегося за стенами обители от мирских соблазнов, этот почет хуже и горше многих унижений – ибо губителен для того, кто дал иноческие обеты. Среди знати в XI–XII веках существовал обычай соперничать друг с дружкой по размаху пиров, устраиваемых специально для угощения – почтения – монахов. Обычай весьма порицался церковными иерархами, поскольку развращал иноков, не имевших возможности избежать приглашения. Впоследствии такие испортившиеся чернецы с «блудным нравом и обычаем похабным» лишь усиливали вражду мирян ко всем без разбора монахам. (Миру нет дела до собственной нелогичности – и аскет-смиренник для него плох, и «веселый монах» нехорош.)

Такая раздвоенность в отношении к монашествующим будет сохраняться еще долго и доживет до самого XX века. В советское время это отношение станет сугубо однозначным…

Явление аскетического монашества в середине XI века произвело разительное впечатление на всё тогдашнее общество сверху донизу. В давнюю мировоззренческую и бытовую концепцию «Руси веселие есть пити» напористо вклинивалась совершенно иная, диаметрально противоположная концепция вольного терпения страданий и лишений. Естественно, у очень многих она вызывала тогда неприязнь и отторжение. Радикализм способов вольного страдания ради Христа был абсолютно сумасшедшим – на взгляд и тогдашнего мирянина, и нашего современника. Но именно это суровое монашеское страдальчество со временем, особенно в эпоху монголо-татарщины, полюбилось народу и на века стало воспитателем стойкости русского духа.

Подвиг терпения, взятый на себя множеством поколений монахов, стал органичной частью «загадочной русской души», для которой в страдании, вольном или невольном, приоткрывается тайна жизни, позволяющая ей, душе, прикоснуться к Богу…

ОТКРОВЕНИЕ ИСТОРИИ. НЕСТОР ЛЕТОПИСЕЦ

В Древней Руси немногочисленная когорта книжников-монахов была в том числе аналогом нынешней армии экспертов-обществоведов, аналитиков-прогнозистов, футурологов. Хотя их литературные творения не вписывались в рамки того, что ныне принято называть научностью, не стоит всё же свысока посматривать на тех первых отечественных гуманитариев. При минимуме тогдашних научных сведений они могли извлекать из них гораздо больше знания, чем современные эксперты из всех информационных терабайт XXI века. Например, в области предвидения будущего.

Нестор Летописец – фигура среди них наиболее известная и легендарная, почти эпическая. Он воплотил в себе родовые черты всех древнерусских книжников, так же, как позднее это произошло с пушкинским Пименом из «Бориса Годунова». Но Пимен лишь беспристрастный свидетель минувшего. Нестор же – явление в русской истории более масштабное…

Историки, изучающие летописание, доныне не могут однозначно ответить на вопрос, для каких общественных целей писались летописи, какие мотивы двигали монахами-книжниками, составлявшими их. Разброс мнений – от мысли об исполнении летописцем «послушания от Бога» до вульгарной версии обслуживания им политических интересов властей. Зная о том, что представляло собой русское монашество, особенно первоначальное, нетрудно отмести последнюю версию. Как писал историк Церкви XIX века, «мир подвижников презирал то, чему поклонялся мир человеческий…».

Древнерусское монашество с его аскетическими, постническими трудами, превышавшими обычные представления, – это еще и питательная среда интеллектуалов, вооруженных знанием всего комплекса тогдашней литературы, от богословской до исторической и естество-описательной. Единственная социальная страта, где чтение книг было не только излюбленным, но и предписанным занятием, трудом, приравненным к прочим духовным подвигам. И для человека, погруженного в мир книжного слова – в мир сакральных смыслов, поскольку вся литература была проникнута светом божественности, – не было иного пути, кроме пути монаха, «земного ангела и небесного человека». Книги знакомили с идеалом христианского отвержения мира сего ради мира иного, и эта высшая степень сочетания со Христом не могла не волновать тонкий ум, не вызывать глубокого отклика в чутком сердце. Книголюбие киево-печерских черноризцев XI–XII веков являлось едва ли не исключительным для тех времен. Игумен Феодосий Печерский, один из первых святых начальников обители, радел о том, чтобы братия была бодра «на предания отеческая и почитания книжная». Трудами монахов создавалась богатая библиотека. И именно там и тогда, в 1070-е годы, появилось русское летописание в том виде, в каком мы его знаем. С тех времен оно стало одним из монастырских послушаний.

Мощи святого Нестора Летописца доныне покоятся в пещерах Киево-Печерской лавры. В Печерский монастырь он пришел около 1073 года, незадолго до смерти игумена Феодосия. По собственному свидетельству, ему было тогда 17 лет. Через 41 год, в 1114-м, преподобный Нестор уйдет в вечность. Вместе с ним обретет бессмертие и его имя, которым подписана одна-единственная редакция самого знаменитого его творения – «Повести временных лет»…

Неизвестно, какие препятствия пришлось преодолеть юному Нестору на пути в монастырь. Возможно, не меньшие, чем игумену обители преподобному Феодосию, «отцу русского монашества», которого колотила и сажала на цепь за попытки уйти из дома собственная мать. Возможно и обратное – благочестивые родители отпустили его с миром, видя твердое решение отрока. А что решение было твердым, можно не сомневаться. Нестор, очевидно, получил хорошее образование в одной из школ, основанных еще Владимиром Святым или Ярославом Мудрым, обладал живым и быстрым умом; в его характере созерцательность сочеталась с жаждой деятельности. Его вполне можно представить, к примеру… путешественником, красочно описывающим свои «хожения за три моря», или княжеским дружинником, мечтающим побывать в незнаемых землях. Но он облачился в рясу монаха и рассказы о дальних странах и неведомых народах читал в переводных хрониках либо слушал из уст заходивших в монастырь воевод, купцов, паломников. Книжная премудрость, озаренная нездешним светом, позволяла видеть мир шире, чем в любом путешествии, познавать глубже, чем при погружении в самую гущу событий.

Через несколько лет после пострижения Нестор был рукоположен в сан дьякона. На этом его «продвижение по служебной лестнице» в монастыре закончилось. Началась «карьера» книжника. В то время настоятелем братии стал Никон, прозванный Великим. С его именем и связывают появление летописной традиции в обители. На основе более ранней летописи, которая велась в стенах митрополичьей резиденции, при соборе Святой Софии в Киеве, Никон в 1070-х годах принялся составлять свою. Он усовершенствовал летописные записи – стал помечать их годами, и эту «методику» затем переймут во всех летописных центрах Руси. Его прямым учеником, по всей вероятности, и был Нестор. Летопись Никона была тем самым Начальным сводом («Временником» – по первому слову его названия), который историки считают непосредственным предшественником «Повести временных лет» Нестора, написанной в 1110–1113 годах.

«Повесть…» легла в основу большинства известных русских летописей и до сих пор остается главным письменным источником знаний о древнейшей истории Руси. Она сохранила в себе не только более ранние летописные своды, но и подлинные документы X столетия. Киевский князь Святополк Изяславич открыл для старательного монаха-летописца княжеский архив и позволил переписать договоры Руси с Византией. Это был уже совершенно иной уровень историографии, и Нестора, следовательно, можно назвать первым русским профессиональным историком – и святым покровителем всех тех, кто изучает историю.

В составе «Повести…» есть рассказ о событии, активным участником которого явился сам Нестор. В 1091 году в монастыре происходит обретение мощей преподобного Феодосия. Останки пролежали закопанными в пещере 18 лет и, по свидетельству летописца, лично раскапывавшего могилу, сохранились нетленными. Мощи торжественно переносят в недавно возведенную каменную Успенскую церковь обители для поклонения и молитвы. О себе же Нестор пишет, что был «зачинщиком этого дела». Очевидно, надо полагать, ему принадлежала сама идея открытия мощей Феодосия, которого в монастыре давно почитали как святого.

Незадолго до того либо вскоре после Нестор написал Житие преподобного Феодосия, основываясь на рассказах живых еще свидетелей, старых монахов обители. Это был не первый его опыт в жанре агиографии – в 1080-е годы из-под пера Нестора вышло «Чтение о житии и погублении блаженных страстотерпцев Бориса и Глеба». И здесь он также оказался едва ли не первопроходцем, перенесшим этот род литературы на русскую почву. Ориентируясь в целом на древние египетские, сирийские, палестинские образцы житий, Нестор тем не менее придает повествованию о Феодосии черты почти что биографического очерка – настолько живым и реалистичным, не «иконным» предстает перед читателем печерский игумен. А в «Чтении о Борисе и Глебе» Нестор возвышается до степени публициста и философа истории, представляя Русь во всемирно-историческом контексте, как страну, призванную Богом для совершения своего служения и своего подвига во имя Его. Уже здесь внятно прозвучали те интонации, которые полную силу обретут в «Повести временных лет».

В «Повести…» можно найти и зарисовки из жизни братии Печерского монастыря. На нескольких страницах перед читателем проходят живые образы преподобных отцов-чудотворцев Дамиана, Матвея, Иеремии, Исаакия, бытовые сценки и торжественные эпизоды. Позднее они войдут в сборник рассказов об обители – Киево-Печерский патерик…

Если Пушкин обессмертил в своем Пимене образ смиренного и бесстрастного летописателя, то в ХХ веке летописца назвали пристрастной пропагандистской обслугой церковно-светского начальства. По выражению современного историка Н. С. Борисова, «на опустевший престол пушкинского Пимена усадили щелкопера по прозвищу “Чего изволите?”». По крайней мере в отношении летописцев до XVI века такая трактовка – вульгарное упрощение или просто ложь, происходящие от непонимания богословской основы древнего летописания.

Древнерусскому летописцу была ведома простая истина – сознательное искажение истории, «сказаний» старины, минувших судеб народов есть не просто ложь. Это мятеж против Бога, грех не меньший хулы на Духа Святого.

Вся книжность, вся литература тех веков, была церковной – просвещающей и назидающей. И летописи не стали исключением. Но для кого и чего их писали? Вряд ли для чтения в храмах перед массой прихожан. И вряд ли их читали монахам во время монастырских трапез наравне с житиями святых. «Целевая аудитория» летописей была намного у´же.

Это, во-первых, те, кто призван самим Богом быть Его сотворцом в истории. Власть. Правители: князья и их ближайшие советники – бояре. Чтобы быть достойными звания именно сотворца, а не супротивника и разрушителя, правители должны знать, как действует в человеческой истории Промысл Божий. И не поворачивать пути своих стран и народов поперек Божьей воли. Не вводить в великие грехи и соблазны подданных. Не учить злу, не быть примером злодейства.

На ум летописцам не могла прийти мысль, изобретенная века спустя советскими идеологами: что личность в истории ничто или почти ничто, а народ – всё. Личность (правителя, человека из властной элиты) и вся масса народа в глазах летописца были равными величинами. Грехи и добродетели персон власти на весах истории и перед лицом Бога равны грехам и добродетелям всего народа. «Если же какая-то страна станет угодной Богу, то ставит ей Бог цесаря или князя праведного», и «если князья справедливы в стране, то много согрешений прощается той стране», – говорит Нестор в «Повести временных лет». За грехи народа отвечают на земле и на будущем Суде правители. А за грехи властителя, развращающие народ, наказываются все.

Если в человеческой истории действует Промысл Божий (об этом говорят и Ветхий, и Новый Завет), значит, история – поле для познания Бога. А богопознание – прямой долг любого христианина, но особенно монаха, человека, умершего для мира, и особенно – монаха книжного, богословствующего, учащего всех прочих. Это вторая после правителей, или даже скорее первая, целевая группа, для которой предназначались летописи.

Бог, управляющий историческим процессом, открывает Себя миру в Своих деяниях. «…Исследование человеческой истории с целью выявления в ней непрестанно действующего Божественного Промыcлa может… рассматриваться как… способ естественного богопознания» («Догматическое богословие», прот. О. Давыденков). Естественного – то есть через «исследование и изыскание».

В изучении событий истории познается воля Господня, Его отцовская любовь к людям и странам, хотя бы самым диким и непросвещенным. Его долготерпение к тем, кто совершает самые невероятные человеческие преступления, эхо которых звучит в веках подобно иерихонским трубам. Его «педагогические меры» по исправлению нравов целых народов. Одна из таких мер, хорошо знакомых Древней Руси, – нашествие степняков-язычников. «Наказывает Он нас нашествием поганых; это бич Его, чтобы мы, опомнившись, воздержались от злого пути своего… Через… мучения от них познаем Владыку, которого мы прогневали», – утверждает Нестор, очевидец набегов половцев на Русь в конце XI века и разорения ими Печерского монастыря.

В деяниях человеческих Бог рассказывает народам о них самих – их преимущественных пороках и добродетелях, сильных и слабых сторонах. Рассказывает для научения, вразумления, предостережения.

Сохранить в памяти потомков исторические события в их последовательности, точности и назидательности значило для летописца стать переписчиком Книги, которую пишет от создания мира Творец. Это было прикосновение к святыне – только так понимал он свой труд. Для него немыслимо искажение этого Откровения истории своими субъективными оценками. Вот почему в русских летописях отсутствует личностное, авторское начало. Хотя в «Повесть временных лет» вкраплено несколько эпизодов, написанных от первого лица: это сугубо позиция очевидца, а не интерпретатора событий; в дальнейшем летописцы отказались и от этого приема. Трактовки и оценки возможны только там, где есть ясные Божьи указания. К примеру, явные свидетельства Его гнева (военное поражение христиан в день церковного праздника) или милости (помощь небесных сил в кровопролитном сражении, победа, пришедшаяся на праздник).

К букве и духу Истории у летописца почти такое же отношение, как к букве и духу Священного Писания. Назидания истории спасительны для народов и стран, как спасительны для человека слова Писания. Для народа забыть свое прошлое всё равно что для христианина выбросить Евангелие. А тот, кто ложно переписывает Книгу истории, – разбойник, и его не минует наказание.

Кто и зачем искажает историю? Те, кому надо утаить свои былые преступления, возвеличив их как благородные деяния. Те, чья гордыня приписывает им не совершенные подвиги. Те, кто не желает переменять ум – идти к покаянию. Тот, кто противится воле Божьей, ставя выше волю человечью. Тот, кто клевещет на истинного Творца истории, приписывая Ему то, чего Он не делал. Кто пытается напяливать белые одежды Истины на ветхие лохмотья своего греха. «Дух дышит, где хочет», – а люди ничтоже сумняшеся говорят: Он дышал вот тут, у нас, а не там, у них. Или отрицают Промысл, приравнивая историю к набору случайностей, фишек, выпавших так, а не эдак: а значит, невозбранно думать и убеждать прочих, что «на самом деле» фишки выпали не так и не эдак, а вовсе в третьей позиции…

Но Нестор – это и не Пимен, просто фиксирующий события. Его взгляд охватывает не только сбывшееся из Божьего замысла о всем человечестве и о Руси, но и то, что было пока неведомо современникам и лишь вызревало в сокровенных глубинах исторического времени.

Нестор не только рассказывал прошлое. Он участвовал в созидании того, что станет историей позднее. Своим проникновением в минувшее он на основе его очерчивал контуры русского будущего. Это умеют лишь немногие. Это – мудрецы от истории, ее философы. Они формулируют канву, по которой народ в лице своих правителей потом вышивает свою историю. Они создают религиозно-идеологические концепции, показывают цивилизационные ориентиры – творят «национальную идею».

Основная идея «Повести временных лет» – идея Руси. Само понятие «земля Русская» у Нестора многозначно – страна, государство, народ, отечество. Но это и нечто более масштабное: словами другого книжника XI века, митрополита Илариона, страна «ведомая и слышимая всеми четырьмя концами земли». Ощущение русской державности, величия красной нитью проходит сквозь всё творение Нестора. Чувство особенности и уникальности судьбы Руси – настолько, насколько уникален исторический путь любой самостоятельной мировой цивилизации. Летописец, вглядываясь в прошлое, видел сквозь него будущее – великое без всякого преувеличения. Точнее, это было спокойное ожидание большого будущего.

На чем оно основывалось в то время, когда и русского народа как сложившегося этноса еще не существовало, и само государство еще продолжало складываться (хотя по размерам уже оставляло далеко позади любую страну Западной Европы)? Одно из значений слов «земля Русская» у Нестора главное – с уточняющим добавлением: «земля Русская, люди христианские». Формально Русь была христианской вот уже век, на деле же православное население городов являло собой тонкую прослойку в массе по-прежнему темно-языческого посадского и сельского люда. Некрещеными оставались и целые племенные союзы. Может быть, Нестор и другие книжники не знали этого? Знали. Об убийствах миссионеров язычниками в вятичских лесах они хорошо были осведомлены. Примерно в начале 1070-х годов в Ростовской земле во время мятежа, возглавленного волхвами, погиб тамошний епископ Леонтий… Или же они выдавали желаемое за действительное?

Так может показаться. В самом деле, Нестор постоянно оперирует словом «русский», хотя ничего собственно русского, в нашем понимании, тогда еще не было. Ни народа, ни языка, ни русской знаменитой души и русского же характера. Государство и то славяно-варяжское. Но летописец не мечтатель – скорее практик. В своих писаниях Нестор и другие древние книжники как раз и формировали это русское: религиозное, культурное, историческое самосознание народа – всё то, что является фундаментом нации.

Но что-то все-таки уже было. То, что можно увидеть въяве, рассмотреть, распробовать, – и ощутить тот самый вкус будущего.

Были «люди христианские», «новые люди, христиане, избранные Богом». У Нестора это становой хребет не государства, не нации, а новой православной цивилизации, отпочковавшейся от византийской. Новые «люди христианские» – вот та цивилизационная закваска, которая вскоре поднимет все тесто, и в итоге, много позже, из Божьей печки выйдет Русь Святая.

Культурный код христианской Руси в сознании летописца к тому времени был уже выработан, опережая создание полноценного государства и рождение единой нации.

«…Кого так любит Бог, как нас возлюбил? Кого так почтил Он, как нас прославил и превознес?» – восклицает летописец на страницах «Повести…», имея в виду землю Русскую. Со времен своего крещения Русь мыслится книжниками отдельным христианским миром, рассматривается в отстранении и от «жребия Симова» – исламского Востока, и от папского Запада, и даже от православной Византии. На Руси пересекаются пути, ведущие во все эти земли, но это всего лишь торговые и политические интересы. Русская цивилизация будет говорить с Богом на своем языке, заведет с Ним свои отношения и будет служить Ему на свой манер. А это и есть то главное, что отличает мировые цивилизации друг от друга (если не учитывать такой тонкости, как различие представлений о том, кого или что считать Богом).

Эта особость будущей русской цивилизации явно проглядывала уже в истории «испытания вер» Владимиром Крестителем, рассказанной летописцем. Князь внимательно выслушал мусульман, иудеев, латинян и православного «философа». Он сопоставлял масштаб каждой религии с потенциями своей страны, и первые три оказались для него и для Руси слишком недостаточными, чтобы отдаться им всеми силами души. Князь выбрал православие, так как счел его наиболее величественным, могущим вместить всю силу и страстность его натуры. Только этой вере он мог отдать себя всего, до конца. Только Святой Троице византийского исповедания могла до земли поклониться богатырская Русь.

Признаки новой цивилизации были очевидны для древнерусского книжника. Прежде всего – ее, несмотря на общую веру, отличие и независимость от византийской. Византия для Руси не родная, пусть даже Царьград и центр мира. «Греки до сего дня льстивы» (лицемерны), – лаконично отозвался о ромеях летописец. Для Византии христианская Русь – слегка укрощенный варварский сосед второстепенного значения. Для Руси Византия – не вполне добросовестный партнер, покушающийся на ее суверенитет и прочие государственные интересы.

Очень быстро у киевских князей пропало желание копировать на Руси политические формы Византийской империи. Пожалуй, выпуском ограниченного тиража золотых и серебряных монет и монументальным строительством дело и ограничилось. Князья зваться царями не стали, предпочтя тюркского «кагана», и на царский венец не претендовали, как правители соседних православных стран. Идею происхождения власти от Бога, хотя и были с ней знакомы, в политический оборот не запускали. И книжники поддерживали их, не напирая на эту идею в летописании, используя ее лишь «точечно». А ведь вполне могли «раскрутить» ее, возвеличивая христианскую Русь и русских правителей («…поставляет Всевышний цесаря и князя, каких захочет дать» – слова из «Повести временных лет»). Но не стали. Очевидно, в этом не было особой потребности. И без того князья и духовная элита ощущали паритет Руси и Византии: мы – равные. Но – другие.

Киевская Русь не хотела становиться дубликатом Византии. У нее была иная политическая система совместного княжеского владения страной, которую позднее историки прозвали «империей Рюриковичей». Можно предполагать, на Руси считали эту систему гораздо более отвечающей духу христианства – братской любви. Старший киевский князь был для остальных одновременно братом и отцом, обязанным поддерживать справедливые отношения между ними. Сидя на своих «столах», Рюриковичи составляли «княжескую полифонию», голос каждого выводил свою партию в общей мелодии. В идеале братья-князья должны были отображать нераздельное единство Лиц в совете Святой Троицы. Но идеал на земле не воплотим, и в истории Руси «империя Рюриковичей» осталась уникальным, однако неудавшимся политическим опытом.

Оригинальными были и социальные модели. Одна из них – княжеское нищелюбие, знаменитые пиры для бедных и убогих на дворе киевского князя, запомнившиеся народу на века.

О самостоятельности русской цивилизации среди прочих летописцам говорила и складывавшаяся культура, опять же своя, неповторимая. Именно на этой почве киево-печерские монахи составляли «оппозицию» митрополитам-грекам на киевской кафедре. Те свысока посматривали на окультуренных «варваров» и значение придавали лишь привозному из Византии, Болгарии культурному продукту. Монахи верили в собственные силы Руси. Для греков прославляемые русские святые оставались сомнительными: митрополита Георгия в 1072 году лишь явное чудо убедило в святости страстотерпцев Бориса и Глеба. У русских же книжников не было никаких сомнений: святые начальной Руси – князья, преподобные, мученики, безоглядно послужившие Христу, – еще одно свидетельство того, что земле Русской дарована великая судьба.

Очертания этой будущей судьбы находим в «Повести временных лет». В апокалиптические времена Руси предстоит принять на себя удар «нечистых народов», противостоять им, как противостоит она кочевым хищникам уже несколько столетий – печенегам, торкам, половцам. Именно о Русскую землю стачивают они зубы, чтобы обессиленными раствориться в небытии.

Мог ли летописец предвидеть скорое появление еще одной орды губителей – монголо-татар? Не только мог, но и предупреждал об этом не раз на страницах летописи: кровавые свары князей и людское нечестие доведут страну до погибели. «Наводит Бог в гневе своем иноплеменников на землю», а Русь, «больше всех почтенная» Богом, и наказывается Им более других. Созвучие этих предупреждений Нестора и горьких покаянных слов книжников эпохи после монгольского нашествия полнейшее.

Нестор делал свои наблюдения на основе опыта минувших лет и современности. Он видел не только погибель, но и надежду. Прозревал Русь состоявшуюся, зрелую летами и мудростью, славную среди прочих государств. В этом, как ни странно, и Россия нынешняя может видеть свою надежду. «Большие ожидания» Летописца не исчерпаны Русью до сих пор. Ведь наше время похоже на эпоху Нестора: тогдашняя медленная христианизация языческих масс очень напоминает нынешнюю неспешную рехристианизацию оязыченного в ХХ столетии народа…

ЖИТИЕ ИКОНОПИСЦА АЛИПИЯ: МЕЖ ДВУХ ОБРАЗОВ УСПЕНИЯ

Один из самых светлых образов в рассказах Киево-Печерского патерика о первых на Руси преподобных отцах – иконник Алипий.

В духовной жизни Руси в XI–XII веках многое совершалось впервые. Алипий Печерский – первый известный (и прославленный современниками) русский иконописец. Более того – святой иконописец, претворивший свою жизнь в монашеское подвижничество. В Печерский монастырь под Киевом он пришел около 1084 года, чтобы обучиться искусству у греческих мастеров, украшавших мозаиками Успенскую церковь. Тридцать лет спустя его иконописное мастерство достигло таких высот, что даже ангел Господень, написавший в его келье икону, вынес ее на суд Алипия.

Небольшой рассказ Патерика об Алипии – это четыре эпизода его жизни, и в центре каждого из них – чудо. Но светлость образа иконописца создается не только дивными чудотворениями и не только личными свойствами кроткого, смиренного подвижника. В рассказе об Алипии Печерском одна из ключевых – тема божественного нетварного света, которым просияли две иконы Богоматери. Эти два образа как бы обрамляют всю известную нам жизнь преподобного: один стоит при ее начале, другой – при земном ее завершении.

Киево-Печерский монастырь посвящен Божией Матери – празднику Успения. С самого начала обитель пребывала под покровительством Богородицы, которая сама направила на Русь из Византии зодчих для строительства монастырского храма, а затем для украшения его привлекла греческих мастеров иконописи и мозаики. «Я сама приду посмотреть церковь и буду в ней жить», – прозвучало тогда Ее обетование. Зримым знаком исполнения этого обещания стала икона Успения, врученная строителям Царицей Небесной. Это была первая на Руси чудотворная икона именно праздника – а не просто образ Богородицы, как, например, Владимирский или Смоленский.

Молодому Алипию, проходившему курс художественных наук при отделке мозаиками только что построенной Успенской церкви, довелось стать зрителем «дивного и страшного чуда». Вместе с мастерами он «воочию видел Святого Духа, пребывающего в той святой и честной церкви Печерской», в виде голубя, вылетевшего из алтарной богородичной иконы и освятившего собой все прочие образы в церкви – в том числе праздничный Успенский. И «свет, ярче солнечного, озарил всех, ослепляя глаза человеческие», – тот самый свет, которым просиял на горе Фавор в день Преображения Сын Божий.

Свидетель одновременного явления Духа Святого и нетварного божественного света, Алипий уже не захотел жить мирской жизнью и принял иночество – в том же Печерском монастыре, под кровом Богоматери.

Поскольку Алипий был не просто печерский монах, а иконник, его отношения с Богородицей – особые. Первыми рукотворными иконами в истории христианства были образы Богородицы, написанные евангелистом Лукой. Пречистая Дева, благословив эти изображения, тем самым благословила иконописное искусство и явила Свое благоволение иконописцам. В жизни и особенно в событиях кончины Алипия это благоволение видно отчетливо.

Об Алипии известно, что он не только писал иконы, но и был первым на Руси их реставратором: он просил, чтобы ему приносили старые, потемневшие, обветшавшие образа для поновления. Однако его труд как изографа и реставратора имеет и совершенно метафизическое измерение. В описании одного из чудотворений Алипий выступает как реставратор душ человеческих, поновитель изначального образа Божия, вложенного в человека, но затемненного и обветшавшего от грехов.

Некто из киевлян, не особенно усердный в христианской вере, а точнее совсем не усердный, заболел проказой и не мог вылечиться. Решив в конце концов прибегнуть к монастырскому способу – омовению водой из святого источника, он лишь еще больше покрылся язвами. Урок позволил ему осознать свою духовную нечистоту. Он пришел к Алипию (имевшему сан священника) и исповедался. Иконописец, «много поучив его о спасении души», взял краски, кисть и замазал гнойные язвы на лице прокаженного. Заново написал ему лицо, придав «прежнее подобие и благообразие». Затем причастил его, дал умыться водой из алтаря – и болящий исцелился.

При помощи материальных красок Алипий наглядно показал невидимое и невещественное: то, что происходит в человеческой душе, когда она возвращается к вере, к Богу и к христианским таинствам. Закопченная грехом икона Божия – христианин – восстанавливает в себе образ Божий. Человек очищается, исцеляется от духовных и физических язв, становится поновленной иконой и уже не смеет быть «иконоборцем», сознательно обезображивающим в себе лик Господень.

Алипий-иконописец – врачеватель этого внутреннего иконоборчества. Прокаженный из рассказа Патерика – именно такой иконоборец, совершенно очевидный. «Покрылся он весь гноем за неверие свое», за то, что игнорировал «Единого на потребу», искал врачевства у волхвов-идолобесников, у врачей-иноверцев – но только не у Отца Небесного. Своими деяниями он измазал копотью и грязью собственный образ Божий. Исцеление же, сотворенное руками иконописца, – это торжество иконопочитания, с IX столетия, после победы над ересью иконоборчества, празднуемое Церковью как Торжество православия.

Но прежде чем врачевать этот страшный недуг, Алипий сам должен был обновить в себе образ Божий и пойти далее – к возвращению утраченного некогда людьми богоподобия. Если в земной медицине врач может быть болен чем угодно и это не помеха его лекарской практике, то во врачбе духовной иначе – неисцеленный не станет лекарем. Язвительное присловье «врачу, исцелися сам» тут отпадает.

После этого случая по Киеву быстро распространилась слава об Алипии. А может, он уже был знаменит как искусный мастер. Во всяком случае, теперь соединяются в одно известность изографа и слава чудотворца. У Алипия появляются почитатели его талантов – иконописного и подвижнического, а также враги-завистники. Следующий рассказ Патерика соединяет тех и других в одном повествовании. Два печерских монаха, тоже занимавшиеся иконописанием, решили, что называется, подставить Алипия. Они взяли заказ на несколько икон у богатого киевлянина, чтобы подрядить на исполнение работ Алипия. Киевлянин желал, чтобы образа писал именно Алипий: «…благословения его хочу, и молитвы, и дела рук его», и несколько раз охотно давал пройдохам деньги. Когда подошел срок сдачи работы, выяснилось, что Алипий ничего не знает и иконы не сделаны. Точка в скандальном деле была поставлена свыше: когда принесли иконные доски, полученные ловкачами от заказчика, на них обнаружились написанные «с великим искусством» святые лики. Эти самоизобразившиеся иконы были поставлены в киевской церкви, а слава Алипия с этих пор стала еще громче, несмотря на то, что изгнанные из монастыря мошенники продолжали клеветать на чудотворца.

Вполне вероятно, что одну из тех икон сейчас можно видеть в Третьяковской галерее. Это большой образ Богоматери Великая Панагия, также называемый «Ярославская Оранта». Долгое время, с XII до конца XVIII века, он находился в ростовском кафедральном Успенском соборе, а затем, с переводом епархии в Ярославль, был отвезен туда. В Ярославле в 1919 году икону и изъяли советские искусствоведы. Ну а в Ростов она попала благодаря еще одному чуду. Во время пожара в Киеве церковь выгорела, однако все семь Алипиевых икон остались невредимы. Это случилось уже после смерти иконописца, в годы киевского правления великого князя Владимира Мономаха. Князь, узнав чудную историю этих образов, отправил один из них в главный собор ростовской епархии.

Чтобы понять мотивы князя Мономаха в этом деле, надо знать, что Владимир Всеволодович, как и Алипий, еще в юности испытал на себе благодатное воздействие того благословения Богородицы, которым жил Печерский монастырь. Во время закладки Успенской церкви, сопровождавшейся обилием чудес, князь был исцелен от раны. С тех пор Богоматерь и праздник Успения заняли в жизни князя особенно значимое место. Именно Владимир Мономах заложил на Руси традицию посвящения главных городских храмов Успению Богородицы. Появление Успенских соборов в Смоленске, Ростове, Суздале по образцу великой Печерской церкви – это его труд. Из Суздаля же чуть позднее Успенский собор «перейдет» во Владимир-Залесский, а оттуда – в Москву. Вместе с Успенскими храмами по стольным городам Руси будет путешествовать и благословение Божьей Матери, утвердившись в конце концов на Первопрестольной – «граде Пречистой», каким Москва осознавала саму себя с XIV века.

Закольцовывает жизнь Алипия, как уже было сказано, еще один образ Успения Богоматери. Некий боголюбец заказал изографу престольную икону для городской Успенской церкви. Но Алипий не смог довершить дело, разболевшись. Однако обещал удрученному заказчику, что икона будет готова в срок. Он уже знал, что скоро покинет этот мир – и возложил исполнение заказа на Бога. И вот в келье явился «некий юноша светлый» – ангел – и стал писать образ. Алипий следил за его работой, а после, спрошенный ангелом – хорошо ли? нет ли ошибок и недостатков? – оценил результат: «Ты хорошо поработал». Наутро праздника Успения икона стояла на своем месте в церкви, отнесенная туда ангелом. Боголюбец-заказчик, придя первым, узрел ее «сияющую светлее солнца». Вечером того же дня он поспешил в монастырь и рассказал игумену о явлении иконы. Вместе они пошли в келью Алипия. Иконописец поведал им про ангела и сообщил, что этот же ангел сейчас заберет его душу. «И, сказав это, испустил дух».

Чувствуется в этой истории какой-то оттенок постановочности. Только постановка эта, фактически священнодействие, совершена не человеческим хотением, а волей свыше. Ведь Господь вполне мог дать еще немного сил Алипию, чтобы тот сам в срок закончил икону. Но Ему понадобилось, чтобы Алипий лежал на одре, а в его келье присутствовали небесные силы в лице ангела. Алипий был заранее предупрежден о смерти и готовился к ней. Он опечалил этим известием заказчика, но обещал ему, что «по моем отшествии всячески утешит тебя Бог». Перед самым концом к иконописцу приходят игумен монастыря, заказчик, а также, вероятно, его домочадцы, тоже видевшие свет от иконы, и другие монахи, взбудораженные рассказом боголюбца, – и все они присутствуют при таинстве смерти святого, когда его душу принимает на свои руки ангел.

Что напоминает эта картина и все предшествовавшие ей обстоятельства, лишь с некоторыми существенными и вполне понятными отличиями? Ответ, кажется, очевиден, учитывая дни, когда это происходит: Успение Богоматери. Преподобному Алипию, особенно чтившему праздник Успения, было дано вкусить от духовной трапезы Успения Богородицы, как бы лично участвовать в этом священнодействии. Пусть это и другое успение, с маленькой буквы – но оно случилось через день после праздника Успения, а накануне его Алипий зрел само событие на иконе, которую писал ангел.

Кончина его была в 1114 году, 17 (30-го по новому стилю) августа.

КНЯЗЬ ВЛАДИМИР МОНОМАХ, ПОЛКОВОДЕЦ И ПРОСВЕТИТЕЛЬ

Великому князю Киевскому Владимиру Всеволодовичу Мономаху в череде ярчайших правителей Древней Руси «повезло» меньше других по части почитания его потомками. Хотя в годы киевского княжения Мономаха (1113–1125) Русь являлась крупнейшим, могущественным и процветающим европейским государством. А сам великий киевский князь был влиятельнейшим правителем, фактически единодержцем своей страны. Мономах правил в те времена, когда Русь была едина во всех смыслах – политическом, религиозном, культурном.

И тем не менее в современном массовом сознании и массовой культуре России его имя почти отсутствует, подмененное артефактом-символом «шапка Мономаха», к реальному князю Мономаху не имеющим отношения. Правнук святого равноапостольного Владимира, Крестителя Руси, и прапрадед святого благоверного Александра Невского, великий киевский князь Владимир Всеволодович Мономах удостоился и менее громкого церковного почитания. Его имя включено в Собор всех святых, в земле Российской просиявших (память во второе воскресенье после праздника Святой Троицы), но об этом мало кому известно даже среди церковного люда. А в народной памяти, в былинном фольклоре в образе ласкового князя Владимира Красно Солнышко слиты два правителя – Владимир Святой и Владимир Всеволодович, прадед и правнук, – и разложить этот образ на составляющие никак невозможно.

Прирастать легендами, поэтизироваться в устных сказаниях и письменных текстах имя великого правителя и полководца, внука византийского императора, князя Мономаха, начало уже в XII–XIII веках. Вершиной этой мифологизации прославленного «самовластца земли Русской» стало «Сказание о князьях Владимирских», написанное в XVI веке. В нем-то и фигурирует шапка Мономаха – царский венец, будто бы присланный в дар русскому родичу византийским императором Константином Мономахом. Особую значимость эта легенда приобрела в эпоху первого русского царя Ивана Грозного. В главном соборе страны, Успенском, появилось тогда царское моленное место – резной «Мономахов трон», украшенный барельефными иллюстрациями к «Сказанию о князьях Владимирских» и довольно длинным текстом из древнерусского литературного памятника, входящего в так называемый «Мономахов цикл»… Шапкой Мономаха венчался в Успенском соборе и последний русский император Николай II. Естественно, в советское время имя князя Владимира Мономаха постарались вытеснить на периферию отечественной истории. Там оно пребывает и доныне…

А между тем в обороне русских земель от хищных иноплеменников Владимир Всеволодович потрудился никак не меньше своих героических потомков Александра Невского и Дмитрия Донского. И в делах обустройства Руси – государственного, культурного, христианско-просветительного – не менее «утер пота», чем позднейшие московские князья, собиратели земли Русской. А кроме того, вплоть до Ивана Грозного Мономах оставался единственным писателем на княжеском столе. В составе Лаврентьевской летописи XIV века до нас дошел комплекс сочинений князя Владимира: «Поучение», краткая автобиография и письмо двоюродному брату Олегу Святославичу. Хотя это три самостоятельных произведения, их общий высокий нравственный смысл позволяет объединить все три текста в один под общим названием «Поучение Владимира Мономаха». Адресовано оно не только его сыновьям, но и всем князьям русским, современникам Владимира Всеволодовича и будущим поколениям Рюриковичей. Образ идеального русского правителя, выписанный в «Поучении», во многом срисован с самого Мономаха, которого Бог «не ленивым сотворил, но к любому делу человеческому пригодным».

Христианские нравственные законы более требовательны к государю, нежели языческие. Они зовут не только к идеальному правлению, правильному употреблению власти, но предъявляют требования и к тому, каким способом эта власть взята в руки – праведным или неправедным. Интересно посмотреть на князя Владимира Всеволодовича с этой точки зрения. Насколько он идеален в этом? Ведь в те годы уже начинались княжеские распри, которые чуть более полувека спустя приведут к распаду единой Руси…

Путь Мономаха к великокняжескому киевскому столу был долог. После смерти в 1093 году отца, киевского князя Всеволода, ему пришлось два десятка лет ждать своей очереди. А ведь, казалось бы, иных претендентов на киевский «златой стол», более достойных, чем Владимир Всеволодович, не было. Соправитель отца, удачливый воин и полководец, добрый христианин, рассудительный политик. Один недостаток: Владимир был отнюдь не старшим в роду Рюриковичей и по русскому княжескому закону должен был уступить двоюродному брату Святополку – князю не храброму, не слишком умному, лукавому, политически безрассудному. На сторону Святополка встала старшая киевская дружина – бояре, которых прежний князь Всеволод отчего-то не жаловал, а также, скорее всего, духовенство и монашество. Те и другие, вероятно, убеждали Владимира не идти против правды Божьей и человеческой, не начинать войну за власть со Святополком. И Мономах уступил – несмотря на то, что власть реально была в его руках, а Святополк со своей небольшой дружиной прозябал в далеком Турове и никак не мог стать равным противником Владимиру. Летописец приводит размышления князя – Мономах отказывается от вражды с братом и кровопролития, предпочтя худой мир доброй войне.

Святополк вокняжился в Киеве на 20 лет, ставших тяжелым испытанием и для киевского боярства, и для городского простонародья, так не желавших видеть на великом столе наследника князя Всеволода. Свое правление Святополк ознаменовал притеснением и черного люда, и бояр, насилием и грабежами, которые творила в городе его дружина, враждой с киево-печерскими монахами, покровительством ростовщикам-лихоимцам, дравшим с горожан три шкуры в счет процентов. Владимир же вернулся в Чернигов, где и прежде, при отце, княжил. Однако и там недолго просидел. На Русь вернулся князь-изгой Олег, также двоюродный брат Мономаха, повздоривший когда-то с Всеволодом. Теперь, в 1094 году, он привел под Чернигов половецкое войско, осадил город и потребовал назад свое былое черниговское княжение. Одолеть дружину Мономаха на приступах Олег не сумел, но половцы по его указу принялись разорять окрестные земли, угонять в рабство сельский люд, жечь монастыри. В своем «Поучении» князь Владимир вспоминал те события: «Пожалел я христианские души, и села горящие, и монастыри, и сказал: “Пусть не похвалятся язычники”. И отдал брату отца его стол, а сам пошел на стол отца своего в Переяславль». И снова нежелание проливать кровь в братском междоусобии, поднимало авторитет князя в глазах русских людей.

Однако борьбу за Чернигов Владимир Всеволодович еще продолжит, уже в ином «формате». Два года спустя Святополк и Мономах ополчились на Олега за его дружбу с «погаными» – половцами, пошли на него войной, вынудили бежать из Чернигова на север. Пытаясь обосноваться в Муроме, Олег вступил в сражение с сыном Владимира Изяславом. В том бою молодой князь погиб. В языческие времена такая смерть навсегда бы положила непримиримую вражду между отцом и дядей погибшего, став точкой отсчета кровной мести. Но Русь жила уже в иную эпоху, а князь Владимир Всеволодович был неординарной личностью даже для тех христианизированных времен. Гибель сына будто отрезвила его, вынудила задуматься и о собственном грехе – ведь войной на Олега он пошел не без тайной, очевидно, надежды вернуть Чернигов. Намек на это содержится в его знаменитом покаянном письме Олегу. В этом послании Мономах прощает фактического убийцу своего сына. Он осознает, насколько страшно это убийство и для самого Олега, который являлся не просто родичем, но крестником Изяслава, то есть, по сути, вторым отцом. Князь отказывается от мести, зовет Олега, к тому времени разбитого в битве под Суздалем и вновь бежавшего, к прекращению вражды и примирению. Ничего подобного этому поступку Русь, даже крещеная, до тех пор не знала. Академик Д. С. Лихачев писал об этом поступке князя Владимира Всеволодовича: «Письмо Мономаха поразительно. Я не знаю в мировой истории ничего похожего на это письмо… Мономах прощает убийцу своего сына. Более того, он утешает его. Он предлагает ему вернуться в Русскую землю и получить полагающееся по наследству княжество, просит забыть обиды».

Несколько лет спустя история почти повторилась – только не с Черниговом, а с Киевом. Может быть, и тут князь Владимир не мог побороть в себе досаду от потери великого княжения и в глубине души не считал спор за «златой стол» завершенным. Началось всё после общекняжеского съезда в Любече, где Рюриковичи поклялись не враждовать меж собой, владея каждый своей землей. Не успели они разъехаться по домам, как в Киеве произошло злодеяние: Святополк и волынский князь Давыд, сговорившись, захватили в плен другого князя, Василька Теребовльского, и ослепили его. Преступление всколыхнуло прочих князей, и первым среди них – Владимира Мономаха. Собрав рати, князья двинулись на Киев. Фактически они исполняли условие любечского соглашения – быть «заодин» против того, кто нарушит данные в Любече клятвы. Но среди историков возникло и такое мнение: Мономах шел отбирать Киев у Святополка, рассчитывая к тому же на содействие киевлян, сильно недовольных своим князем. Впрочем, и в этой истории все благополучно окончилось мирными переговорами: Святополк повинился, Церковь в лице митрополита и мачеха князя Владимира своими мольбами остерегли Мономаха от нового кровопролития.

Мономах же в итоге еще более возвысился в глазах киевлян. И в 1113 году, когда умер Святополк, никого иного на великом столе, кроме Владимира Всеволодовича, градские люди Киева видеть не захотели. Сразу после похорон Святополка в городе вспыхнул бунт против княжеского администратора и ростовщиков-иудеев: прокатилась волна грабежей и погромов. Киевские бояре и прочая знать, опасаясь усиления мятежа, призвали Владимира без промедления занять киевский стол. Но князь, ждавший этого момента 20 лет… отказался!

Историки и писатели приписывали этому поступку Мономаха разные мотивации – политические, психологические, морально-этические. Возможно, всё это отчасти имело место. Но есть еще одна точка зрения, еще одна сторона вопроса: христианская историософия. Христоцентричная философия истории говорит о том, что власть, принятая правителем из рук и по воле мятущейся черни, бунтующего демоса, – совсем не то, что власть, взятая по воле Божьей, как обязанность перед Богом и народом. Владимир Мономах прекрасно знал цену волеизъявлению мятежной толпы. В 1068 году такая же беснующаяся толпа изгнала из Киева своего князя Изяслава, его дядю. А в 1093-м тот же возбужденный черный люд возмущался претензиями на Киев самого Мономаха. Теперь, под нажимом всё той же черни его срочно звали в стольный град. Но Владимир Всеволодович вновь, в который раз, повел себя безупречно и как правитель, и как христианин.

Лишь когда киевляне во главе с митрополитом взмолились к Мономаху, уже не просто призывая на вакантный стол, а ради Бога прося помощи против насилия в городе, взывая к княжьей ответственности перед Высшим Судией за народ и за землю, – тогда Владимир Всеволодович уже не медлил. Усмирить мятеж, пресечь разлившееся зло, водворить мир и спокойствие в людях – долг для правителя-христианина почти религиозный, священный.

Шестидесятилетнего князя киевляне встретили «с великой честью», «и все люди были рады, и мятеж утих». А чтобы впредь не повторялся подобный бунт, свое великое княжение Мономах начал с «социальной реформы» – ограничил ростовщичество, смягчил некоторые законы.

Почти идеальный князь, принявший власть по праву и по правде.

Двенадцать лет великого княжения Владимира Мономаха стали лебединой песней единой Киевской Руси. Младших, «подколенных» князей и оппозиционных бояр Владимир Всеволодович держал крепкой рукой, не давая разгораться «распрям и которам» в борьбе за столы. После смерти Мономаха его сыновья Мстислав и Ярополк еще сдерживали дробление огромного государства на удельные княжества, но с их уходом процесс стал необратим.

Впрочем, все то, что позволило затем летописцу назвать Мономаха «добрым страдальцем за Русскую землю», великим тружеником и неутомимым делателем, было в основном совершено князем до восхождения на киевский стол.

Как государственный деятель он выстраивал отношения между русскими князьями на заповедях христианского смирения, прощения, братской любви и послушания Божьей воле. Именно на этой христианской основе стало возможно, пусть кратковременное, политическое и духовное единение князей Руси, уже начинавших в конце XI столетия «разбредаться» по своим уделам и жить не «в любви между собой», по завету Ярослава Мудрого, а в ненависти и дележке наследства.

Как полководцу, «стражу земли русской», единение страны необходимо было князю для исполнения другого дела всей его жизни – обороны Руси от кочевников. До 1113 года совместно со Святополком и другими князьями Мономах совершил несколько больших наступательных походов в половецкую степь, прославивших его имя не только на Руси, но и в иных землях. Книжник последующих времен писал о князе, что тот «пил золотым шеломом Дон», погубил «поганых» и «приемши землю их всю и загнавши окаянные агаряны» за «железные врата» Кавказа. Другой книжник, воздыхавший в XIII веке о погибели Руси от татаро-монголов, вспоминал славные времена Владимира Мономаха, «которым половцы детей своих пугали в колыбели. А литва из болот на свет не показывалась. А венгры укрепляли каменные города свои железными воротами, чтобы их великий Владимир не покорил, а немцы радовались, что далеко они – за Синим морем. Буртасы, черемисы, водь и мордва бортничали на великого князя Владимира. А Кир Мануил Цареградский страшился, потому и великие дары послал к нему, чтобы великий князь Владимир Царьград у него не отнял» (последнее утверждение – предтеча «Мономаховой легенды» XVI столетия).

В тесном союзе с военно-политическими трудами Владимира Мономаха совершалось и его религиозно-просветительское служение. По словам историка А. Ю. Карпова, «мы слишком привыкли отделять политику от морали. В средневековом же обществе эти категории, напротив, были практически неотличимы. В понимании князя Владимира Всеволодовича… важнейшей основой политического устройства общества должен был стать “страх Божий” – чувство ответственности князей не только друг перед другом (только что завершившаяся война показала, сколь мало значило для них даже крестное целование), но и перед Богом, перед которым каждому из живущих на земле предстоит держать ответ на Страшном суде». Из этого понимания естественно вытекало и храмостроительство, на которое так щедр Мономах (в числе построенного им – главные соборные церкви Смоленска, Ростова, Суздаля), и забота о летописании, и поддержка монашества, особенно Киево-Печерского монастыря, и личная литературная деятельность, и покровительство христианскому культу святых князей Бориса и Глеба, без вины убитых их братом Святополком Окаянным за сто лет до того в борьбе за власть. Вот это нравственное измерение трудов Мономаха и стяжало ему славу князя, «просветившего Русскую землю, подобно солнцу, лучи испускающему», по выражению летописца.

Через год после вокняжения на великом столе Владимира Всеволодовича в Печерской обители под Киевом упокоился монах Нестор – «земли Русской летописатель», как называет его церковное песнопение. Умер, незадолго перед тем поставив точку в своей прославившейся на века «Повести временных лет». Несомненно, эти две фигуры – князя Мономаха, «иже просвети русскую землю», и другого просветителя, книжника Нестора, – ключевые для русской истории той эпохи. Они стоят наравне друг с другом – великий князь и смиренный инок, оба – созидатели Руси в ее государственном и духовном обличье, стоявшие у самых глубинных корней именно Святой Руси.

То же песнопение преподобному Нестору восхваляет его среди прочего такими словами: «Провозвестника славы отеческой обрела в тебе, досточудный Нестор, страна Русская, познавшего минувшие судьбы ее и письменам предавшего для научения, наставления и назидания грядущих родов, чтобы и они узрели промышление Божье о народе славянском и воспели своему Благому Промыслителю: Алилуйя». О том же «научении» пекся и князь Владимир, оставивший потомкам свое «Поучение» и краткий «летописец» собственных трудов. А после смерти Нестора, как считается, велевший продолжить летописание игумену своего родового Выдубицкого монастыря.

Летописная «Повесть временных лет» содержит лишь единственную прямую характеристику князя Мономаха. Но эта характеристика стоит всех иных похвал вместе взятых: «Владимир был полон любви». Ведь любовь – главная заповедь Бога человеку. И исполнивший ее благословен во веки.

Ну а царские регалии «от Мономаха» – это красивая легенда, пусть и основанная, возможно, на реальных событиях русско-византийской войны 1116 года и последующем бракосочетании внучки Мономаха с сыном императора. И всё же еще современник Владимира Всеволодовича митрополит-грек Никифор писал о царственном происхождении князя, которого «Бог… из утробы освятил и помазал, смесив от царской и княжеской крови…» Династия же московских царей вышла не из какой иной ветви обширного рода Рюриковичей, а именно из Мономашичей – из дома Даниловичей. Первый князь московский Даниил Александрович приходился Владимиру Мономаху прапраправнуком.

И, думается, нет ничего случайного в том, что в правящем клане Рюриковичей возобладала именно эта ветвь. В роду Мономашичей-Даниловичей немало было князей, не отличавшихся особым благочестием. Но, видимо, за благонравие и молитвы родоначальника, князя Владимира Всеволодовича, силой смирявшего себя в своей вражде с братьями, «братолюбца и нищелюбца», который «бедного смерда и убогую вдовицу не давал в обиду сильным», а «приходивших к нему кормил и поил, как мать детей своих», – возлюбил Господь этот род. Равно как за благонравие и молитвы родоначальника московских князей и царей, святого преподобного князя Даниила. Дано было благословение роду Мономаха, чья царственность истощилась лишь спустя полтысячелетия со смертью святого царя Федора Иоанновича. Да и последний государь до династии Романовых – царь Василий Шуйский – тоже принадлежал роду Мономашичей, только другой его ветви.

СЕРГИЙ РАДОНЕЖСКИЙ И РУССКИЙ ЭТНОГЕНЕЗ

К катастрофическому 1237 году Древняя Русь стремительно деградировала в политическом отношении. На землях единого еще век назад государства существовало несколько десятков независимых княжеств, которые продолжали мельчать, впадая в политическое ничтожество. Нашествие монгольских орд оборвало историю древнерусской государственности и бытие древнерусского народа. Русь как исторический субъект и единое смысловое пространство во второй половине XIII века перестала существовать. Еще сохранялись политические и культурные формы – удельные границы, распри и войны князей, городские мятежи против «бесермен», редкое храмовое строительство, крохи литературы. Но дух Божий отлетел от изломанной русской плоти. Народ омертвел, стал бездвижной, мучающейся руиной, к тому же расчлененной – западные земли начала прибирать к рукам Литва, а позднее и Польша. Уходила в небытие русская самоидентификация граждан «империи Рюриковичей». Вместо русских людей теперь были владимирцы, новгородцы, полочане, рязанцы, галичане, псковичи, смоляне, ярославцы и пр. Не народ, не этнос, а этнический субстрат, не умеющий подняться выше местечковых гордыни и корысти. Материал для извлечения из него выгод более организованными и сильными соседями.

Но со второй четверти – середины XIV века всё начинает решительно меняться. Являются делатели, которые заново вспахивают душу народа, чтобы засеивать ее новыми семенами, взрастить в ней новый дух. Митрополиты всея Руси Петр и Алексий, московские князья Иван Калита, Дмитрий Донской, епископ Дионисий Суздальский, иноки, избиравшие своим подвигом пустынножительство с непрестанной молитвой. Все они составили великую эпоху, лицом которой сделался игумен лесного монастыря, «что в Радонеже», святой старец Сергий.

Святой, что, по словам Жития, «воссиял в стране русской, как светило светлое… посреди тьмы и мрака, и как цветок прекрасный среди терниев и колючек, и как звезда незаходящая…», стал созидателем нового народа, новой Руси – не единственным, но более всех и осознанно потрудившимся ради этого. Сергий стоял у истоков нового русского этногенеза, шедшего со второй половины XIV и весь XV век. Он был «повивальной бабкой» и крестным отцом новорожденного народа.

Это новое родившееся имело то же самоназвание – люди русские. Его сердцевиной было всё то же, прежнее объединяющее начало, вокруг которого формировался и древнерусский этнос: «земля русская, люди христианские». Иными словами, восточнохристианское вероисповедание. Л. Н. Гумилев называет это начало этнической доминантой – организующий смысловой стержень, ценностный костяк. Но в Сергиевой Руси это христианское ценностное начало стало глубже, строже, после столетия мучений от татарского ига и карательных ордынских ратей – выстраданнее. Дореволюционные историки Церкви писали о светлом, жизнерадостном характере русского домонгольского христианства – в сравнении с суровой аскетикой христианства Московской Руси. Но нельзя не заметить и другого: в домонгольскую эпоху дух христианской любви на Руси, раздираемой на части хаосом военных междоусобий, был не столь уж горяч, все усилия монахов-книжников и проповедников не смогли разжечь его в полноту силы. А с какой-то поры, во второй половине XII века, огонек и вовсе стал угасать. В XIV же столетии он вспыхнул ярко – сперва путеводным огнем, показанным Сергием, затем внутренним пламенем души.

Русские как народ выпестованы Сергием и его эпохой не в племенном смысле, не в координатах «крови и почвы». Чисто этническое начало не имело большого смысла в границах православной цивилизации, частью которой являлась Русь, а угасающим центром – Константинополь.

Сергиева Русь – это народ в христианском понимании, народ-Церковь. Одно тело и один дух, питаемые из одной Чаши. «На земле нет единства, с которым можно было бы сравнить единство церковное», – писал священномученик архиепископ Иларион (Троицкий). Спасительное единство, и в земном, и в небесном смысле. К нему и тянул Сергий, взяв за руку, русских.

Ядром этого нового народа-Церкви стало монашество, воспитанное Сергием, его «собеседниками» и множеством учеников. Сергий вновь привил русскому монашеству давно забытый Русью принцип общежительности (в противовес особножительности): устав любви, взаимного смирения и послушания, трудолюбия на общее благо, молитвы за вся и за всех. Эти малые закваски общежительного иночества, всё отдающего на пользу всех, были брошены на Руси повсюду и сквасили всё русское тесто. Множество монастырей, основанных «птенцами Сергиева гнезда», крепили дух, прямили волю, пропалывали от сорняков души, взрыхляли сердца, ковали мужество, закаляли стойкость народа – князей, служилой аристократии, посадских людей, крестьян.

Сергий возделывал русскость как прилагательное. Не нечто самоценное и самосущее, а принадлежащее и служащее народу-Церкви и лишь тем обретающее смысл существования. Как служат всему телу, сообразно с назначением, голова, руки, ноги и прочие члены. Это возможно только в христианских координатах – любви, терпения, жертвенности. Эти координаты Сергий обозначал собственными трудами, часто неподъемными для большинства – но всякий видел эти труды старца и мог встраивать себя по мере сил в то же смысловое пространство. Радонежский молитвенник научил Русь любви к «други своя».

Жизнь самого Сергия была вестью, обращенной ко всем, – призывом к духовному подвигу братской любви. Из этого подвига вытекал подвиг и воинский, и трудовой: народ-Церковь, пребывавший в состоянии внешнего рабства, ущемленности и политической разделенности, должен был со временем самоорганизоваться в единый государственный и культурный организм. Корни русского государственничества начали расти и утучняться именно в те, Сергиевы, времена. Государство для народа-Церкви – что крепкие и толстые стены большого собора-убежища, «нерушимые стены».

В эпоху Куликовской битвы (1380 год) впервые после полутора столетия на Руси пробудилось сознание русской христианской общности. Сергий и его «кроткие словеса» создали русскую соборность, которая показала себя во всей мощи и жертвенной красоте на поле Мамаева побоища. За эту общность шли тысячами погибать на Куликовом поле городские ополченцы, едва владевшие оружием. За эту общность готов был принять смерть князь Дмитрий Донской, произнесший перед боем во всеуслышание: «…Хочу… главу свою положити за свою братию и за все христианы» и вставший в полковой строй как рядовой дружинник.

Позднее эта форма служения, самоорганизации народа вокруг этнической доминанты – христианской сверхценности – обретет название Святая Русь. И сам Сергий станет частью этой сверхценности – как стоящий у престола Божия. Его именем будут воодушевляться во времена войн, бедствий, государственных катастроф. Его имя будет вписано на знаменах Святой Руси. Как и имена других ее творцов – святителей, преподобных, князей, книжников, иконописцев.

Русская церковно-этническая общность, согреваемая лучами Радонежа, должна была перерастать политические границы (как не имеет границ Вселенская Церковь). В этом был предмет несогласия между Сергием и Дмитрием Донским и суть «смуты на русской митрополии» в 1378–1389 годы. Князь желал превращения Русской Церкви в этническую, существующую строго в пределах тогдашней Руси, собираемой вокруг Москвы. Это значило, что от древней русской митрополии должна была быть отсечена огромная территория, занятая в XIII–XIV веках Литвой, – Литовская Русь, где позднее сформировались малороссийский и белорусский субэтносы. Сергий решительно восстал против этого княжьего помышления. Народ, который акцентирует свою этничность в ущерб церковности, никогда не поднимется выше собственной головы, не станет народом святых.

Лишь народ-Церковь способен к мирному собиранию в себе любых этнических групп, к безболезненному прививанию новых ветвей-этносов к стволу-нации – как это происходило в XIV–XIX столетиях. К созданию цивилизационного организма, чьим политическим воплощением является империя. Русские – имперский народ, взращенный Сергием Радонежским под сенью Святой Троицы. И очень вовремя взращенный, чтобы меньше чем через век суметь перенять у погибшей Византии имперскую державность.

Обширная Святая Русь пошла от маленькой Троицкой обители в радонежских лесах, обустроенной Сергием. Икона Живоначальной Троицы, установленная в монастырской церкви, стала «чертежом», по которому должна была собираться и воссоздаваться Русь. Молитвенное «взирание на святую Троицу», побеждающее «страх ненавистной розни мира сего», делалось ключом к пониманию народа-Церкви и мотиватором действий в нужном направлении. Сергий распространил по русским землям храмы во имя Святой Троицы как зримое выражение «русской идеи», русской сверхценности.

Он научил русских взирать на Святую Троицу, видеть ее умны`ми, духовными очами. Научил видеть в Церкви подобие Триединства и соединил народ Церковью, создав православную цельность Руси. «Люди, вступившие в Церковь и возлюбившие друг друга, подобны Трем Лицам Пресвятой Троицы», – через века вторил Сергию архиепископ Иларион (Троицкий).

Сергий и его ученики десятилетие за десятилетием укрепляли в умах и сердцах русских – князей, бояр, купцов, тягловых людей – мысль, что христианин, член церковного Тела, не может считать другого христианина не «своим», врагом, чужаком, пришлецом. Что в Церкви нет разделения на москвичей, тверичей, новгородцев, рязанцев, нижегородцев и пр. Сергий научил побеждать свою удельную местечковость, а больше того – «простые» человеческие страсти – зависть, ненависть, страх, разобщающие и разделяющие, затемняющие разум, не дающие видеть себя частью большого единого. Он показал, как побеждать врагов, приобретать друзей и одолевать беды одним, общим способом – по подобию Триединства составляя единство душ и сердец.

Учение Сергия в самом концентрированном виде передано в иконе его ученика Андрея Рублева «Святая Троица». Богомудрый Рублев как никто иной умел создавать в своих произведениях не один и не два, а много смысловых пластов, гармонично соподчиненных друг другу. Так и в «Троице» их несколько: догматический, богословский, литургический, церковно-исторический. Недаром вот уже сотню лет исследователи бьются над загадкой этого образа, на разные лады интерпретируя заложенные в нем смыслы. На одной доске Рублев написал как бы два (или даже три) образа, богословски взаимопереплетенных. Под символическим образом Бога-Троицы проступает образ Церкви, чей глава Христос, а Тело составляют ангелы и земные праведники, выраженные боковыми фигурами. Это образ Церкви в момент совершения Евхаристии, соединения всех у Чаши[1]. То нераздельное единство народное, которого чаял Сергий.

Святая Русь родилась из Чаши причастия, что настойчиво повторяется мотивом на иконе Андрея Рублева, вдохновленной Сергием. Если России современной нужна национальная идея, то она по-прежнему, как в XV веке, так и в XXI звучит на этой рублевской иконе. «Да будут едино, якоже и Мы» (Ин. 17: 11). Троицын день, празднуемый летом Церковью, – вот настоящий День России.

СТЕФАН МОСКОВСКИЙ, БРАТ СЕРГИЯ РАДОНЕЖСКОГО

В числе сподвижников и учеников Сергия Радонежского как-то теряется имя его старшего брата Стефана. Будто меркнет в ослепительных лучах славы преподобного Сергия и всего сонма «птенцов Сергиева гнезда». Между тем Стефан, четвертый из пяти святых, которых дал нам род троицкого игумена (после их родителей и самого Сергия), фигура для XIV века немаловажная. Стоявший вместе с младшим братом у истоков Троицкой обители, духовник великого князя Семена Гордого, друг и единомышленник митрополита всея Руси Алексия, настоятель важнейшего Богоявленского монастыря Москвы, Стефан Московский также почитается как преподобный – святой, стяжавший в монашеском звании богоподобие.

Однако известно о нем крайне мало. На основе сведений из Жития Сергия Радонежского составить собственное Житие Стефана невозможно. Иными же источниками мы не располагаем. Потому и случается, что иногда путают брата Сергия с другим Стефаном, пермским епископом, великим подвижником того же столетия, просветителем народа коми-зырян. А может быть, и с еще одним Стефаном – Махрищским, добрым знакомым Сергия, игуменом другого Троицкого монастыря, не так далеко от Радонежа.

Стефанов на Руси было немало – имя распространенное. Но в те времена его, по-видимому, чаще давали при пострижении в монашество, в память о первомученике Стефане и в знак добровольно принятого на себя страдания (подвижничества) во имя Христа. Брат Сергия получил это имя после двадцати пяти лет, когда ушел в монастырь. И если мирское имя самого Сергия – Варфоломей – сообщает его Житие, то в честь какого святого назвал своего первенца ростовский боярин Кирилл, неизвестно.

Стефан родился около 1310 года, несколькими годами раньше Сергия. Скорее всего, он лучше, чем младшие братья, знал жизнь в относительном богатстве. Ранние годы его прошли в достатке боярского дома, чей глава был в числе ближайших советников ростовского князя. Хорошие одежды, щедрый стол, дядька-воспитатель, собственный конь (ходить пешком по городу боярскому сыну не положено), лучшее училище Ростова, упражнения с оружием для будущего воина, естественное честолюбие юного боярича. Но с годами достаток скудел, никло боярское достоинство. Сыновей уже посылают исполнять работу вместо слуг, как Варфоломея-Сергия – на поиски жеребят. Надежды на почетную службу князю тают по мере того, как ростовские земли прибирает к рукам московский владетель Иван Калита.

Боярскому сыну остается лишь одно поприще, на котором еще можно достичь высот: книжное учение. Благо, Ростов был одной из духовных столиц Северо-Восточной Руси, сохранившей многое из домонгольской поры. При архиерейском дворе в стенах монастыря Григория Богослова (Григорьевский Затвор) находилось учрежденное за век до того училище, своеобразная духовная академия того времени. Из его стен позднее выйдут такие высокообразованные подвижники, как писатель Епифаний Премудрый (автор Жития Сергия Радонежского) и Стефан Пермской. Монастырь и училище имели богатую библиотеку; здесь изучали богословие, греческий язык – тогдашний «университетский» курс наук. Здешняя братия славилась также церковным пением на греческом языке. Можно предполагать, что именно сюда благочестивый боярин Кирилл отдал учиться своих сыновей. И что именно отсюда Стефан вынес любовь к пению на клиросе, которая сопровождала его потом всю жизнь, и в Москве, и на Маковце. И здесь же обучился греческому, а также богословским премудростям, что позволило ему позже войти в круг высшего московского духовенства.

В конце 1320-х годов семья покидает Ростов, вынужденно переезжает в село Радонежское, чтобы на льготных условиях с нуля обзаводиться хозяйством. Сам боярин Кирилл и все его сыновья впрягаются в тяжкую повозку крестьянского труда. Рубят лес, расчищают землю под запашки, строятся, мозолят руки. «Земляная» жизнь Стефану не по нраву, но до поры до времени он тянет общий груз. Скорее всего, жалеет старых уже родителей, не смеет доставлять им горечь своим ропотом на судьбу. Характером Стефан резче, чем средний брат, нетерпеливее, эмоциональнее, в нем играют страсти. Однако он терпит, сжав зубы. Может быть, терпеть помогала любовь жены, Анны.

Стефан женился незадолго до переезда в Радонеж или сразу после. Анна родила ему двух сыновей, Климента и Ивана. Но вскоре ее не стало. Ее смерть явилась для Стефана поворотным событием. Гранью, разделившей мирскую жизнь в униженьи и монашеское восхождение со ступени на ступень, сначала во внешнем преуспеянии, затем во внутреннем духовном делании. Он принял уход жены как повеление свыше – тоже уйти из мира, облачиться в рясу инока, посвятить себя более высокому служению, гораздо выше, чем то, о котором честолюбиво думалось в отрочестве. Монашеская жизнь позволяла стряхнуть с себя, как воду, и мечты о земном счастье, и мысли о попранной боярской чести, горечь нищеты.

