Винс Пассаро

Безумная тоска

Джону, Джеймсу, Полу и Йохану, что претерпели столь многое, я посвящаю эту книгу.

Взор обратил я на восток, навстречу солнцу,

Увидев башню на холме, что высилась неколебимо,

А на востоке – дол, где было подземелье

С кавернами, ужасными на вид.

Меж ними – поле, полное людей,

Всех без разбора – бедных и богатых,

В трудах иль праздности, как мир того просил.

«Видение о Петре Пахаре»

Не пять ли малых птиц продаются за два ассария? И ни одна из них не забыта у Бога.

А у вас и волосы на голове все сочтены. Итак, не бойтесь: вы дороже многих малых птиц.

От Матфея, 10:29–31

Vince Passaro

Crazy Sorrow

Copyright © 2021 Vince Passaro

Simon & Schuster, Inc., is the original publisher

© Чарный В., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Часть первая. Если бы сегодняшняя ночь не была кривой тропой

1

4 июля 1976-го: в ту ночь они повстречались. Всего лишь дети, но не душой. В ночь празднества миллион людей маршировал от метро к реке, Джордж был среди них, и Анна тоже – впервые он увидел ее в тесном вагоне подземки. Они вышли на улицу, и толпа растеклась, люди, подобно пилигримам, тем, что вам доводилось видеть на картинках, одурманенные верой, разбредались вниз по Кортленду и Ректор-стрит, вверх по Уотер-стрит и Уолл-стрит, множеством верующих в нравственную силу, стоявшую за основанием республики. Потемневшая история нации легкой ношей лежала на их плечах – все же они были на празднике ее двухсотлетия, и в разгаре были спасительные выборы. Страна еще не выжала надежду из всех, кроме богатейших граждан, и это грандиозное шоу было их официальным развлечением в серебристой тьме, требуя лишь полдолларового жетона на проезд. Они собрались здесь ради фейерверков, что должны были стать кульминацией этого долгого дня, и неизвестно было, достойно ли он завершится, так как все знали об убийствах, и ложь стала привычной – в день, когда по реке шли парусники, а на ее берегах пили пиво и готовили барбекю. А сейчас они все шли и шли, пока не оказались у водной преграды – на востоке за спинами вздымались исполинские башни, а на западе чернел Гудзон – толпа была готова смотреть на фейерверки, фейерверки, каких, как говорили, еще не бывало, пылающие в размытом сумеречном небе над гаванью, где собрались парусники со всего света. Все корабли стояли на якорях, с убранными парусами, и на морской глади раскинулся лес долговязых мачт, подобно крестам, что ждали воров, фанатиков или искупителя.

У Джорджа был особый интерес к кораблям, он три года проработал на лодочной станции Коннектикута и был умелым моряком. Днем по Гудзону проплывали суда, подобных которым он еще не видел: две дюжины гигантских кораблей восемнадцатого века. Лишь в Ньюпорте можно было ступить на борт хотя бы отдаленно похожего судна. Малых судов – малых условно, лишь в сравнении – было больше сотни.

Толпа собралась на свалке – лунном ландшафте песчаных дюн, нырявших в реку за башнями Центра торговли, за готическими останками старого Вестсайдского шоссе, под которыми они прошли, чтобы прийти сюда и неожиданно оказаться на сером пляже; здесь были американцы разного рода, в основном молодежь – не каждый выдержит подобный путь – всех сортов, местные и туристы, богатые и бедные, всех цветов и рас, не теснились, но все были вместе. Джорджу Лэнгленду еще суждено было узнать, что в жизни каждого города есть миг, объединяющий всех, сливая их воедино в полуединодушном эмоциональном переживании. Подобное он испытывал впервые; в ноябре ему, парню из восточного Коннектикута, должно было исполниться двадцать, и он, обычно отрешенный, откровенный циник, был потрясен, не веря в то, что здесь могло собраться такое количество людей, хаотически разбитых на группы, бездумно, словно бизон, пересекавших это песчаное ничто. Сколько в этом было добра! Каждый день город превращался в карту военных действий, где безопасные зоны чередовались с захваченными территориями, где царили враждебность и насилие, но только не здесь. Полуукуренное, жизнерадостное стадо в молочно-белом свете напоминало новых лунных колонистов – Луну покорили семь лет назад, и казалось, что с тех пор минуло целых три века. Джорджу тогда было двенадцать, и мать еще была жива. Она разбудила его в два часа ночи, чтобы он посидел с ней на диване, пока она курила «Раули», поджав голые ноги, чтобы наблюдать за нелепо выглядевшими мужчинами, одетыми, как Дайвер Дэн[1], и двигавшимися так же медленно – подпрыгивая, тяжело шагая по серой пустыне, они устанавливали в грунте неподвижные алюминиевые флаги США, заявляя права своего королевства. Он вспомнил, что сказала мать: «Вся эта затея с флагами всегда была хорошей идеей, ни разу в истории не приносила проблем, и для сопричастных ей все кончалось хорошо». На следующий день парни из NASA играли там в гольф и засеяли «Тайтлистом»[2] лунный ландшафт – помехи, треск, помехи, «вас понял, Хьюстон», помехи, «это было э-э-э-э», помехи, помехи, «около э-э-э», помехи, «пятнадцати сотен ярдов»[3], помехи, треск – электрические волны, и белый шум, и свист, и гул двух сотен тысяч душераздирающих миль. «Да уж, вот бы нам», помехи, помехи, помехи, «так бить», помехи, «там, на большой голубой, перехожу на прием», помехи, помехи, помехи. «Так… вас понял, Орел». NASA не обучали сотрудников наземного комплекса управления жизнерадостной болтовне. На человеческий дружелюбным тоном переводил Кронкайт[4], сверкая неуверенной улыбкой – со дня убийства Джона Кеннеди по его бровям можно было угадать настроение всей нации, – объясняя, как благодаря пониженной гравитации астронавт способен подпрыгнуть на десять футов, даже в столь тяжелом костюме, и запустить мяч, как ракету (одна шестая той силы, подчеркивал он, что притягивает нас к Земле). И кто? кто бы мог подумать, что они сумеют запихать клюшки, мячи, метки и всякую всячину в крохотную, тесную кабинку упакованного в фольгу модуля с паучьими лапками, на котором они прибыли? Ребята, хоть тресните, но не вздумайте забыть клюшки для гольфа, как отправитесь на эту чертову Луну.

Семь лет спустя, почти день в день, здесь поднимались и опускались маленькие нью-йоркские дюны, и гравитация была точно такой же, как на уровне моря на всем Восточном побережье. Песок на свалке был плотный, слежавшийся, казался темноватым, неприятно хрустел под сандалиями и кроссовками и был необъяснимо влажным, с нездоровым маслянистым блеском. Кое-кто из завзятых хиппи топтал его босиком, что казалось Джорджу слегка… неразумным? Перегнули с идеологией. Он попытался представить, откуда руководство нью-йоркской инфраструктуры достало весь этот грязный, мокрый песок, что за гадость могла в нем водиться и как он вообще здесь оказался. Плотные фрагменты – сланец, камни и земля – явно свезли сюда, к реке, когда заложили башни там, за спиной. Но откуда песок, брат? И вот, в эту ночь здесь стоит так много людей: подземку забили до отказа, до самого предела, и здесь были Джордж, на лето оставшийся в кампусе (в сентябре ему предстоял второй курс в Колумбии), и его друзья – большинство из них покинули город в мае, но вернулись ради общенационального парада. Днем в Риверсайд-парке все они курили траву, следя за идущими на всех парусах кораблями, потрясающими и романтичными. Вокруг, в плотной духоте на закрытом вестсайдском шоссе манхэттенские пуэрториканцы и доминиканцы устроили пикник, принеся складные стулья и хибати, а их одеяла, обувь и детские игрушки чудесным образом распределились прямо на горячем асфальте.

Трава уже отпустила, а головная боль еще не пришла, и Джордж, чьи чувства обострились, ощущал лишь пустоту внутри. Сейчас его интересовала лишь девушка, он все еще не знал, как ее зовут. Она была невысокой, смуглой, с изящными формами, а за зелеными глазами, казалось, скрывалась череда тихих, печальных комнат. Небрежная челка, каштановые волосы спадают на плечи. Красная клетчатая хлопковая рубашка, старая и мягкая, немного расстегнулась и тянулась назад под своим собственным весом, открывая шею и спину больше, чем грудь. Лифчика на ней не было, грудь была прелестной. Его влекло к определенным женщинам, с живым и опасным складом ума; проворным, игривым, с озорным взглядом. Перед глазами вновь мелькнул образ матери. Даже после смерти она не покидала его. Особенно после смерти. Кроме рубашки на девушке были обрезанные шорты Levi’s. Кеды, шнурки навыпуск. Патриотичный, чисто американский прикид. Подружка Гейста, перевод: спала с ним, этим богатеньким принстонским плейбоем, но если верить Майклу, встретившему ее и пригласившему сюда, сейчас с Гейстом она не спала.

Джордж нес полуоткрытый мини-холодильник, откуда торчало горлышко уже откупоренного и весьма неплохого шабли, плюс потертый, похожий на треску чехольчик в кармане шорт, где покоилась четверть унции годного колумбийского: темно-желтая трава с крупными, липкими шишками и три уже скрученных косяка. Он, и она, и все остальные тащились по дюнам, вверх-вниз, как миллион тупых исследователей, все, как один, решивших отправиться на южный полюс одновременно; серовато-коричневый песок пылил под сандалиями, конверсами и пумами, зелеными, как лес: толпа знала, что еще не видимой целью был мыс на юго-востоке.

Ее звали Анна. Анна Гофф.

Кто-то из друзей шел впереди, кто-то – слева, кто-то – справа, а в их небольшой группе рядом с Джорджем и Анной был Робби, учившийся курсом старше и курировавший Джорджа в «Очевидце», ежедневнике кампуса, где тот был корреспондентом, а Робби – новостным менеджером; в нескольких футах позади брел скрупулезный гениальный-укурок-с-математическим-уклоном Логан, прилетевший с Гавайских островов – когда он не курил, в особенности с полуночи до пяти утра, то сидел за компьютером в мэйнфрейм-бункере под корпусом физиков. Сегодня был один из тех редких случаев, когда при нем не было кипы бежевых перфокарт, стянутых резинкой.

Наконец они уселись на вонючем, грязном песке. Начался салют, сопровождаемый аханьем и одобрительными возгласами. По кругу передали косяк, и вскоре все снова обдолбались. Джордж откинулся на спину и прямо над собой видел не столько бесконечные фейерверки, но отблески света в небе, призрачной краской заливавшие угольно-черную небесную ткань.

Он поднялся, хлебнул из бутылки, передал ее девушке. Вино было что надо. Он вновь распластался на песке.

– Вино что надо, – проговорил он.

– Да, – согласилась она. – Хорошее.

– Жаль, что мы не в Испании и это не рассказ Хемингуэя с печальным, но неубедительным концом. Такой, где что-то хорошо, а что-то – нет, и нам известно, что в нем хорошо, а что плохо, а другим – нет, и они путаются в хорошем и плохом. И это нехорошо. Но мы-то знаем. И это делает нас хорошими.

Она наблюдала за фейерверками, словно за цветами из красочного света. Логан и Робби сидели чуть поодаль, курили жирный косяк и обсуждали выборы.

– Мы, конечно же, обречены, – говорила она. – Мы не можем быть вместе. Тебя же ранило на войне, ну, туда. А я нимфоманка.

– Чего? – удивился Логан. – Это чё еще такое?

– Из Хемингуэя[5], – ответил Джордж. – Не возбуждайся.

– Я никогда не возбуждаюсь, – возразил Логан.

– Ну разве только когда на своем Фортране напрограммируешь «блядь» на мониторе, – вставил Робби.

– Да делал я так, – бросил Логан.

– И чёй-то я не удивлен? – сказал Робби.

Джордж воспользовался случаем, и пока Анна любовалась сверкающим небом, он предпочел любоваться ею. Ее лицо было непередаваемо чувственным. Рот, скулы, подбородок. Глаза сияли интеллектом, способным буквально сбить с ног – если, конечно, вас, в отличие от Джорджа, не привлекали умницы, и причиной тому была его мать. Он перевел взгляд на мини-холодильник и горлышко бутылки. Вино скоро кончится. Надо оставить этот дебильный холодильник здесь. Пусть станет частью фундамента.

Эндрю и Робби снова раскурили косяк. Робби затянулся: взорвалось семечко, а с ним и весь косяк, как сигара фокусника.

– Бля-я-я-ядь, – протянул Робби.

– Кое-кто хреново лист очистил, – сказал Эндрю.

– Некогда было, – откликнулся Джордж. – Учил наизусть Декларацию независимости.

– Ага, и похерил мои поиски счастья, – проворчал Робби. – Мне почти в глаз попало. И зовут тебя Джордж – плохой знак в дни революции.

– Джордж Вашингтон, – сказал Джордж.

– Быть тебе, мудила, Георгом Третьим[6], если такое повторится, – огрызнулся Робби.

Он снова скрутил косяк, раскурил его и передал через неофициальное пространство, отделявшее Джорджа и Анну от остальных. Время растянулось, словно скатерть на траве. Позади, словно волшебные ящики, стояли две башни, отражая огни гавани и фейерверков длинными, геометрически правильными рядами тонких колонн – словно невероятная фреска, вырезанная узкими полосками. Абстракция. Джордж тронул ее за плечо, чтобы она посмотрела туда, и они обернулись, глядя на плоские фрагменты беспорядочных цветов на грозных громадах. Миллион людей в это время смотрели не в ту сторону. Через несколько минут они лежали ближе друг к другу, соприкасаясь телами. Плечо к плечу, касаясь головами.

– Будет ли отсылка к черному монолиту из «Одиссеи» Кубрика считаться клише? – спросил Джордж.

– Да, будет, – ответила она.

– Тогда я воздержусь. Видела, как тот француз прошел по канату между башнями? Петит?[7]

– Нет, не видела. «Т» не произносится.

– Чего?

– Пети. «Т» на конце не читается. Пе-ти, ударение на последний слог.

– Спасибо. Пе-тИИ. Я по телевизору видел, не мог поверить, что это правда. И он так долго был там, наверху! Танцевал, над копами глумился. Ветер сорок миль в час, сотня этажей. Наверху, в небе, кружат вертолеты. На фотографиях, сделанных с земли, он такой крошечный со своим шестом, как насекомое. Просто невероятно.

Какое-то время она смотрела в никуда, словно пытаясь представить это.

– Каким отрешенным, должно быть, он себя чувствовал. Или был способен чувствовать. Не могу представить, что творилось у него в душе.

– Так далеко я не заходил, – ответил Джордж. – Просто думал об этой высоте, чистое безумие.

– Быть может, ты бы и не заметил этой высоты, если бы полностью ушел в себя, в свой волшебный внутренний мир.

Снова стало тихо. Затем она нарушила молчание:

– Не могу понять, как к этим башням относиться. Сейчас они мне нравятся, но иногда я терпеть их не могу.

– А мне они всегда нравились. Мой дядя работал над ними.

– Сегодня мы лежим прямо под ними. – Она остановилась. Он хмыкнул, приглашая ее продолжить:

– Ммм?

– Они прекрасны.

Сказывалось действие травы. В ее словах Джордж слышал, что она в самом деле чувствовала, как они прекрасны. Они действительно были прекрасны. Отчасти из-за их размеров, издалека этого не ощутить. И они были близнецами. Их цвет тоже был тому причиной: стекло и сталь в переменчивом свете дней и ночей, закатов и рассветов, серого или розового неба, а иногда божественного, прозрачно-голубого.