Около 1335–1336 годов он принимает постриг в Покровском монастыре села Хотькова. Эта обитель, состоявшая тогда из мужской и женской частей, – древнейшая из известных в Подмосковье. Вскоре в ней же надевают монашеские рясы отец и мать, Кирилл и Мария. Инок Стефан покоит их старость, а затем отдает им последний долг: вместе с младшими братьями хоронит родителей, молится об их душах и творит по ним милостыню, как заведено на Руси.

После сороковин по родителям в монастырь пришел Варфоломей и стал просить Стефана пойти с ним в леса – искать пустынное место для молитвенных подвигов. Вероятно, старший брат не сразу дал согласие. Дело казалось слишком необычным, невозможным, неподъемным. О таком подвижничестве на Руси не слышали, почитай, с XI–XII веков. Но Варфоломей был настойчив, и старший брат в конце концов не счел возможным уклониться от попечения о младшем. Не смог допустить, чтобы Варфоломей один ушел в дикие леса и совершал там немыслимый духовный подвиг. Может быть, шевельнулось и честолюбие – Стефан увидел в младшем брате духовного делателя, намного превосходящего его самого, вспомнил, как младенцу Варфоломею пророчили богоизбранность. И не захотев быть ниже, «повинуясь словам божественного юноши, пошел вместе с ним». Это было около 1337 года.

Варфоломей охотно отдался под руководство старшего брата. Поселившись на горе Маковец, они срубили келью и небольшой храм (часовню), зазимовали. Но тяготы зимовки в диком лесу, без продуктовых запасов и всего прочего, потребного человеку, Стефан едва вынес. Он надумал вернуться в обжитой людьми мир. Наверное, тщетно уговаривал и брата. Варфоломей был тверд, как скала. Стефан же решил крепить дух в ином месте – в Москве, стремительно приобретавшей статус церковной столицы Руси, где могли пригодиться его книжные познания.

В Москве он идет к земляку, бывшему ростовчанину, – тысяцкому Протасию Вельяминову, ближайшему боярину великого князя. Вельяминовы и тогда, и позднее были ктиторами (покровителями и жертвователями) Богоявленского монастыря. Эта обитель, вторая по древности в Москве, считалась аристократической: ее жаловали вниманием и дарами великие князья, в ней принимали постриг бояре, при ней существовал некрополь для знатных родов. Находилась она на посаде, к востоку от Кремля, сразу за торгом, шумевшим на нынешней Красной площади (сейчас от нее остался лишь Богоявленский собор). При поддержке тысяцкого Стефан устроился жить в монастыре.

«Нашел себе келью и жил в ней, весьма преуспевая в добродетели», – говорится в Житии Сергия. Поскольку Стефан уже имел опыт сурового пустыннического монашества и в какой-то мере познал его благодатность, то и в Москве он не стал искать себе послаблений. «Ведь он любил жить в трудах, жил он в келье своей жизнью суровой, постился и молился, и от всего воздерживался, и пива не пил, и скромные носил одежды». Своим аскетизмом он вскоре обратил на себя внимание другого насельника обители – сорокалетнего инока Алексия из боярского рода, будущего митрополита Руси, крестника великого князя Ивана Калиты. Хорошо образованных подвижников сблизила также любовь к книжной науке и богослужебному пению. На церковных службах они «на клиросе оба, рядом стоя, пели». Был и общий духовник – опытный старец Геронтий.

Алексий, близкий к великокняжескому двору, осведомленный о внутренних пружинах московской политики, о мечтаемом Калитой «собирании Руси», делился, конечно, всем этим со Стефаном. Быть может, не одну ночь они провели в разговорах о будущем русских земель, разделенных, враждующих и порабощенных Ордой. О том, какую роль в соединении их и освобождении Руси из плена должна сыграть Церковь. Тогда-то Стефан и поведал Алексию о младшем брате, в котором уже угадывались сила и величие древних монахов-отшельников. С этих пор будущий митрополит взял в пристальное внимание пока еще никому не ведомого радонежского молитвенника, который мог стать закваской для преображения русского монашества, а вслед за тем и всего общества. Тем самым праведником, вокруг которого спасаются тысячи.

Вскоре после смерти Ивана Калиты в 1340 году Алексий покинул монастырь: действующий митрополит Феогност назначил его своим наместником. Отныне товарищ Стефана становился правой рукой и неофициальным преемником церковного владыки Руси. Это возвышение сказалось и на Стефане. Его «карьера» тоже пошла резко вверх. По рекомендации Алексия, в котором монах-аскет органично соединялся с тонким политиком, Стефан был возведен в священнический сан, а затем назначен настоятелем Богоявленского монастыря. Будущий митрополит-святитель Алексий, чьими усилиями позднее московская политика объединения и усиления Руси увенчается грандиозной Куликовской победой, нуждался в поддержке и окружении единомышленников, радетелей о русском деле. Стефан был одним из таких людей.

Очень скоро великий князь Семен, сын Калиты, слышавший от Алексия похвальные отзывы о богоявленском игумене, пожелал сделать его своим духовным отцом. Примеру князя последовали ближние бояре: новый тысяцкий Василий Протасьевич Вельяминов, его брат Федор и др. Надо полагать, звание великокняжеского духовника являлось столь же почетным, сколь и трудным служением. Московские владетели, на чьи плечи пало бремя собирания Руси, не были ни праведниками, ни злодеями: они стали исполнителями велений времени. Шли на преступления, когда этого требовала политика, замарывали себя нечистыми делами, каялись, строительством храмов и благотворением испрашивали милости Господней. Князь Семен Иванович недаром носил прозвище Гордый. Как пишет автор книги о святом Сергии историк Н. С. Борисов, Стефан «видел скрытую для других постоянную борьбу между совестью и политическим расчетом, происходившую в сознании его духовного сына… Исповедуя князя, Стефан часто ощущал себя слабым, беспомощным рядом с ним. Ему казалось, что Семен находится в каких-то особых, близких и вместе с тем сложных, трудных отношениях с Богом».

В эти годы братья, очевидно, встречались, хотя и нечасто. Варфоломей-Сергий как минимум единожды приходил в Москву за митрополичьим разрешением на освящение Троицкой церкви (в это время вокруг него уже собралась небольшая община иноков). Стефан также мог изредка посещать Маковец, беседовать с братом о московских и радонежских делах, ночевать в его келье, молиться вместе с ним, прикасаться духом к чему-то более чистому и благодатному, чем всё познанное им до того. Он, конечно, не жалел, что когда-то ушел из лесной глуши в столицу. Но, возможно, теперь хотел бы бывать здесь чаще. Вероятно, заботами Стефана из Москвы в Троицу не раз отправлялись телеги, груженные припасами и необходимыми вещами, в которых остро нуждалась обитель Сергия в первые годы своего существования.

Около 1347 года над головой Стефана разразилась буря. Великий князь Семен Гордый задумал вступить в третий брак. От первого у него не осталось детей, второй, крайне неудачный, кончился разводом. А против третьего, аргументируя церковными правилами, решительно восстал митрополит Феогност. Стефан как духовное лицо должен был встать на сторону митрополита и отказать князю в благословении на этот брак. Но он поддержал князя. Когда Феогност уехал по делам из Москвы, Семен Гордый немедленно послал за невестой, тверской княжной, и обвенчался с ней. Дело было рискованное, все участники его, начиная с самого князя, подпадали под суровое церковное наказание вплоть до отлучения от причастия. Стефан как наиболее ответственное во всей этой истории лицо и пострадал более всех. Как предположил Н. С. Борисов, именно в это время он лишился должности богоявленского игумена и статуса княжеского духовника. Не исключено, что митрополит в гневе выслал его из Москвы (впрочем, с самим князем Феогност вскоре примирился).

Куда было идти Стефану? Он знал только одно место, где мог восстановить мир в душе, взбаламученной новым крахом всех замыслов и надежд. Он ушел в Троицкую обитель к брату, обосновавшись здесь если не навсегда, то надолго, на многие годы. Перед тем он побывал в Радонеже у самого младшего брата, Петра, которому осталось в наследство всё семейное хозяйство. В доме Петра воспитывались оба сына Стефана. В младшем, Иване, проявлялись те же склонности, которые некогда поражали окружающих в Варфоломее-Сергии. По примеру отца и дяди, уже известного по всей Московской земле, Иван мечтал о монашеском подвиге. Стефан не стал ни раздумывать, ни отговаривать двенадцатилетнего сына. Он просто взял отрока с собой в Троицкий монастырь и «отдал его в руки святому Сергию». Перед монашеским постригом полагалось несколько лет проходить испытание – послушничество. Но то ли воля отрока была настолько тверда, то ли сильна оказалась убежденность отца в том, что сын должен пойти по его стопам или даже превзойти его, – юный племянник Сергия был по «велению» Стефана сразу пострижен в иноки с именем Федор. «Старцы, увидев это, подивились вере Стефана, сына своего не пощадившего, еще отрока, но с детских лет отдавшего его Богу, как в древности Авраам не пощадил сына своего Исаака», – говорит Житие.

Несколько лет после этого о Стефане ничего не известно. Вновь он выходит на страницы Жития Сергия при описании событий 1355 года. К этому времени Сергий принял сан священника и официально стал игуменом монастыря. Община его растет. Из Константинополя на Маковец прибывают послы с благословением от патриарха: тот узнал о «высоком житии» Сергия от Алексия. После смерти Феогноста Алексий ездил в Византию ставиться в митрополиты. Сразу после его возвращения в Москву радонежский игумен начинает большое дело: вводит в своей обители новый устав – общежительный. Этот устав подразумевает полное отсутствие у монахов личной собственности, вплоть до одежды и книг, общие трапезы, общее монастырское имущество, которым может пользоваться любой монах, совместный труд на пользу обители, строгое распределение работ по хозяйству между всеми насельниками. Он в гораздо большей степен помогает инокам возрастать в смирении и любви, прощении и снисхождении к слабостям ближнего, чем устав особножительный, когда каждый живет в своей келье отдельно, независимо от других.

Общежительный устав труден для соблюдения, требует постоянной дисциплины и безусловного послушания. До Сергиевых времен его вводили на Руси лишь в XI веке и очень скоро отошли от него, забыли. Со сложностями пришлось столкнуться и Сергию. По словам Н. С. Борисова, «против нового устава выступали отнюдь не бездельники и разгильдяи – такого рода иноки на Маковце долго не задерживались, – а, напротив, те, кто выше всего ценил телесный “подвиг” и духовную свободу. Их возмущало последовательно проводимое игуменом единообразие, раздражала предписанная новым уставом дисциплина». Кто-то в итоге покинул Маковец. А оставшиеся противники нововведения, по-видимому, избрали своим негласным лидером Стефана. Не исключено, прочили его в игумены вместо Сергия. Во всяком случае, сам Стефан хорошо помнил, что обитель на Маковце зачинали двое. И что Сергий в первый год их жизни здесь находился в послушании у старшего брата.

Вероятно, и сам Сергий испытывал неудобство от того, что Стефан, сам некогда державший игуменский посох, вынужденно пребывает в подчинении у него. Властолюбия и честолюбия в радонежском настоятеле не было ни капли. Напротив, в старшем брате эти страсти всё еще не улеглись и порой поднимали в душе бурю. Да и новый устав, требовавший делить всё со всеми, видимо, не лег ему на сердце. И однажды Стефан сорвался.

Во время вечерней службы он пел, как обычно, на клиросе и увидел у регента хора какую-то книгу. «Кто дал тебе ее?» – «Игумен». Не была ли эта книга из домашней библиотеки боярина Кирилла, одной из тех, что принес на Маковец Сергий или даже сам Стефан? Тогда понятно, что дало ему первый повод для недовольства. И другой повод, уже для настоящего гнева: внезапно вспыхнувшая обида на брата. «Кто здесь игумен? Не я ли прежде был на этом месте?!» Он еще долго не мог успокоиться: криком изливал досаду на Сергия, на новые монастырские порядки, а на деле – на собственную судьбу, раз за разом сокрушавшую все его благие устремления.

Сергий, находясь в алтаре, всё слышал, но ни словом не укорил брата. После службы, так же ничего никому не сказав, он незаметно покинул Маковец. Ушел на речку Махру, к Стефану Махрищскому, а затем далее, на Киржач, где принялся обустраивать новый монастырек. Кое-кто из троицкой братии, прознавшей об этом, потянулся к Сергию, на новое место. Что происходило в это время в Троице, кого избрали временным настоятелем, неизвестно. Возможно, стал игуменствовать Стефан, добившийся своего. А может, он отказался возглавить иноков, чувствуя раскаяние.

Через несколько лет Сергий вернулся на Маковец по требованию митрополита Алексия, обещавшего, что удалит из обители всех его противников. Иноки встретили игумена с радостью. Состоялось примирение двух братьев. Мы лишь не знаем где – остался ли Стефан в Троице или на время ушел из обители. Во всяком случае, много лет спустя, около 1370 года, видим его здесь же служащим литургию вместе с Сергием и сыном Федором, уже принявшим сан. Это была та самая служба, во время которой два троицких монаха видели ангела, незримо для других шедшего между Сергием и Стефаном.

А далее старший брат Сергия насовсем исчезает из его Жития. Можно лишь догадываться, что он тихо и невидно для мира доживал свои годы в монастыре. Не было ли его покаяние после той вспышки честолюбия и гнева настолько сильным, что Стефан предпочел вовсе уйти в тень, в непрестанную молитву, в мысли об иной чести, не от мира сего, но от Бога, достигаемой теми, кто не помышляет о славе земной? И словно в награду за смирение, все былые надежды его исполнились в сыне Федоре. Тот стал основателем и игуменом Симоновского монастыря в Москве, знаменитого в веках, а затем духовником великого князя Дмитрия Донского, другом митрополита Киприана и в конце концов – архиепископом Ростова. Почти в точности повторив взлет отца и избежав его падений, святитель Федор Ростовский намного превзошел своего родителя и более прославлен потомками.

Стефан умер в глубокой старости. Он пережил Сергия, а возможно, и сына, скончавшегося в 1394 году. Епифаний Премудрый в Житии Сергия сообщил, что свои записи о радонежском игумене он начал делать после его смерти в 1392 году. И в числе старцев, которых он расспрашивал о жизни святого, упомянул Стефана. Правда, Епифаний не сказал, где именно с ним беседовал – в Троице или в каком-то из московских монастырей. Неизвестно и где его могила.

После кончины Стефана память о нем сохранялась – и, надо думать, не только как о брате Сергия, но и как о праведнике, достойном почитания. Прошло, должно быть, несколько десятилетий, и Стефан сделался местночтимым радонежско-московским святым. С XVI века его имя вошло в святцы. В рукописном иллюстрированном Житии Сергия конца того столетия Стефан изображен с нимбом преподобного. В наше время его имя включено в Соборы радонежских и московских святых.

ПРОСЛАВЛЕНИЕ СЕРГИЯ РАДОНЕЖСКОГО И КЛЮЧ К «ТРОИЦЕ» АНДРЕЯ РУБЛЕВА

Считается, что окончательная канонизация Сергия Радонежского произошла на церковном соборе конца 1440-х годов. Этому предшествовали этапы предварительного прославления: написание Жития в 1410-е годы, обретение мощей в 1422 году, складывание культа Сергия как местночтимого московского святого. Это кажется странным: один из величайших русских святых полвека оставался в статусе как бы «полунепризнанного» Церковью. Виной тому, как это нередко бывает при канонизациях, «человеческий фактор», война мнений, политические обстоятельства. Так было с прославлением и Серафима Саровского, и Царственных страстотерпцев, и многих иных святых. Но, наверное, редко случается так, что в процессе постепенного прославления подвижника рождаются высочайшие творения искусства. Имя Сергия Радонежского связано сразу с несколькими шедеврами древнерусской культуры…

В декабре 1408 года Троицкий Сергиев монастырь был стерт с лица земли во время нашествия на Русь татар темника Едигея. Сожженный дотла, он оставался пуст около двух-трех лет. Иноки, заранее предупрежденные самим Сергием, разбрелись кто куда, спасая самое ценное – вещественную память о святом старце: его облачения, келейные и монастырские иконы и т. п.

Возрождение монастыря на пепелище было трудным, долгим: голод после ордынского разорения Руси, скудость во всем, нехватка рабочих рук. Всюду на московских землях запустение, страх и малолюдство. Но игумен Никон крепко запомнил слова Сергия, бесплотно явившегося в его келье незадолго до прихода татар: «Не скорби, чадо, не смущайся: искушение будет непродолжительно, и обитель не запустеет, а распространится еще более».

Вместе с решимостью восстановить обитель лучше прежнего в Никоне зрел замысел прославления Сергия во святых. 20 лет после смерти подвижника – достаточный срок. Оснований более чем хватало. Явление старца в монастыре осенью 1408 года было не первым, да и не последним. Совершались посмертные чудеса на могиле Сергия, по молитвам к нему. Вероятно, и сожжение монастыря Никон воспринял как знамение и прямое указание к действию. Место погребения святого было оголено, стоявшая над ним деревянная церковь уничтожена. Уже тогда преемник Сергия задумался об обретении мощей старца и возведении каменного Троицкого храма – достойного памятника радонежскому начальнику. Идею Никона должна была поддержать вся успевшая собраться на Маковце монастырская братия.

Надо было лишь дождаться прибытия в Москву из Константинополя нового митрополита всея Руси: прежний, Киприан, умер еще в 1406 году. Да найти немалые средства на строительство каменной церкви. В этом могли помочь князья, сыновья Дмитрия Донского: московский Василий, звенигородский Юрий и другие. Житие Сергия должен был написать монах-книжник Епифаний Премудрый: он уже много лет собирал сведения об умершем старце.

Но с приездом митрополита-грека Фотия в Москву в 1410 году дело приняло неожиданный оборот. Русь устрашила Фотия своим неустройством, «казнями Божьими», сыпавшимися на нее как из рога изобилия: татары, эпидемии, пожары, неурожаи, голод. Первое время митрополит не мог найти общего языка с московским князем Василием. Столичные бояре, которых Фотий обвинил в расхищении церковной казны, старались рассорить князя с владыкой. К тому же митрополит погрузился в скорбное уныние после того, как чуть не попал в плен во время внезапного татарского набега на Владимир, где находилась резиденция церковных владык Руси.

Словом, добиться от Фотия согласия на прославление неведомого ему русского монаха не удалось. Русь оказалась у Фотия под подозрением, и вместе с ней – ее монашество. Неласковый прием, к примеру, встретил тогда у митрополита преподобный Павел Обнорский. А сомнения по поводу святости русских подвижников митрополиты-греки выражали всегда, с тех самых пор как Русь крестилась и стала «обзаводиться» собственными святыми. Косвенное свидетельство отказа Фотия прославить Сергия и тогда, и позднее – эпизод Жития с обретением мощей в 1422 году. Фигура митрополита в этом нерядовом для Русской Церкви событии отсутствует (впрочем, этому могут быть и другие объяснения).

Вероятно, не дождался Никон и денег на возведение каменной церкви. После разгрома 1408 года князья вынуждены были возобновить уплату дани Орде, на иное русского серебра пока не хватало. После нескольких лет запустения на церковном месте монастыря пришлось вновь ставить деревянный храм. Его освящение состоялось в день памяти Сергия 25 сентября 1412 (по другой версии, 1411-го) года. Но это событие Никон и его единомышленники обставили так, чтобы ни у кого не осталось сомнений в святости Сергия.

Главными действующими лицами подготовки прославления Сергия стали, помимо Никона, Епифаний Премудрый и монах-иконописец Андрей Рублев.

После литургии и освящения храма Епифаний прочитал перед всеми, кто собрался в монастыре на торжество, свое «Слово похвальное преподобному отцу нашему Сергию», только что написанное. Это довольно объемное произведение предварило создание полноценного Жития, великолепного творения древнерусской литературы, которое Епифаний написал несколько лет спустя. «Слово похвальное» вошло в него заключительной частью.

Автор похвалы без колебаний называет Сергия святым, блаженным и преподобным. Он сообщает всему миру, что Сергия «следует прославить», потому что Бог его уже прославил многими чудесами. Что сделать это нужно не ради самого старца: «ведь похвала Сергию не ему пользу принесет, а для нас спасением будет духовным». Кого требовалось убеждать в этом? Из русских, вероятно, мало кого. «Партия прославления Сергия» рассчитывала, что Епифаниевы слова достигнут слуха митрополита и его ближайшего греческого окружения. Вероятно, книжник напрямую спорил в своем сочинении с Фотием, который ссылался на неизвестность Сергия: «Бог прославил угодника своего… и в дальних краях, и у всех народов от моря и до моря не только в Царьграде, но и в Иерусалиме» (где сам Епифаний, вероятно, побывал незадолго до того).

Через весь текст похвалы проходит мысль об ангельском, «невещественном» житии Сергия на земле, его уподоблении ангельскому образу как «земного ангела и небесного человека».

Иконописец Андрей Рублев пошел гораздо дальше Епифания в задуманном единомышленниками деле. По многим предположениям, он создал свою «Троицу» именно в то время и именно для деревянного монастырского храма. Если в середине 1420-х годов он с артелью расписывал «в похвалу Сергию» уже каменную Троицкую церковь, то столь же хвалебная «Троица» предшествовала этому. И в этой иконе Сергий отпечатлен едва ли не буквально.

«Троица» Андрея Рублева полна тайн. Может быть, это потому, что мы утратили ключ к расшифровке древнего «богословия в красках». А может, она казалась загадочной уже современникам иконописца. Разгадывая ее секреты, еще долго будут ломать копья богословы и искусствоведы. Чтобы полностью прочесть все смысловые уровни «Троицы», нужно быть столь же тонким мыслителем, знающим все грани православного богословия, богослужения и аскетического молитвенного делания, каким был сам инок Андрей – «всех превосходящий в мудрости великой».

Многочисленные разноречия в толкованиях «Троицы» Рублева происходят, очевидно, оттого, что это не один иконный образ, а несколько – наложенных один на другой, взаимодополняющих, проступающих один сквозь другой. Бог-Троица под видом трех ангелов, явившихся некогда Аврааму, – первый и очевидный смысловой пласт. Второй – это Церковь Христова в своем триединстве: Христос как глава ее и создатель, ангельские небесные силы и люди. Третий – таинство Евхаристии, собирающее всех верных в этот единый богочеловеческий организм силою Духа Святого. В этом уникальность рублевской иконы – в ее многозначности, многослойности. Интерпретировать какой-то один уровень без учета остальных невозможно без путаницы смыслов, без впадения в противоречия. Но большинство толкователей как раз останавливается на первом образном «слое», лежащем на поверхности, доказывая, в каком из ангелов какую Ипостась следует видеть – Отца, Сына или Духа…

Три ангела соединены большой чашей, контуры которой образуют две боковые фигуры, а средний находится внутри чаши. Они соединены буквально, в «телесном» и сверхфизическом смысле. Кого соединяет литургическое таинство Евхаристии? Христа под видом бескровной жертвы в чаше, ангелов-сослужителей и людей, совершающих таинство и участвующих в нем. Иными словами всю полноту Церкви земной и небесной.

А по одной из версий (ее автор Александр Селас),[2] Рублев запечатлел в «Троице» вполне конкретную Евхаристию. Точнее, обобщенный образ Евхаристии, которую совершал святой Сергий. И в правом ангеле, столь отличающемся, по мнению многих исследователей, от двух других, иконописец изобразил самого «ученика Святой Троицы» Сергия. Это доказывается расшифровкой цветовой символики его одежд, позой совершенной, монашеской покорности, послушания Божьей воле, выражением глубокой молитвы на лице. Голубой – цвет преображенной телесности, тварности, зеленый – божественной премудрости. Да и Епифаниево настойчивое определение Сергия как ангелоподобного мужа ложится в этот же ряд. И склоненная в сторону Христа гора за спиной этого ангела. И посох, лежащий на колене, а не стоящий вертикально, как у двух других. И даже то, что правая фигура занимает на иконе заметно меньше места, чем симметричная ей левая.

Правый ангел – это священник в момент призывания Духа Святого на хлеб и вино, когда он в молитве «собирает свой ум воедино». Двум другим ангелам А. Селас оставил традиционное «ипостасное» объяснение – Христос и Дух Святой. Но Троицу нераздельную невозможно изобразить как «три минус один» или «два плюс один». Сказав «А», нужно говорить и «Б». А для этого вспомнить эпизод Жития Сергия, в котором во время литургии игумену сослужит «муж великой светлости», ангел Господень в «златоструйном» одеянии. Рублеву этот рассказ старых монахов обители был, безусловно, знаком. Огненно-розовый плащ левого ангела, почти полностью его окутывающий, впрямь похож на «златоструйный». Лишь фрагмент голубого хитона говорит о причастности этого ангела к тварному миру – ведь ангелы тоже сотворены.

Где же на иконе Дух Святой, также участвующий в таинстве? Собственно, всюду, как и подобает Духу, «иже везде сый и вся исполняяй». Это – то самое «явное преобладание золотистых тонов», которое в числе прочего отличает рублевскую «Троицу» от других. Опять же вспоминается описание из Жития: когда служил Сергий, Дух Святой в виде огня ходил по жертвеннику, осенял алтарь и озарял святую трапезу.

Однако левого ангела можно трактовать и иначе. Голова Христа властно развернута к нему, задавая импульс круговому движению, которое ощущает зритель на иконе и которое осязаемо связывает боковых ангелов. Не изображен ли здесь процесс создания Христом Церкви, ее развертывания во времени, в земных столетиях? От начального призвания апостолов и дарования им власти совершать таинства до каждой конкретной литургии в каждом храме, совершаемой изо дня в день священниками – преемниками апостолов. Вот это круговое, вращательное движение в таком случае есть зримое выражение непрерывного и благодатного апостольского преемства в Церкви, идущего от Христа. А левый ангел – это кто-то из апостолов, бывших участниками самой первой на земле Евхаристии. Здание над ним, символ Церкви, как будто подсказывает: «…ты – Петр, и на сем камне созижду Церковь Мою» (Мф. 16: 18). Апостол Петр к тому же, как известно из Жития Сергия, сопровождал Богоматерь, когда Она явилась Сергию в его келье. И об этом тоже Рублев знал из рассказов старых монахов.

Митрополит Фотий был учеником священнобезмолвствующих – афонских монахов-исихастов, православных мистиков, созерцавших в глубокой молитве Божественный свет. Такими же мистиками, практиковавшими умную молитву, были и Сергий, и Андрей Рублев. Иконописец мог рассчитывать, что Фотий прочтет всю символику его «Троицы», выработанную во многом богословами-исихастами.

Впрочем, мы не знаем, как отнесся митрополит Фотий к небывалому дотоле образу. Был рожден новый иконописный канон в изображении Святой Троицы (его можно назвать рублевско-сергиевским, в отличие от похожего афонского, появившегося немного раньше). Встретил ли он вообще понимание и одобрение у современников или же был воспринят с осторожностью и затаенным сомнением? Икона поражала, но и, возможно, поначалу пугала своей неотмирностью, какой-то запредельностью проникновения в Божьи тайны…

Многослойность «Троицы» располагает к тому, чтобы всякий, созерцающий эту икону, от некнижного простеца до самого умудренного богослова и философа, мог прочесть то послание, которое адресовал именно ему иконописец Андрей. Прочесть тот смысл «Троицы», который ему доступен.

Среди советских искусствоведов была популярна обмирщенная трактовка рублевской «Троицы». Наглядным примером церковного догмата (Единого в трех Лицах Божества) Рублев-де призывал русских князей к примирению, прекращению междоусобной вражды, уже не один век губившей Русь. Такая интерпретация, разумеется, выхолащивала богословское содержание образа, делала икону всего-навсего плоской иллюстрацией догмата с моральным подтекстом. Этаким политическим манифестом в духе «Князья всех земель, объединяйтесь!».

Однако невозможно и отрицать, что иконописное послание монаха Андрея князьям о единомыслии и преодолении «ненавистной розни» всё же существовало. Розни, ненависти и страха на Руси в те годы было предостаточно, чему Рублев и сам был свидетелем. В 1410 году нижегородский князь Данила послал в грабительский набег на бывшую столицу Руси Владимир отряд в три сотни татар и русских. (Тогда-то митрополиту Фотию и пришлось спасаться от татарской погони в лесах.) Они дочиста ограбили и сожгли город, осквернили древнюю чудотворную Владимирскую икону Богоматери в Успенском соборе, ободрав с нее драгоценный оклад. Этот набег на Владимир, по художественному замыслу иначе датированный, воспроизведен в фильме А. Тарковского «Андрей Рублев».

Скорее всего, вскоре после этого погрома бывшей столицы Руси Андрей и написал для собора запасную Владимирскую икону. Образ, в котором мелодично звучат та же тема любви и жертвы, та же напевная молитвенность, чарует та же глубокая созерцательность, что и в «Троице». Он творил эту икону, когда еще не ушел из города пережитый ужас и слышалось эхо татарских сабель, а вокруг стояли обгорелые руины. Возможно, в душе Андрея в те самые дни рождалась царственная гармония «Троицы». «Совершенная любовь изгоняет страх», – говорит апостол Иоанн. Только такая любовь между христианами, подобная взаимной любви трех Лиц Божества, исцеляет сердца от зла…

Но в те же годы зрела гораздо более опасная рознь. Москва за столетие с небольшим сумела возвыситься над прочими русскими землями как раз потому, что в роду московских князей не было вражды, политической грызни между братьями, дядьями и племянниками. Но теперь стремившаяся уже столетие к внутреннему миру и собиранию Руси Москва сама оказалась лицом к лицу с опасностью междоусобия. А это – тень над всей Русью, только-только, после Куликова поля, почувствовавшей, что ее сила в единении.

Глубокая ссора, если не вражда двух старших братьев Дмитриевичей, Василия Московского и Юрия Звенигородского, длилась уже несколько лет, с тех пор как Василий объявил своим прямым наследником сына. Юрий тоже грезил московским столом и слышать не хотел о том, чтобы Москва в обход него досталась когда-нибудь племяннику. Книжные люди, духовенство, монахи, читавшие старые летописи, знавшие многовековую историю княжеских междоусобиц на Руси, понимали: вражда братьев в московском княжеском доме – очень серьезная угроза.

Эта тень накроет русские земли в 1425 году, когда умрет Василий I и на Москве вокняжится его сын Василий II. Юрий Звенигородский затеет войну с племянником, война продлится четверть века, ее продолжат сыновья Юрия. Эта самая долгая и самая последняя русская «замятня» вновь откроет дорогу на Русь татарам, отодвинет на много лет освобождение от ига, зальет землю кровью, покроет ее позором страшных преступлений. В начале 1410-х годов Рублев не мог не слышать об этой пока еще негромкой вражде наследников Дмитрия Донского. Возможно, сердце молитвенника и аскета инока Андрея чувствовало будущую беду. Краски его «Троицы» буквально напоены молитвой к Богу о мире и вразумлении людей.

Князь Юрий Звенигородский – очень непростая личность. Крестник и ученик Сергия Радонежского, духовный сын преподобного Саввы Сторожевского, храмоздатель и церковный благотворитель. Удивительно, но большой почитатель Сергия, немало сделавший для Троицкого монастыря, князь Юрий приложит все усилия, чтобы не исполнить главный завет преподобного: созерцанием Святой Троицы одолевать рознь и вражду.

И при этом Юрий… предполагаемый заказчик «Троицы».

Среди исследователей рублевского творчества бытует уверенная гипотеза, что «Троица» и три уцелевших образа так называемого Звенигородского чина входили в один иконостасный ансамбль. Три иконы чина – «Спас», «Архангел Михаил» и «Апостол Павел» были обнаружены в Звенигороде, на территории княжеской резиденции Юрия Дмитриевича. С «Троицей» их роднят многие стилистические черты, особенности колорита, композиционно-графические характеристики, наконец, совершенство исполнения. Время разлучило их, и, вероятно, это произошло во второй половине XV века. Но до того они являли собой нерасторжимое единство храмового иконостаса…

Князь Юрий, также, разумеется, входивший в «партию сторонников прославления Сергия», мог заказать Андрею Рублеву исполнение иконостаса для Троицкой церкви, выделив для этого необходимые средства.

Юрий Дмитриевич был, конечно, не богослов и не исихаст-мистик, чтобы расшифровать все глубинные смыслы иконы, вышедшей из-под руки Рублева. Андрей мог адресовать ему буквально прочитываемое послание, то самое, которое вычленили и советские искусствоведы. Хотя в богословской подкованности князь-христианин, очевидно, стоял выше людей советской эпохи, пытавшихся расшифровывать язык христианства без знания его букв.

Необыкновенный рублевский образ Святой Троицы князю Юрию было нетрудно сопоставить с учением Сергия, которое он хорошо знал.

Сергий, сам ученик Святой Троицы, по словам Жития, и других приводил к тому же. Веровать в Святую Троицу, по Сергию, это значит видеть в своих братьях-христианах, в Церкви единое целое по подобию Троицы и не разрушать его враждой, завистью, удовлетворением своих амбиций и честолюбия за счет других.

Созерцая Святую Троицу на иконе Рублева, можно не только увидеть божественную Любовь, но и понять, насколько земной мир погряз в противоположном – в преступлениях и злобе.

Монах Андрей создал иконографическую запись учения Сергия – для того или для тех (включая и Василия I), к кому обращался напрямую. Но те, кто мог вместить в себя понимание большего, и видели в этой иконе намного больше…

Как бы то ни было, в начале 1410-х годов замысел прославления Сергия на десяток лет был «снят с повестки дня». Епифаний Премудрый написал Житие святого и умер в 1419 году. Еще три года спустя уже самому Сергию пришлось вмешаться в дело и напомнить, что не надо бы его плоти лежать в земле. Игумен Никон наконец исполнил свое заветное желание. В июле 1422 году были обретены мощи. А затем к словесному и иконописному творениям «в похвалу Сергию» Никон с финансовой помощью Юрия Звенигородского добавил архитектурное: прекрасный белокаменный храм, словно изукрашенный ларец, хранящий драгоценность – святые мощи Сергия Радонежского.

ТОВАРИЩЕСТВО ПОДВИЖНИКОВ: «МАСТЕРЫ ДАНИЛА-ИКОННИК ДА АНДРЕЙ РУБЛЕВ»

В те времена, когда жил Андрей Рублев, вражда, ненависть, страх всё еще собирали на русских землях обильную жатву, несмотря на то что уже запечатлелись во многих сердцах слова Сергия Радонежского о единомыслии, любви, преодолении розни. Как и слова князя Дмитрия Донского перед Куликовской битвой о его готовности положить душу свою за всех русских людей…

Спустя два года после победы над Мамаем, в 1382 году, Москва была сожжена и разорена ханом Тохтамышем. Будущий великий иконописец был тогда юным подмастерьем. Через четверть века, в 1408 году, новая татарская рать предводителя Едигея прошла по Руси, сея смерть. Монах Андрей в тот год – уже маститый художник, едва ли не первый в Москве, взирающий на всё, что происходит на его родной земле и за ее пределами, взглядом глубокого мудреца.

То была эпоха Святой Руси. Огромным молитвенным трудом святых подвижников во главе с Сергием Радонежским побеждались кровавые междоусобия, страшные бедствия времен монголо-татарщины. На пике этой святости, нарастания духовных сил народа расцвела и русская иконопись. Этот расцвет дал Руси святого Андрея Рублева, вдохновенно творившего посреди множества «Божьих казней».

Всё, что требовало преодоления, – беды, скорби, ужасы, тяготы – русские люди поверяли иконам. В молитвы влагалась вся душа без остатка. Иконописцы, плоть от плоти и дух от духа народа, в своих творениях давали ответ на упования всей Руси. Им же самим нужный ответ свыше, от Бога, давался соразмерный их личному подвигу – молитвенному, постническому. Иконописное подвижничество было сродни монашескому, аскетическому. А у лучших изографов это еще и пророческое служение. Эти мастера, такие, как Феофан Грек, Прохор с Городца, Даниил Черный, Андрей Рублев, – зрители таинственной духовной реальности. В своих иконах они мудрствуют, «богословствуют в красках», являют сокровенное знание об иной, небесной реальности, которая соприкасается с земной и в иконе видна, как через окошко.

Икона не похожа на живопись. Она изображает святое, живущее в Царстве Божьем: преображенную плоть, очищенный дух. Красота здесь не внешняя, не телесная. Это красота, воспринимаемая умом, а не зрением и чувствами. «Чистые сердцем Бога узрят», – говорит Евангелие. В Древней Руси именно такой сложился образ настоящего мастера-иконника: праведника, живущего в молитве, не позволяющего своей душе касаться ничего нечистого, страстного…

Упоминания имени монаха Андрея в источниках относятся к 1405, 1408 и середине 1420-х годов. Это очень мало. Биографические сведения о великом иконописце столь ничтожны, что какие-то страницы его жизни исследователи просто домысливают. Гораздо больше дали изыскания исследователей его творчества. Но многое из этого также лишь версии, предположения. Образ Рублева проступает как сквозь дымку. Тем не менее он виден вполне ясно благодаря своим творениям. Ведь в них его душа.

Родился он в 1360–1370-е годы. Происходил, вероятно, из служилого (дворянского) рода – люди более низких сословий фамилий тогда не имели. Родовые его корни могли быть и в Радонеже, и в Пскове, и в тверских краях, и в белозерских, и в иных. Мастерство изографа он мог приобрести в любой иконописной артели – дружине, как тогда говорили. Но собственный почерк молодого художника выдавал в нем сильное дарование. В таких нуждалась великокняжеская Москва с ее богатыми иконописными, книжными и прочими художественными мастерскими. Рублев вскоре показал себя в столице; ему стали доверять исполнение церковных, княжеских, боярских заказов по иллюстрированию книг, писанию икон. В так называемом «Евангелии Хитрово» есть несколько миниатюр, явно принадлежащих кисти молодого Рублева.

Здесь же, в княжеских мастерских, он познакомился с первейшим иконописцем на Руси тех лет Феофаном Греком. На какое-то время этот экспрессивный художник, вероятно, стал наставником Рублева. Но творческие манеры у обоих были слишком разные, и созерцательный Рублев едва ли что воспринял от Феофана. Однако когда великому князю Василию I в 1405 году понадобилось украсить стенной росписью и иконами кремлевский Благовещенский собор, в дружину к Феофану Греку был приглашен и Андрей.

Незадолго до того, на рубеже XIV–XV столетий, Рублев принял монашеский постриг. Вероятно, для этого он на несколько лет покинул Москву и поселился в Троице-Сергиевом монастыре под Радонежем. Постигал там правила подвижнической жизни монаха, сблизился с таким же, как он, иконописцем Даниилом Черным. Даниил стал близким другом Андрея, его соработником в делах духовных и художнических.

Именно в звании черноризца, то есть монаха, Рублев сделался известен как мастер крупных иконописных форм. А произойти это могло, например, с подачи Саввы Сторожевского, который в 1399 году перешел из Троицкого монастыря на гору Сторожи под Звенигородом. Пригласил туда Савву князь Юрий Звенигородский, попросив старца основать новую монашескую обитель.

Юрий, второй сын Дмитрия Донского, считался по завещанию отца претендентом на московский престол, наследником старшего брата – великого князя Василия I. Звенигород, самый крупный из подмосковных городов того времени, был столицей его удельного княжества. Стараниями Юрия он превратился в те годы в один из культурных центров Московской земли. Честолюбивый звенигородский князь, соперничавший со старшим братом, ни в чем не хотел уступать ему. Величие своей удельной столицы он обеспечивал широкой программой строительства и украшения города, приглашая для этого лучших мастеров – зодчих, художников, мастеровых. Возвел мощную, неприступную деревянную крепость на холме над Москвой-рекой (княжеский кремль – Городок). В нем – белокаменный Успенский собор, прекрасный образец раннемосковского зодчества. К сожалению, утративший ныне многое из своей красоты. В пригородном Саввином монастыре князь построил каменный же Рождественский собор. Главным в этой архитектурно-художественной программе была, конечно, духовная составляющая.

Как крестник Сергия Радонежского и духовный сын Саввы Сторожевского, ученик их обоих, князь Юрий был глубоко проникнут идеей религиозного преображения Руси. Вдохновителем этого национального возрождения на путях святости, единения народа в порыве ко Христу, к превращению в Святую Русь и был Сергий Радонежский. Он же стал одним из главных идеологов освобождения Руси от татаро-монгольского рабства. Победную для Руси битву на поле Куликовом и сам радонежский игумен, и его современники считали великим жертвенным подвигом Руси, мученичеством русских воинов «за святые церкви и за православную веру». Вся та эпоха, в которую жил Рублев, пронизана памятью о знаменательном событии Куликовской победы.

Как сын Дмитрия Донского и наследник московского престола, князь Юрий видел свой долг в том, чтобы продолжать дело отца и «наставника земли русской» Сергия – собирать воедино Русь для дальнейших побед. Об этом свидетельствует и программа фресковой росписи его Успенского собора на Городке. Создана эта роспись около 1401–1404 годов. В том, что часть фресок принадлежит кисти монаха Андрея, у исследователей давно нет сомнений. Это самая первая дошедшая до нас крупная работа прославленного мастера. Возможно, имя подающего большие надежды художника, троицкого инока, подсказал князю Юрию Савва Сторожевский. Содержание же храмовой стенописи утверждал, безусловно, сам Юрий Звенигородский.

За века сохранилось немногое. Лучшие фрагменты фресок расположены на восточных столпах храма, отграничивающих алтарную часть, на их обращенных к центру собора гранях. Рублеву принадлежит авторство медальонов с мучениками Флором и Лавром. Эти два изображения замыкали фриз, опоясывавший поверху всю восточную, алтарную, стену храма и содержавший образы христианских мучеников за веру. Если вспомнить, что Сергий дал благословение на Куликовскую битву 18 августа, в день памяти Флора и Лавра, то будет понятен замысел храмовой росписи. По крайней мере существенная часть ее – это прославление жертвенного подвига русских людей, шедших на Куликово поле, чтобы испить там чашу смертную и принять венцы мученичества «за други своя». А если присмотреться к фрескам внизу тех же столпов (их писал не Рублев), то можно увидеть, как понимал Юрий взаимоотношения княжеской власти и монашества, какое место в жизни Руси занимало подвижничество и духовное наставничество монастырских старцев. Эти фрески – ангел, наставляющий родоначальника христианского монашества Пахомия, и подвижник Варлаам, проповедующий царевичу Иоасафу. Царевича здесь легко отождествить с самим князем Юрием…

Во всем дальнейшем творчестве Андрея Рублева, «иконописца преизрядна», глубокого мыслителя и богослова, «всех превосходяща в мудрости», смиренного аскета, молитвенника и лиричнейшего художника, будет сквозить эта тема героики, драматизма и жертвенности эпохи. Поразительного времени в истории страны, когда разрозненная, израненная Русь собирала себя воедино, восстанавливала свои духовные силы.

* * *

Под 1408 годом от Рождества Христова древнерусский летописец впервые вместе с изографом Андреем Рублевым выводит на историческую сцену его неразлучного товарища, старшего мастера иконописной артели Даниила. Им с дружиной выпало расписывать Успенский собор во Владимире. «Тое же весны, месяца мая, начата бысть подписывати великая соборная церковь Пречистыя Богородицы Владимирская повелением великого князя Василия Дмитриевича, а мастеры быша Данила иконник да Андрей Рублев».

Это был важнейший княжеский заказ. В бывшей столице Северо-Восточной Руси в то время еще венчали на княжение московских правителей. Успенский собор оставался главным храмом Русской Церкви. Более полутора веков он стоял опаленный пожаром, настенные росписи выгорели в 1238 году, в Батыево нашествие. Настало время вернуть ему прежний величественный вид…

За шесть веков и эта роспись сохранилась частично. Полностью уцелело лишь изображение «Второго и страшного Христова пришествия». Это образ Страшного Суда, в котором сильны надежда и радость о грядущем с небес праведном (но и грозном для грешников) Судии. Толпа праведников, ведомая в рай апостолами Петром и Павлом; Божья длань с зажатыми в ней спасенными душами: «Души праведников в руце Божией». Иконописцы возвещают высшую радость: конец страданий и зла человеческого, начало Царства Любви, где «всякое дыхание хвалит Господа». Они звали в это Царство, пронизанное светом и теплом. «Я Свет миру, – говорит Христос, – кто последует за Мною, тот не будет ходить во тьме» – вот главная мысль владимирской росписи. Как и всего творчества Андрея Рублева и Даниила.

Для этого же собора артель создала монументальный иконостас. Огромные, высотой 3 метра, иконы главного ряда с изображениями святых в полный рост, над ним еще два ряда – «праздники» и «пророки». Так называемый высокий иконостас вместо прежней низкой алтарной перегородки с иконами появляется на Руси как раз в те годы. Одним из вдохновителей этого новшества стал Рублев. Стоя перед таким иконостасом, молящиеся зримо вовлекаются в единое пространство с изображенными святыми. Воочию происходит соединение земли и небес…

Дружба Андрея и Даниила длилась по меньшей мере четверть века, до самой смерти обоих, случившейся почти в одно время. «Сказание о святых иконописцах» XVII века сообщает, что они неразлучно совершали свои иконописные труды. По отношению друг к другу они «спостники», «содруги» – спутники по жизни, сподвижники в творчестве, соратники в монашеском – молитвенном, аскетическом – делании.

Совместные иконописные творения Рублева и Даниила невозможно четко разделить. Нельзя определенно сказать: вот это писал Андрей, а здесь творила рука Даниила. Можно лишь выдвигать гипотезы с той или иной степенью обоснованности. А по существу, оба иконописца творили в едином духе и стиле, не заботясь о том, чтобы запечатлеть свою художественную индивидуальность. Вероятно, лишь темпераменты обоих позволяют наметить приблизительные черты творческой манеры: более спокойный и созерцательный Андрей, чуть более экспрессивный, эмоциональный Даниил. Но именно что «чуть».

Говоря об иконописи Андрея Рублева как вершине древнерусского искусства, нельзя подтачивать основание этой вершины, вырывая из рублевского творчества Даниила. Мы даже вправе задать себе вопрос: состоялся ли бы гений Рублева без подпитки талантом Даниила? Без его вдохновляющих идей, ежедневного дружеского общения с ним, общих молитв, без того самого спостничества, взаимного духовного обогащения? Бог весть.

В отношении Даниила, который в XVII веке ошибочно был назван Черным, источники скупы вдвое больше, чем в отношении Рублева. Точно известно, что кроме владимирских работ 1408 года вместе с Андреем он участвовал в оформлении фресками и иконами Троицкого собора Троице-Сергиевой обители.

Даниил, очевидно, был старше, возможно, не только годами, но и монашеским опытом. Когда судьба свела их, он стал для Андрея учителем. Вероятно, на первых порах это было духовное попечительство более опытного монаха над новоначальным иноком. Но не исключено, что Даниил какое-то время был и художественным наставником Рублева. Они «нашли» друг друга, разделили одну монашескую келью на двоих, вместе трудились, постничали и молились – до конца жизни.

Сблизила их не только иконопись и совместная работа по княжеским, боярским заказам. Сроднила общность сердечных помышлений, запредельных стремлений духа, одинаковый взгляд на земные вещи и дела духовные. Сближало общее понимание труда иконописца. Иконописное подвижничество оба мыслили как чистый, прямой путь к Небу, как органичную часть своего монашеского аскетического подвига.

Отношения наставничества и ученичества очень скоро переросли в духовную привязанность друг к другу, крепкую дружбу – насколько вообще можно говорить о дружбе между монахами. Чисто человеческая эмоциональная привязанность к людям для инока – обуза, а иногда и помеха на пути спасения. Скорее нужно говорить не о дружбе, а о братской духовной любви, которая вмещала в себя также доброе товарищество и сподвижничество. В этой товарищеской связке каждый думает не о себе, а об общих целях. Одна из которых – совершенная иконопись, другая – совершенствование себя в приближении к Богу.

Немного времени спустя отношения братской любви позволили Даниилу смиренно укрыться под сенью славы более талантливого Андрея, превзошедшего наставника не только в иконописи, но и в духовном делании. Это сознавали и современники, и потомки, чаще упоминавшие имя Андрея в письменных источниках. Ко времени Стоглавого собора середины XVI века, повелевшего писать иконы по образцу рублевских, имя Даниила уже стало подзабываться. Не упомянут он и в Житии Сергия Радонежского, тогда как о Рублеве там сообщается в главе об Андрониковом монастыре. Единственным создателем шедевра древнерусской культуры – иконы «Троица» – источники называют именно Рублева. Хотя «Звенигородский чин», вероятно входивший в один иконостасный ансамбль с «Троицей», мог быть создан с участием Даниила – это вовсе не исключено. И еще штрих: на иконе «Собор Московских святых» XVIII века Даниил подписан с прозванием «Спостник». Главным в этой паре признан именно Андрей, а Даниил – лишь частью целого.

Иосиф Волоцкий в своей «Духовной грамоте» оставил уникальное свидетельство о жизни иконописцев. Со слов человека, знавшего обоих, он рисует картину абсолютного единства душ, совершенной чистоты и боговдохновенности Андрея и Даниила. Иосиф называет их чудными, сподобившимися божественной благодати, преуспевшими в добродетели любви. Они не заботились ни о чем земном, но «всегда ум и мысль возносили к невещественному Божественному свету, созерцая очами рукотворные образы Владыки Христа, Пречистой Его Матери и всех святых. И на светлый праздник Воскресения Христова, взирая на божественные иконы, исполнялись великой радости и светлости; и не только в этот день так делали, но и в прочие дни, когда не были заняты живописанием».

Эта картина сама по себе как икона, очищенная от всего постороннего, лишнего, суетного, слишком человеческого. Воображение современного человека, погруженного в мир страстей и эмоций, не в силах представить такое и поверить в эту идеально безмятежную дружбу-любовь. Между людьми должны быть конфликты, непонимание, пылающие прочерки разладов, борьба самолюбий, зависти, ревности к успехам другого. Было ли всё это в отношениях Андрея и Даниила? Возможно. В фильме А. Тарковского «Андрей Рублев» есть эпизод – Данила обижен на Андрея за то, что тот решил всё сам, не посоветовавшись с ним. И показано примирение – сцена малопонятная, даже неприемлемая для современного сознания. Андрей встает на колени и целует руку Данилы, в волнении просит прощения: он страшится разлада между ними. Братская любовь или даже просто товарищество не выживут без смирения людей друг перед другом.

* * *

Около 1410 года судьба вновь привела инока Андрея в Звенигород для исполнения заказа князя Юрия Дмитриевича. За два года да того Русь подверглась очередному татарскому нашествию. Были разорены и выжжены многие города и монастыри, множество храмов нуждалось в восстановлении и новом убранстве. Звенигородская крепость «агарянам» оказалась не по зубам (ее стены на высоких валах, обмазанные глиной, поджечь было нельзя). А вот Саввино-Сторожевская обитель наверняка была спалена. Как и Троице-Сергиева, на восстановление которой у троицкого игумена ушло три года. На возрождение запустевшего Сергиева монастыря жертвовали, конечно, оба князя, московский и звенигородский. Но, по одной из современных версий, вклад Юрия, горевшего усердием веры и честолюбием, оказался бесценным.

Этим вкладом, возможно, стал тот самый Звенигородский чин, деисус, заказанный князем первому иконописцу Руси Андрею Рублеву. Автор этой версии, искусствовед В. В. Кавельмахер, полагает, что Звенигородский чин был написан для деревянной Троицкой церкви, построенной в 1411 году. Через 12 лет, когда на месте деревянного возвели уже каменный Троицкий храм, деисус Рублева по ряду причин не нашел себе места в нем. Через какое-то время он вернулся в Звенигород, где и продолжил существование в качестве местного иконостаса.

Но есть иная версия, предложенная исследователем творчества Рублева В. А. Плугиным. Согласно ей, Андрей Рублев писал Звенигородский чин… все-таки для Успенского собора на Городке, где он, собственно, и был найден в 1918 году. Князь Юрий пожелал, чтобы в его домовом храме стоял иконостас прославленного изографа, большого мастера «богословствовать в красках». Для этого князь не пожалел и целостности фресковой росписи. Ведь новый широкий деисус встал от стены до стены, закрыв те самые столпы с Флором и Лавром (отчего и были у ученых сомнения в принадлежности чина этому храму). И состоял он не из семи икон, а минимум из девяти.

Сходятся оба исследователя в одном: Звенигородский чин составлял один иконостасный ансамбль с вершинным произведением преподобного Андрея – иконой «Троицы Живоначальной».

Но три уцелевших образа Звенигородского чина – «Спас», «Архангел Михаил» и «Апостол Павел» – шедевры в не меньшей степени. Сквозь лики этих образов проступает тонкая лиричность, светлое мирочувствие, глубина богопознания художника. Краски Рублева – звонкие, чистые, яркие; это отражение света, о котором говорит Христос: «Я Свет миру…»

Андрей Рублев – мудрец, аскет, молитвенник, очищающий свою душу, претворяющий ее в храм Божий. Своим «богословием в красках» он возрождает образ Божий и в других. Помогает «душам в Царство Небесное прорастать», как поется в акафисте преподобному Андрею. Один из множества «птенцов гнезда» Сергия Радонежского, великий иконописец был прямым продолжателем его молитвенных подвигов и служения ближнему, под которым понимался весь православный народ Руси.

Духовный авторитет Рублева с годами стал так велик, что он вошел в число «старцев» Спасо-Андрониковского монастыря на Яузе, где они подвизались с Даниилом. Эти самые опытные монахи руководили вместе с игуменом жизнью обители. Именно как «старец» Андрей организовывал строительство в монастыре каменного Спасского храма, разрабатывал его художественное оформление, сам расписывал фресками. Это была его последняя крупная работа. Как пишет В. А. Плугин, Рублев при этом «играл роль не только ведущего мастера – исполнителя художественных работ, но и своего рода идеолога, многое определявшего в системе и структуре ансамбля» собора.

А незадолго до того, в 1423–1425 годах, государевы иконописцы Андрей Рублев и Даниил участвовали в большом заказе Троице-Сергиевой обители: украшали новый каменный Троицкий собор.

«Сказание о святых иконописцах» свидетельствует, что «чудные добродетельные старцы и живописцы» «умолены были» Никоном взять на себя этот большой труд. Почему пришлось умолять их? Оба находились уже в престарелых летах. Может быть, одолевали немощи, болезни. А может, в последние годы жизни они усилили молитвенные труды, завершив или существенно ограничив художническое делание. Но именно эта деталь – «умолены были» – говорит о том, что творческий расцвет Рублева, зрелость его как иконописца остались позади. Ведь не может художник, еще чувствующий в себе творческие силы, не сказавший «главного», отказываться от работы, позволяющей как раз это «главное» высказать. Таким главным для Рублева была его «Троица». И не в середине 1420-х годов, как датировали эту икону прежде, родилась она, а раньше. Новой же «похвалой» Сергию от славных иконописцев стал расписанный и украшенный под их руководством храм Святой Троицы.

В той работе была занята многолюдная артель художников. Андрей и Даниил лишь управляли этим «хором», в котором каждый из талантливых иконописцев, собранных отовсюду Никоном, выводил свою партию. Рублеву в этом иконостасе принадлежит общий замысел и прорисовка композиций: скорее всего, он выступил здесь в роли знаменщика, то есть намечал рисунок икон. Но не только. К примеру, икона «Явление ангела женам-мироносицам» определенно говорит, что Рублев творил и новые, небывалые до того иконографические сюжеты.

Троицкий иконостас и поныне можно видеть в соборе. Это единственный, связанный с именем Андрея иконостас, дошедший до нас полностью. А вот фрески были сбиты и переписаны в XVII веке. Можно лишь с уверенностью надеяться, что поздние росписи повторяют схему и композиции стенописи 1420-х годов.

Около 1428 года во время эпидемии оба мастера ушли из земной жизни. Андрониковские монахи сохранили предание об их кончине, записанное Иосифом Волоцким: «Владыка Христос прославил их в час смертный. Прежде преставился Андрей, потом разболелся и товарищ его Даниил, и на последнем издыхании увидел он своего сподвижника Андрея, в сиянии славы и с радостью призывающего его в вечное и бесконечное блаженство». То, что связывало обоих при жизни, не прервалось и со смертью. Похоронили Андрея и Даниила рядом. И в памяти веков они остались вдвоем, с одинаковыми эпитетами: чудные добродетельные старцы, пресловущие иконописцы, боговдохновенные, удивительные, славные…

Ни у современников, ни у живших позднее не было сомнений в святости обоих иконников. В одной из книг XVI века говорится: «Преподобный Андрей Радонежский, иконописец, прозванием Рублев, многие святые иконы написал, все чудотворные…» Долгое время помнили и место захоронения: «Святые их мощи погребены и почивают в том Андрониеве монастыре под старою колокольнею, которая в недавнем времени разорена, и место сравнено с землею…» Это свидетельство записано в конце XVIII века.

В эпоху Российской империи память о гениальном изографе почти стерлась. Сохранялась она только в старообрядческой среде. Воскресили его имя лишь в начале XX века. И в 1988 году официальная церковная канонизация Андрея Рублева подтвердила древнее почитание святого иконописца.

Андроников монастырь, где сейчас размещен музей, носящий имя великого иконописца, – это место тишины и покоя. Неспешно обходя по кругу потемневший от времени, но всё такой же прекрасный, живописный древний Спасский храм, можно представлять себе, как этих камней касалась рука смиренного инока Андрея. И как писал он свою последнюю работу, сидя на подмостьях над входом в храм, – образ Нерукотворного Спаса. Таким запечатлела его миниатюра XVII века.

КОНЕЦ ОРДЫНСКОГО ИГА И ЛЕГЕНДА О ТИХОНЕ КАЛУЖСКОМ

Великое стояние на реке Угре 1480 года, в пределах нынешней Калужской области, стало финальной точкой в освобождении Руси от ордынского тягла, в обретении ею независимости и цивилизационной самостоятельности. Произошло дело грандиозной исторической значимости и важности для дальнейшей судьбы России. Собственно, начало превращению Московского княжества в Русское царство было положено именно там и тогда. Очевидцем тех событий был лесной отшельник монах Тихон, получивший в веках прозвание Калужского чудотворца…

В начальной истории Успенской Калужской Тихоновой пустыни, основанной в середине XV века преподобным Тихоном, присутствует некая загадка. Сопоставляя эту монастырскую историю с событиями осени 1480 года, когда буквально по соседству с монахами столкнулись в боях русское и татарское войско, и тут же, в нескольких верстах, стояла станом московская рать, невозможно не задаться вопросом: какое все-таки участие принимала обитель и ее братия в Великом Стоянии на Угре? И почему вообще Тихонова пустынь возникла в таком месте, образно говоря, на «проходном дворе», через который проникал в Московскую Русь с намерением ее разорять и завоевывать опаснейший враг – литвины?

Торная дорога великих князей литовских, веками не оставлявших намерений отгрызть от владений московских государей еще кусочек, и еще, и еще, пролегала через броды на Угре недалеко от места ее впадения в Оку. Именно там, в окрестных лесах, выбрал себе жительство ради молитвенных подвигов монах Тихон. Почему? Был ли этот выбор осознанным или пустынником руководило наитие свыше, Промысл Господень, приведший его на угорское порубежье, в место будущего решающего столкновения между ханской Ордой и Московской Русью? По сути – место русской боевой славы, где родилась государственная независимость России. Точка отсчета ее грядущего политического, державного величия. Не было ли чудо на Угре – а бегство врага вспять, когда путь на Москву через замерзшую реку стал татарам открыт, воспринималось людьми того времени как несомненное чудо – не было ли оно дерзновенно вымолено у Бога одним человеком, святым Тихоном? Знать этого наверняка мы не можем, и никаких намеков на это история нам не дает. И тем не менее…

О роли монашеских обителей в борьбе с врагом не только невидимым, с духами злобы, губящими людские души, но и с врагом видимым, осязаемым, предающим землю огню и мечу, можно судить по истории многих русских монастырей. В средневековой Руси они нередко оказывались на передовой в противостоянии иноплеменным нашествиям. Играли роль цитаделей, чьи воинские гарнизоны, подкрепляемые помощью и молитвами монашеской братии, отражали врага. Можно вспомнить почти двухлетнюю успешную оборону Троице-Сергиевой лавры от польско-литовских интервентов в годы Смуты начала XVII века. Многократные штурмы Псково-Печерского монастыря ливонскими немцами и теми же поляками. Пушки на стенах московских обителей – Даниловой, Новоспасской, Симоновой, Новодевичьей, – наносившие великий урон татарским войскам. Вражеские осады Кирилло-Белозерского и Иосифо-Волоцкого монастырей в годы той же Смуты. Безуспешное нападение англо-французской эскадры в годы Крымской войны на Соловецкую обитель.

Тихонова Калужская пустынь в своей «биографии» не имеет таких славных боевых страниц и воинских подвигов. В год Стояния на Угре недавно построенный монастырь был крохотным, едва ли обнесенным крепкими стенами – скорее всего, вокруг него был обычный тын из жердей от лесного зверья, а внутри ограды – деревянная церковь и бревенчатые кельи братии. Да и самих иноков едва ли набиралось больше двух, от силы трех десятков. На роль даже небольшой крепостицы монастырь не тянул. Татарская конница, наткнись она при переходе через Угру на обитель, в одночасье попросту разорила бы ее дотла. Но христианский монастырь – это всегда молитвенный, духовный щит для тех мест, где он стоит. Его стены, даже когда они настоящие крепостные, с бойницами и боевыми галереями, прежде всего имеют духовно-символическое значение. Монах живет в другом мире, принадлежа наполовину иной, небесной реальности. И защита его – в молитве, а не в деревянном или каменном ограждении, которое лишь намечает границу между мирским и сокровенным. Монахи – солдаты на войне, длящейся всю историю человечества, войне между силами света и духами тьмы. Живущие в монастырях иноки ведут непрестанную «брань духовную», совершенствуясь в молитвенном делании. А то, что происходит в мире духовном, невидимом, – вполне зримо отражается в событиях земной реальности. Если души людей очищаются, осветляются, делаются ближе к Богу, если по молитвам подвижников Господь склоняет свою милость к народу и стране, в которой эти святые живут, то и победа над смертоносным завоевателем становится близка – и враг бежит.

Оказавшись в эпицентре событий 1480 года, преподобный Тихон и его иноки-ученики, стали не просто свидетелями военных действий между Русью и Ордой. У братии Тихоновой обители было той осенью свое Стояние – усиленное молитвенное. В отличие от стояния русских и татарских полков на берегах Угры, оно не нашло отражения в летописях и исторических сказаниях. Да и ни по сути, ни внешне не отличалось оно от молитвенных стояний в других монастырях и городах Московского государства. Перспектива нового татарского разорения русских земель, вероятность вновь оказаться под злым игом, как в самые горшие времена ордынского владычества, была реальна и очевидна для всех. И потому, как сообщает летопись, «все, пребывающие в городе Москве (а также в прочих городах и весях, заметим мы. – Н. И.), были в страхе, и помышляя в уме об общем долге, ни от кого помощи не ожидали, только к Вседержителю Богу, Господу нашему Иисусу Христу и Пречистой Его Матери, преславной Богородице, со слезами и воздыханиями молились непрестанно».

Повторимся: ни о роли преподобного Тихона, ни об участии его монастыря в схватке на Угре, знаменовавшей конец господства Орды над Русью, исторические источники ничегошеньки, ни полсловечком не упоминают. Мы можем лишь предполагать, догадываться… или домысливать, выстраивая исторические аналогии и параллели. Метод, конечно, ненадежный, не имеющий к исторической науке никакого отношения, но эффектный, рисующий яркие картины. Так спустя века после грозных угорских событий 1480 года стала складываться легенда о Тихоне Калужском, благословившем великого князя Ивана III на битву с врагом.

Начала зарождаться эта легенда, по-видимому, в XIX веке. В самом ли Свято-Успенском Тихоновом монастыре или в тесно связанной с ним тогда знаменитой Оптиной пустыни; точно неизвестно, когда и где впервые была проведена аналогия между Сергием Радонежским и Тихоном Калужским. Быть может, преподобный Тихон постепенно стал восприниматься как «второй Сергий Радонежский» в рамках вековой эпопеи освобождения Руси от ордынского ига. На это наталкивало некоторое сходство их биографий, монашеского подвижничества: одинокое отшельничество в дремучем лесу, суровейший аскетизм, прижизненное творение чудес. Оба были современниками эпохальных русских побед над лютым врагом. Наверное, сыграла свою роль и «магия» исторических дат. Куликовскую битву 1380 года, на которую преподобный Сергий благословил князя Дмитрия Донского, и Стояние на Угре, свидетелем коего был Тихон Калужский, отделяет промежуток ровно в столетие. Да и жизни свои оба великих подвижника скончали с той же разницей в век – один в 1392-м, другой в 1492 году. И если не сам Иван III приезжал к святому Тихону за благословением на смертный бой, то уж точно его сын княжич Иван Молодой, находившийся в войске на Угре, или воевода Даниил Холмский вполне могли посещать лесную монашескую обитель и получать благословение ее настоятеля.

Возможно, подобное осмысление роли Тихона Калужского как «второго Сергия» отобразилось на иконах, где они написаны вдвоем. Одна такая икона известна в Оптиной пустыни. Еще одна, точнее, вышитая хоругвь для ношения в крестных ходах, хранится в Казанской церкви московского музея-заповедника «Коломенское». Обе созданы в XIX веке. Возможно, аналогичных икон было больше, просто не все пережили богоборческое XX столетие.

А вот мемориальная мозаичная стела, установленная уже в наше время у стен Тихоновой пустыни в память о Стоянии на Угре, намного более пряма и категорична в толковании событий 1480 года. Один из фрагментов мозаичного панно, сделанного в стиле лицевой, то есть иллюстрированной, русской летописи, показывает нам сцену благословения Ивана III преподобным Тихоном. Князь коленопреклонен, позади стоит свита, взгляд Тихона обращен вверх, к небесам, благословляющий жест исполнен кротости и смирения…

Было это или не было? Великий князь в 1480 году на Угру не приезжал, его ставка находилась сперва в Коломне, затем в городке Кременец, в полусотне километров севернее Угры. Память современников и ближайших потомков такого события не зафиксировала. Возможно, какая-то информация содержалась в древнейшем Житии преподобного Тихона, но рукопись сгинула в пожаре Смуты XVII века.

И все же полностью сбрасывать со счетов легенду мы не можем. Так или иначе, но Тихонова пустынь и ее основатель в угорском противостоянии участвовали. Да и просто это очень красивая история, полная христианских мистических смыслов. Монах-подвижник отправляется из благоустроенной Москвы в дремучие леса на южное пограничье Руси. Ведомый волей Божьей, он поселяется в опасном краю, буквально при воротах, через которые проникал на московские земли извечный литовский враг. Созданный отшельником монастырь и собранные там иноки-молитвенники становятся духовной крепостью, молитвенным щитом, прикрывающим московские земли с юго-запада, где нет никаких крепостей и сильной воинской защиты. Калуга в то время – невеликий городок с крошечным гарнизоном. И именно в этом месте суждено сойтись русской и татарской ратям в схватке, которая покончила с тяжелым, неимоверно долгим, более чем двухвековым подчинением Руси Орде.