Косяк потух, и, когда за их спинами вновь грянул салют, он снова раскурил его. Они легли на песок, отвечая друг другу на вопросы о собственной жизни. Студентка Барнарда на том же курсе, что и он, изучала компаративистику, испанский и политологию (это было ближе всего к исследованию культуры Латинской Америки, чем в Барнарде не занимались); она пыталась извлечь как можно больше из доступных ей в Колумбии предметов, но вся учеба была сплошным головняком, и, по ее словам, женщин там ненавидели. «На кафедре английского женщины тоже не в почете», – сказал он. Да, она об этом слышала. Он хотел прикоснуться к ней, прижать к себе, почувствовать, как пахнет ее шея и спина меж лопатками – в метро, всего в нескольких дюймах от нее, он видел там темный пушок – гордый изгиб шеи с ямочкой, ее кожа… Но сколько они были вместе? Полтора часа? Она из Пенсильвании. Откуда? Не хотела говорить. Почему? Не хотела, и все. «Сентралия, – наконец, сказала она, – недалеко от Гаррисберга». – «О’кей». Наконец шоу закончилось; гулкое буханье, резкие хлопки, бессмысленный восторг толпы, учитывая число собравшихся, напоминал жидкие аплодисменты среди влажной ночи. Он предпочитал естественный цвет неба, раньше он не сознавал этого, но фейерверки его совершенно не трогали, наоборот – раздражали. Вот и еще одна особенность взросления: он все еще пробовал его на вкус, свое собственное, автономное творение, взрослую версию самого себя, сбрасывая кожу пропаганды детства, семейных легенд и ложные догматы веры родного города. Будучи ребенком и подростком он всегда жаждал свободы. И вот он получил ее, и вкус ее был столь же сладок, как в его мечтах. Теперь он понял, что всей душой ненавидел фейерверки. Если ты примитивный, да ты, блядь, будешь на них молиться, но ведь уже придумали кино, книги, секс до брака, так почему все стоят, разинув рты, и пялятся в небо? У-у-у. А-а-а. По всей гавани и в устье Гудзона на якоре стоят дюжины шедевров инженерной мысли: искусные мачты, спущенные паруса на гиках, остроносые иглы корпусов, чудесное скопление произведений столярного искусства. Все поднялись, собрались, встряхнулись, и разношерстная толпа с неохотой потащилась прочь со свалки, в сторону Уэст-стрит.

– Холодильник забыл! – крикнул ему вслед Робби.

– Оставлю на потом, – ответил Джордж.

Вместе с Анной они направились на север, а Робби и Эндрю затерялись где-то позади. Все снялись с места, и толпа стала пугающе огромной, подобно ночному отступлению из растерзанной войной земли на юге Манхэттена. Его внимание было приковано к стальным углам башен – трудно представить себе, насколько они колоссальны, пока не окажешься рядом, и сохранить этот образ в мыслях, пока не вернешься сюда. Сейчас, когда шоу закончилось, они почти полностью погрузились во мрак, и казалось, что это два черных туннеля, ведущих на темный чердак вселенной.

Они продолжали идти вперед вдоль северного края толпы, вышли на Чемберс-стрит, сумев попасть на экспресс до пригорода. Состав был полностью забит, и все молчали. Празднество длиною в день и шум салютов лишили всю толпу голоса. В вагоне было сорок с лишним градусов. По лицам струился пот, от него же темнели рубашки. От Четырнадцатой и до Пенн-Стейшн Джордж и Анна ехали в центре вагона без какой-либо опоры: он был достаточно высок, чтобы упереться кулаком в потолок, а она схватилась за его ремень. Это сводило его с ума. Несколько раз их взгляды пересеклись, мгновение они смотрели друг на друга, но были невыносимо близко, это было слишком, и они отводили глаза. На 96-й с толпой они изверглись из вагона. Здесь была станция пересадки на пригородные поезда, где им нужно было сесть в тот, что шел дальше по Бродвею в сторону кампуса. Несколько экспрессов уже прибыли сюда, и на станции скопилось столько людей, ожидающих пересадки, что явившиеся последними подвергались опасности упасть с платформы на пути, рискуя попасть под состав или быть съеденными крысами размером с баклажан. Там, внизу, грызуны кишели, словно аллигаторы. Джордж взял Анну за руку, втянув в ряды идущих на выход. Еще двадцать кварталов им предстояло преодолеть пешком.

– Я здесь не хожу, – сказала она.

Здесь означало пространство от 110-й до 79-й улицы, полное сутенеров, шлюх, наркоманов и пьяни, сумасшедших ветеранов Вьетнама и поехавших всех сортов, только что выписанных из психушек и снимавших комнаты в отелях, что стояли на боковых улицах.

Джордж протянул ей руку, она взялась за нее.

– Но мне нравится на это смотреть.

Все на Бродвее: магазины на углу, бары и прочее – излучало зловещий неоновый свет. Здесь было шумно. Отовсюду слышалась одна сальса – к востоку и западу, на улицах и в школьных дворах, на стихийных вечеринках и танцах. Когда они добрались до Морнингсайд-Хайтс, все стихло; как обычно, на скамейках разделительной полосы спали алкаши, студенты возвращались домой группами или поодиночке, медсестры спешили на ночную смену в больницу. Они вошли на территорию университета на 114-й. У него была комната с двуспальной кроватью в общаге первокурсников, на лето ее сдавали за наличные как одноместную для студентов, приезжавших в гости. За комнату он платил из своей социальной страховки.

– Что собираешься делать? – спросил он.

– Что-то в сон клонит, – ответила она.

Было уже за полночь. Она жила в здании Барнарда на углу 116-й и Клэрмонт.

– Можем музыку послушать. Дунем.

– Мы и так уже накурились. А что потом?

– Потом? Кто знает. Поговорим о Ницше. Читала «Заратустру»?

Она засмеялась приятным, мелодичным смехом:

– Читала, да. А что за музыка?

Он сразу понял, что за этим вопросом последует дюжина других.

– Любая, которая тебе нравится.

– Любая?

– Ну да. У меня, знаешь ли, ее целая куча. Что предпочитаешь?

– Смотрю на тебя и знаю, что у тебя точно есть Дилан. Джони Митчелл, и наверняка Doors. Какое-нибудь обывательское дерьмо. Ставлю на то, что у тебя полным-полно The Who.

– Ладно, все угадала. То есть у меня три альбома The Who, не так уж много.

– Многовато. А еще у тебя есть Kind of Blue Майлза. Его покупка стала для тебя важным событием.

– Эй, притормози!

– Извини.

– Ничего, переживу. Давай дальше.

– Дженис Джоплин у тебя есть?

– Есть ее альбом с Holding Company.

– Хорошо. Гленн Гульд?

– Что за Гленн Гульд?

– Боже. А как насчет, дай-ка подумать… Procol Harum?

– Procol Harum? Серьезно? Procol Harum? Так сложилось, что у меня они есть. Ты что, правда, их слушаешь?

– Нет. То есть редко, но это неважно. А Тито Пуэнте?

– Нет. Только запись Сантаны. Ну, та, где есть его песня.

– Ммм, плохо. А Эдди Пальмиери?

– Погоди-ка, разве плохо, что у меня нет Тито Пуэнте и как его там… Эдди Пальмиери? Шутишь? Конечно, у меня есть Эдди Пальмиери и Тито Пуэнте, есть оба. Точно. Посмотри на меня хорошенько! Я был единственным на всем побережье Коннектикута, кто носил топсайдеры[8] и слушал Тито Пуэнте с Эдди Пальмиери. У меня целая коллекция сальсы. Господи, да мне приходилось пленки прятать от своих друзей – все, как один, здоровые, и тоже в топсайдерах. Тебе повезло, что я не заставлю тебя слушать музыку Ренессанса.

– Нет, это тебе повезло, что ты не попытаешься заставить меня слушать Ренессанс.

– Это что, тест какой-то? Я просто белый парень из пригорода, зависший на полпути меж изысканной буржуазией и рабочим классом.

– Кто на какой стороне?

– Мать была модницей, но деньги у нее редко водились. Отец был учителем в средней школе. Гражданское право и ОБЖ. Чуть лучше, чем физрук, которого, кстати, он иногда подменял. Он был красивым. Лодки любил.

– Был?

– Оба умерли.

– О…

Он замолчал.

– Это тяжело. Извини.

Он никогда не понимал, как на такое реагировать. Честность была бы раздражающе ироничной.

– Ну да, – ответил он. – Но «не позволяй себя сломать». Как в песне Нила Янга.

– Никакого Нила Янга.

– Ни минуты.

– Быстро же ты сдаешься.

– Заглядываю вперед. Стычка – не война. Накурю тебя, поставлю 4 Way Street[9], и ты будешь подпевать, а потом вдруг задерешь голову и закричишь: «Чего?»

– Нет, нет, нет! – закричала она.

На крик обернулись два парня, шедшие в Карман Холл[10].

– Old man sitting by the side of the road… with the lorries rolling by…[11] – пропел фальцетом Джордж.

– Нет! Нет-нет-нет-нет! Нет! – Она смеялась.

– Так и будет, – заверил он.

Они пошли дальше.

– А Шарль Азнавур? Шарль Азнавур у тебя есть?

Он остановился. Ей пришлось обернуться и подождать ответа.

– Что такое?

– Хуйня какая-то.

– Что за хуйня?

– Я даже не должен знать, кто это.

– Но ведь знаешь?

– Есть у меня кое-что из него. Купил кассету еще в школе и прятал от всех друзей. Мне он нравится.

– Вечное возвращение.

Он уставился на нее.

– Все повторяется снова и снова. Ты же вроде как читал «Заратустру»?

– Я не говорил, что читал «Заратустру», это ты сказала, что читала его. Я еще не закончил «Рождение трагедии», которую должен был прочесть в прошлом году. Если я все верно понял, Ницше бы протащился по Rolling Stones. Они шарили во всем аполлоническо-дионисийском.

– Не вижу в них ничего аполлонического.

– Тебе, должно быть, нелегко угодить.

– Даже не представляешь насколько.

И вот они стояли у входа в Карман Холл, у стены из шлакоблока, выкрашенной в холодный белый цвет, сиявший в свете фонарей. Так близко друг к другу и тянулись все ближе.

В полной тишине, скрестив взгляды, как не осмелились в метро, они стояли рядом. Она поцеловала его. Он поцеловал ее в ответ – медленно, легко. Ее губы были мягкими, такими же, как невообразимо мягкие губы, которые он целовал в своих странных снах. Он не хотел вспоминать о тех снах, не сейчас. Он желал владеть этой женщиной. Они поднялись наверх, к нему в комнату. Они целовались, покурили еще немного, и он поставил Sketches of Spain[12], негромко, и музыка переливалась, как поэма с отблесками звездного света на крохотных волнах. Так звучал воздух в ночи. Немного грустно. Что бы ни случилось, ему не хотелось никакой спешки. Они лежали на его постели, целовались и целовались, и он касался ее тела, едва-едва, легко, словно ветер. И ее тело ответило на его прикосновения.

2

Феррис Бут Холл, порция модернизма на неоклассическом колумбийском блюде МакКима, Мида и Уайта[13]. Ему нравилось это нелепое здание, подражание Филипу Джонсону[14], с террасой, вымощенной шиферной плиткой, и стенами из полированного гранита и стекла. У такой стены он стоял вчера, прохлаждаясь, там, где гранит фасада встречался с белым шлакоблоком торца ФБХ. За дверями слева – треугольное кафе, а дальше впереди снова гранит, белая извивающаяся лестница с хромированными перилами, ведущая на второй этаж. Из-за высоких зданий по соседству ФБХ казался еще меньше: позади стоял Карман, кошмарный проект Федерального жилищного строительства, слева виднелась монументальная каменная колоннада библиотеки в европейском стиле, старый кирпично-каменный Ферналд Холл, где тоже жили студенты, был справа. Феррис Бут был здесь совершенно неуместен, но очарователен, словно элегантное дитя в белом платье, что ждет в гостиной дедушки и бабушки, знававшей лучшие времена.

Второй этаж, кабинеты, более практичная обстановка, черная и серая плитка на полу, стены из шлакоблока, люминесцентные лампы за жестяными сетками. Летом работа над «Очевидцем» сводилась к минимуму. Пока шли занятия, газета выходила ежедневно, на восьми или шестнадцати страницах, но с июня по сентябрь появлялась раз в неделю в виде плаката на стене. Джордж обнаружил, что на месте только Луис, тот печатал статью о парусниках и фейерверках от первого лица. Этим летом колонка редактора принадлежала ему, а осенью он во второй раз должен был занять должность редактора отдела. Он был единственным из знакомых Джорджа, кто открыто заявил о своей гомосексуальности. Часто он разворачивал стул спинкой к столу, забираясь на него с ногами и выставив зад так, словно предлагал помесить глину в палатке у костра. Почти весь первый год Джордж его побаивался, но три фактора, решающие для Джорджа в отношениях с мужчинами, преодолели все остальное: Луис был сообразительным, прикольным и наблюдательным, и последнее обычно означало, что он всегда оказывался прав.

– Откуда «би» в «бисентенниал»[15], детка? – не отрываясь от машинки, спросил Луис.

– Ты не би, пока не признаешься, – отмахнулся Джордж.

– А – это неправда, В – откуда тебе знать, С – все мы хоть капельку би. И ты не исключение.

– Что за хуйня у тебя на пальцах?

– На каких?

– На тех, что у тебя на ногах, в сандалиях, как у центуриона, – уточнил Джордж. Вообще, сандалии были вполне ничего: кожаные, с медными кольцами, очень по-библейски. Смущал лишь ряд бесформенных ногтей, напоминавших «Чиклетс»[16].

– Ты про мои великолепные ногти?

– Видеть их не могу.

– Сделал себе педикюр и купил лак пяти цветов, так как не мог определиться, а это же бисентенниал! Красный, белый и голубой – это клише. И глянь, что за прелесть! И они мне (постукивая пальцем по груди Джорджа) нра-вя-тся. Короче, мой широкоплечий друг, отъебись-ка.

Он вернулся к своей работе.

– А ты здесь зачем?

– Просто хотел поглядеть, как дела, – ответил Джордж.

– Нет тут никаких дел. Ну, кроме твоего. Глашатай возвестил о твоих коитальных похождениях.

– Господи, что, уже?

– Видел в «Чоксах»[17] Джо, он вчера ночью пил с Робби и Логаном в Вест-Энде. Там он узнал, что ты ушел от них с какой-то девушкой, и больше они тебя не видели. Он махнул на тебя рукой через шесть, ну, может, семь секунд.

– Мы говорили о Ницше. Коитуса почти не было.

– Кончай заливать!

– Ладно, ну было, до утра, да. А до этого мы к нему шли несколько часов.

– О-о-о-о, – протянул Луис, как будто увидел фото ребенка или котенка. – Это так мило!

– Дискуссии о коитусе. Что мы чувствуем. Что это значит. Почему бы нет. Влажные поцелуи. Возложение рук. Снова разговоры о чувствах. Семейные истории, вкратце. Наблюдения за сигаретным дымом. Еще больше поцелуев и разговоров. Мы голые, славно устроились на холодном сухом песке. Только лежим на кровати, в трусах. Сперва играл Майлз Дэвис, потом Blind Faith[18] на повторе. Должен сказать, что, кроме Presence of the Lord, на повторе альбом не звучит. Потом Билли Кобэм, потом снова он, хотя слушаешь его и не знаешь – во второй раз или в восьмой. Откровения под кайфом и тому подобное дерьмо. Потом, наконец, мы уснули. Сладостное пробуждение. Стояк, как дерево в окаменевшем лесу. Ее это позабавило, ей было интересно, даже возбудилась немного. Какое-то время она была поглощена этим зрелищем, во всяком случае, так мне казалось. А потом устроилась на нем, как скатерть на столе в одной из тех реклам, где скатерть падает на стол в замедленной сьемке. Ты точно такое видел.

– Как будто их постирали с «Вулайтом»[19]?

– Именно. Или с «Бреком»[20].

– «Брек» для волос.

– Хуй тоже может упасть.

– Да, может. Как бы там ни было, из-за тебя я весь горю.

– Уйми стояк.

– Все началось с каменного леса.

– Держи это при себе.

– Возьму себе и уж тогда подержу.

– Я тебя игнорирую. Неважно, потом мы позависали немного, а вечером опять встретимся. Пошли с ней завтракать. Я влюбился. Вот. Теперь ты счастлив?

– Счастлив? Счастлив? Я всегда несчастен. А где завтракали?

– Боже…

– Детали, детали! Историю создают детали!

– У Мака. Поделили с ней их фирменную яичницу с беконом и оладьями.