Христианство стоит на том, что ничего случайного не бывает ни в жизни любого человека, ни в истории любого народа. Каждое событие имеет свою причину, свой первоисточник и свои следствия в мире духовном, в той реальности, которую мы не видим, но которая пронизывает наше земное бытие. И нет ничего удивительного, нелогичного, случайного или бессмысленного в том, что за пару-тройку десятилетий до завоевательного предприятия хана Ахмата на пути, которым вскоре пойдут его полчища, чтобы повторить Батыев разгром Руси, оказался деревянный монастырек с горсткой монахов. Если Угру летописцы называли «поясом Богородицы», который оградил Русь от нашествия, то не была ли, как знать, Тихонова пустынь пряжкой этого пояса, застежкой, замкнувшей в тот год оборону русской земли? А рати князя Ивана Молодого и московских воевод не были ли стальными накладками этого пояса, не давшими татарской сабле перерубить его? Но без пряжки пояс не застегнулся бы.

Церковные книжники, составители летописей не оставили нам на этот счет своих размышлений. Мы знаем лишь, как молились всем русским миром, всем собором духовенства и православного люда о спасении от хищного волка Ахмата. Но молитва святого, чудотворца – не сольная ли партия в этом хоре, не сильнее ли она?..

И опять скажем – это красивая, величественная, дух захватывающая история. А потому легенда о смиренном отшельнике-прозорливце, благословившем государя всея Руси Ивана III на сражение с опаснейшим врагом и предрекшем ему победу, не могла не родиться в умах и сердцах русских людей.

* * *

Святость Тихона была очевидна для его учеников и последователей, которых он собрал в своей лесной пустыни. Монастырское предание хранило драгоценные для иноков сведения о жизни основателя обители. И когда Русская Церковь официально причислила Калужского чудотворца к лику святых, а произошло это во второй половине XVI века, спустя менее столетия после его кончины, – было написано Житие преподобного Тихона. Увы, оно не дошло до нас. Древнейшее жизнеописание святого, как уже упоминалось, погибло при разорении монастыря польско-литовскими интервентами во времена Смуты. В начале следующего столетия митрополит Димитрий Ростовский, составляя свой многотомный труд с житиями русских святых, не включил в него Житие Тихона Калужского – его просто не существовало. Лишь еще век спустя кое-какие сохранившиеся в памяти монахов биографические крупицы вошли в написанную церковную службу святому Тихону.

В XIX столетии автор «Исторического описания Тихоновой Калужской пустыни» архимандрит Леонид (Кавелин) подметил, что служба эта «ни мало не восполняет недостатка письменных сведений о преподобном Тихоне». Более того, в нее попали сведения из Жития совсем другого Тихона. Составитель службы «воспользовался теми частностями, которые находятся в житии соименного и современного ему преподобного Тихона Луховского, и перенес их… без всякого изменения». Монах Тихон, подвизавшийся на реке Лухе в костромских краях, переселился в Московскую Русь из Руси Литовской, из западных русских земель. Вот откуда в позднейшем Житии нашего героя, Тихона Калужского, появилось утверждение, что родом он из Великого княжества Литовского, точнее, из Малороссии, из «матери городов русских» Киева. В действительности же его происхождение остается покрыто мраком неизвестности. Ни из каких он мест, ни из каких слоев общества, мы не знаем…

Хотя… кое-что можно почерпнуть из того факта, что до ухода в калужские леса Тихон был насельником московского Чудова монастыря. Знаменитая обитель эта, основанная митрополитом всея Руси Алексием в XIV веке, располагалась в самом сердце русской столицы – в Кремле. И была она не просто ставропигиальной, то есть административно напрямую подчиненной главе Русской Церкви. Чудов монастырь являлся личной, домовой обителью митрополитов, а позднее патриархов всея Руси. Здесь они могли поселяться на покое, если покидали первосвятительскую кафедру (такое иногда случалось). В Чудовом монастыре жили подолгу церковные иерархи других поместных православных Церквей, когда приезжали на Русь, и ученые монахи из южных земель, которых приглашали в Москву с просветительскими целями. Тут же отбывали «тюремное заключение» проштрафившиеся представители священноначалия, которым митрополит или патриарх назначал наказание для смирения. Иными словами, Чудов монастырь во времена Московской Руси был «элитным». И войти в число его братии, стать послушником, а затем принять в нем монашеский постриг мог далеко не каждый. Не любой желающий. Очевидно, для этого требовалось личное дозволение и, главное, доверительное отношение главы Русской Церкви. Чудовскими монахами становились люди из высоких страт общества – из аристократии, из детей боярских, то есть служилого дворянства, либо из духовенства. Мог ли будущий Калужский чудотворец быть родом, например, из московской вельможной аристократии? Вполне. Как происходили из бояр и Сергий Радонежский, и Кирилл Белозерский, оба – основатели крупнейших русских монастырей, и иные известные церковные подвижники.

А кроме того, Чудов монастырь был центром книжности и учености, кузницей просвещенных деятелей Церкви. Можно сказать, он изначально, от своего основания, был ориентирован на просветительскую деятельность. Правда, сказать, был ли Тихон Калужский ученым монахом, любителем книжной премудрости, однозначно нельзя. Вряд ли при уходе из родной обители на поиски уединения в глухих краях он захватил с собой хотя бы пару книг. Любая книга в те времена весила и занимала места немало… а в дупле лесного дуба, где поселился на долгие годы Тихон, книжную полку едва ли можно было устроить.

Так или иначе, покидая чудовские стены, он распрощался и с благоустроенной монастырской жизнью, и с книжными сокровищами обители. Но, вероятно, главное, что навсегда Тихон оставил позади, – беспокойную, полную политических тревог и всяческих смут столицу Московского великого княжества. А время и впрямь было смутное, тревожное, взбаламученное. Впрочем, для начала нужно определиться с тем, в какие годы Тихон ушел из Москвы на отшельничество.

Поскольку, по преданию, умер он в глубокой старости, то в 1492 году ему могло быть как минимум семьдесят, а скорее восемьдесят и более лет. Молодые годы он провел послушничая, а затем набираясь монашеского опыта в Чудовской обители. Вероятнее всего, Тихон отправился в калужские края в 1430-е – первой половине 1440-х годов. Это эпоха большой «замятни» в Московском княжестве – долголетней гражданской войны внутри московского княжеского дома.

Княжеский стол оспаривали друг у друга Василий II и его ближайшая родня: сперва дядя Юрий Звенигородский, затем сыновья Юрия Василий Косой и Дмитрий Шемяка. Как с горестью писал летописец-современник, «князи руския воюются и секутся о княжении великом на Руской земли». Обе стороны действовали порой с великим ожесточением, не брезгуя кроваво-изощренными методами. Так, в плену был сперва ослеплен Василий Косой, а затем его брат отомстил схваченному Василию II, точно так же лишив того глаз. Московский престол доставался то одному, то другому двоюродному брату, как переходящее знамя.

На время этого большого «раздрасия», длившегося четверть века, пришлось и нестроение на русской митрополичьей кафедре. Более десятка лет Москва оставалась фактически без предстоятеля Русской Церкви. Грек митрополит Исидор, прибывший в столицу Руси в 1437 году, тотчас уехал в Италию на Ферраро-Флорентийский церковный собор, на котором православная Константинопольская Церковь вошла в унию с Римско-католической, то есть признала себя подчиненной папе римскому и католическому учению. То же самое грозило Русской митрополии как составной части греческой Церкви. Вернувшись на Русь в 1441 году, митрополит Исидор попытался склонить великого князя Василия II и русское духовенство принять «латинскую ересь». Итогом стало заключение горе-митрополита в темницу – Москва отвергла чуждое вероучение. Русская Церковь отложилась от Константинополя, предавшего православие, и провозгласила независимость, возведя на митрополичью кафедру русского по происхождению святителя Иону.

Чудов монастырь, напомним, – часть собственного хозяйства русских митрополитов, «личный двор» московских первоиерархов, составляющая его административного аппарата. А кроме того, объект пристального внимания московского великого князя, поскольку поддержка и сотрудничество Церкви князю необходимы. Всё церковно-политическое закулисье сквозняком проходило через Чудов монастырь и кельи его братии, постоянно будоража иноков, отвлекая от единственного подлинного монашеского делания – молитвы и аскетики. Неудивительно, что склонный к тиши и молчанию, к глубоким молитвенным созерцаниям и безмолвному общению с Богом недавно постриженный в монахи Тихон просит настоятеля благословить его на уход из обители и поиск иного места для своих иноческих трудов.

Да ведь именно так и рождалась, созидалась наша Северная Фиваида – огромное созвездие больших и малых монастырей, основанных монахами-подвижниками на великих пространствах Русского Севера, в заволжских лесах, на землях от Вологды и дальше к Ледовитому океану. Церковный историк митрополит Макарий (Булгаков) писал о легкости, с какой появлялись в ту эпоху, от времен Сергия Радонежского до XVI столетия, отдаленные монастыри в глухих местах: «Самая большая часть наших тогдашних обителей были основаны едва ли не потому только, что устроять их было так легко и никому не возбранялось, едва ли не по одному увлечению основателей примером других, не по одному господствовавшему направлению в монашеском мире. Всякий инок вскоре после своего пострижения в каком-либо монастыре уже начинал мечтать, как бы удалиться в пустыню, как удалялись другие, как бы основать свой особый небольшой монастырек или пустыньку. И действительно, едва представлялась возможность, уходил в дремучий лес или другое безлюдное место – а таких мест тогда, особенно на севере России, было весьма много, – ставил себе небольшую келью и часовню. К нему присоединялись иногда еще два-три инока, строили себе кельи, иногда небольшую церковь – и вот являлся монастырек или пустынь».

Любовь к отшельничеству, к скитальчеству, к пустынному жительству в невообразимых условиях горела тогда в русском монашестве высоким и ровным горячим пламенем. Это была не ненависть к обитаемому миру, а брезганье его удобствами и несовершенствами ради достижения христианского идеала святости – обо́жения, пребывания в Боге. «Будьте совершенны, как совершен Отец ваш небесный», – говорит Христос в Евангелии (Мф. 5: 48). Иноки, уходя в необжитые края, тянулись к более сосредоточенному, концентрированному молитвенному общению с Богом среди лесного безлюдства, озерной тиши и таежной глухомани, где их уединение мог нарушить разве только медведь или иной зверь.

Такая любовь возгревала и душу молодого чудовского монаха Тихона. Но отправился он не на суровый север, как большинство тогдашних подвижников, а на юг от Москвы. Почему? Север был безопаснее в том смысле, что туда не достигали набеги ни татар, ни литвы. Ока и ее приток Угра, южное пограничье Московской Руси, – места хотя и мягче по климату, но крайне уязвимые, ненадежные для мирного житья. Многочисленные броды и «перелазы» через эти реки делали их весьма призрачной защитой от врага с юга и юго-запада. Сильные крепости с воинскими гарнизонами были на Оке – Алексин, Серпухов, Коломна. Вдоль же Угры – ничего. А место вблизи устья Угры, как уже говорилось, – вообще широкие ворота для литовских войск вторжения. Здесь начиналась калужская дорога (во времена Отечественной войны 1812 года она уже называлась Старой калужской дорогой), уходившая прямиком на Москву.

Вероятно, по этой дороге и пришел в калужские края Тихон. Еще свежа была в Калуге, да и в Москве память о том, как в 1408 году здесь произошло первое «стояние на Угре». На противоположных берегах встали тогда войска великого князя Литовского Витовта и его зятя московского великого князя Василия I. Простояв две сентябрьские недели без попыток форсировать водную преграду и сразиться, стороны договорились о мире и границе между государствами по Угре. Литва обещалась более не покушаться на захват владений московского князя по ту сторону реки.

А последний раз в XV веке литовско-польское войско проходило через угорские броды, чтобы пограбить московские земли, в 1445 году. Взяли тогда откуп с Калуги, налетали на Верею и Можайск. Тихон в тот год, очевидно, уже отшельничал в лесу на берегу речки Вепрейки, что впадает в Угру. Мог наблюдать движение литовских отрядов, горячо молясь Богу о спасении русских людей, о том, чтобы Господь смиловался и не допустил большого разорения московских земель.

Как знать, может быть, не так уж и ошибочны сведения о происхождении преподобного Тихона из Литовской Руси, из земель Малороссии? Может быть, это утверждение стало не результатом механического перенесения из Жития совсем другого святого, а плодом додумывания, осмысления того факта, что Тихон Калужский выбрал местом своих духовных подвигов русско-литовский рубеж, до той поры обделенный вниманием монахов-пустынников. Не с горечью ли в сердце он смотрел на то, как враждуют русские земли, составившие костяк двух соседних государств, две Руси – Литовская и Московская? И не влеклась ли богомольная душа Тихона просить Вседержителя Бога за обе половинки своего большого русского отечества, молиться за всех русских людей, разделенных некогда татарским опустошением и литовской завоевательной агрессией? Это всего лишь версия, дополняющая легенду о Тихоне Калужском. Но опять же – красивая версия.

* * *

У речки Вепрейки, чье название происходит от местных диких кабанов, инок-странник нашел огромный, неохватный дуб. В нижней части его ствола зияло дупло: внутри было сухо и просторно для человека, привыкшего к утеснению себя и потребностей своего тела. В этой нерукотворной, но как будто созданной специально для него «келейке» Тихон и поселился.

Начало многих впоследствии известнейших, прославленных на Руси и в России монастырей выглядело именно так. В глухом месте поселялся отшельник, ставил крохотную избушку или применял для жилья природные укрытия. Год за годом молился и трудился, уповая в своих невеликих материальных нуждах на Бога. О подвижнике узнавали жители ближайших поселений, приходили, присматривались. Появлялись интерес к Божьему человеку и почитание его праведности. Вскоре рядом поселялись другие, желавшие такого же богоугодного подвижнического жития. Образовывалась община, составлялся монастырь. Князья жаловали ему земли, промысловые угодья. Через полстолетия вокруг кипела жизнь: погосты, слободы, распашки, дороги, промыслы… «Известнейшие из наших подвижников – святой Сергий Радонежский, Стефан Махрицкий, Кирилл Белоезерский, Дионисий Суздальский, Сергий Обнорский, Иаков Железноборский, Александр и Евфимий Куштские – прежде нежели основали собственные монастыри и сделались в них начальниками, были строгими отшельниками и трудились уединенно, кто в лесу, кто в пустыне, кто в пещере или убогой хижине, и некоторые очень долгое время», – пишет в своей «Истории Русской Церкви» митрополит Макарий (Булгаков). В том же ряду и Тихон Калужский.

Родоначальником этого монашеского движения по праву считается Сергий Радонежский, великий святой, звезда первой величины на небосклоне русской святости. Живую память о Сергии Тихон унес с собой из Чудова монастыря, предания об «игумене земли Русской» он узнавал из первых рук. В передаче духовного, монашеского опыта существует «наследственность», преемственность поколений. Духовные дети наследуют духовным отцам и, в свою очередь, становятся учителями для духовных «внуков»… Тихон Калужский – ученик учеников Сергия Радонежского, а значит, его духовный «внук».

Опытных монахов, учеников Сергия, пригласил на жительство и обустройство строгого монастырского жития сам московский митрополит Алексий, основатель Чудовской обители. В начале XVI века другой русский святой, преподобный Иосиф Волоцкий, сам из духовной плеяды прямых Сергиевых наследников, писал о чудовских монахах: «Они так были честны и боголепны и так жили иночески и духовно, что все люди приходили к ним, старые и юные, и получали от них пользу». Кого-то из них, уже маститых старцев, застал в юности и будущий Калужский чудотворец. Может быть, их рассказы о Сергии и воспламенили в молодом иноке желание отшельничества в глухом лесу, где душа человеческая остается один на один со своим Создателем.

Как и Сергий Радонежский, в первые годы своего лесного уединения Тихон претерпевал «жестокое житие». Пищей для него были дикие травы, коренья, грибы да ягоды. Спал он на жесткой подстилке из древесной трухи. Воду носил сначала из речки, затем из выкопанного своими руками источника в паре верст от дубовой «кельи». Соседями его было лесное зверье – вепри, зайцы. Может, захаживали и медведи. Зимой – голодные волки. Такая жизнь под силу лишь «земным ангелам, небесным человекам», как называют монахов-подвижников, словно бы утрачивающих черты плотского существа, которому нужны элементарные материальные блага, и становящихся как бы бесплотными, мало в чем нуждающимися. Божия благодать их питает, утоляет жажду, согревает в лютые морозы и овевает прохладой в зной. Отлетают, как сухие листья по осени, остатки человеческих страстей – самолюбия, малодушия, уныния, – если не выкорчеваны раньше наукой монашеского смирения. Кротость, бездонное терпение и неотступная молитва доставляют подвижнику и иные дары от Бога – творение чудес, прозорливость, то есть умение видеть сокрытое и дальнее, читать в человеческих душах, как в книге. Как поется в церковном песнопении (тропаре) на память преподобного Тихона, «в пустыни вселився, в нейже преходя жестокое жительство, яко безплотен, пожил еси, сего ради и чудес дарованием обогати тя Бог».

Сколько лет Тихон жил в своем дубе, прежде чем к нему стали приходить люди и собираться помалу ученики-последователи, подлинно неизвестно. Иногда в биографических справках о нем попадается информация о 17 годах. Откуда это взято – непонятно. А вот крайняя дата основания монастыря на месте лесного отшельничества Тихона известна точно. То есть круг учеников собрался подле святого подвижника и была построена деревянная церковь, возведены кельи для братии, а сам Тихон принял на себя обязанности монастырского настоятеля не позднее 1456 года. Эта дата появляется в биографии преподобного благодаря удельному князю Василию Ярославичу Боровско-Серпуховскому, тогдашнему владетелю калужских лесов и земель.

Василий Ярославич был внуком знаменитого героя Куликовской битвы серпуховского князя Владимира Храброго, двоюродного брата Дмитрия Донского. А кроме того, шурином великого князя московского Василия II – тот был женат на сестре Василия Ярославича. В междукняжеской «замятне» и кровавых спорах о московском престоле серпуховско-боровский владетель поддерживал близкого родственника. Был его верным союзником, предоставлял свое удельное войско в распоряжение Василия II и участвовал в сражениях. Когда в 1446 году московский государь попал в плен к своему противнику Дмитрию Шемяке и был ослеплен, Василий Ярославич, которому на тот период пришлось бежать в Литовскую Русь, предпринял энергичные действия, чтобы собрать небольшую армию для освобождения зятя.

Нравом этот удельный князь был, судя по дошедшим до нас отрывочным сведениям, крут и вспыльчив, горделив и гневен. Не терпел, чтобы ему противоречили, – в таких случаях мог применить насилие и коварство. Особенно не складывались у Василия Ярославича отношения с монахами, которые жили на его землях. В Житии святого Пафнутия Боровского рассказывается история конфликта князя с преподобным. Когда Пафнутий ушел из Высоцкого Боровского монастыря и основал собственную обитель, Василий Ярославич всеми способами пытался вернуть подвижника назад. Несколько раз он подсылал своих слуг поджечь Пафнутьев монастырь, впрочем, безуспешно. Иосиф Волоцкий повествует о другой истории: «Случалось князю Василию Ярославичу Боровскому бывать у Святой Троицы в Сергиевом монастыре, который находился тогда под его державою (радонежская земля также была во владении этого князя. – Н. И.). Князь, имея под своею рукою монастырь, не оказывал надлежащего почтения игумену и старцам. Они возвестили о том великому князю Василию Васильевичу, и последний, негодуя, взял монастырь в свое государство, а Василию Ярославичу запретил владеть Сергиевым монастырем».

Неудивительно, что и знакомство Василия Ярославича с Тихоном Калужским началось с княжьего гнева. Предполагаем, что история эта произошла в конце 1440-х – начале 1450-х годов. Во всяком случае Тихон к тому времени уже давно жил в калужском лесу и был окружен несколькими учениками. Во время охоты князь наткнулся в лесной глухомани на монашеское жилье и весьма удивился, что на его земле без дозволения и уведомления живет пришлый монах, да еще и собирает вокруг себя последователей. Полыхнув яростью, Василий Ярославич велел Тихону немедленно убираться. А чтобы тот не замешкал, поднял на него руку с плетью. Рука тотчас онемела – князь не мог ни опустить конечность, ни пошевелить ею. Божье вразумление подействовало мгновенно: Василий Ярославич в страхе и трепете стал молить Тихона о прощении и исцелении. Смиренный подвижник, помолившись о князе, вернул подвижность его руке.

За пять с лишним веков преподобный Тихон совершил и совершает доныне множество чудес по молитвам к нему людей, идущих к его мощам за помощью и исцелением. Многие из них засвидетельствованы письменно, с их перечнем можно ознакомиться в «Историческом описании Тихоновой Калужской пустыни» архимандрита Леонида (Кавелина). Но чудо с князем Василием Ярославичем – первое донесенное до нас монастырским преданием.

Раскаявшийся и обрадованный прощением князь по-новому взглянул на святого подвижника. Он стал умолять Тихона основать на этом месте Божью обитель, чтобы в ней умножались ученики святого. Обещал в изобилии снабжать монастырь всем необходимым. Иными словами, Василий Ярославич решил стать ктитором обители преподобного Тихона, ее покровителем и устроителем. Для человека того времени, облеченного властью, имеющего достаток, это совершенно обычный образ мыслей. Множество монастырей на Руси было основано князьями или по просьбе князей – в память о каком-либо событии, в благодарность Богу либо по иной причине. В эпоху удельной раздробленности монастырь на княжьей земле – это прибыль правителю. В первую очередь духовная, потому что иноки сугубо молятся о князе, его семье, его благополучии и спасении души за гробом. Затем репутационная (если его монахи славятся благочестием и святостью), а также материальная – за счет притока населения, которое обживает прежде пустынные земли вокруг монастыря, ведет на них хозяйственную деятельность.

Отчего же князь Василий Ярославич сперва в гневе поднял руку на подвижника? Гордый нрав с трудом смиряется – особенно когда кажется, будто иноки проявляют «самоуправство» и «своеволие» на твоей земле. Но гордыня князя дала импульс к созданию на речке Вепрейке монастыря. Стала тем инструментом, которым осуществилась воля Божия. До случая с князем Тихон, очевидно, по своему смирению не помышлял об основании обители.

Здесь стоит сделать ремарку. Часто в житийных текстах о преподобном Тихоне предполагается, что князем, который хотел изгнать Тихона, был Ярослав Владимирович Серпуховской, отец Василия Ярославича. Это ошибка, рожденная невнимательным изучением исторического контекста. Князь Ярослав умер еще в 1427 году. Тихон был тогда юным и жил в Чудовом монастыре.

Итак, где-то в первой половине 1450-х годов отшельническое житие Тихона перешло в следующую логическую фазу: этап строительства монастыря. Надо думать, Василий Ярославич исполнил обещание и помог – деньгами, плотниками, снабдил новопостроенную церковь в честь Успения Богоматери богослужебной утварью, иконами и прочим необходимым. Обитель обзавелась настоящими кельями для насельников, отгородилась от леса тыном. Источник преподобного Тихона оборудовали в колодезь.

Но покровителем нового монастыря Василий Ярославич пробыл недолго. В 1456 году великий князь Московский Василий II наложил на него за какую-то провинность опалу, лишил всех уделов и отправил в ссылку, где тот и умер. Вот откуда эта дата, не позднее которой преподобный Тихон создал свою обитель, начал ее строить и благоустраивать, сделался в ней игуменом и ввел строгий монашеский устав.

Неизвестно, имел ли Тихон сан иеромонаха, то есть монаха-священника, когда покидал Чудов монастырь. Но если не имел, то для поставления во иереи – а это необходимо для звания монастырского настоятеля – ему потребовалось на какое-то время вернуться в Москву и предстать перед правящим архиереем, митрополитом Московским и всея Руси Ионой. Владыка должен был дать свое дозволение на возведение Тихона в священный сан и разрешающую грамоту на основание монастыря.

Серпуховско-Боровский удел после опалы князя Василия Ярославича вошел в состав Московского княжества. Но отдаленность Тихоновой пустыни, стоявшей на литовском рубеже, ее не особенно распространившаяся еще слава не принесли в те годы монастырю покровительства московских государей, Василия II и его сына Ивана III. О щедрости великих князей в адрес Тихоновой обители, об их вкладах в монастырь или земельных пожалованиях на то время монастырское предание ничего не сообщает.

Скорее всего, подобно многим другим монастырям, основанным святыми подвижниками и при их жизни не принимавшим от сильных мира сего никаких богатых даров и вкладов, Тихонова пустынь жила в те годы трудами своих иноков. Братия питалась с огородов да съестными приношениями мирян-богомольцев. Суровое воздержание во всем, что касалось телесных нужд, претерпевалось через молитвы, укреплявшие дух.

* * *

Грянули события 1480 года. О том, что ордынский хан Ахмат, давно точивший зуб на Москву за невыплату дани, собирается двинуть свои полчища на Русь, стало известно в конце зимы. Весной же слухи подтвердились и конкретизировались. Хан не просто хотел наказать великого князя Московского за неподчинение и забрать причитающееся Орде русское серебро, но вообразил себя вторым Батыем. Он намеревался идти заново пленять Русь, разорять и жечь русские города, убивать, насиловать, обезлюживать землю, приводить к покорству все «православное христьянство». Как сообщает Московский летописный свод, «злоименитый царь Ахмат… похваляся разорити святые церкви и все православие пленити, и самого великого князя, яко же при Батые бяше».

До Тихоновой пустыни мрачные слухи эти, вероятно, тоже доходили вместе с богомольниками, посещавшими монастырь, жителями Калужской округи. Летом появились известия, что великий князь Иван отправил полки на «берег», на окское порубежье, в Серпухов и Тарусу, и сам с резервным войском встал в Коломне. И что митрополит Геронтий повелел перенести из Владимира в Москву чудотворную Владимирскую икону Божией Матери, не раз спасавшую русские земли от врага, – чтобы молиться перед ней всем миром. В начале же осени вести для братии Тихонова монастыря стали еще тревожнее. Ордынское войско, прощупывая русскую оборону вдоль Оки, сдвигалось на запад, к Калуге и устью Угры. Фронт грядущих военных действий грозно приближался к обители. А в случае, если русские полки не удержали бы натиск татарской конницы, нашествие Ахмата стерло бы монастырь с лица земли вместе с его насельниками.

Можно представить, как некоторые из братии предлагали игумену Тихону, собрав священную утварь и образа, уйти на время в иные места, поберечься, переждать грозу. Может быть, кто-то вспомнил подобную же историю из недавнего прошлого, связанную с монахами Троице-Сергиева монастыря. В 1408 году при набеге темника Едигея на Русь троицкому игумену явился в видении сам святой Сергий и повелел всем уходить. Татары тогда сожгли пустую обитель, братия же спаслась и вернулась потом на пепелище. Тихон Калужский, несомненно, должен был знать о тех событиях от чудовских монахов.

Но если такие осторожные и предусмотрительные иноки и нашлись в его пустыни, то Тихон проводить «эвакуацию» не стал. Вот как это могло происходить: настоятель собрал всю братию и кротко говорил с ними. Говорил о том, что милость Господня крепка и оборонит их, а Матерь Божья укроет обитель своим омофором. Что нельзя малодушествовать, а надо облачиться в броню веры, вооружиться мечом молитвы, усилить телесные подвиги и сугубо очищать душу от скверны. Но если кто чувствует, что слаб духом и не сумеет выстоять в посланных испытаниях, тот пускай идет с миром и где-нибудь укроется. Никто косо на таковых смотреть не будет, а после, когда всё закончится, их с любовью вновь примут в обители.

Братия верила и доверяла своему учителю целиком и полностью. О его прозорливости знали. Догадывались, что своим провидческим внутренним зрением он видит многое, недоступное прочим. И если Тихон говорит, что Господь защитит и спасет, то так оно и будет.

Меж тем в начале октября татарская орда объявилась на том берегу Угры. Ее уже сторожили русские полки, расставленные вдоль реки на многие версты от устья на запад по течению – в местах, где были броды и «перелазы». О том, где состоялось четырехдневное сражение основных сил татар и русских, историки спорили, да и до сих пор не сошлись в едином мнении. Могло оно произойти поблизости от устья Угры, могло немного дальше. Ныне многие склоняются к версии, что главный бой был на Залидовских лугах, там, где сейчас село Дворцы, в трех километрах южнее Тихоновой пустыни.

Ахмат, придя к Угре, сходу бросил свое войско в наступление через реку. Четыре дня татары бились с русскими и потерпели поражение. Речная граница была удержана московской ратью.

Тихонов монастырь оказался в ближайшем тылу грохочущего, пылающего фронта. Что делали в это время иноки во главе со своим настоятелем? Не принимать участия в схватке, в которой решалась ни много ни мало судьба Руси, они не могли. Но оружие монаха – молитва, постничество, и подвиги его – духовные, в брани не против людей, а против греха. Подспорье для этой брани – ограничение себя в еде, питье и сне, в согревании тела и любых физических удобствах. Надо думать, и сам Тихон, и по его примеру братия монастыря усугубили это свое духовное делание, когда поблизости, над рекой, свистели с обеих сторон стрелы и гремели русские пищали, металл входил в человечью плоть, дым от выстрелов заволакивал тонущих в воде татар и падающих наземь сраженных русских ратников. Нет сомнений, что Тихоновы иноки взяли на себя в те дни и недели «повышенные обязательства», усиленную нагрузку в предстоянии перед Богом и вымаливании победы над врагом.

Но кроме этого насельникам монастыря находилось немало дела в русском стане. Точнее, в станах, разнесенных вдоль реки на десяток-другой километров. Духовное окормление воинов-христиан в условиях полевых сражений, укрепление их духа молебнами, исповедью и причастием – предмет жизненно важный. Проливать кровь, защищая свою землю и свой народ, отдавать Богу душу за други своя – в чем, по Евангелию, заключается высшая степень христианской любви – легче с сознанием, что совесть твоя чиста и греха на душе никакого нет.

Тихон и те из монахов, кто также имел священный сан, усердно исполняли свой долг. Служили молебны, исповедовали, причащали живых и умиравших от ран, отпевали погибших. Хотя одна из летописей оптимистично сообщает, что потерь в русском войске не было: «Наши стрелами и пищальми многих побиша, а их стрелы межю наших падаху и никого же уязвляху» – это, должно быть, приукрашение. Были и раненые, и убитые. Монахи приняли на себя попечение об их душах, а быть может, оказывали и лекарскую помощь.

На диораме художника Павла Рыженко в церковно-музейном комплексе «Великое Стояние на Угре», что в селе Дворцы на берегу Угры, есть изображение нескольких монахов в стане русских ратников. На переднем плане один из них склонился над раненым. Другой обходит лагерь с кадилом. На дальнем плане монах с нимбом святого – сам Тихон – благословляет Евангелием выстроившихся воинов. Остальные заняты на хозяйственно-бытовых работах – носят воду и т. п. Это – концентрированный образ того монашеского «стояния на Угре», которое выпало братии Тихоновой обители.

* * *

Отгремела военная гроза, «пояс Богородицы», как прозвали Угру, закрыл Русь от нашествия иноплеменных. В начале ноября, по зимнему морозу, орда побежала прочь от русской границы. И в Москве, и во всех городах Руси, и в Тихоновой пустыни служили благодарственные молебны, радовались спасению. Вероятно, от ратников, возвратившихся с Угры, в столице прослышали и о монастыре на литовском рубеже. О его чу́дном старце-настоятеле, который ходит в лаптях и рубище и от которого исходит сила Божия.

По некоторым сведениям, от великого князя Ивана III монастырю были жалованы земли по берегу Угры.

Преподобному Тихону, уже пребывавшему в преклонных годах, Господь даровал еще 12 лет жизни. Монастырь возрастал, братия увеличивалась, прежний ручеек богомольников-паломников становился речушкой. Люди шли посмотреть на дивного старца, испросить его совет, утешиться назиданием, получить исцеление. Тихон никому не отказывал. Голодных кормил, страждущих ободрял, за хворых молился.

Но пришло время покинуть этот мир, и Тихон принял схиму – высшую степень монашеского посвящения. Поистине схимник уже не вполне земной человек, но тот, кто одной ногой стоит в Царстве Божьем. Попрощавшись с братией, он мирно переселился в вечность. Было это в 1492 году. Однако дата, которую обычно называют как день его смерти, 16/29 июня, – условная. В этот день празднуется память кипрского святителя Тихона, епископа Амафунтского, чье имя калужский отшельник получил в монашеском постриге.

Долгая и блаженная жизнь преподобного Тихона была тиха в соответствии с его именем. Мы мало о нем знаем, он не попал в летописи и документы того времени. Но уже со следующего, XVI столетия имя калужского пустынника стало звучать всё громче и громче. Есть документальное подтверждение того, что Иван Грозный паломничал ко гробу Тихона. Его сын, царь Федор Иванович, сделал вклад в обитель – напрестольное Евангелие в дорогом окладе. В те годы преподобный Тихон был уже прославлен Церковью в лике святых и давно звался чудотворцем. Вокруг монастыря росло поселение – Тихонова Слобода.

В последующие века монастырь знавал разные времена – разорения интервентами в годы Смуты, возрождения, упадка в XVIII столетии и расцвета в XIX. Пик его славы пришелся на десятилетия, когда настоятелями становились постриженики Оптиной пустыни. Тихонова обитель жила одним уставом, одним духом с оптинской братией. Как и Оптина пустынь, она славилась своими старцами – духовно опытными наставниками, к которым со всей православной России каждый год шли тысячи людей за помощью, утешением и исцелением. Вознеслись главами в небеса два огромных собора в русско-византийском стиле. До революции 1917 года Тихонова пустынь была одной из самых чтимых и посещаемых обителей в стране.

После советского погрома и уничтожения монастырь в наше время восстановлен с прежним величием, в былой красоте. На новом витке своей истории обитель стала одним из тех мест Калужской земли, где поддерживается память о событиях Стояния на Угре 1480 года. А основанный в начале XXI века в селе Дворцы монастырской скит во имя Владимирской иконы Божией Матери с музейным комплексом сделался центром ежегодных праздничных мероприятий в честь русской победы на Угре. На территории скита установлен памятник Ивану III. Так никогда не видевшиеся при жизни два великих человека – святой и государь, создатель Русской державы, победитель Орды, – спустя пять с лишним веков встретились на месте событий 1480 года. Нижний храм скитской церкви освящен во имя Сергия Радонежского. А в основание Поклонного креста легла земля, привезенная с Куликова поля. Величественная легенда о Тихоне Калужском, втором Сергии, благословившем русское войско на одоление врага в смертной схватке, продолжает жить и крепнуть.

ИОСИФ ВОЛОЦКИЙ: ТАЙНА СВЯТОСТИ

Пятьсот с небольшим лет назад ушел в вечность человек, оставивший миру загадку своей святости. Сто с лишком лет назад эта загадка исторгла из среды российской интеллигенции вздох удовлетворения: «Пробовали канонизировать, но в сознании русского народа он не сохранился как образ святого» (словами Н. А. Бердяева)

Тайну святости Иосифа Волоцкого пытались взламывать ломиком негодующего отрицания и вскрывать отмычкой сомнений (странный святой, да и не святой вовсе), чтобы увидеть под замком ожидаемую пустоту и безблагодатность. Тщетно. Замок держится крепко, «сокровенный сердца человек» волоцкого игумена остается недоступен. Церковный политик, давший имя своим последователям-иосифлянам, публицист, возглавивший борьбу с ересью, которая поразила Московскую Русь, идеолог царской власти и радетель богатой, самодостаточной, независимой от государства Церкви – всё это только внешнее.

«Богатые драгоценными бытовыми чертами жития преподобного Иосифа скудны в одном: они молчат о внутренней, духовной жизни» (Г. П. Федотов, «Святые Древней Руси»). А может, плохо искали? Не слишком внимательно, полубессознательно пропуская крупицы, как раз говорящие о внутреннем? Может, чересчур довлел образ Иосифа – каменной глыбы в основании самодержавия и столпа торжествующей, воинствующей Церкви, чтобы позволить себе увидеть и показать эту глыбу с иного ракурса?

При жизни у него было много врагов, недоброжелателей и страстных критиков. За несколько веков после смерти число их только росло. «Роковая фигура в русской истории», как выразился Н. А. Бердяев, ставя Иосифа Волоцкого бок о бок с Иваном Грозным.

Оценивая историческую личность, всякий показывает миру себя самого. Давая оценку святому, демонстрирует свою позицию в отношении Церкви, канонизировавшей его, и степень собственного проникновения в суть христианства. «Он сторонник христианства жестокого, почти садического, властолюбивого…» Надо думать, Н. А. Бердяев выразил этим мнение весьма определенной страты российского социума, крупными мазками обрисовал ее страхи и миражи.

Ну а как было в реальности?

В 1515 году волости окрест Иосифо-Волоколамского монастыря поразил страшный голод. Жители сел и деревень толпами шли к монастырю, который всегда кормил множество нищих и странников, приходил на помощь в хозяйственных нуждах. У ворот обители «мужие и жены от глада вопияху… бяше бо их седмь сот, опричь малых детей». Иосиф повелел келарю кормить всех. Изо дня в день, несколько месяцев. Монастырь обладал большими, но всё же ограниченными запасами хлеба. Игумен приказал брать взаймы деньги и покупать хлеб для голодных толп в других областях. Монастырская братия роптала: «Нас переморит, а их не перекормит». Иосиф, изнуренный болезнями, сам почти вовсе отказался от еды, отдавая свой хлеб тем, кто «от глада вопияху». В сентябре он умер, тихо угаснув в состоянии крайнего истощения – это установила экспертиза его мощей, обретенных в 2001 году. Как верный христианин и добрый пастырь положил душу свою за ближних.

Но даже это не смягчает критиков. Описывая благотворительную деятельность монастыря и заботу игумена о благополучии сельского люда, Г. П. Федотов делает странный вывод: «Не из сострадания, а из христианского долга проистекает общественное служение Иосифа». Ни Житие, ни другие источники не дают поводов для таких умозаключений. Советские критики придумали иную мотивацию для Иосифа – корпоративную корысть феодалов: крестьяне-де – орудие обогащения, которое надо беречь и кормить. Ну им тоже вольно было фантазировать.

Обширное поле, где можно разгуляться фантазиям критиков, дает Устав, написанный преподобным Иосифом для своего монастыря. О том, как советские исследователи искаженно интерпретировали некоторые его моменты, дабы выставить игумена классовым врагом крестьянства, говорить не будем. Но любопытна пристрастность и почти неприязнь к Иосифу Волоцкому некоторых историков русского христианства, того же Г. П. Федотова или И. К. Смолича («Русское монашество»). От первого изошла претензия к преподобному Иосифу, что «обрядовое благочестие и уставная молитва» заменяли ему горение духа. Смолич также категоричен: «Иосиф предстает перед нами как выразитель внешней, формально понимаемой христианской аскезы. Духовное окормление иноков Иосиф строит не на совершенствовании души и воли, а на внешне безупречном поведении монаха», на «буквальном исполнении обрядов». И совсем уж радикально заявляет: «Пренебрежение внутренней основой духовной жизни… у него просто поразительное». И даже: «религиозный формализм набрасывает тень… на благочестие» Иосифа Волоцкого.

Но Устав позволяет написать лишь полупортрет своего создателя. Как полуправду. Искать вторую половину следует в других творениях преподобного Иосифа. Хотя и в Уставе можно найти оброненные зерна сокровенного.

«Поработи тело, а душу освободи». Это из «Просветителя», книги написанной им для обличения еретиков-жидовствующих.

Иосиф Волоцкий – опытный богослов. Некоторые приписывали ему слишком рационалистический подход к богословию, заимствование методов выхолощенной католической схоластики. А вот как он сам обрисовал свой метод богопознания: «Кто хочет узнать волю Божию и смысл Священного Писания… должен прежде очистить себя от страстей – сохранением Божественных заповедей, вниманием и многим старанием по Богу, безмолвием, слезами, смиренномудрием и страхом Божиим. И тогда душа, соединившаяся чистотою с Богом, не потребует другого слова для поучения, нося в себе, блаженная, присносущное Слово – как учителя, наставника и просветителя». (В оригинале последние слова имеют иной смысл: «…присносущное Слово, Учитель и Наставник, просвещение в Себе носящий блаженно».) «Если научишься молиться со вниманием, тебе не нужны будут поучения рабов Божиих: сам Бог, без посредников, будет озарять при этом мысль». Истинное познание возможно лишь в соединении с Богом – в молитвенном общении с Ним и Евхаристии. Это основа основ христианской жизни.

Если не знать автора этих слов, можно посчитать, что они принадлежат старцу Нилу Сорскому, духовному отцу заволжских монахов-скитников, последователю исихазма (учения о безмолвной сердечной, умно́й молитве, пришедшего из Византии). Преподобного Нила в литературе XIX–XX веков традиционно ставили в духовную оппозицию Иосифу Волоцкому: у Нила – молитвенная глубина и «дух внутренней свободы», у Иосифа – «формализм и ригоризм». Оппозиция эта глубоко надуманная, искусственная. Водораздел прошел позднее между их учениками, но не между этими двумя учителями русского монашества.

Либеральным историкам не нравился акцент Иосифа на телесном благочинии. Видимо, они забыли слова апостола Павла: «прославляйте Бога и в телах ваших» (1 Кор. 6: 20). И Василия Великого: «не верь, что не сохраняющий себя во внешнем благоустроен внутренне». И Григория Паламы: «после падения внутреннему человеку свойственно уподобляться внешним формам». И Нила Сорского в придачу, который придавал значение молитвенной позе и цитировал те же слова Василия Великого. Г. П. Федотов приводит наставление Иосифа Волоцкого: «Стисни свои руце, и соедини свои нози, и очи смежи, и ум собери», сопровождая снисходительным комментарием: «В этом вся духовная школа иосифлянства».

Нил и Иосиф, не соглашаясь друг с другом в некоторых вопросах церковной политики, не были ни врагами, ни недругами. Старец Нил переписывал «Просветитель», а Иосиф в предисловие одного из своих сочинений поставил Нилово «Послание некоему брату». Ученики Иосифа также переписывали сочинения Нила. Но суть не в этом.

Иосиф Волоцкий, несомненно, был знатоком исихастского делания и поддерживал традицию этой мистической молитвенной практики, бравшую начало на Руси со времен Сергия Радонежского. Но исихастскую традицию он знал независимо от Нила. Прямая линия духовного преемства идет к Иосифу от преподобного Сергия – через его учителя Пафнутия Боровского, чьим наставником был Никита Серпуховской, ученик Сергия Радонежского. Иосиф – духовный «правнук» Сергия, когда-то вкусившего исихастской «сладости безмолвия». Волоцкий игумен любил и почитал Симеона Нового Богослова, византийского столпа исихазма, изучал и переписывал его творения, часто цитировал. Кроме того, он был почитатель иконного творчества монаха Андрея Рублева, также ученика Сергия, собирал иконы его кисти, расспрашивал старцев – живых свидетелей – о жизни Андрея. А иконопись Рублева, безусловно, пребывает в русле исихастского созерцания нетварного света.

От старцев Иосиф узнал о художественно-богословском методе преподобного Андрея и оставил его описание – уникальное свидетельство о глубине молитвенно-созерцательного бытия святого иконописца. Иконники Андрей и Даниил «…всегда ум и мысль возносили к невещественному и Божественному свету, телесные же очи всегда возводили к вещественным краскам, коими написаны образы владыки Христа, и Пречистой Его Матери, и всех святых». Из этого свидетельства никак не получается вывести равнодушие преподобного Иосифа к внутренней жизни духа. Скорее, наоборот.

Близким знакомым волоцкого игумена был другой великий иконописец Руси – Дионисий, создатель знаменитых фресок Ферапонтова монастыря. Исследователи также приписывали Дионисию тягу к форме, формализацию иконных образов. Но вот что писал о его творениях советский искусствовед Н. К. Голейзовский: «…новые формальные элементы… свидетельствуют… о настойчивых поисках наиболее выразительного художественного языка, способного вызвать состояние “духовного созерцания”»; «Дионисий пользуется в своем творчестве теоретическими выводами исихастов и в первую очередь учением об умной молитве». А на фресках в Ферапонтове Дионисий отображает молитвенное состояние и «результат “умного делания”, ярко обрисованный в сочинениях исихастов. Вот как передает это состояние Нил Сорский: “Зрю свет, его же мир не имать… внутрь себе зрю Творца миру, и беседую, и люблю, и ям, питался добре единым бо видением и съединився Ему, небеса превосхожду”».

Через эту любовь к «умно́й» иконописи и раскрывается «сокровенный сердца человек» Иосифа Волоцкого. В своем «Послании иконописцу», адресатом которого, скорее всего, был Дионисий, преподобный Иосиф дает описание сердечной молитвы и внутреннего созерцания световидных энергий Бога: «Когда ты поклоняешься Господу Богу твоему… тогда всем сердцем твоим и умом и помышлением воздевай зрение ума ко Святой, Единосущной и Животворящей Троице – в мыслях твоих и в чистом сердце твоем»; «Изгоним всё земное из помыслов: злопамятство и гнев, ярость и ненависть и плотские вожделения – и очи понудим к слезам, и всего себя устремим к небесам»; «Молитву же я имею в виду не такую, что лишь на устах держится, но исходящую из глубины помыслов; подобно тому, как деревья, которые, пустив корни в глубину, не ломаются от ветра, так и молитва, из глубины мысленной воссылаемая, простирается в высоту»; «Предстоя с херувимами, летая мыслью с серафимами, будучи плотью сопричтен к бесплотным силам, сподобился ты предстояния общему Владыке»; «Душа… исполнится великой светлости с помощью Божией, словно некие лучи посылаются от Бога в мысли молящегося».

«Формалист» Иосиф Волоцкий – делатель сердечной молитвы исихастов?! Именно так.

Однако описание это всё же осторожное, прикровенное. Дионисий был мирянин, а позднее свое «Послание» Иосиф включил в «Просветитель», расширив адресацию. Исихастское же делание – исключительно для опытных монахов, и обучение ему должно происходить не на бумаге, а из уст в уста от учителя к ученику. Подробных инструкций по практике сердечной молитвы не оставил никто из византийских святых, выработавших учение исихазма.

Но у волоцкого игумена, как и у других, были ближайшие ученики, во всем следовавшие за наставником – и в суровой телесной аскезе, и в молитвенном делании. Это о них он обмолвился в Уставе: «…и сердце очищаем на приятие неизреченного света Христова». О всей же братии монастыря Житие свидетельствует: «Молитва Иисусова беспрестанно из уст исходила», «в ночи на молитве стояли», «делали все дела по наказу и учению Иосифа с молчанием и молитвою». В практике исихазма непрестанное творение Иисусовой молитвы имеет первостепенное значение. Но и вне умно́го делания эта молитва – лучшее средство для очищения сердца.

Однако для исихастской мистики всё же более подходит уединенная скитская жизнь, какую вели Нил Сорский и его ученики, а не общежительный монастырь Иосифа Волоцкого с его обширной хозяйственной деятельностью. Но к мистическому богосозерцанию невозможно приступить, не утвердившись в начальной форме монашеского подвижничества – строгой аскетике, очищении от страстей через телесное утруждение, молитвенные усилия, послушание и монастырскую дисциплину. Начальное деятельное подвижничество – единственный путь восхождения к созерцанию, на этом настаивает учение исихастов.

Всё это – труды, школу сурового воздержания, жесткую дисциплину – дает общежительная форма монашества, поборником которой был преподобный Иосиф. Он создавал в своем монастыре условия, необходимые любому, кто впоследствии встанет на путь молитвенного безмолвия, таинственного соединения человека с Богом в созерцательном подвижничестве. А Нил Сорский не принимал в свой скит монахов, не прошедших через эту начальную подготовку в общежительном монастыре. Оба монастырских устроения, олицетворенные Иосифом и Нилом, – просто разные этапы одного пути.

Аскетика Иосифова монастыря – это личная нищета монахов, строгий пост, ветхие «плачевные» одежды, постоянный труд на благо ближнего. Кроме того, «один панцирь носил на голом теле под свиткою, другой – железа тяжелые», и «своей волей сами себя мучили». Не все выдерживали: «Жестоко сие есть житие, и в нынешнем роде кто может таковое снести?»

Но сердцевиной монастырской жизни было богослужение – «соборное дело». Устав преподобного Иосифа предписывал неукоснительно и безотлагательно являться в храм на соборную молитву, оставляя все дела. В этом волоцкий игумен расходился даже с уставом Василия Великого, разрешавшим монаху отсутствовать на богослужении, если он занят монастырской работой. Тем более странны претензии к Иосифу в пренебрежении литургической жизнью (у И. К. Смолича).

Впрочем, в своих творениях преподобный Иосиф заведомо отвечал критикам. К примеру, тем, кто видел в его Уставе «удушение» внутренней человеческой свободы, утеснение духа. Тех, кто считал, что «лучше есть житие, где закон и правила не жительствуют, и нет никакой тягости, ни понуждения, ни запретов, но кто как захочет, как соизволит, так и живет», волоцкий игумен смиренно наставляет: это «лучшее житие» позволительно лишь для совершенных и преуспевших в духовном делании подвижников; «нам же сие чуждо». Ибо монахи нынче уже не те, что прежде: «только образ иночества в нас есть, дел же никаких»; «ныне же поистине изнемогли… возлюбили сладость мира сего из-за своей лености, нерадения и оскудения добродетелей». Однако судить о всех монашествующих преподобный Иосиф не волен: «Глаголю и пишу не о всех, но о себе и сущих подо мною».

В Житии преподобного есть один эпизод, который ломает устоявшийся образ Иосифа Волоцкого как этакого антиинтеллигента: властолюбца, стяжателя, обрядовера, бессердечного фанатика и чуть ли не палача-инквизитора. Этот эпизод стыдливо пропустил даже Г. П. Федотов, скрупулезно подмечавший в святых, о которых писал, мистические черточки.

В 1503 году в Иосифов монастырь привезли умирающего князя Ивана Рузского, крестника волоцкого игумена. Настоятель не успел к нему: князь скончался без исповеди и причастия. Опечаленный таким концом духовного чада, Иосиф заперся в келье с умершим и своим ближайшим учеником Кассианом. По их молитве в бездыханное тело вернулась душа, а после исповеди и причастия снова отлетела. Иосиф запретил княжеским боярам говорить об этом как о чуде: «Князь просто уснул, а потом проснулся».

Иосиф Волоцкий, воскрешающий мертвого! Как это далеко от образа попа-мажора на крутой колеснице, главы коммерческого предприятия «Волоцкий стяжательный монастырь», сращивавшего Церковь с государством, отправлявшего на костры креативную оппозицию…

«Возлюбленный, где бы ты ни был: на море, на дороге или в доме, идешь ли ты, или сидишь, или спишь – на всяком месте непрестанно молись с чистой совестью, говоря так: “Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя”», – заповедует Иосиф Волоцкий в «Просветителе».

КАК МОНАХИ ЗАВОЕВАЛИ ДЛЯ РОССИИ АРКТИЧЕСКИЙ ПЛАЦДАРМ. СВЯТЫЕ ТРИФОН ПЕЧЕНГСКИЙ И ФЕОДОРИТ КОЛЬСКИЙ

Земли, которые зовутся Русским Севером, несколько столетий, начиная с XI века, были фронтиром Древней Руси – территорией естественного роста русской цивилизации. Эти края осваивали сборщики дани с туземных народов, затем русские первопоселенцы, промысловые люди, земледельцы. В дремучих северных лесах единственным человеческим жильем нередко оказывалась избушка монаха-пустынножителя. Изначальным порывом этих одиночек, жаждавших уединения с Богом, процвел в XV–XVII веках Русский Север от Заволжья до Ледовитого океана. Усилиями одних колонистов-промысловиков этот расцвет не случился бы. Нужна была консолидация сил, организующее начало. Таким началом становились монастыри.

Обычно всё происходило так. Приходил отшельник, поселялся в глухом месте, рубил церковь или часовню. Чуть погодя образовывалась община, составлялся монастырь. Князья жаловали ему земельные владения, промысловые угодья. Через четверть века вокруг кипела жизнь: погосты, села, распашки, дороги, ремесла, промыслы. Местное языческое население прилеплялось к русской жизни через проповедь Христа и добровольное крещение. В истории Севера известен лишь один народ, не пожелавший принять русскую веру и государственность. Легендарная чудь, не имея сил противостоять Руси, по преданию, «ушла в землю», а по скандинавским источникам – переселилась в XIII столетии в Норвегию. Еще долго напоминанием о ней были зараставшие лесом чудские городища, наверняка считавшиеся у окрестных жителей «плохими местами», где безобразит нечисть. Военных столкновений при колонизации этих земель Русский Север почти не знал.

На северо-западном порубежье всё было почти так же… с одним очень существенным отличием. Здесь сперва Господину Великому Новгороду, затем Московской Руси пришлось столкнуться с жесткой конкуренцией шведов, норвежцев и датчан. Западные соседи-христиане тоже хотели видеть в местных язычниках своих подданных.

Новгород в XII–XIV веках распространил свою руку широко и далеко за пределы нынешних границ России. Дань ему платили карелы, жившие на землях нынешней Финляндии вплоть до Ботнического залива Балтики (на русский лад – Каяно-моря), а также лопари-саамы всей северной Лапландии, от Кольского полуострова до северо-запада нынешней Норвегии. Острота ситуации заключалась в том, что Лапландия, не принадлежа никому, платила дань и русским, и норвежцам, и шведам, то есть была троеданной. Это была территория постоянных вооруженных конфликтов, то разгоравшейся, то затухавшей войны.

Стычки между сборщиками дани всех трех сторон перерастали в военные походы. Но чаще это были просто разбойные набеги. Особенно частыми они сделались с тех пор, как норвежцы и шведы стали нарушать «конвенции». По Ореховецкому договору 1323 года Каянская земля, то есть Восточная Ботния, где на «семи реках» жили карелы, платила дань Новгороду. Полвека спустя шведы построили там свою крепость Оулу, а вокруг расселились подвластные им финны. С тех пор русские навсегда потеряли Каянь. Норвежцы же еще раньше поставили свое укрепление Вардегус, «Сторожевой дом», на берегу Ледовитого океана (современный город Вардё). Хотя по договорам никаких постоянных поселений в районе общего сбора дани строить было нельзя никому.

В набеги на норвежцев и финнов обычно отправлялись новгородские крещеные карелы со своими воеводами. Предание об одном из воевод рассказывает: некий знатный корелянин Валит разбил в бою норвежцев и на месте побоища, недалеко от Вардегуса, поставил свое укрепление из камня – Валитово городище. Жил он то ли в XIV, то ли в XV столетии.

Монахи появились «на Студеном море, у Мурманского рубежу», то есть на Кольском полуострове, в конце XIV века. Это случилось после того, как пустынник Евфимий основал возле устья Северной Двины, на Белом море, Николо-Корельский монастырь. Берега великой северной реки были давно обжиты новгородцами, но края дальше «на полночь» оставались дики и малолюдны. Разве что рыбаки-поморы ставили по берегам летние становища. А первое постоянное русское поселение на Кольском полуострове организовали Евфимий Корельский и его собратья. Это был монастырский Корельский погост на реке Варзуге, на южном, Терском, берегу полуострова, у Кандалакшской губы Белого моря. Он появился в том месте, где еще в начале XIV века был построен деревянный острог. Карельские сборщики дани, служившие Новгороду, использовали крепостицу для временного хранения дани, собираемой с кольских лопарей.

Николо-корельские монахи стали первыми христианскими просветителями «дикой лопи» и северной некрещеной «корелы». Пути их проповеди шли вдоль беломорских берегов и далее, на Мурманский рубеж, в норвежскую сторону. Проповедь была наглядна: в устьях рек и у морских губ монахи ставили церкви, часовни, скиты. Все эти спорадические очаги христианства тоже получали имя Николая Чудотворца, покровителя плавающих и путешествующих. Со временем вокруг церквей разрастались поселения поморов. Память об этих Никольских путевых «столпах» запечатлелась в поморском присловье: «от Холмогор до Колы тридцать три Николы». Кола – бывшая столица полуострова, а ныне пригород Мурманска. Но в реальности «Николы» ушли намного западнее Колы – до самого норвежского Сторожевого дома, крепости Вардегус. В русских источниках XVI века упоминается загадочный «монастырь святого Николая против Варгава» (русское название Вардегуса). Некогда он был разорен то ли шведами, то ли норвежцами. Следов его не сохранилось.

В те времена Баренцево море называлось на Руси Мурманским. Оттуда приплывали в Беломорье мурманы – норманны, чтобы пограбить русские берега. Самый крупный набег случился в 1419 году в ответ на новгородское «повоевание» норвежцев. «Пришли мурмане войною в 500 человек». Сперва они сожгли Корельский погост, затем поплыли к устью Двины – разорили Николо-Корельский и Михайловский монастыри, три церкви и поселения поморов на окрестной территории, вырезали людей, включая монахов. Им всё же дали отпор – двиняне захватили два судна, на остальных разбойники убежали. Главный удар норвежцев был направлен на очаги православной проповеди в краю, а это значит: конкуренты хорошо понимали, на чем держится русская колонизация Севера. Что без православия и распространения его среди местных язычников Русь не закрепится на этих землях.

Николо-Корельский монастырь был возобновлен полвека спустя на средства знаменитой новгородки Марфы Посадницы. К тому времени Беломорье уже освящалось молитвами иноков новой обители на Соловецких островах. Слава одного из его зачинателей, Зосимы Соловецкого, была так велика, что «многие из окрестных дикарей сами приходили к нему, принимали святое крещение и даже постригались в монашество».

Ну а неофициальные боевые действия на порубежье продолжались. К примеру, русские не забывали, что Каянская земля по праву принадлежит им, и ходили туда за данью. Итогом этих походов были пепелища ограбленных финских поселений, с русской точки зрения возникавших там незаконно. Шведы с норвежцами ответно посылали свои судовые рати на Белое море. Но таких кровавых разгромов, как в 1419 году, им уже не давали совершать.

Московская Русь, включив в свой состав новгородские владения, заполучила в наследство и эту проблему. Во время русско-шведской войны конца XV века Иван III отправил большую рать на Каяно-море. Войско, набранное в северных русских землях, переплыло Белое море и реками ушло к Ботническому заливу, повоевало там карельских жителей «семи рек» и привело их под присягу московскому князю. Однако присоединить территорию всё же не удалось – слишком труднопроходимые леса и болота отделяли ее от русской Карелии. Разбойная война на пограничье вскоре возобновилась.

Наверное, есть какой-то символизм в том, что основателем самого северного русского монастыря-форпоста на Мурмане стал непосредственный участник этой войны. Трифон Печенгский (мирское имя, предположительно, Митрофан) был предводителем одного из отрядов то ли сборщиков дани, то ли охотников за добычей, что периодически наведывались в Каянские края и более северную норвежскую Лапландию. По собственному его рассказу (записанному позднее голландским купцом Симоном ван Салингеном), он «был грозным для врагов воином, много народу ограбил и разорил на границе и много крови пролил, в чем раскаялся и о чем горько сожалел».

В преданиях саамов сохранилась «романтическая» история о том, как жестокого атамана разбойников Трифона сопровождала в походах его возлюбленная Елена. И как однажды он в припадке гнева нечаянно ее убил.

Сильнейший порыв раскаяния погнал его на край земли. Около 1514 года Трифон в одиночестве ушел далеко на север, на мурманское побережье океана. Через пять лет горьких скитаний он встретил другого пустынника, монаха Феодорита. Судьба свела двух будущих просветителей Русской Лапландии, и с этих пор они, хотя и расставались на годы, никогда не теряли друг друга из вида.

Феодорит Кольский пришел на Мурман, имея вдохновенный замысел приобщать к христианству лопарей. Этот народ издревле стяжал славу страшных колдунов. Норманны называли их «языческими чудовищами». Темное лопское колдовство вызывало опасения у окрестных народов, в том числе и у русских. Шведы и финны выведывали у лопарей секреты их «боевой магии». Даже Шекспир был наслышан о них: «Не сомневаюсь я, / Что это все проделки чародейства, / Что много здесь лапландских колдунов» («Комедия ошибок», перевод П. Вейнберга). Особенно могучими чародеями, приручившими бесовскую силу, слыли кольские лопари. Так что проповедь христианства в этих краях была связана не просто со смертельной опасностью (могли убить), но и с риском погубить собственную душу. Этот тяжелый труд был по плечу лишь настоящим святым, которые могли без вреда для себя побороться с бесовскими кознями и мороками.

Трифон многому научился от опытного в духовных делах Феодорита – молитве, православной аскетике. Перенял у него миссионерское горение духа. О плодах их деятельности рассказывают летописи: в 1526 и 1532 годах к великому князю Василию III и новгородскому архиепископу Макарию приходили послы от лопарей с просьбами прислать им священников, чтобы крестить уверовавших, освятить церкви и начать богослужение. Храмы были поставлены в южной части Кольского полуострова – в Кандалакше и на севере – в вершине Кольской губы, на месте будущей Колы.

Вскоре оба подвижника сами отправились в Новгород. К обширной Новгородской епархии относились тогда все северные земли до океана. Феодорит и Трифон поведали владыке о своих трудах и нуждах новокрещеных лопарей. Макария, будущего митрополита всея Руси, просветителя, радетеля русской культуры и государственности, их рассказ обрадовал. Наверное, после он сам завел речь о необходимости утверждения Руси в малолюдном лопском краю, наполнения его христианским духом, устроения там центров русского присутствия – монастырей. Из двух кольских подвижников, может быть, глубже понимал эти заботы Макария именно Трифон. На опыте собственной боевой молодости он убедился, насколько острой была нужда в присутствии государства на карельских и лопских землях, где царила разбойная воля пришельцев со всех сторон: кто сильнее, тот и взял. И насколько зыбки там заявляемые права на ту или иную территорию.

Вернувшись на Мурман в 1533 году, Трифон положил основание своему монастырю на самом западном пределе, где обитель могла существовать относительно безопасно, не искушая воинственность норвежцев. Приведя с собой строителей, он поставил Троицкую церковь на реке Печенге, что впадает в Варяжский залив (Варангер-фьорд), на западном берегу которого стоял норвежский Вардегус. В тех местах, где заканчивалась прибрежная череда «тридцати трех Никол». Феодорит же через несколько лет основал свою обитель, тоже Троицкую, на острове в устье реки Колы, впадающей в Кольскую губу, а немного позднее еще одну, в Кандалакше.

Все три сыграли свою роль в христианизации Мурманского края. Многие лопари сами принимали в них монашеский постриг. Феодорит составил для саамов азбуку, переводил на их язык Священное Писание. Но из всех трех монастырей державное значение четверть века спустя приобрел именно Трифонов. В середине 1550-х годов Иван Грозный выдал обители грамоту на владение и хозяйственное освоение земель к западу и востоку от Печенги, до самой Колы. Вероятно, тогда же монастырь сделался ставропигиальным, то есть вошел в подчинение непосредственно главе Русской Церкви. Таким статусом обладали лишь несколько самых значимых для страны обителей.

В 1560–1580-е годы Трифонов монастырь был центром экономической жизни Кольского полуострова. Монахи и монастырские работники занимались рыболовством, солеварением, добычей пушного зверя, птицы и речного жемчуга. Была своя верфь, строили суда. Поначалу монастырь отправлял груженые корабли в Норвегию для торговли, но вскоре на Печенгу стали приплывать иностранные купцы. Первыми были голландцы, и в устье Печенги образовался крупный узел русско-нидерландской торговли. Вторым экономическим центром края стала Кола – но не как монастырское поселение, а как торговый и промысловый порт. Торговали не только северным промысловым товаром. Русские купцы везли из центральной Руси для продажи иностранцам зерно, лен, воск, деготь, пеньку и пр. Гавани Печенги и Колы составляли мощную конкуренцию торговле англичан в Холмогорах на Северной Двине. В Коле обосновались тогда крупные промышленники и купцы Строгановы.

Наверное, Трифону «стяжательская» деятельность его обители была не по душе. Сам он до последних дней жизни даже спал на полу, постелив рогожу, и монахов своих учил «не любить мира и всего, что в мире», хранить смирение и воздержание.

Но он также понимал, что русская колония должна расти и крепнуть, а это невозможно без обширного хозяйства. Примерно в это время норвежцы, а точнее их датские правители, начали максимально затруднять русским сбор дани в западной Лапландии. В ответ их самих, как чуть ранее шведов, отлучили от взимания дани с кольских лопарей. Общий круг сбора дани сузился до района, очерченного Печенгой и рекой Нявдема (Нейден) немного западнее. «Ничейный» статус эта земля сохраняла еще два с половиной столетия. Однако и там возникали русские островки – поселения монастырских работников, церковь Бориса и Глеба, построенная Трифоном на реке Паз (Патсойоки), им же поставленная часовня Святого Георгия у Нявдемы.

Активная промысловая деятельность монастыря и русско-европейские торговые обороты на Мурмане вызывали раздражение у Швеции и Дании (чьей провинцией была Норвегия). Оба королевства рассматривали эти края как собственность и считали свои интересы ущемленными.

Между Данией и Русью завязались дипломатические споры по поводу лапландских территорий и их разграничения. Длились они не один десяток лет. Датский король и его посланники пеняли московскому царю на то, что русские построили в норвежских владениях свои монастыри и притесняют датских подданных, чиня им убытки. Послы Дании в переговорах с русской стороной четко формулировали свои «скромные» претензии: «Вся Лапландия принадлежит Норвегии; из расположения к царю король уступает ему южную часть (Терский берег Кольского полуострова, давно заселенный поморами. – Н. И.) и себе оставляет лишь северную». Уже упоминавшийся голландец ван Салинген, по совместительству датский шпион, составил подробную карту Лапландии и Русского Севера. На ней поперек Кольского полуострова он начертил слово «Норвегия».

Московское правительство било доводы датчан своим козырем: «Лопская земля искони вечная наша вотчина за много лет… и на той земле монастырь Печенский и волость Кола… и Нявдема и Паз-река и погост Мотоцкой искони поставлен, и в них живут наши люди русские и корельские, и лопь крещеная и некрещеная…»

Печенгский монастырь в этом споре играл роль пограничного столба. На протяжении десятилетий Россия и Дания предъявляли друг другу свои выкладки – когда именно он появился, то есть чьи права на территорию древнее. Датчане относили его возникновение к 1530–1540-м годам. Москва настаивала на более ранней датировке – начало XVI столетия. Если подразумевать Трифонов монастырь, то датчане были ближе к истине. Но русские дипломаты, скорее всего, имели в виду тот самый загадочный Никольский монастырь «против Варгава», исчезнувший со временем не без помощи западных соседей. Так, в грамоте царя Федора Ивановича датскому королю от 1582 года сказано: «Тот Печенской монастырь блиско ста лет, как стал». Кроме того, русские переговорщики знали о новгородском воеводе Валите, который «воевал ту землю и к Новгороду прилучил и дань на них положил… и многие лопари в тех годах крестились при Геннадие, архиепископе Новгородском, тому ныне (в 1603 году. – Н. И.) со сто двадцать лет».