– Ты ее в «Голодный Мак» повел? Какой ужас.

– Сели за стойкой.

– При следующей проверке надо будет все там сжечь.

– Завтраки там клевые. Оладьи, яйца, бекон, сок, кофе – всего доллар шестьдесят пять.

– Ты просто даешь чаевые палачу.

– Значит, поэтому у раздатчика капюшон?

– Не понимаю я гетеросексуалов, – вздохнул Луис.

– О чем пишешь?

– О своих впечатлениях, – он пропел, почти как профессионал, – на пра-а-а-а-здновании би-би-би… сентенниала.

– Надеюсь, втиснешь туда что-нибудь патриотичное для выпускников.

– Даже не думай.

Вошел Артур. Артур был фотографом.

– Мистер Пеннибейкер, мистер Лэнгленд. Фотографии.

Он слегка поклонился с привычной искусственной официальностью. Этим летом он должен был стать бильдредактором, но с этим была проблема – его не зачислили, и так продолжалось год, если не два. Артур Августин Таунз, так его звали. Читалось как Августин, теолог, а не Огастин, город во Флориде, он бы сразу вас поправил. Смуглокожий, с круглыми плечами, животом и мягким голосом, приемный сын бездетной пары, белого проповедника и его жены, родом со Среднего Запада. Методисты. Со всем упорством продвигавшие Божью благодать. Оставалось загадкой, как они позволили ему учиться в одной школе с коммунистами в Гарлеме. Одежду и обувь он покупал по каталогам «Эдди Бауэр» и «Л. Л. Бин», иногда появляясь в новой рубашке из хлопка от Брукс Бразерс – Джордж подозревал, что ему их дарила мать на Рождество. В хлопчатобумажной рубашке и штанах цвета хаки он олицетворял противоречивость представлений о расах, этот вечный студент, уже лысеющий, говоривший лихорадочно, повторяясь, но четко; с черной бородой, где уже пряталась пара седых волос, живым взглядом, вечно какая-нибудь история наготове, и в основном (как и большинство знакомых Джорджа) сфокусированный на комичной абсурдности мира. Он был Фотографом с большой буквы. Два года он был бильдредактором «Очевидца», работал над одним выпускным альбомом и для учебы был уже староват. Он был подобен призраку этих залов, постоянно присутствуя здесь и регулярно встречаясь с деканом насчет восстановления – предположительно, он закрывал невероятное количество хвостов и считался чем-то вроде студента. У него было множество ключей от разных кабинетов и кладовок. Проявочная. Фотооборудование. Пленочная. Помимо фотосьемки, но совсем близко к ней, он стал экспертом в области фотокопии. Он знал все о емкостях, выдержке, о возможностях аппаратов, об их черном, покрытом порошком нутре, и подобно фермеру, пасущему стадо коров на заре, тихо говорил с ними нараспев или поэтически материл их, когда они перегревались или когда их клинило. Без отрыва от учебы он работал в отделе печати, быстро став помощником управляющего огромным университетским центром печати, пропускавшим через себя для печати, копирования или переплета отчеты, статьи и проекты комитета, президентские речи, руководства для персонала, расписания занятий и курсовые бюллетени, факультетские правоустанавливающие документы (из разряда «только лично»), результаты экзаменов и доработки, разборы программного материала и подготовку к аккредитации. Управляющий занимался собраниями, оставив большую часть работы на плечах Артура, становившегося Робертом Мозесом[21] университетского печатного дела.

Лишь единожды Джордж слышал, как тот упомянул о расовой неопределенности. Ближе к концу весеннего семестра Артур рассказал про один из зимних дней дома, в Милуоки, из тех, когда рано темнеет; тогда он учился в девятом классе и вдруг обнаружил, что забыл учебник. «Было полпятого или около того», – сказал он своим обычным тоном. Да, занятия уже почти кончились, довольно приличная частная школа, которую он посещал, закрывалась в пять, что ему оставалось? Он выбежал за дверь, в ледяной сумрак Висконсина, помчался в школу и успешно вернулся назад с книгой. Мать поджидала его на кухне, где, по мнению Джорджа, всегда ждут разгневанные матери.

«О да, она здорово разозлилась», – сказал Артур. Взбесилась. Просто взбесилась. Сказала: «Из дома нельзя выходить затемно. Нельзя носиться по улицам. Нет, нет. Ты, чернокожий мальчик, бежишь по темным улицам Висконсина. Тебя пристрелят! Все просто, так, если спрыгнешь с печной трубы, ты умрешь, верно? Побежишь по улицам, дорогой мой, и тебя пристрелят, ясно? Ты чем вообще думаешь, а? Нет, это не обсуждается, не-а. Нет, нет, нет, нет. Это Висконсин. Один из штатов, где ККК[22] сильнее всего. Мужчины в простынях. Их здесь больше, чем в Миссисипи, так? Так». И что я ответил? Я сказал: «О’кей. Ладно. Ты права, мам. Да. Больше не буду так делать». – «Нет-нет, не будешь. Не будешь бегать по улицам в Висконсине. Ха-ха-ха. Нет».

На праздновании двухсотлетия Артур отснял много пленки, так же, как и всегда. Толпы людей у реки, парусники. Но в газете было место лишь для одной фотографии, к тому же прескверно напечатанной. Артур проявил пленки в лаборатории ФБХ, бегло изучая их под лупой – бездарные снимки, заключил он, скучные, скучные, скучные. Но все же отобрал шесть наименее бездарных и сделал контактные копии, пять на семь. Для ужасных копий, использовавшихся в летней газете, – дешевая офсетная печать, на шаг впереди мимеографии – надо было снизить контрастность. Одна ему понравилась: странные лица на переднем плане, мужчина и женщина в фокусе, мужчина в профиль, его лицо, шея, грудь и плечи раскрашены в голубой и усыпаны белыми звездами, а на других частях тела, дальше от объектива – знакомые полоски, различимые даже на черно-белом. Женщина держала бенгальский огонь и смеялась. За ними, не в фокусе, как во сне, что снился им обоим, четырехмачтовый парусник на реке, прямо как сцена из «Капитана Горацио»[23]. Когда снимки высохли, он принес их в кабинет. Третьим был тот, что ему нравился.

– Фотографии, – повторил Артур.

– Да-да, фотографии, – ответил Луис. Он быстро просмотрел их, выбрав третью.

– Храни тебя Бог, – сказал Артур.

– Ты всегда кладешь хорошую третьей.

– Нет, нет. Неправда. Нет. Иногда четвертой. Иногда последней, в качестве эксперимента.

– Но сверху – никогда.

– Если положить сверху, им все станет ясно. И его не примут.

– А им это кому? – спросил Луис.

– В данном случае речь о тебе, – ответил Артур.

– Но я всегда выбираю лучшую.

– Да, ты хорош, хорош. Глаз наметанный. И все же открываться не стоит. Отец мне много раз говорил, когда я был моложе. Никому ничего не говори. Это Америка. Что бы там ни было, молчи. И рта не раскрывай.

– Мудрость из самого сердца страны, – пропел Луис.

– Рад, что ты доволен.

– Я не доволен. Я на грани истерики. Но рад, что ты доволен.

– Давай не будем преувеличивать, – предложил Артур.

– Ну, вид у тебя неунывающий.

– Да, точно. Неунывающий. Я это запомню. Не стоит унывать.

И он ушел. «Не унывать!» – послышалось из коридора. Луис думал, что Артур ушел насовсем, но тот снова возник в дверях.

– Мной движет твоя льющаяся через край уверенность.

– Пошеел ты на-а-а ху-у-уй, – пропел Луис.

История о событиях минувшего вечера и утра, рассказанная Джорджем Луису, постепенно теряла очертания, никакой пересказ не мог передать все, что было на самом деле. Слова с легкостью могли разрушить те тонкости, что сохранила память. В ту ночь, еще не сняв трусы, он почти кончил, когда она терлась об него и целовала его, и во второй раз, когда он отстранился от нее, она сказала, что все в порядке и она не против, чтобы он кончил, а он возразил, что кончить в трусы слишком уныло, совсем как в школе. Тогда она предложила кончить ей в руку, на что он вновь ответил отказом, нет уж, подруга, только по-настоящему, и начал взбираться по ее ногам, а она, смеясь, откинулась назад, и он изведал борьбу за власть с резким привкусом железа, напоминавшим вкус крови. Так все и будет между ними; и его простой принцип – за этим излюбленным словом крылись непреложные наклонности личности, скрывавшиеся за его добротой и попытками шутить, – был никогда, ни при каких условиях ни в чем не уступать. Эту склонность, это качество он унаследовал от покойной матери, чей образ был с ним постоянно, и она была – он ненавидел подобные признания, поэтому делал их крайне редко – абсолютно непреклонной. Если нужно, прячься, если должен, исчезни (как сделал его отец, ну, или почти сделал), лги, если должен, притворяйся, если надо, но никогда не сдавайся. Если нужно, прикидывайся побежденным, но даже поступив так, продолжай бороться. Как Вьетконг. В последние годы жизни мать полюбила вьетконговцев, выживавших в своих туннелях и побеждавших. Северо-вьетнамская армия. В Сейбруке[24] она была единственной матерью, знавшей, как звали генерала Зяпа[25].

Так настало утро, и они спали и просыпались, проведя несколько часов в односпальной кровати, она лежала в трусиках, прижавшись к нему, западная сторона здания светилась бледно-голубым, вентилятор гнал прохладный воздух. Он снял трусы, и она трогала его там, проверяя, стоит ли у него еще, крепко сжимала и начинала засыпать. Наконец, они забылись сном, а дальше все было, как в рассказе Джорджа: он проснулся с каменной эрекцией, и, конечно, хотелось поссать, но это пришлось отложить – она снова взяла его за член и уже не отпускала, он стянул с нее трусики, и она оседлала его. В ее миниатюрном, смуглом, прекрасном теле было что-то чудесное, – и она знала это, знала, как на самом деле красива. Нет, не так: она знала собственное тело, ей было легко в нем, легко жить в нем так, словно он и вовсе не смотрел на него как на неземной инструмент соблазна и секса, она была в своих владениях. До сих пор ему не встречалось подобного пренебрежения желанием позировать; он мог бы назвать это самоуверенностью и позже хотел сказать о том, что увидел в ней, но подозревал, что это нечто иное, ощущал, что она станет отрицать любые проявления самоуверенности – по крайней мере, иногда, пока они сливались и разделялись, на миг в ее глазах мелькала неуверенность и тревога, но лишь до тех пор, пока он не начал ускоряться. Она не была самоуверенной, она была цельной. Неизменно была собой. И дело не в том, что в ней не было страха. Ей это нравилось: возбуждаться, ощущать свое тело, даже немного нравилось чувство страха, и она боялась не своего тела, не его тела или чего-то запретного, не боялась секса, то был страх перед чем-то настоящим, эмоциональной уязвимостью, скрывавшейся за сексом, между ним и солнечным светом, отбрасывавшим тень. Он вглядывался в нее, подобно исследователю, и она не отводила глаз, пока не кончила; и он шептал ей, проникая все глубже и глубже: «Я хочу раскрыть тебя», – под чем подразумевалось и то и другое – заглянуть в нее и трахнуть ее, и этот миг стал отправной точкой, движения бедер ускорились, и они достигли оргазма. Он был убежден в том, что она кончила. По меньшей мере один раз. Кровь прилила к ее лицу, шее и груди. На несколько минут ей овладела стыдливость, и она спрятала лицо. Он обнял ее, прижавшись к ней, готовясь снова заснуть, но через три или четыре минуты – точно не через пять – она высвободилась из кокона его объятий, сказав: «Есть хочу. Ты голодный? Я очень».

Женщины – то, как они смотрят на перемены, адаптируясь к ним, и вновь идут дальше. Он лежал в изнеможении, секс и мощь его чувств лишили его сил. Она же тем временем уже готовилась пойти позавтракать.

3

Анна всегда помнила его в этой потускневшей, полинялой, застиранной футболке цвета клубничного шербета, обтягивавшей плечи, которые ей хотелось обнимать, кусать, касаться губами. Большие, круглые, мощные. Как-то она сказала, что он похож на тяжелоатлета, и он опустил взгляд на свое тело, перевел его справа налево и сказал: «Нет». Он был частью лодочного экипажа, чинил лодки, парусные лодки в Олд-Сейбруке, когда был подростком, и то были меркнущие следы тех времен, так как впервые за пять лет он проводил лето не в доках. Он носил причудливые топсайдеры, те, о которых мог говорить без умолку. Никто из тех, кто носил их, никогда не покупал новые. Никогда. Она напоминала себе, что стоило бы исследовать этот протестантский феномен Новой Англии – никакой новой одежды – в будущем, когда они узнают друг друга поближе. Говорил он медленно. Он тщательно подбирал слова, и, как оказалось, это было уместным, так как он работал в газете, желая стать писателем или журналистом. Так что потребовалось немало времени, чтобы узнать, интересен ли он; она чувствовала, что все еще не понимает этого полностью. Почему-то одно его присутствие осложняло любые подобные попытки.

Вот что целиком и полностью захватило ее: то, как он остановился и уставился на нее, стоило ей упомянуть Шарля Азнавура. Он отшучивался, говоря об Эдди Пальмиери и своих ботинках, но с Азнавуром все было по-настоящему. Иногда, вступая в контакт с человеком, ощущаешь электрический ток. Зззззп. Пугающий звук, что слышен, когда касаешься зубца вилки, не вытащенной из розетки до конца. Короткий рассказ о кассете, купленной после смерти матери. Азнавур на «Шоу Майка Дугласа»[26]. Она выудила из него эту маленькую историю. У стольких записей есть своя история. И твоя вместе с ними. Tapestry[27] Кэрол Кинг. Дерьмо. Не стоит даже и думать о нем. Тридцать миллионов женщин строем шли за ним в магазины. Но Sgt. Pepper? Она не могла даже смотреть на обложку: ее брат был просто вне себя от восторга. Теперь все, что от него осталось, включая пластинки, принадлежало ей. У нее было японское издание хоралов Баха в исполнении Вильгельма Кемпфа. Ее старший брат, Марк, играл на фортепиано. Он был очень хорош, но перестал играть, когда ему было четырнадцать или пятнадцать. Потерял интерес. Иногда он слушал пластинки с фортепианной музыкой. Пластинка Кемпфа была выпущена в Японии, и надписи на обложке не поддавались расшифровке. Конверт помялся, пластинка погнулась, и тонарм над диском вздымался и падал, как рука дирижера, задающая ритм неверной пьесы. Но ее можно было слушать. Как и Ohio Players[28]. Словно капли меда на теле. Она хотела, чтобы на ее тело капал теплый мед. Хотела этого с тех самых пор, как увидела обложку их альбома. Но никому об этом не говорила. Может, стоило ему сказать? Может, он бы смог ее понять.

Он был крепким, и что-то явно ранило его. Ей нравилось думать так же о себе самой, но это проявлялось в его манере держаться, а в ее – нет, и она спрашивала себя, не потому ли он так ее заводит. Кожа этого белого мальчика, привыкшего к солнцу, отливала красным, золотисто-красным, чуть ярче, чем его футболка. Этим летом он не работал, только читал и писал; получал пособие в связи с утратой родителей, помощь сироте, как он ей говорил. Ему платили, пока не исполнится двадцать один. Она не знала о том, что у детей есть социальные гарантии. В его комнате, когда они наконец выбрали пластинку, она обвила руками его шею, пока он целовал ее, забросила на него ногу, затем другую, фактически забралась на него и терлась о его тело, раскачиваясь. Чудесная крепость и прочность тела. Как теплое дерево. Ей так, так, так не хотелось трахаться с ним в первую ночь. Она так, так, так верила в то, что это ее роковая привычка. И она держала дистанцию, держала его на расстоянии, пока не поняла, что сводит с ума и его и себя и это правило, принятое ей, совершенно бессмысленно. А утром этот мощный член в ее руке, течет ей на пальцы, она не могла, не хотела, не стала сдерживаться, все-таки эта ночь была уже не первой, так? В розовом и лазурно-голубом свете зари. Ее трусики на полу. Господи, скользить по нему. Его бедра были широкими, так что ей пришлось растянуться, она чувствовала, как раскрывается, и затем он сказал это, он хотел раскрыть ее, и она совершенно потеряла голову и кончила, и еще раз кончила, и ей нравилось чувствовать его тело, с ней такого никогда не было, ей никогда не нравились их тела до этого дня, если вообще нравились. Ей нравилось, как он пахнет. Всегда важно. Они отправились за оладьями. Целовались за стойкой, губы в сиропе. Пошловато, но ей было все равно. Скользкий тип за стойкой постоянно пялился на нее.