В 1580-е годы датчане даже начинали боевые действия на Мурманском море, которое король Фредерик II объявил своим «заливом». Совершенно по-пиратски захватывали европейские суда, препятствовали торговле. Два десятка лет спустя датские послы по инструкции последовательно предлагали царю Борису Годунову уступить королю: 1) всю Лапландию, 2) часть ее, 3) хотя бы один Печенгский монастырь. Дания очень хотела завладеть этой обустроенной и богатой колонией на Печенге. Предлагала заплатить за весь край 50 тысяч талеров. Но московское правительство заявило, что и пяди не отдаст ни за какие деньги. Это было невозможно даже гипотетически. Отдать православную обитель в руки протестантов, последователей «люторской ереси»? Никогда! Да и с какой стати. Вся лопская страна – древняя вотчина московских государей, норвежский Варгав/Вардегус должен быть разрушен, поскольку за ним еще тысяча верст искони русских земель.

К иным средствам для овладения Кольским полуостровом и Поморьем прибегла Швеция. Еще в 1570-е годы во время Ливонской войны шведские суда входили в Белое море и нацеливались на захват Соловецкого монастыря. Русское правительство после этого озаботилось военным укреплением края. На Соловках начали возводить мощную монастырскую крепость из дикого камня-валуна. В последующих войнах островная обитель стала центром обороны Поморья, ее игумен имел едва ли не воеводские полномочия. Были также построены Сумской острог на Белом море и Кольский на Мурманском. Печенгский монастырь тоже обзавелся деревянными крепостными стенами с башнями – по всем правилам тогдашней фортификации. Вот только гарнизон туда, в отличие от Соловков, не прислали.

В 1589 году шведы стали готовиться к очередной войне с Россией. Но еще до начала открытых боевых действий они дали отмашку партизанскому войску финнов. Весной и летом те совершили два разбойных налета на западный берег Белого моря. Был уничтожен Кандалакшский монастырь, при этом вырезано 450 человек монахов и мирян. Разорены и пожжены несколько крупных поморских селений.

В декабре того же года финский отряд тайно, под покровом полярной ночи подошел к Печенгскому монастырю. По пути уничтожал всё живое – при монастырской верфи на Паз-реке, в поселке возле гавани. Вероятно, в монастыре нашелся предатель, открывший разбойникам ворота крепости. В одну ночь были зарезаны и замучены пытками около сотни иноков, послушников и монастырских трудников. Известны имена 95 убитых, но местное предание говорит о 116 мучениках. Четыре века спустя, в наше время, все они были причислены к лику святых. Сам монастырь финны сожгли дотла. Следующей их целью была Кола, но попытка захватить город наскоком окончилась бегством уцелевших остатков отряда.

Организатор и предводитель этих трех кровавых набегов на Русь – Пекка Весайнен, национальный герой финнов. В Финляндии ему поставлены несколько памятников.

Через год гораздо более крупный шведский отряд снова штурмовал Колу, но взять не смог. Спустя 20 лет, во время Смуты, шведское войско опять приступало к городу и вновь было отброшено.

Печенгский монастырь после финского разорения возродили на новом месте, в Коле, под защитой ее стен. Там он просуществовал до закрытия во времена Екатерины II. Но монахи не оставляли пепелище, где были погребены печенгские мученики и неподалеку, в старой церкви, находилась могила святого Трифона. Несколько человек жили там в скиту постоянно. А при монастырской церкви Бориса и Глеба на Паз-реке действовал лопарский православный приход.

Дания же еще в течение двухсот лет ежегодно отправляла в Колу своего посланника. Тот выражал официальный протест по поводу запрета датским представителям собирать дань с кольских лопарей. Со временем эти визиты превратились в ритуальное и приятное гостевание. Датского посланца принимали с русским хлебосольством.

В 1820-е годы российские и норвежские власти наконец решили покончить со странной ситуацией, когда между государствами фактически отсутствовала граница. Генерал-губернатор края собрал необходимые сведения. В его отчете министру иностранных дел России фигурировали Печенгский монастырь, грамота Ивана Грозного, отдавшая во владение монахам земли к западу, и Борисоглебская церковь. Было сказано, что вся эта официально «ничейная» территория – исстари российская. «Могла ли быть выстроена церковь в 1565 году и ныне существующая за рекою Паз, когда бы не принадлежала земля та России?»

Когда местные жители узнали о результатах разграничения, разразился скандал. Петербургский чиновник, проводивший вместе с норвежцами границу по Паз-реке, легкомысленно подарил им большой кусок земли на восточном берегу реки, у океана. Но Борисоглебский храм на западной стороне реки всё же остался в России – граница вильнула, охватив квадратный километр территории с церковью. Сейчас это российский анклав, отделенный от России рекой и пограничной полосой. Попасть туда обычному человеку затруднительно. А вот Георгиевская часовня ушла в Норвегию.

После закрытия Печенгского монастыря промысловая жизнь на Мурмане стала угасать. Богатые рыбой места обезлюдели до того, что во второй половине XIX века правительство начало выдавать денежные пособия тем, кто соглашался переселиться в Русскую Лапландию. В 1880-е годы возродили и саму обитель на старом месте, на Печенге. Ненадолго. После 1917 года вся приграничная территория вместе с Печенгой отошла к Финляндии. Во время Великой Отечественной монастырь был уничтожен, монахи изгнаны, строения разрушены в ходе боев.

Но немцев в 1941 году остановили и удержали именно на этом рубеже. Дальше Печенги они смогли продвинуться лишь на 50 километров. После войны эта земля вошла в состав СССР.

В историографии не принято учитывать метафизические нюансы. А с точки зрения христианской историософии, место погребения святого подвижника и некогда пролитая кровь мучеников могут служить сильным геополитическим фактором. Земля, в которой лежат погибшие русские солдаты, для России навеки свята. А земля, где лежат русские святые, обагренная их мученической кровью, навеки… русская. По высшему счету.

Уже в наше время при раскопках фундамента древнего храма, где, по преданию, находится погребение самого Трифона Печенгского, обнаружили большую братскую могилу советских воинов. Они погибли в 1944 году при освобождении этой территории от фашистов и были похоронены как святые – внутри церковных стен, пускай и не сохранившихся.

После войны район Печенги вернулся в Россию (СССР). В 1990-е годы вокруг единственной уцелевшей монастырской церкви, под алтарем которой лежали кости древних печенгских мучеников, снова образовалась монашеская община.

Что было бы, не появись на Мурмане в XVI веке русские монастыри? Из Москвы этот далекий край виделся слишком туманно, расплывчато; возможно, и не стали бы держаться за эти земли так крепко. Даже в первой половине XIX века российские власти считали эту окраину слишком убогой, бесплодной и бесперспективной – и родилась идея продать ее Англии. Англичане имели виды на Поморье еще за два с лишним века до того, вслед за шведами разрабатывали проекты его силового захвата и колонизации. Дальше за Беломорьем им светил освоенный поморами путь к сибирским богатствам – на Обь, Енисей. В XVI–XVII века англичане и голландцы настойчиво отправляли в Сибирь одну морскую экспедицию за другой (правда, не достигали цели). Те и другие предполагали основывать свои колонии на берегах Северного океана и на сибирских реках. Шведов, заполучи они беломорскую «Кемску волость» и Кольский полуостров, тоже, наверное, поманила бы сибирская пушнина.

Конфигурация северных границ России сейчас могла бы быть совсем иной. Но на пути у западных соседей изначально встала православная «монастырская колонизация». Государство в XVI веке вынуждено было взять под свою защиту освященный Церковью заполярный край земли, который века спустя стал плацдармом России в освоении Арктики. Русские монахи, подвижники-миссионеры сыграли чрезвычайную роль в закреплении Мурманского Севера за Россией.

Святые Трифон и Феодорит оставили глубокий след и в жизни лопарей-саамов. Писатель Борис Шергин в середине XX века записал быль о том, как помирал старый лопарь. Пришла по его душу смерть, и старик попросил у нее, чтобы лежать ему в родной, отеческой земле. «Где твое отечество?» – спросила Смерть. Лопин, всю жизнь кочевавший со своими оленями между Русью и «датской стороной» (Норвегией), выпросил у нее отсрочку, чтобы найти ответ. Стал спрашивать у рода-племени: «К какой земле мне приложиться?» Внуки отвезли лопаря к Феодориту Кольскому. «Добро тебе и роду твоему сообщиться с Русью, приложиться к языкам Руси», – услышал старик от Феодорита. Когда опять пришла Смерть, он рассказал, в какой земле решил помереть. «Знал ты, лопин, с кем подумать! Кабы ты сдумал на Датскую сторону, то бы и род твой без имени остался, и твоя память в забвение пришла», – усмехнулась Смерть.

Те лопари, которых в XIX веке отрезало границей от России, давно сделались протестантами. Но память их всё же не совсем пришла в забвение. С 1992 года в Норвегии при Георгиевской часовне в Нейдене действует православный приход. И паломничают норвежские саамы к Борисоглебской церкви на Паз-реке. «Не может умереть лопарь, не помолившись у Бориса и Глеба», – говорят они.

Наверное, мало в России монастырей, схожих судьбой с Трифоно-Печенгским. Может быть, он один такой, не однажды умиравший и воскресавший, всяк раз на новом месте. С горсткой монахов он и сегодня – форпост русского духа на севере, в Русской Арктике. Трудно, скудно там живется у берегов Ледовитого океана. Но братия не унывает и совершает свой труд – молитву о всех и за вся.

ПРИТЧА О ГРЕХЕ И ПОКАЯНИИ. МОРСКИЕ СКИТАНИЯ ВАРЛААМА КЕРЕТСКОГО

В Евангелиях рассказано, как Сын Божий разговаривал с людьми с помощью иносказаний, удобных для понимания. «И поучал их много притчами» (Мф. 13: 3). В притчах Господних суть христианской веры, облеченная в метафору, дана ярко и «осязаемо» – лишь бы душа была открыта для восприятия. Но притча – слишком универсальный жанр, чтобы ограничиваться только Евангелиями. Бог рассказывает их нам от начала истории. Воцерковленные историки это знают: «Господь рассказывает человекам притчи о человеках и через человеков». Человеческие судьбы и их тайны – те же притчи Господни, только не словесные, как в Евангелиях, а бытийные, поведанные через людские жизни. Стоит в них всматриваться и понимать их смысл, потому что «кто имеет, тому дано будет и приумножится» (Мф. 13: 12) – кто разумеет, тому будет дана благодать для претворения разумения в веру и в дела веры.

В Житии северно-русского святого Варлаама Керетского притча настолько ярка и выразительна, что невозможно пройти мимо, не поразившись. Эта притча о грехе и покаянии, рассказанная четыре века назад, слишком необычна и даже страшна для обыденного человеческого сознания. Поэтому людская память предпочла предать ее полузабвению, исказить, раскромсать на фрагменты и обессмыслить, хотя покаянный подвиг этого человека проходил практически на виду у жителей Поморья и Кольского полуострова. Однако есть в этой притче нечто такое, что будоражит ум и воображение. С уровня Господня иносказания она просто перешла на более низкую ступень, в фольклорные жанры: в присловья, легенды, поморские песни-стáрины. Писатель Борис Шергин в середине прошлого века записал «Стáрину о Варлаамии Керетском», а в книгах авторов-путешественников XIX – начала XX века, описывавших те края, встречаются обрывки предания о Варлааме, на разные лады «обработанного» фольклором. История подвижника в них изувечена до совершенного отсутствия христианского смысла. Лишь недавно обнаруженный церковный «Канон преподобному Варлааму Керетскому», созданный в XVII веке, позволил узнать ключевые подробности жития святого и заново осмыслить.

Варлаам Керетский жил в XVI веке. Родиной его было село Кереть на берегу Кандалакшской губы (залива) Белого моря, а имя до монашеского пострига – Василий. В 1535 году его назначили приходским священником в Колу – маленькое рыбачье поселение на Ледовитом океане. Мурманский край тогда только начинал познавать христианство трудами просветителей – Феодорита Кольского и Трифона Печенгского. Северной нечисти, державшей в плену идолослужения местное население – саамов-лопарей, был нанесен лишь первый удар. У окрестных народов Лапландия пользовалась дурной славой как страна сильных колдунов – приемами колдовского общения с бесами владел чуть ли не каждый лопарь. Одно из многочисленных идольских капищ находилось на скале у Кольской губы, но ко времени служения в Коле иерея Василия оно, видимо, запустело. Предание гласит, что там поселился бес, который препятствовал рыбакам выходить в море, топил корабли. И крещеные поморы начали оставлять на скале продукты в качестве жертвы – только тогда бес пропускал их. Узнав об этом, кольский священник пришел на скалу и молитвами прогнал нечистого. А через несколько лет демон отомстил ему.

К тому времени отец Василий был переведен на приход в родную Кереть. Там всё и случилось. Нечистый вселился в жену священника, и тот решился на проведение чина изгнания беса. Во время обряда он, вовсе того не желая, нанес ей смертельную рану литургическим копием. Священник стал невольным убийцей собственной жены. Потрясенный своим преступлением, он отправился в Колу к духовному отцу – Феодориту Кольскому. На исповеди тот наложил на кающегося небывалую епитимью: взять из могилы гроб жены и идти с ним в море; оплакивать грех, плавая вокруг Кольского полуострова до тех пор, пока не истлеет мертвое тело.

Покаянное плавание в Белом и Баренцевом морях длилось три года – летом и зимой. Карбас (поморская лодка) стал для него плавучим «гробом», который, как надеялся отчаявшийся женоубийца, вскоре найдет свою могилу в море. Сильные шторма, подводные скалы, частые туманы… Белое море считается тяжелым для мореходства – в летний период. Зимой, когда ко всему этому добавляются полярная ночь и ледяные торосы, навигация практически невозможна. А если среди льдов плывет даже не большая промысловая ладья поморов, а маленькая лодка на веслах?

Но море не хотело хоронить в себе кающегося грешника. Оно лишь максимально затрудняло ему покаянный труд. Карбас женоубийцы всегда сопровождала непогода с туманом, дождем и встречный ветром. В Поморье доныне существуют присловья: «пошел, как Варлаам против ветра» и «Варлаамьева лодья пришла», когда с моря надвигается туман, а в северной Норвегии в этом случае говорят «русский поп жену привез».

В год он совершал 12 ходов – из Кандалакшской губы в Колу и обратно, около тысячи километров в один конец. 36 путей за три года – на веслах через волны, ветра и льды. При жесточайшем посте – употреблять рыбу ему было позволено лишь раз в год на Пасху. И всё это время перед глазами стоял гроб с тлеющим телом убитой жены.

А теперь посмотрим на это с притчевой стороны всей истории.

Изгнание демона со скалы-капища. Повелевая именем Божьим нечистым духам, человек тем самым участвует в божественной славе своего Творца, владыки всего тварного мира. Для этого участия и сопричастности Богу и были созданы невещественные духи и телесные человеки. Но часть духов отпала, вознамерившись стать на равных с Богом, и была низвержена с небес. Они возжелали себе божественных почестей, для чего научили людей языческим культам, идолопоклонству. Кольская история с бесом – это аллегория падения сатаны и его воинства. С неба их изгнали ангельские силы, а на земле то же самое совершает человек, сохранивший верность Богу, неподвластный самозванным «богам».

Беснование жены и убийство. Месть демона священнику – это иносказание об изначальной ненависти сатаны к человеку («Лукавый змей не терпяще зрети тя Богу предстояща» – из «Канона Варлааму») и о грехопадении людей, которых подтолкнул к этому нечистый дух. Первой он обманом соблазнил жену и через нее Адама, тем самым подвигнув обоих на самоубийственное деяние – падение из блаженного и бессмертного состояния в скорбное и смертное. Неизвестно, в чем именно выражалось беснование супруги священника. «Канон» говорит лишь, что она стала вести себя «соблазнительно» («Стáрина о Варлаамии Керетском», однако, передает классическую картину одержимости бесом). Кроме «соблазна» через жену в этой истории видны и другие составляющие грехопадения: нарушение человеком заповеди послушания и дьявольский обман. Приходской священник берется провести обряд изгнания нечистого духа из бесноватой, тогда как церковное правило запрещает это для белого, немонашеского духовенства. Он должен был везти жену в ближайший монастырь – в Соловецкий или в ту же Колу, где его духовник старец Феодорит уже основал свою обитель. Но он не сделал этого, понадеявшись на себя. В храме он приближается к жене с копием в руке, чтобы читать над ней молитвы, – но вдруг «с яростию» устремляется на нее и «поражает смертною язвою». Со стороны это выглядело как намеренное убийство. Изнутри, глазами священника, это был удар святым копием по бесу – очевидно, в тот миг нечистый дух показал себя, чтобы спровоцировать его ярость, «состояние аффекта», говоря нынешним языком.

Убийство мужем жены – той, с кем он соединен в венчании нерасторжимыми узами, с кем стал «в плоть едину», – это гибель не одного человека, а двух. Обеих половин целого. Убийство и одновременно духовное самоубийство. Точно такое же двойное человекоубийство произошло в раю – через те же соблазн, обман и непослушание.

Гроб с телом жены в лодке. Любой грех, тем более смертный, ложится тяжестью на совершившего его. Человек носит свой грех с собой, даже исповеданный, пока не истлеют все его последствия, пока он не загладится делами покаяния, пока не оживет умерщвленная им душа. Гроб в карбасе непрестанно напоминал кающемуся, что он нанес смертельную рану собственной душе. И даже двойную рану – как убийца, и как женоубийца.

Карбас и гребец в нем. Телесная храмина и душа человеческая. Тело же может быть храмом, если в нем прославляются дела Божии, а может – гробом для души, если наполнено страстями и похотями. Три года в карбасе Василия звучали псалмы и покаянный плач. Кающийся грешник вел свою лодку против волн и ветров, великими трудами очищая себя, претворяя свою человеческую немощь в подвиг. Морской подвиг стал подвигом христианским и в жизни, и в иносказании.

Море. Символ настолько ясный и распространенный, настолько употребительный в церковном обиходе, что вряд ли нуждается в дополнительном объяснении. Житейское море, полное бурь и иных опасностей, переплывает от рождения к смерти каждый. По неверным водам над морской бездной плывет и корабль спасения – Церковь.

Противные (встречные) ветра и туманы. Всякий идущий узким путем спасения знает о противлении этому врага рода человеческого, о коварстве нечистых духов, живущих в воздушной стихии между землей и небом. Их козни грозят опрокинуть лодку спасающегося, а мо́роки – соблазны и обманы – сбивают с пути, не дают видеть ориентиры. Оказавшийся во власти мо́рока (мара – по-поморски, туман) рискует насадить свою лодку на мель или подводную скалу, разбить ее в щепы о камни и погибнуть. Нужно быть очень опытным мореходом и подвижником, чтобы держать верный курс в тумане-мо́роке. И надо не выпускать весла, натруживая руки до кровавых мозолей, чтобы противостоять злым ветрам.

Морское скитание в утлой лодке. Любой грех отрезает человека от Церкви до покаяния, до разрешительной молитвы священника, воссоединяющей с церковным Телом Христовым («…Примири и соедини его святой Твоей Церковью»). С корабля Церкви, плывущего по морю, постоянно падают за борт, в бурные волны, его пассажиры – кто с небольшим камушком в кармане, кто с булыжником на шее. Кому-то вслед летят спасательные канаты и круги, для других спускают на воду лодку. Но есть грехи, для которых недостаточно спасательного круга разрешительной молитвы. Смертный грех, даже прощеный на исповеди, оставляет метастазы в душе. И сохраняются ветви (страсти), давшие этот плод (грех). Нужно длительное деятельное покаяние, чтобы вырезать то и другое. По древнему правилу, невольное убийство отлучало от церковного единства и причастия на 10 лет, убийство сознательное – на 20 лет. С церковного корабля спускают лодку и отправляют кающегося в долгое одинокое плавание-епитимью.

Через три года покаянного скитания по морским «непроходимым местам» иерей Василий был прощен Богом. Открылось это через совершение чуда. На севере Кольского полуострова есть длинный мыс Святой Нос, разделяющий воды Белого и Баренцева морей. Поморы не рисковали огибать его: течения двух морей рождают там сильные хаотичные волны, и риск для кораблей очень велик. Ладьи тянули сухим волоком через мыс, но в бухте моряков ждала другая опасность – моллюск-древоточец, «корабельное сверлило». Этот «червь» вгрызался в обшивку судов, незаметно продырявливая ее насквозь, что грозило гибелью в море.

Руки, обагренные некогда кровью жены, были воздеты в молитве об очищении Святого Носа от «червя». И молитва была исполнена, пакостное «сверлило» ушло «в пучину моря». Волоковый путь стал чист и «благопоспешен». «Люди возрадовались радостью неизглаголанною» – мореходы получили избавление от смертельной опасности.

Святоносский древоточец, «червь» неусыпающий – жало ада, несущее смерть. Но – «стяжи дух мирен, и вокруг тебя спасутся тысячи». Вот что говорит эта притча о прощении и чуде с «червем». Победи свои страсти, спасись сам, стань сосудом благодати Святого Духа – и избавишь от гибели многих.

Лишь после совершения своего морского подвига Василий стал Варлаамом, приняв монашество. Его земная жизнь длилась еще полвека, проходя в лесной келье отшельника недалеко от Керети. К нему приходили как к имеющему дар исцелений, почитали как чудотворца. Через годы после его кончины начали происходить чудеса спасения на море. К терпящим бедствие являлся сгорбленный старец в монашьей одежде, помогал справиться со стихией и называл себя: «Аз есмь из Керети Варлаам». Поморы стали почитать его своим покровителем наряду с Николой Угодником.

Собственно, смысл притчи, рассказанной Богом через Варлаама Керетского, прост и вечен. Грех убивает и мертвит, а животворит и исцеляет покаянный труд, совершаемый в вере и терпении.

Но как же красива и глубока эта притча.

РУССКИЕ КИРИЛЛЫ И МЕФОДИИ, СОЗДАТЕЛИ АЗБУК

Христианская вера немыслима без Священного Писания. Как и без регулярного употребления в повседневности книг – богослужебных, толковательных, учительных, житийных. Приходя в новые земли и страны, христианство прежде всего утверждало в них культуру книжности – ставя книгу и письменность на вершину культурного делания новокрещеного народа. Звучащие в книгах письмена почитались как образ и отзвук слова изначального – Премудрости Божьей. «В начало было Слово, и Слово было Бог».

Словоцентричность христианства становилась причиной быстрого распространения грамотности и образованности в прежде языческих народах. Церковная литература требовала переводов на местные языки, создания новых алфавитов. Вновь рожденная письменность у дотоле бесписьменного народа служила залогом сохранения его самобытности, прорастания новой ветви на культурном древе христианской цивилизации. Эта волна просвещения, начавшись у границ Римской империи в IV столетии, постепенно, со временем доходила до пределов знаемого мира. Но и сам знаемый мир с течением веков расширялся, в орбиту христианской вселенной попадали всё новые земли и народы, их населяющие. Очередь славян в этой последовательности и постепенности наступила в IX веке, когда солунские братья Кирилл и Мефодий создали славянскую письменность и первые славянские переводы церковных книг.

Славянские страны – Болгария, Сербия, Русь буквально в одночасье становились искушенными в книжности, в словесном искусстве. Одаренный русский писатель Нестор Летописец создает в начале XII века настоящий гимн искусству книжного слова: «Велика бывает польза от учения книжного; книгами наставляемы и поучаемы на путь покаяния, ибо от слов книжных обретаем мудрость и воздержание. Это реки, наполняющие вселенную, это источники мудрости; в книгах неизмеримая глубина… Ибо кто часто читает книги, тот беседует с Богом и святыми мужами…»

Окончательное формирование русского народа приходится как раз на это время бурного развития церковнославянской книжности. Именно поэтому в основании нашей культуры лежит слово, книжно-учительные письмена. Естественное следствие из этого – стремление делиться своим сокровищем с другими народами, соседящими с русским, так или иначе вовлеченными в бытие русского мира. На протяжении веков в России появлялись собственные Кириллы и Мефодии, равноапостольные просветители иноплеменников-язычников на российских просторах, создатели новых азбук и переводов, училищ, монастырей, духовных миссий, становившихся центрами просвещения на землях малых народов.

Первым из них стал святитель Стефан Пермской, современник великого Сергия Радонежского. Он родился около 1340 года в Устюге, городе на самой границе тогдашних православных русских земель, за которой начинались края языческие, населенные пермичами (коми-зырянами) и вогуличами (манси). Тяготение его к книжному духовному слову было необыкновенным даже для той эпохи нарождавшейся Святой Руси. Оно-то и привело юного Стефана в Ростов, в монастырь, называвшийся Григорьевским Затвором и владевший богатой библиотекой. Став монахом, он изучил греческий язык и творения Отцов Церкви, овладел в совершенстве знанием Священного Писания. Характерная черта книголюба Стефана – по словам автора его Жития, он не просто читал священные и богословские письмена, но глубоко задумывался над каждой строчкой, постигая сокровенный смысл написанного.

Молодой инок обладал всеми дарованиями миссионера: имел горячую веру, которая, как известно, «без дел мертва», способность к языкам, решительный нрав и бьющую через край энергию – недаром современники прозвали его Храп, что значило «неистовый», «яростный». В 1379 году он отправился в Москву, где обрел благоволение великого князя Дмитрия Ивановича (будущего Донского) и получил благословение священноначалия на проповедь среди пермичей-зырян. Стефан с детства знал их язык и еще в Ростове разработал азбуку для этого бесписьменного народа. Для алфавита в 24 буквы он использовал значки, которые употребляли для своих торговых дел сами зыряне. С первыми произведениями зырянской письменности – частично переведенными Священным Писанием и богослужебными книгами – Стефан отправился в коми-пермяцкие леса, на реку Вычегду. Проповедь его была успешна. Он крестил язычников, учил в основанной школе их детей зырянской грамоте, сокрушал идолов и уничтожал капища, ставил деревянные храмы, писал для их убранства иконы и книги для богослужения, состязался в спорах с местными жрецами, нередко бывал на краю смерти от рук разъяренных пермичей. Позднее, став пермским епископом, Стефан рукополагал священников из числа своих духовных чад.

«И священники на пермском языке служили обедню, заутреню и вечерню, – рассказывает Житие Стефана, – пели на пермском языке, и каноны по пермским книгам читали, и чтецы читали на пермском наречии, певцы же всякое пение пермское возглашали. И совершилось чудо в земле той, где прежде были идолослужители-бесомольцы, теперь богомольцы появились… И когда произошло все это, многие люди, видя и слыша это, изумлялись: не только бывшие в Перми, но и по другим городам и землям. Особенно в Москве удивлялись, говоря: “Как он умеет пермские книги писать, откуда дана ему премудрость?” Другие говорили: “Это воистину новый философ. Тот был Константин, прозываемый Кириллом, философ, который дал славянскую азбуку в 38 букв, а этот сложил числом в 24 буквы, по числу букв в греческой азбуке, одни буквы греческого письма, а другие из пермского языка”».

На сознательном подражании равноапостольным трудам святого Стефана построил свою жизнь другой подвижник – преподобный Феодорит Кольский. Родился он около 1481 года в Ростове, в городе, где набирался книжной премудрости сам Стефан и где, безусловно, сохранялась живая память об этом просветителе язычников. Скорее всего, и книжности он обучился в том же монастыре Григория Богослова, и в подражание Стефану еще отроком ушел из родительского дома, чтобы встать на иноческую стезю. Тринадцати лет он принял постриг в Соловецком монастыре, затем четверть века проходил школу христианского смирения в скиту на берегу Белого моря и в других монастырях Русского Севера. Лишь достигнув сорокалетнего возраста (как и Стефан Пермской), Феодорит отправился туда, где ему предстояло главное дело жизни, – на Кольский полуостров, в страну дикой лопи (саамов). В землю, чьи жители, по словам летописца, «…в тайне детей своих в жертву закалают и образы святых икон огню предают, всячески диаволу угождая, и всякие кудесы творят, чтобы с бесами им беседовать…» Для христианина это поистине был подвиг самопожертвования.

Двенадцать следующих лет Феодорит жил на Кольском полуострове «в прегорчайшей пустыни», приобщая язычников к христианской вере[3]. А затем, в 1533 году, он возвращается на «большую землю». Проводит несколько лет в Новгороде и в заволжских лесах, знаменитых своими пустынническими скитами, где монахи совершенствовались в молитвенном делании. Это время Феодорит использует для создания лопарской письменности, перевода богослужебных текстов и молитв. Язык саамов он к тому времени изучил в совершенстве – при том, что разные группы лопарей говорили на разных диалектах, зачастую не понимая друг друга. Для создания лопарского алфавита Феодорит, возможно, использовал в какой-то степени азбуку, разработанную еще Стефаном для зырян – поскольку эти народы принадлежат к общей финно-угорской языковой группе.

В 1540 году уже в священническом сане Феодорит вновь отправился в лопские земли. На реке Коле он ставит Троицкий монастырь и в один из дней крестит сразу две тысячи бывших язычников. Иноками новой обители становились новокрещенные лопари, и богослужение велось на их языке. «И распространилась во всем том народе проповедь Евангельская».

О встрече и беседе с Феодоритом Кольским упоминал в своих исторических заметках голландский купец и дипломат, путешественник по Русскому Северу Симон ван Салинген. Автор записок называет кольского просветителя «русским философом Феодором»: «Он написал историю Карелии и Лапландии, а также осмелился составить письменность для карельского (саамского. – Н. И.) языка, на котором никогда ни один человек не писал. Так, он показывал мне алфавит и рукопись, “Символ Веры”, “Отче наш”, а также изложение им самим испытанного».

Века спустя историк Н. М. Карамзин писал: Феодорит Кольский «имел славу крестить многих диких лопарей; не убоялся пустынь снежных; проник во глубину мрачных, хладных лесов и возвестил Христа Спасителя на берегах Туломы; узнав язык жителей, истолковал им Евангелие, изобрел для них письмена… просветил Божественную верою без насилия, без злодейств, употребленных другими ревнителями христианства в Европе и Америке, но единственно примером лучшего».

Особенно широко просветительская миссионерская деятельность среди малых народов России развернулась в XIX столетии. Основанное в начале века Российское Библейское общество озаботилось переводами Священного Писания на языки многочисленных народностей Империи. Спустя полвека эту инициативу подхватили Православное Миссионерское общество и созданная при нем в 1869 году Переводческая комиссия. В ее задачи входило создание учебников русского, церковнославянского и родного языков для инородцев, библейских книг параллельно на инородческом и русском языках. Переводы делались на татарский, чувашский, удмуртский, марийский, мордовский, зырянский, киргизский, башкирский, калмыцкий, якутский, чукотский, бурятский, остяцко-самодийский, арабский и аварский языки.

К XIX веку эпоха героических одиночек-миссионеров осталась в прошлом. Тем не менее в трудах по приобщению язычников к высокой христианской культуре роль отдельной энергичной личности, подвижника своего дела, вдохновляющего многих иных делателей на этой ниве, по-прежнему была велика. Теми же оставались и принципы работы миссионеров с народами, не знавшими или плохо усваивавшими русский язык: язычники и новокрещеные должны были слышать Евангелие и обращаться к Богу на родном языке, на нем же постигать азы книжной премудрости. Иными словами, не делалось ставок на обязательную русификацию инородцев. Ко всем русским апостолам можно применить слова философа Г. П. Федотова, сказанные в адрес Стефана Пермского: они смиряли «себя и свое национальное сознание перед национальной идеей другого – и сколь малого – народа».

В 1824 году император Александр I утвердил проект христианского просвещения еще одного северного народа – самоедов (ненцев) Архангельской губернии. Во главе миссии, состоявшей из нескольких клириков, был поставлен архимандрит Вениамин (Смирнов). В течение пяти лет по самоедским тундрам, в районе реки Мезени колесила передвижная церковь с колоколами. За это время были приобщены к христианству больше трех тысяч самоедов, более половины из них не понимали по-русски. Архимандрит Вениамин, изучив ненецкий язык, составил его грамматику и словарь («Лексикон»), перевел на него все Евангелия и другие книги Нового Завета, катехизис (наставление в вероучении), молитвы. Он же стал первым бытописателем этого народа, оставил этнографические записки.

Славу апостола Русской Америки и Сибири стяжал святитель Иннокентий (Вениаминов), окончивший жизнь митрополитом Московским. В 1823 году рядовым священником, отцом Иоанном, он отправился служить по назначению в духовной миссии Аляски и Алеутских островов. Центром его активной многолетней деятельности стали острова Уналашка и Ситха. С ревностью настоящего пастыря, он принялся за изучение местных наречий и создание алеутско-лысьевской письменности. Новый алфавит был разработан на основе кириллицы. По составленным им учебникам и в основанных им школах отец Иоанн начал учить местных детей грамоте. Он перевел на алеутский Евангелие, молитвы, катехизис, богослужебные тексты, а для духовного руководства написал книжку «Указание пути в Царствие Небесное», также на алеутском языке. Плоды этих усилий были велики – обитатели островов и Аляски массово принимали крещение.

Попутно Иоанн Вениаминов занимался написанием научных трудов по этнографии, лингвистике, географии и гидрографии Русской Америки. Эти труды, а также успешная миссионерская деятельность снискали ему славу в России. В 1840 году по его предложению была создана новая епархия – Камчатская, Курильская и Алеутская. Вениаминов, овдовевший к тому времени, принявший монашество и новое имя Иннокентий, стал ее первым епископом. А 12 лет спустя к епархии присоединили огромную Якутию, и архиепископ Иннокентий обосновался в Якутске. Здесь продолжилось его пастырское, просветительское и научное служение.

Очень скоро святитель Иннокентий подметил: «Двухвековой опыт показал, что якуты, несмотря на то, что в самих их улусных управлениях дела проводятся на русском языке, и довольно многие читают сами русские молитвы… никогда не переменят своего природного языка на русский, как это сделали камчадалы и юкагиры». Он решает перевести местное богослужение на якутский язык. Под его опекой начала работать комиссия по переводу священных и богослужебных книг на якутский язык во главе со священником Димитрием Хитровым. Через несколько лет были изданы Евангелие на якутском, «Краткая грамматика якутского языка», составленная Д. Хитровым, другие церковные книги. Летом 1859 года в кафедральном соборе Якутска прошла первая литургия на якутском. Очевидец события записал позднее: «Первые звуки якутского языка, на котором отправлялось решительно всё богослужение, казались удивительными для всех… Якутов до того тронуло это событие, что родоначальники их от лица всех своих собратий представили владыке Иннокентию покорнейшую просьбу, чтобы 19 июля навсегда было днем праздничным, потому что в этот день они первый раз услышали Божественное слово во храме на своем родном языке».

Столь же ярка звезда другого сибирского миссионера – апостола Алтая архимандрита Макария (Глухарева), основателя и первого начальника Алтайской духовной миссии. Знаменитый митрополит Московский Филарет (Дроздов), лично знавший его, видевший горение его духа, назвал Макария «романтическим миссионером». В истории Русской Церкви преподобный Макарий, кроме того, известен как один из первых переводчиков Ветхого Завета на современный русский язык.

Алтайская миссия, начавшая работу в 1830 году, обосновалась в Бийске. Сотрудникам ее приходилось заниматься разнообразной деятельностью среди алтайских племен: кроме катехизации и крещения, они обучали алтайцев земледелию, оказывали материальную и медицинскую помощь, учили детей и взрослых грамоте по первым учебникам грамматики, составленным в миссии. Залогом успешности проповеди святой Макарий считал переводы церковной литературы на местный язык и внес в это дело немалый вклад. Изучив несколько диалектов, он на основе кириллицы создал алтайскую азбуку. Ему принадлежит перевод на одно из основных местных наречий книг Нового и Ветхого Завета, катехизиса, молитвослова.

Одновременно архимандрит Макарий отводил огромную роль и русскому языку, который становился средством приобщения малоразвитых народов к русской православной цивилизации. Вот что он писал по этому поводу митрополиту Филарету: «Одно из важнейших дел, составляющих службу миссии, есть обучение новокрещеных инородцев грамоте не только природных наречий их, но и славянской и русской, потому что они призваны участвовать в общественном богослужении нашей Церкви, совершаемом на славянском языке, и потому что, вошедши в общение с народом русским в единой вере, для лучшего познания сей спасительной веры они должны искать общения с ним в самом языке русском…»

Достойным продолжателем его равноапостольных и филологических трудов стал другой Макарий (Невский), разделивший с основателем миссии звание просветителя Алтая. Подчас в их биографиях затруднительно определить точно, где кончается лингвистическая деятельность одного Макария и начинаются деяния другого: кажется, будто биографы смешивают языковое творчество обоих в одно неразделимое целое. Став сотрудником алтайской миссии в 1855 году, через 20 лет Макарий (Невский) возглавил ее, а в 1884 году был назначен епископом Бийским. С 1912 по 1917 год он являлся митрополитом Московским. Современник и свидетель его алтайского служения писал: «…Макарий снискал среди населения Алтая такую любовь, что был у них не только пастырем-учителем, но и судьею совести. А его духовные стихи знали там и до сих пор знают наизусть почти все дети. Этот неутомимый труженик 28 лет обогревал ниву православного просвещения на Алтае своею поэтическою душою, исполненною чувством глубокого благожелания». Среди его трудов: установление транскрипции алтайской письменности, перевод на алтайский язык и опубликование многих богослужебных книг, издание алтайской азбуки с параллельными текстами на русском, обустройство на Алтае школьного образования. Переводы делались очень тщательно. Как пишет современный биограф святителя Макария, он «чтобы найти и ввести в употребление новый термин, нередко специально отправлялся на несколько недель или месяцев в глухие места Алтая и после многих бесед с местными жителями, убедившись, что для выражения того или иного христианского понятия подходит, а для алтайцев понятно то, а не другое слово или выражение, принимал его к употреблению».

Конечно, создаваемые миссионерами национальные письменности не оставались неизменными. С течением времени, в XIX–XX веках, они менялись, переходили с кириллицы на латиницу и обратно, совершенствовались. На этой ниве подвизались и светские филологи, лингвисты, особенно в советское время. Зырянская и лопарская письменности, созданные Стефаном Пермским и Феодоритом Кольским, и вовсе растворились в веках, уступив место более «конкурентоспособной» русской. Как писал биограф преподобного Феодорита Кольского иеромонах Митрофан (Баданин), «сейчас, спустя многие столетия, с высоты исторического опыта можно, конечно, “указать” подвижникам прошлого на всю неперспективность увязывания задач христианского просвещения с созданием национальной письменности для малых народностей государства Российского. Письменность эта неизбежно оказывалась вытесненной из реальной приходской жизни» церковнославянским языком.

И тем не менее равноапостольное служение просветителей целых народов остается настоящим подвигом. Огромная заслуга российских апостолов христианства – создание из лоскутного одеяла многочисленных этносов крепкого цивилизационного сообщества «с названьем кратким Русь». Объединяющим началом служит именно русская культура с ее христианским фундаментом.

ПОДВИГИ И ЧУДЕСА СЕРАФИМА САРОВСКОГО

В XVIII веке жизнь нашей Церкви, лишенной патриарха и возглавленной светским Синодом, была регламентирована на манер чиновничьего учреждения. Изъятие церковных земель сделало ее нищенкой на содержании государства. Из более чем тысячи монастырей – цитаделей веры – сохранилась всего треть. Духовенство утратило силу нравственного авторитета. Народ с недоверием смотрел на казенную, подневольную Церковь и уходил в раскол, в секты. Дворянство повлеклось к антихристианским учениям и прямому безбожию. Развращались нравы… Это была катастрофа.

И вот будто в ответ на внешние притеснения в сокровенных церковных глубинах прорастают семена духовного возрождения. Кое-где в монастырях стал утверждаться дух древнего строгого подвижничества. А с 1820-х годов трудами московского митрополита Филарета (Дроздова) ширилась просветительская работа Церкви, улучшалось духовное образование, раскрутилось во всю мощь христианское миссионерство на иноверческих окраинах империи. Церковь постепенно возвращала себе доброе имя и высокий статус. Зародилась традиция старчества – когда умудренный подвижник руководил духовной жизнью множества мирян. В XIX веке старчество оказало могучее влияние на русскую творческую элиту. Таким старцем-учителем был и Серафим Саровский…

«Бог же творил немало чудес руками Павла», – рассказывает книга Деяния святых апостолов об апостоле Павле (Деян. 19: 11). Чудо – то, что меняет наши представления о реальности, дополняя их осознанием бытия иного мира, где действуют совсем другие правила. Чудо входит в земную действительность, меняя ее естество, нарушая физические законы. И есть окна, через которые можно одним глазком заглянуть туда, в иную реальность. Таким окошком становится христианский святой, человек, исполнивший евангельскую заповедь «будьте совершенны как совершен Отец ваш Небесный» (Мф. 5: 48) – ставший преподобным, то есть подобным Богу. В более узком значении словом «преподобный» называют святых монашеского звания, «ангельского чина».

Преподобному Серафиму Саровскому дано было стать не просто окошком иного бытия, а целой витриной.

Уподобление Творцу – подвиг, который изначально задан человеку Богом. Подвиг во всех смыслах этого слова: и как деяние сверх обыденного, и как героическая борьба, и как по-движение, духовное путешествие в стремлении к Небесам. Ставки здесь очень высоки, и потому подвиг богоуподобления стократ труднее всех двенадцати подвигов Геракла. Подвижника на его пути ждут гораздо более страшные порождения преисподней, чем те, которых побеждал Геракл, и намного более тяжелые испытания, в сравнении с которыми путешествие этого античного героя в царство мертвых и одоление там трехглавого пса Цербера – просто легкое развлечение. Потому что главное чудовище живет в самом человеке. Это его, говоря по-церковному, удобонаклонность ко злу, склонность человеческой натуры падать во грех и даже не замечать этого. К тому же внутренний дракон, живущий в каждом, никогда не остается один – его всю жизнь сопровождают, как прилипалы, своры падших духов, дающие ему силу.

Преподобный Серафим Саровский (как и Сергий Радонежский) – бриллиант русского и всемирного православного иночества. «Он уже на земле жил как бы на Небе», – сказал про него один из биографов. И это было засвидетельствовано о нем самой Божьей Матерью, которая являлась Серафиму много раз: «Сей – от рода нашего!» – то есть небесного, святого. Но в то время, когда эти слова были сказаны, они еще не были вполне осуществленной реальностью, а стали обетованием, пророчеством молодому послушнику Саровского монастыря Прохору, родом из курских купцов. (Мирское его имя Прохор Исидорович Мошнин, родился в 1754 году.) Впереди было прохождение подвигов и восхождение от силы в силу, со ступени на ступень по лестнице иноческого совершенства, ведущей в Царство Божье.

Первым был подвиг послушания, самый обычный для монастырских насельников. Для Прохора он начался в 1778 году, с прихода в Саров. Жизнь в монастыре вообще трудна и сурова – тут и тяжелая физическая работа, и углубленное внимание к своей душе, и непрестанная молитва, и строгое воздержание. А если к тому же человек имеет сердце, пламенеющее к Богу, он сам будет стремиться к гораздо большим трудам, подвигам веры и терпения. Поэтому его монашество оказывается намного суровее. Уже во время послушничества Прохор показал себя именно таким. Любые тяжелые работы – в хлебопекарне, в столярной, на рубке леса – он исполнял безропотно, со всем усердием и любовью к делу. Позже он говорил, что послушание – корень спасения: «Здесь и смирение, и подвиг». Послушание сокрушает гордыню, причину всех зол: гордым, как известно, Бог противится, а смиренным дает благодать.

Горение к Богу у послушника оказалось столь ярким, что при монашеском постриге восемь лет спустя он получил имя Серафим – «пламенный». Чуть позже он стал дьяконом, а затем священником, иеромонахом. Служа в церкви, отдаваясь священническому служению всеми силами души, он как будто переносился в рай, въяве зрел ангелов и даже Бога. Однажды во время литургии Серафим увидел Иисуса Христа, «грядущего на воздухе», и «удостоился особенного от Него благословения», как сам позже рассказал. Только об одном он жалел: «Почему человек не может, подобно ангелам, беспрестанно служить Господу?»

Но и на этом душа пламенного Серафима не могла остановиться и желала большего – уединенной, углубленной молитвы. В 1794 году он переселился в «пустыньку» – тесную деревянную келью в дремучем саровском лесу, в нескольких верстах от монастыря. Здесь много лет он совершал следующий подвиг – пустынничества. Это особый иноческий подвиг, не каждому монаху он по силам. Он требует усиления и постничества, и молитвенных трудов, и духовного трезвения. Последнее нужно особенно, чтобы не попасться на искушения и соблазны, не поддаться страхам, которыми мучает пустынника вся бесовская рать падших духов. «Батюшка, видали ли вы злых духов?» – спросили его много позже. «Они гнусны…» – был ответ.

Только по воскресеньям он приходил в монастырь для причащения. Питался с собственного огорода (да и то не всегда – несколько лет он подкреплял телесные силы одной лишь травой снытью); в жестокие морозы носил ту же одежду, что и летом. «Томлю томящего меня», – говорил он, имея в виду борьбу с низменной человеческой природой, испорченной грехом, подверженной нечистым страстям, как телесным, так и душевным. И в любое время, за любой работой Серафим не переставал творить внутреннюю молитву, так что нередко надолго застывал «как бы в изумлении», созерцая небесные тайны.

Вскоре к своим трудам Серафим прибавил новый и чрезвычайный подвиг – столпничество, молитвенное стояние на камне. В монашеской практике это очень редкий вид подвижнического утруждения себя ради умерщвления своих страстей. Поводом стало предложение Серафиму стать настоятелем некоего монастыря. Он отказался, но помысел тщеславия всё же возник. Преодоление искушений – а искушение властью одно из коварнейших – очищает и укрепляет подвижника, как огонь – золото и сталь. Три года после этого длилось покаянное стояние на камне. Каждую ночь Серафим со слезами взывал к Богу, стоя на коленях на большом лесном валуне. А днем возносил покаянную молитву в келье, где тоже установил камень. Немеющие воздетые руки, изнуренная плоть, костяные мозоли на коленях… «Это выше сил человеческих», – скажет один из тех, кому Серафим под конец жизни открыл эту страницу своего монашеского бытия.

В диких пустынных местах подвижник не только отражает нападения нечистых духов, но и терпит от лихих людей. Однажды в лесу на Серафима напали разбойники. У него был топор, он мог защищаться, но не стал. Жизнь монаха целиком принадлежит Богу, и если Господь счел лучшим для него пострадать от человеческих рук – то следует смириться и не противиться. Это всё тот же подвиг послушания. Серафима жестоко избили, нанеся смертельные раны. Лишь чудом он остался жив – исцелила Богородица, вновь придя к нему. Разбойников – местных крестьян – скоро нашли и хотели судить, но Серафим умолил отпустить их. А когда они раскаялись и пришли к нему, он простил их.

Через несколько лет подвижник усугубил свое аскетическое житие подвигом молчальничества, «блаженного безмолвия». Стал реже бывать в монастыре, прекратил всякое общение с мирянами, приходившими в его пустынь за духовным назиданием. «Совершенное безмолвие есть крест, на котором должен человек распять себя со всеми страстьми и похотьми», – говорил христианский святой Варсонофий Великий. В этом священном безмолвии, соединенном с постоянной внутренней молитвой, подвижнику открывается простор для богосозерцания и богообщения. Это такое состояние, в котором, по словам святого Феофана Затворника, «внутрь собранный и углубленный дух огнем Духа Божественного возводится к серафимской чистоте и пламенению к Богу и в Боге». А древнерусский монах-писатель Епифаний Премудрый сказал, что тот кто «вкусил сладости безмолвия», никогда по своей воле не захочет от него отказаться, не пожелает ничего другого.

Но монах живет не своей волей, а Божьей. В 1810 году Серафим вынужден был вернуться на жительство в монастырь. Кончилось его шестнадцатилетнее лесное уединение. Однако еще несколько лет он пребывал в молчаливом затворе, чтобы окончательно утвердиться в бесстрастии, в совершенном внутреннем мире. Затворничество как подвиг отличается от пустынничества, так как оно проходит в многолюдном монастыре, где больше искушений человеческой суетой, труднее хранить безмолвие души.

И наконец, Серафим выходит на путь последнего, великого подвига – апостольского. Точнее, на этот путь вероучительства человек встает не сам, но его берет за руку Господь и выводит «на служение ищущим спасения», словами святого Феофана Затворника. «Выше сего состояния апостольского мы не знаем на земле». Настало время Серафиму служить миру своей любовью, боговдохновенным словом и молитвой, «просвещая, руководя, чудодействуя», борясь за каждого с человекоубийцей-дьяволом.

Он начал принимать у себя людей. Слава о святом старце распространилась уже по всей России, к нему стали стекаться богомольцы. Но полностью двери своей кельи Серафим открыл для нескончаемого людского потока лишь в 1825 году, по прямому велению Божией Матери. Каждый день к нему собиралось до одной-двух тысяч человек. Он принимал всех с неизменной лаской, наставлял, по необходимости открывал будущее в их судьбе, исцелял болезни – душевные и телесные. К нему шли все: бедные и богатые, больные и здоровые, простые умом и хорошо образованные.

Многой милости сподобился святой Серафим от Бога, многое ему было даровано за его непосильные труды. В народе он прославился обилием чудес. Его молитва к Богу оказывалась сильнее законов материального мира. Он восстановил в себе тот изначальный образ Божий, который Творец вложил в первого человека – Адама. И потому, как Адам до грехопадения, он был властен над живой и неживой природой. Не однажды старца видели в лесу кормящим диких медведей. Он мог неведомым образом переноситься из одного места в другое. Ему было дано повелевать стихиями. «Я мог бы и золу превратить в злато, но не хочу», – говорил Серафим. Он получил от Бога дар власти над жизнью и смертью. По молитвам его вставали на ноги неизлечимо больные. Одна из сестер соседней Дивеевской обители (преподобный Серафим был духовным руководителем этой женской общины) по просьбе старца согласилась умереть вместо родного брата, близкого к смерти. Вскоре она скончалась, а брат выздоровел. Во время же молитвы Серафим нередко поднимался на воздух – так сильно тянулась его душа к небу, подчиняя себе и тело.

Весь его земной путь стал примером жизни, в которой через любовь к Богу грешное и немощное человеческое естество преображается, становится вместилищем Святого Духа. Однажды в беседе с помещиком Н. А. Мотовиловым, «служкой Серафимовым», как тот звал себя, преподобный раскрыл главный смысл жизни христианина. Истинная наша цель – «в стяжании Святого Духа», а молитва, пост и дела милосердия служат лишь средством к этому. Стяжание Святого Духа означает приобретение в душе своей «сокровища вечного, неоскудеваемого», которое «светится в сердце… Божественным светом». Этот свет иного, небесного мира изглаживает из сердца человека следы его грехов, «одевая… одеждой нетления», превращая человека в храм, где пребывает Бог.

Таким храмом, исполненным Божественного света, был Серафим. В той же беседе Мотовилов, не совсем разумея слова старца, попросил его объяснить получше, что такое благодать Святого Духа. Тогда преподобный взял его за плечи и сказал: «Мы оба теперь в Духе Божием. Что же ты не смотришь на меня?» Мотовилов ответил: «Не могу смотреть, потому что из глаз Ваших молнии сыпятся. Лицо Ваше сделалось светлее солнца, и у меня глаза ломит от боли». Святой Серафим преобразился, подобно Христу на горе Фавор, явив собеседнику истинный образ и подобие Божие в человеке.

В церковном песнопении преподобному Серафиму говорится, что он «многим путь был ко спасению», то есть от него и через него многие идут ко Христу-Спасителю. Вот, например, свидетельство человека, до разговора со старцем равнодушного к вере: прежде «для меня в духовном мире всё было совершенно безразлично, и я ко всему был одинаково хладнокровен. Отец Серафим впервые дал мне теперь почувствовать всемогущество Господа Бога…» Митрополит Вениамин (Федченков) писал в своей книге о преподобном, что в каждого, кто к нему приходил, он точно «впрыскивал жизненную силу, светлую радость, подъем духовного напряжения, крепость в добре, желание исправления. Кратко сказать: пламенный Серафим зажигал людей огнем и благодатным духом возрождения»…

Каждая эпоха с ее представлениями о Боге, о «богах» или об отсутствии таковых – христианская, языческая, постхристианская – имеет свое понятие о том, что такое подвиг. Но почти всегда и везде подвиг – деяние общественно значимое, жизненно важное для людей. Мы живем в эпоху, в которой смешаны разнообразные представления о мире – языческие и христианские, атеистические и прочие. Может ли подвиг веры христианского святого быть значимым для нехристианских слоев общества? Ответить на вопрос можно рассказом из книги митрополита Вениамина (Федченкова). Некая девушка очень жалела, что не может разувериться в Боге и в бессмертии души. Вера не давала ей грешить со спокойной совестью, как делали все ее подруги. А разувериться в бытии иной реальности она не могла потому, что знала о жизни и деяниях Серафима Саровского, о том, как Бог творил чудеса его руками. И этот факт не давал ей покоя.

Незнание или нежелание знать Истину не освобождают от действия духовно-нравственных законов, установленных Богом. Молитвами святых милосердствует Господь и держится мир. Преподобные отцы – это стражи мира, оберегающие его от полного погружения во тьму зла. Их земная жизнь – подвиг любви, выше которого нет.

Преподобный Серафим жил как бы вне времени. В фактах его биографии почти нет особых примет эпохи. А ведь за годы его монастырской жизни в России случились десяток войн, убийство императора Павла I, Гроза 1812-го года, мятеж декабристов. Это было время заграничных походов Суворова, Наполеоновских войн, либеральных реформ Александра I, Золотого века русской поэзии и многого другого. Для человека, целенаправленно идущего к Богу, все исторические события – лишь фон и обстоятельства, в которых на земле спасаются или гибнут человеческие души. А Серафим помогал им спасаться, вымаливая и отдельных людей, и весь русский народ, проходивший свои страшные искушения безбожием, мятежом, развращением. И доныне он это делает. Вот его подвиг.

ОХОТНИК ДО ДРАКИ И ВЕРНЫЙ СЫН ЦЕРКВИ. СВЯТОЙ ПРАВЕДНЫЙ АДМИРАЛ ФЕДОР УШАКОВ

В русской традиции издревле воинские подвиги, совершенные в защиту Отечества, стояли в одном ряду с подвигами во имя веры и Христа. Положивший жизнь свою на поле брани «за други своя» становился мучеником, принявшим от Бога небесный венец святости. Можно вспомнить древнерусские сказания о Мамаевом побоище, где описывается, как ангелы увенчивают венцами Небесного Царства множество погибших на Куликовом поле русских воинов. И в недавнем прошлом, в годы Первой мировой войны и Великой Отечественной, нашим святым подвижникам бывали подобные видения. А из XIX столетия звучат слова святителя Филарета (Дроздова), митрополита Московского: «Тот истинно воин непобедим, которому венец мученичества за Веру, Царя и Отечество так же любезен, как и венец победы», и «подвизающийся в сей брани оружием совершает подвиг веры и правды, который христианские мученики совершали исповеданием веры и правды, страданием и смертию за сие исповедание».

В русской истории было немало полководцев – князей, военачальников, – для которых долг воина и долг христианина оказывались неразделимы. Немало из них прославлено Церковью в лике святых. Но венец святого праведного адмирала Федора Ушакова в этом сонме сияет как-то особенно.

По непобедимости, отсутствию поражений он стоит рядом с Александром Невским. Но победы Ушакова служили уже не выживанию страны и народа, а совершались в те времена, когда Россия восходила на пик своего державно-имперского величия. А значит, в них отсутствует тот привкус горечи и трагической героики, который присущ деяниям князя Александра Ярославича. По святости жизни, поглощенности верой, совершенной отдаче себя на волю Божью, аскетической суровости характера адмирал Ушаков ближе стоит к какому-нибудь преподобному, к монашескому подвижничеству. И такое соседство в его житии имеется – в лице родного дяди, преподобного Феодора Санаксарского, настоятеля монастыря, рядом с которым отставной адмирал прожил последние годы и где был похоронен.

Однако от Александра Невского Ушакова отделяют столетия и не особо знатное происхождение, а от монашеских подвигов – звание мирянина. И получается, что ближе всего Федор Федорович стоит к нам. К тем, кого отделяют от адмирала всего каких-то 200 лет, кто так же, как он, проводит свою жизнь в мирских трудах, отдает ее служению, отнюдь не только воинскому, – отечеству, Богу, ближним. Дворянин из небогатого провинциального семейства, самим своим происхождением предназначенный к военной службе, Федор Ушаков стал образцом христианина, близким и понятным для современного верующего человека. Он честно исполнял свой долг, помнил Божьи заповеди, всеми своими талантами служил России, любил людей и был милосерд к ним. Слово его никогда не расходилось с делом, мысль не расставалась с молитвой, а душа полнилась благодарностью за все дарованное от Бога.

Впрочем, не сразу и не всем делалось понятно, за что же адмирал Ушаков канонизирован Церковью – сначала как местночтимый святой, а затем для общецерковного почитания. За свои победы над нехристями-турками и французами-безбожниками? За военную удачливость, талант и флотоводческий профессионализм? За успешную реализацию русских имперских амбиций? За славу русского флота, взошедшего под началом Ушакова на свой Олимп? За личную скромность, заботу о подчиненных и доброту к людям? Сколько в этой канонизации политики? И сколько случайности? Ведь талантливых, скромных и заботливых военачальников, одерживавших громкие победы, у нас было много. Почему только Ушаков признан святым? Потому ли, что он буквально творил чудеса в морских баталиях и по числу выигранных битв с ним не сравнится ни один российский адмирал?

Об этом чуть позже, а пока поговорим о том главном, что приобрела Россия благодаря адмиралу Ушакову.

Тысячу и более лет назад Черное море бороздили ладьи древнерусских князей и купцов, отчего греки Константинопольской империи и само море прозвали Русским. Потом земли вокруг него захватили татары и турки, и русские суда стали там нечастыми гостями. Отвоевать выход к Черному морю пытался Петр I, но неудачно. Пробовала императрица Анна Иоанновна, однако не преуспела. Первая война Екатерины Великой с турками (1768–1774) вырвала у султана согласие на то, чтобы по Черному морю и по проливам в Средиземноморье плавали русские торговые суда. Военные же эскадры России по-прежнему ходили к берегам южной Европы из Балтики. Да и купцам турки норовили чинить препятствия. Черноморского флота еще не существовало. Начало ему положило лишь присоединение Крыма к России в 1783 году. А через четыре года началась Вторая екатерининская русско-турецкая война.

Так вот, кромсая турецкие эскадры кораблями новорожденного черноморского флота, ошеломляя турок неслыханными для XVIII века маневрами и невиданной дерзостью, Ушаков вновь сделал Черное море русским.

Уже после первой победы у острова Фидониси, где капитан Ушаков, командуя авангардом, напрочь сломал привычную линейную тактику морского боя, посыльный от турецкого адмирала Гассан-паши принес султану неожиданную весть: османская морская сила не может противостоять русскому флоту! Это при том, что мощь турок в том бою была в разы больше, да и сам турецкий флот, обновленный с помощью французов и шведов, по своим качествам превосходил российский.

После следующего успеха – разгрома турок в Керченском проливе – османы стали опасаться Ушак-пашу. В этом сражении Федор Федорович сорвал планы султана по высадке большого десанта в Крыму для отвоевания полуострова. А через два месяца у острова Тендра турки, едва завидев эскадру Ушакова, пустились в бегство. Им, однако, всё же пришлось принять бой. «Наши, благодаря Бога, такого перца задали туркам, что любо», – писал императрице Г. А. Потемкин и нахваливал Ушакова: «Где еще сыскать такого охотника до драки!»

Венчала ту войну морская битва при Калиакрии. Османам не помогли ни решимость нанести сокрушительный удар Ушак-паше, ни призванные на помощь алжирские пираты, ни привычное уже русским преимущество в корабельной силе. Остатки разбитой турецкой эскадры едва доплыли до Стамбула. Султан услышал горестное: «Великий, твоего флота больше нет!» и приказал тотчас заключить мир с Россией. Екатерина II писала, что султан, «заносившийся двадцать четыре часа тому назад, стал мягок и сговорчив, как теленок».

Россия утвердила свое господство на Черном море, прижав турок к их берегам. Юный Черноморский флот в несколько военных лет встал вровень с сильнейшими флотами мира. Череда блестящих ушаковских викторий приблизила Россию к странам Средиземноморья, облегчила проведение русской политики на Балканах, сделала возможным участие черноморского флота в антинаполеоновских кампаниях. Иными словами, Российская империя благодаря Ушакову стала намного более активным игроком в европейских делах. После освобождения от французов Ионических островов в ходе Средиземноморской экспедиции Ушакова, взятия с моря сильной крепости на острове Корфу (этот штурм потряс воображение не одних только французов, считавших свою твердыню неприступной) и вытеснения наполеоновских войск с помощью десантов из южной Италии имя адмирала стало греметь на всю Европу рядом с именем Суворова.

«Конечно, не было никогда примера, подобного сему происшествию, – восторженно писал очевидец-итальянец. – Но лишь российским войскам можно было сотворить такое чудо. Какое мужество, какая дисциплина, какие кроткие, любезные нравы! Русских здесь боготворят, и память о них будет запечатлена во всех сердцах обитателей нашего Отечества».

Ушаков стал отцом-основателем первого в Новом времени независимого греческого православного государства – Республики Семи Ионических Островов. С ведома императора Павла он создал там правительство из местных жителей, написал конституцию. Доныне ионические греки почитают адмирала Ушакова своим национальным героем. Правда, в позднейшей истории не обошлось без грустных курьезов.

«Когда в 1988 году я впервые приехал работать в архивы Керкиры (Корфу. – Н. И.), мне сказали, что документов по Ф. Ушакову никаких нет, – рассказывал В. Н. Ганичев, биограф адмирала. – Это, собственно, оказалось неправдой… Я их нашел в папках с надписью “Русско-турецкая оккупация”. Спрашиваю архивиста, вам не стыдно? Ведь он освободил вас, дал вам конституцию, впервые принес государственность. Тот покраснел буквально, сказал, что за время английского владычества, продлившегося с 1815 до 1864 года, устоялась такая историческая терминология. Ну, конечно, когда приходят англичане и оккупируют остров – это демократия, а когда русские приходят и освобождают от захватчиков – можно и оккупацией назвать. Сейчас, кстати, вся хронология и терминология изменена, я работал в архивах и позже, стали местные историки публиковаться, и подход изменился»…

В свое время Ушакова называли «морским Суворовым». Как и про Суворова, о нем говорили: «Где Ушаков, там победа!» Они были похожи, эти два великих человека своей эпохи. Оба самоотверженно, не жалея себя, воевали на благо Отечества. Оба неудержимо ломали линейную тактику боя, один на суше, другой на море, внося в нее гибкую маневренность. Обоих от души любили простые солдаты и матросы. Оба зачищали Европу от французской революционной проказы и покрыли свои имена неувядаемой славой. Оба были почти аскеты в быту и смиренно склоняли голову перед Богом, который за их веру и по их молитвам даровал им непобедимость.

Когда-нибудь, можно надеяться, придет черед и Александра Васильевича быть прославленным в лике святых праведных воинов. Ушаков опередил его в этом.

«Удивительная личность, удивительный человек. Он канонизирован, конечно, за святость жизни в первую очередь. Но его доблесть, его подвиги нельзя оторвать от всей его жизни… непобедим был великий воин адмирал Ушаков силой молитвы и предстательством пред Богом в битвах с врагом…» – сказал о нем патриарх Московский и всея Руси Кирилл.

Праведность адмирала была в его молитвенном горении – прежде всего. «Я во всех делах моих имею вернейшую на помощь Божью надежду», – говорил Федор Федорович. А уж из этого молитвенного подвижничества, всецелой обращенности к Богу следовало прочее: забота о людях до пренебрежения собственной жизнью, доброта (впрочем, Ушаков был и требователен, и жестко наказывал за провинности), милосердие и благотворительность, смирение перед бурями и невзгодами жизни, глубокое чувство ответственности пред Всевышним за свое дело, непрестанное совершенствование в военно-морской науке, вера в непременное одоление врага, передававшаяся и другим, офицерам и матросам, наконец, и стяжание самих побед – «не числом, а уменьем», не упованьем на свои силы, а «желая и имея верную надежду на Бога с помощью Его» оные победы приобрести.

Христианское благочестие Ушакова было хорошо известно современникам. После возвращения в Севастополь с очередною победой первым приказом адмирала по эскадре всегда было: «Рекомендую завтрашний день для принесения Всевышнему за толь счастливо дарованную победу моления всем, кому возможно, с судов быть в церковь Николая Чудотворца…» Императрица Екатерина, вызвав Ушакова в 1793 году в Петербург для личной беседы, одарила его не чем иным, как золотым складнем с частицами мощей святых. На освобожденном от французов Корфу в дни Пасхи по просьбе адмирала был проведен крестный ход вокруг крепости с мощами святого Спиридона Тримифунтского, которые хранятся как раз в главном храме острова. Федор Федорович лично участвовал в несении раки со святыми останками. Щедрость его не знала границ. Много раз Ушаков черпал деньги из собственного кармана на прокорм и обмундирование своих подчиненных, на нужды флота. Совершенно незнакомым людям легко было прийти к нему в дом и попросить помощи и содействия.

Особенно были наполнены христианской любовью к ближним и милосердием последние годы Ушакова. Он привечал у себя всех, кто нуждался в деньгах или в чем ином. Во время войны 1812 года отставной адмирал, живя в Тамбовской губернии, на свои средства содержал в ближайшем городе Темникове военный госпиталь, жертвовал деньги на обмундирование Тамбовского полка. После изгнания французов из России все свои сбережения (20 тысяч рублей с набежавшими процентами) отдал для помощи тем, кто был разорен войной.

Неспроста своей последней гаванью Ушаков выбрал деревню возле Санаксарского монастыря. Душа адмирала тянулась к монашеской жизни. Если б не стал он моряком, то, скорее всего, ушел бы в монастырь. Между моряцкой и монастырской жизнью Ушаков не делал больших различий: «Моряк, как и монах, должен постоянно молиться и трудиться». Каждое воскресенье и в праздники Федор Федорович приезжал в обитель на моление. Во время Великого поста жил там по целым неделям, «выстаивал неукоснительно, слушая благоговейно», долгие монастырские службы – как свидетельствовал настоятель обители после кончины Ушакова. «Жертвовал от усердия своего значительным благотворением», делал в монастырскую церковь дорогие вклады. А коротко говоря, «препровождал остатки дней своих крайне воздержанно и окончил жизнь свою, как следует истинному христианину и верному сыну святой Церкви».