4

Скоро они были вместе, стали парой. Когда говорят «я люблю тебя»? Слова застревают в горле, но ненадолго. Настала осень, но сперва – август, она отправилась домой на пару недель – в Херши, Пенсильвания, вот о чем она не хотела ему говорить, – а Джордж нашел где остановиться на неделю, пока общежитие было закрыто, ведь ему возвращаться было некуда. Расстояние немалое, и они поговорили лишь дважды; он написал ей, она написала ему, бесконечная разлука. Затем волнующий сентябрь, бурый октябрь. Конечно, он ее любил. А она любила его. С чего бы им не любить друг друга? Они закинулись кислотой ясной ветреной осенней ночью, что сменила кристально ясный, хрустящий, чудесный голубой день – и тогда как он ее любил. День был светлым, прозрачным! Джордж читал Конрада, и язык заражал его, как древний выживший вирус, перегружая кору головного мозга жертвы латинизмами и вырываясь во внешний мир. В ночном небе сияли звезды, больше, чем обычно, было видно в Нью-Йорке. Поднимался ветер, иногда дул резко, стирая все следы облаков и влаги над землей – прошлой ночью был ливень, – отбрасывая назад их волосы и обжигая лица прохладным огнем. Подчас казалось, что это сверхъестественный ветер, библейский, в нем чувствовалась смерть, смерть неявная, он был предвестником чуда, Божьего гнева и бессудного, прекрасного спасения. Джордж и Анна закинулись около половины девятого, когда весь этаж, кроме них, собрался в комнате отдыха, чтобы смотреть четвертую игру первенства по бейсболу, где «Янкиз» проигрывали; Джордж не мог поверить, что им это было интересно, разве что все были из Цинциннати. Большинство студентов, по меньшей мере половина, была из трех штатов. Игры с первой по третью показали, что две команды, по-видимому, играли в один и тот же вид спорта, но с разным уровнем техники. Мансон, разумеется, был исключением. Он был феноменален. Остальные игроки в команде напоминали испуганных кошек. Джордж хотел оказаться как можно дальше от всего этого, и кислота действительно унесла его далеко. Анне было приятно заполучить его назад спустя три игры. Они сильно испортили ему настроение. Теперь он был свободен, почти счастлив, она понимала, что причина кроется в ней.

Джордж спустился в бар попить пивка. Анна вернулась в комнату, планируя встретиться с ним в холле. В баре почти никого не было, все смотрели бейсбол, и было еще не совсем поздно, пока он стоял с кружкой в руке, готовясь опустошить ее, вошел декан. Ебаный декан. Шесть и шесть ростом, хромой, преподавал русский язык и литературу и говорил еле слышно, бормоча и заикаясь. Он слегка сутулился и, как ни глянь, напоминал птеродактиля. Фамилия у него была дактилическая: Хэррингтон.

Декану нужно было с кем-то поговорить, а не стоять с затрапезным видом, ужасающе возвышаясь над всем вокруг, и этим кем-то оказался Джордж, одиноко расположившийся у входа. Декан улыбнулся. Он был вежливым, несмотря на нескладность.

– Как у вас дела, декан? – протянул ему руку Джордж, тут же подумав, что странно так здороваться с кем-то из руководства, но слишком поздно: Хэррингтон вложил ее в свою мягкую руку, пухлую, как подушка, и гладкую, почти как у младенца, пальцы Джорджа почти утонули в ней.

– Отлично, – Хэррингтон ощерился всеми зубами. – Р-р-р-рад вас ва-ва-ва-видеть. Я-я-я-янки проигрывают. П-п-п-подумал, что с-с-с-стоит прогуляться.

В Джордже было пять футов одиннадцать дюймов или чуть больше пяти и десяти, и временами, на миг, ему казалось, что в нем действительно пять и одиннадцать, и он смотрел на Хэррингтона снизу вверх, а тот ссутулился еще сильнее обычного, чтобы перекричать фанк-гитару, «Хэммонд»[29] и завывания Донны Саммер. Кучка танцующих белых ребят. В колледже были черные студенты, по пять-шесть процентов в классе, но их редко видели там, где тусовались белые, – обе стороны вносили свой вклад в социальную сегрегацию.

– Исход игры уже предрешен, – сказал Джордж. – Все кончено.

– К-к-к-кажется, д-д-д-да. Ж-ж-ж-жаль. Так в-в-в-вот где в-в-в-вся да-да-да-да-движуха, – вновь осклабился Хэррингтон. Опять эти зубы, губы расплылись, лошадиные зубы, большие, желтые. Джорджа уже накрыло, и кислота начала подчеркивать очертания предметов, и сейчас из-за этих зубов его мозг полностью поглотила Equus[30]. Он сидел на сцене, в ряду студенческих мест, и смотрел сквозь огни сцены, за слепящей белой волной которых исчезли зрители, и с ужасом следил за тем, как Мэриэн Селдес на протяжении трех актов оплевывала Энтони Перкинса, в пяти футах от него лежала голая рыжеволосая девушка, он впервые видел настоящую рыжую, с розовыми гениталиями, пока парень носился по сцене, ослепляя лошадей, а Джордж не мог оторваться от девушки, от ее бледно-белого тела, почти прозрачного. Она тяжело дышала, ее живот вздымался и опускался, очаровывая его. Вот это настоящий актерский труд. Что декан? Не слышно? А, он просто улыбался. Нормальный мужик, улыбка простая, скромная, добрая, но из-за строгого лица казавшаяся гримасой боли. Он был гениален, ему не нужны были проблемы, и вообще, подумал Джордж, ему, должно быть, интересно, какого хуя он забыл среди всей этой управленческой возни. Должность хуже некуда, врио декана, да еще этот предательский язык заплетается по сто раз на дню, тормозит, но это ничего, так как ему все равно не нужно было говорить ни о чем существенном.

Минутное неловкое молчание – как долго оно длилось? – и вдруг лицо декана стало меняться, задвигалось. Его голова удлинилась, начала мерцать. Стена за его спиной приятно заколебалась. А затем, о господи, что? Он снова заговорил. О чем?

– Са-са-са-славное местечко, чтобы расслабиться после за-за-занятий?..

Типа того. Джордж видел, как Хэррингтон превращается в птеродактиля, на которого был похож – сокрушительное карканье, словно бумага, хлопают расправляющиеся коричневые крылья, и он срывается с места, вцепившись клювом в бедро Джорджа, а тот висит головой вниз, беспомощно волочит руки, на лице застыл ужас. Глаза дикие, взгляд беспорядочно блуждает – чье лицо сейчас промелькнуло в его сознании? Один из греческих богов, пожирающий своего сына. На хуй западную цивилизацию, сплошная бойня.

– А вы когда-нибудь замечали… – начал было Джордж и осекся.

– Ч-что?

– Замечали когда-нибудь, э-э-э, что вся западная цивилизация – одна сплошная бойня?

– О, и в самом деле, – просиял Хэррингтон. Ничто не могло обрадовать его больше, чем это студенческое утверждение в пабе пятничным вечером. Западная цивилизация, здесь ее подлинный дух.

– Я об этом думал, – продолжил Джордж. – Как на той картине Гойи…

Его повело.

– О, в самом деле, да, на ммм-многих. Очень к-к-к-кровавые. – Хэррингтон едва не выплюнул последнее слово. Встряхнул головой, чтобы слова бросились вперед, и вновь эта лошадь.

– Один из богов пожирает своих детей, – слова Джорджа расплывались.

– Я п-п-п-полагаю, что это т-т-т-титан Кронос, – предположил Хэррингтон. – Я-а-а са-са-са-вершенно не с-с-с-ведущ в иса-са-са-кусстве. Но я так са-са-са-читаю, да. На ла-ла-латыни С-с-с-с-с-с-с-с-с-с… – он набрал воздуха, – Са-са-са-са-сатурн. Кажется.

Какая снисходительная ложная скромность. Сатурн, проще некуда – он едва мог это выговорить – знал, что рисуется.

– Да, Кронос, ага, точно, – согласился Джордж. Он не мог прекратить болтовню, хотя неодушевленные предметы вокруг явным образом двигались, глаза, лица, плитка на стене, Боже мой…

Забавно, но ему этот мужик вообще-то нравился.

– О’кей, – проговорил Джордж, – например, так, Гойя, Кронос. Сатурн. Есть в 90-х на Мэдисон одна закусочная, кажется… может, на Лекс? Нет, на Мэдисон. Там у них во всю стену огромная роспись, а вдоль столики стоят, и тело Гектора влачится за Ахилловой колесницей у троянских стен. Просто гигантская. Довлеет над каждым ланчем.

– Знаете, а я ны-ны-ны-не прочь на нее в-в-в-взглянуть, – заинтересовался Хэррингтон. – Па-па-па-полагаю, речь о га-га-греках?

– Ага, – ответил Джордж. – Греческая закусочная. Ни колы, ни пепси. Да. На восточной стороне. Мэдисон-авеню.

– Что ж, та-тогда это ве-ве-весьма ца-ца-ца-целесообразно.

До Джорджа дошло, под кислотой это ощущалось каким-то особенным открытием: тот использовал вводные «о, в самом деле» и «что ж», когда готовился выговорить фразу.

– Декан, мне пора, чувак. То есть, извините, не чувак. Мне пора. Всего хорошего! Я вообще-то уже уходить собирался. Правда.

Он был взбудоражен, говорил бессвязно. Хэррингтон смотрел на него большими, дружелюбными глазами.

– Мне надо с девушкой встретиться, – уточнил Джордж. Произнес это театрально, мужественным, заговорщическим тоном. Чтобы объяснить свое отбытие, не нуждавшееся в объяснении. Общество с его ебаными парапсихологическими требованиями, Господи. Вселенная набирала скорость. Все, на чем задерживался его взгляд, начинало пульсировать.

– О, п-п-п-превосходно, – сказал декан. Снова эта большая рука. И в ней что-то невыносимо нежное, чуть неуклюжее, мягкое. Другие люди. Джордж развернулся, слабо взмахнул рукой и взбежал по лестнице навстречу ночи, свободе и Анне. Она ждала в пяти футах от пролета, на краю холла со множеством дверей.

– Надо убираться отсюда, – обратился к ней Джордж.

– Дичь какая. Клянусь, я сейчас видела Икабода Крейна[31].

– Это был декан.

– Ну да, но он был так похож на Икабода Крейна, что теперь я жду, когда появится всадник без головы. Хреновый будет трип, да? Что-то типа шоу Арка Линклеттера. Увидеть что-то безголовое, когда трипуешь, та-а-ак обломно.

– Я с ним говорил. Внизу. Декан Икабод. Его лицо начало разлагаться, пока я с ним говорил. Стены двигались, его лицо расплывалось, я думал, оно вот-вот отвалится и упадет к моим ногам…

– Точно, – сказала Анна. – Он и станет всадником без головы.

Затем плавным пассом, загадочным образом понятным Джорджу, она отступила назад и закружилась, как балерина, издав нечто вроде: «Уи-и-и-и-и!»

Джордж закрыл глаза:

– Господи, не делай так, я этого не вынесу.

Анна кружилась и, кажется, смеялась:

– Мы пи-и-издец как упоролись…

Две девушки, спускавшиеся в паб, взглянули на них и прыснули. Их смех был недобрым. Анна продолжала кружиться, и перед Джорджем бесконечной чередой одновременно мелькало четыре или пять фигур, оставляя след.

– Не надо, – взмолился Джордж. – Клянусь, у меня щас крыша рухнет.

Она остановилась:

– Бедненький. Идем. Упс, что-то голова кружится. Давай, возьми меня за руку.

Она переоделась в цветастую юбку, в вязаную хлопковую рубашку; ее ладонь, покоившаяся в его руке, лежала на борту джинсовой куртки, выцветшей от времени. Не было ничего приятнее, чем держать ее за руку. Двадцать восемь – двадцать семь – ее добавочный номер. Он был выжжен в самой глубине его черепа так надежно, что, если он видел телефон где-нибудь в кампусе, как тот, что сейчас висел перед ним на стене старой офицерской общаги времен Первой мировой, где-то в душе напрягалась некая мышца, порываясь набрать этот номер, и неважно, что сейчас она была с ним, – это доказывало всю мощь павловского рефлекса, вызванного образом телефонного аппарата.

Они вышли на четырехугольный двор навстречу порывам переменчивого ветра, и тот столкнулся с ними сотней мимолетных касаний.

5

В ту ночь тот ветер стал их попутчиком, говорил с ними, живое существо, обладавшее мыслями и волей, они познакомились с ним и понимали его при помощи кислоты. Они спустились в подземку, где лица вокруг были почти невыносимы, как и граффити, и запахи, и переменчивые узоры, и пятна, и подтеки на выстланных линолеумом полах вагонов поезда. Тысячеголосая громада скрежещущей стали. Миллион окурков и прилепленных жвачек, уже черных или вульгарно-серых, еще не почерневших. Внезапно Анна увидела каждого из тех, кто выбросил жвачку, его жвачку, ее жвачку, его бычок на полу, мужчин в костюмах, бродяг, рабочих, пуэрториканских девчонок из Бронкса, нервничающих старух и беспокойных стариков – все они множились в ее сознании, как быстро воспроизводящееся общество, медсестры, секретарши, копы; все напоминало странную вставку Совета по рекламе, посвященную обществу. Она закрыла глаза, пытаясь ее выключить, но не сумела, и образ все разрастался, как инфицированный калейдоскоп, пока перед ее глазами не заплясали толпы людей, бесконечный водоворот лиц.

– Лепестки на влажной черной ветви, – шепнула она на ухо Джорджу.

Он посмотрел на нее:

– Боже, только не сраный Паунд.

И засмеялся.

Она смеялась вместе с ним.

– Призраки!

– Нет, не надо. – Он хохотал, согнувшись пополам.

Очевидно, они сошли с ума.

– Лица! Толпы! – сказала она.

Затем отвела взгляд, позволив ему уплыть вместе с сознанием, пока не сфокусировалась на мелькающих двутавровых балках, черных, как сажа, бля, подумать только, на них держится вся улица там, наверху. Затем Джордж продекламировал:

Один год разливались воды,

Один год они бились в снегах…[32]

– О нет, – вмешалась она. – Никакого сраного Паунда, ни мне, ни тебе. Хватит твоего сраного Паунда!

О, эти звуки: сталь на стали, перестук и грохот, миллионы в день, миллионы в день, и рельсы, казалось, хрипло пели об этом, и Джордж тоже пел ей об этом, склонясь к волосам, туда, где должно было быть ее ухо. Она представила этот мыслительный процесс, определение местоположения уха под волосами. Он пел: миллионы в день. Она и он почти валились друг на друга, но она хотела, чтобы они выглядели нормальными, – разве не каждая женщина этого хочет, и почему это так мало значит для стольких мужчин, а хуже всего то, что для самых желанных это наименее важно – она хотела, чтобы они сидели прямо, а не испуганно таращились на какую-то пульсирующую точку на стене у чьей-то головы. С каждым новым приступом она снова бормотала: «О боже» – и закрывала глаза, но ее настигало головокружение, и приходилось открыть их опять, и на минуту где-то там ей казалось, что придется сойти с поезда, дернуть стоп-кран и убраться из вагона, или ее стошнит, или, чего хуже, она умрет… но все прошло. Она попыталась достичь дзен, внутреннего покоя, впустить дух силы в раскрытые ладони. Шум: лязг и визг перегруженного металла, двери хлопают, открываясь и закрываясь, сигналы и крики абсолютно…неразборчивые…сообщения… из древнего громкоговорителя, словно глас нелепого божества, утратившего надежду на понимание, звук замыкающей проводки и упущенные зловещие истины. Смешанные с парой невнятных электрических слов – электрических слов, экстатических слов, – казавшихся им понятными.