Ныне со своих икон святой праведный воин Федор обращается к нам со словами: «Не отчаивайтесь, сии грозные бури обратятся к славе России!» Произнесенные в 1812 году, слова эти звучат как рефрен ко всей русской истории. И всегда в нашей истории было так, что неразделимы в ней оказывались святость праведников и величие Отечества.

«ВЕК ЧУДЕС ЕЩЕ НЕ МИНОВАЛ». ИОАНН КРОНШТАДТСКИЙ

Церковь прославляет святых в разных чинах – апостолов, святителей, преподобных, мучеников и др. Те же, кто не подходит ни под одно из этих званий, именуются святыми праведными. В 1989 году это величание Русская Церковь присовокупила к имени Иоанна Кронштадтского.

Современники называли его русским богатырем духа и «всероссийским батюшкой». Он стяжал невероятную народную любовь, а между тем для многих «властителей дум» из гуманистической интеллигенции той поры оставался загадкой и камнем преткновения, о который они расшибались и за это выливали на него потоки грязи.

Даже церковное начальство временами смотрело на деятельность отца Иоанна с сомнением, ища в нем признаки духовного повреждения, сектантства. Многие не могли понять его подвижничества и простить ему поистине всенародной славы.

Ему выпало жить в эпоху оледенения сердец, забывших трепетный восторг веры, заплесневения душ, пребывающих в мерзости запустения, развратившихся умов, забитых дрянью секулярных «общечеловеческих» ценностей. Придя служить в храм обычным священником, Иоанн Кронштадтский начал свою национально-духовную проповедь длиною в полвека, сделался «толмачом божественных глаголов» для тех, кто, уклонившись от Истины и веры, утратил понимание языка святости – языка, на котором Бог говорит с людьми.

В своем роде духовный путь отца Иоанна был уникальным не только для России, но и для всего православного мира. Не монах, спасающийся в отрешенности от мира, вдали от его соблазнов и тревог, а простой приходской священник портового Кронштадта, он шел тяжелейшим путем внутреннего духовного возрастания, восхождения на вершину христианской любви к человеку, постоянного молитвенного предстояния Богу за себя и за многие тысячи других. Путем во многом опасным для христианина. Недаром выдающийся современник отца Иоанна преосвященный Феофан Затворник с тревогой замечал ему в личном письме, что подобная подвижническая жизнь в миру, вне монастырской ограды должна привести его к неминуемому падению, поражению в невидимой духовной брани с извечным врагом рода человеческого. И тем не менее отец Иоанн остался в этой борьбе победителем.

Будущий молитвенник земли Русской, Иван Ильич Сергиев, родился в 1829 году в Архангельской губернии, в многодетной семье сельского дьячка. Биография его не богата внешними событиями. После Архангельской семинарии он поступил в Санкт-Петербургскую духовную академию, а по окончании ее получил место священника Андреевского собора в Кронштадте. С этим храмом, а также городом и были прочно связаны все последующие 53 года жизни отца Иоанна. В 1897 году в сане протоиерея его назначили настоятелем собора, а за год до смерти он стал членом Святейшего Синода – высшего церковного органа управления в то время. Это была невиданная честь для человека его звания, но вполне объяснимая той огромной духовной ролью, которую играл в русском обществе кронштадтский пастырь.

Начиная свою священническую деятельность, отец Иоанн сразу же столкнулся с беспросветной нищетой кронштадтского рабочего люда, частым безверием в народе, когда мрак в душе порождает и мрак бытовой, во внешней жизни. Потому главными трудами отца Иоанна стали дела милосердия и проповедь христианской веры, любви к Богу, покаяния в грехах. Но лучшая христианская проповедь – личный пример. «Стяжи дух мирен, и вокруг тебя спасутся тысячи», как говорил преподобный Серафим Саровский.

Никому из обращавшихся к нему за помощью отец Иоанн не отказывал – раздавал нуждающимся деньги, снимал с себя одежду и обувь, чтобы отдать неимущему, часто приходил домой без гроша в кармане, обрекая на нужду себя и жену. Он быстро стал знаменит как попечитель бедных, молитвенник и великолепный проповедник. В Кронштадте его усилиями были устроены дом трудолюбия, где любой мог иметь верный заработок, народная школа, приюты для сирот, стариков и бродяг, различные мастерские, благотворительные заведения. С течением времени эти начинания отца Иоанна распространялись по всей России, принося ему всё большую известность. К нему стали стекаться пожертвования от людей различного звания. Через отца Иоанна за всю его жизнь прошли миллионы рублей – его руками тысячи людей творили милостыню, делали вклады на строительство храмов, монастырей, богоугодные учреждения.

Он сделался пастырем истинным, твердым, неколебимым, стремящимся к совершенству, любящим, никого не оставляющим, даже последнюю овцу своего духовного стада. Очень скоро его паства увеличилась до всероссийских размеров, ответно полюбив отца Иоанна и безоговорочно ему доверяя.

В Андреевский собор, чтобы исповедаться у кронштадтского батюшки, причаститься из его рук и услышать его проповедь, приезжали многие тысячи верующих со всей России. Огромный храм не мог вместить всех желающих, толпы народа, рвущегося к своему пастырю, буквально могли растоптать его, и часто приходилось принимать меры для безопасности самого отца Иоанна. На общих исповедях в храме творилось невероятное: люди рыдали, падали на колени, во всеуслышание каялись в грехах. Атмосфера потрясения не оставляла безучастным никого, настолько глубоко в душу проникали слова пастыря и жгли огнем веры. Самые закоренелые грешники – пьяницы, воры, прелюбодеи – таяли, как воск, перед силой его слова и взгляда. Вот как описывал отца Иоанна очевидец: «Громко, резко и нервно, как бы отрывая каждое слово от своего сердца, произносит он святую молитву, и от его голоса… веет действительно чем-то святым, высшим. Каждый чувствует, что тут… живая связь с Существом невидимым и сущим».

Каждый день в Кронштадт приходили тысячи телеграмм и писем с просьбами оказать помощь или помолиться об исцелении больного. Свидетелями бесчисленных чудесных исцелений по молитвам отца Иоанна становились люди со всех концов страны. Сам же он беспрестанно повторял, что исцеление совершается не им, грешным, как все, простым смертным, а через него – силой и благодатью Христовой. И печалился, а часто даже негодовал, когда за многие такие чудеса его называли святым.

Отец Иоанн имел великое дерзновение перед Богом – ту самую веру, которая движет горами, уверенность в том, что Господь слышит и просящему, по собственному Его слову, даст. Исцеление через кронштадтского батюшку получали те, в ком не умерла душа, независимо от вероисповедания: русские, иностранцы, католики, мусульмане, иудеи, чья последняя надежда была – Бог православия. Различие вер не служило для него препятствием: любовь Христова обращена ко всем и способна выправлять путь заблуждающегося, приводить к истинной вере. Нередки были случаи, когда человек иной культуры, пораженный величием и силой молитвы отца Иоанна, принимал православие. «Через меня, – говорил он, – совершалась во многих, в простых верующих, очевидным, осязательным образом сила благодати», и «в этом я вижу указание Божие мне, особое послушание от Бога – молиться за всех, просящих себе от Бога милости». Даже малый росток веры в человеке Господь оберегает руками святых, чтобы не зачах.

Англичанин, современник кронштадтского подвижника, писал: «Он, по-видимому, приближается в наше время к первым апостолам. Он действительно истинный, евангельский врач… Для тех, кто верует в о. Иоанна – а их бесчисленное множество, – век чудес еще не миновал». Слава Иоанна Кронштадтского как прозорливца, врачевателя душ и телес скоро перешагнула через границы Российской империи. К нему приезжали и слали письма из Европы, Америки, даже из Новой Зеландии.

«Молитва – это жизнь моей души: без молитвы я не могу быть», – говорил отец Иоанн. Через молитву он вглядывался внутрь себя, познавал собственную душу, свои недостатки. Это беспрестанное тщательное наблюдение за собой в борьбе с грехом, в невидимой брани против духов зла также стало органической частью жизни кронштадтского пастыря. Оно нашло отражение в дневнике, который отец Иоанн вел день за днем, год за годом, и стало основой его книги «Моя жизнь во Христе», разошедшейся по всему миру в миллионных тиражах. Английская королева Виктория, прочтя эту книгу, была поражена духом пламенной веры и любви к Богу, которым та наполнена.

Но дивному дару исцелений оказалось не под силу вернуть к жизни умиравшего Александра III. Молитва отца Иоанна лишь облегчала страдания императора. Бог судил иначе, отняв у народа государя, который создавал «Россию по-русски». Много позже отец Иоанн напишет: «Судьбы Божии праведные совершаются над Россией». Христианская историософия стоит на том, что уровень нравственного и духовного состояния общества напрямую связан с состоянием государственным и материальным. Состояние нравов в России было катастрофическим – и стремительно приближало государственную, национальную катастрофу. Язык святости – язык пророков. Иоанн Кронштадтский грозно пророчествовал: «Царство русское… близко к падению»; «если не будет покаяния у русского народа… Бог отнимет у него благочестивого Царя и пошлет бич в лице нечестивых, жестоких, самозванных правителей, которые зальют всю землю кровью и слезами». Духовно-исторический закон неумолим. Но Бог выше любого закона. Огонь Его любви уничтожает шлак и очищает золото. Иоанн Кронштадтский, не первый и не последний глашатай Бога-Вседержителя, оставлял надежду: «Я предвижу восстановление мощной России, еще более сильной и могучей». И напоминал: «Перестали понимать русские люди, что такое Русь: она есть подножие Престола Господня!»

Ветхозаветным пророкам не внимали развращенные иудеи. Не вняли и на Руси. Всё громче и наглее звучали голоса самозванных «пророков».

Как пастырь, которому Богом вручены для спасения души людей, отец Иоанн пытался противостоять губительному натиску мятежной, революционной стихии, накатывавшей на Россию. В своих проповедях, которым внимали многие тысячи, он выступал страстным защитником государственных устоев, величия православной самодержавной России – и непримиримым врагом любых творцов революции. Для последних Иоанн Кронштадтский был действительно опасен, потому что народ верил ему и жадно, до глубины души, впитывал каждое его слово.

Кронштадтское «дно» – пьяницы, воры, побирушки и прочая темная публика – первыми ощутили на себе отрезвляющее воздействие языка святости, на котором говорил их батюшка. Сердца начинали оттаивать, души очищались от плесени, разум постепенно отвергал плевелы разврата, кабацкой гульбы, безбожия, «свободы самовыражения». Отец Иоанн стал источником живой воды веры, к которому устремлялись многие тысячи иссохших и истомленных мерзостью запустения: простолюдины и аристократы, неграмотные чернорабочие и профессора университетов. Святость потянула их всех, как магнитом. Пока был жив кронштадтский пастырь, атеистическое глумление над христианством и Церковью было бессильно пресечь этот бесконечный людской поток, половодье горячей веры. Газетные и прочие «моськи», исповедовавшие «свободу, равенство, братство», охрипли, лая на слона, доказывая «человеконенавистничество» православия. Господь Бог воздвиг столп Иоанна Кронштадтского, чтобы показать, «кто есть кто». У кого на самом деле любовь и милосердие, подкрепленные силой молитвы, а у кого – злоба и ненависть, питаемые гордыней «человеколюбцев».

Высокомерную безбожную гуманистическую интеллигенцию, для которой Россия была страной «немытых рабов», «церковных суеверий» и невежества, Иоанн Кронштадтский видел насквозь и посвятил этому порочному общественному явлению немало резких строк. «Русские интеллигенты объявили войну Самому Богу», – писал он в дневнике. «Мечтают о усовершенствовании человечества без Христа, а между тем сами далеки от совершенства и преданы всяким страстям»; «…не зная себя, своей худости, своего убожества, окаянства, бедности, слепоты и наготы, они только глумятся над Христом и Церковью». «Развитие страстей ветхого (падшего. – Н.И.) человека считают ныне за что-то правильное, за развитие природы и способствуют этому развитию. Вот до чего договорились наши учителя. А христианская вера учит распинать страсти и похоти плотские, иначе человек во веки погибнет».

Наиболее заметным представителем этой интеллигенции был в то время Л. Н. Толстой, создатель собственной антицерковной, еретической религиозной концепции. «Над святыней и святыми он смеется, сам себя он обожает, себе поклоняется как кумиру», – писал о нем отец Иоанн. Для развенчивания губительных идей знаменитого писателя кронштадтский пастырь не жалел ни сил, ни времени и сыграл не последнюю роль в так называемом отлучении Толстого от Церкви. Точнее, в публичной констатации Синодом факта отпадения Толстого от Христовой Церкви.

В декабре 1908 года в последний путь Иоанна Кронштадтского с рыданиями провожали по Санкт-Петербургу несметные толпы людей – и простого, и высокого звания. У гробницы его с тех пор открылся новый счет исцелениям, совершающимся по молитве к «всероссийскому батюшке».

ПАТРИАРХ ТИХОН. КАМЕНЬ, О КОТОРЫЙ СПОТКНУЛИСЬ БОГОБОРЦЫ

Весы истории

В Донской монастырь, древнюю и прославленную столичную обитель, стекались толпы народа. Старые, молодые, рабочие, интеллигенция, крестьяне, священники, монахи, растянувшись в плотной очереди на три версты, несколько суток шли отдать дань любви и уважения почившему патриарху Московскому и всея России Тихону. Возле гроба первосвятителя Русской Церкви в те последние дни марта (по старому стилю) 1925 года, прошло более миллиона человек. Горько им было сознавать, что в своей истерзанной, оплеванной, совращенной большевиками стране они остались без духовного отца и молитвенника.

То печальное людское море вобрало в себя цвет московской интеллигенции – писателей, художников, музыкантов, ученых. Для многих из них это прощальное шествие стало незабываемым зрелищем, исполненным высочайшего драматизма и величия. В те дни у художника Павла Корина родился замысел грандиозной картины, названной им «Реквием» или «Исход», а позднее с подачи М. Горького получившей имя «Уходящая Русь». Именно так думалось тогда – с уходом патриарха уйдет в небытие православная Русь, задавленная новой, безбожной властью. Забьется в щели, подвалы, попрячется в катакомбы, угаснет в тюрьмах, сойдет в могилы и расстрельные ямы. Одно утешало – что уйдет непокоренная, не запачкав себя отречением от веры, не проклиная, но прощая по-христиански своих убийц. Лишь немногие продолжали твердо уповать на то, что позднее сформулировал Корин: «Русь была, есть и будет. Все ложное и искажающее ее лицо может быть пусть затянувшимся, пусть трагическим, но только эпизодом в истории этого великого народа».

Патриарх Тихон верил в это как в непреложную истину. Он и его «тихоновцы» положили в основу будущего возрождения Русской Церкви и народной души краеугольный камень. Ныне они, во главе со святителем Тихоном, прославлены как святые новомученики и исповедники веры, прошедшие кровавое испытание советским террором, но не давшие утопить себя в болоте безбожия.

За год с небольшим до похорон патриарха, в январе 1924 года, другая Россия, расцерковленная и расхристанная, соблазненная неслыханными посулами бесноватой власти, прощалась с мертвым телом основателя советского государства (телом, которому вскоре предстояло сделаться новыми, атеистическими «святыми мощами»). Так же шли толпы, так же горевали.

Кто тогда мог поверить, что на весах истории оклеветанный и гонимый властью патриарх Тихон окажется фигурой гораздо более значимой, чем пророк советско-языческой религии В. И. Ульянов-Ленин?

Христианская философия истории свидетельствует, что история мира есть борьба добра и зла – истины и лжи. Вождь пролетариата Ленин был только орудием, лишенным собственной воли в осуществлении «поистине дела сатанинского» (слова патриарха Тихона). Он сам вручил себя силам разрушения и стал куклой на нитях, ибо зло отнимает у человека внутреннюю свободу. Иной выбор был у Святейшего. С детства привыкший во всем полагаться на Бога, Тихон и в своем патриаршестве доверчиво предал Божьему Промыслу себя и всю Русскую Церковь. Его фигура в те страшные годы, когда Россия в корчах рожала мутанта – новое государство, ставшее ее палачом, – была титанической. И еще более великой воспринимается с расстояния, из нашего времени. О такой человеческой высоте говорил Пушкин: «Самостоянье человека – залог величия его». Вершина самостоянья, проявления своей воли, соединенной с волей Божьей, – отдание себя в жертву ради заповеданной Христом любви. Патриарх Тихон мог отказаться от первосвятительской власти, которая сулила ему одно страдание и «умирание во вся дни» за свою мучимую большевиками паству. Но не отказывался. Он мог покинуть страну, как предлагали и свои, православные, и атеисты-богоборцы. Не принял и бегства. Мог поостеречься и не раздражать власть своими обращениями к церковному народу и правительству. Не остерегался и посреди моря лжи и хулы произносил во всеуслышанье «горькое слово правды». Мог дождаться в тюрьме расстрельного приговора, с легкой душой умереть в венце мученика. Но его жизнь нужна была другим, и он выжил ценой поругания собственного имени, заставил себя и дальше нести крест ответственности за Церковь. Семь лет патриаршества пролегли между не старым еще, полным сил 52-летним человеком и 60-летним глубоким стариком, каким его застала смерть.

Он был огнем, воспламенявшим веру в людях. Был духовным врачевателем народа. Был камнем, о который споткнулись большевики, возомнившие себя всесильными. Церковь как основательную часть «старого мира» они приговорили к уничтожению. Но разрушив всё, что еще напоминало «старый мир», воинствующие атеисты вдруг ощутили неподатливость Церкви. Это была неприятная для них неожиданность. Новые правители страны нуждались в абсолютной покорности граждан. Души граждан должны были проникнуться «светом» совершенно иной веры – в коммунистические догматы. Но место под эту псевдорелигию в душах огромного числа людей никак не освобождалось. Церковь во главе с патриархом показала коммунистам предел их власти, обнаружила их бессилие перед ними. Советское государство до конца своей недолгой жизни не простило этого патриарху Тихону. До исхода 1980-х, разбитое уже параличом, оно всё еще обличало устами казенных историков его «грехи» против советской власти.

Ни на одного главу Русской Церкви во все века не было вылито столько злобной лжи и клеветнических нечистот. Но тем ярче сияет через десятилетия образ святителя Тихона, очищенный историей, умытый покаянием так и не ушедшей никуда православной Руси.

«Большой ум и любвеобильное сердце»

Бывает так, что грядущая судьба человека отображается в малозначительных событиях и фактах начала его жизни, которые становятся пророчествами. Для чего посылаются эти знамения, самому ли человеку они должны о чем-то рассказать или обратить пристальное внимание окружающих – Бог весть. Одно ясно – такие события не являются случайными. И надо уметь примечать их, чтобы не ошибиться потом в собственном выборе.

Василию Беллавину, сыну священника Ивана Тимофеевича Беллавина, судьба была предсказана просто и ясно. Он родился 19 января 1865 года в селе Клин Псковской губернии. Отца вскоре перевели в уездный центр Торопец. В этом древнем городе с обилием храмов и чудотворной святыней – Корсунской иконой Божьей Матери – мальчик закончил духовное училище. В 1878 году он поступил в Псковскую духовную семинарию, и здесь от сотоварищей получил уважительное прозвище Архиерей. Лучший ученик, гордость семинарии, через шесть лет он стал студентом Петербургской духовной академии, и новые однокашники дали ему иное прозвание – Патриарх.

Один из сокурсников позднее вспоминал: «Перед товарищами высилась необычайная личность по своим умственным и, главное, нравственным свойствам… Он был солнце между нами… наше солнце Патриарх и светило, и грело как большой ум и великое любвеобильное сердце». С первого знакомства в этом блондине высокого роста чувствовалась духовная и интеллектуальная сила: Василий Беллавин имел добрый, легкий характер, отзывчивое сердце, серьезный ум, веселый нрав – и всё это при глубокой погруженности в религию, в церковную жизнь. Он был прост в общении, внимателен к нуждам других, любил шутить и рассказывать смешные истории, охотно откликался на просьбы о помощи. При этом умел один идти против течения, проявляя независимость в суждениях, даже когда эти суждения расходились с мнением начальства. Многие позже, в годы его патриаршества подмечали, что в этом человеке мягкосердечие и добродушие сочетались с непреклонной твердостью. «Да, он всех внимательно слушает, мягко ставит возражения, но на деле проявляет несокрушимую волю», – записал через много лет один из близко знавших его людей. Среди студентов Академии он был популярен и пользовался искренней любовью.

В 1888 году со степенью кандидата богословия Василий Беллавин вернулся в Псковскую семинарию, чтобы преподавать богословские предметы и французский язык. В нем замечали явную склонность к монашеской жизни – к отречению от житейских забот мира. Но он не стал принимать постриг в Академии, как делали тогда многие студенты, предназначавшие себя к церковно-административному поприщу. Скромный, вдумчивый кандидат богословия Беллавин, прежде чем дать строгие монашеские обеты, хотел сперва испытать себя, свою непреклонность, набраться духовного опыта. К тому же он ясно понимал, что ранняя и быстрая церковная карьера зачастую вредит душе, делая ее неустойчивой перед всеми соблазнами начальственных должностей. Лишь через несколько лет, в 1891 году, в семинарской церкви он принес обеты целомудрия, послушания и нестяжательства и был пострижен в иноки, чтобы отныне все свои силы отдавать только Церкви. В знак того, что он умер для мирских желаний, он получил новое имя Тихон – в честь святителя XVIII века Тихона Задонского, епископа Воронежского, замечательного проповедника и чудотворца, исцелявшего больных и предсказывавшего будущее.

Посмотреть на это событие в церковь на втором этаже здания набилось столько народу, что пол, дабы не обрушился от тяжести, пришлось подпирать снизу распорками. Молодого преподавателя за три года полюбили все – и семинаристы, и коллеги, и горожане патриархального Пскова. В последующие годы это станет едва ли не обычаем – куда бы Тихона ни забрасывали судьба и служба, везде за короткое время он приобретал всеобщее признание, искреннее уважение и сердечную любовь. Это был живой отклик на его отношение к своему делу и к людям – горячее, заинтересованное, не стесненное формализмом.

После пострига и посвящения в сан иеромонаха (монаха-священника) продвижение по службе не замедлило. Через три месяца отца Тихона назначили инспектором семинарии в городе Холм Люблинской губернии Царства Польского, входившего тогда в состав Российской империи. А спустя полгода он стал ее ректором и помощником местного архиепископа. В древности русская земля, называвшаяся Червонной Русью, Холмщина давно была сильно ополячена и окатоличена. Часть русского населения числилась униатами – они сохраняли православные обряды, но подчинялись римскому папе. Влиятельны были иудейские общины. Однако сохранялось и под защитой России возрождалось православие. Среди этого разнородного по национальному и конфессиональному составу общества отцу Тихону предстояло прожить шесть лет, поднимая авторитет православия, умело и дипломатично лавируя между различными вероисповеданиями. Ему действительно удалось так повести дело, что вскоре все – русские, поляки, евреи – признали его мудрым и добрым пастырем. Он не ущемлял ничьих интересов, не задевал чужую веру, но при том явил себя горячим делателем на ниве Православной Церкви и ревностным проповедником. Он был обаятелен, жизнерадостен, житейски мудр и тактичен, меньше всего заботился о собственном комфорте, но часто с охотой пользовался гостеприимством самых разных людей, укрепляя дружеские, искренние отношения. И всегда следовал своему убеждению, высказанному однажды в проповеди: «Кому не известно, что центр тяжести всякого нравственного влияния и воспитания заключается в силе любви? Разве не бывает, что часто даже порочный человек скорее готов послушать одного слова того, кто его любит, чем целых речей и убеждений тех, которые к нему равнодушны?»

В 1897 года отца Тихона возвели в сан епископа Люблинского – в 33 года он стал самым молодым архиереем Русской Церкви. В Святейшем Синоде – органе высшего церковного управления Российской империи – не любили, когда архиерей «засиживался» на одном месте. Поэтому спустя год преосвященный Тихон вынужден был по службе отправиться в далекую Америку – на должность епископа Алеутского и Аляскинского. Жители Холмской Руси горевали, прощаясь со своим пастырем, с которым почти сроднились. Некоторые горячие головы даже легли на рельсы, чтобы не дать уйти поезду, – но были упрошены самим Тихоном отпустить его.

После продажи американцам Аляски в ведении России на этой земле оставалась лишь церковная епархия – но простиралась она на весь материк, от одного берега до другого и Алеутских островов. Владыка Тихон должен был продолжить миссионерские и организаторские труды зачинателей Православной Церкви на Американском континенте – преподобного Германа Аляскинского, святителя Иннокентия (Вениаминова), просветителя Америки, позже митрополита Московского. Путь был неблизкий – через Европу и Атлантический океан, а из Нью-Йорка, без передышки, на другой край материка, в столицу епархии Сан-Франциско. И снова, не дав себе роздыху, епископ Тихон отправляется в путь – по приходам подведомственной ему обширной территории, до большинства которых, на Аляске и Алеутах, совсем непросто было добраться. Много позже его восьмилетним трудам в Америке митрополит Сергий (Страгородский) дал такую оценку: «…при нем какой-то маленький приход превратился в Американскую Православную Церковь». Это, конечно, преувеличение, однако не далекое от истины. Приходов в епархии было полтора десятка, но когда владыка Тихон покидал Америку, их число увеличилось впятеро. Он успел сделать очень много, хотя казалось, будто ничего особенного и не делает – просто совершает пастырские поездки, часто с риском для жизни и здоровья, по диким, пустынным местам, по тундре, изобилующей гнусом, по бурным рекам на утлом суденышке, ночуя на голой земле и скудно питаясь. Итогом его деятельности стали новые храмы (в том числе соборы в Нью-Йорке и Чикаго), монастыри, семинария и школы, благотворительные общества, церковные братства и сестричества, музей истории православия в Новом Свете, переведенное на английский язык богослужение.

Америка намного превосходила Холмщину по своей разнородности и пестроте конфессий. Помимо множества протестантских вероисповеданий, общин, сект, здесь находили прибежище православные греки, сирийцы, болгары, сербы, униаты, католики, иудеи. И снова преосвященному Тихону надо было быстро учиться понимать чужие обычаи, строить свою миссионерскую работу так, чтобы, не оскорбляя ничьих чувств, являть представителям иных вер истину православия и любовь нелицемерную. Снова у него достало умения и талантов блестяще справиться с этой задачей – нередки были случаи обращения в православие людей из других конфессий.

Владыка покидал Америку уже в сане архиепископа – в Петербурге получили признание его духовно-административные таланты. Границы его епархии расширились, епископская кафедра была перенесена в Нью-Йорк, а сам архиерей стал титуловаться теперь Алеутским и Североамериканским.

Американский опыт обогатил владыку Тихона. Кажется, что само Провидение готовило его к будущей роли предстоятеля Русской Церкви, которой вскоре суждено было существовать в шумном окружении иноверного общества – вернувшегося к самому примитивному язычеству и уверовавшего в коммунистических идолов. Чуткость и проницательность, дар общения, умение отстаивать интересы Церкви, не задевая чужих, – всё это помогло ему впоследствии вести диалог с большевистской властью.

Но и с новым назначением эта промыслительная подготовка, обогащение необходимым опытом, не закончились. В 1907 году архиепископа Тихона переводят на Ярославскую кафедру – одну из почетнейших в России.

Страна в те годы напоминала злой растревоженный улей. Гудели отголоски революции 1905 года, шумела учрежденная императором Государственная дума, на улицах городов грохотали взрывы террористов. Либеральная печать давилась возмущением и не стеснялась вранья. «Передовая» интеллигенция упоенно презирала народ, ненавидела Церковь и власть. Даже семинаристы созвали свой «всероссийский съезд», на котором провозгласили экстремистские лозунги. «Бог знает к чему все это приведет, – с болью писал в 1905 году из Америки в Россию архиепископ Тихон. – Ужели Господь до конца прогневался на нас? И скоро ли мы образумимся?..» В Ярославле незадолго до его приезда было совершено неудачное покушение на губернатора. Голос Церкви и ее пастырей всё менее мог пересилить этот мятежный гвалт. Уже не только высшие сословия, но и простой народ начал вытравлять из себя веру, соблазнившись исканием земных благ и удовольствий, а не евангельской правды. Грабили храмы, а бывало, убивали священников; нищали сельские приходы, существовавшие лишь на пожертвования за исполнение треб.

Но ярославскому архипастырю унывать из-за всего этого было некогда. Как и при прежних назначениях он сразу начал знакомиться с епархией, объезжая ее из конца в конец. Обычная работа архиерея: богослужения, освящения храмов, инспектирование приходов, произнесение проповедей. Но с каким самозабвением всё это делалось! Даже самые отдаленные, в глуши, приходы со своими незамысловатыми нуждами удостоились внимания и заботы владыки Тихона. Для всякого сельского батюшки, ошеломленного визитом архиерея, он находил доброе слово, осматривал храмы, иногда даже залезал на колокольню, входил в подробности священнического быта, при нужде укорял – но с шуткой, без показной начальственной строгости. В простоте духа он и по городу ходил часто пешком, а по непролазным дорогам ездил верхом на лошади. Владыка проявил себя и реформатором: категорично запретил присылать ему анонимные доносы, а духовным лицам – делать перед ним земные поклоны.

В 1908 году в жизнь святителя Тихона неприметно вошло еще одно пророчество. В этом году он ездил для знакомства к «всероссийскому батюшке», знаменитому отцу Иоанну Кронштадтскому, чья святость еще при жизни была удостоверена многими чудесами исцелений и исполнявшихся предсказаний. После беседы уже смертельно больной отец Иоанн встал и сказал: «Теперь, владыко, садитесь вы на мое место, а я пойду отдохну». Десять лет спустя патриарх Тихон действительно займет место молитвенника всей России, каким был кронштадтский пастырь.

Любовь ярославцев к своему архипастырю, «очарование его личностью» росли год от года. Но и с ярославской землей высокопреосвященному Тихону пришлось в конце концов проститься. По воле Синода в 1914 году его ждало новое поприще – Литовско-Виленская епархия. В одной из торжественных речей горожан при прощании с владыкой прозвучало убеждение, что Божий Промысел поведет его в будущем «от славы к славе, от чести к чести до почестей высшего звания, когда должен шире осветить Церковь лучезарный образ ваших добродетелей…». А городская дума избрала архиепископа Тихона почетным гражданином Ярославля – редкий в истории Русской Церкви случай.

Литва со своей столицей Вильно была таким же разноверным и разноплеменным краем, как и знакомая Тихону Холмщина. То же смешанное русско-польско-литовско-еврейское общество, те же польско-католическая спесь и не забытое еще русским населением притеснение православных, не столь давно процветавшее тут. Снова от архиерея требовались весь его такт, вся пастырская мудрость, широта взглядов – и располагающая к себе душевная простота. Уже очень скоро ему уважительно кланялись, встречая по пути, и поляки-католики, и евреи, не говоря о православных. В скромном подряснике и шляпе либо дорожной шапочке-скуфье, пешком или в простой коляске – к такому виду высокопреосвященного быстро привыкли даже те, кто раньше не мог и представить архиерея без показной роскоши и блеска. Однако непритязательный в быту, «в церковном служении он не уклонялся, конечно, от подобающего великолепия и пышности и никогда не ронял престижа русского имени в сношениях с католиками», – вспоминал знавший его священник.

Но продолжалась эта идиллия недолго. Через полгода грянула Первая мировая война, в которую втянули Россию. Кое-кто в стране хорошо помнил, чем кончилась для нее предыдущая война с Японией, и заранее готовился повторить революционный опыт 1905 года, только в большем масштабе. Но до этого еще несколько лет – впереди будут и воодушевление общества военными успехами, и готовность стоять до победного конца, и жертвенность многих, добровольно помогавших фронту чем могли.

Архиепископ Литовский и Виленский без устали делал свое дело, на которое был поставлен: служил молебны о победе русского оружия и панихиды, в тылу и на передовой, освящал госпитали, духовно окормлял солдат и офицеров, участвовал в создании благотворительных обществ и сам помногу жертвовал из личных денег. К слову, этот обычай выделять большие суммы из собственного денежного содержания на широкую помощь нуждавшимся завелся у святителя Тихона еще в самом начале его служения. Позже, когда в Стране Советов станет модно обвинять «попов» в жадности и «кровопийстве», один из честных русских людей напишет в защиту давно умершего к тому времени патриарха: «Вся эта публика, бесконечно копающаяся в чужих и, главное, чуждых ей поповских карманах и скрупулезно, по-гобсековски пересчитывающая “доходы князей Церкви” с неиссякаемой алчной надеждой отжать в свою пользу лишнюю монету, – как правило, никогда и нигде, ни одним словом не заикается о поповских… расходах!»

Очень скоро Литовская епархия была разделена линией фронта, и на некоторое время владыка Тихон уехал в Москву, перевезя туда почитаемые мощи трех виленских святых XIV века. Вернувшись же, вновь погрузился в тяжелые будни фронтового архиерея: «А я всё езжу, возвратился вчера, а на днях опять поеду в другие места, и военные просят, и на позиции»… За свои труды во время войны архиепископ Тихон указом государя Николая II был награжден бриллиантовым крестом для ношения на клобуке (головном уборе).

В эти же годы владыку нередко вызывали в Петербург для заседаний в Святейшем Синоде, где обсуждались вопросы управления Церковью. По словам церковного историка нашего времени, в те предреволюционные годы общего одичания нравов «архиепископ Тихон олицетворял совесть русской Православной Церкви, он был одним из блюстителей ее святости и внутренней свободы».

«Все промыслительно…»

К роковому 1917 году страна подошла в состоянии такой духовной деградации, что вскоре будут произнесены горькие слова о «раскрещивании России, получившей Крещение тысячу лет назад».

В конце февраля в результате тягот долгой войны, заговора членов Госдумы, политических интриг иностранных держав, подкупов и провокаций совершился государственный переворот. Русская православная монархия пала, по стране прокатилось безумное ликование. Даже многие из духовенства, помраченные либеральной демагогией, полагали, что революция, провозгласив свободу, утверждает тем самым учение Христа и апостолов.

Но при том обрушилось государство, которое последние двести лет считало Церковь одной из своих подпорок и жестко контролировало ее, лишало самостоятельности и воли. Петр I отнял у Церкви патриарха и поставил надзирать за ней Святейший Синод – полусветское «ведомство православного исповедания», как его пренебрежительно называли. Однако Временное правительство хотя и объявило всем «свободу», не спешило снять с Церкви обременительную опеку государства. Очевидно, считало, что духовенство само неспособно изжить «старорежимность» и надо ему в этом помогать.

Помогать был приставлен новый обер-прокурор Синода В. Н. Львов. По определению его современника, Львов «держался диктатором». Он заявлял, что приветствует всякий бунт: «…я гоню архиереев, ибо народ этого требует». Своих кафедр лишились более двух десятков архипастырей, в том числе московский митрополит. А в марте Львов разогнал прежних членов Синода, недовольных его самоуправством, и назначил новых. Уволенным из Синода оказался и архиепископ Тихон. Временное правительство издало ряд указов, ограничивших полномочия Православной Церкви, в том числе объявило необязательным преподавание Закона Божьего в школах. Стало очевидным, что новая власть утверждала не только свободу от самодержавия, но и свободу от христианской веры, от тысячелетней традиции, составлявшей духовный стержень русского народа. А без этого стержня народ скоро мог встать на четыре лапы, превратившись в необузданного зверя.

Впрочем, не всё было безнадежно. Немалая часть народа еще видела перед собой столпов Церкви, достойных пастырей, которым доверяли и которых любили. Одним из них был высокопреосвященный Тихон. Весной Синод утвердил выборное начало в управлении Церковью, и Москва воспользовалась новшеством – а точнее, давно забытым правилом древней Церкви. Отвергнув ставленников Львова, москвичи избрали своим владыкой архиепископа Тихона. Журнал «Богословский вестник» назвал его тогда «европейски просвещенным» и восхищался, что при всей горячности обсуждения кандидатов на владыку Тихона «никто не мог бросить даже тени чего-либо компрометирующего». 29 июня 1917 года в Успенском соборе Кремля он был возведен на древнюю первопрестольную кафедру, прославленную в веках именами великих подвижников веры – митрополитов Петра, Алексия, Ионы, Филиппа, патриарха Гермогена.

Однако в Москве еще мало знали нового владыку. На предварительном голосовании имя Тихона не было первым. Только вмешательством свыше можно объяснить выбор москвичей, совершенный в кремлевском соборе перед древней святыней – Владимирской иконой Божьей Матери. О дальнейшем вспоминал священник Александр Рождественский: «Москва торжественно и радостно встретила своего первого избранника-архипастыря. Он скоро пришелся по душе москвичам, и светским, и духовным. Для всех у него находится ровный прием и ласковое слово, никому не отказывает он в совете, в помощи, в благословении. Скоро оказалось, что владыка охотно принимает приглашения служить в приходских церквах, – и вот церковные причты и старосты начинают наперебой приглашать его на служения в приходские праздники, и отказа никому нет. После службы архипастырь охотно заходит и в дома прихожан, к их великой радости. В короткое время своего архиерея знает чуть не вся Москва, знает, уважает и любит».

Между тем перед всем церковным народом во весь рост вставало множество вопросов об управлении и в целом о жизни Церкви в непривычных для нее политических условиях. Чтобы разрешить это множество проблем, новых и накопившихся за 200 лет синодальной системы, нужно было созвать Поместный собор Русской Православной Церкви. Это было большое событие, ведь церковные соборы в России не собирались два с половиной столетия. Еще в 1905 году Николай II, вняв доводам духовенства, дал согласие на подготовку Поместного собора. Она растянулась на несколько лет, но до 1917 года Собор так и не состоялся. Теперь же в этом была острая необходимость. Временное правительство и обер-прокурор также считали созыв Собора безотлагательной задачей, чтобы закрепить на нем «религиозные свободы». А Церковь, со своей стороны, желала с помощью Собора обезопасить себя от обер-прокурорского диктаторства в области этих самых «свобод». И одной из главных тем на Соборе должно было стать возрождение патриаршества.

Тем временем Россия кипела анархией и всеобщей враждой. Любое начальство в провинции и столицах было на подозрении у озлобленных масс, потерявших всякое чувство законности. Грабежи, убийства и насилие стали повсеместны и обычны. Разнородные партии грызлись за власть, а самые радикальные готовились лить кровь. В начале июля в Петрограде прошла репетиция кровавого захвата власти большевиками. Воюющая армия стремительно разлагалась под давлением аморальной ленинской пропаганды, солдаты дезертировали с фронтов, убивали офицеров. Временное правительство демонстрировало неспособность управлять страной. Ситуация была близка к катастрофической. Синод счел необходимым выступить с обращением к православному народу. После формального выражения радости по поводу «февральских завоеваний» дальше в нем говорилось о воцарившемся в стране хаосе, о том, что впереди ее ожидает страшная бездна. Народ призывали молиться и каяться в грехе забвения Божьих и человеческих законов. Но это и другие подобные обращения тонули в трескотне революционной агитации.

В начале августа большинство думающих людей признавало полный развал государства как факт. Уже после избрания Тихона московским архиепископом на него возлагали надежду, чтобы «голос Московского архипастыря пронесся по России от края до края, соединил разрозненных, угасил пожар страстей человеческих, принес всем мир и успокоение». За два дня до открытия Поместного собора владыку торжественно возвели в сан митрополита. А с началом работы Собора абсолютным большинством голосов митрополита Тихона выбрали его председателем. Рука Промысла мягко, но настойчиво толкала святителя к той вершине, на которую он должен был взойти, чтобы светить всем.

15 августа (по старому стилю) в праздник Успения Пресвятой Богородицы с молебнов и крестного хода на Красную площадь открылась новая страница в истории Русской Церкви. Поместному собору предстояло принять столь значительные решения, что многим участникам в самом начале и подумать о том было страшно. В Москву со всей страны съехались 564 делегата – 265 представителей духовенства, из них 80 архиереев, и 299 мирян из разных сословий, от князей и профессоров до крестьян.

Самой многочисленной секцией Собора, куда записалась почти половина делегатов, был Отдел о высшем церковном управлении. Он же стал самым громким, первым по накалу эмоций. Центральной сделалась тема восстановления патриаршества. Желающие выступать записывались в длинные очереди. Во время дебатов непонимание самой идеи патриаршества, во многом подзабытой за два века церковного «вдовства», страстные либеральные нападки на нее и предрассудки перемежались с вдохновенными, проникнутыми верой речами тех, кто желал видеть во главе Церкви живую личность патриарха – «отца, молитвенника и подвижника».

Точка зрения либералов: «Мы только что окончательно порвали с монархизмом в политической области и перешли к народоправству, и вдруг в церковной области мы хотим идти в обратном направлении». Страшились, что патриарх станет узурпатором прав всей Церкви, подобно римскому «непогрешимому» папе. Стояли за коллегиальность в руководстве, путая его с древним церковным правилом соборности. Но коллегиальное управление страной Временным правительством уже показало свою убогость и несостоятельность. Соборность же есть равенство всех членов церковного организма при различии их духовных дарований (одному дано мало, другому много) и при подчинении всех ради единства одному главе – первоиерарху поместной Церкви.

Доводы сторонников патриаршества устами священника отца Владимира Востокова: «Прежние патриархи были печальниками за народ, вразумителями, а когда нужно, и бесстрашными обличителями народа и всех имущих власть. Дайте же и вы народу церковного отца, который страдал бы за горе Руси, умолял бы не губить ее, печаловался бы за народ, вразумлял его, а для темных сил, которые уводят народ от Христа и Церкви, хотя бы они сидели на правительственных местах, был грозным обличителем».

Либералы поначалу пересиливали (на их стороне была почти вся профессура духовных академий с хорошо поставленной речью). К тому же всем было известно, что признай Собор необходимость восстановления патриаршества, это решение ни в коем случае не утвердит Синод. Но по мере того, как пресловутая коллегиальность Временного правительства всё ближе подводила страну к краю пропасти, соборяне решительно переходили на сторону единоначалия в Церкви. На следующий день после штурма Зимнего дворца в Петрограде большевиками Собор постановил прекратить споры и голосовать. Через два дня под грохот пулеметов и артиллерии на московских улицах голосование подтвердило: отныне Русской Церкви быть возглавляемой патриархом, первым между равными ему епископами.

25 октября старого стиля был совершен очередной государственный переворот. Демократическая Россия рассыпалась как карточный домик. По словам бежавшего тогда председателя Временного правительства А. Керенского, «никто, конечно же, и представить себе не мог ту форму политического садизма, в которую переродится большевистская диктатура». Поместный же собор в своем послании правительству еще в сентябре предупреждал: «Власть должна быть не партийной, а всенародной. А народно-русской может быть только власть, просветленная верой Христовой».

В Первопрестольной шли бои. Юнкера выгнали большевиков из Кремля, в ответ те начали пушечной пальбой выживать из Кремля юнкеров. Утром в воскресенье 29 октября митрополит Тихон направлялся к храму Христа Спасителя служить литургию. Снаряд разорвался совсем близко, едва не убив будущего патриарха. В храм из-за стрельбы не попали ни он, ни народ. Многие соборяне ходили по улицам, оказывали помощь раненым. 31 октября артиллерия красных прицельно бьет по Кремлю – дыры от снарядов в куполах храмов, крепостных башнях, стенах. Издевательски обстреляна икона чудотворца Николая на Никольской башне. В этот день на Соборе несколькими турами голосования выбраны три кандидата на патриарший престол. За окнами несмолкающий грохот, и сердца многих болезненно сжимаются от невероятного – кощунства над древними святынями России, уничтожения того, что составляет ее славу и величие.

Список кандидатов в патриархи возглавил архиепископ Харьковский Антоний (Храповицкий), вторым был архиепископ Новгородский Арсений (Стадницкий). Третьим – митрополит Московский Тихон.

В народе говорили: выбрали «самого умного, самого строгого и самого доброго» из иерархов. По воспоминаниям протопресвитера армии и флота отца Георгия Шавельского, «архиепископ Антоний был, безусловно, талантливым человеком… обладал бойким умом и острым языком… Но у него как-то странно сочетались… мудрость с наивностью… Антоний стремился к патриаршеству как к манне небесной». Архиепископ же Арсений, которому недоставало мужества, «возможности стать Патриархом ужасался и только молил Бога, чтобы “чаша сия” миновала его». Один митрополит Тихон отнесся к своему кандидатству безмятежно и благодушно: он во всем полагался на волю Божью. Даст Господь патриаршую власть, даст и силы понести эту ношу.

Если бы патриарха избирали, как изначально хотели, голосованием архиереев, то им, скорее всего, стал бы популярный архиепископ Антоний. Но соборяне решили доверить выбор Провидению – а для этого тянуть жребий. Все понимали: на первосвятителя будет возложен не просто груз ответственности, а тяжкий крест страдания за всю Церковь. Хотя власть большевиков в те дни еще не воспринималась как сугубо богоборческая – притеснения и разбой против Церкви не при большевиках начались. Но за расстрелом Московского Кремля, за той злобой, с какой была совершена расправа над сложившими оружие мальчишками-юнкерами, за равнодушием к крови на улицах ясно угадывалась тень чего-то ужасного, нечеловеческого, противоестественного, чего никто толком еще не осознавал.

Юнкера, расстреляв все патроны, сдались 3 ноября. В тот же день московский митрополит Тихон с небольшой группой соборян поспешил в Кремль, чтобы оценить масштаб разрушений. Это было рискованно, и сопровождавшие опасались за жизнь владыки, видя вокруг сплошные ужасы. Но митрополит был, как обычно, спокоен и на разнузданную солдатню не обращал внимания. Он подробно осмотрел всё, что было порушено и изгажено новыми хозяевами страны: пробитый купол Успенского собора, повреждения Архангельского, собора Двенадцати апостолов, Чудова монастыря, выброшенные из древней Патриаршей ризницы драгоценные облачения и церковную утварь, похабные надписи на стенах и прочие непотребства. В обращении Собора к народу через две недели горько прозвучали слова: «На наших глазах совершается суд Божий над народом, утратившим святыню…»

После этого визита московского пастыря большевики закрыли свободный доступ в Кремль. Выбор патриарха поэтому должен был состояться в храме Христа Спасителя. Однако у запершихся в Кремле победителей всё же выпросили чудотворную Владимирскую икону Богоматери, хотя и пришлось ее, по требованию, переносить скрытно, завернутой.

5 ноября храм Христа Спасителя ломился от народа, пришедшего услышать имя того, кто отныне станет его защитником и покровителем, «хоругвеносцем религиозных заветов», по выражению одного соборянина, живым воплощением Святой Руси, – имя одиннадцатого патриарха Московского и всея России. (Именно такой титул, «всея России», был принят на Соборе.) Перед литургией в алтаре храма митрополит Киевский Владимир написал имена трех кандидатов на одинаковых листках, свернул их в трубки и сложил в ковчежец, перевязал его тесьмой и запечатал печатью. Ковчежец затем был перенесен на столик перед алтарем, где простоял на виду у всех до конца литургии.

После службы и молебна о даровании России патриарха митрополит Владимир срезал с ковчежца тесьму и откинул крышку. Из алтаря вышел почитаемый старец Алексий, затворник из Зосимовой пустыни и соборянин, специально приглашенный, чтобы вынуть жребий. Он встал на колени и долго молился перед Владимирским образом Богородицы из Успенского собора, стоявшим на том же столике. Народ, затаив дыхание, в нарастающем нервном напряжении ждал. Наконец старец поднялся и извлек из ковчежца свернутый лоскут бумаги. На нем стояло имя митрополита Московского и Коломенского Тихона. Огромный храм наполнился восторженными возгласами «Аксиос!» – «Достоин!» – древним греческим приветствием, означавшим, что иерарх достоин того престола, на который избран. У многих на глазах были слезы радости.

Божья воля совершилась. И не случайно в обоих избраниях Тихона – на московскую и патриаршую кафедры – участвовала своей чудотворной иконой Богоматерь. Как не случайно потом интронизация его – возведение на престол – совершится в Богородичный праздник Введения во храм, а переход Святейшего из земной жизни в вечную придется на другой праздник в честь Божьей Матери – Благовещение. И сам святитель Тихон, и иные в его окружении чувствовали это чудесное покровительство, которое оказывала патриарху в его нелегком служении Небесная Владычица.

Ни один из кандидатов на той знаменательной службе в храме Христа Спасителя не присутствовал. Митрополит Тихон находился у себя, в подворье Троице-Сергиевой лавры на Самотечной улице, молился в церкви. Туда и отправилась немедленно делегация во главе с тремя митрополитами – дабы торжественно известить, что избранник Божий призван на патриаршество.

Со спокойствием и положенным достоинством, ничем, даже голосом, не выдав своих чувств – а они не могли быть легкими, – владыка Тихон произнес древнюю смиренную формулу принятия новых обязанностей: «…благодарю, приемлю и нимало вопреки глаголю». Но сказанная им вслед за этим короткая речь была исполнена горечи, как, впрочем, и абсолютного доверия Отцу Небесному: «Ваша весть об избрании меня в патриархи является для меня тем свитком, на котором написано: Плач, и стон, и горе (Книга пророка Иезекииля, гл. 2)… Сколько мне придется глотать слез и испускать стонов в предстоящем мне патриаршем служении и особенно в настоящую тяжелую годину! Подобно древнему… пророку Моисею и мне придется говорить ко Господу: Для чего Ты мучишь раба Твоего? И почему… Ты возложил на меня бремя всего народа сего?.. Ты говоришь мне: неси его на руках твоих, как нянька носит ребенка… Я один не могу нести всего народа сего, потому что он тяжел для меня (книга Числа, гл. 11). Отныне на меня возлагается попечение о всех церквах российских и предстоит умирание за них во вся дни… Но да будет воля Божия!»

При полном осознании громадности и неподъемности груза, на него возложенного, святитель Тихон твердо знал, что его вместе с этим грузом будет нести на Своих плечах Сам Христос. И потому его не терзали тревога и страх за неведомое будущее. Помня слова апостола Павла «всегда радуйтесь», как бы тяжко ни было, какие бы испытания ни пригибали к земле, он кротко и послушно взял на себя роль няньки православного народа. А среди этого народа были и здоровые, крепко веровавшие, и больные, уже отходившие от Церкви, зараженные безбожным духом времени, но еще не безнадежные. Для тех и других он должен был стать светом, который светит во тьме. Тьма же надвигалась страшная. Видя ее, нареченный патриарх Тихон перед всеми дал обет стоять за Церковь насмерть.

Через две недели, 21 ноября, на праздник Введения во храм Пресвятой Богородицы владыка Тихон был возведен на патриаршую кафедру, пустовавшую 217 лет. Интронизацию удалось провести в кремлевском Успенском соборе. Большевистская комендатура разрешила «поповское мероприятие», но при том постаралась ограничить доступ в Кремль даже тем, кому были выданы специальные пропуска от Собора. Не были дозволены и намечавшиеся массовые крестные ходы верующих к Кремлю и вокруг него.

В изуродованном соборе с пробитым куполом служили литургию. Избранника в торжественном облачении ввели в алтарь, на горнее место – возвышение с епископским троном. Трижды митрополиты Владимир и Платон брали его под руки и во имя Отца, и Сына, и Святого Духа сажали на патриарший трон. Затем Святейшего облачили в старинные одежды его предшественников – рясу святого патриарха Гермогена, уморенного голодом за противодействие польским оккупантам во время Смуты в начале XVII века, а после литургии – в синюю бархатную мантию и белый клобук патриарха Никона. В руку владыка Тихон принял древний жезл митрополита Петра – главы Русской Церкви начала XIV века, перенесшего свою кафедру из Владимира, тогдашней столицы, в Москву. После этого Святейший сел на патриаршее место посреди храма, у правого столпа. То самое место, о котором так горячо говорил на Соборе митрополит Иларион (Троицкий), убедивший наконец даже маловеров в том, что Церкви нужен патриарх: «Зовут Москву сердцем России. Но где же в Москве бьется русское сердце? На бирже? В торговых рядах?.. Оно бьется, конечно, в Кремле. Но где в Кремле? В Окружном суде? Или в солдатских казармах? Нет, в Успенском соборе. Там, у переднего правого столпа должно биться русское православное сердце…»

После интронизации патриарха по древней, старомосковской традиции должен был состояться крестный ход вокруг Кремля, но большевистская охрана запретила его. Всё дальнейшее торжество вынужденно свелось к «крестному ходику» из Успенского собора до Чудова монастыря там же, в Кремле, для поклонения мощам святителя Алексия, митрополита Московского и почти соправителя князя Дмитрия Донского. Но патриарх Тихон все-таки объехал Кремль на извозчике, в сопровождении еще нескольких экипажей. Процессия, некогда, во времена древних патриархов величественная и пышная, теперь также выглядела скромно. Однако вера была та же самая, и точно так же при приближении первосвятителя люди теснились к нему, скидывали шапки, опускались на колени. Он благословлял их, окроплял святой водой. И всё это почти в полном безмолвии. Картина до того захватывающая дух, что даже красноармейцы обнажали головы, а кремлевская охрана не решалась окриками нарушить общее благоговение.

Вдовствовавшая два века Русская Церковь вновь обрела законного главу. Поместный собор совершил свое великое деяние. Народ получил духовного вождя, того, кто, как надеялись, объединит вокруг себя всю русскую землю и весь народ, кротким своим голосом утишит кровавые распри, станет молитвенным спасителем гибнущего государства. А то, что его молитва сильна и крепка, что пути патриарха в руках Божьих, стали понимать теперь и те, кто еще недавно истово противился возрождению патриаршества. Митрополит Евлогий (Георгиевский) вспоминал первое появление патриарха на заседании Собора: «С каким благоговейным трепетом все его встречали! Все – не исключая “левых” профессоров… Когда… патриарх вошел, все опустились на колени… В эти минуты уже не было прежних несогласных между собой и чуждых друг другу членов Собора, а были святые, праведные люди, овеянные Духом Святым, готовые исполнять Его веления…»

Восстановление патриаршества произошло в России как нельзя более вовремя. Дальнейший ход истории показал, что патриарх Тихон оказался именно тем человеком, который сумел провести Церковь между Сциллой и Харибдой – спасти от разрушения безбожниками извне и отвести угрозу саморазрушения. Без его удерживающей и направляющей воли, без его смирения перед тем, что должна была испытать вся Россия по воле более высокой, Божьей, без его личной стойкости, без его любви, наконец, не делившей паству на белых и красных, а себя готовой принести в жертву, – без всего этого большевикам понадобилось бы гораздо меньше усилий и ухищрений, чтобы сначала расколоть Церковь, а потом одним махом добить.

«Всё промыслительно, – говорил перед смертью митрополит Антоний (Храповицкий), один из трех кандидатов в патриархи, ставший затем главой эмигрантской Русской Зарубежной Церкви. – И Промысел Божий проявился в том, что патриархом в такое время оказался Святейший Тихон… Я бы мог погубить нашу Церковь», – почти со слезами добавил он тогда.

«Смиренный Тихон»

Новая власть, называвшая себя народной и советской, еще отнюдь не контролировала всю страну и даже некрепко пока что сидела в государственных креслах. Ей только предстояло ложью и посулами завоевать признание большинства народа и террором заставить молчать остальных. Но она уже знала в лицо своего главного врага, спинным мозгом чуяла основного конкурента в своей борьбе за людские души. Большевики готовились убивать и убивать, не стесняясь озвучивать это намерение. Следовало вырезать одну часть народа руками другой части. И эту другую часть надо было сделать абсолютно бесчувственной и глухой к голосу совести, который у православных зовется страхом Божьим. Требовалось уничтожить Церковь, назойливо напоминавшую о заповедях и Христе, не благословлявшую пускать людей в расход, экспроприировать экспроприаторов, веровать в Марксово «истинное учение» и проводить «социализацию» женщин. Иными словами, убивать, грабить, впадать в язычество, сеять блуд и разврат.

Поспешность, с какой красные комиссары пошли атакой на Церковь, выдавала их с головой. Любой мог, не особенно задумавшись, понять, какими способами они намерены строить свое государство. Но, как свидетельствовал патриарх Тихон в декабре 1917 года, «затемнились в совести народной христианские начала строительства государственного и общественного… неистовствует безбожный дух мира сего». И уже немногие могли различить ложь и истину, закон и беззаконие, грех и доблесть, справедливость и человеконенавистничество. С первых же шагов святителя Тихона в качестве главы Церкви большевистская диктатура восприняла его как своего персонального врага – именно потому, что он учил отличать черное от белого, добро от зла и к его голосу прислушивались мятущиеся граждане России.

В последние месяцы 1917 года власть издала несколько декретов и постановлений, урезавших права и имущество Церкви. Последним аккордом этого безумного года стал опубликованный проект декрета об отделении Церкви от государства. Озаботиться этим отделением намеревалось еще Временное правительство, но воплотить идею довелось большевикам.

В начале января советское правительство получило письмо-предостережение от митрополита Петроградского Вениамина: «Осуществление этого проекта угрожает большим горем и страданиями православному русскому народу». Ответным ходом Совета народных комиссаров стало спешное принятие 20 января декрета «О свободе совести», которым Церковь, как и другие религиозные общины страны, отделялись от государства, лишались прав юридического лица, возможности учить детей Закону Божьему и любой собственности. Церковное имущество было объявлено «народным достоянием», которое местные власти могли соизволить передать верующим в бесплатное пользование, а могли и отнять. Как будто не народ веками жертвовал свои кровные на строительство и украшение храмов, монастырей, икон, на церковную утварь, книги, приюты и пр. Как будто не народ столетиями делал вклады, от копеечных до огромных, на помин души или для молитв о живых, вверяя Церкви себя и своих близких, делясь с нею своими заботами, радостями и горестями. И как будто не этот же народ был встревожен, возмущен и оскорблен тем, с какой наглостью собираются отнять у него его достояние, ободрав до нитки Церковь. Сразу после обнародования декрета в московских храмах стали раздавать листовки с разъяснением его сути: «…На Св. Церковь открыто гонение… Из Руси святой хотят сделать Русь сатанинскую… Уже началось исполнение этого преступного декрета, уже начали местами отбирать церковное достояние, захватывать даже и церкви, а священников изгонять и убивать…»

Впрочем, еще до официального лишения Церкви всех прав (по выражению одного докладчика на Соборе, Церковь была приравнена к каторжнику) власть и те, кто прикрывался ею как мандатом на безнаказанность, вовсю пользовались «свободой совести». В январе солдаты пытались с оружием захватить в Петрограде Александро-Невскую лавру – но на ее защиту встали православные, отбив атаку. Там же и тогда же большевики наложили руку на денежное имущество Синода. Действия столичных комиссаров по всей стране копировали местное начальство и разнузданная, никому не подчинявшаяся солдатня.

В эти дни, 19 января, патриарх Тихон пишет свое знаменитое послание к пастве, к тем, кто еще хоть в малой степени считал себя православным. Пишет, не дожидаясь начала второй сессии Собора, чтобы ответственность за это категоричное обращение целиком лежала на нем одном, не затрагивая соборян. Очевидно, было ясно, с какой яростью отреагируют большевики на слова патриарха, всего лишь исполнявшего долг пастыря. В Послании говорилось прямо: «Гонение воздвигли на истину Христову явные и тайные враги сей истины и стремятся к тому, чтобы погубить дело Христово и вместо любви христианской всюду сеют семена злобы, ненависти и братоубийственной брани». И далее – об «ужасных и зверских избиениях ни в чем не повинных и даже на одре болезни лежащих людей», совершаемых «с неслыханною доселе дерзостию и беспощадною жестокостию»; «власть, обещавшая водворить порядок на Руси, право и правду, обеспечить свободу и порядок, проявляет всюду только самое разнузданное своеволие и сплошное насилие над всеми…».

К безумцам, «извергам рода человеческого», совершающим кровавые расправы и разбой, патриарх взывал: «Опомнитесь… Ведь то, что творите вы, не только жестокое дело, это – поистине дело сатанинское, за которое подлежите вы огню геенскому в жизни будущей – загробной и страшному проклятию потомства в жизни настоящей – земной». Далее он изрекает формулу отлучения от Церкви – анафему: «Властью, данной нам от Бога, запрещаем вам приступать к Тайнам Христовым, анафематствуем вас, если только вы носите еще имена христианские и хотя по рождению своему принадлежите к Церкви православной». А тех, чья вера крепка, патриарх звал: «Станьте на защиту оскорбляемой и угнетаемой ныне святой матери нашей» – Церкви. Звал на подвиг веры, понимая, что, встав на путь гонения христиан, подобно римским императорам-язычникам, большевики не остановятся ни перед какой кровью: «А если нужно будет и пострадать за дело Христово, зовем вас… на эти страдания вместе с собою».

В атмосфере абсолютной вседозволенности эти обличающие слова были как горсть колючего льда за шиворот – но лишь для тех, кто еще мог воспринимать их не до конца угоревшей душой. Именно на таких и было рассчитано послание. «У Церкви нет более сильного оружия, чем отлучение», – сказал один соборянин. Ведь подобного рода людей, не совсем еще утративших страх Божий, немало встречалось и среди большевиков, в различных органах власти. Их еще можно было удержать от падения в бездну зла. Но послание должно было отрезвить также тех, кто еще надеялся на выгоды от советской власти, поддерживал ее своим молчанием. «Страшно, – говорил другой член Собора, – что мы… являемся свидетелями того, как повсеместно кучка негодяев, на глазах множества других людей, совершает злодейства, терзает, мучает, производит самосуды, и это ни в ком не встречает помехи».

Обращение подписано именем «смиренного Тихона». Оно было продиктовано христианской любовью, болью сердца за разделившийся народ и необходимостью предостеречь от дальнейшего озлобления. Но помраченное сознание безбожников во власти восприняло его как вызов. Презирающие Церковь и религию богоборцы обиделись за анафему. Шквал ненависти, обрушившийся на патриарха после этого послания, длился потом не месяцы, не годы даже, а десятилетия. Борзописцы украшали страницы газет, журналов и книг нелепостями, невежеством и откровенным враньем в духе времени: «Патриарх Тихон проклял советскую власть», «Смиренный Тихон звал народ восстать на борьбу с пролетариатом», «Послание патриарха Тихона полно дикой злобы и непримиримой вражды». А вот и подлинный шедевр: «Оскалив зубы, с налитыми кровью глазами, широко замахнулась своим золотым крестом Церковь Христова на рабочих и крестьян».

И рабочие с крестьянами, ожесточенные пропагандой, этому верили. Да и как было не верить, если даже изданная спустя 70 лет книга по истории православия в России («Русское православие. Вехи истории»), написанная историками и философами, все еще полна задушевного вранья. Что патриарх-де предал анафеме членов советского правительства и призвал верующих к вооруженному сопротивлению властям, что никакой дискриминации Церкви декрет «О свободе совести» не провозглашал и пр. (И это в 1989 году, после того как в стране широко отметили 1000-летие Крещения Руси, а патриарха Тихона вот-вот прославят в лике святых.) Патриарху вменили в вину «политику» и «контрреволюцию». Тогда как в реальности предавать анафеме членов советского правительства было бессмысленно – все они в официальном порядке являлись безбожниками. А призывом к вооруженному мятежу посчитали слова патриарха: «противостаньте им силою веры вашей, вашего властного всенародного вопля», его убеждение в том, что «сила внешняя» и враги Церкви будут посрамлены силой «святого воодушевления» православного народа, которому он предлагал объединяться в духовные союзы.

Одно короткое послание патриарха – и длинный-длинный шлейф коммунистической ненависти. А ведь после этого послания были и другие, столь же «профессионально» квалифицированные властью как «политический заговор попов» во главе с патриархом Тихоном.

Между тем после выхода послания с анафемой знаменитый проповедник отец Иоанн Восторгов, священник Казанского храма на Красной площади, объяснял прихожанам: «Теперь всем нам предстоит особо напряженная борьба за веру и Церковь. К тому зовет нас патриаршее послание. Не о политической борьбе мы говорим. Но есть область – область веры и Церкви – где мы… должны быть готовы на муки и страдания». Собственную готовность к этому отец Иоанн подтвердит всего полгода спустя, когда вместе с другими мучениками спокойно, с молитвой на устах будет стоять на краю ямы перед расстрельной командой…

Большевики не могли не понимать, что их декрет вызовет массовые волнения в народе. Они сознательно шли на конфронтацию отношений между властью и Церковью. Но при этом поспешили возложить всю ответственность на духовенство, которому под угрозой расстрела запрещалось распространять послание патриарха и повелевалось разъяснять верующим «истинное значение» декрета. В сущности, духовенство и члены Собора этим и занимались – другой вопрос, что истину христиане и безбожники понимают по-разному.

Страна в ответ большевикам всколыхнулась. В обеих столицах, в губернских и многих уездных городах прошли массовые крестные ходы с хоругвями, иконами, пением молитв о даровании мира стране и Церкви. По воспоминаниям современника, «все крестные ходы тех лет… являясь единственным возможным и легальным средством протеста против начинавшейся расправы с Церковью, носили необычайно героический жертвенный характер. Эти совершенно безобидные религиозные шествия в те времена нередко являлись мишенью для озверевших представителей местной власти не только в переносном, но и в самом прямом смысле этого слова. В какой-то отрезок времени расстрел крестных ходов являлся вполне обычной нормой, так как они и печатно, и устно трактовались как «контрреволюционные демонстрации», подавлять которые необходимо любыми средствами».

В те январские и февральские дни были обстреляны крестные ходы в Твери, Нижнем Новгороде, Туле, Воронеже, Владимире, Саратове, Омске и многих других городах. Число раненых и убитых, конечно, никто не считал. Епископов, священников и мирян арестовывали сотнями, многих потом также расстреливали. А в начале февраля Москву потрясло известие о зверском убийстве митрополита Киевского Владимира – того самого, который на интронизации вручил патриарху первосвятительский жезл. 21 января в Киево-Печерскую лавру ворвались пятеро солдат, обыскали и ограбили келью митрополита, самого его избили и выволокли за ворота монастыря. Утром нашли его тело, раздетое и истерзанное штыками.

Во всех московских церквах под печальный колокольный перезвон прошли панихиды. В храме Христа Спасителя заупокойную службу торжественно служили патриарх с сотней архиереев и священников. На заседании Собора, посвященном памяти митрополита Владимира, патриарх Тихон произнес в числе прочего такие слова: «Нет ничего напрасного на путях Промысла Божия, и мы глубоко верим… что эта мученическая кончина владыки Владимира была не только очищением вольных и невольных грехов его, которые неизбежны у каждого, плоть носящего, но и жертвою благовонною во очищение грехов великой матушки-России». Но каждый из тех, кто слышал это, наверняка не представлял всей меры грехов целого народа – а соответственно, и размаха, с каким советская власть будет бросать всё новые и новые жертвы в топку братоубийственной войны и многолетнего государственного террора. Тогда казалось, что бандитская власть схлынет быстро и так же внезапно, как явилась. Уповая на это, Собор принял решение разослать по епархиям страны указание «расследовать случаи… о всяком насилии, имеющем отношение к Церкви, ее служителям и православным христианам, пострадавшим за веру Христову, и акты таких расследований препровождать в Св. Синод».