– Он говорит: «Боже мой, боже мой, для чего ты меня оставил?» – сказала Анна после объявления кондуктора.

– Вообще-то, он сказал: «Следующая – Франклин-стрит, осторожно, двери закрываются», – возразил Джордж.

– Ох, да не будь ты таким засранцем, – сказала Анна и ударила его по джинсовому бедру, не очень сильно, но достаточно, чтобы подкрепить свои слова, и оба уставились на то место, куда пришелся удар, как будто видели столкновение кулака с четырехглавой мыщцей, снова и снова, в замедленном воспроизведении. И не могли оторваться.

– Вау, – наконец сказал Джордж, и они снова начали смеяться. Они были вместе, это удерживало их здесь, позволяло выдержать обострившееся ощущение мира, они смотрели друг на друга с изумлением, или удивлением, или и с тем и с другим, и каждый понимал всю настоящую глубину духа и реальности мыслей, чувств, надежд и чаяний другого. Кислотная ясность, кислотная истина.

– Если бы я сказал, о чем ты сейчас думаешь, – сказал Джордж.

Долгая пауза.

– Конечно, ты бы оказался прав, – сказала Анна.

Долгая пауза.

– Да, – сказал Джордж.

Еще более долгая пауза.

– Знаю, – сказала Анна. – Запомнишь и расскажешь мне потом, и я запомню, а потом расскажу тебе.

– Ни хрена, это совершенно невозможно, – возразил Джордж. – Подумай.

Пауза.

– Не могу об этом думать.

Пауза.

– Я уже сам не помню.

Пауза.

– Что не помнишь?

– Вот именно. В этом все дело. То есть именно в этом. Что именно я забыл? Помнить – значит жить. Но это и противоположность жизни, так как если ты о чем-то вспоминаешь, то забываешь другое, так? Слишком многое нужно помнить.

– И слишком много воспоминаний, причиняющих боль.

Анна знала, что значили ее слова. У него же была своя версия, она видела ее темный силуэт, словно тень внутри.

Они грохотали и лязгали во временных промежутках, миллиарды лет, потеряв друг друга и мир, пока не добрались до Саут-Ферри, где поезд совершал невероятный поворот, чтобы прибыть на кривую платформу, крича в повороте, словно рвалось железо, алюминий и сталь. Рифленые стальные панели, как ряды зубов, автоматически выскользнули из платформы навстречу дверям вагонов, чудовищные зубы, перекрывающие широкий промежуток, возникший из-за круто изогнутой платформы, не совпадавшей с прямыми, как линейка, вагонами. Стальные зубы. Черные и серебряные, мерцают отражения. Она и он поднялись по лестнице наверх, на свежий воздух. Наверху она подумала: медленно или быстро они поднимались? Она уже не помнила. Запах гавани и моря, ощущение молекул, бесконечно атаковавших лица, нырявших в бронхи и легкие, эротический воздух проникал в них, обволакивал их, касаясь самого сокровенного, бесстыдно, настойчиво ласкал их, отрывая от земли, и он спросил: «Ты это чувствуешь?» И в ответ услышал звук, безошибочный, низкий и тихий: она все чувствовала – этот воздух, эту ночь, эти оперенные ветром пальцы – все оживало, обретало разум, столь яркое, почти невыносимое. Изумительно. И свет: они могли шагать по его лучам, прыгая по миллиону камней, что сверкали в воде. Он остановил ее.

– Мы не можем ходить по воде и не можем ходить по воздуху, – сказал он.

– Знаю.

– Нам нужно помнить об этом.

– Ясно. То есть у меня уже такое было.

– Хорошо.

Кажется, он успокоился, и она была этому рада.

– Не переживай, малыш. Никакой херни типа Линклеттера этой ночью не случится.

На паром они перебрались на негнущихся ногах, онемев, телепортировавшись с другой планеты, непривычные к здешней гравитации, – ЛЮДИ ЗЕМЛИ – они таращились то туда, то сюда, Джордж еле оторвался от невероятных, размером с кулак, вымазанных грязью и сажей клепок и болтов в контрфорсах, крепивших фальшборт к палубе, от линолеума с длинными трещинами, от голосов и лиц. Они поднялись наверх, вышли на палубу по правому борту, уселись, ощущая ветер и невыносимый грохот гигантских двигателей отходящего парома. Отойдя вправо на четверть мили, судно взяло курс на порт, пересекая канал, за которым стояла знаменитая исполинская необычная статуя, покрытая патиной, освещенная со всех сторон, блистающая над морем, и ее зеленые отблики напоминали неоновых угрей на покрытой рябью воде.

– Кто мог построить такое? – спросил Джордж.

– Французы! – ответила Анна, и он рассмеялся. Замысел ей нравился. Позади, у кромки воды, на краю земли вздымались безумные громады: немыслимый сад корпораций из камня, стали и стекла. Одна за другой, одна за другой, и затем, в самом конце, на западной оконечности острова, два черных исполина, затмевающие все остальное.

– А кто мог построить это?

– Мы, – со скукой бросила Анна.

– Я тут ни при чем.

– Неправда, ты мне рассказывал про своего дядю.

– Да он просто панели к стенам крепил. Я о другом: чье было решение и кто его воплотил? Они же просто гигантские.

Разговор перетек к поцелуям и ласкам на скамье. Дело принимало серьезный оборот.

– О боже, перестань, – отстранилась она. – Я не выдержу, это слишком.

Он откинулся на спинку скамьи.

– Жалеешь, что пропустил последнюю игру первенства?

– Знаешь, с тех пор как мне стукнуло семь, я жил, умирал, дышал и не дышал ради этой команды. А теперь… ммм… Нет. Это все было до того, как мне попалась такая высокосортная – высококлассная женщина, как ты.

– Киска, ты хотел сказать. Высокосортная киска.

– Я бы никогда так не сказал. Слишком вульгарно и унизительно.

– Ага, и как раз это ты собирался сказать.

– Нет. Вовсе нет.

Она поцеловала его. Вдруг она снова обрела способность целоваться. Малейшее проявление развязности затронуло что-то внутри ее. Он говорил ей, что ее поцелуи самые ласковые. Секс в таком нежном режиме она не любила, но когда дело касалось поцелуев, они должны были быть медленными, гибкими, жадными, влажными. Они кое-что напоминали ему, и теперь эти воспоминания преследовали его. Иногда она легонько терлась щекой о его щетину. Ей овладела маленькая, глупая гордость оттого, что его внимание теперь было приковано к ней, а не к бейсбольной команде.

– Что-что?

– Твои поцелуи, – сказал он.

– Да? Интересная тема.

– Мать приходила ночью ко мне в комнату и целовала меня.

– Когда ты был ребенком, желала спокойной ночи?

– Нет, не так.

– О.

– Как-нибудь расскажу. Но не сейчас. У меня голова взорвется.

– О, малыш.

– Очень важно помнить, о чем ты лгал, – сказал позже Джордж.

– Что?

– Помнить, о чем солгал, чтобы не облажаться, противореча себе самому.

– Ты что, солгал о своей матери?

– Нет. Но ты знаешь, о чем я. Например, я сказал одному парню на этаже, что в школе играл в бейсбол. В девятом классе. На самом деле я хотел попробовать, но не срослось. Теперь я должен помнить, что он считает, что я играю в бейсбол.

– О, господи, – вздохнула Анна. – Я такой херни терпеть не могу. От этого я теряю веру в надежность вселенских механизмов.

– Но ты так никогда не делала, да?

– Ох, какой ветер. Господи, что за ветер, – сказала Анна. Джордж засмеялся.

Ветер. В нем время растягивалось, поднималось, падало и плескалось на волнистой воде, создавая внутри себя новые измерения. В какой-то миг Анна прошептала ему на ухо, так как тоже знала об этом, знала, о чем он думает: в нее падают годы и дни[33], он точно знал, что она имеет в виду, точно, что жизнь непреходяща! И за ее пределами, без времени, без срока и без срока, бухта, свет, ветер, смысл всего этого нырял в глубины вод, в глубины земли, о, глубина смысла, самого смысла! Нельзя и помыслить этого. Смысл! Стоять на ветру – что значит ветер? – ее соски затвердели под хлопковой рубашкой, и он шепнул ей на ухо, что собирается сделать. Он хотел слегка коснуться ее, и она кивнула, и его ладонь прошлась по одному, затем по другому, туда и обратно, ее глаза закрылись, и он понял, что нужно обнять ее за талию другой рукой. Это длилось лишь несколько секунд, но, как и все остальное, запечатлелось на барельефе во времени. Конечно, настоящее было вечным, проблема была в том, как научиться проживать его вечное. Так было после минувшей вечности объятий у поручней в звездном ветре, ночи редко бывали такими ясными, что даже нью-йоркское небо было залито светом – нам надо позвонить Карлу Сагану, сказал он ей, это слишком – паром причалил к острову Стейтен, гигантские двигатели загромыхали, давая задний ход, противодействуя инерции судна, и паром тяжко врезался в свайный отбойник. БААМ и снова БААМ, Джорджа и Анну почти швырнуло на палубу, треск, скрип, стон дерева и подпорной стены, шум, как гигантский поток гармоничных, отчетливых звуков, треск и стон каждой сваи, дерево растягивается, дерево вздыхает, звучит их хор, пока паром скользит к пристани, машинотворная современная симфония стали и дерева – разум терялся, пытаясь различить все эти звуки; все страдальческие лица.

– Влажная черная ветвь, – сказал он ей.

– Да, да, да.

– Как насчет влажного черного бушприта?

– Был нос, да в бушприт перерос.

– Хорошо, очень хорошо.

– Знала, что тебе понравится, лодочный мальчишка.

Через некоторое время паром вновь отчалил, они опять пересекли гавань, ветер стал устойчивее, сильнее, ему казалось, что он мчит его домой; в мозгу яркой вспышкой просияло: твой дом здесь и сейчас. Было так холодно, что казалось, они оба замерзнут на месте. Они побрели внутрь, к электрическому сухому теплу длинной серой металлической базилики, где каждое утро на бесконечных скамьях сидели пассажиры из пригорода.

– Дом там, где ты здесь и сейчас, – сказал он ей. – Вот где дом.

– На пароме?

– Где угодно. – Он обхватил себя руками. – Сейчас. Здесь. Везде.

– О. – Она развела его руки и прильнула к груди, и его руки вновь сомкнулись, как будто предназначенные для объятий.

– Хотела бы я, чтобы это было правдой. Но дом нечто более… онтологическое. Во всяком случае, то, что существует в нашем сознании. Это развивающаяся категория моральной жизни. Далеко идущая.

К этому времени она уже просто бубнила, уткнувшись в его грудь.

– Как сраный первородный грех.

– Боже, нелегко тебе живется, – протянул он.

Она засмеялась.

В пригород они вернулись чуть позже часа ночи, выйдя из метро и послонявшись по пустому Линкольн-центру, у черных зеркальных бассейнов за зданием оперы, сверкающих, манящих окунуться, на что они не отважились, возбужденные и даже слегка напуганные (он был слегка напуган) массивными абстрактными скульптурами, стоявшими на каменных пьедесталах посреди воды. Из бронзы, темной, как вода. Он достал косяк из кармана куртки, зажег, задержал выдох, уставился на статуи.

– Что это? – спросил он.

– Генри Мур, – ответила Анна. – Английский скульптор. Лежащие фигуры. Может, поделишься? Мы здесь точно одни?

Он протянул ей косяк.

– Ты что, кого-нибудь здесь видишь? Кроме этих вот голых. Глаз привыкает, и они кажутся мягкими.

Она затянулась, выдохнула и сказала:

– Люблю Генри Мура. Он разбирается в телах.

Их тела, прильнувшие друг к другу, их взгляды. Анна вернула ему косяк. Она ощущала его крепость, подобную статуям Мура; когда она смотрела на них, то желала окунуться в них, проникнуть в них. Она ждала от них тепла, как от вечного солнца. Она желала погрузиться в них с головой, раскинув руки. Изголодавшаяся по любви. Теперь она могла приникнуть к нему, исполнить свое желание здесь и сейчас. Она попробовала сделать это. Она прижалась к нему сильнее. Ноги почти ослушались его, и они завалились влево. Анна смеялась и смеялась, пытаясь все объяснить, – ты должен быть крепким, повторяла она – и он смеялся вместе с ней, но не мог понять, что в действительности произошло, и она знала это. Тогда они оба знали: она знала, что в этом смешного, а он не знал, и она знала, что он не знал, а он знал, что она знает и это – и это снова их рассмешило. Он все спрашивал: «Что? Что?» – но ответа не было, и каждый раз, когда он повторял: «Что?» – они смеялись все сильнее. Уйдя оттуда, они углубились в комплекс зданий, обнаружив площадку с крытой сценой, а за ней забор, откуда открывался вид на пустынную Десятую авеню, жилые небоскребы и многоквартирные дома. Они покурили еще немного, но не до конца. Он хотел положить косяк в карман, но она остановила его руку. «Не надо», – сказала она. Он посмотрел на нее и щелчком смахнул его за проволоку забора на тротуар под их наблюдательным пунктом. Затем они пошли назад, забрались на сцену, пели песни и декламировали с нее – под кайфом выходила пародия на исполнение как таковое, полностью понятная им, и они наслаждались ей, но позже ни он, ни она не могли вспомнить, о чем они говорили и пели на сцене той холодной, ветреной ночью. Джордж вспомнил, что ему удалось очаровать ее, более того, он так и не утратил нового ощущения оглушительного освобождения.

Затем они вернулись на Бродвей и прошли около двух кварталов, пока их не утомили шум уличного движения и движущиеся огни, и почти недееспособный Джордж втянулся в поток машин, волшебным образом поймав такси, со знанием дела избежав опасности быть раздавленным, – она наблюдала за ним и почему-то знала, что он не умрет. Он никогда не умрет. В его голове в это время крутилось кислотное кино, которое его сознание превратило в танец, прелестный променад, где сигналящие и уклоняющиеся автомобили не имели никакого значения. Такси затормозило рядом с ним, его ладонь легла прямо на дверную ручку, чтобы он открыл ее, Анна со всем возможным спокойствием следила за ним, и затем он и она оказались в такси. Они все больше сближались, пока сперва не встретились их губы, затем языки, и Джордж вошел в ошеломительный туннель желания. Они целовались медленно, педантично, будто бы каждое новое движение рта и языка было диссертацией в ответ на предыдущее движение партнера. Его рука лежала на ее коленях, ладонь – на бедре, склоняя ее ближе к себе, чувствуя точку, где сходится столько плоти. Они говорили при помощи рта, но без слов. Пока она не отстранилась…

– Во рту пересохло, тайм-аут, – сказала она.

И у него.

– Надо чего-нибудь выпить, – сказала она.

– У меня в комнате есть банка колы.

– Бог мой, кола, – сказала она, сползая с сиденья и снова заходясь смехом. Он посадил ее обратно.

Доехали до 114-й улицы. То, как они искали нужную сумму, выглядело комично. Джордж нашел пятерку и расплатился. Они вышли на Бродвее, свернули на 114-ю, пока не дошли до дерева за Карман Холлом – маленького, юного, недавно посаженного деревца, изувеченного, валявшегося на тротуаре, вырванного из скудного квадратного клочка земли, поваленного ветром, что был с ними всю эту ночь. Прекрасным, бездумным ветром, и после того, как они увидели корни и корешки, похожие на нервные окончания, внутренности или миниатюрные кости, как это неправильно – видеть, как что-то живое вывернуто наизнанку. Затем, пронизанные чувством трагедии, они отправились дальше и впереди, в конце квартала, на пересечении с Амстердам, увидели все остальное: полицейские автомобили, темные силуэты полудюжины копов в характерных фуражках и красные с белым огни, яркие, мелькавшие так быстро, что галлюцинации моментально вернулись.

Годы спустя, когда каждый из них жил своей жизнью, они ассоциировали ту ночь, тот ветер, печальное дерево, вырванное с корнем, юное, уничтоженное, и свое первое чувство невосполнимой потери с Джеффри Голдстайном, выпавшим из окна Джон Джей Холла, – живым существом, нежным и юным, словно то дерево, лишенным места в этом мире и умирающим на тротуаре ночного Нью-Йорка.