Несколько лет спустя чекисты, готовя очередной арест патриарха, поставят ему в вину сбор сведений о репрессиях духовенства с целью «опорочить» советскую власть. А пока, в конце февраля 1918 года, по Москве впервые ходили упорные слухи, что Святейшего собираются арестовать. Взволнованные приходские общины организовали круглосуточное дежурство добровольцев на Троицком подворье, где жил патриарх. А депутация от Собора предложила ему немедленное бегство за границу. В ответ владыка грустно улыбнулся: «Бегство патриарха было бы слишком на руку врагам Церкви, они использовали бы это в своих видах. Пусть делают всё, что угодно».

Через пару недель у новой власти появилось еще больше поводов желать устранения главы Церкви. В феврале на фронтах неоконченной войны началось широкое наступление немцев, захвативших западные земли России. Деморализованная и почти разбежавшаяся армия противостоять им не могла. Голос патриарха убеждал русский народ встать на защиту измученной страны, но на следующий день после выхода его послания, 3 (16) марта, в Брест-Литовске большевики подписали капитулянтский мир с Германией. Они отдавали немцам огромные территории России вместе с русским населением: Украину, Крым, часть Белоруссии, обязывались выплатить контрибуцию в миллионы рублей золотом. Патриарх Тихон сразу же выступил с новым посланием и объяснил, что понудило его к этому: «Святая Православная Церковь, искони помогавшая русскому народу собирать и возвеличивать государство русское, не может оставаться равнодушною при виде его гибели и разложения». Словами простыми и вместе с тем страшными, глубоко проникающими в душу он раскрывает суть содеянного большевиками: «…позорный мир… подписанный от имени русского народа, не приведет к братскому сожительству народов. В нем нет залогов успокоения и примирения, в нем посеяны семена злобы и человеконенавистничества. В нем зародыши новых войн и зол для всего человечества». «А между тем у нас продолжается все та же распря, губящая наше отечество». Для прекращения этой распри, разделившей страну на враждебные лагеря, святитель Тихон призывал всех «горько каяться и молиться». Он звал к «миру, тишине, к труду, любви и единению», к братолюбию и мужеству перед лицом «свершающегося над страной нашею суда Божия».

Это были слова человека, чье сердце, по собственному признанию, горело «жалостью до смерти» к «обольщенному, несчастному русскому народу». Его взор проникал в самую глубь происходящего: он ясно видел, что Россия, выведенная из внешней войны, тотчас же погрузится во мрак войны внутренней, гражданской. И всеми способами, доступными предстоятелю Церкви, которая всегда стоит над мирскими борющимися стихиями, вне политических страстей, патриарх Тихон пытался предотвратить грядущую бойню. Эти способы: пастырское вразумление, обличение, молитва, богослужение и главное – любовь ко всем, а к заблудшим человекам в особенности.

Он беспрестанно совершал службы в разных церквах Москвы, выезжал в загородные приходы – всюду, куда его приглашали прихожане, никому не отказывая. Весть о том, что патриарх будет служить в таком-то храме, распространялась мгновенно и собирала в тот день и в том месте тысячи людей, стекавшихся отовсюду и не вмещавшихся ни в одной церкви. А после службы владыка подолгу, часами, благословлял подходивших к нему людей, и утомленное лицо его озаряла такая знакомая всем, чуть печальная улыбка. Напоследок, сняв драгоценные богослужебные облачения, патриарх как простой священник садился на извозчика и, уже не привлекая на улицах ничьего внимания, ехал к себе на подворье. Там его ждала более чем скромная трапеза: черный хлеб, часто пополам с соломенной трухой, и картошка без масла. Москва, как и вся страна, голодала.

Туда же, на Троицкое подворье, беспрерывно тянулись люди, шедшие к своему патриарху, чтобы просить у него помощи, совета и благословения. Кто-то нуждался в деньгах, кому-то можно было помочь продуктами, иные приходили за молитвами об исцелении своих родных или за духовным врачеванием, другие сами предлагали помощь и сотрудничество на благо Церкви и отечества. Владыка всем уделял хотя бы краткое время, и никто не уходил от него с неумиротворенной душой. Патриарх Тихон был гостеприимным хозяином, любил угощать посетителей, какого бы роду-звания они ни были, и во время беседы непременно шутил, рассказывал курьезные или поучительные истории. Юрист А. И. Кузнецов вспоминал об одной из своих встреч со святителем: «Я слушал и в душе удивлялся: как это верховный руководитель Церкви, убеленный сединами величавый патриарх, свободно и задушевно ведет беседу с незнакомым человеком? И ведь это не из пустой галантности воспитанного человека и не из горделивого, показного и снисходительного благодушия. Беседует мудрец, черпающий из своей сокровищницы…»

«Горькое слово правды»

1918-й стал годом прозрения для многих тысяч православных, которых до того можно было назвать прохладными в вере. Большевистская ненависть к вековым русским традициям, осквернение Церкви, повсеместная злоба и вражда заставляли людей обращать сердца к тому, что одно только и могло дать опору в рушащемся мире, – к вере, к Богу, к сокровищам не от мира сего. И вера их становилась горячей. Еще 28 января большевики были неприятно озадачены многочисленными крестными ходами москвичей, стягивавшимися из всех церквей к Красной площади, где патриарх на лобном месте служил молебен. «Неприятность» повторилась 9 (22) мая на день Николы-летнего, когда вся Москва вновь вооружилась крестами, хоругвями, иконами и пасхальным пением. Около 400 тысяч человек, пройдя по улицам города, собрались у Кремля. Там, перед Никольской башней с образом Николая Чудотворца патриарх вновь служил молебен. По словам писателя Бориса Зайцева, в тот день «воочию была видна древняя слава Москвы – церковная ее слава». Чекисты, обещавшие новые расправы с «контрреволюцией», были посрамлены огромными толпами православных, готовых к смерти, – многие накануне исповедовались и причащались.

Через несколько дней патриарх Тихон с десятком архиереев по приглашению местного прихода побывал в подмосковном Богородске (советское название Ногинск), уездном центре текстильной промышленности. Перед поездкой окружение владыки опасалось каких-либо скандалов и непристойностей со стороны рабочих, но страхи были напрасны. Именно рабочие и крестьяне окружных сел составили основную массу стотысячного крестного хода, обошедшего город. Те самые рабочие и крестьяне, которых, по мнению большевиков, веками обдирали «попы-кровопийцы» и встать на борьбу с которыми якобы призывал в своем январском послании патриарх. Реальность показывала обратное: жесткая позиция патриарха в отстаивании Церкви, его готовность костьми лечь, защищая право народа на веру, рождали искреннюю любовь к нему и рабочих, и крестьян, и служащих, и интеллигенции. Всех, кто еще не был зашорен аморальной советско-ленинской пропагандой, у кого в душе оставалось место для святыни.

В том крестном ходе, возможно, участвовал восьмилетний житель Богородска Сергей Извеков, будущий патриарх Пимен, четвертый и последний патриарх советской эпохи. Хотя это область фантазий, но ничто не мешает предположить, что эти двое могли близко видеть тогда друг друга. И что на мальчика из религиозной семьи Извековых мог произвести сильное впечатление этот «глубокий созерцательный взор, какое-то ясное и светлое выражение лица: застенчивое и незлобивое, мягкие движения и теплая очаровывающая улыбка» патриарха, «величественная, твердая походка», в которой, как и во всей фигуре, «чувствуется мужество», – по описанию того же А. И. Кузнецова.

В начале июня святитель Тихон отправился в «колыбель трех революций» Петроград. Эта шестидневная пастырская поездка стала настоящим триумфом. Рабочие железной дороги вопреки запрету властей настояли, чтобы патриарху выделили отдельный вагон, и по пути его на каждой станции встречали коленопреклоненные толпы с цветами. Те же толпы, внимавшие каждому слову первосвятителя, под звон колоколов повсюду следовали за ним в Петрограде. Патриарх служил литургии в главных храмах города – в Александро-Невской лавре, в Казанском и Исаакиевском соборах. Но несмотря на это религиозное «возрождение», он с грустью констатировал: «Нельзя не заметить увядания этого города». Столица, из которой на всю страну распространилось большевистское безумие, теперь платила за это скорбями, слезами, поношениями и унижениями. А многие ее жители готовились умирать во искупление своих и чужих грехов. Руководитель братства православных приходов Петрограда Н. Рудницкий, приветствуя патриарха, заверил его, что все члены братства, если доведется, бестрепетно примут смерть и мученичество от богоборческой власти. В ответ на это владыка мягко заметил: «Задача братства не в том только, чтобы воодушевлять на мучения и смерть, но и наставлять, как надо жить, указать, чем должны руководствоваться миряне, чтобы Церковь Божия возрастала и крепла. Наше упование – это жизнь, а не смерть и могила».

Это была выстраданная им в долгих раздумьях и молитвах формулировка. Ею он и сам руководствовался во все годы своего патриаршества. Когда было нужно, святитель Тихон убеждал паству, что лучше вынести мучения и пролить свою кровь, но не отвергнуть, не предать Христа, – звал на страдания и первый был готов к ним. Но главной его задачей было всё же уберечь Русскую Церковь. Церковь составляют люди. Они должны были жить и уметь выживать под дьявольским прессом красной власти. Они должны были сохранить и передать огонь веры следующим поколениям, которые будут свободны от советского гнета.

В 1918 году патриарх Тихон уже знал, чувствовал, предвидел, что большевики водворились в России надолго, что не скоро и не вдруг помилует грешную русскую землю Господь. «Ночь будет длинной» – так выразил он это чувствование перед самой смертью. Ночь в том числе, и в первую очередь, для Церкви. Разумеется, всякий верующий всегда помнит обетование, которое дал Христос: что никогда «врата ада не одолеют» Церковь, не смогут погубить ее. Но, во-первых, Русская Церковь – только часть Вселенской Православной Церкви, хотя и очень большая, а срубить ветвь с дерева большевикам вполне было под силу. Во-вторых, как Бог не спасает человека без содействия самого человека, так и Церковь не сохранить, уповая лишь на Небо и не прилагая своих, земных, человеческих усилий – может быть, слабых, немощных усилий, но вполне достаточных, чтобы малая сила, приложась к высшей, сдвинула с места горы. К такому малому усилию и призывал всех патриарх Тихон. Собственным примером показывал, что не нужно бояться и впадать в уныние, но не стоит и напрасно жертвовать головой. Отныне для православных наступала пора величайшей осторожности в словах и делах, внимания к своей совести, трезвомыслия. Где можно поступиться, не кривя душой, не нанося урон Церкви, там следует это делать. Где нельзя – там за лучшее предпочесть смерть.

Страна между тем окончательно раскололась на красных и белых. Полыхнуло пламя гражданской войны, в которой никто не щадил никого, потому что не было невиновных. Вина могла отыскаться за каждым, если смотреть под углом зрения какой-либо из правд – красной, белой, зеленой или иной. Те же, кто пытался стоять выше всех этих человеческих правд, – священники, епископы, миряне, утверждавшие правду Божью, – подчас оказывались виноватее прочих. Их, вслед за патриархом не деливших народ на своих и чужих, мучили и убивали по всей стране порой самыми изощренными способами. Новые язычники с красными звездами на шапках и бандиты всех мастей будто вспомнили учебники по истории, где описывались казни христиан времен римских императоров, и принялись копировать те древние ужасы: распинали, живьем бросали в кипящие котлы, сдирали кожу, вливали в горло расплавленный свинец – «причащали», топили в прорубях – «крестили». В одном лишь 1918 году было убито около 15 тысяч священников и мирян. За всех них, часто лишенных православного отпевания и погребения, молился в храмах, принародно, и у себя в келье, уединенно, патриарх Тихон.

В июле газета «Известия ВЦИК» сообщила о расстреле в Екатеринбурге бывшего императора Николая Романова под предлогом приближавшихся к городу белых войск. О преступлении было заявлено буднично, казенно, с одобрением действий уральского совета, якобы самостоятельно принявшего решение о расстреле. При этом о казни всей царской семьи и четырех слуг власть предпочла умолчать. Комиссары ждали реакции населения, опасались массовых выступлений – но услышали только голос Церкви. Народ, в большинстве своем равнодушно отнесшийся к судьбе законного государя после февральского переворота, и на этот раз не выразил никаких протестных эмоций. На улицах кто-то злорадствовал, кто-то смущенно тупил взор, ожидая, что заговорят и выскажут возмущение другие, кому «положено».

Патриарх – именно тот, кому «положено». Это его долг – взывать к милосердию власть имущих и к совести молчаливо потакающих, громко обличать творимые беззакония. На немедленно созванном соборном совещании владыка Тихон благословил священников и епископов молиться об убитом и сам провел панихиду. Через два дня он отслужил заупокойную литургию в Казанском храме на Красной площади и там же произнес вдохновенную, взволнованную проповедь. Он говорил, что предки наши, воспитанные на христианских заповедях, хотя и грешили, но умели сознавать свои грехи и каяться. «А вот мы, к скорби и стыду нашему, дожили до такого времени, когда явное нарушение заповедей Божьих уже не только не признается грехом, но оправдывается как нечто законное… Но наша христианская совесть… не может согласиться с этим. Мы должны, повинуясь учению Слова Божия, осудить это дело, иначе кровь расстрелянного падет и на нас, а не только на тех, кто совершил его… Пусть за это называют нас контрреволюционерами, пусть заточат в тюрьму, пусть нас расстреливают. Мы готовы всё это претерпеть…»

Большевики тотчас воспользовались «предложением» патриарха. После прошедших в московских храмах панихид по меньшей мере один священник был арестован за «антисоветскую агитацию» и расстрелян. Но арестовать за то же самое Святейшего власть тогда еще не решилась. Она поступила изобретательнее. В конце августа было объявлено о раскрытом заговоре представителей иностранных посольств в России, которые готовили-де мятежи против советской власти. В большевистской печати в то же время шла истерия по поводу покушения на Ленина и убийства чекиста Урицкого, в ответ на которые власть объявила «красный террор». Газеты беззастенчиво объявили патриарха Тихона одним из звеньев заговора и потребовали привлечь его к ответственности по всей строгости советских законов. В Москве, Петрограде, других городах десятками и сотнями арестовывали людей как заложников, в том числе духовенство, и расстреливали. Чекисты проводили в патриаршей резиденции обыски, досматривали почту. На предстоятеля Церкви был наложен штраф в сто тысяч рублей.

Поместный Собор направил народным комиссарам протест против клеветы на патриарха: «Святейший… принадлежит к тем духовным лицам, которые никогда не смешивали религию и политику и в этом отношении высоко ставят свое архипастырское служение, возвышающееся над всякими партийными целями и всех призывающее к миру…» Это была правда. Если бы патриарх Тихон поставил себе задачу «звать народ к топору» против большевиков, он преуспел бы в этом. Его голосу в одном только московской регионе внимали сотни тысяч православных, свидетельство этому – грандиозные крестные ходы 1918 года. А по всей стране тех, кто с оружием встал бы на защиту Церкви и веры, набрались бы миллионы – это не считая тех, кто уходил в Белое движение.

Но звать к топору и подливать масла в огонь гражданской розни не дело Церкви. Политика всего лишь поприще для человеческих страстей, стихий, подвластных быстротекущему времени. Церковь же хотя существует на земле, но живет в вечности. Хотя не чужды ей заботы о земном благе и справедливости, о людских нуждах, но первейшее ее попечение – о том, чтобы сыта была правдой Небес человеческая душа. Во взаимной вражде и ненависти, в политических страстях этой правды нет. Бойня гражданской войны разорвала страну на цветные лоскуты – красные, белые, зеленые. Везде жили православные, в любых войсках были те, кто носил на груди крест. Война и политика разделили семьи. Соединить людей в мире могла только Церковь, тогда как политики не видели иного разрешения ситуации кроме истребления части народа. Патриарх Тихон видел, насколько глубоко «увлечение» русских большевизмом, понимал, что быстро эта болезнь не излечится. Знал и о том, что в белых армиях, самоотверженно сражавшихся за веру и отечество, основная масса офицеров и солдат к этой вере в лучшем случае равнодушна. А в худшем и они, не стесняясь, богохульствовали. («Наша армия героична, но она некрещеная!» – фигурально выразился митрополит Вениамин (Федченков) в разговоре с генералом П. Н. Врангелем после поездки на фронт.) Спасение России владыка Тихон видел в духовном исцелении людей, а не в военной победе белых над красными. Эта победа без пробуждения христианской души народа ничего не дала бы тяжело больной стране.

Через несколько лет на допросах в ЧК патриарх Тихон скажет, что как человек морально он был на стороне Деникина и Колчака, но как глава Церкви не мог благословлять их. Человек имеет право на пристрастия, пастырь – нет. Та же позиция Святейшего видна в известных воспоминаниях князя Г. Н. Трубецкого. Летом 1918 года, перед отъездом на юг, в Добровольческую армию, князь посетил владыку Тихона. «Я ехал… рассчитывая увидеть всех, с кем связывалась надежда на освобождение России. Я просил патриарха передать от его имени, разумеется в полной тайне, благословение одному из таких лиц, но патриарх в самой деликатной и в то же время твердой форме сказал мне, что не считает возможным это сделать, ибо, оставаясь в России, он хочет не только наружно, но и по существу избегнуть упрека в каком-либо вмешательстве Церкви в политику».

В конце октября в Москве и далее везде начали распространяться во множестве листки с «Обращением патриарха Тихона к Совету народных комиссаров в связи с первой годовщиной октябрьской революции». Это было не послание к пастве, а всего лишь частное письмо патриарха правительству, и оно не предполагалось им к массовому распространению. Но нетрудно догадаться, по каким причинам кто-то из окружения первосвятителя счел этот документ достойным внимания всего народа.

В этом письме патриарх Тихон еще четче выразил позицию Церкви: «Не наше дело судить о земной власти».

Какой власти достоин народ, ту и получает. Потому и сказал апостол Павел: «Нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены. Посему противящийся власти противится Божию установлению» (Рим. 13: 1–2). И Христос заповедовал отдавать кесарю кесарево – подчиняться установлениям государства, невзирая на то, благочестива ли власть или неправедна. Но при всем том повиновение гражданским законам не должно быть помехой исполнению законов Божьих. Потому что христианская совесть в любом случае предпочтет слово Божье, а не человечье.

В том же письме патриарх Тихон подвергает власть имущих столь суровому, резкому обличению, какого не было в его посланиях ни до, ни после. В Обращении к СНК он напрямую говорил с теми, кто поставил любую совесть, христианскую или иную, вне закона. «Реками пролитая кровь братьев наших, безжалостно убитых по вашему призыву, вопиет к Небу и вынуждает нас сказать вам горькое слово правды».

Далее патриарх перечисляет те обещания, которые перед захватом власти щедро раздавали народу большевики: мира, достатка, свободы. Красноречиво описывает и то, как они исполнили свои обещания.

«…Великая наша родина… завоевана, умалена, расчленена, и в уплату наложенной на нее дани вы тайно вывозите в Германию не вами накопленное золото… Вы разделили весь народ на враждующие между собой станы и ввергли его в небывалое по жестокости братоубийство… И не видится конца порожденной вами войне…»

«Никто не чувствует себя в безопасности; все живут под постоянным страхом обыска, грабежа, выселения, ареста, расстрела».

«Вы толкнули его (народ. – Н. И.) на самый открытый и беззастенчивый грабеж… Хотя вы не можете не сознавать, что с разорением великого множества отдельных граждан уничтожается народное богатство и разоряется сама страна. Соблазнив темный и невежественный народ возможностью легкой и безнаказанной наживы, вы отуманили его совесть и заглушили в нем сознание греха».

«…Во всяческом потворстве низменным страстям толпы, в безнаказанности убийств и грабежей заключается дарованная вами свобода. Все проявления как истинной гражданской, так и высшей духовной свободы человечества подавлены вами беспощадно».

«Мы переживаем ужасное время вашего владычества, и долго оно не изгладится из души народной, омрачив в ней образ Божий и запечатлев в ней зверя».

Древнее право Церкви и ее главы, будь то патриарх или митрополит, – заступаться перед правителями за свою паству, за осужденных, опальных, гонимых. В старину это называлось красивым словом «печалование». В Обращении к СНК патриарх Тихон заявил об этом своем праве, а вместе с тем обязанности, в полный голос: «Ныне… простираем мы наше слово увещания: отпразднуйте годовщину своего пребывания у власти освобождением заключенных, прекращением кровопролития, насилия, разорения, стеснения веры; обратитесь не к разрушению, а к устроению порядка и законности, дайте народу желанный и заслуженный им отдых от междуусобной брани. А иначе взыщется от вас всякая кровь праведная, вами проливаемая (Лк. 11, 50) и от меча погибнете сами вы, взявшие меч (Мф. 26, 52)».

Не надо быть пророком, чтобы предвидеть исполнение Господних слов: «У Меня отмщение, и Я воздам». Сколько из палачей и политических садистов тех лет пережили кровавые 1930-е годы? А сколько из них умерло хоть и своей, но ранней смертью? Очень многие, как и предупреждал патриарх, погибли от меча – от рук своих же собратьев, точно так же вымазанных в крови.

Предостережение оказалось тщетным. Владыка Тихон не обольщался, когда писал это письмо: «Мы знаем, что наши обличения вызовут в вас только злобу и негодование и что вы будете искать в них лишь повода для обвинения нас в противлении власти…» Говоря «горькое слово правды» властителям, пастырь Церкви должен быть готов поплатиться за это опалой, свободой или головой. В истории России так случалось не раз. Но архипастыри вновь и вновь «докучали» правителям, настаивая на своем. Традиция диалога Церкви и государства имеет глубокие корни. Патриарх Тихон был готов вести разговор даже с богоборческим режимом. Однако слишком трепетавшая за себя и свои «завоевания» власть эти попытки говорить с ней по-человечески не воспринимала. Точнее, принимала за посягательство с непременным вооруженным мятежом – так было проще вести антицерковную пропаганду.

Чекисты и комиссары оказались слишком предсказуемы. Отметив «необычайную смелость» патриарха, они не усмотрели в его письме ничего иного, кроме «контрреволюции». Через пару недель на патриаршем Троицком подворье провели обыск, владыку подвергли домашнему аресту. Стража из трех солдат разместилась в нижнем этаже здания. По вечерам они непременно поднимались наверх, в покои патриарха, чтобы проверить, не готовит ли он побег. Днем Святейший гулял в саду подворья, без помех принимал всех, кто приходил к нему. «Переносил он свой арест благодушно, – вспоминал отец А. Рождественский, – и нисколько не боялся за будущее. Больше всего его беспокоила судьба Церкви и России, но и в этом отношении он сохранял полную уверенность, что ниспосланное Господом испытание кончится вполне благополучно, к новой славе и Церкви, и Родины».

Тревожась за патриарха, Священный Синод и Высшее Церковное Управление (ВЦУ) несколько раз посылали народным комиссарам прошения освободить его. Ходатайствовали и рядовые прихожане, которых лишили возможности видеть и слышать Святейшего на патриарших богослужениях. В конце концов, несмотря на то, что за главой Церкви числилось уже целых три следственных дела, большевики вынуждены были снять арест, длившийся полтора месяца. Главную роль в этом сыграли волнение православных и реакция иностранных правительств. Красная власть еще нетвердо стояла на ногах и вынуждена была действовать с оглядкой.

Освобождение патриарха пришлось на рождественский сочельник – 6 января 1919 года по новому стилю. Утром следующего дня, в праздник Рождества Христова владыка снова был со своей паствой – на торжественной литургии в храме Христа Спасителя.

«Святая незлобивость»

Выпустив патриарха из-под ареста, власть, однако, не собиралась ослаблять хватку. Ни мир, ни перемирие с Церковью ей были не нужны и не выгодны. Во что бы то ни стало она намеревалась развеять «религиозный дурман» и для этого воевать с Церковью «до победного». Само существование Церкви было для большевиков «контрреволюцией»: богослужение и проповедь – антисоветской агитацией, панихиды – актом неповиновения, крестный ход – мятежом.

14 февраля 1919 года, с изданием постановления Наркомата юстиции о вскрытии мощей, началась новая атака на православие.

Святые мощи – это останки подвижников веры. Они святы потому, что тело человека вместе с душой участвует в бессмертии личности, поскольку тело, по словам апостола Павла, есть храм Духа Святого. И тело праведника, стяжавшего Дух Святой при земной жизни, источает эту благодать Божью и после смерти. Останки святых называют нетленными, но их сохранность может быть разной. Бывает, спустя сотни лет находят некоторые кости подвижника, иногда тело частично подвергается тлению, а в редких случаях плоть остается полностью сохранной. Но общее свойство мощей – та благодатная помощь, которую получают по своим молитвам люди, приходящие поклониться святым останкам. Это главное, почему их чтят верующие.

Большевики в своей самоуверенности полагали, что глумление над мощами оттолкнет людей от Церкви и угасит веру. Свою пропаганду они строили на невежественном мнении, будто нетленность – это нечто вроде мумифицированного трупа. Это заблуждение разделяла и некоторая часть православных – их-то кампания по вскрытию мощей и могла ввести в соблазн отречения от веры. Понимая это, патриарх Тихон 17 февраля направил по епархиям письмо, в котором поручал архиереям «устранить всякие поводы к соблазну в отношении святых мощей». «Благочестивое усердие верующих, окружая останки благоговейным усердием, соорудило и для таковых честных мощей (сохранившихся частично. – Н. И.) драгоценные раки и оправы, иногда по подобию человеческого тела…» Святейший предлагал убрать из рак святых угодников все эти ненужные оправы и приспособления. Но он не предполагал, что исполнение этого распоряжения духовенством на местах также станет подсудным делом, ведь осмотр мощей – это сугубо внутреннее действие Церкви. Большевики считали иначе. Они предпочли «забыть», что отделили Церковь от государства, и беспардонно лезли в дела «частной религиозной организации».

В 1919–1920 годы были публично вскрыты и фактически выпотрошены раки с мощами 66 наиболее почитаемых русских святых: Сергия Радонежского, Саввы Сторожевского, Александра Невского, Серафима Саровского… Осквернители действовали намеренно грубо, топтали останки, плевали, дотошно пересчитывали и измеряли, называли «собачьими костями», дабы сильнее воздействовать на чувства собиравшегося при этом и негодующего множества православных. Какие-то мощи были тогда же или позднее уничтожены, какие-то попали в музеи или закрытые хранилища, где пролежали 70 лет. Несмотря на решимость всё ликвидировать, большевики так и не довели дело до конца. Почему – знает Бог и те святые, чей покой они тревожили. Ведь не предостережение патриарха в письме лично Ленину весной 1919 года заставило богоборцев задуматься: «Вскрытие мощей обязывает нас стать на защиту поругаемой святыни и вещать народу: должно повиноваться более Богу, нежели человекам». И не многотысячные толпы верующего народа, отовсюду шедшего поклониться мощам преподобного Сергия Радонежского, выставленным напоказ. И даже не факты обнаружения при вскрытиях совершенно сохранных тел, ставившие атеистов в безнадежный тупик. Так было, например, в случае с мощами преподобного Александра Свирского, вскрытыми еще в октябре 1918 года. Этот святой, умерший за четыре века до того, настолько поразил осквернителей своим видом – в XIX веке с его лица даже была написана икона, – что тут же была сочинена байка о «восковой кукле». И тем не менее эту «куклу» нельзя было выставить в музее для «разоблачения попов», потому что всякий бы увидел, что это настоящее человеческое тело.

Но несмотря на то что Бог во святых Своих поругаем не бывает, эта вульгарная кампания, как и прочие, принесла верующим новую боль и новые испытания. В 1920 году прошли показательные суды. Архиереев, священников, монахов, известных церковных деятелей из мирян обвиняли, как обычно, в контрреволюционной пропаганде, в тайном освидетельствовании мощей перед их вскрытием, в распространении «клеветы» об оскорбительных действиях тех, кто вскрывал. В Москве летом 1920 года на «Процессе виленских угодников» – тех самых, чьи мощи в 1915 году тогда еще архиепископ Тихон вывез из Вильно подальше от фронта, – советские дознаватели привлекли к делу самого патриарха. Переменить его статус свидетеля на обвиняемого им всё же не удалось, зато нашли основание для другого обвинения против Святейшего: «незаконный доход» от пожертвований за свечи в Иверской часовне на Красной площади.

До середины осени 1919 года на фронтах гражданской войны большевики в основном отступали. Но на другом фронте – противоцерковном – их наступление шло успешно. По излюбленному выражению советского вождя Ленина, большевистская (а иной не было) пресса «взяла бешеный тон». На Церковь уже привычным стало возлагать вины буквально за всё, однако летом этого года злободневной была тема еврейских погромов, особенно сильно развернувшихся на Украине. Причин у этих погромов было много – националистические, политико-экономические, психологические. Но в статье «Известий» 30 июля в авангард «отечественных погромщиков» было решительно поставлено духовенство во главе с патриархом. Насквозь лживая, гнусная статья утверждала: «Ни для кого не секрет, что почти по всем церквам Москвы святые отцы ведут самую безудержную антисемитскую и белогвардейскую агитацию в проповедях… в дикой злобе призывают несознательные массы на погромы и зверские расправы». А в конце делался «тонкий» намек: не знаем-де, одобряет ли, порицает ли патриарх Тихон погромы и что делает, чтобы их не было.

Вышел почти курьез, совсем, однако, не смешной, учитывая трагизм ситуации в стране. За неделю до выхода статьи, 21 июля, Святейший обнародовал свое новое послание пастве «с предостережением против мщения». Среди прочего в нем есть и слово против еврейских погромов: «Православная Русь! Да идет мимо тебя этот позор. Да не постигнет тебя это проклятие… Помни: погромы – это торжество твоих врагов. Помни: погромы – это бесчестие для тебя, бесчестие для святой Церкви!..» Поэтому мнение патриарха было известно всем, кроме официальной советской газеты и ее репортеров. Чтобы разрешить это «недоразумение», первосвятитель пишет новое письмо правительству. «Вынуждаюсь обратить ваше внимание на непрекращающуюся в лубочных и официальных изданиях травлю против православной Церкви и ее служителей… Мы с негодованием отметаем весь этот погромный беззастенчивый поклеп на св. Православную Церковь. Отношение ее к погромам достаточно определилось во дни печальной памяти минувших еврейских погромов. Кто как не духовенство выступало против погромов и устно, и печатно? Кто останавливал стихийную резню еврейского племени?..» (Имелись в виду погромы начала столетия.) Стоит ли говорить, что никакого опровержения «Известия» не напечатали? А на одежды Церкви в глазах духовно нестойкого населения было посажено еще одно грязное пятно.

Но в душах истинно верующих было невозможно поколебать, тем более очернить образ патриарха Тихона. «Отворилась дверь, я вошел в приемную, – делился воспоминанием священник отец Валентин Свенцицкий. – Трепет прошел по моему сердцу. Я увидел перед собой икону, живого угодника Божия, как изображает их Церковь на иконах. Это был образ слова, жития, любви, духа, веры, чистоты. Никакая клевета и никакая ложь, никакая злоба не могли отнять у верующих этой уверенности в духовном величии патриарха». Нельзя очернить совесть, можно только заглушить ее. Но голос патриарха, голос совести народа, звучал громко, во всеуслышанье. А после торжественных церковных служб, когда святейший благословлял подходивших к нему людей, каждый мог слышать от него и тихое слово ласки, поддержки, заботы. Кто видел эту неиссякаемую смиренную доброту во взгляде патриарха, тот не мог не покоряться ей. В разгар гражданской войны, взаимоистребления, пожара страстей смиренный Тихон звал всех за собой к «святой незлобивости», «к терпеливому перенесению антихристианской вражды и злобы».

Лето и первая половина осени 1919 года – время наибольших успехов белых армий. Украина целиком освобождена от красных. Генерал А. И. Деникин наступает с юга на Москву: взяты Воронеж и Орел, войско рвется к оружейной Туле, чья потеря означала бы для большевиков едва ли не крах. Армия Н. Н. Юденича к октябрю подошла близко к Петрограду. Среди коммунистов в обеих столицах нарастала паника: заготавливали фальшивые документы для бегства, прятали награбленные драгоценности, избавлялись от партийных билетов.

Что мешало патриарху и Церкви в этот момент действительно заняться контрреволюцией и антисоветской агитацией, призвать народ к свержению растерянных и паникующих большевиков?

«Блаженны миротворцы, ибо они нарекутся сынами Божьими», – сказал Христос. Поражение одних и победа других в войне не означали бы умиротворения страны, угашения злобы и взаимной ненависти, конца сведения счетов. Именно в эти месяцы написаны два послания патриарха Тихона к духовенству и мирянам, в которые он вложил всю силу своей любви к людям без различения их политической окраски. В них нет ни слова об успехах белых войск, ни намека на удовлетворение неудачами красных. Зато есть радость о том, что Церкви дано «испытать себя и проверить свою преданность Христу и Его заветам не во дни только внешнего благополучия, а и во дни гонений», что «день ото дня все ярче сияет ее венец».

В первом, уже упоминавшемся послании 21 июля «с предостережением против мщения» святитель Тихон ставит высокую планку для всякого, называющего себя христианином. Он призывает «сохранить в себе великое счастье незлобия и любви тогда, когда ниспровергнут твой враг и когда угнетенный страдалец призывается изречь свой суд над недавним своим угнетателем и гонителем». Этот призыв обращен ко всем: к крестьянину, обобранному вчистую красными продотрядами, к горожанину, едва избежавшему застенка и пули в ЧК, к солдату Белого движения, видевшему в освобожденных городах залитые кровью и мозгами «человекобойни» и горы изуродованных трупов, жертв красного террора.

Патриарх Тихон не сомневался, что красный террор порождает ответную жестокость белых. Словами апостола Павла он зовет: «Не мстите за себя возлюбленные, но дайте место гневу Божию» (Рим. 12: 19). Месть – худшее дело для христианина. Позорное, унижающее, помрачающее его действие. «Не омрачайте подвига своего христианского», – просит патриарх. Он умоляет не уподобляться безбожникам, безумным хулителям Церкви, варварам ХХ столетия, привычно использующим месть как орудие политической борьбы. «Мы содрогаемся от ужаса и боли, когда после покушений на представителей нашего современного правительства… как бы в дар любви им и во свидетельство преданности… воздвигались целые курганы тел… и безумные эти жертвоприношения приветствовались восторгом…» Он возвышает голос: «Все православные русские люди!.. Когда многие страдания, обиды и огорчения стали бы навевать вам жажду мщения, стали бы проталкивать в твои, православная Русь, руки меч для кровавой расправы с теми, кого считала бы ты своим врагом, – отбрось далеко, так, чтобы… никогда рука твоя не потянулась бы к этому мечу, не умела бы и не хотела бы найти его».

Был ли это призыв к белым войскам – остановиться, прекратить раздирающую страну войну, отложить оружие, смириться перед постигшим Россию крушением, принять суд истории как волю Божью? Невозможно сказать однозначно. И невозможно понять эти слова святителя вне христианского взгляда на историю. А взгляд этот таков: историю мира вершит его Творец, и всё в нем происходит либо по Его воле, либо при Его попущении.

Продолжением и отчасти объяснением этого послания стало новое обращение патриарха, написанное 8 октября 1919 года. Адресовано оно духовенству, но и для всего православного народа имело огромное значение. Хотя ничего нового в нем по сути не содержится. Патриарх остался верен своей прежней позиции миротворца, уберегающего Церковь от «распрей и раздоров» – от вмешательства в политику.

Вот оно, объяснение слов об отвержении меча: «Мы убеждены, что… вообще никто и ничто не спасет Россию от нестроения и разрухи, пока Правосудный Господь не преложит гнева Своего на милосердие, пока сам народ не очистится в купели покаяния от многолетних язв своих…» Одолеют или не одолеют белые красных – не это важно; сама их победа может быть неправедной и повлечь за собой новые бедствия для России. А важно лишь то, что творится в душах людей. И если много еще в них нечистоты, если не готовы они еще повиноваться более Богу, нежели человекам, – тогда горе народу.

У послания 8 октября имелся и конкретный повод: патриарх изливал свою боль о том, что «много уже архипастырей и пастырей и просто клириков сделались жертвами кровавой политической борьбы», попав под подозрение в контрреволюции. Тысячи и тысячи были убиты, столько же, если не больше, сидели в тюрьмах. Церковь не существует без духовенства, без рядовых священников и епископов. Патриарху Тихону элементарно нужно было уберегать их жизни. Разумеется, не ценой их отречения от Христа, чего хотели коммунисты, а путем, обозначенным апостолом Павлом: «блюдите себя от творящих распри и раздоры» (Рим. 16: 17). Советская власть готовилась в те дни чуть ли не рухнуть под натиском белых армий, и едва ли не парадоксом звучат в таком контексте слова первосвятителя: «…не подавайте никаких поводов, оправдывающих подозрительность советской власти, подчиняйтесь и ее велениям», если «они не противоречат вере и благочестию». Это евангельский путь воздаяния кесарю кесарева, а Богу Божьего.

Советские историки трактовали это послание патриарха как вынужденную уступку, приспособленческий компромисс с якобы укрепившейся к тому времени коммунистической властью. Еще одна ложь в череде многих других. Насколько власть тогда укрепилась, можно было видеть, к примеру, в коридорах бывшей гостиницы «Метрополь» в Москве, занятой большевиками: на полу там валялись разорванные партийные билеты, а «товарищи» со страхом обсуждали планы бегства от Деникина (по воспоминаниям Г. А. Соломона).

Со стороны патриарха это была не уступка, а ясный взгляд на историю и на Церковь. «Мы с решительностью заявляем, что такие подозрения (в антисоветской деятельности. – Н. И.) несправедливы: установление той или иной формы правления не дело Церкви, а самого народа. Церковь не связывает себя ни с каким определенным образом правления, ибо таковое имеет лишь относительное историческое значение». Церковь же, созданная Сыном Божьим, принадлежит вечности, а не истории.

Но такая церковная независимость, к тому же укреплявшая авторитет патриарха и всего духовенства в народе, не устраивала большевистскую власть. Они и это послание вывернули на свой лад и, как заевший граммофон, твердили всё о том же: патриарх Тихон-де злостно призывает «к уклонению от поддержки советского правительства в борьбе с контрреволюцией». Они не хотели, чтобы Церковь воздавала Богу Божье, потому что и Господь Бог был для них знаменем контрреволюции. Конкурирующая религия красной звезды и ее адепты, тем более ее пророки не собирались оставлять место в стране для иных вер. Аполитичная лояльность Церкви им была не нужна. Напротив, все силы они прилагали к тому, чтобы Церковь страстно ринулась в политику – и тем вернее погубила бы себя.

Если в 1918 году власть еще опасалась резко обострять отношения с православными, то начиная с 1919 года, с кампании по вскрытию мощей и далее, вся ее церковная политика совершалась в явно провокационном стиле. Власть грубо «нарывалась» на отпор – действия, которые уже без тени натяжки можно было бы назвать контрреволюцией. Иными словами, ей нужны были эксцессы, активное сопротивление верующих. И как только миновала угроза взятия Москвы и Петрограда белыми войсками, специалисты по «ликвидации Церкви» принялись разрабатывать новые кампании.

Для начала – для закрепления опыта – повторили пройденное: посадили патриарха под домашний арест. Причина была надуманная: якобы он через епископа Камчатского Нестора передал адмиралу Колчаку благословение и призыв идти освобождать Москву. При допросе на Лубянке Святейший был тверд и терпелив. Клевету он отверг, а на дежурные фразы о контрреволюции в который раз ответил: «Этим мы не занимаемся». Как и год назад, заточение продлилось до сочельника 6 января 1920 года. (По другой версии, полностью арест не снимали, а постепенно смягчали до середины 1921 года.)

Служить свободно в любом храме он уже не мог. Помня о триумфальных поездках первосвятителя в Петроград и Ярославль в 1918 году, ему запретили покидать столицу. А разрешения проводить патриаршие службы в московских церквах нужно было заранее получать у председателя ВЦИК М. И. Калинина. Прихожане, приглашавшие владыку в свои храмы, теперь вынуждены были писать ходатайства, обивать большевистские пороги и чаще всего получать отказы, к тому же возбуждать подозрение чекистов, всюду обнаруживавших заговор и преступление.

К весне стало ясно, что народные комиссары готовят православным новое оскорбление. В стране уже были закрыты и разграблены несколько сотен монастырей. В 1920 году настала очередь Троице-Сергиевой лавры – святыни русского христианства, по словам Святейшего, места, «куда народ часто пешком ходил изливать свои скорби и радости в молитве в продолжение более пяти веков». Великий памятник русского духа, истории, искусства, архитектуры готовили к «перепрофилированию» под хозяйственные нужды советского государства. Мощам Сергия Радонежского, год пролежавшим открытыми, угрожали вывоз и ликвидация.

В феврале патриарх Тихон письменно обратился к советскому вождю В. И. Ульянову-Ленину с просьбой оставить мощи преподобного в покое. И на письмо, и на прошения о личной встрече ответом было презрительное молчание. Только письмо в СНК в мае удостоилось отписки: «Жалобу гр. Беллавина… оставить без последствий. Закончить ликвидацию мощей Сергия Радонежского». В этом обращении среди прочего патриарх пытался напомнить коммунистам их обещания: «Для чего это после неоднократных, и даже в последние дни, заявлений власти о свободе веры народа и о свободе удовлетворения его религиозных нужд?..» Но у каждого своя мера понимания свободы.

Когда развеялись последние надежды, летом того же года, Святейшему оставалось лишь сказать свое печальное слово пастве. В послании на закрытие лавры он вспоминал дореволюционного историка В. О. Ключевского, предрекшего: «Ворота лавры преподобного затворятся и лампады погаснут над его гробницей только тогда, когда мы растратим без остатка весь духовный нравственный запас, завещанный нам нашими великими строителями Земли Русской, как преподобный Сергий». «Ныне закрываются ворота лавры и гаснут в ней лампады… – говорил патриарх. – Мы только носим имя, что живы, а на самом деле мертвы. Уже близится грозное время, и, если не покаемся мы, отнимется от нас виноградник Царствия Божия… Да не будет сего с нами… Очистим же сердце наше… и будем молить преподобного, дабы не покидал он лавры своей…»

Молитвы верных были услышаны. Преподобный Сергий остался в своей обители, его мощи не были уничтожены. Но сама лавра на четверть века погрузилась во тьму.

«Патриарх держится с достоинством»

Естественным продолжением кампании по ликвидации мощей и закрытию монастырей стало тотальное изъятие церковных ценностей. После революции и в годы гражданской войны повсеместные грабежи храмов, монашеских обителей имели еще «полуофициальный» характер, и немалая часть добра утекала в неизвестность. Но грандиозные планы большевиков требовали больших денег – раздувать «пожар мировой революции» стоило недешево. Содержание многомиллионной армии для защиты собственной власти и разветвленной сети карательных органов для поиска врагов (ВЧК в начале 1922 года была преобразована в ГПУ) тоже обходилось властям дорого. Церковь же, несмотря на все бандитские «экспроприации», еще хранила накопленные веками и поколениями верующих ценности, в том числе исторические и художественные.

Но страна была разорена. Деревня и город жили впроголодь. Посевные площади сократились, запасенное зерно и скот у крестьян реквизировали. Отобранный хлеб власть в огромных количествах продавала за границу, вместо того чтобы кормить им народ. В марте 1921 года председатель СНК Ленин с циничным спокойствием заметил: «Крестьянин должен несколько поголодать… В общегосударственном масштабе это – вещь вполне понятная…» Спустя всего несколько месяцев, летом 1921 года, в двадцать с лишним российских губерний пришел тотальный голод. Сильнейшая засуха выжгла посевы в Поволжье, Предуралье, на Украине и Кавказе – в главных житницах страны. Голодающие деревни и села вымирали, обезумевшие, отчаявшиеся люди бежали из областей, пораженных бедствием. Дороги были устланы трупами взрослых и детей, умиравших от истощения и неминуемых эпидемий – тифа, холеры. Распространялись трупоедство и людоедство. К концу года голодали области с населением 20 миллионов человек – по самым скромным оценкам. Сколько миллионов тогда погибло, до сих пор точно неизвестно.

Но государство смотрело на эту беду как на «вещь вполне понятную» и выделять средства для преодоления страшного голода не собиралось. На первых порах оно лишь согласилось не мешать инициативным гражданам собирать средства для закупки хлеба за границей. Была немедленно создана общественная организация – Всероссийский комитет помощи голодающим (Помгол). А в середине августа патриарх Тихон благословил создание Церковного комитета для борьбы с этой общей бедой. Одновременно он обратился с эмоциональным посланием к «народам мира и к православной Руси». Оно было зачитано после патриаршего богослужения в храме Христа Спасителя и молебна перед огромными толпами людей. «К тебе, Православная Русь, мое первое слово. Во имя и ради Христа зовет тебя устами моими Святая Церковь на подвиг братской самоотверженной любви. Спеши на помощь бедствующим с руками, исполненными даром милосердия, с сердцем, полным любви и желания спасти гибнущего брата. Пастыри стада Христова! Молитвою у престола Божия, у родных святынь, исторгайте прощения неба согрешившей земле. Зовите народ к покаянию… да обновится верующая Русь, исходя на святой подвиг… К тебе, человек, к вам, народы Вселенной, простираю я голос свой. Помогите! Помогите стране, помогавшей всегда другим!.. Не до слуха вашего только, но до глубины сердца вашего пусть донесет голос мой болезненный стон обреченных на голодную смерть миллионов людей и возложит его на вашу совесть, на совесть всего человечества. На помощь немедля! На щедрую, широкую, нераздельную помощь!..»

Святитель Тихон выступил страдальцем и просителем за свой народ перед всем миром. Он разослал письма с горячими просьбами о помощи патриархам восточных Православных Церквей, римскому папе и архиепископу Кентерберийскому.

Потекли полноводной рекой пожертвования. Продовольствие и деньги шли из более благополучных областей страны, из-за границы приходили тысячи вагонов и пароходы с продуктами. Люди несли свои средства в храмы. Общественный Помгол развернул активную деятельность – организовывал слаженную работу, распределял поступавшую помощь, поддерживал связь с эмигрантскими и зарубежными благотворительными организациями, пытался даже вести переговоры с иностранными государствами, минуя советские органы власти, требовал содействия у местного партийного начальства.

Как и следовало ожидать, очень скоро такая активность сделалась нетерпимой для коммунистов. В борьбе с голодом их, что называется, отодвинули в сторону, и им это не понравилось. Общественный Помгол был разогнан, его руководителей и многих участников арестовали, обвинили в заговоре, а затем и расстреляли. Церковный комитет власть также объявила «излишним» и потребовала выдать все собранные средства. Несколько месяцев после этого патриарх Тихон вел с большевиками переговоры о том, чтобы духовенство и церковные общины имели возможность официально оказывать помощь голодающим.

Ликвидировав внепартийные Помголы, власть тут же создала свою Центральную комиссию Помгол при ВЦИКе. Так было удобнее распоряжаться поступавшими средствами и продовольствием – и немалая их часть, как можно было догадываться, шла вовсе не в голодающие края. Помгол при ВЦИКе оказался лишь ширмой для очередного ограбления народа.

Между тем вымирали целые регионы. Голодные люди сбивались в отряды и шли грабить склады в городах, поднимали бунты. На подавление их власть отправляла армейские части, действовавшие беспощадно. В переполненных храмах истово молились о спасении России. А в недрах властных и карательных советских структур вызревал план, как под прикрытием страшного общероссийского бедствия расправиться с Церковью.

Часть коммунистической верхушки во главе с Лениным выступала против того, чтобы позволить «церковникам» помогать голодающим. Во-первых, это поднимало в народе авторитет Церкви и лично патриарха Тихона. Во-вторых, добровольные пожертвования православных не могли покрыть все денежные нужды большевиков. А богатства Церкви, по представлениям народных комиссаров, были неисчислимы. В-третьих, имелось чрезвычайно удобное обстоятельство для провоцирования Церкви на сопротивление власти – искомую контрреволюцию. Этим обстоятельством и был голод.

Во исполнение своего плана власть для начала официально разрешила духовенству собирать пожертвования для голодающих. Тотчас же, 19 февраля 1922 года, патриарх обращается с посланием к пастве и пастырям. «Леденящие душу ужасы мы переживаем при чтении известий о положении голодающих… падаль для голодного населения стала лакомством, но этого лакомства больше нельзя достать… Стоны и вопли несутся со всех сторон… Мы вторично обращаемся ко всем, кому близки и дороги заветы Христа, с горячею мольбою об облегчении ужасного состояния голодающих». Первосвятитель призывает духовенство и приходские советы «с согласия общин верующих, на попечении которых находится храмовое имущество, использовать находящиеся во многих храмах драгоценные вещи, не имеющие богослужебного употребления (подвески в виде колец, цепей, браслеты, ожерелья и другие предметы, жертвуемые для украшения святых икон, золотой и серебряный лом), на помощь голодающим».

Истолковать этот призыв как-то иначе затруднительно. Но советская печать, не угашавшая «бешеного тона» в отношении Церкви и ее главы, вновь сделала вид, будто не ведает, о чем думает и что говорит патриарх. В целом ворохе статей святитель Тихон и остальное духовенство было заклеймено как злодеи, равнодушные к жертвам голода. Подготовив таким образом «общественное мнение», власть немедленно принялась за дело. 23 февраля ВЦИК издал декрет о насильственном изъятии церковных ценностей «на нужды голодающих». Предполагалось изымать всё подчистую – и то, что просто служило украшением храмов и икон, и священные предметы, употребляемые при богослужении: кресты, литургическую утварь, дарохранительницы, кадила и др.

Через несколько дней патриарх Тихон ответил на это постановление своим посланием пастве. (В глазах власти оно было нелегальным, отпечатать его в типографии, как и предыдущие, было невозможно.) Благословить предстоящее святотатство он, конечно же, не мог и в послании объясняет почему: «…мы священным нашим долгом почли выяснить взгляд Церкви на этот акт… Мы допустили ввиду чрезвычайно тяжких обстоятельств возможность пожертвований церковных предметов, неосвященных и не имеющих богослужебного употребления. Мы призываем… и ныне к таковым пожертвованиям… Но мы не можем одобрить изъятия из храмов, хотя бы и через добровольное пожертвование, освященных предметов, употребление коих не для богослужебных целей воспрещается канонами Вселенской Церкви и карается ею как святотатство, мирян – отлучением от нее, священнослужителей – низвержением из сана».

Для ГПУ, под чьим руководством проводилась кампания ограбления Церкви, послание патриарха стало чуть ли не подарком. Эту «тяжкую улику» ему потом предъявили как главное доказательство его вины. Его обвинили в подстрекательстве к вооруженным столкновениям и кровопролитию. За все эксцессы, происходившие во время обирания храмов властями, за намеренную вульгарность большевиков, врывавшихся в церкви с оружием, осквернявших алтари, плевавших на религиозные чувства прихожан, за естественное негодование православных на эту дикость и попытки не допустить варварства – за всё это пришлось вскоре Святейшему держать ответ.

Комиссии по изъятию встречали у храмов толпы людей, и зачастую православные были настроены решительно. Вооруженные дубинами и камнями или вовсе безоружные, они не пускали уполномоченных в церкви, разгоняли комиссии. Даже в областях, пораженных голодом, далеко не все крестьяне одобряли разорение храмов. Мало где верили, что церковное золото и серебро действительно пойдут на хлеб для голодающих, а не на сытую жизнь партийного начальства и его обслуги, на спецпайки чекистов и комиссарской охраны, на «особые» нужды ГПУ. Вызванные для помощи реквизиторам отряды милиции и красноармейцев открывали огонь на поражение. Лилась кровь, в тюрьмах ждали суда арестованные «зачинщики». Самое крупное столкновение произошло в марте в городе Шуе Иваново-Вознесенской губернии. Колокол бил в набат, в конную милицию летели камни и поленья, люди с кольями шли на винтовки растерянных солдат. На подмогу приехали пулеметчики, дали очередь. Перед церковью остались лежать несколько убитых и десятки раненых. Комиссия приступила к потрошению храма…

Но ответственность за подобные стычки лежала, разумеется, не на патриархе. (Хотя некоторые специалисты по церковному праву и пытались позднее найти долю его вины в послании, запрещавшем добровольно отдавать из храмов освященные предметы.) Даже предвидя возможность столкновений, святитель Тихон ни единого слова не мог бы изменить в том обращении. Назвать всё своими именами повелевали ему и долг главы Церкви, и христианская совесть. О физическом же сопротивлении в послании нет ни полслова, ни намека. Власть вольна творить, что ей угодно, но не дело христианина распалять себя злобой и точить против этой власти нож. Во-первых, христианин должен хранить в душе мир и чистоту, а во-вторых, не поможет и нож. Уже после того, как прогремели события в Шуе, патриарх Тихон стал готовить послание к архиереям (оно осталось незавершенным). В нем он предостерегает от повторения случившегося: «Едва ли нужно напоминать, что все подобные действия, как противные духу христианского учения, и всякое подстрекательство к ним я категорически осуждаю».

Впрочем, и сами большевики допускать повторения шуйского бунта не собирались – был большой риск, что подобные события откликнутся в масштабах всей страны. Центральная комиссия по изъятию, возглавляемая Троцким, пошла на уступки православным. Например, «особо чтимые предметы» разрешили заменять равноценным количеством драгоценного металла. Но все уступки были крохотными, да и в скором времени свелись почти на нет, ничего не изменив в общей ситуации. Главным же козырем власти стал новый ленинский план.

Шуйское кровопролитие своеобразно отозвалось в воспаленном воображении вождя революции. Ему представился коварный заговор «влиятельнейшей группы черносотенного духовенства», которое «совершенно обдуманно проводит план дать нам решающее сражение именно в данный момент… Очевидно, что на секретных совещаниях… этот план обдуман и принят достаточно твердо. События в Шуе – лишь одно из проявлений…» Близкий уже к параличу, глава советского государства не мыслил себя вне политической борьбы, а политическую борьбу – без «секретных совещаний» и «решающих сражений». В отношении Церкви он, однако, что-то напутал. Даже с окончанием гражданской войны связь патриарха с архиереями на местах была сильно затруднена. Священный Синод и Высшее церковное управление сократились до нескольких человек – остальные были в эмиграции, в тюрьмах или убиты. Владыка Тихон управлял Церковью фактически один с немногочисленными помощниками и советниками. «Секретные совещания» было просто не с кем проводить. Зато на заседаниях большевистского Политбюро тайн хватало. 19 марта Ленин адресовал всем его членам строго секретное письмо, с которого запретил снимать даже копии. Запал ненависти и степень кровожадности вождя революции, явленные этим письмом, поражают даже сейчас, спустя век после тех событий. «…Мы должны именно теперь дать самое решительное и беспощадное сражение черносотенному духовенству и подавить его сопротивление с такой жестокостью, чтобы они не забыли этого в течение нескольких десятилетий… Политбюро даст детальную директиву судебным властям, тоже устную, чтобы процесс против шуйских мятежников, сопротивляющихся помощи голодающим… закончился не иначе как расстрелом очень большого числа самых влиятельных и опасных черносотенцев г. Шуи, а по возможности… Москвы и нескольких других духовных центров… Чем большее число представителей реакционного духовенства и реакционной буржуазии удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше…» Уделено внимание и главе Церкви: «Самого патриарха Тихона… целесообразно нам не трогать (временно. – Н. И.), хотя он, несомненно, стоит во главе всего этого мятежа рабовладельцев. Относительно него надо дать секретную директиву Госполитупру, чтобы все связи этого деятеля были как можно точнее и подробнее наблюдаемы и вскрываемы…»

Ознакомившись с этими мыслями вождя, члены Политбюро собрались в конце марта на очередное заседание. Итог заседания: «Арест Синода и патриарха признать необходимым, но не сейчас… Шуйских коноводов расстрелять… Поставить процесс попов за расхищение церковных ценностей (за попытки спасти храмовые святыни от разграбления властью. – Н. И.)… Печати взять бешеный тон… Приступить к изъятию по всей стране, совершенно не занимаясь церквами, не имеющими сколько-нибудь значительных ценностей».

В том же секретном письме Ленина озвучены аппетиты народных комиссаров: они намеревались насобирать в церквах ни много ни мало «фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей (а может быть, в несколько миллиардов)». Реальность оказалась скромнее. Вся кампания по изъятию ценностей, длившаяся до осени 1922 года, принесла им лишь 4,6 миллиона золотых рублей. По сравнению с желаемым прибыток невеликий. (Большая часть награбленного пошла на содержание партийно-советского аппарата и армейские нужды, растеклась по карманам чиновников, а художественные ценности нередко попадали в частные коллекции.) Но политические проценты большевиков в течение этих месяцев наросли значительные: Церковь стояла на грани полного разгрома. В кампании по изъятию церковных ценностей, как в запутанном клубке, переплелись разные нити.

Весной и летом на скамьях подсудимых во многих городах страны оказались сотни, если не тысячи людей – епископы, священники, дьяконы, монахи, миряне. Ревтрибуналы обвиняли их в сопротивлении властям при изъятии церковных ценностей, в призывах к беспорядкам, в антисоветской агитации. Но суды, проходившие публично, с большим шумом в прессе, были лишь декоративной завесой, скрывавшей реализуемый всюду на местах секретный план Ленина: «расстрелять как можно больше». В большинстве случае, если не во всех, приговор судьи и обвинители ясно представляли себе заранее, как это было в Москве.

Московский ревтрибунал по делу привлеченных к суду 54 духовных лиц и мирян заседал в конце апреля – начале мая 1922 года. За несколько дней до конца процесса, 4 мая, Политбюро приняло строго секретное постановление: «1) Немедленно привлечь Тихона к суду. 2) Применить к попам высшую меру наказания». А за день до того секретно совещалась и чекистская верхушка, приняв решение «о вызове Тихона в ГПУ для предъявления ему ультимативных требований по вопросу об отречении им от должности и лишения сана».

5 мая патриарх Тихон предстал перед советским судом и огромной толпой народа, набившегося в зал Политехнического музея, где шел процесс. Его допрос как свидетеля по делу длился много часов, с утра до самого вечера. Все вопросы вращались вокруг одного-единственного предмета – февральского послания патриарха, где он именует изъятие богослужебных предметов из храмов святотатством. Дотошно выясняли, кого именно он называл «святотатем, вором по церковным вещам», и сами же себе с удовлетворением отвечали: советскую власть. В конце концов весь допрос имел целью выяснить у «гражданина Беллавина», считает ли он, «что та кровь, которая пролилась в Шуе и в других местах и которая еще может пролиться», лежит на нем, – и убедить в этом самих судей, обвинителей и публику. Святейший так не считал и в который раз вынужден был объяснять, что свержением советской власти он не интересуется и не занимается. Судьи смотрели на это иначе и, покончив с вопросами, сделали заявление о привлечении патриарха Тихона к суду уже в качестве обвиняемого.

Но на этом долгий, утомительный допрос в тот день не закончился. Он продолжился в ином месте – на Лубянке, в ГПУ. Там к уставшему владыке приступили трое чекистов и специалист по борьбе с религией П. А. Красиков. Едва не с пристрастием они требовали от патриарха «остановить кровопролитие». «Разве мы проливаем кровь?» – спросил святитель. На что Красиков ответил: «Необходимо отдать всё», прозрачно намекнув, что советская власть продолжит лить кровь верующих, пока в церквах не останется ничего, кроме деревянной утвари.

В следующие несколько дней в газетах появлялись описания допроса патриарха Тихона в суде. Даже отрабатывавшие «социальный заказ» репортеры, соревновавшиеся между собой в очернительстве первосвятителя, не смогли скрыть своего удивления перед величием фигуры патриарха. Во многих статьях и заметках присутствовало слово «достоинство». «Патриарх смотрит на беспримерный вызов и на допрос свысока. Он улыбается наивной дерзости молодых людей за судейским столом. Он держится с достоинством…» «Гражданин Беллавин, простившись с аудиторией, в меру смиренно и в меру с достоинством покидает зал суда…» А перед началом допроса патриарх «делает легкий поклон в сторону публики и благословляет ее по-архиерейски…. Три четверти публики безмолвно поднимается с мест». Кто были эти люди – пришедшие поддержать своего патриарха православные или безбожники, усовестившиеся видом «высокого и стройного» владыки и вспомнившие, что еще недавно сами носили на груди крест? Не так уж и важно. Для святителя и те и другие были его пасомыми – и стойкие в вере, и заблудившиеся в тумане модного атеизма.

8 мая был обнародован приговор по «делу 54-х»: 11 человек расстрелять, остальных – в ссылки и лагеря. Патриарх, которому в скором времени грозила та же мера, немедленно написал ходатайство председателю ВЦИК М. Калинину (исполнявшему роль ширмы во всех нечистых делах правительства и ГПУ) «о помиловании осужденных, тем более что… они сопротивления при изъятии не проявляли и вообще контрреволюцией не занимались». ВЦИК, проявляя «советский гуманизм», помиловал шестерых, но пятеро мучеников были казнены.

И сколько бы ни повторял патриарх Тихон от лица всей российской Церкви, что политика ей чужда, всякий раз он убеждался: советская власть тугоуха. Приговор по московскому процессу содержал беспрецедентное признание «незаконности существования организации, называемой православной иерархией, тем более что деятельность этой организации преследует и политические цели, умело скрывая их своей внешностью религиозной организации». Эта формулировка, феноменальная по своей абсурдности, окончательно ставила Церковь в советском государстве вне закона. А вместе с Церковью – всё служение, все труды и попечения о ней первосвятителя.

Привлечь патриарха Тихона к суду постановляли также губернские и уездные трибуналы, разбиравшие местные дела о «сопротивлении изъятию». Требовали того же и газеты, надрывавшиеся в антицерковной истерике, переплевывая одна другую в сочинении подробностей «обширного контрреволюционного заговора».

Ранее среди историков считалось, что уже 6 мая Святейшего подвергли новому домашнему аресту. Но архивные документы говорят, что хотя доступ к патриарху в Троицком подворье в эти дни ограничили, однако он оставался на свободе. 9 мая его снова вызывали на Лубянку, и вернулся он лишь поздно ночью. На допросе святителю объявили, что он находится под следствием Ревтрибунала, и взяли с него подписку о невыезде. Патриарх обязывался «по первому требованию… явиться в здание ГПУ для дачи показаний». В ответ на расспросы своего келейника (служителя) на подворье владыка измученно отшутился: «Уж очень строго допрашивали… Голову обещали срубить».

«Боимся очень за Святейшего, чтобы его куда не увезли, – с тревогой сообщала в частном письме одна из духовных дочерей владыки. – Переменился он очень. Постарел, осунулся, потерял прежние шутливые обороты речи. Бедный, бедный…»

За патриарха глубоко переживал весь православный люд.

«Свора спецов по богохульству»

Положение первосвятителя Русской Церкви усугублялось двумя другими обстоятельствами.

Первое – «связь с зарубежной контрреволюцией», по чекистской терминологии. Иными словами, деятельность русского духовенства, выплеснутого гражданской войной в эмиграцию.

За границей в те годы оказалось множество архиереев, рядовых священнослужителей и в то же время – миллионы православных мирян, которые нуждались в церковном окормлении. В 1920 году большинство епископов объединилось вокруг митрополита Антония (Храповицкого), за три года до того бывшего главным претендентом на патриарший престол. В Сербии, где обосновался владыка Антоний, было образовано независимое Временное высшее церковное управление. В 1921 году в городе Сремски Карловцы прошел Русский всезаграничный церковный собор, созванный митрополитом. Святитель Тихон знал об этом соборе и благословил его работу по письменной просьбе владыки Антония. Однако итоги эмигрантского съезда духовенства и мирян стали для патриарха неожиданными. Митрополит Антоний не скрывал своих политических пристрастий и тесных связей с белоэмигрантским «Высшим монархическим советом». Большая часть мирян на Карловацком соборе состояли в той же организации. Логичным следствием этого стал документ, принятый собором, «Послание чадам Русской Православной Церкви, в рассеянии и изгнании сущим», пронизанный политическими настроениями и эмоциями. Один из его пунктов гласил: «…да укажет Господь пути спасения и строительства родной земли… да вернет на всероссийский Престол Помазанника, сильного любовию народа, законного православного Царя из Дома Романовых».

Для большевиков, правивших в России, подобные заявления были как красная тряпка для быка. И на ком они могли отыграться? На тех, до кого способны были дотянуться в тот момент, – на патриархе, на духовенстве, остававшемся в России. И без того ненавистническое отношение коммунистов к Церкви получало в их глазах дополнительное оправдание, распаляло и без того свербевшую мстительность.

На Карловацком соборе нашлось немало противников столь необдуманных формулировок. Митрополит Евлогий (Георгиевский) почти умолял: «Поберегите Церковь, патриарха… Заявление несвоевременно. Из провозглашения ничего не выйдет. А как мы отягчим положение! Патриарху и так уже тяжело…» Но большинством церковных деятелей русского зарубежья двигал тот же дух непримиримости, обуявший послереволюционную Россию. И в дальнейших их выступлениях, воззваниях политика, чуждая Церкви, выходит на первый план. В феврале 1922 года, за два месяца до открытия в Генуе международной конференции, Всезаграничный собор адресует ее будущим участникам призыв: «Народы Европы! Народы мира! Пожалейте наш… народ русский… помогите честным русским гражданам. Дайте им в руки оружие, дайте им своих добровольцев и помогите изгнать большевизм – этот культ убийства, грабежа и богохульства…» За пределами России такая страстность могла казаться праведной – а внутри страны любой приходской священник, у которого коммунисты разорили храм, имел все основания счесть ее безрассудной. «Недалеко то время, когда Святейший Патриарх возьмет в свои руки бразды народного правления, чтобы затем передать их в руки исторически сложившейся власти; он укажет и будущего носителя этой власти» – едва ли авторы, печатавшие подобные размышления в эмигрантской периодике, понимали меру своей ответственности. Они были слишком ослеплены горечью поражения в гражданской войне, чтобы видеть в таких высказываниях реальную опасность для патриарха.

Закономерно, что на допросах в ГПУ с начала мая 1922 года полуграмотные дознаватели требовали от главы Церкви «предания анафиме представителей заграничного монархического антисоветского и интервенционного активного духовенства», а за неподчинение грозили «срубить голову». Но к чекистским угрозам патриарх относился с добродушной усмешкой: «Ну что же, в животе и смерти Бог волен». Всегда, в любой ситуации – будь то путешествие в утлой лодке по бурной реке на Аляске или перекрестный допрос у карателей, – он сохранял спокойствие и хладнокровие. На одном экземпляре патриаршего послания января 1918 года с анафематствованием беззаконников стоит надпись, сделанная рукой Святейшего: «Готов на всякие страдания, даже на смерть во имя веры Христовой». Любое его решение или действие было взвешенным, хорошо продуманным. И в подсказках атеистов, как ему действовать, первосвятитель не нуждался. Свою позицию по поводу участия духовенства в политике он четко высказал еще три года назад: «Церковь не связывает себя ни с каким определенным образом правления…» Участники Карловацкого собора не могли не знать этого послания Святейшего 1919 года о невмешательстве в политическую борьбу. Трагический разлад между евангельским учением и патриотическим чувством превратился в глубокий разлом, на десятилетия разделивший единую Русскую Церковь на две части – российскую и зарубежную. Лишь в начале XXI столетия эта рана была исцелена, раскол преодолен.

Патриарх Тихон и в 1922 году, и позднее делал всё, что мог, для вразумления своей заграничной паствы. Но его «административный ресурс» даже на территории России был ничтожен. А заграничное церковное общество, хотя формально и подчинялось ему, всё более склонялось к мысли, что патриарх в плену у большевиков и говорит с чужого голоса. Это было заблуждение. Еще за месяц до того, как ГПУ начало давить на святителя, в апреле, он составил проект постановления, в котором карловацкое послание и обращение к Генуэзской конференции «как акт политического выступления духовенства» признавались не имеющими значения. Визиты на Лубянку лишь ускорили принятие этого указа патриарха, упразднившего Всезаграничное церковное управление. Это, впрочем, не помешало митрополиту Антонию учредить вскоре заграничный Архиерейский Синод, продолживший толкать Церковь в водоворот политики.

В 1934 году, на смертном одре, владыка Антоний произнесет эту горькую для себя фразу: «Я бы мог погубить нашу Церковь…»

Митрополит Елевферий (Богоявленский) позже напишет поразительные слова о патриархе Тихоне и трагедии, постигшей Россию в XX веке: «Сказать тогда народу с полным убеждением: “несть власти, аще не от Бога”… было бы ослепительным светом, от силы которого он мог, пожалуй, отвратить в сторону еще свой не готовый к тому духовный взор…» Это было написано и о православных в России, и в еще большей степени о русской эмиграции. Многие за границей не хотели понимать стремлений святителя Тихона к диалогу и терпимому сосуществованию с гражданской властью, но лишь осложняли и без того тяжелую ситуацию.

Было и второе обстоятельство, отразившееся на положении патриарха и Церкви начиная с мая 1922 года.

Кампания по изъятию церковных ценностей имела еще одну цель – поначалу не главную, но быстро выдвинувшуюся у народных комиссаров на передний план. По выражению главы советских карателей Ф. Э. Дзержинского, эта цель – «разложение попов». Нехитрая интрига, заваренная большевиками, должна была расколоть Церковь на враждующие группировки, создать внутреннюю оппозицию патриарху Тихону, с тем чтобы вскоре вывести его «из игры». С устранением владыки от дел церковное управление должно было перейти в руки раскольников-ренегатов, ставленников ГПУ, во всем послушных его директивам.

Вдохновителем этой масштабной провокации являлся Л. Д. Бронштейн-Троцкий, подручный Ленина, с размахом претворявший в жизнь самые гнусные идеи большевизма. В его записке, адресованной Политбюро в мае 1922 года, излагается в общих чертах план развала изнутри и дальнейшего саморазрушения Церкви. Опорой советской власти в этом деле должно было стать либеральное духовенство, еще со времен революции 1905 года мечтавшее о радикальных реформах в Церкви. По их мнению, Церковь нуждалась в обновлении – в уходе от якобы устаревших вековых традиций и канонов (правил). Поэтому в историю эти горе-реформаторы вошли под именем обновленцев. Это они вместе с либеральной профессурой из духовных академий громко приветствовали февральскую революцию 1917 года и произносили зажигательные речи на митингах; на них опирался обер-прокурор Синода Львов, когда повел травлю «реакционных» архиереев, выгоняя их с кафедр; они же, производя большой шум на Поместном соборе в 1917 году, яростно выступали против восстановления патриаршества.

Троцкий в своей записке именует их «сменовеховскими попами» – по названию журнала «Смена вех», который издавала в то время в Париже всё та же либеральная эмигрировавшая интеллигенция. «Чем более решительный, резкий, бурный и насильственный характер примет разрыв сменовеховского крыла с черносотенным (то есть со сторонниками патриарха Тихона. – Н. И.), тем выгоднее будет наша позиция… Кампания по поводу голода для этого крайне выгодна… Мы должны, во-первых, заставить сменовеховских попов целиком и открыто связать свою судьбу с вопросом об изъятии ценностей; во-вторых, заставить довести их эту кампанию внутри церкви до полного организационного разрыва с черносотенной иерархией, до собственного нового собора и новых выборов иерархии». Использовав обновленцев против Церкви, Троцкий и его атеистические единомышленники предполагали избавиться со временем и от них. Обновленцы уничтожат Церковь, а власть легко прихлопнет обновленцев, ставших ненужными, – таков был план.

Но – безбожники предполагают, а Бог располагает. «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю», – учил Сын Божий. Ни обновленцы, ни курировавшее их ГПУ не думали, что на пути у них встанет патриарх Тихон со всегдашним своим добродушным флегматизмом. Смиренный и кроткий пастырь душ человеческих, которого они уже списали со счетов…

Начало обновленческому расколу в Церкви было положено 12 мая 1922 года. На Троицкое подворье к патриарху заявились трое прибывших из Петрограда священников во главе с протоиереем А. Введенским. Побывав заранее на консультациях в ГПУ, они повели решительную осаду первосвятителя. С порога обвинили его в антисоветской деятельности и потребовали снять с себя патриарший сан, а управление Церковью, пришедшее в расстройство, передать им. Выслушав внимательно, владыка Тихон ответил: «Я никогда не хотел быть патриархом, патриаршество меня тяготит как крест… Я с радостью приму, если грядущий Собор снимет с меня вообще патриаршество». Визитеры не удовлетворились и продолжали настаивать, заявляя, что скоро его арестуют и будут судить. С этим доводом святитель был вынужден согласиться. Выпроводив гостей, он тут же написал письмо митрополиту Ярославскому Агафангелу о том, что временно, до созыва второго Поместного собора передает ему всю полноту церковного управления.

На следующий день патриарх молился на всенощной в храме подворья. Москвич Н. Окунев оставил об этом воспоминания: «Прекрасная, “правильная” служба, как в небольшом монастыре незабвенного старого обихода… В общем, очень хорошо, но очень грустно. В алтаре всю всенощную стоял сам патриарх как простой богомолец… Он стоял направо, в сторонке от престола, в простой рясе… Грустно было смотреть на такое, может быть, и любезное его сердцу, но теперь, безусловно, вынужденное смирение главы российской Церкви… ведь все знают, все читают, что на патриарха спущена вся свора спецов по богохульству. Все смутно ждут крайнего утеснения Святейшего отца. Ясно, что ему подготавливают всякие поношения и лишения, вплоть до “высшей меры наказания”…»

Через несколько дней главарь обновленцев А. Введенский со товарищи вновь явился досаждать патриарху и требовать – требовать с необычайной наглостью и самоуверенностью людей, за чьими спинами стоят «могущественные покровители». Под видом заботы о делах Церкви они убеждали святителя передать им патриаршую канцелярию. Уступив давлению, владыка написал на их заявлении резолюцию, в которой поручал им принять дела Синода, чтобы передать митрополиту Агафангелу, как только тот приедет в Москву.

На следующий день, 19 мая, патриарх переехал с Троицкого подворья в Донской монастырь (о чем уведомил запиской «органы»). Очевидно, либо его вынудили к этому обновленцы, либо он хотел освободить место для митрополита Агафангела, которому передал пока что патриаршие полномочия. Но ярославский владыка до Москвы так и не добрался. Скорее всего, по наводке обновленцев, его арестовали и отправили в ссылку. А на Троицкое подворье ничтоже сумняшеся вселились раскольники-авантюристы. Резолюцию святителя Тихона о передаче им канцелярских дел они во всеуслышание, через газеты объявили документом, которым патриарх передал им всю церковную власть. Сговорившись с двумя епископами-ренегатами, они немедленно образовали собственное «Высшее церковное управление» (ВЦУ). Одним из этих обновленческих архиереев был эксцентричный заштатный епископ Антонин (Грановский). Чуть позже глава эмигрантской Церкви митрополит Антоний (Храповицкий) скажет о нем: «Я вполне допускаю вероятность того, что среди сорока тысяч русского духовенства нашлось несколько негодяев, восставших против святейшего патриарха, имея во главе известного всем развратника, пьяницу и нигилиста…»

Обновленцы провозгласили свою «Живую церковь», а себя – революционным духовенством. Стали издавать газету с тем же названием, где печатали статьи, полные мерзостей, глупостей, клеветы на «тихоновскую» Церковь и на самого патриарха. Там же публиковали свои проекты церковных реформ, поражающие бессмысленным и антицерковным радикализмом. В первую очередь «живоцерковники» атаковали монашество и монастыри. Вслед за борцами с религией они щедро приклеивали им разнообразные ярлыки – «гнезда бездельников» и пр. Практическая цель этой атаки была вполне понятна и без стеснения озвучена самими «живцами». По устойчивой традиции Православной Церкви, епископский сан может получить только тот, кто принес обеты целомудрия (безбрачия), нестяжания и послушания, – одним словом, монах. Обновленцам очень хотелось, по их словам, «непременно получить доступ к епископскому сану» без этих «неудобств». Потому монашество они объявили «мертвящим», а съезд «живоцерковников» вскоре постановил: монастыри подлежат закрытию, монахи могут снимать с себя обеты и жениться, а женатый священник может становиться епископом. Обновленческие «архиереи», обремененные семействами, стали плодиться как грибы после дождя.

ВЦУ «обнагленцев», как их называли те, кто остался верен православию, разослало по епархиям своих уполномоченных. Летом 1922 года по всей стране начался разбойничий захват раскольниками епископских кафедр и храмов – разумеется, при силовом содействии местных отделов ГПУ.

Патриарх Тихон в это время был изолирован властями в Донском монастыре и не мог влиять на ситуацию в Церкви. Хотя он, конечно же, обо всем знал из писем и советских газет. Он жил в двухэтажном домике у северной стены обители, возле надвратной церкви, но ему запретили совершать богослужения в монастырских храмах. Поэтому молился он только у себя в комнате. И лишь сила его молитвы долгими бессонными ночами могла хоть как-то помочь пастве, оставшейся без пастыря, и Церкви, мятущейся в волнах раскола. Когда сердце и душа болят о самом дорогом, что есть на свете, тогда и молитва становится громче, горячее, дерзновеннее – но и в самом дерзновении прорывается величайшее смирение перед благостью Господней, перед Его всеведением… Наверное, патриарх Тихон молился именно так. И корабль Русской Церкви не утонул, хотя получил тогда пробоину.

В начале лета 1922 года в Петрограде обновленцы провернули аферу, закончившуюся расстрелом митрополита Вениамина (Казанского) и еще трех человек. Инициатором был всё тот же Введенский. Вернувшись в мае из Москвы, он попытался заручиться поддержкой петроградского митрополита Вениамина. Предъявил ему удостоверение полномочного члена ВЦУ, выданное «согласно резолюции Святейшего патриарха Тихона». Владыка Вениамин откровенной фальшивкой пренебрег, а через день во всех городских храмах зачитывали его обращение к пастве. О самозванцах там говорилось, что они «ставят себя в положение отпавших» от Церкви до тех пор, пока не принесут покаяния. В конце мая Введенский пришел к митрополиту уже в сопровождении чекистов и попытался повторить жест Иуды – не поцеловать, но взять у владыки благословение. После отказа благословить лидера обновленцев митрополит Вениамин был арестован.

10 июня начался «процесс 86-ти» – по числу обвиненных вместе с петроградским митрополитом в неповиновении власти. По сравнению с Шуей и другими городами волнения в Петрограде при изъятиях церковных ценностей были невелики благодаря усилиям местного духовенства во главе с владыкой. Но обвинителям хватило и небольшого числа стычек да стихийных собраний, чтобы десятерых подсудимых приговорить к расстрелу, а остальных к тюрьмам. Приговор, зачитанный 5 июля, косноязычно гласил, что все они «вошли в соглашение с патриархом Тихоном для проведения одинаковой линии в вопросе изъятия церковных ценностей, в духе того нелегального воззвания патриарха Тихона, распространенного им в феврале месяце сего года, призывавшего население республики к возмущениям, с каковой целью… придали организации характер деятельности, поставившей себе целью борьбу с советской властью…»

Митрополит Вениамин был избран петроградским архиереем в то же время, когда Москва назвала своим пастырем архиепископа Тихона (затем также возведенного в сан митрополита), – летом революционного 1917 года. Петроградский люд, особенно заводские рабочие, любили своего владыку, «так как я, – говорил митрополит Вениамин на суде, – в течение двадцати трех лет перед этим учил и проповедовал в церкви на окраине Петрограда. И вот пять лет я в сане митрополита работал для народа и на глазах народа, и служил ему, нес в народные массы только успокоение и мир, а не ссору и вражду…» Это была чистая правда – владыка слыл наиболее далеким от политики среди архиереев, даже чекистам не приходило в головы подозревать его в контрреволюции – до лета 1922 года. Вся вина его была в том, что он переступил дорогу обновленцам и, не зная того, задел интересы «места, в котором делалась религиозная погода», по полупризнанию А. Введенского. Места известного, чье название, однако, предпочитали не произносить.

После окончания суда обновленческое ВЦУ вынесло и свой приговор – образчик подлости, лояльной палаческой политике советского государства. Митрополита Вениамина «живоцерковники» объявили лишенным сана и монашества, остальных – отлученными от Церкви, запрещенными в священнослужении. Петроградскую архиерейскую кафедру вскоре занял обновленческий женатый священник, срочно возведенный в сан епископа. Как хвастала газета «Живая церковь», «революционная стихия победила в Петрограде и на церковном фронте».

В августе приговор трибунала был приведен в исполнение. Тайно, за городом казнили четверых. Шестерых власть помиловала. Патриарх к этому времени был официально взят под домашний арест в Донском монастыре и не мог даже отслужить панихиду по новым мученикам.

Раскол Русской Церкви стал свершившимся фактом и набирал силу. Уже половина епископов, не видя иного выхода, признали обновленческое ВЦУ законным. Многих подвигнул к этому опубликованный в печати «Меморандум трех». Его авторы, влиятельные иерархи – митрополит Сергий (Страгородский) и два архиепископа, – призвали подчиниться «живоцерковным» управленцам как «единственной канонической церковной власти». Многие последовали этому совету от растерянности: советская пресса нагнетала мрак и не оставляла надежд, что патриарх когда-нибудь выйдет из заточения. Все слабее делалась вера, что его не расстреляют как митрополита Вениамина. Но отрекались от Святейшего, переходя в обновленчество, не только по малодушию. И не только из страха репрессий со стороны ВЦУ или ГПУ, что в данном случае равнозначно. Иными двигало честолюбие, желание быстро, без труда, лишь «выразив одобрение» обновленцам, продвинуться по иерархической церковной лестнице, обрести титулы, регалии, власть. За епископами следовало рядовое духовенство с теми же мыслями, сомнениями, желаниями.

Но другая половина епископов и священников, а с ними – бо́льшая часть мирян остались верны своему законно избранному Великому Господину и отцу, патриарху Тихону. Митрополит Агафангел, которого Святейший назначил своим заместителем, в послании «пастырям и всем чадам Русской Православной Церкви» отверг притязания аферистов и беззаконников, а архиереям советовал временно перейти в своих епархиях на самоуправление «по совести». И всё же обезглавленная, лишенная высшего руководства Церковь пребывала в смятении.

Захват церквей обновленцы начали с кляузы властям, что в храме Христа Спасителя ведется контрреволюционная агитация, и просьбы «произвести следствие». Органы «разобрались», и храм заполучили во владение раскольники. Но проводить свои еретические службы им пришлось в опустевшем здании под охраной милиции, оберегавшей нового настоятеля священника В. Красницкого от праведного гнева православных старушек, которые метали в него нечистоты. Вслед за этим по всей стране прошла волна обновленческой оккупации православных церквей. По воспоминаниям церковного юриста А. И. Кузнецова, раскольники овладевали храмами путем обмана и подлогов, «обрекая их на неминуемое закрытие и уничтожение». Православные, гнушаясь раскольниками и духом ереси, немедленно, хотя и с огромной жалостью, уходили из захваченных церквей. «Еще вчера переполненный молящимися, ныне, в руках обновленцев, уже опустевший, храм начинал жить одинокой жизнью, – свидетельствовал А. И. Кузнецов, – а потом закрывался, передавался государству под какой-нибудь гараж или кузницу. Но обновленцы шли дальше и уже овладевали очередным православным храмом. Православные люди понимали, что теряют храм безвозвратно, но даже такая страшная цена не останавливала их от высокого понимания своей преданности святому Православию, в слезах они покидали храмы, но к обновленцам не шли. Так было по всем городам и весям…» Весной 1923 года у обновленцев находилось до 70 процентов всех российских православных храмов. Были города, где не осталось ни одной не захваченной церкви, и православное священство обустраивало для богослужений какие-нибудь хозяйственные постройки. Во время служб они были битком набиты народом.

Десятки архиереев – митрополитов, архиепископов, епископов – обновленческое ВЦУ незаконно увольняло с кафедр. На их места ставили срочно возведенных в епископский сан женатых и даже второбрачных попиков (по канонам, православный священник не может жениться повторно, оставаясь в сане).

Методы обновленцев, «красных попов», были те же самые, которыми строили свое государство и оберегали свою власть коммунисты: насилие, доносы, хамство, ложь, клевета. А внутри, в душе, – грязь, беспринципность и всё то же безбожие. Один из лидеров обновленцев, священник С. Калиновский, вскоре снял с себя сан, назвался атеистом и пошел в антирелигиозные проповедники. Его примеру в течение двух десятков лет – пока обновленчество не выдохлось – последовало немало деятелей раскола, «разочаровавшихся в Боге». Это был закономерный итог для тех, кто ставил себе целью борьбу с «тихоновской Церковью» – по пословице, «кому Церковь не мать, тому Бог не отец».

Классикой стали слова философа, позже священника Валентина Свенцицкого, написанные им в 1906 году. Эту меткую характеристику обновленцев патриарх Тихон процитировал в своем послании летом 1923 года, когда был выпущен из заключения. «Современное церковное движение можно назвать либеральным христианством, а либеральное христианство только полуистина. Душа, разгороженная на две камеры – религиозную и житейскую, – не может целиком отдаться ни служению Богу, ни служению миру. В результате получается жалкая полуистина, тепло-хладное, либеральное христианство, в котором нет ни правды Божией, ни правды человеческой. Представители этого христианства лишены религиозного энтузиазма, среди них нет мучеников, обличителей, пророков. И союз церковно-обновленных – это… один из многих профессиональных союзов…» «С этим нельзя не согласиться, – добавляет Святейший, – если обратить внимание на то, что занимает наших обновленцев, что интересует их, к чему они стремятся. Прежде всего – выгоды, чины, награды. Не согласных с ними стараются устранить, создают себе должности и титулы, называют себя небывалыми митрополитами всея России, архипресвитерами всея России…»

Но вычурные титулы были лишь декорацией. Суть же выразил один из вождей раскола Введенский: «Мы решили остаться в Церкви, чтобы взорвать патриаршество изнутри» – то есть провести «демократизацию и либерализацию» Церкви.

Всякий раскол плодит новые разделения, новую злобу и ненависть. В августе на своем съезде «живцы» разругались между собой – не сошлись в вопросе о введении белого (не монашествующего и женатого) епископата. «Пьяница и нигилист» епископ Антонин (Грановский), вспомнив, что он сам монах, вдруг проявил несговорчивость. Его выгнали со съезда, после чего с подачи этого мрачного архиерея обновленчество начало делиться и дробиться на враждующие меж собой группировки с громкими, но бессмысленными названиями. О своих бывших друзьях епископ Антонин позднее говорил с убийственной откровенностью: к весне 1923 года «не осталось ни одного пьяницы, ни одного пошляка, который не пролез бы в церковное управление и не покрыл бы себя титулом или митрой… Вся Сибирь покрылась сетью архиепископов, наскочивших на архиерейские кафедры прямо из пьяных дьячков».

А на съезде, после того как утихла брань в адрес Антонина, продолжили грезить «обновлением» Церкви. Постановили: добиваться снятия сана с патриарха Тихона; прекратить поминовение его во время богослужений; уволить всех архиереев, противящихся этим и прочим «обновлениям».

Тем же самым были озабочены «романтики ножа и топора» – неистовые советские борцы с прошлым и с классовыми врагами. Осенью 1922 года при Политбюро сформировалась Антирелигиозная комиссия (АРК), куда вошли специалисты по удушению религии: Е. Ярославский, В. Менжинский, П. Красиков и др. Секретарем Комиссии стал Е. А. Тучков – он же начальник VI отделения Секретного отдела ГПУ, награжденный в следующем году за особые заслуги (проведение массовых репрессий духовенства) именным пистолетом «Маузер». На заседании в конце октября члены АРК слушали доклад Тучкова «о положении дела борьбы с Тихоновщиной». Отчет о проделанной работе пока не радовал: «Тихоновцы… стали после первого испуга приходить в себя и организовываться… а в иных местах и действовать, выгоняя обновленцев из епархиальных управлений». Но в казенных формулировках звучал и бодрый революционный оптимизм: следовало «взять более твердую ставку на группу «Живой церкви», «развернуть широкую работу по очистке от тихоновского и вообще черносотенного элемента приходских советов в центре и на местах», «повести ударным порядком смещение тихоновских епископов».

На этом же заседании впервые прозвучала тема суда над патриархом Тихоном.

«Только бы Церкви была польза»

Воспоминания о днях заключения святителя Тихона в Донском монастыре оставила Мария Вешнева, в то время сотрудница ГПУ, назначенная в охрану патриарха. На страницах ее мемуаров Святейший – представительный старец, спокойный и внимательный, ласковый и улыбчивый, тактичный в общении со своими неверующими надзирателями, дарящий им простенькие подарки на память и ночи напролет проводящий в молитве на коленях.

Сама Донская обитель фактически доживала последние дни. В монастырские здания вселялись советские учреждения. Монахов оставалась небольшая горстка. Они еще проводили богослужения в храмах, еще звучали на праздниках колокола, но по территории уже водили экскурсии с нелепыми антирелигиозными проповедями советские гиды.

«Патриарх живет в тереме на стене. Снизу терем кажется маленьким, а внутри поместительный. В нем четыре комнаты. Три смежные, их занимает патриарх, а четвертая, изолированная, с дверью на лестницу, наша…»

«Патриарху ни с кем нельзя видеться. А посетителей бывает много. Часовой звонит, я впускаю на площадку, выслушиваю, докладываю патриарху и передаю ответ.

Чаще всего ему несут дары – самые разнообразные: дрова, рамку меду, заштопанные носки, фунт свечей, мешок муки, две луковицы, штуки полотна и т. д.».

«У него очень строгий режим. Просыпается в шесть. Выходит на площадку и, обнаженный по пояс, делает гимнастику. Тщательно умывается. Долго молится. Завтракает. Всегда по утрам пишет. Прогуливается по комнате. Снова работает. За час до обеда, тепло одетый, выходит на стену. Прогуливается до башни и обратно…

К этому времени двор заполняется народом. Это верующие ожидают его благословения. Патриарх время от времени подходит к краю стены и молча благословляет крестным знамением. Многие опускаются на колени. Матери поднимают детей. Всё молча, разговаривать не положено».

«Вид у него представительный. О таких говорят – дородный. Лицо некрасивое, простоватое – мужицкое. Очень интересные глаза. Глубоко посаженные, умные, серые – говорящие».

«С Лубянки патриарх возвращается всегда очень утомленным. А когда отдышится – пройдется по всем комнатам, остановится в дверях дежурки и на меня посмотрит. Он ничего не говорит, только глаза у него улыбаются… Последнее время Алеша (в то время непосредственный начальник мемуаристки. – Н. И.) каждый день возит патриарха на Лубянку».

Частые допросы в ГПУ, судя по сохранившимся протоколам, начались со второй половины декабря и продолжались до конца зимы. Обвиняли патриарха в борьбе с декретом об отделении Церкви от государства, со вскрытием мощей, в противодействии изъятию церковных ценностей, словом, в «систематической контрреволюционной деятельности». Некоторые пункты обвинения, например, о связи с эмигрантской «белогвардейщиной», сами же чекисты предпочли снять – не рассчитывали найти доказательства. Но и по оставшимся пунктам явных доказательств вины для публичного суда было не так много. Провести процесс требовалось на высшем уровне, чтобы ни у кого, ни в России, ни за границей, не возникло сомнений в «кровожадности» главы Русской Церкви и в праве советской власти покарать его «по всей строгости закона». Этим и объясняется то, что сроки окончания дела и суда над патриархом не раз отодвигались, начиная с ноября. Так, в середине зимы АРК решает завершить процесс до 25 марта, в начале весны называется дата 30 марта, через месяц суд откладывают на 17 апреля. Затем на 23 апреля. Потом речь уже идет о второй половине мая. На этом многочисленные переносы суда, аннулирование прежних билетов для публики и печатание новых заканчиваются.

Судилище над патриархом Тихоном не состоялось. Причин этого – не одна, не две; их много. Каждый исследователь биографии Святейшего приводит свои доводы и толкования. Но всё же для православных главной из них является воля Бога, не допустившего позорное действо – публичное поругание святителя. Главе Русской Церкви еще предстоял нелегкий труд собирания своей соблазненной, притесненной и рассеявшейся паствы. Ему еще предстояло усмирить смуту в Церкви, отвести от нее угрозу духовной порчи, вырвать из пут обновленческой ереси. И хотя земной жизни его оставалось совсем немного, он должен был нести «бремя всего народа», взваленное на него патриаршеством, до конца.

Между тем АРК и стоявшее над ней правительственное Политбюро всё подготовляли для того, чтобы процесс патриарха окончился расстрелом. В конце марта провели генеральную репетицию; ею стал суд над католическим духовенством, обвиненным, будто под копирку, в тех же самых грехах контрреволюции. Двух из подсудимых – главу российских католиков архиепископа Я. Цепляка и прелата К. Будкевича приговорили к смерти. Впрочем, казнь архиепископа-поляка сочли политически невыгодной и расстреляли только прелата. Не помогли ноты протеста ни западных правительств, ни папы римского.

12 апреля Политбюро постановило: «Вести дело Тихона со всею строгостью, соответствующей объему колоссальной вины, совершенной Тихоном». Это был заведомый расстрельный приговор, только другими словами. Параллельно с подготовкой суда под контролем АРК разворачивается антирелигиозная и антитихоновская агитация. Газеты снова заходятся в «бешеном тоне» ненависти к «Тихону Кровавому». Особенно ревностно в советской и своей печати требуют казни патриарха главари обновленцев. На местах, в городах и весях, организуются собрания населения. Одураченный народ пишет письма в Москву, правительству: «Мы, беспартийные крестьяне… заявляем, что он (патриарх. – Н. И.) кровопиец в рясе, контрреволюционер и людоед… требуем вынести… суровую и беспощадную меру наказания». Но это лишь пена, пузырившаяся на поверхности. А в глубине, в толще народа, не утратившего совести и здравомыслия, по сводкам ГПУ, «ходят… слухи о возможности беспорядков и демонстраций во время процесса при участии рабочих некоторых фабрик… Вообще, среди населения, посещающего церкви, замечается очень большой интерес к процессу Тихона и его судьбе». «Вся эта публика сочувственно относится к Тихону и ждет активного вмешательства в его дело заграницы… Попы очень жалеют Тихона…»

Заграница действительно вмешалась. Точнее, искренне делала множественные, но почти безуспешные попытки помочь предстоятелю Русской Церкви. С протестами выступили духовенство Католической и Англиканской церквей, общественные организации. И православные, и некоторые католические иерархи обращались с просьбами о помощи русскому патриарху к правительствам Европы. Но несмотря на то, что отклики западных держав были немедленные и сочувственные, они содержали примерно один и тот же ответ: «вмешиваться во внутренние дела другого государства не представляется возможным».

К 17 апреля обвинительное заключение против патриарха было утверждено Верховным судом. Через два дня его «взяли под стражу», переведя из Донского монастыря во Внутреннюю тюрьму ГПУ. Всё готово было для уничтожения первосвятителя Церкви. Но опять что-то сорвалось: «Процесс Тихона отложить. Подготовить процесс более тщательно». Отсрочку предложил сделать Ф. Дзержинский. Начальник ГПУ «железный Феликс» был сторонником партийной группировки, куда входил будущий «вождь народа» И. Сталин. И это кое-что объясняет, вкупе с тем, что в те же дни проходил очередной съезд партии коммунистов. На этом съезде, где не было уже парализованного Ленина, начала, пока еще тихо, разгораться подковерная борьба между претендентами на власть в государстве – Троцким и группировкой, которую очень скоро возглавит Сталин.

К слову сказать, первый тяжелый приступ болезни случился у вождя революции через несколько дней после того, как обновленцы с подачи ГПУ захватили власть в Церкви, – в мае 1922 года. В декабре, когда Святейшего часто и подолгу терзали допросами на Лубянке, Ленин уже наполовину парализован после второго приступа, но еще диктует статьи и распоряжения. А в начале марта, за пару недель до предполагаемого суда над патриархом, советский диктатор становится полностью недееспособен. Было ли это ясное, очевидное вмешательство Провидения? Верующие отвечают: да.

Скорее всего, жесткое соперничество между наследниками Ленина сыграло немалую роль в отмене суда и освобождении патриарха. Современный исследователь В. В. Лобанов пишет об этом: «На первый план выходила борьба за власть. В этих обстоятельствах Первосвятитель в глазах партийной верхушки делался гораздо менее опасным, чем реальные политические противники». Ситуация вынуждала идти на временное смягчение церковной политики государства.

Но затягивая с судом, «специалисты по религии» решили избавить патриарха от ореола мученика, страдающего за Церковь, который он приобрел в эти долгие месяцы ареста. Иными словами, разоблачить и скомпрометировать.

Первым шагом к этому стало драматическое и позорное действо под названием «снятие сана с патриарха». Коммунисты желали судить и приговорить к расстрелу не Святейшего Патриарха всея России, а принародно опозоренного, лишенного доверия Церкви рядового советского гражданина Беллавина, уличенного в преступлениях.

Среди решений Поместного собора 1917–1918 годов был пункт о созыве следующего собора через пять лет, в 1922 году. Этого не произошло по понятным причинам – государство атеистов запрещало, свирепствовал обновленческий раскол, патриарх томился в плену. Однако интересы безбожных государственных мужей вполне допускали и даже предполагали проведение раскольничьего собора. 29 апреля 1923 года в захваченном обновленцами храме Христа Спасителя открылся «Второй поместный собор Русской Православной Церкви». В народе его окрестили лжесобором и сборищем разбойников. ГПУ полностью контролировало его и заранее наметило председателя. Съехались на лжесобор несколько сотен человек из различных обновленческих группировок и несколько десятков «умеренных тихоновцев», вынужденно подчинявшихся раскольничьему ВЦУ. Подтвердив все прежние свои «реформы» Церкви – закрытие монастырей, женатый епископат и т. д., собрание церковных мятежников не рискнуло, однако, пойти еще дальше и касаться самого учения Церкви – христианских догматов, а также богослужебных правил. Но главным деянием собора, по единодушному замыслу обновленческих лидеров и «спецов» из АРК, должен был стать суд над патриархом.

Против всех обычаев, и светских, и церковных, пренебрегая совестью и законами, обновленческие «тати и разбойники» вынесли свой суд первоиерарху Церкви заочно. Не было ни обвиняемого, ни свидетелей, ни защитников – только обвинители, утверждавшие, будто патриарх «направил всю силу своего морального и церковного авторитета на ниспровержение существующего гражданского общественного строя нашей жизни». Изумительно наглый приговор гласил: «Собор… объявляет патриарха Тихона лишенным сана и монашества и возвращенным в первобытное мирское положение. Отныне патриарх Тихон – мирянин Василий Беллавин… Собор признает, что и самое восстановление патриаршества было актом определенно политическим, контрреволюционным… Поэтому собор отменяет восстановление патриаршества».

В одном из номеров газеты «Известия» за 1922 год патриарх Тихон возглавил список врагов советской власти. Живым укором, помехой в карьерных планах, врагом номер один он был и для «обнагленцев», которые вряд ли могли внятно объяснить свою инстинктивную вражду к Святейшему – и только повторяли бессмысленные казенные штампы про контрреволюцию. И власть, и обновленцы, «упразднив» патриаршество, могли торжествовать. Но те и другие не учитывали, что имеют дело не с немощным, слабодушным стариком, лишь волею случая занесенным на высоту своего сана, а с человеком, в котором, словами одного корреспондента парижской газеты, «под образом слабости угадывается крепкая воля, энергия для всех испытаний, вера непоколебимая» – с избранником Божьим.

Кроме того, обновленцы по дикости своих понятий, должно быть, позабыли, что лишить монаха его звания может только он сам и только одним способом – отрекшись от своих обетов, что равнозначно для него смертному греху самоубийства.

8 мая чекистские режиссеры наблюдали поставленный ими спектакль. Патриарха Тихона после трех недель содержания в тюрьме ГПУ привезли обратно в Донской монастырь. Туда же с горделивыми физиономиями принеслась делегация обновленцев во главе с самозванным митрополитом «всея Сибири». Под присмотром советских законников патриарха объявили «бывшим» – зачитали ему постановление лжесобора и потребовали добровольно снять с себя священнические одежды. Подивившись такому нарушению всех церковных канонов, патриарх Тихон наотрез отказался выполнить это безумное действие. Еще какое-то время делегация чуть не хором уговаривала его подчиниться «собору», но вынуждена была убраться несолоно хлебавши.

Однако печать немедленно разнесла весть, что патриарх Тихон лишен сана, а в советских и чекистских документах его отныне именовали не иначе как бывшим патриархом.

Но что делать с самим «бывшим» главой Церкви, советская власть в тот момент не представляла. Православные волновались, западные страны выражали недовольство. Британское правительство прислало меморандум (знаменитый «ультиматум лорда Керзона»), где требовало пересмотреть советскую религиозную политику и прекратить гонения на духовенство. В ином случае угрожало расторжением торгового договора. С другой стороны, в головах экспертов по безбожию зрел замысел скомпрометировать патриарха. В таких обстоятельствах и появились на свет две записки Е. Ярославского (М. Губельмана, председателя АРК, одного из идеологов безбожия), адресованные Сталину. Первая предлагала «следствие по делу Тихона вести без ограничения срока». Вторая сообщала: «Необходим какой-нибудь шаг, который оправдывал бы наше откладывание дела Тихона, иначе получается впечатление, что мы испугались угроз белогвардейщины».

Власть решила освободить патриарха. Условием этого должно было стать его письменное раскаяние в преступлениях против советской власти и выражение полной лояльности к ней. Как предполагал Ярославский, это спутает «совершенно карты всей эмигрантщины», «явится ударом по всем тем организациям, которые ориентировались на Тихона», «его личное влияние будет скомпрометировано связью с ГПУ и его признаниями».

Чтобы получить заветное раскаяние, на патриарха, конечно, надавили – но и обещали взамен смягчение «антирелигиозной политики». Для Святейшего, не дорожившего своей земной жизнью, второе было куда более весомым аргументом. Главным же доводом послужило то, что Церковь нуждалась в патриархе – и острее, чем когда-либо прежде. Он знал, что одно лишь его появление на свободе, среди народа утихомирит многие страсти, обличит ложь обновленчества, утишит смуту в умах и в душах, вселит надежду, укрепит веру. Ради всего этого он готов был на уступку власти.

16 июня 1923 года в Верховный суд поступило заявление патриарха Тихона. В нем он признавал свою прежнюю враждебность советской власти, которая «временами переходила к активным действиям», соглашался с тем, что заслуженно был привлечен к ответственности, раскаивался «в проступках против государственного строя» и, наконец, просил освободить его из-под стражи. «При этом я заявляю… что я отныне советской власти не враг. Я окончательно отмежевываюсь как от зарубежной, так и внутренней монархическо-белогвардейской контрреволюции». Заявление это кажется написанным под диктовку; но если это и не так, то, во всяком случае, навязанная патриарху большевистская терминология в нем налицо.

27 июня арест со святителя был снят. Наконец-то он мог встретиться лицом к лицу со своей исстрадавшейся по нему паствой, наконец-то мог возносить посреди народа слова древних богослужебных молитв, мог ощутить молитвенный и сердечный отклик людей, приносивших Богу и ему, пастырю, свою любовь. В тот же день Святейший взял извозчика и поехал на Лазаревское кладбище, где хоронили любимого москвичами старца отца Алексия Мечева (будущего святого). Его неожиданное появление вызвало восторг и слезы на глазах, извозчичью коляску забросали цветами. Он отслужил панихиду на свежей могиле (кладбищенская церковь была в руках обновленцев и считалась оскверненной), а затем, как раньше, благословлял каждого подходившего к нему. Людей переполняла радость.

Весть об освобождении патриарха мгновенно распространилась по Москве. Народ воспрянул и жадно потянулся к своему владыке. Методично, день за днем святитель Тихон объезжал московские храмы, не захваченные обновленцами, и служил в них литургии, всенощные. Часами без устали поднималась его правая рука, благословляя верующих. При встрече люди бросали ему под ноги цветы, теснились в храмах, на папертях, в монастырских дворах, образуя живые улицы для Святейшего. «А он идет смиренно, замедляя шаги, радостно и любовно осеняя всех своей благословляющей рукой…»

Ошиблись «делатели религиозной погоды», уже уверовавшие в то, что патриарх Тихон как духовный и идейный лидер умер для православных. Церковный народ не отшатнулся от своего архипастыря, наоборот – теснее прильнул к нему. Патриарха почитали не за его политические взгляды, которые он, по мнению большевиков, предал своим покаянным заявлением, а за его любовь к Церкви. Верующие прекрасно поняли, ради чего Святейший принес в жертву свое доброе имя, отдав его на растерзание и злорадствующим недругам, и «доброжелателям», холодным маловерам и «ревнителям» православия. Статья советских «Известий» сообщала 3 июля: «Отдельные лица развивали ту точку зрения, что заявление Тихона – крупная непоправимая ошибка… В большинстве же кружков, групп слышалось иное. Заявление Тихона считалось в высшей степени своевременным и мудрым актом… Тем не менее все же говорили, что некоторые епископы недовольны Тихоном и решили от него отмежеваться». ГПУ отчитывалось за июль: «Факт освобождения Тихона и раскаяние его перед советской властью привели в тупик черносотенное духовенство и монархические круги как в России, так и за границей. Начинает распространяться слух, что Тихона заставили подписать раскаяние силой, что он сошел с ума…» А некоторые эмигрантские газеты фантазировали на тему пыток, примененных к Святейшему.

Тем временем от патриарха требовали новых публичных покаянных выступлений с заранее оговоренными пунктами: осуждение действий заграничного митрополита Антония (Храповицкого) и снова – Карловацкого собора, «русских и иностранных белогвардейцев, которые якобы его (красноречивая оговорка чекистов! – Н. И.) толкнули на преступление против соввласти», и т. п. 28 июня из-под пера Святейшего выходит его первое после ареста обращение к духовенству и мирянам, а через три дня – еще одно. В обоих патриарх повторяет, что он не враг советской власти, и признает свою вину перед ней. «Я, конечно, не выдавал себя за такого поклонника советской власти, какими объявляют себя церковные обновленцы… но зато я и далеко не такой враг ее, каким меня выставляют… Я решительно осуждаю всякое посягательство на советскую власть, откуда бы оно ни исходило…». Но повторяет он и то, что было сказано им гораздо раньше, еще осенью 1919 года, и без всякого понуждения извне: «Российская Православная Церковь аполитична и не желает отныне быть ни “белой”, ни “красной” Церковью. Она должна быть и будет Единою, Соборною, Апостольскою Церковью, и всякие попытки, с чьей бы стороны они ни исходили, ввергнуть Церковь в политическую борьбу должны быть отвергнуты и осуждены». А также и то, что подразумевал его указ от мая 1922 года по поводу Карловацкого собора: «…они не только не прекратили, а еще более того ввергают Православную Церковь в политическую борьбу, совместно с проживающими в России и за границей злоумными противниками советской власти… Пусть хотя теперь они осознают это, – смирятся и покаются, а иначе придется звать Преосвященных владык в Москву для ответа перед церковным судом…»

Эти обращения патриарха, как и заявление в Верховный суд, не были плодом его компромисса с собственной совестью. Не были ни проявлением слабости, ни приспособленчеством. Но и действительным признанием вины в «контрреволюции» их считать нельзя.

Святейший не менял своего отношения к коммунистической власти – как прежде, так и теперь он видел в ней попущение Божье, гнев Господень; от Бога же будет и исцеление России, а не от политиканствующих деятелей.

Патриарх не боялся расстрела. Напротив – был бы рад принять мученичество за Христа. Тем, кого его покаянное заявление привело в смущение, он отвечал словами апостола Павла: «Имею желание разрешиться и быть со Христом (то есть перейти в иную жизнь. – Н. И.), потому что это несравненно лучше; а оставаться во плоти нужнее для вас» (Флп. 1: 23–24).

Лично святитель Тихон не нуждался в выгодах от власти. Но компромиссные уступки с ее стороны в обмен на его лояльность были нужны Церкви: тем тысячам священников и епископов, что страдали и гибли в тюрьмах, лагерях и ссылках; миллионам православных, у которых отбирали храмы. Еще за месяц до освобождения патриарха АРК приняла решение: «…срочно разослать циркуляр партийным органам о приостановке закрытия церквей… О тех храмах, кои закрыты и не использованы… пересмотреть вопрос на предмет обратной передачи церквей верующим…» Это постановление не связано напрямую с патриархом Тихоном, оно вызвано скорее кратковременной либерализацией политики государства (начиналась эпоха НЭПа) и той самой подковерной борьбой внутри власти. Но с его освобождением тесно связано другое послабление: ГПУ было поручено в течение трех месяцев «пересмотреть все дела высланных церковников на предмет амнистирования наименее из них вредных» и выпустить из тюрем тех, кто заявит о своем раскаянии.

Благо Церкви было для патриарха выше собственной репутации. «Пусть погибнет мое имя в истории, только бы Церкви была польза», – сказал Святейший однажды.

Один из самых громких голосов в защиту святителя Тихона прозвучал за границей, и принадлежал он митрополиту Антонию (Храповицкому). В статье «Не надо смущаться» владыка напоминал, что и апостолы не проклинали римскую языческую власть, проливавшую реки христианской крови, звали не бороться с ней, но покоряться ей в гражданских делах. А поскольку красная власть не вынуждала патриарха на «прямое отречение от истин Христовой веры, ее святых заповедей и канонов», то и требовать от него стремления к мученичеству за веру – незаконно. Заявление же Святейшего «имеет для Церкви несомненно благодетельное значение; оно избавило ее от духовного безначалия, от опасности превратиться в беспоповскую секту…».

Признание своей несуществующей вины было со стороны главы Церкви лишь тактическим ходом. Недаром его сравнивают в этой ситуации с Кутузовым – сдавшим Москву врагу, когда стало невозможно вести прямой бой, но выигравшим время и сохранившим армию. Так летом 1923 года патриарх Тихон начал спасать свою «церковную армию» в «полуподпольном противостоянии» с властью и в открытом сражении с ее подопечными – сектантами-обновленцами.

«Ночь будет длинная…»

В тех же посланиях, вышедших после освобождения патриарха, затрагивалась тема обновленческой церковной смуты. Более того, несмотря на подцензурный характер этих обращений, главное в них всё же – не вынужденные реверансы в сторону власти, а животрепещущий вопрос раскола. Патриарх громко и четко обозначил суть церковных мятежников: «Обновленцы эти… толкают Православную Церковь к сектантству». А вслед за ними, пользуясь удобной ситуацией, «разные сектанты – баптисты, евангелисты и другие… также направляют все усилия к тому, чтобы умалить значение Православной Церкви», и «римский папа всяческими путями стремится насаждать» католицизм на канонической территории Русской Церкви – в Польше, Западной Белоруссии.

Но обстоятельному разбору обновленческого раскола, оценке его деятелей и их дел патриарх посвятил отдельное послание, написанное 15 июля 1923 года. Нужно было прояснить сумятицу в головах верующих, царившую в них более года, просто и ясно показать – где церковное сокровище, а где – воры, покусившиеся на него, призвать верных к мужеству и стойкости, а соблазнившихся – к покаянию в грехе раскола. Это новое «прекрасное воззвание», словами анонимного жизнеописания, одной из первых биографий патриарха Тихона, прозвучало «как величественный благовест по всей России» и открыло «полосу покаяния обновленцев». В конце письма Святейший с мольбой взывает к тем, кто, «признав незаконную власть, отпали от церковного единения и благодати Божией… очистить себя покаянием и возвратиться в спасительное лоно единой Вселенской Церкви».

В Донской монастырь потянулись чередой епископы и священники, пожелавшие вернуться из раскола под руку святителя Тихона. Целые приходы и приходские советы, прежде ушедшие в обновленчество, писали ему письма с просьбой не отвергнуть их и простить. «Толпами шли обновленческие священники и архиереи на путь покаяния перед Церковью, и ничего они не встречали у Святейшего, кроме безграничной ласки и всепокрывающей, подчас совсем незаслуженной любви», – говорит тот же анонимный автор. Но поскольку повинны они были не перед ним лично, а перед Церковью (своих обид на самозванцев за клевету и «лишение» его сана патриарх не помнил), то и каяться должны были перед всем церковным народом.

В августе, на вечерней всенощной службе накануне праздника Успения Богородицы, в Малом соборе Донского монастыря перед патриархом и всеми, кто был в храме, каялся митрополит Сергий (Страгородский), один из авторов «Меморандума трех», – это по его призыву множество епископов и рядовых священнослужителей признали законность обновленческого ВЦУ. После произнесения формул покаяния и земных поклонов митрополиту постепенно возвращали предметы его архиерейского облачения. Когда всё было окончено, Святейший дружески взял владыку Сергия за бороду и проговорил: «И ты, старый, от меня откололся». У обоих выступили слезы, они обнялись… Через несколько лет митрополиту Сергию предстояло возглавить Русскую Церковь в чине заместителя патриаршего местоблюстителя, а затем, в 1943 году, в сане патриарха. Почти два десятка лет тяжелейшего безбожного лихолетья он вел ее среди скал и рифов тем самым путем, который обозначил для Церкви патриарх Тихон…

Возвращались в «тихоновскую» Церковь епископы, снимали с себя незаслуженный сан лжеепископы, побывавшие в обновленцах, и становились снова простыми священниками, дьяконами, иеромонахами. Вместе с ними к православным возвращались храмы. Их заново освящали, окропляя святой водой, и после этого пустовавшие прежде, они вновь наполнялись народом и молитвой.

Ближайшими помощниками патриарха в преодолении раскола сделались архиепископ Иларион (Троицкий, будущий священномученик) и епископ Мануил (Лемешевский). Первый развернул бурную деятельность в Москве, второй – в Петрограде, колыбели не только революций, но и обновленчества. В Северной столице из 123 храмов у православных к лету 1923 года оставался лишь десяток да мизерное число священников. Направляя туда епископа Мануила, патриарх Тихон сказал ему: «Посылаю тебя на страдания… но мужайся и верни мне епархию». К концу года бо́льшая часть обновленческих храмов в Петрограде вернулась в православие. С большими или меньшими успехами так происходило повсюду. В ноябре 1923 года ГПУ составило обзор ситуации, где констатировало: «тихоновцы» ведут «ожесточенную борьбу с обновленцами. Обновленческая работа в таких случаях быстро сходит на нет, и ее приходится восстанавливать с большими усилиями».

На местах, в провинциях это восстановление обновленческого влияния происходило без хитрых затей: чекисты просто арестовывали архиереев, присланных патриархом. В письме на имя зампредседателя СНК А. И. Рыкова Святейший просит правительство вмешаться: «Назначаемые мною и посылаемые епископы или арестовываются, или высылаются обратно, причем на местах власть запрещает им служение и управление верующими только потому, что они “тихоновцы”… Не в интересах государства и не в интересах мирной церковной жизни лишать возможности народ иметь желанных для них церковных руководителей».

Некоторых архиереев по заступничеству патриарха действительно освобождали на какое-то время, возвращали из ссылок. Но и обновленцы не дремали: по их доносам за «политическую нелояльность» ГПУ одного за другим бросало в тюрьмы «тихоновских» епископов, священников, дьяконов, мирян. Зимой 1923/24 года за свою ревностную, а главное эффективную деятельность поплатились свободой владыки Иларион (Троицкий) и Мануил (Лемешевский). В основном арестованное духовенство ссылали на Соловецкие острова, в лагерь особого назначения (СЛОН), где многие погибали.

В Москве же специалисты по делам религий из ГПУ и АРК решили действовать изощреннее, сплетая свои сети вокруг патриарха и его сотрудников-архиереев. Арестовать многих из них они еще успеют, а пока, летом 1923 года, разрабатывают новый план саморазрушения Церкви. В этом плане «тихоновским» и обновленческим «попам» выписаны роли площадных драчунов – на потеху публики, благонамеренных советских людей, «покончивших с религией». Одна московская газета напечатала в те дни карикатуру, изображавшую патриарха Тихона, который дерется со священником, очевидно из обновленцев. Над ними смеется стоящий рядом пролетарий. Подпись к глупой картинке: «Когда двое дерутся, у третьего руки свободны». Однако под этим «третьим» можно понимать не только расцерковленную массу советских граждан, веривших лозунгам про «опиум для народа». Свободу манипулирования Церковью предполагали обеспечить себе также деятели из АРК.

Но Святейший ни с кем драться, конечно, не собирался. Бороться за свои новообретенные титулы, должности и теплые места намеревались те из обновленцев, кто желал присоединиться к Православной Церкви и войти в Патриаршее управление, однако не хотел приносить покаяние за раскол. Именно этих деятелей власть использовала как инструмент для подрыва авторитета патриарха Тихона и его окружения. Главным кукловодом стал Е. А. Тучков, секретарь АРК и глава «церковного отдела» ГПУ, фигура в истории Русской Церкви столь же зловещая, сколь и омерзительная. Все его интриги по отношению к Церкви напоминали игру кошки с мышью. Патриарх, над которым продолжала висеть угроза суда, и архиереи-тихоновцы были у него в когтях и за неисполнение его требований в любой момент могли поплатиться свободой. Бывало, Тучков арестовывал то одного, то другого члена Патриаршего управления на один или несколько дней, а потом, как сытый кот, выпускал, демонстрируя «доброжелательство».

Одним из главных его поползновений были попытки запачкать патриарха и церковное управление связью с обновленцами. Расчет был прост – народ не простит Святейшему, что он допустил в Церковь обновленческую скверну, отшатнется от него. Посеется новая смута, пойдут расколы… Главный «церковный чекист» полагал себя, очевидно, мастером интриги и неординарным умом. Но была одна вещь, которой он не знал и, соответственно, не учитывал: Церковью через людей руководит Дух Божий, и если человек немощен, то Бог всесилен.

В августе 1923 года к патриарху обратился глава обновленческого «Синода» лжемитрополит Евдоким (Мещерский). Он предлагал начать переговоры для примирения обновленцев с патриаршей Церковью. Святейший хотя и согласился ради церковного мира, но иллюзий не питал. Его сомнения вскоре оправдались. На заседании комиссии архиереев, перед которой предстал Евдоким, лжемитрополит стал развивать идею, будто для преодоления раскола патриарху, на котором-де лежат тяжкие вины против власти и Церкви, необходимо добровольно отречься от сана. Стало ясно, что ни о каком восстановлении церковного единства с раскольниками и речи не может быть, коль скоро они упорствуют в своей лжи. Переговоры, едва начавшись, тут же завершились. Однако самозванный митрополит так не считал. Науськиваемый ГПУ в лице Тучкова, он начал бурную бумажную деятельность: опубликовал в официальной газете свое интервью, отправил послание в рязанское обновленческое управление, позже напечатал в «Известиях» свое письмо заграничному митрополиту Антонию (Храповицкому). И везде откровенно лгал: Святейший-де «совсем запутался» и «даже такие ближайшие сотрудники патриарха, как епископ Иларион, пришли к убеждению о необходимости, ради пользы Церкви, отречения патриарха от власти и… уже уговаривали патриарха согласиться на это отречение», чтобы затем «ждать над собой суда Собора епископов». Эти фантазии тут же подхватила печать. В газете «Безбожник», например, появилась заметка под броским заголовком «Капитуляция тихоновщины», сообщавшая, что тихоновцы готовы присоединиться к обновленческому движению.

Провокация «органов» могла бы быть успешной… если бы не столь наглый обман. Никакое «присоединение» к «красным попам», разумеется, православным не грозило. Но меньше чем через год Тучков решил повторно наступить на те же грабли. В мае 1924 года примиренцем выступил уже другой лидер обновленчества, главарь «живоцерковников» священник В. Красницкий. В одном из протоколов АРК той весны имеется постановление: «Поручить ОГПУ в имеющийся при Тихоне полуофициальный синод ввести ряд намеченных лиц, в том числе Красницкого…». В обмен на согласие святителя Тихона Тучков обещал узаконить нелегально существовавший при патриархе Синод. Это был весьма важный для Церкви вопрос – до самой смерти Святейший прилагал огромные усилия, чтобы учреждения церковной власти вышли наконец из полуподполья, куда их загнали коммунисты. Красницкий, якобы готовый покаяться за раскол, по словам чекиста, мог примирить советскую власть с существованием Патриаршего управления.

Вскоре состоялась встреча патриарха с Красницким. Тот подтвердил свое покаянное намерение. Был составлен проект Высшего церковного совета, куда вошел и «кандидат от власти». Но на этом готовность каяться у «живоцерковника» иссякла. Зато в газетах появилось его интервью, содержавшее всё ту же чушь о присоединении патриарха к обновленцам. А сам Красницкий нагло обосновался в Донском монастыре, по соседству со Святейшим. Вызванный вскоре на архиерейское совещание, он заявил, что войдет в новый Совет только в своем обновленческом сане (неслыханном для православных) «протопресвитера всея Руси». И не рядовым членом, а заместителем председателя. На этом все переговоры с ним резко оборвались. Патриарх Тихон подписал указ, ликвидировавший проект компромиссного Церковного совета. На одной из резолюций по этому делу он твердо обозначил свою позицию: «Прошу верить, что я не пойду на соглашения и уступки, которые поведут к потере чистоты и крепости православия…» Видимо, были и такие, кто под воздействием советской и обновленческой лжи подозревал первосвятителя в нестойкости, в готовности «прогнуться». Однако подавляющее большинство всё же верило своему патриарху – даже когда Тучков попытался выжать из этого дела хоть что-то и обнародовал в газетах проект уже отмененного патриархом Высшего церковного совета. Он рассчитывал вызвать тем самым бурю возмущения православных, гнев на патриарха, а добился обратного – расспрашивая священников в храмах, церковный народ в который раз убедился в лживости советской печати. Но ценой этой маленькой победы стал вынужденный роспуск Московского епархиального совета, важной составляющей Патриаршего управления. Этого потребовал Тучков, иначе всех членов этой структуры ждали арест и отправка в лагеря.

Летом 1924 года во время передышки между ссылкой и лагерем в Донском монастыре побывал митрополит Кирилл (Смирнов). Через несколько месяцев Святейший назначит его первым кандидатом на должность патриаршего местоблюстителя после своей смерти – до выбора нового главы Церкви. Теперь же, в грустной задушевной беседе с патриархом, митрополит обронил фразу: «Ваше Святейшество, о нас, архиереях, не думайте, мы теперь только и годны на тюрьмы». Но святитель Тихон не мог не думать о тех, на ком держится Церковь. Ведь любое неудовольствие власти или карательных органов, малейшее неподчинение их требованиям, несогласие патриарха пойти на уступки, неприемлемые для Церкви и веры, влекли за собой новые аресты епископов и митрополитов, ближайших сотрудников Святейшего, на которых он опирался в эти тяжелые годы. Церковь лишалась архиереев, патриарх – опоры, а вздорным и несусветным требованиям власти не было конца.

Отделив Церковь от государства, то есть от себя в том числе, советская власть теперь всячески выражала странное для нее желание возглавить эту неподатливую, несокрушимую Церковь, которая требовала стольких усилий для ее уничтожения и всё же оставалась жива, крепка, несмотря ни на что. Тщетные попытки борцов с религией создать пропасть непонимания между патриархом и его паствой, спровоцировать отчуждение народа от главы Церкви следовали одна за другой. То это было «настойчивое пожелание», чтобы в храмах на богослужениях было введено молитвенное поминовение ненавистной для верующих советской власти. То патриарха обязывали внедрить в церковную жизнь новый, григорианский стиль календаря – неприемлемый для православных уже потому, что этот стиль был принят безбожным государством и обновленцами. Проблема поминовения власти разрешилась сравнительно легко – Синод выработал нейтральную молитвенную формулу «О стране Российской и о властех ее» (которую дьяконы к тому же переиначивали на созвучную «…и областех ее»). А вот новый стиль был уже почти что введен указом патриарха осенью 1923 года – но вскоре отменен… по вине Тучкова, перестаравшегося со своими интригами и шаблонными провокациями. Вознамерившись спровоцировать волнения среди православных, он задержал в типографии патриаршее послание, где разъяснялась суть реформы и ее законность с церковной точки зрения. Послание нужно было разослать по всем епархиям, но время до Рождественского поста оказалось упущено. А во время сорокадневного поста переход на новый стиль был неудобен для Церкви, так как сократил бы его длительность почти на две недели. Но в Москве-то указ патриарха о введении нового стиля был уже зачитан, в храмах уже служили по новому календарю, и Тучков полагал, что обратного хода у Святейшего нет. Сильно же он удивился, когда вскоре в столичных церквах вновь объявился старый стиль!

Конечно, и патриарх, и его ближайшие помощники-архиереи в отношениях с властью не обходились без больших и маленьких хитростей, которые могли бы отсрочить или вовсе свести на нет очередную пакость, придуманную безбожниками для Церкви. Но и большевикам изощренности в борьбе с их реальными и мнимыми врагами было не занимать. Патриарх Тихон был ненавистен им своим необъяснимым для атеистов авторитетом среди верующих. Они не могли понять, почему этот формально лишенный власти «бывший патриарх», своим покаянием перед государством сам закрывший себе путь политического влияния, – почему это старец, похожий на «попика» из глубинки, собирает на почти каждодневных церковных службах неиссякаемые толпы народа. Чем он привлекает к себе, каким «опиумом» воздействует на несуществующие, по «научным» воззрениям атеистов, души советских людей?

В большевистскую терминологию не входило понятие любви, о которой сказано в Евангелиях: «Возлюби ближнего своего как самого себя» и «Нет больше той любви, когда кто душу свою положит за других». В Церкви же любовь – основа всего. Без любви не было бы человека, создания Божия. Не было бы и жертвы Христа за людей, сгоравших в своих грехах и преступлениях. Без любви не было бы христианских святых, излучавших ее свет на других. Не было бы и святителя Тихона, патриарха всероссийского, взявшего крест «умирания во вся дни» за страдающую Церковь и людей своих. Корреспондент одной парижской газеты писал о нем в ту пору: «Спокойный, умный, ласковый, широкосострадательный, очень просто одетый, без всякой роскоши, без различия принимающий всех посетителей, патриарх лишен, может быть, пышности, но он действительно очень дорог тысячам малых людей, рабочих и крестьян, которые приходят его видеть… Постоянные изъявления сочувствия и преданности, которые он получает со всех концов России, делают его сильным и терпеливым…»

Но усилиями атеистической пропаганды рисовалась в те же годы и иная картина: массового прозябания народа в безбожии, одичания жизненных понятий и нравов, психологической, умственной дезориентации. Эти «успехи» отмечает постановление правительства новообразованного СССР от 21 марта 1924 года, закрывшее следственное дело патриарха Тихона: «…влияние так называемой православной церкви на широкие массы рабочих и крестьян решительно ослаблено и… вследствие этого гр. Белавин… и привлеченные с ним граждане не могут быть социально опасными для советской власти…»

Впрочем, менее чем через год власть уже жалела об освобождении патриарха из-под следствия. В феврале 1925 года Тучков доносил: «В настоящее время тихоновская церковь… приобрела вновь вид идеологического и органического целого… Амнистированный Тихон стал значительно смелее, и наши советы стали для него необязательны. Обновленческое течение значительно упало духом, имея в лице Тихона весьма сильного… противника». (Обновленчество будет постепенно терять силу и влияние еще два десятка лет, сгинув без следа во время Великой Отечественной войны.)

В течение полутора лет после выхода патриарха из заключения власть с интересом наблюдала за несколькими попытками покушения на его жизнь. Все покушавшиеся остались неизвестны – либо, как полагали многие православные, слишком хорошо известны ГПУ, чтобы быть названными. Хотя в некоторых случаях следует, видимо, говорить о людях с психическими расстройствами, на которые наложилась столь же нездоровая в своей злобе атеистическая пропаганда. Летом 1923 года во время богослужения в храме какой-то человек из толпы выхватил из-под одежды дубинку и с криком ударил ею митрополита Петра (Полянского), которого принял за патриарха: «Тихон, мы убьем тебя!» 9 декабря всё произошло намного трагичнее. В приемной Святейшего в Донском монастыре двое убийц застрелили Якова Анисимовича Полозова, многолетнего келейника, секретаря и одновременно телохранителя патриарха. Бандиты скрылись, в патриарших покоях немедленно объявился Тучков с чекистами. Убийство – дело рук белогвардейцев, тут же, на глазок, определил он. По Москве поползли слухи, что убийц подослало ГПУ, чтобы покончить со Святейшим. Патриарх Тихон горько оплакал смерть близкого ему, почти родного человека. Спустя десять дней на могиле Я. Полозова в патриарха стреляли, но промахнулись. А еще через несколько недель обнаружилось, что кто-то две ночи подряд пилил решетку на окне патриаршего домика в монастыре.

Прежде святитель Тихон был крепок, мог вынести любые тяготы и лишения. Но испытания последних семи лет подорвали его силы – да и не всякий бы выдержал столько. Патриарх был измучен церковными и народными бедами, которые принимал близко к сердцу, травлей, заключением, выматывающей борьбой с властью за существование Русской Церкви, гибелью и арестами многих и многих его подчиненных-архиереев, близких людей. И все же неиссякаемая энергия, которую он черпал в молитве и в любви, не позволяла ему предаться покою. «Святейший Тихон, – писал после очередного покушения на патриарха один архиепископ, – …сильно ослабел и страшно переутомился. Он часто служит и ежедневно делает приемы. К нему едут со всех концов России. У него заведен такой порядок: он принимает каждый день не более пятидесяти человек, с архиереями говорит не более десяти, а с прочими не более пяти минут. Он сильно постарел и выглядит глубоким старцем…»

В январе 1925 года после нескольких сердечных приступов патриарх Тихон лег в частную клинику доктора Бакунина на Остоженке. Едва поправившись, он в начале Великого поста каждый день ездил служить в московских церквах. Но скоро вновь без сил, с подорванным здоровьем возвратился в клинику. Между тем ГПУ готовило новый арест первосвятителя и даже припасло ордер, куда следовало вписать лишь число, а месяц и год там уже стояли: «…марта 1925 г.». Обвинение: «составлял сведения о репрессиях, применяемых… по отношению церковников» с целью «дискредитировать соввласть».

Поправляясь, Святейший снова по воскресеньям служил в столичных храмах. Последнюю литургию он провел в «пушкинской» церкви Большое Вознесение на Никитской. Через два дня, в праздник Благовещения, 7 апреля (25 марта по старому стилю) служить он уже не смог. Весь этот день он разговаривал с приходившими к нему, справлялся о церковных делах, планировал скоро выписаться из клиники… Но случилось иное.

Поздно вечером патриарх сказал послушнику, бывшему при нем: «Теперь я усну… крепко и надолго… Ночь будет длинная, темная-темная…» Святитель Тихон умер перед полуночью, трижды перекрестясь и повторяя: «Слава Богу, слава Тебе Боже».

Советские газеты сообщили о смерти предстоятеля Церкви только на третий день, Москву же горькая весть облетела немедленно. В Донской монастырь, куда перевезли тело, потекли скорбные людские реки. На зданиях некоторых иностранных дипмиссий в знак уважения к русскому первосвятителю были приспущены флаги. В день похорон, на Вербное воскресенье, 12 апреля, вокруг Донского колыхалось человеческое море – все соседние площади и улицы были запружены народом, в самом монастыре не протолкнуться. Многочасовая праздничная и вместе с тем прощальная «дивная служба была полна изумительной – величественной и скорбной красоты», – писал очевидец. Отпевали патриарха более полусотни архиереев и до полутысячи священников. Когда духовенство переносило гроб из Большого Донского собора в Малый для погребения там, ни один человек в огромной толпе вокруг не шелохнулся. Все понимали, что иначе не избежать страшной давки, и никто не хотел омрачать память Святейшего…

«Огромная личная жертва»

Через неделю в газетах появилось последнее, предсмертное послание патриарха к пастве. В историю оно вошло под именем его «Завещания». До сих пор еще не улеглись споры вокруг этого документа – насколько послание подлинно и какова степень вмешательства в его текст чекистских «редакторов» во главе с Тучковым. Известно, что это обращение, как и предыдущие, было подцензурным и проходило согласование в ГПУ; какие-то из формулировок, конечно, могли принадлежать Тучкову. Но весь смысл послания лишь повторяет то, что Святейший не раз высказывал прежде: «Пора понять верующим христианскую точку зрения, что “судьбы народов от Господа устрояются”, и принять все происшедшее как выражение воли Божией. Не погрешая против нашей веры и Церкви, не переделывая что-либо в них, словом, не допуская никаких компромиссов или уступок в области веры, в гражданском отношении мы должны быть искренними по отношению к советской власти… Деятельность православных общин должна быть направлена не в сторону политиканства, совершенно чуждого Церкви Божией, а на укрепление веры православной…» Еще раз подтвердив лояльность государственной власти, патриарх сказал твердое «нет» любым уступкам в области вероучения, соблюдения заповедей и правил церковной жизни. На такие уступки, нарушение и извращение канонов Церкви охотно шли обновленцы; таких уступок – всё больше и больше – с помощью карателей из ГПУ требовало от высшего духовенства советское правительство. Но Церковь, переступившая через Христа, была бы уже не Церковью, а сборищем хамов и разбойников. Святитель Тихон четко обозначил тот предел, дальше которого отступать невозможно. Все компромиссы в области политики – ничто по сравнению с нарушением этого рубежа веры.