6

Остаток квартала до перекрестка с Амстердам-стрит они преодолели сквозь плотную завесу ужаса, зная, что ждет впереди. Когда они поравнялись с восточными воротами на 114-й, между Батлер и Джей, где лестница вела к галерее у теннисного корта, Анна остановилась, схватив его за руку и не пуская дальше. Что-то внутри подсказывало ей: не стоит смотреть на это, и дело не в том, что впереди ждала кровь или нечто ужасное – дело было в ней, в самой ее сущности – то говорил животный инстинкт, словно они шли навстречу ее смерти, словно она была поваленным деревом и там лежало ее тело.

– Пойдем наверх.

– Не могу. Я должен посмотреть, что там случилось.

– Для газеты?

– Да.

Секунду они молчали, затем Джордж предложил:

– Поднимайся наверх, а я подойду попозже.

В ответ она покачала головой. Она потянула его за собой, но он оставался на месте. Какой же он тяжелый, физически и не только. Он слегка потянул ее за собой, и она поддалась. Свернув за угол, они подошли к телу на тротуаре: место происшествия еще не оцепили, но рядом стоял полицейский, не давая подойти ближе. «Не задерживайтесь», – сказал он.

К северу от тела копы теснили людей, чтобы закрепить на столбах оградительную ленту. Джордж заметил, что Артур уже был там, делал снимки, сверкая вспышкой, перезаряжая камеру, пытаясь подобраться как можно ближе, пока позволяет полиция. На его шее была цепочка, с которой свисал сомнительного вида пропуск. Чуть поодаль стоял детектив, наблюдавший за ним. Джордж сообщил ему, что тоже работает в «Очевидце», спросив, был ли погибший застрелен.

– Спрыгнул или упал.

– Из Джон Джей?

– Вот это здание?

– Да, это Джей.

– Значит, из Джон Джей.

Коп курил, и когда затягивался, выглядел так, будто вот-вот готов был выплюнуть легкие.

– Я думал, ты имел в виду колледж на 57-й.

Джордж стоял и смотрел на него.

– Не знал, что на 57-й есть колледж.

– Ты что, не местный? – спросил детектив.

– Восточный Коннектикут.

– Ясно. Джон Джей Колледж. В центре. Криминология и все такое. Такие, как я, его хорошо знают.

– Кто-нибудь видел, с какого этажа он упал? Вы представитесь? Вы из два-семь?

Все произносили номер участка, называя две цифры.

– Вообще-то, из два-пять, просто был на 110-й, когда услышал вызов. Я – детектив Джон Снеттс. Кроме шуток. С-Н-Е-Т-Т-С.

– Кто-то из два-семь прибудет, или вы этим займетесь?

– Отдел по расследованию убийств. Манхэттен, север. Мое дело подготовить почву.

– Убийств? – спросил Джордж.

– Они всегда первые, – ответил Снеттс.

Джордж поблагодарил его. Анна не смотрела на него, ее взгляд был прикован к мальчишке на тротуаре, к неестественно вывернутым конечностям. Джордж коснулся ее спины. Они взглянули на Артура, сновавшего над телом со своим фотоаппаратом, погрузившись в специфику обстановки, как заядлый хирург, – полицейские практически не обращали на него внимания. Он выискивал поблизости надежные источники света. Пухлый – было в нем нечто, заставившее Анну подозревать, что он девственник, – но пылкий и проворный. Пару секунд он смотрел на них, затем по-артуровски кивнул и вернулся к работе. Джордж указал на другую сторону улицы, смена фокуса. В ста пятидесяти футах напротив почти чудесным образом находилась больница Святого Луки, чуть ближе, где все гудело, свет слепил глаза, стояли оранжевобокие «Скорые», виднелись черные силуэты копов и медиков, проходивших сквозь двойные двери в приемник и возвращавшихся обратно. Мальчишка разбился прямо у больницы «Скорой помощи». Свет полицейских мигалок, машин «Скорой помощи»: тошнотворное, головокружительное мгновение, сюрреалистичное, как и все, что происходило этой ночью. Джорджа словно на миг подключили к иностранному телеканалу: немецкому, польскому или русскому, со странным освещением и сомнительной ценностью. Язык ничего не выражал.

Три медика из больницы склонились над мальчиком, но вскоре поднялись, срочных мер уже не требовалось.

– Констатируем в госпитале, – сказал один из них Снеттсу, и тот кивнул.

– Запишу час тридцать девять.

Двое принялись вытаскивать носилки из кареты.

– Надо дождаться ребят из убойного и судмедэксперта, пока не забирайте его, – предупредил их Снеттс.

Лицо Анны было спокойным, серьезным, ни тени ужаса, Джордж осознал, что и его собственное было таким же. Кислота давала отрешенность, или нет, следовало назвать это принятием – вот оно, кажущееся реальным, неразрешимое, неизменное, неумолимо таинственное, полное фактов настоящее, которое нельзя запланировать, нельзя переиграть в памяти, изменив его, ведь оно перед тобой, в твоей голове, и ты принял его.

Он попытался представить, как это больно. Быть может, теперь перед лицом смерти он будет вот таким: может ли кислота изменить твое отношение к смерти? Больно будет лишь секунду, он отсчитал ее: раз одна тысяча[34]. Затем ты оказываешься в темноте, похожей на сон. Боже, какой чудовищный удар. Лицо Анны рядом: застывшее, безмолвное, серебристо-розовое, по нему пробегают красные и белые вспышки, полицейский стробоскоп.

– Я чувствую, – сказала она. – Чувствую, как падаю, падаю, падаю, ничто в мире еще так не падало. – Она была где-то далеко, голос был спокойным, как вода в пруду, и неясно было, что лежит в глубине.

– Но упала не ты, – сказал Джордж.

Она повернулась к нему:

– Вот как? Я это чувствую. Вижу темный водоворот, а затем ослепительный свет, падаю, падаю, падаю. Падаю. Никогда не представляла, каково это. Твой желудок выстреливает в небо. Ты падаешь, а то, что внутри, хочет остаться там, где ты был. Легкие забиваются в глотку. Кожа идет волнами, как вода, тянется вверх. Это безумие. Это отвратительно. Странно, но в какой-то степени это даже комфортно, заманчиво. Полет. Таков, какой он есть.

Он хотел обнять ее, притянуть к себе, но чувствовал, что ей это не нужно, и товарищески опустил руку на ее плечо, а затем убрал.

– Мы не можем летать и не можем ходить по воде, – прошептал он.

– Люди все время так говорят.

Четыре копа стоят у одной из патрульных машин. Снеттс сказал одному:

– Джимми, дай рацию, кто там, наверху?

– Карельсен и Дурик.

– Оказывается, они называют одного из своих «дуриком», – тихо сказал Анне Джордж. Та посмотрела на него без удивления, просто приняв это как должное. Факты. Парень по кличке Дурик.

– Пара придурков, – процедил Снеттс. – Какой позывной у Карельсена?

Коп что-то пробубнил, Снеттс нажал на боковую кнопку, затем сказал:

– Один-четырнадцать, прием, один-четырнадцать, – снова нажал кнопку – две последующие секунды показались Джорджу очень долгими, – а потом послышались помехи и:

– Да, это один-четырнадцать, прием.

– Детектив Джон Снеттс из два-пять. Подтверждаю, что вы в Джон Джей Холл, какой этаж, прием?

– Подтверждаю Джон Джей, тринадцатый, прием.

– Сколько свидетелей, прием.

– Двадцать, может, тридцать. Никто не видел, что случилось, но почти все слышали, прием.

– Ладно, иду наверх с Джимми и как его там… – Снеттс щелкнул пальцами в сторону копа по имени Джимми, указал на его напарника.

– Томми Тонелли, – сказал Джимми.

– Т.Т., – сказал Снеттс. – Прием.

– Подтверждаю, конец связи, – донеслось из рации.

– Мне тоже надо наверх, – сказал Джордж Анне. Она обернулась, движения ее были медленными, будто в банке с гелем. Глаза смотрели куда-то вдаль.

– Чувствуешь, какой бетон твердый? – послышался ее глухой голос. – Какой холодный?

По неизвестной причине, о которой он думал позже, он ответил:

– До конца времен.

– Эй, Очевидец, – окликнул его стоявший сзади Снеттс. – Покажи, как побыстрее попасть внутрь.

– Идем, – тихо позвал Анну Джордж.

Шли в молчании. Снеттс был впереди, постоянно оборачивался и спрашивал, туда ли он идет. Двое в форме держались сзади. Когда они поднялись по лестнице, ведущей со 114-й на территорию кампуса, Джордж указал Снеттсу на дорогу, огибающую старый теннисный корт. Снеттс ускорился, обогнал их всех, но они настигли его у древних лифтов, как и рассчитывал Джордж[35]. Прогромыхав вниз, один из них распахнул двери, и Анна доехала с ними до пятого этажа.

– Что с моей кокой? – спросила она.

– Ты знаешь, где ключ. Дождись меня или приходи потом в офис.

Прекрасная женщина скрылась за дверями лифта, и Джордж перевел взгляд на Снеттса. Все вокруг двигалось медленно, двери лифта клацали и грохотали, и он слышал отдельные звуки, видел каждую черточку на лице Снеттса и как тот встретился с ним глазами. В его голове звучал голос Анны и слово «кока». Кока. Погоди-ка.

– Кока-кола, – сказал он Снеттсу. – Газировка такая.

Казалось, прошло полчаса с тех пор, как она сказала «кока», и он выставил себя дураком, а Снеттс даже не понял, о чем речь[36], и они, конечно же, поднялись всего на один этаж, так что прошло лишь несколько секунд.

Снеттс ответил ему полукивком и четвертью улыбки.

– Полагаю, чуть раньше ты уже принял кое-что покруче. – Он предупредительно вскинул руки: – Не мое дело, я из другого отдела.

– Мы наслаждались просветленностью, – сказал Джордж. – Катались, э-э-э, на пароме.

– А, просветленность, – сказал Снеттс. – Немногие постигают сатори на пути к острову Стейтен.

Джордж задумался.

– С ней я могу найти его где угодно.

– Ну да, – согласился Снеттс. – Есть такое.

Тринадцатый этаж. Число, приносящее несчастье[37], сегодня больше, чем когда-либо, но совесть не мучила ни МакКима, ни Мида, ни давно умершего Уайта, ни кого-либо в университете. В бесконечном коридоре с узкими дверьми, ведущими в маленькие узкие комнаты, царил переполох, ощущавшийся Джорджем, едва успевшим выйти из лифта. Будто была учебная пожарная тревога или угроза минирования: двери раскрыты, в коридоре говорят люди, женщины со спутанными волосами в длинных хлопковых рубашках, у кого-то на глазах слезы, они обнимаются или обнимают мужчин в шортах и футболках. На улице стало прохладно, но здесь стояла жара, на верхних этажах Джей всегда было жарко. Тупое, громоздкое, грубое здание с дешевой отделкой внутри: к верхним этажам поднималось все тепло отопительной системы, а из-за крытой медью крыши в солнечные дни там припекало. Летом можно было сдохнуть от жары.

У окна виднелся костлявый юнец в ковбойских сапогах, штанах хаки и куртке-сафари, несмотря на жару. Он сидел на корточках спиной к стене, курил сигаретку, стряхивая пепел за стоявшую рядом батарею.

Снеттс пикировал на него, как сокол на полевку.

– Как тебя зовут, сынок?

– Текс.

– Ну конечно, – беззлобно усмехнулся Снеттс. Присел рядом. Джордж остался стоять, оглядываясь по сторонам.

– Текс, ты видел тут наверху кого-нибудь из полиции? – продолжил Снеттс.

– Они там, где окна, что выходят на Амстердам, – Текс махнул в ту сторону рукой, в которой держал сигарету.

– Знаешь упавшего парня?

– Знаю, но он не упал.

– Как его зовут?

– Джефф Голдстайн.

Снеттс взялся за блокнот.

– Джеффри, значит?

– Да, вроде так.

– Так ты говоришь, он не упал?

– Его кто-то толкнул. Или он спрыгнул. Вам трудно будет разобраться.

– А почему ты считаешь, что его толкнули? – спросил Снеттс.

– Я сказал, что он не упал, – возразил Текс. – Его столкнули или он спрыгнул. Он был с каким-то парнем. Была ссора.

– Ты это видел?

– Слышал. Все слышали. Джефф кричал, плакал.

– По какому поводу? – Снеттс тоже закурил. Он курил «Парламент». С пластиковым фильтром, чтобы можно было зубами держать. Текс курил «Лаки Страйк» без фильтра. Пачка белая, красно-черный круг мишени на полу рядом с ним. И тоненькая зеленая полоска.

– Трудно сказать, – ответил Текс. – Самая обычная поебень: ты говорил, что любишь меня, et cetera и все такое.

Он произнес et cetera как Юл Бриннер, скрещенный с Джимми Роджерсом.

Снеттс по-прежнему смотрел на него.

Текс тоже не отводил взгляда.

– Он был голубым.

– То есть он был гомосексуалистом?

Текс смотрел на него своими карими, беззлобными, чуть любопытными глазами. Совершенно нечитаемыми. Он задержал взгляд чуть дольше, чем хотел.

– Да, именно так, сэр. Так это называется. Я их слышал. Был в комнате отдыха. Потом пошел в туалет, посрал. То есть следует сказать «испражнился», если вы вдруг записываете. «Срать», так это называется.

– Ну, это я уже понял.

– Выхожу я, значит, а этого парня там уже нет и Джефф уже вылетел в окно.

– Что ты делал в комнате отдыха?

– Телик смотрел.

Он произнес «телик», растягивая «е».

– Что смотрел? – спросил Снеттс. Вопрос задается автоматически, ответ проверить легко.

– «Гарри О»[38]. Обожаю «Гарри О».

Снеттс кивнул, будто был знаком с ночной программой передач. На мгновение Джордж представил, как тот живет: один дома, смотрит повторный показ с Дэвидом Янссеном в полвторого ночи. Ест сосиски и фасоль из консервной банки.

– Ты видел или, может, слышал, как они боролись?

– Нет, сэр. Слышал, как они спорили.

Голос Текса был средней частоты, гулким, звонким и совершенно не вязался с его тщедушным телом, тем более что он говорил, не глядя на собеседника, и на лице его не двигался почти ни один мускул.

– Они говорили очень громко. Остальные тоже их слышали. Можете у них спросить.

Текс дернул подбородком, указывая дальше по коридору, и аккуратно стряхнул солидный столбик пепла за батарею. Снеттс, как по указке, запустил окурком в ту же сторону. Он промахнулся, но мерзкий зеленый клетчатый ковер уже ничто не могло испортить.

Снеттс поднялся, поблагодарил Текса и ушел. Джордж остался.

– Я из «Очевидца». Джордж Лэнгленд.

– Видел там твою фамилию, – отозвался Текс.

– Ты знал его?

– Ага. Не то чтобы мы с ним социализировались, но я с ним говорил в комнате отдыха, хуе-мое.

Текс украдкой поднес руку ко рту, затянулся в последний раз. Слова выходили у него изо рта, как флотилия корабликов по реке дыма.

– Думаю, парень, с которым он был, не хотел, чтобы его сочли педиком. Думаю, в этом все дело.

– А тут, на этаже, есть сообщество геев? Или вообще в Джее? Типа сплоченной группы?

Ответом был неодобрительный взгляд.

– Я Текс. Я живу в Джее, но сообщества Текса, насколько мне известно, здесь нет.

– Я просто пытаюсь осмотреться на месте происшествия.

Текс покрутил ладонью, как лопастью вертолетного винта.

– Вперед, брат, поброди тут, осмотрись. Все произошло здесь. Только это не простое место. Это Джон Джей, сынок. Пусть сжигали его чучело[39], но чувак был одним из наших, из Колледжа Кинга, тысяча семьсот какой-то там год.

У Джорджа была с собой ручка, он всегда носил ее с собой, но некуда было записывать.

– Бумага есть?