Ближайшие преемники святителя Тихона по управлению Церковью – патриарший местоблюститель митрополит Петр (Полянский), арестованный через полгода, затем заместитель патриаршего местоблюстителя митрополит Сергий (Страгородский) – в точности следовали этому завету Святейшего. Хотя митрополиту Сергию в начинавшейся сталинской эпохе пришлось пойти на еще большие гражданские компромиссы с властью, чтобы сохранить незыблемой чистоту Церкви, ее верность Христу. Философ Н. А. Бердяев писал в эмиграции о «тихом подвиге» архипастырей плененной Русской Церкви: «Героическая непримиримость отдельного человека, готового идти под расстрел, прекрасна, полновесна и вызывает чувство нашего восхищения. Но… есть еще другой героизм, другая жертвенность… Патриарх Тихон, митрополит Сергий не отдельные частные лица, которые могут думать только о себе. Перед ними всегда стоит не их личная судьба, а судьба Церкви и церковного народа как целого. Они могут и должны забывать о себе, о своей чистоте и красоте… Это есть огромная личная жертва…»

Православный народ в СССР никогда не забывал об этой жертве патриарха Тихона. К его могиле тянулись богомольцы со всех концов страны, вызывая злобное раздражение властей. Через два года, в 1927 году, Донской монастырь был окончательно закрыт и «перепрофилирован». Православные с горечью передавали друг другу слухи: что чекисты осквернили могилу патриарха, изъяли тело и сожгли в крематории; или будто бы монахи тайно перезахоронили его в другом месте, на другом кладбище. То, что советская власть не брезгует воевать и с мертвыми, ни у кого не вызывало сомнения. Слишком велика была ненависть коммунистов к тем, кого они считали своими врагами. Оставить верующим такой «артефакт» – мощи патриарха, святость которого еще при жизни его ощущали многие, – безбожная власть, конечно, не могла, поэтому предприняла меры для «ликвидации культа» Тихона. Доступ в Донской храм-усыпальницу был вновь открыт лишь через 20 лет, после войны, во время краткого ослабления террористической политики государства в отношении к Церкви. В 1948 году митрополит Николай (Ярушевич), служивший первую панихиду у надгробия патриарха Тихона, сказал: «Мы молились сейчас только над могилой Святейшего, тела его здесь нет».

Патриарх Тихон крепко и надолго запомнился коммунистическим властям. Настолько, что даже в начале 1980-х годов, когда наверху решено было отдать какой-нибудь из московских монастырей под патриаршую резиденцию, Донской монастырь попал под запрет. Его вернули Церкви только в 1991 году, под самый занавес истории СССР. К тому времени патриарх Тихон был уже два года как прославлен в лике святых. Но и в 1989 году «перестраивавшаяся» власть усиленно пыталась помешать Церкви канонизировать «контрреволюционера» и «реакционера», «врага трудового народа» Тихона.

А в феврале 1992 года случилось то, что православные восприняли как чудо и милость Божью. Во время ремонта Малого Донского собора патриарх Алексий II благословил начать раскопки под надгробием. Сперва был обнаружен пустой склеп, оказавшийся частью отопительной системы храма. Под ним-то и нашли настоящее захоронение: «мощное, необычайно укрепленное сооружение, проникнуть в которое, – по словам участника раскопок архимандрита Тихона (Шевкунова), – можно было бы только с большим трудом». Такая укрепленность служила единственной цели: «чтобы надежно защитить могилу Патриарха от возможного надругательства» безбожников. В дубовом гробу мощи святителя Тихона и его одежды сохранились почти полностью, хотя в склепе стояла большая влажность и даже костяная нагрудная панагия (знак архиерейской власти) превратилась в прах. В апреле того же года мощи святого патриарха, переоблаченные и в новой раке, были с торжеством перенесены в Большой собор Донского монастыря.

Ныне любой может прийти к этой святыне русского Православия и поклониться великому труженику Церкви, исповеднику веры, молитвеннику за народ российский. Патриарх Тихон, не щадя самого себя, крепко утвердил нашу Церковь для стояния в вере. Более она не шаталась, не колебалась, но терпеливо ждала 60 с лишним лет, всё время «длинной и темной ночи», – ждала нового благоприятного лета Господня…

История – это весы, на которых взвешиваются люди и их дела, и чья чаша перевесит – за тем и окажется будущее. Коммунисты проиграли историю в самом начале, выбрав тупик. На одной чаше весов был патриарх Тихон со своей Церковью, смиренный, любвеобильный, величественный старец с добродушным лицом, усталым, печальным взором и тихой улыбкой. На другой чаше – вся бешеная, гремучая, чугунная мощь государства «товарищей маузеров». Чаша Тихона перевесила, потому что он держал на руках «бремя всего народа». Сейчас мы знаем это точно.

Он был щитом, сдерживавшим натиск на Церковь орды новых варваров, и одновременно стратегом обороны в войне власти против народа. На первом, «тихоновском» этапе этой войны власть обломала себе зубы и в дальнейшем уже не могла измыслить никаких новых тактик, кроме самой неэффективной – расстрельно-репрессивной. Исторический опыт гонений и террора против христиан первых веков, благодаря которым Церковь только разрасталась, большевики в своем невежестве и гордыне не учли.

«Мы верим, что своим предстательством, своими молитвами святой патриарх Тихон укрепит нас в подвиге служения Церкви, народу и Отечеству», – говорил один из его преемников патриарх Алексий II.

РАССТРЕЛ ЗА МИЛОСЕРДИЕ. СВЯТАЯ НОВОМУЧЕНИЦА ТАТЬЯНА ГРИМБЛИТ

Документально-художественная биография

Вишерский лагерь, Северный Урал. 1932 год

Обычный конец обычного дня. Желтые фонари, прохватывающий до костей мороз, столбы пара из печных труб. Вечерняя поверка. Возле женского барака выстроились в две шеренги двести с лишним подневольных душ в телогреях, платках и тяжелых ботах. Вся рота – «социально опасные элементы»: уголовницы и политические. Начальница роты, такая же заключенная, сиплым голосом выкрикивает фамилии. Вдоль строя спереди и сзади ходят две дневальные, присматривают.

Татьяна стоит во втором ряду. Ноги после работы в строительной бригаде едва держат, руки висят, будто налитые свинцом. Скорее бы в барак, в душное тепло, на свои нары почти под потолком. Забыться сном, в котором будет приятный бред: яркие обрывки детства с ребячьими веселыми играми, родной дом, дедушкина комната, гимназическая юность. Воспоминания, коими на краткий миг потешится сердце.

В уме рождаются новые строчки: «Тринадцатый год я дорогой иду, Уж виден конец впереди… Прими меня, Боже, на этом пути, Последний этап предо мной…»

Да, последний. Четвертый арест, «исправительно-трудовой» лагерь. Повсюду в стране низко стелется ложь, добро, милосердие забыты. В душах людских теперь не Образ, а безобразие. А ей всего-то двадцать девять лет. Почти половина из них пройдена по тюремной ниве, заполнена человеческим страданием, чужим и своим…

– Гримблит!

Ее жестко пихают в бок, дневальная добавляет злой тычок в спину – нечего зевать. Татьяна поспешно отзывается на фамилию. Нарядчица заглядывает в свои листки, равнодушно бросает:

– В санчасть.

Значит, по разнарядке ее отправляют завтра работать в лагерную больничку. Начальница роты идет дальше по фамилиям, а Татьяна даже не сразу осознает, отчего вдруг затеплилось что-то в душе. Слава Богу!

«Ты милостив, Боже, Своею рукой ведешь одиноким путем… На ниве тюремной тринадцатый год Тебе добровольно служу…»

– И еще послужу, – беззвучно и упрямо шепчут губы.

Нет в ее сердце червоточин жалости к самой себе. Сколько упреков от родных было тягостно пережито, сколько слез в тоске пролилось, сколько зла за эти годы увидено. Но Ты, Господь, вновь позвал – и душа привычно встрепенулась, сердце обрело покой в своем страданье. Так и должно быть. Всё правильно. Ведь сама просила Его об этом. Тогда, в свои шестнадцать девичьих лет, всё уже решила. Уже тогда на ее пути неведомо встали этот лагерь, и ссылка, и тюремные камеры, и бессмысленные допросы – но и сотни людей, для которых она стала светом надежды.

К концу поверки она уже не ощущала тяжелой, одуряющей лагерной усталости. Рота опасного элемента заполнила барак, развесила сушиться одежду и башмаки. Гомон, визгливые крики, грубый блатной смех, тихие, наособицу разговоры, кипяток по кружкам. Заскрипели, зашатались под телами двухъярусные нары, сцепленные в длинные сплошные ряды.

Татьяна забралась на свой второй ярус, выковырнула из щели меж бревен огрызок карандаша и свернутый кусок серой оберточной бумаги. Отвернувшись к стене, в тусклом свете лампочки стала торопливо записывать строчки.

…Я сердце унять не могла:

Тебя призывала невинной душой

И рано свой путь избрала.

Шестнадцати лет я молила тогда:

«О Боже, меня избери,

Возьми мои силы, пока молода,

Крестом за Тебя подари.

Пока еще чистое сердце мое

И мира не знает тревог,

Возьми, и устроишь в нем Царство Твое…

«Детство улыбается миром и теплом…»

В предрождественские дни 1903 года в семье томского акцизного служащего, обрусевшего немца Николая Гримблита, родилась дочь. Покрестил ее с именем Татьяна родной дед, протоиерей Антонин Мисюров.

В Томске отца Антонина любили и уважали. Батюшка преподавал Закон Божий гимназистам, произносил после праздничных служб проникновенные проповеди, был добр, отзывчив, хотя и строг. В своей внучке он души не чаял.

В семье Гримблитов детей было четверо – два брата и две сестры. Татьяна выделялась среди них каким-то особым отношением к жизни: взор ее часто затуманивался недетской печалью. Хоть и росла она такой же проказницей, любила шумную беготню, как прочие, но, набегавшись, вдруг становилась тихой, молчаливой. Уходила в себя и о чем-то размышляла.

Однажды отец Антонин зашел в свою комнату, откуда минуту назад с веселыми воплями выбежала компания малышни. Они резвились, играя в догонялки вокруг большого письменного стола, прыгали в чулках на диване, смеялись. Теперь тут была одна Таня. Она стояла в красном углу и, высоко подняв голову, пристально рассматривала икону Спасителя. Отец Антонин опустился рядом с внучкой и провел пальцем по ее щеке, стерев слезу.

– О чем ты плачешь, невинное дитя?

– Не знаю, дедушка.

Он поцеловал ее в темную макушку.

– Это сердце зовет тебя.

– Куда зовет? – удивилась девочка.

– К Богу.

Она порывисто прижалась к деду, обняла.

Когда Татьяне было 12 лет, отец Антонин умер. У всех на устах в городе стояло пугающее слово «война». В газетах писали, что русские войска отступают и в этом виновато правительство. Хотя Томск был далеко от войны, на его улицах откуда-то стали появляться безногие и безрукие люди, просившие милостыню.

В комнате дедушки всё сохранялось по-прежнему. Татьяна сама доливала масло в лампаду перед иконами и зажигала огонек. Как-то раз она задумчиво открыла большое Евангелие на столе и прочла: «…приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мира: ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне… истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне».

– Я не забуду Твои слова… – горячо пообещала девочка, глядя на икону Спаса.

Через два года многие люди в Томске стали как безумные и радостно повторяли одно и то же: «Революция! Царя свергли! Теперь свобода!» Еще через несколько месяцев свергли самих свергателей, и власть в стране взяли какие-то непонятные большевики. Они назвались властью Советов и объявили, что построят государство, в котором Бог не нужен. Во многих городах стали грабить церкви, изгонять и даже убивать священников. По рукам начали ходить листки со страшными словами: «На Святую Церковь открыто гонение… Из Руси святой хотят сделать Русь сатанинскую…» Вскоре из Омска пришло ужасное известие: расстрелян крестный ход. И в других городах тоже расстреливали людей, выходивших с иконами и хоругвями на защиту веры.

А потом война с Германией превратилась в войну внутри страны. Большевиков из Сибири прогнали, но через год с небольшим они вернулись и расстреляли верховного правителя Сибири Колчака. В том же 1920 году умер отец Татьяны. Жизнь была скудная, полуголодная, разбитая. Но Мариинскую гимназию, переименованную в школу № 3, ей всё же удалось окончить.

О том, как дальше устраивать судьбу в разоренной революциями и войной стране, Татьяна долго не размышляла. Семнадцатилетняя девушка устроилась работать воспитателем в томскую колонию для малолетних «Ключи».

За годы послереволюционной разрухи на городских улицах появилось много бездомных детей, живших воровством и попрошайничеством. Теперь беспризорников отлавливали и свозили в колонию. Ее обитатели были похожи на маленьких арестантов: с бледными лицами, наголо обритые, вечно голодные, озлобленные, жадно смотревшие в окна сквозь тюремные решетки. Позднее Татьяна напишет: «Семнадцати лет я узнала тюрьму».

Тяжелые впечатления от колонии тенями легли на ее лице. Мать, Вера Антониновна, видела, как дочь надрывает себе душу, и жалела ее. Садилась рядом, обнимала.

– Ты совсем перестала смеяться. Ты еще слишком юна для такой службы. Иссушишь себя там, а тебе надо жить, радоваться жизни, замуж выйти. Не мучай себя, уйди оттуда. Будь как все, ищи свое счастье. Не губи свою молодость. Вспомни, как ты раньше пела. У тебя красивый голос. Где теперь твои песни, Таня?

– Что счастье, мама? Всего лишь тень, – качала головой дочь. – В жизни столько горя. Спроси любого: светлые дни так редки и призрачны. А эти дети… им очень плохо там. Я же хоть лучик солнца им приношу. На сердце у меня теперь другая песня, устами ее не спеть.

– Бедная ты моя, – вздыхала мать. – Твое сердце слишком поместительно. Слишком много чужого горя впитывает в себя. С таким сердцем ты всю жизнь будешь мучиться. В твоих глазах теперь всё время тоска. Так нельзя, дочь!

– Можно, мама. Эта тоска никогда не уйдет. Она во мне с детства живет, от нее не скроешься.

– Замуж тебе надо, своих детей родить. – В голосе матери появилась строгость. – Тогда и не будешь тосковать.

– Нет, мама. Эта тоска о другом. Не о том, что ты зовешь счастьем, – пыталась объяснить Татьяна. – Не о земном. У меня вот тут лампада горит и душу жжет. – Она положила руку на грудь против сердца. – Я чашу горестей выпью с радостью, только б с Христом всегда быть. Только б совесть меня ни в чем никогда не упрекнула. Мама, я ведь только о том и молюсь по ночам.

Мать гладила ее волосы, а голос звучал растерянно, почти испуганно:

– Пожалей себя, дочка. Пожалей…

Поздно ночью, ложась спать, Татьяна записала на листке короткие стихи:

Я молю, пошли мне силы,

Чтоб служила до могилы

Одному Тебе.

«А за решеткой неправда ликует…»

При царе столько людей в тюрьмы не сажали. Новая власть будто задалась целью в сжатые сроки переплюнуть три века романовской России по числу арестованных, казненных, сосланных в Сибирь. С начала 1920-х чередой шли волны массовых «церковных» арестов. Сидели по тюрьмам, ссылкам или лежали в земле те, кто словом либо делом противился осквернению святых мощей, кощунственному изъятию богослужебных святынь из храмов, обновленческому расколу, поразившему Церковь с подачи советской власти. Сам патриарх Тихон год жил под арестом. А архиереев теперь в Сибири было, наверное, больше, чем в центральной России, – только не на служении, а в злоключении.

Тюрьмы Томска, Омска, Иркутска, прочих городов были переполнены самым разным людом. За несколько лет у Татьяны выработался почти ритуал. В течение недели она обходила редкие томские храмы, не захваченные обнагленцами-обновленцами, забирала то, что оставляли для нее прихожане. В основном продукты, иногда теплую одежду, деньги. В выходной день после литургии она шла по тюрьмам, там отдавала передачи для заключенных. Адресные – для духовенства, мирян, арестованных по «церковным» делам. Безадресные – любым узникам, у которых не было родни или знакомых, чтобы носить передачи. На покупку продуктов и необходимых в тюрьме вещей она тратила почти весь свой заработок.

Об этой деятельности внучки протоиерея Антонина Мисюрова, почившего несколько лет назад, на приходах знали многие. Кто-то смотрел на это полукриминальное в глазах новой власти занятие с сомнением, кто-то сочувственно вздыхал, но всё же опасливо сторонился. Однако и тех, кто жертвовал от своего скудного достатка, было немало. Татьяна никого не просила – просто брала то, что давали, и благодарила в ответ скупой улыбкой.

Через Томск и томские «дома заключения» прошло немало архиереев и простых священников, которых отправляли в сибирские ссылки. Здесь совершалось их очное или заочное знакомство с юной подвижницей милосердия. Разъезжаясь по местам ссылок, они с оказией переправляли Татьяне весточки. Завязывалась переписка. Ссыльные писали о своем житье, насущных нуждах, благодарили за тепло души, которым она щедро дарила их через свои посылки и письма.

Опасения родных и тех прихожан, кто предпочитал осторожность, скоро стали сбываться. Первый раз ее арестовали в 1923 году в Иркутске, едва она довезла от вокзала до тюрьмы полпуда передач для здешних заключенных. Через четыре месяца всё же освободили, но из поля зрения ГПУ уже не выпускали. Полтора года спустя новый арест, на этот раз обошлось всего недельным сидением в камере. В мае 1926-го она в третий раз очутилась в застенке…

Сквозь решетку в оконце виден клок черного неба со звездами. В камере томского ОГПУ спят на жестких досках полтора десятка человек женского пола – от совсем еще девочек-подростков до старух. Носовой свист, подхрапыванье, тихие стоны во сне. Татьяна сидит на своем лежаке. Сон – избавитель от тяжких дум – не идет к ней. Душу терзает острая горечь, давят узкая железная дверь камеры и стальная оконная решетка. Стены хранят память о страданиях многих томившихся здесь за последние годы людей. Как хочется немедленно прочь отсюда, на волю!

Но разве на воле лучше? Она вспомнила свои стихи, написанные три года назад, тоже в тюрьме:

А за решеткой неправда ликует,

Пляшет, купаясь в слезах,

И веселится; в крови, как в кораллах,

Весь изукрашен костюм…

Вспомнила и первые допросы, на которых следователь требовал от нее признания в контрреволюционной деятельности. Она тогда и вправду не понимала: как дела милосердия, обычная благотворительность могут быть контрреволюцией? Какое отношение они имеют к политике?..

Наконец узница забылась сном. Тотчас она увидела себя у креста в храме, большого деревянного Распятия. Опустилась перед ним на колени. Сон был наполнен пронзительным осознанием: земная жизнь не сулит ничего, кроме томления, клеветы, невзгод, печали, вражды окружающих. По лику Христа скользили тени, Он казался живым. «Пускай я буду знать одно лишь горе, Господи. Я иду за Тобой, и дай мне умереть за Тебя. Не только слезами, кровью своей готова омыть Твои раны! Только не оставь мою душу грешную, болящую страстями земными. Даруй мне силы терпеть и смиряться…»

В сон-молитву ворвался лязг железа. Камера зашевелилась, просыпаясь. За окном серо светило утро.

– Которая тут Грин… Гриб… на выход!

В кабинете верхнего этажа следователь за столом открыл папку и, вздохнув, зачитал:

– Татьяна Николаевна Гримблит имеет связь с контрреволюционным элементом духовенства, которое находится в Нарымском крае, в Архангельске, в томских и иркутских тюрьмах. Производит сборы и пересылает частью по почте, большинство с оказией. Во всех тихоновских приходах имеет своих близких знакомых, через которых и производятся сборы.

«Тихоновские приходы» – так теперь называлась Церковь в России, а те, кто не запятнал себя обновленческим расколом и остался верен патриарху, – «тихоновцы».

– Как видите, доказательств вашей подрывной деятельности против советской власти у нас хватает. Признание вины подписывать будем?

– Что же это за власть, которую можно подорвать обыкновенной человеческой добротой? – открыто глядя в глаза следователю, спросила она.

Переменившись в лице, он громыхнул кулаком о стол и прикрикнул:

– Вопросы задаю я! Ваше дело отвечать на них! Кому и через кого отправляли посылки в другие города? С какого времени?

– С 1920 года, – всё так же глядя на него, начала рассказывать Татьяна. – Я оказывала материальную помощь ссыльному духовенству и вообще ссыльным. Помогала заключенным священнослужителям и мирянам, находящимся в томских тюрьмах. В иркутской тюрьме передавала посылки епископу Виктору (Богоявленскому). В нарымской ссылке – священникам Попову и Копылову, епископам Евфимию (Лапину), Антонию (Быстрову), Иоанникию (Сперанскому), Агафангелу (Преображенскому). Помогала и другим заключенным, независимо от причин их ареста.

– Назовите имена попутчиков, с которыми отправляли посылки.

– Фамилии мне неизвестны. В нарымскую ссылку с оказией отправляла в прошлом году двухпудовую посылку для епископа Варсонофия (Вихвелина). Перед Рождеством снова отправляла владыке посылку. Имени человека, который повез ее, тоже не знаю.

– Где и как получали средства для вашей деятельности?

– Собирала по храмам и так, в городе. Кто что даст – кто деньгами, кто вещами или продуктами.

– Обращались за содействием к кому-либо из духовенства?

– Да, обращалась и…

– Имена! – от нетерпения следователь подался в ее сторону.

– …и получала везде отказ, – спокойно договорила Татьяна.

– Кто еще, кроме вас, собирал средства? – с долей разочарования продолжал следователь.

– Никто. Я не знаю таких людей.

Некоторое время следователь сидел молча.

– Впрочем, вина ваша и без того установлена, – наконец проговорил он. – На этот раз четырьмя месяцами не отделаетесь.

Ей дали подписать протокол допроса и отвели обратно в камеру.

Если следователь хотел ее напугать, то у него не получилось. Еще три года назад, когда тянулись те четыре тюремных месяца, она была готова к смерти и только молила, чтоб скорее настало это время, когда можно будет отдать жизнь за Христову истину. Когда душа, сбросив всё лишнее, земное, налегке помчится к Богу.

Что ж, Боже, твори Твою волю святую,

Пусть мне суждено умереть…

«Пусть зло надо мною смеется…»

Десять дней спустя в недрах томского отдела ОГПУ родился хитроумный вердикт: «…дознанием не представляется возможным добыть необходимые материалы для гласного суда, но виновность… все же установлена, а посему дознание считать законченным…» Виновность определили такую: вместе с несколькими, также арестованными священниками Татьяна Гримблит являлась «вдохновительницей тихоновского движения в губернии». Местные чекисты, курировавшие церковную тему, рассчитывали, что «с удалением их из губернии значительно поколеблются устои тихоновской организации». Тогда самозванным обновленческим «архиереям» и попам-раскольникам уже никто и ничто не помешает прибирать под себя православные храмы.

Ее приговорили к «внесудебному наказанию – административной ссылке». В начале лета Татьяна узнала, что ее на три года высылают в Зырянский край…

Колонна заключенных шагает по пыльной городской улице. Впереди ведут арестантов-мужчин, среди них мелькают подрясники нескольких священников. В хвосте идут женщины. Выбежавшее из-за облака солнце выбивает на обнаженной стали штыков слепящие блики. Колонну сопровождают к вокзалу три десятка красноармейцев с холодными равнодушными лицами.

Татьяна оглядывается. Позади колонны уже собралось порядочно народу. Теснятся, торопятся, обгоняют друг дружку, высматривают среди арестантов родных, близких, знакомых. Прижимаясь к стенам домов и заборам – подальше от штыков и предупредительных окриков – забегают вперед, жадно ищут глазами своих. В уплывшем назад окне какая-то женщина со скорбью в лице крестит колонну.

Вокзал уже близко, резко свистит паровоз. Конвойные нервничают, подгоняют арестантов. Крики, слезы, суета вокруг, отчаянно воздетые руки провожающих. Татьяна наконец увидела в толпе мать и тетку. Сердце будто рванулось наружу, к ним, застучало громко, как колеса поезда. Что-то закричала им, они – в ответ. Только ничего не разобрать – кричат все.

Перрон перед зданием вокзала оцеплен солдатами. Этапируемых заталкивают в два вагона с маленькими окошками. Татьяна напоследок всё же услышала свое имя, надрывно выкрикнутое матерью. «Точно хоронят нас, – подумалось. – Будто этот вагон – могила». Она успела перекрестить своих родных, перед тем как ее впихнули внутрь. Повезло – прибилась к окну.

Последний свисток паровоза. Крики снаружи слились в один жутковатый вой. Руки, крестящие поезд, машущие – словно живой частокол. «Прощай, мама! Прости меня… я молюсь за тебя…»

Отчего-то появилась уверенность, что она видит родной Томск в последний раз. Больше никогда сюда не вернется. Доведется ли еще когда обнять мать, остальную родню? Зырянский край – это где-то очень далеко, на севере, за Уралом, если смотреть из Сибири. Когда-то дедушка на уроке Закона Божьего рассказывал гимназисткам о святом Стефане Пермском, крестившем язычников-зырян, – было это давно, во времена князя Димитрия Донского. Оттуда до Москвы много ближе, чем до Томска.

Да и стоит ли, когда окончится срок ссылки, возвращаться в отчий дом? Что она найдет там, кроме прежнего непонимания, отчуждения родных, вражды соседей и бывших друзей? Ни мира душе, ни утешения скорбей, которыми полнится обезумевший мир. Мать с ее укорами сделалась незаживающей раной в сердце. От страха за дочь она стала одержима желанием спрятать ее от реальности за хлипкой завесой домашнего счастья, коротких радостей жизни. Мать упрекала, что дочь мучит ее и себя. Просила, умоляла, требовала прекратить отдавать себя в жертву.

– Ты не Христос, в конце концов, чтобы спасать всех!

– Да, мама. Но зачем же ты требуешь, чтобы я сошла со своего креста? Без крестной муки всё равно не проживешь. Ты говоришь «счастье» – а счастливые-то где? Нету их, мама. Без Бога нет счастья ни у кого.

«Пусть враги мне родные мои… / Пусть осудят меня и не будет друзей. / Я с Тобою останусь одна… – под размеренный стук колес беззвучно читала она собственные стихи. – Пусть свободно молиться Тебе не дают / И осмеяны чувства мои. / Пусть смеются, о Боже, хоть тяжек тот смех / И жизнь отравляет мою… / Господь, дай мне силы врагов полюбить, / Завет Твой святой исполняя… / В служенье Тебе до могилы / Надеюсь я правду найти…»

На положении ссыльной Татьяна Гримблит прожила год в городе Усть-Сысольск. Здесь же и в округе отбывало срок ссылки множество священноначалия Русской Церкви. Татьяна познакомилась со многими из них, поддерживала общение. Расчеты ОГПУ не оправдались. Она не перестала быть участницей «тихоновского движения», как именовалась теперь в чекистских документах обычная церковная жизнь.

В июле 1927 года Особое совещание при Коллегии ОГПУ предписало выслать Татьяну Гримблит на оставшийся срок в Туркестан. Но уже в декабре последовало новое постановление – о досрочном освобождении. Татьяна незадолго до того лишь обосновалась на туркестанском поселении. Однако только в марте документы об освобождении достигли местного отдела ОГПУ.

Через несколько дней Татьяна уже ехала поездом в Москву.

Еще сильнее, чем прежде, она верит в то, что зло следует побеждать добром. Она едет в самый эпицентр творящегося вокруг огосударствленного зла, чтобы преодолевать его своей любовью к людям.

«Хочу только ближним служить…»

В Первопрестольной еще целы почти все сорок сороков. Но многие храмы отобраны у Церкви, изуродованы, превращены в склады, мастерские, кинотеатры, отданы под жилье. Новая-старая столица перенаселена. Люди едут сюда семьями в поисках лучшей доли, переезжают с рабочих окраин в центр, стекаются из московской округи и других губерний, ютятся по углам уплотненных квартир. У всех новая жизнь, будущее видится головокружительным.

Новая жизнь Татьяны мало отличается от прежней. Только живет она теперь в чужом деревянном доме в Замоскворечье, платит за жилье помощью по хозяйству. Делит комнату с подругой, тоже приезжей. Обе поют на клиросе храма Николы в Пыжах на Ордынке, где настоятельствует иеромонах Гавриил (Игошкин). Тем и кормятся. Заработок скудный, зато много времени остается для других дел и забот.

За год жизни в столице Татьяна даже не успела еще обойти все дорогие русскому сердцу московские святыни. А ко многим и попасть теперь нельзя: Кремль с чудотворными мощами древних святых ощетинился штыками охраны, бо́льшая часть монастырей закрыта. Смогла побывать лишь в Донской обители, поклониться патриарху Тихону – только где могила великого исповедника веры, умершего три года назад, даже спросить было не у кого.

Дни ее наполняло всё то, чем она занималась и в Томске. Сборы пожертвований по храмам, посещения московских тюрем, утомительные препирательства с тюремной администрацией, отправка посылок для духовенства в ссылки и лагеря, переписка с владыками и рядовыми священниками, ободрение, утешение страдальцев теплым сердечным словом. Утром и вечером – служба. А по ночам – одинокая молитва перед лампадой и образами…

В эту ночь, едва она легла на кровать, раздался голос подруги:

– А я не сплю. Всё думаю. Неужто ты всю жизнь так сможешь? Без единой родной души, да по тюрьмам каждую неделю, все думы о чужих людях, о себе ни капельки, и полночи на коленях, в поклонах… Я бы не смогла.

– Захотела бы – смогла.

– Нет уж. Я, Танюш, решила из хора уйти. И вообще… Мой Ваня зовет меня учиться. Сперва на рабфак. Потом в институт поступлю! На архитектора выучусь. Буду новую жизнь строить… Как все, понимаешь?

– Не понимаю. Какую новую жизнь?

– Советскую. Ты же, Таня, ничего вокруг не видишь, кроме своих несчастных арестантов. Посмотри – вся страна меняется. Новые песни везде поют. О народном счастье, о труде, о справедливости. У нас будет первое в мире государство, построенное на правде и справедливости, на равенстве!

– А Бог? Будет Он в этом государстве?

– Если Он есть, – задумчиво произнесла подруга, – то Он же никуда и не денется? Просто мы не будем говорить о Нем. Знаешь, Ваня сегодня познакомил меня со своими друзьями. Они очень хорошие, парни и девушки. Только когда узнали, что я в церкви пою, стали шутить надо мной. Не по-злому, а так, по-товарищески. И Ваня смеялся, а потом долго объяснял мне… про новую жизнь.

– Новая жизнь, – грустно повторила Татьяна. – Ты ошибаешься, что я ничего не вижу вокруг. Всё я вижу. Ложь, пестро разукрашенную. Искаженные ложью лица. Говорят сладкие речи о народном счастье, но это румяное яблоко с ядом внутри. В этой новой жизни нет места добру, состраданью, любви. Справедливость, правда… они ведь по горло в крови! И ты, если прельстишься этим, по кровавому пути пойдешь, несчастна будешь. Оставь это, брось как гнилой плод. Пускай смеются над нами, пускай осуждают. Пусть мешают и жалят душу. Пускай клевета и наветы. А ты веру в себе не угашай по чужому примеру. Прости их и ступай своим путем. В душу свою загляни…

– Я заглянула, Танечка. Нету там ничего, что удержало бы меня… Не хочу, как ты, жизнь в церкви провести. Не хочу старой девой завековать и в поклонах отраду находить. Я счастья хочу!

– А мне иного счастья не надо, – отчужденно проговорила Татьяна. – И наслаждений земных не нужно. Только ближним служить. Всё свое Богу отдавать… Думаешь, тебя в институт примут, на архитектора выучат? Думаешь, советской власти нужны архитекторы с такой анкетой? Отец – священник, то ли белоэмигрант, то ли погиб в бою против Красной армии. Ване-то своему рассказала про это? – с невольным сарказмом выпалила она.

Подруга села на своей кровати.

– Ух, какая же ты злая, Танька! – Она залилась слезами. – Я же только тебе… никому больше…

Разрыдалась пуще. Татьяна вскочила с постели и, сев рядом, обняла ее.

– Прости меня, пожалуйста! Прости, родная, хорошая моя!.. Прости ради Бога…

Утром хмурая наперсница не пошла к воскресной службе, отговорилась занятостью.

– Ох, пропадешь ты, подруга, – вздохнула Татьяна.

– Еще кто из нас первее пропадет… – отмахнулась та на прощанье.

Накануне Татьяна не смогла быть у исповеди, поэтому решила подойти к духовнику после литургии. Кроме того, надо было поговорить о деле.

Отец Гавриил, подойдя и благословив, приветливо улыбнулся.

– Безмерно рад видеть вас, милая Татьяна. Дай вам Господь поболее сил и терпения творить и впредь добро во имя Божие, опекать наших больных и страждущих.

На эзоповом языке гонимых советской властью «больными» назывались заключенные и ссыльные, «болезнью» – арест и последующие мытарства.

– Наслышан я, что дела ваши благие стяжали вам среди нашего опального священноначалия славу нового Филарета Милостивого. Равных вам в заботах милосердия по всей Москве не сыщется, – всё с той же улыбкой говорил отец Гавриил.

Татьяна стояла, опустив голову.

– Батюшка, нет мне оправдания от дел моих. В мире живу и злобу мирскую впитываю, как губка. Бога молю помиловать душу мою, смиренье даровать, а всё равно грехов моих не счесть, как капель в реке, и меньше не становится. Всю грязь человечью полною чашею пью. Сердце страстями повито, гордость в нем живет, совесть изгоняет. Нынче до слез подругу довела, намеренно, со зла ей боль причинила. Да еще хвалилась перед ней своими подвигами… Тщеславилась своей верностью Христу, тем, что крест свой в одиночку несу и сил хватает. Господи, да ведь не подвиги это никакие, а по грехам моим страданье. Душа бесконечной тоской горит. А я и хочу мучиться, чтоб как золото в огне очиститься. Перед матерью своей виновата очень, вместо любви ей только скорби и седину подарила. Господи, услышь меня и помилуй…

На голову кающейся легла епитрахиль, и рука священника запечатлела сверху крест.

Вечером, дома, после всех дневных дел, хождений, разъездов, разговоров и встреч с людьми, Татьяна записала в стихотворной тетрадке:

Клевета не страшна, не насмешка люта,

Не разлука страданьем томит,

А сознанье, что в сердце моем налита

Та же злоба, что в мире лежит.

«За всё, Господь, благодарю…»

Три года ей дали пожить на свободе. И на три года опять дали срок. Новая волна арестов с усилением антицерковной кампанейщины подхватила и унесла в лагеря тысячи священнослужителей, монахов, церковных подвижников из мирян.

В апреле 1931 года по одному и тому же делу были арестованы Татьяна и настоятель храма Николы в Пыжах иеромонах Гавриил (Игошкин). Пошли допросы, будто скопированные с предыдущих: в который раз спрашивали о помощи заключенным и ссыльным, требовали имена, признания вины в контрреволюции. Короткое двухнедельное следствие завершилось приговором Особого совещания и отправкой по этапу на Северный Урал, в пермские края. Ей придали статус «социально опасного элемента». На трехлетние исправительно-трудовые работы в том же Вишерском лагере был осужден и отец Гавриил.

Вишлаг в начале 1930-х годов – это строительство бумажного комбината, лесозаготовки в обширных районах таежного пермского севера, в дальних «командировках», сплав леса по рекам, повальная цинга долгими северными зимами. Помимо уголовников и политических заключенных лагерь наполняли тысячи «раскулаченных» крестьян – в стране шла коллективизация. Трудолюбивый русский мужик воздвигал лагерные бараки и здания бумкомбината, валил лес, прокладывал в тайге дороги. Семьи раскулаченных, брошенные на голой земле, обживались в диких пустынных местах, строя поселки.

О Вишлаге тех лет оставил воспоминания в книге «Вишера» писатель Варлам Шаламов, отбывавший там первый срок. Он писал, как «со страхом поглядывал на бесконечные ряды новеньких бараков, которые занимали прибывающие сверху (из северной тайги. – Н. И.), с бумкомбината, с лесозаготовок… лагерные инвалиды. Почти все с палочками, с костылями, с отмороженными культями. Саморубов там не было… Цинготные раны, цинготные шрамы и рубцы, цинготные контрактуры. Черные шрамы, черная, темно-фиолетовая кожа. Зрелище было впечатляющим… Но цинга началась и у нас. Опухшие ноги, кровавые рты, бараки инвалидов с севера стали быстро заполняться людьми, которые никогда не бывали на севере…».

Медперсоналом – фельдшерами, медсестрами – служили те же заключенные. Медицине, сестринскому делу обучались на ходу. Работа в больничке считалась легкой и сытной, туда хотели попасть многие. Для Татьяны приход в санчасть стал не обретением лучшей лагерной доли, а продолжением христианского служения. Она прошла краткий фельдшерский курс и стала работать помощником врача. «Креста как радости ждала, В тюрьме жила Тобой», – написала она в свой первый лагерный год. В лазарете она могла вновь отдавать всю себя другим, исцелять собственную душу, впуская в нее чужую боль, находить отраду в помощи людям…

Бревенчатые стены больничного барака, недавно построенного, еще слабо пахнут сосновой смолой. Но запах карболки, кровавых бинтов и гноящихся ран перешибает всё. По коридору медленно движутся на костылях тени людей: с почерневшими лицами, раздутыми либо отрезанными конечностями, пустыми глазами. Равнодушные ко всему, они и безмолвны, как мертвые, только слышно тяжелое шарканье ног по полу.

Татьяна заходит в палату, откуда мгновенье назад донесся громкий стон. Но теперь и здесь тихо. Кто-то в горячечном забытьи, кто-то спит. Два инвалида, по одной руке на каждого, беззвучно играют на кровати в карты.

Она склоняется над больным, чье дыхание хрипло срывается со спекшихся синих губ. Кладет руку ему на лоб – ее почти обжигает жаром.

– Не жилец, не щупай, – слышит она каркающий голос.

Обернувшись, видит изъеденный цингой, беззубый рот инвалида, кривящийся в страшной ухмылке.

– Господь знает, кто жилец, а кто нет. – Татьяна крестит умирающего.

С другой кровати раздается стон. Она идет туда и смотрит повязку: бинт пропитался кровью. Татьяна достает из фельдшерской сумки новый бинт, марлю, помогает больному сесть и делает перевязку.

– А где Он, Бог-то твой? – болезненно спрашивает цинготник с черными язвами на теле. – За что Он мне такие муки-то отпустил, а? За что мучаюсь, как в аду, скажи…

Сердце Татьяны, будто жгутом, стиснула жалость.

– Терпите и молитесь, – тихо произнесла она. – Христос помогает нам нести свой крест.

– Знаю! – вдруг со злобой выкрикнул цинготник. – Христос терпел и нам велел?! А ты-то… вон какая… гладкая да здоровая. Небось и печали тут не ведаешь. Тебе-то почему Бог мук не отвесил? Терпеть, так уж всем!..

– Прекратите истерику! Я такая же заключенная, как вы. И горя изведала, и…

Обида шелохнулась в душе, но быстро затихла. Закончив перевязку, Татьяна вышла из палаты.

Да, изведала. Почти всю жизнь страданьем жила… и наградой ей обретенный теперь душевный покой. Вспомнилось написанное в прошлом году, уже в лагере:

Ты мне дал блаженство рая,

Радость подарил Твою.

Я спокойна – что мне надо?

Ничего я не ищу…

Но как объяснишь это потерявшемуся в мирском зле человеку? Как объяснить ему, что страдать он обречен не за что, а для чего. И не он один, а все.

Да и не нужно ему объяснять, что его страданье – это и ее мука. Горе, перемешанное с радостью, которую подает Господь. Не нужно объяснять, что народ пожинает плоды собственной развращенности, расхристанности. Лучше просто подать ему чашу воды. Омыть его язвы. И молчать в ответ на злобу, клевету, ложь, которые давно стали платой ей за труды. Она привыкла и к этой боли. Уже не отличает этих шипов от других, которыми уснащен ее тернистый путь.

Зла не нужно помнить, зло в каждом человеке живет с пеленок, оно в крови. А надо…

Надо, чтоб страданье было

На пути моем,

Чтобы сердце потопило

Злые страсти в нем…

Пострадай душа довольно,

Муку обними;

Надо, чтобы было больно

Сердцу в эти дни.

«Выскажу слово нагое, глубокое…»

Прошла половина лагерного срока. Татьяну вновь освободили досрочно, но запретили жить в главных городах страны. Она поселилась во Владимирской области, сперва в Юрьеве-Польском, через год в Александрове. Работала в александровской больнице фельдшером. Но с жильем было совсем плохо, и в 1936 году Татьяна обосновалась в подмосковном селе Константинове. Устроилась в аптечную лабораторию при больнице: взвешивала и смешивала лекарственные порошки, разливала в склянки жидкие снадобья, выдавала пациентам.

Почти всё невеликое свое жалованье тратила, как прежде: покупала вещи, продукты для заключенного и ссыльного духовенства, прочего церковного люда. Ни четыре ареста, ни лагерь не могли повернуть в иную сторону ее стремления, угасить огонь деятельной любви.

Тем временем антицерковная пропаганда в стране уверенно делала свое дело. Все меньше людей ходили на церковные службы. Собирать пожертвования становилось затруднительнее: их было мало, да и те прихожане несли для Татьяны тайком. Всё враждебнее к вере делалось нецерковное окружение – в лучшем случае равнодушнее. Главный врач константиновской больницы еще смотрел сквозь пальцы на ее церковность, но нервничал, когда ему доносили, что Гримблит ведет с больными в палатах разговоры о Боге. Вызывал ее к себе в кабинет, заводил туманный разговор о политике партии, намекал на «соответствующие инстанции» и со вздохом отпускал.

Вместо веры в людских душах поселился страх. Он рождал подозрительность, злобу к «религиозникам». Жить в этой духоте становилось всё тяжелее. Но оставалась и отдушина. Отрадой была переписка со множеством знакомых владык, священников, мирян, отбывавших сроки. Татьяна не только сама дарила им в письмах сердечное утешение, не давала падать духом, но и в ответ получала то же – сторицей. Письма приходили к ней со всех концов страны, из сибирских и среднеазиатских ссылок, просачивались с оказией из ГУЛАГа.

«Родная, дорогая Татьяна Николаевна! – писал из лагеря епископ Иоанн (Пашин). – Письмо Ваше получил и не знаю, как Вас благодарить за него. Оно дышит такой теплотой, любовью и бодростью, что день, когда я получил его, был для меня один из счастливых, и я прочитал его раза три подряд, а затем еще друзьям прочитывал: владыке Николаю и отцу Сергию – своему духовному отцу. Да! Доброе у Вас сердце, счастливы Вы, и за это благодарите Господа: это не от нас – Божий дар. Вы – по милости Божией – поняли, что высшее счастье здесь – на земле – это любить людей и помогать им…»

Письма давали ей силы терпеть всю горечь «новой жизни».

«Получил Ваше закрытое письмо, а вслед за ним открытку. За то и другое приношу Вам сердечную благодарность. Слава Богу – они по-прежнему полны бодрости и света, крепкой веры и твердого упования на промыслительную десницу Всевышнего. Слава Богу! Да никогда не иссякнет и не умалится в душе Вашей этот живоносный источник, который так облегчает здесь, на земле, восприятие жизненных невзгод, несчастий, ударов, неудач и разочарований…»

Эту весточку от архиепископа Аверкия (Кедрова) из башкирской ссылки Татьяна получила утром и не успела еще прочесть. Сегодня она дежурила на раздаче лекарств. Как выдалась свободная минута, начала читать, но тут в коридоре раздались крики. Звали врача, сестер.

Татьяна вбежала в палату первой и успела застать последнее мгновенье судорожной агонии умирающего. На глазах у нее он испустил дух, вытянулся на постели. С других кроватей на покойника глядели лежачие больные. Ходячие сгрудились позади Татьяны.

– Пропустите! – это голос заведующей отделением.

Татьяна неторопливо, даже немного торжественно, перекрестила умершего. Накануне по его просьбе сама же надела ему на грудь деревянный крестик.

– Ну, знаете! – услышала она позади гневное шипение докторши. – Это уже ни в какие ворота не лезет! Выйдите из палаты немедленно, товарищ Гримблит!

Татьяна, беззвучно молясь об отлетевшей душе, протиснулась мимо больных, сбежавшихся медсестер и вернулась на дежурный пост. Чуть позже достала из кармана халата письмо владыки Аверкия и дочитала.

«Не длинен еще пройденный путь Вашей благословенной от Господа жизни, а между тем сколько бурь пронеслось над Вашей главой. И не только над головой: как острое оружие они прошли и через Ваше сердце. Но не поколебали его и не сдвинули его с краеугольного камня – скалы, на которой оно покоится, – я разумею Христа Спасителя. Не погасили эти штормы в Вашем милом сердце ярко горящий и пламенеющий огонь веры святой. Слава Богу – радуюсь сему и преклоняюсь пред Вашим этим подвигом непоколебимой преданности Творцу, пред теми болезненными скорбями, испытаниями, страданиями нравственными, через которые лежал Ваш путь к этой победе в Вашей душе Христа над Велиаром, неба над землей, света над тьмой. Спаси Вас Христос и сохрани, помоги Вам и впредь неустрашимо и непоколебимо стоять на божественной страже своего святого святых…»

В тот же день ее снова вызвал главврач. В кабинете находилась и заведующая отделением, выгнавшая ее сегодня из палаты. Она стояла, сложив руки на груди, и сердито-высокомерно смотрела на вошедшую лаборантку.

– Что же это, Татьяна Николаевна, получается? – тихим голосом начал разговор врач. Тихость эта ничего доброго не сулила. – Вы в присутствии больных и медперсонала, нисколько не стесняясь, демонстративно, можно сказать, совершаете над умершим советским человеком религиозный обряд. Вы понимаете, что занимаетесь вредительством? Вы вредите моральному здоровью пациентов, агитируете, так сказать, за бога…

– Я никого не агитирую…

– Вы агитируете! – внезапным криком перебил ее врач. – Ведете антисоветский образ жизни, прогуливаете работу ради хождения в церковь… Да-да, мне известно о ваших отлучках в церковные праздники! И не смейте возражать! Вы саботируете политику советской власти и лично товарища Сталина!..

– И еще неизвестно, не она ли отравила пациента, – зловеще процедила завотделением. – Вскрытие покажет, от чего он так внезапно умер.

Во взгляде врача мелькнуло затравленное выражение.

– Значит, так, Татьяна Николаевна. Или вы сейчас, прямо при мне и товарище Ивановой, снимете с себя крест и пообещаете…

– Я не сделаю этого, – спокойно сказала Татьяна. – И пока я жива, никто не снимет с меня крест. А если попытается, то снимет его только вместе с моей головой.

– Что вы с ней сюсюкаете, Иван Петрович? – с ненавистью проговорила докторша. – Это же враг!

– Значит, товарищ Гримблит больше не будет работать у нас, – подытожил врач, – как только найдется ей замена.

Но замена не нашлась ни через месяц, ни через полгода. Персонала в больнице не хватало, и Татьяну на время оставили в покое.

Летом, взяв отпуск, она провела дивных полтора месяца в Дивееве. Но и в прежние годы бывала у своего духовника протоиерея Павла Перуанского, служившего в дивеевском Казанском храме. Как же хорошо там! Кажется, что и в раю нет больше любви, чем та, которой одаривают дивеевские сестры, после закрытия монастыря живущие по окрестным деревням. Татьяну тянуло туда всё сильнее. Желала б и поселиться там насовсем, может, даже тайно принять монашество. Но никто из священства не давал ей на это благословения. Ее труды нужны были в миру.

Вернулась в Константиново к Преображенью.

– Что это ты, Татьяна, не успела на работу после отпуска выйти, а уже опять на два часа опоздала? – выговаривала ей медсестра Галя.

– А день-то сегодня какой – Преображенье Господне! – сказала Татьяна. – Грех в храме не быть.

– Малахольная ты, – пожала плечами Галя. – Ты бы перед советской властью грехи не копила да перед начальством. Или думаешь, что ты святее всего нашего народа, который от бога отказался?

– Теперь народ стал как стадо, – вздохнула Татьяна. – Просто как скот, который ведут куда-то. Помню, раньше, когда в гимназии училась: сходишь на праздник в церковь, отдохнешь душой, потом и работа лучше спорится. А сейчас и в праздники работают как угорелые, душу свою к свету не тянут.

Галя в испуге оглянулась на дверь – не слышит ли кто крамольные речи. А в коридоре и впрямь начался переполох: крики, детский плач.

В лабораторию ворвалась другая медсестра. За руку она тащила плачущую навзрыд девочку – младшую школьницу.

– Что ж это делается! – в ярости набросилась женщина на Татьяну. – Чужих детей приучаешь к поповскому опиуму? Дочку мою креститься научила! Своих-то детей нет, чтоб им головы забивать, сама по тюрьмам-лагерям истаскалась! Чему ты невинное дитя научить можешь, кроме дурного?! Забери свои подарочки. – Она швырнула на стол три леденца в обертках. – И не смей больше мою дочерь приваживать!..

Медсестра выскочила из комнаты, волоча за собой напуганную и всхлипывающую девочку. Помолчав с минуту, ровным голосом Татьяна произнесла:

– А что хорошего можно ожидать от теперешних детей в будущем, когда их родители сами не веруют и детям запрещают? Как бы вы от Бога ни отворачивались, рано или поздно Он за всё спросит.

Но Галя тоже не хотела больше слушать ее и выбежала из лаборатории, от антисоветского греха подальше.

«Добровольно путь страданья пройден мной…»

Через пару недель Татьяну пришли арестовывать. Она писала в этот час письма, ее прервали на полуслове. Сотрудники НКВД переворошили все вещи в съемной комнате, изъяли пачку писем. Разрешили ей написать записку для подруги с указанием, как распорядиться вещами. Постельное белье и оставшуюся одежду следовало переслать матери, уведомив о новом аресте дочери. «Ну, всех крепко целую, – говорилось в конце записки. – За всё всех благодарю. Простите. Я знала, надев крест, тот, что на мне: опять пойду. За Бога не только в тюрьму, хоть в могилу пойду с радостью».

Несколько дней замначальника Константиновского отделения НКВД допрашивал свидетелей по делу – врачей, медсестер, прочих сотрудников больницы.

– Как-то раз Гримблит по своей воле сидела в палате с больным, – рассказывал врач. – Никто не назначал ее дежурить у постели этого пациента. На следующее утро больной жаловался мне, что ему всю ночь снились монастыри, подвалы, монахи и тому подобное. Я сразу подумал тогда, что Гримблит накануне морочила ему голову религиозными разговорами.

– В больнице было общее собрание, – вспоминала докторша. – Мы обсуждали подписку на новый государственный заем. Гримблит равнодушно отмалчивалась, ни за, ни против не высказалась. Но голосовать за облигации не стала.

– Как объяснила свой отказ? – уточнил следователь.

– Никак не объяснила. Встала и ушла.

– И вот еще однажды что было, – говорил следующий свидетель. – Зашел разговор-то у нас случаем про тюрьмы. Ну, про тех, значит, кого советская власть перевоспитывает. А она-то, Татьяна, возьми и брякни: при советской, мол, власти, безобразий по этой части, по тюремной, значит, никак не меньше, чем при царской.

– Религию она ставит выше всего, – докладывал другой. – Без дозволения начальства уходила со службы в церковь для совершения религиозных обрядов. Служебное положение использовала – распространяла среди стационарных больных церковные идеи.

– Подробнее. Как распространяла? Разговоры тайком, подпольная литература?

– О запрещенной литературе мне ничего не известно. А на дежурстве она всегда, когда раздавала больным лекарства, поминала Бога. «С Богом!» – говорила. Или про «спаси Христос». И тяжелым лежачим надевала на шею нательный крест.

– Пришел к ней как-то в больницу человек незнакомый, неместный, – делилась знанием бухгалтер. – А я мимо проходила да услыхала разговор. Они негромко говорили, да у меня слух острый. Он, говорит, освободился из Дмитровского лагеря, домой едет и просит переночевать. Татьяна и спрашивает, по какой, мол, статье, сидел. По 58-й, отвечает. А она и обрадовалась. Кто по этой статье, говорит, тем я всегда с удовольствием хоть чем помогу. Уступлю вам, говорит, свою комнату на ночь. А сама у подруги, выходит, ночевала, у Ольги.

Всё припомнили сослуживцы: и резкие высказывания Татьяны, и «угрозы», что Бог за всё спросит и покарает, и то, что научила девочку креститься, и все поступки, выбивающиеся из строя советской жизни. И даже то, что она слишком бедно одевалась.

После допроса свидетелей следователь вызвал арестованную. Когда она вошла и села на стул, он долго разглядывал ее. Переводил глаза с допросных листов на эту казавшуюся странной женщину тридцати трех лет с сильным, упрямым подбородком, с твердым взглядом, в грубой, совсем не дамской рубахе. В ее доме при обыске было найдено очень мало обиходных вещей и еще меньше одежды.

Следователь не выдержал, зачитал вслух показания свидетелей:

– Отвечая на вопросы о том, почему она ведет скудную жизнь, Гримблит говорила: «Вы тратите деньги на вино и кино, а я на помощь заключенным и церковь». – Он опять посмотрел на нее. – Почему вы не тратили заработанные средства на себя? Вы выражали этим протест против советской власти? Это такая форма антисоветской агитации?

– Никакой антисоветской агитации я никогда и нигде не вела. Когда меня жалеют и говорят вот так: «Вы бы получше оделись и поели, чем посылать кому-то деньги», я и вам, и всем отвечаю: вы можете тратить деньги на красивую одежду и на сладкий кусок, я же предпочитаю похуже одеться и поменьше есть, а сэкономленные деньги послать нуждающимся в них.

– Вы считаете, что народная советская власть не обеспечивает всем необходимым своих граждан, даже если эти граждане провинились перед ней? Вот я, к примеру, так не считаю, гражданка Гримблит. И никто из честных советских людей так не считает. Или, может, вы думаете, что советская власть как-то особенно жестоко обходится с политическими заключенными? Почему вы помогали исключительно политическим?

– Как верующая я и помогала в основном верующим. Со многими из них я познакомилась на этапах и в заключении, а выйдя на свободу, переписывалась с ними. С другими политзаключенными я не имела никогда никакой связи.

– Состоите ли вы в какой-либо организации, которая ставила бы целью помощь политзаключенным и внедрение религии в массы?

– Нет, не состою и таких организаций не знаю. Внедрением религии никогда не занималась, но и своих христианских взглядов никогда не скрывала.

– Может, вы состоите в какой-нибудь религиозной секте?

– Откуда вы это взяли? – удивилась Татьяна.

– У вас фанатичное выражение глаз. Да и эта нарочитая бедность…

– А вы в глаза заведующей отделением Ивановой не заглядывали?

Следователь хмыкнул.

– И все-таки?

– Ни в какой секте я не состою.

– Ваше отношение как верующей к советской власти и советскому народу? – быстро спросил следователь.

– К советской власти я отношусь лояльно, а к моему народу – с любовью и состраданием. Перед властью и с окружающими я старалась быть честным человеком, добросовестным работником. Я пыталась доказать, что и христианин в наше время может быть полезным членом общества. Но, видимо, мне это не удалось…

Через несколько дней Татьяну перевезли в тюрьму Загорска, бывшего Сергиева Посада. Близость древних радонежских святынь и мощей преподобного Сергия, молитвенника земли русской, придала ей сил. Дух бодрствовал. Она молилась, размышляла. Теперь она точно знала, что это – конец. Она перебирала события своей недолгой жизни и ни о чем не сожалела. Разве только о том, что письмо владыке Аверкию осталось недописанным, неотправленным. Как-то он там в ссылке поживает? Давно не было от него известий.

Да еще о том жалела, что так и не научилась смирению. Не отвыкла от обличительных мыслей о пороках общества, государства. Судила в уме безбожную, злую к человеку, топчущую душу народа власть. За собственные страданья никого не винила, но за других, за сотни тысяч убитых, за погубленных в лагерях, за гонимую, оскорбляемую Церковь, за поруганные святыни…

Нет, надо унять сердце, вновь от этих дум гневно затрепыхавшее в груди. «Берегись, мое сердце…»

Ты берешься прощать и судить.

Или в этом ты видишь смиренье души,

Иль дана тебе власть обвинить?

Не смотри высоко, кротко путь совершай,

Осуди прежде страсти твои…

Господь попустил всё это, Он же и исцелит, исправит, когда придет время. «Прости им, Боже, ибо они не ведают…»

21 сентября, в праздник Рождества Богородицы, Татьяну ознакомили с обвинительным заключением.

– Вы обвиняетесь в антисоветской агитации. Признаёте свою вину?

– Нет.

– Вы также обвиняетесь во вредительстве, в том, что посредством аптечных препаратов умерщвляли больных константиновской больницы. Признаёте это?

– Я никого не умерщвляла и никому не вредила.

Через день ее отправили в Москву. В Бутырской тюрьме она провела несколько последних часов жизни. Смертный приговор уже был подписан «тройкой» НКВД.

23 сентября 1937 года Татьяну Гримблит расстреляли на Бутовском полигоне под Москвой. Вместе с ней в тот день в длинный глубокий могильный ров легли еще 366 человек. Вечером бульдозер присыпал тела тонким слоем земли, оставив место для следующей партии приговоренных.

Я хотела б от сердца врага полюбить,

Оглянусь – и не вижу врага,

Всей душою хотела бы злобу простить,

Да никто мне не делает зла.

За себя никого я нигде не виню…

В 2002 году Татьяна Гримблит была причислена к лику святых. Ее имя вписано в Собор новомучеников и исповедников Церкви Русской и Собор новомучеников, в Бутове пострадавших. Память святой Татьяны отмечается 10/23 сентября.

БИБЛИОГРАФИЯ

Алексеев А. И. Иосиф Волоцкий. М.: Молодая гвардия, 2014 (серия «Жизнь замечательных людей»).

Анисов Л. М. Просветитель Сибири и Америки. Жизнеописание святителя Иннокентия, митрополита Московского и Коломенского. Сергиев Посад: Свято-Троицкая Сергиева лавра, 2007.

Борисов Н. С. Сергий Радонежский. М.: Молодая гвардия, 2014 (серия «Жизнь замечательных людей»).

Великий князь Владимир Мономах / Изд. подг. А. Ю. Карпов. М.: Русскiй мiръ, 2006 («Русскiй мiръ в лицах»).

Вениамин (Федченков), митр. Всемирный светильник. Житие преподобного Серафима, Саровского чудотворца. М.: ДАРЪ, 2006.

Вениамин (Федченков), митр. Отец Иоанн Кронштадтский. СПб.: Воскресение, 2014.

Вострышев М. И. Патриарх Тихон. М.: Молодая гвардия, 1997 (серия «Жизнь замечательных людей»).

Голейзовский Н. К. Исихазм и русская живопись XIV–XV вв. // Византийский временник. Т. 29. М.: Наука, 1968. С. 196–210.

Дронов И. Е. Утопия и устав. Преподобный Иосиф Волоцкий и рождение Новой Европы. М., 2009.

Житие преподобного Феодорита, просветителя Кольского. 3-е изд. Мурманск: Изд. Мурманской епархии, 2020 (Кольский патерик. Кн. 1).

Житие Сергия Радонежского // Библиотека литературы Древней Руси. Т. 6. СПб.: Наука, 1999.

Житие Феодосия Печерского // Библиотека литературы Древней Руси. Т. 1. СПб.: Наука, 1997.

Кавельмахер В. В. Заметки о происхождении «Звенигородского чина» // Древнерусское искусство. Сергий Радонежский и художественная культура Москвы XIV–XV вв. СПб., 1998. С. 196–216.

Калугин В. В. Житие Трифона Печенгского, просветителя саамов в России и Норвегии. М.: Древлехранилище, 2009.

Карпов А. Ю. Великий князь Владимир Мономах. М.: Молодая гвардия, 2015 (серия «Жизнь замечательных людей»).

Киево-Печерский патерик // Библиотека литературы Древней Руси. Т. 4. СПб.: Наука, 1997.

Лобанов В. В. Патриарх Тихон и советская власть. М.: Русская панорама, 2008.

Макарий (Булгаков), митр. История Русской Церкви. В 7 кн. М.: Изд. Валаамского монастыря, 1994–1996.

Мейендорф Иоанн, прот. Византия и Московская Русь: Очерк по истории церковных и культурных связей в XIV веке. Париж: ИМКА-Пресс, 1990.

Митрофан (Баданин), игумен. Преподобный Варлаам Керетский. Исторические материалы к написанию Жития. 2-е изд. СПб.; Мурманск: Ладан, 2012 (Православные подвижники Кольского Севера. Кн. III).

Митрофан (Баданин), игумен. Преподобный Трифон Печенгский. Исторические материалы к написанию Жития. СПб.; Мурманск: Ладан, 2009 (Православные подвижники Кольского Севера. Кн. IV).

Митрофан (Баданин), митр. Кольский Север в Средние века. В 3 т. Мурманск; СПб.: Издательство Мурманской епархии, 2019.

Мученица Татиана (Гримблит) // Дамаскин (Орловский), игумен. Мученики, исповедники и подвижники благочестия Русской Православной Церкви XX столетия. Кн. 7. Тверь: Булат, 2002. С. 128–136.

Овчинников В. Д. Адмирал Федор Ушаков – святой праведный воин. Ярославль, 2016.

Отец Иоанн Кронштадтский. СПб., 1909. Репринт. М., 1990.

Петрунин В. В. Политический исихазм и его традиции в социальной концепции Московского патриархата. СПб.: Алетейя, 2009 (Богословская и церковно-историческая библиотека).

Плугин В. А. Мастер «Святой Троицы»: Труды и дни Андрея Рублева. М., 2001.

Плугин В. А. Мировоззрение Андрея Рублева. (Некоторые проблемы. Древнерусская живопись как исторический источник.) М., 1974.

Повесть временных лет // Библиотека литературы Древней Руси. Т. 1. СПб.: Наука, 1997.

Приселков М. Д. Нестор Летописец. СПб., 2009.

Прохоров Г. М. «Некогда не народ, а ныне народ Божий…» Древняя Русь как историко-культурный феномен. СПб.: Издательство Олега Абышко, 2010.

Ранчин А. М. Нестор Летописец. М.: Молодая гвардия, 2022. (серия «Жизнь замечательных людей»).

Романов Б. А. Люди и нравы Древней Руси: историко-бытовые очерки XI–XIII вв. М.; Л.: Наука, 1966.

Селас А. Тайнопись древней иконы // Наука и религия. № 8–12. 2012. 2–8. 2013.

Слово о житии и учении святого отца нашего Стефана, бывшего епископом в Перми… // Библиотека литературы Древней Руси. Т. 12. СПб.: Наука, 2003.

Современники о патриархе Тихоне / Сост. и авт. коммент. М. Е. Губонин. В 2 т. М.: ПСТГУ, 2007.

Федотов Г. П. Святые Древней Руси. М.: АСТ, 2003 (Philosophy).

Фирсов С. Л. Русская Церковь накануне перемен (конец 1890-х – 1918 г.). М., 2002.

Хорошо нам здесь быть. Калужская Свято-Тихонова пустынь от XV века до наших дней / О. Клюкина, текст. Калуга, 2019.

Цыпин В., протоиерей. История Русской Православной Церкви. Синодальный и новейший периоды (1700–2005). М.: Изд. Сретенского монастыря, 2006.

Сноски

1

Подробнее об этом в очерке, посвященном Андрею Рублеву и его иконе «Святая Троица».

2

Селас А. Тайнопись древней иконы // Наука и религия. № 8. 2013. С. 40–43.

3

Подробнее об этом в очерке «Как монахи завоевали для России арктический плацдарм. Святые Трифон Печенгский и Феодорит Кольский».

Content

Наталья Иртенина
Лики русской святости

РУССКАЯ СВЯТОСТЬ И ЕЕ САМОЦВЕТЫ

ЯЗЫК СВЯТОСТИ

АНТОНИЙ ПЕЧЕРСКИЙ И МОНАШЕСКАЯ «РЕВОЛЮЦИЯ» В ДРЕВНЕЙ РУСИ

ОТКРОВЕНИЕ ИСТОРИИ. НЕСТОР ЛЕТОПИСЕЦ

ЖИТИЕ ИКОНОПИСЦА АЛИПИЯ: МЕЖ ДВУХ ОБРАЗОВ УСПЕНИЯ

КНЯЗЬ ВЛАДИМИР МОНОМАХ, ПОЛКОВОДЕЦ И ПРОСВЕТИТЕЛЬ

СЕРГИЙ РАДОНЕЖСКИЙ И РУССКИЙ ЭТНОГЕНЕЗ

СТЕФАН МОСКОВСКИЙ, БРАТ СЕРГИЯ РАДОНЕЖСКОГО

ПРОСЛАВЛЕНИЕ СЕРГИЯ РАДОНЕЖСКОГО И КЛЮЧ К «ТРОИЦЕ» АНДРЕЯ РУБЛЕВА

ТОВАРИЩЕСТВО ПОДВИЖНИКОВ: «МАСТЕРЫ ДАНИЛА-ИКОННИК ДА АНДРЕЙ РУБЛЕВ»

КОНЕЦ ОРДЫНСКОГО ИГА И ЛЕГЕНДА О ТИХОНЕ КАЛУЖСКОМ

ИОСИФ ВОЛОЦКИЙ: ТАЙНА СВЯТОСТИ

КАК МОНАХИ ЗАВОЕВАЛИ ДЛЯ РОССИИ АРКТИЧЕСКИЙ ПЛАЦДАРМ. СВЯТЫЕ ТРИФОН ПЕЧЕНГСКИЙ И ФЕОДОРИТ КОЛЬСКИЙ

ПРИТЧА О ГРЕХЕ И ПОКАЯНИИ. МОРСКИЕ СКИТАНИЯ ВАРЛААМА КЕРЕТСКОГО

РУССКИЕ КИРИЛЛЫ И МЕФОДИИ, СОЗДАТЕЛИ АЗБУК

ПОДВИГИ И ЧУДЕСА СЕРАФИМА САРОВСКОГО

ОХОТНИК ДО ДРАКИ И ВЕРНЫЙ СЫН ЦЕРКВИ. СВЯТОЙ ПРАВЕДНЫЙ АДМИРАЛ ФЕДОР УШАКОВ

«ВЕК ЧУДЕС ЕЩЕ НЕ МИНОВАЛ». ИОАНН КРОНШТАДТСКИЙ

ПАТРИАРХ ТИХОН. КАМЕНЬ, О КОТОРЫЙ СПОТКНУЛИСЬ БОГОБОРЦЫ

РАССТРЕЛ ЗА МИЛОСЕРДИЕ. СВЯТАЯ НОВОМУЧЕНИЦА ТАТЬЯНА ГРИМБЛИТ Документально-художественная биография

БИБЛИОГРАФИЯ

Сноски