Текс медленно поднялся с корточек, прошел в свою комнату, вернувшись с тремя листами бумаги. Джордж сложил их наподобие буклета, затем еще раз вполовину и аккуратно оторвал нижнюю часть, получив несколько страниц.

– Текс, назовешь свое полное имя?

– Что, в статью меня пропихнешь?

Джордж посмотрел на него.

– Еще не знаю, что это будет за статья и что туда войдет, но знаю, что не хочу через пару часов понять, что не спросил, как тебя зовут. Тогда будет: сказал один из живших на этаже, пожелав остаться неизвестным. Это значит, репортер его не спросил.

– Роберт Уоллес. Но ты оставь «Текс». Напишешь «Роберт Уоллес», и хрен кто поймет, о ком речь.

– Шотландец?

– По линии отца, восемнадцатый век. Чистокровный техасец с 1831-го.

– На каком курсе учишься?

– На втором.

Джордж направился в ту часть коридора, где были Снеттс и другие копы; тот смотрел в раскрытое окно, изучал раму, высовывался наружу. В конце коридора, в комнате отдыха, где стояла кое-какая мебель и «те-е-е-лик» Текса, Джордж увидел паренька по имени Кеннет; каждый раз, когда он его видел, он вспоминал Монтгомери Клифта. Вместе с Джорджем он посещал занятия по творчеству Китса. Он плакал.

– Эй, – окликнул его Джордж.

– О, привет, – сказал Кеннет. Он вытер лицо рукавом черной водолазки, и на черном хлопке остался привычный след серебристой слизи.

– Собираю материал для статьи, – пояснил Джордж.

– Знаю, ты пишешь для газеты.

– Знал этого парня? Джеффа?

– Джеффри. Да. Он предпочитал, чтобы его звали Джеффри.

– Мне очень жаль. Вы были друзьями?

Джорджа охватило беспокойство и дурное предчувствие, как всегда бывало после таких вопросов. Конфликт: ему нужно было о чем-то писать, и он не хотел показаться мудаком. Но в основном статья должна была быть важнее. Если это так, то воодушевление пересилит печаль.

– Ну да, были. Не очень близкими, но да.

– Что случилось?

– Джеффри всегда хотел этих качков, – сказал Кеннет. – Всегда-всегда-всегда.

Для коротышки у Кеннета тоже был поразительно звучный голос и огромный кадык, он действительно был копией Клифта. Почти всегда густая щетина. В голосе яркий оттенок северо-восточного аристократишки.

– Большие, мужественные, ну ты понял. Может, дело в его отце, то есть я точно не знаю, это просто догадка.

Щеки Кеннета все еще были влажными от слез, и он вытер нос тыльной стороной ладони. Теперь заблестела волосатая рука, словно капли утренней росы легли на траву, только не росы. Соплей.

– Джеффри был в отчаянии! Он сказал парню – кажется, его звали Томас, может, Джон Томас, ха[40], – сказал: «Ты думаешь, я не скажу твоим родителям? Я им все скажу». Угрожал ему, понимаешь? И это было глупо. А тот Томас такой: «Ты что, шантажировать меня собрался? Думаешь, шантажом можно добиться дружбы?» Но Джеффри повел себя совсем как Джоан Кроуфорд[41]. Сказал что-то типа, прикинь: «Твой отец тебя убьет».

Джордж хотел было сказать: «Кеннет, малыш, мне нужна хорошая цитата, а «Джеффри повел себя как Джоан Кроуфорд» не проканает», – но промолчал.

7

Анна была в комнате Джорджа, и, как он и обещал, на полке ждала банка колы. Она нашла мутный стакан и вымыла его с мылом для рук в крохотной раковине. Она не любила пить газировку из банки, предпочитала перелить ее куда-нибудь. Нужно было дать ей подышать. Она рассмеялась: прямо как хорошему вину. Дернув язычок, она открыла банку и вылила содержимое в стакан.

Господи, хорошо-то как. Даже теплая. Очень, очень хорошо.

Она налила еще немного. О боже.

Еще: пыталась пить медленнее. Но – газировка кончилась!

И с этим пришло мимолетное чувство пустой печали, она снова увидела изломанное тело мальчика на тротуаре. И поднялась волна, она едва успела метнуться к раковине: кока-кола, желчь, ох блядь, слив забился. Она уже несколько часов ничего не ела. Повезло.

Она прополоскала рот, почистила раковину, открыла окно, чтобы выветрился запах, ей слышался ветер, но тот коснулся бокового фасада, не залетая в окно. Она легла на его постель, зажав ладони меж бедер, и бессознательно поднялась выше, массируя их, затем кончики пальцев коснулись клитора. Ой. Она что, была мокрой всю ночь? Быть не может. В метро, в вагоне, на пароме, теперь она вспомнила, как он шепнул ей на ухо, что хочет потрогать ее грудь, как встали соски, такие чувствительные на ветру. Ее правая рука оставалась в промежности, поверх юбки и трусиков, а левая поднялась к груди. Пальцы тронули набухший сосок. Ах. Она изогнулась, но чувство тут же ушло, она зажмурилась на мгновение – она просто дышала, внутри ничего не осталось, только привкус желчи и мальчик, мальчик, мальчик, Господи, он умер. Он был похож на ее брата. Их так много, худосочных, с волосами, как проволока, похожих на ее брата. Лежал так же. Где? Во дворе. Просто спал. Накурился или перебрал, а может, и то и другое. Отсыпался. Посреди ее маленькой лужайки. Ему, кажется, было шестнадцать, значит, ей было девять? Он ушел из дома сразу после того, как ему исполнилось семнадцать, не явившись на свой день рождения, и связывался с ними дважды, оба раза просил денег. Во второй раз отец ему отказал, – на те деньги, что он перевел в первый раз, Марк должен был вернуться домой, в этом был смысл, – и, услышав «нет», Марк сказал: «Ну, вот и все», – на что отец ответил: «Нет, мы еще не обо всем поговорили», – но Марк повесил трубку. Просто повесил трубку. Эта семейная история отзывалась острой болью, как истории о случайной смерти, о трубе, вылетевшей из кузова грузовика на шоссе и проткнувшей ветровое стекло, о неловком падении в горах, о новобрачном, унесенном в море течением. Плохие истории. Марк звонил за счет абонента из Санта-Фе, Нью-Мексико, затем бросил трубку, и больше они о нем не слышали. Девять лет. Сейчас ему должно быть двадцать шесть. Отец связался с местной полицией, переслал им по телеграфу его фото и личные данные, но за все это время никто не звонил и ничего не сообщал. Вспоминая его, ей всегда хотелось плакать, тем более сейчас, этой ночью, когда там, на тротуаре, лежал мертвый мальчик (конечно, в этом и была проблема: она видела, как он умер, давно подозревала, что это так), и каждый раз, когда плакала о нем, злилась на себя за то, что именно она плачет: ведь он никогда не плакал о ней, это точно, он бы легко сумел ее отыскать, если бы скучал.

Раньше она думала: быть может, он в Нью-Йорке?

Но в Нью-Йорке никого не было. Уж точно не эти фальшивые хиппи. Были ровесники Марка в белых париках и с глазами, подведенными черным, героинщики, по воле иронии игравшие в отвратительных рок-группах и по воле иронии писавшие отвратительные имитации шедевров живописи, а также неиронично имитировавшие Уордсворта, и единичные ебанутые подражатели Нила Янга, что начинали свой путь горячо и искренне, желая сжечь систему до основания. Все они были безнадежны. Были и похуже, но в Нью-Йорке их было не так много, – подражатели Тодда Рандгрена. Те, что из пригородов, с аккуратными, ухоженными прическами в стиле метал и футболками рок-туров, все еще слоняющиеся по городкам близ Филадельфии и Гаррисберга. Как тот Лауд, что не был геем и не был интересным – иначе говоря, не Лэнс[42], тот, что постарше – укуренный, затраханный в своей Санта-Барбаре. Другой. Другой парень. Их в Нью-Йорке больше не было.

Она задрыгала ногами, как ребенок, закативший истерику. Ей понравилось. Она сделала так еще раз. Рассмеялась, лицо еще было мокрым от слез. В этот миг – да, это оно – она любила себя. Ей хотелось обнять себя. Ей хотелось, чтобы Джордж был здесь, обнимал ее, целовал ее, касался ее, припадал ртом к ее пизде, все ради нее. Ах, это. И вновь ее рука. Но у нее снова ничего не вышло. Она решила дойти до офиса газетчиков, увидеть его. А значит, необходимо привести лицо в порядок, все равно надо было умыться. Подводка сбегала по щекам, как клоунские слезы. Картинка с плачущей Анной Карениной. Vivre sa vie[43]. Зеркало. Лицо. Живя своей жизнью.

Она умылась над крошечной раковиной, плеская в лицо водой, затем вытерлась его полотенцем, запачкав его подводкой. Ой, белое школьное полотенце. Отстирает его потом, если для него это важно. Прежде чем защелкнулся дверной замок, она опустила ключ в щель между ковром и стеной.

Она снова была на улице. Снова этот ветер. Словно руки, одетые в шелк. Она остановилась на длинной террасе перед библиотекой, опершись на стену, чувствуя, как ветер пробегает по ее телу, чувствуя, как он замедляется, останавливается, поднимается вновь и дует порывами так сильно, что она задрожала.

– Ого, кто, если не ты, самая сексуальная штучка из всех, что я видела. – Не открывая глаз, она услышала голос.

Сьюзен. Роскошная Сьюзен. Ее голос.

– Ты Сьюзен, – сказала Анна. Ее глаза все еще были закрыты.

– Ага.

Анна открыла один глаз. Как и ожидалось, с ней был Кит, ее долговязый бойфренд.

– Это выглядит неплохо, – протянул Кит.

Он говорил о ней в среднем роде. Это. И лицо у него было такое… как его описать? Тупое? Она закрыла глаз.

– Тебе стоит это попробовать, – сказала она очень тихо.

Кит оказался слева, Сьюзен – справа. «Чувствуете, да?» – сказала она, и они ответили: «Да», – тепло камней, прохлада ветра. Каким-то образом ее занесло, в самом глубоком смысле этого слова, в комнату Сьюзен в Барнарде. Она опять курила косяк и почти сразу же – она даже не могла вспомнить, сколько прошло времени, да и могло ли все кончиться иначе, – оказалась в постели, раскинув ноги, мокрая, как никогда, Кит лежал слева, Сьюзен – справа, они целовали и трогали ее, и Сьюзен говорила: «Просто закрой глаза». Закрой глаза, как там, на террасе.

Просто закрой глаза. Синий и оранжевый, пламя внизу и вверху. Потом она заснула, все заснули, но возбуждение не покидало ее, и она просыпалась, чувствуя влагу во рту – струйка слюны стекала из уголка, но терпимо, ее лицо было рядом с грудной клеткой Сьюзен, и Кит лежал с другой стороны. Она опять уснула и, когда проснулась вновь, почувствовала, как чьи-то губы целуют ее тело, несколько жадно, неприятно, ощутила касание рук, и ей снился Марк, ее брат, каким-то образом они вновь были вместе. О боже, так это Марк ее лапал и целовал, но она была счастлива, что они наконец вместе, и это совершенно естественно, она хотела этого, это было неприятно, но ей было хорошо… затем она стряхнула остатки сна, и все было таким реальным – это правда? Да, все было так, но – бог мой, Марк ли это? Она вскрикнула. Закричала во весь голос. Момент очищения.

Это обескуражило тощего Кита, хотя она и говорила, что он ни в чем не виноват.

– Я видела плохой сон. Просто ужасный.

– Что тебе снилось? – спросила Сьюзен. Она сидела с открытой грудью, спутанными волосами, закутавшись в простыню до талии. Анна слегка качнула головой, отмахнулась. Сьюзен плюхнулась обратно в кровать, потянулась к бойфренду. Анна встала и оделась.

Джордж в редакции, работает над материалом, главред Ричард склонился над ним – полчетвертого, они задерживали выпуск, печать, все просрали, и это обойдется в целую кучу денег, – наконец Ричард сказал:

– Напечатаем личные проблемы и преисполненный домыслов. Не будем вдаваться в подробности.

– Почему всегда преисполненный домыслов, а не кишащий домыслами? Почему не изобилующий домыслами? Насыщенный домыслами. Испещренный, усеянный лихорадочными домыслами?

– Бля, да мне похуй, – сказал Ричард. Он трудился над своим сливочным рожком, облизывая его тающие бока, чтобы сдержать неумолимое падение зеленых капель, подчинявшихся гравитации. Мята с шоколадной крошкой. Нью-Йорк: мороженое круглосуточно.

– Давай пиши быстрее, раз уж пишешь, – добавил он. – Печать задерживается, mucho dinero[44]. Эту часть пиши как хочешь. Потом заменю на преисполненный домыслов, и тогда, как сказал один мужик, все будет хорошо, и все, что бы то ни было, будет хорошо[45].

– Это был не мужи-и-ик, – не поднимая глаз, пропел Луис из-за своего стола. – Это была женщинааа, Юлиана Норвичская-а-а…

Но на него никто не обратил внимания.

Утром, когда Анна вернулась, дверь Джорджа была незаперта, было около половины девятого. Скоро ей нужно было отправляться на работу, а чувство было такое, будто она вот-вот сорвется со скалы. Джордж сидел за столом, его стул был повернут к двери. На коленях лежало испачканное подводкой полотенце. Он выглядел совершенно разбитым.

– Где ты была?

– Шла в редакцию, встретила Сьюзен по дороге.

Она уже ступила на скользкую дорожку: камни под ногами были покрыты грязью. Эта картина, как обычно, напомнила ей рассказ отца об отступлении в Корее, зимой грузовики с пехотой срываются с горной дороги, падают вниз с высоты двух или трех тысяч футов, никто не знает, насколько далеко в горах это случается. Ни одной семье не сообщали, что их мальчик умер во время панического отступления, когда грузовик, в котором он ехал, соскользнул в пропасть. Сейчас чувство было примерно таким же: она видела, как скользит все ближе к краю.

Джордж смотрел на нее, ждал продолжения.

– Мы пошли к ней в комнату, накурились, и я уснула.

Пауза.

Он смотрел в стену, теребил полотенце.

– Извини за полотенце.

– Да, что это? – спросил он. Теперь он смотрел на полотенце.

Ее губы уже готовы были сказать, что это подводка для глаз. Что она плакала. Она смотрела на него. Она рассказала бы ему о своем брате, хотела рассказать. Но у него было такой требовательный вид – блядь, блядь, блядь. Значит, не сможет рассказать. Обычно она восхищалась его лицом. А это что? Он выглядел раненым. Озлобленным. Это ее раздражало. Она не была готова к подобным любовным перипетиям. Она даже не подозревала, что не готова, пока не увидела это на его лице. Ей не нужны были эти сентиментальные условности.

– А, отходняк был хреновый.

– Ясно. – Он держал полотенце так, словно в нем были вши. Вообще-то да, были.

– Слушай. Там была не только Сьюзен. Еще был Кит. И у нас был секс. Втроем.

Его лицо. Боже, он выглядел так, будто ему выстрелили в пах. Если у души был пах, она попала именно туда.

Он отвернулся. Повернулся к ней спиной. Она хотела сказать, что он ведет себя по-девчачьи, но тогда откуда в ней это нетерпение? Удивительно, но его реакция привела ее в бешенство. Тестостерон ударил ей в голову в ответ на его женственный поступок – ей хотелось ударить его. Конечно, это было глупо, глупо, глупо. Неужели она думала, что он отреагирует иначе? Она специально хотела уязвить его, так как он дулся, злил ее, и вот она его ранила.

– Пожалуйста. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Не поступай так. Со мной или с тобой. Я так накурилась, что ничего не соображала. Это был секс. Я же не применяла, скажем, ядерное оружие и не травила детей. Это не отношения. Просто секс.

Он встал со стула:

– Господи Иисусе.

– Я, конечно, знатно обдолбалась, но уверена, что его там не было.

Он не засмеялся, как она и ожидала, это разозлило его еще сильнее. Он собрался уйти, бесцеремонно двинулся к двери, почти задев ее плечом в узкой комнате, в его комнате, о чем он, видимо, вспомнил, так как остановился. Наконец он взглянул на нее:

– Как это случилось?

Полотенце все еще было у него в руках, так что она решила поговорить об этом.

– Это подводка для глаз. Я плакала.

– Подожди, почему ты плакала?

Вот оно. Какое-то мгновение она горячо желала сказать, что плакала из-за своего брата. Она никому о нем не рассказывала. Здесь – никому. Даже Джорджу. Дома об этом знали несколько друзей. Может, еще кто-то, но точно те, с кем она считалась. Так или иначе, дом остался в прошлом.

– Мне было грустно.

– Я имел в виду не это: как между вами случился секс?

Как быстро он перескочил с одного на другое. Да ведь ему просто насрать.

– Я же сказала, что все было по накурке.

– Да, но как именно это случилось? Что произошло?

– Как вообще у людей бывает секс, Джордж? Мы вместе в комнате Сьюзен, накуриваемся, падаем на кровать, кто-то кого-то целует, кто-то кого-то трогает, делов-то!

– Хуёв-то. Кто-то кого-то целует, и ты говоришь: «Эй, ну ты чего? Смотри, уже так поздно. Мне пора».

– Джордж, ну правда. Ты что, не можешь взглянуть на случившееся глазами человека, который живет, дышит и накурился?

– Ты хотела секса с другой женщиной?

– Джордж, суть в том, что я хотела тебя, но тебя там не было. Это нормально, я знаю, ты был занят чем-то важным. Но я была на взводе. Я шла в редакцию, посмотреть, как у вас там дела, позависать с вами или еще что, но меня пришпилило ветром к библиотечной стене, и я, закрыв глаза, ловила маленькие оргазмы, а потом они меня нашли. Я уже дозрела – бери да срывай. Господи, Джордж. Мне жаль, но я не вижу, что в этом такого ужасного. Тебе что, никогда трахаться не хотелось?

– Хотелось.

Опять это лицо. О, сколько же в ней гнева. Хочется ему врезать. Нет. Хочется кричать. Но она не станет. Так что, блядь, делать-то? Вот что она скажет, и это будет правдой:

– Я терпеть не могу чувствовать себя чьей-то собственностью. И не выношу, когда ты смотришь на меня, как на мамочку, которая тебя бросила.

Он ничего не ответил, только смотрел на нее.

– О господи, прости.

Он молчал.

– Прости, что так сказала. Я совсем не хотела.

Он сел на кровать.

– Да ну на хуй. Я прилягу. Долгая была ночь. Странная, прекрасная и, наконец, ужасная. Вечность перемен этой ночи.

Он откинулся назад, не забираясь на кровать с ногами.

– Вообще я устал. Завтра поговорим. То есть уже сегодня. Я хочу трахнуть Сьюзен. Может она прийти и трахнуться с нами?

Было что-то ребяческое в этих непристойностях. Как шутки четвероклассников о сексе.

– Джордж, мне жаль, что я это сказала.

– Знаю. Тебе пора идти.

Он закинул ноги на кровать. Дезерты на простынях. Он даже не взглянул на нее. Ей хотелось снять с него ботинки: это было неудобно, неправильно. С ней бы он так никогда не лег. Если бы она осталась.

– Уходи, – его голос звучал глухо, лицо было закрыто рукой.

И она ушла.

8

Был почти что полдень, Джордж проспал два с половиной часа. Когда он думал об Анне, в груди появлялась дыра, а о чем-то другом он думать не мог. Еще эта статья, которую нужно дописывать.

– Тебе раньше не приходилось звонить убитому горем члену семьи? – спросил Ричард.

– Нет.

– Страшно?

Джордж не сводил глаз с машинки.

– Это пугает меня. Терзает. Не хочу ни видеть, ни слышать того, что придется увидеть и услышать.

– Тебя ведь могут просто на хуй послать, – сказал Ричард. – Я бы так и сделал.

Почему-то эти слова заставили его набрать номер. Стальной диск старого аппарата пришлось крутить с усилием: Грэмерси 7–5128. В его ухе клацали цифры, бежавшие по проводам. Джордж махнул Ричарду трубкой, делая знак, чтобы тот ушел.

– Конфиденциально, – сказал он.

Гудки. Гудки. Еще гудки. Наконец кто-то снял трубку, повозился с ней, послышался женский голос, далекий, слабый.

– Алло?

– Здравствуйте. Извините за беспокойство. Меня зовут Джордж Лэнгленд, я представляю еженедельную газету Колумбийского университета «Очевидец». Я говорю с миссис Голдстайн?

– Вам нужно поговорить с моим мужем, – сказала женщина. Она с громким стуком положила трубку. Звук был такой, будто она швырнула ее на стол. Джордж представил квартиру в Грэмерси-парк: в холле стол из красного дерева, свежий блокнот, дорогая ручка. Может, лампа. Темный деревянный стул с мягкой обивкой в каштановую и серебристую полоску. Все убранство застыло в 1948 году. В самом деле, он думает о поколении бабушки с дедушкой. Может, у них там сплошь датский модерн.

Трубку подняли со стола. Мужской голос, глухой, твердый:

– Я Бернард Голдстайн. Представьтесь, пожалуйста.

– Мистер Голдстайн, здравствуйте. Я Джордж Лэнгленд, студент Колумбии и репортер университетской газеты «Очевидец». Я хотел бы поговорить о Джеффри.

– Вы выбрали не самое лучшее время, мистер Лэнгленд.

– Знаю, сэр. Я соболезную вам и вашей супруге и сожалею о вашей утрате. У Джеффри были братья или сестры?

– Нет. Он был единственным ребенком в семье.

– Это ужасно, сэр. Мне правда очень жаль.

Джордж чувствовал… ужасающее спокойствие. Мужество. Что, в конце концов, они могут с ним сделать? И Голдстайн, и Ричард? В любом случае для любой из сторон он просто посредник.

Недавно умерла его собственная мать. Отец давно исчез. Ни братьев, ни сестер у него тоже не было. Все было неважно.

– Сэр, быть может, вы знаете, что в сегодняшний номер мы собирались поместить статью о смерти Джеффри, но на момент написания его личность еще не была установлена. Теперь, когда это официально известно, мы хотели бы дать наиболее точные сведения и не допустить ошибок. Для подобной статьи это особенно важно. Я надеюсь, что вы поможете мне и подтвердите несколько фактов о Джеффри.

– Вот что я вам скажу. Мы с вами пообщаемся, ребята. И только с вами. Джеффри очень любил эту газету. Обожал редактора.

– Луиса Пеннибейкера?

– Да, точно.

– Приятно слышать.

– Приезжайте, мистер Лэнгленд. И захватите с собой Пеннибейкера. Расскажу вам кое-что о Джеффри. Жене будет тяжело, но я способен с вами поговорить.

– Когда мы можем приехать, сэр?

– Прямо сейчас, – сказал Голдстайн.

Полдень еще не наступил. Джордж уже пропустил одно занятие и был на грани еще одного пропуска. Первым был Китс. Вторым шло «Американское общество после 1945 года», нескончаемая лекция, на которую никто не ходил, так как все сведения можно было почерпнуть из серии книг «Время и жизнь». Ему было жаль пропущенного Китса, на лекции он тоже не успевал. Он чувствовал, что занятия ускользали от него, как рыба, в последний миг срывающаяся с крючка и уходящая в черную воду.

– Хорошо, сэр. А сейчас, на случай чего-нибудь непредвиденного, позвольте мне уточнить основное: вы опознали сына, как утверждает полиция?

– Да.

– Полное имя Джеффри, сэр?

– Джеффри Бенджамин Голдстайн.

Джордж сверился с возрастом, местом проживания, университетом. Затем спросил:

– Вас не уведомили о какой-либо записке, которую мог оставить Джеффри?

Тишина.

– Сэр?

– Поговорим об этом, как приедете. Адрес у вас есть?

– Да.

– Хорошо, – сказал Голдстайн и повесил трубку.

Ричард скользнул на стул напротив стола Джорджа – технически новостного стола, состоявшего из двух алюминиевых столов и старого деревянного – и сел, ссутулившись до смешного низко, выставив зад за край сиденья и расставив ноги в конверсах. Стул под ним немилосердно визжал, он раскачивался на нем влево-вправо, влево-вправо. Какие-то походные носки из узелковой пряжи под кедами. Джордж, баскетбольный сноб, не одобрял ношения таких носков с кедами.

– Я считаю, что есть предсмертная записка, – объявил он, изучая носки.

– Правда? – Ричард выпрямился, осмотрелся. – Дэйв, есть записка.

– Я так думаю.

У стола собралась кучка людей: четыре редактора и еще один репортер.

– Что он сказал? – спросил Ричард.

– Мы уже заканчивали разговор. Я спросил: «Вас не уведомили о какой-нибудь записке?» – и он долго молчал. Я переспросил: «Сэр? Алло? Записка?» То есть нет, не так, я просто сказал: «Сэр». А он ответил, что об этом мы поговорим, когда приедем.

– Набери Снеттса, – посоветовал Ричард. – Или убойный отдел, они, должно быть, этим уже занялись. Кто там ведет дело, как его… детектив Бейкер? Пусть запротоколируют, что есть записка. Найди ее.

Позже Джордж понял, что это было отправной точкой, первым шагом обутой в сандалию ступни адепта журналистики. Либо ты полностью отдавался делу, с волнением ожидая, когда найдется потенциальная записка, либо поддавался увещеваниям голоса на задворках сознания, твердившего: «Пацан мертв, какая теперь разница, отъебись ты уже». Бреслин[46] говорил, что каждая история лежит пятью этажами выше. Хочешь статью, лезь наверх. Джорджу нужна была статья, ЭТА статья, и он бы полез, но у него появилось предчувствие того, что этот интерес не продлится долго, и, когда дни сменятся неделями, а статьи будут выходить одна за другой, ему будет все равно, и он не сможет вести оживленные дискуссии, толкающие его вперед на поиски все новых и новых историй, а именно таким следовало быть настоящему репортеру. Луис, конечно, тоже им не был, да и не притворялся. Его заботило лишь то, что было для него небезразличным. Либо все истории о нем, либо их вообще нет.

– Придется вам, ребята, этим заняться. Голдстайн хочет, чтобы я его навестил. Их навестил. Хочет, цитата: «рассказать мне кое-что о Джеффри», конец цитаты.

Ричард почесал бороду.

– Реально? Вау, – чешет бороду. – Круто. Как тебе удалось?

– Вежливость. Все время повторял «Коламбия» и «кампус». Больше ничего.

– Есть у тебя подход.

– Это не подход.

– Личность.

– Презентация.

– Ты репортер-второкурсник, а я – старший редактор, так что ебало завали.

– Ладно.

– Шучу.

– Не шутишь.

– Ты прав.

– Он упомянул Луиса.

– Кто, отец?

– Ага. Сказал, Джеффри обожал редактора. Он знает фамилию Луиса. Хочет, чтобы тот со мной поехал.

– ЛУИС! Где Луис? Луис, ты здесь? – позвал Ричард.

Все уставились на дверь кабинета редактора, откуда, чуть помедлив для пущего эффекта, явился Луис.

– Люблю, когда ты так говоришь, – сказал он.

Большие глаза Голдстайна скрывались за круглыми очками в черепаховой оправе а-ля Джон Дин. Последний писк юридической моды. Толстые линзы. Гибкий стальной виток слухового аппарата. Луис и Джордж надели слаксы и мокасины, бедная копия Голдстайна. Миссис Голдстайн была настоящей модницей, напоминая пережиток эпохи Кеннеди в своем серо-коричневом платье с белым кантом на подоле, воротничке и чересчур больших карманах на бедрах. Туфли-лодочки чуть светлее, чем платье, кремовые, с прямоугольным носом и квадратным каблуком. «Феррагамо», – позже сказал ему Луис. Джордж не знал, чем его так зацепили туфли. Потом понял: мать носила такие же. Мистер Голдстайн представил свою супругу, та слабо пожала руку Джорджа и немедленно объявила бесцветным голосом, что удаляется, так как не станет принимать участия в интервью.

– Я оставлю вас, – еле слышно проговорила она. – Пожалуйста, выпейте кофе и съешьте чего-нибудь. Все на столе.

Джордж поблагодарил ее, и она удалилась в коридор по ковровой дорожке, исчезнув в комнате, которая, как заключил Джордж по расположению, являлась спальней. Дверь за ней закрылась со слабым щелчком.

Вот в чем штука: насколько богатым нужно быть здесь, в Нью-Йорке, чтобы купить квартиру, где двери закрывались, как надо, так как им не мешал тридцатилетний слой краски, нанесенной домовладельцем? Голдстайн провел их из фойе в большую гостиную. Кофе на серебряном подносе. Сахарное печенье и четвертинки апельсина. Неужели люди и правда могут так жить?

Статью поместили сразу за авторской колонкой с двойной строкой в подзаголовке: статья Джорджа Лэнгленда и Луиса Пеннибейкера. Фотография А. А. Таунза.

ИНТЕРВЬЮ С УБИТЫМ ГОРЕМ ОТЦОМ

НЬЮ-ЙОРК, 23 октября 1976-го. Этому мужчине сорок восемь лет, и он необычный отец. Его сын был гомосексуалистом, и он любил его и поддерживал. И вот его сын мертв.

Отчасти он мертв из-за того, что полюбил мужчину, и по неким причинам любовь эта оказалась безответной. Можно сказать, что Джеффри Голдстайн умер из-за разбитого сердца.

Но это вряд ли будет правдой, кроме того, это клише. «Жизнь Джеффри превратилась в борьбу из-за его сексуальной ориентации», – сказал Бернард Голдстайн, отец двадцатилетнего Джеффри, умершего в прошлую пятницу, ранним утром, выпрыгнув из окна тринадцатого этажа Джон Джей Холла, все еще неизвестно как и, более того, зачем.

«Перед тем как поступить в Колумбию, он провел прекрасный год, решил немного отдохнуть перед учебой, жил с молодым человеком, их зачислили вместе, и кажется, они любили друг друга. Но расстались. Молодость. Ничего необычного».

Высокий, хорошо одетый адвокат Голдстайн сидел на обитом дамастом кресле в солнечной гостиной просторной квартиры в Грэмерси-Парк, где жил со своей супругой, Шейлой Голдстайн. Миссис Голдстайн воздержалась от участия в интервью.

По правде говоря, у нас есть некоторые соображения, касающиеся суицида. В блокноте Джеффри есть запись:

Я на самом деле ЛЮБЛЮ его.

Ей-богу, чтоб мне сдохнуть!

Раскрытый блокнот он оставил на столе, возможно, сделав заметку в дневнике, которым оказался этот блокнот, а может быть, записку для того, кто ее увидит. Вряд ли она что-то объясняет, вряд ли она прощальная. Но теперь она неизбежно воспринимается именно так; ирония слов «ей-богу, чтоб мне сдохнуть» режет, словно нож. Ранит не мертвых, но живых, и чета Голдстайн – тихие, вежливые, преуспевающие люди, всего два дня назад имевшие множество причин наслаждаться жизнью, – истекает кровью.

В статье говорилось еще о многом: о детстве Джеффри, его юношестве, о чувствах Голдстайна, узнавшего о сексуальных предпочтениях сына – «И нам, и ему пришлось нелегко», – сказал отец. «Вы ссорились?» – спросил Джордж. «Конечно, – сказал Голдстайн. – Конечно. Но мы все уладили».

В статье, где они с Луисом внимательно перепроверяли каждую строчку, гомосексуальность впервые открыто и прямо представала как некое новое понятие, как образ жизни, а не болезнь или уродство. Основную роль сыграл Луис, чья поддержка и юмор оказались незаменимыми: он работал беззастенчиво, уверенно, часто отпуская шуточки. Еще одной причиной успеха стал отец Джеффри Голдстайна. Все вышло так, словно университетские выпускники, а он был одним из них, официально одобрили подобный новаторский подход. В последующие дни Джордж, Ричард и остальные поняли, что все было наоборот: те звонили не только в отдел по работе с выпускниками, но и вообще в любой, заканчивая администрацией университета, с совершенно противоположной целью.

Другой молодой человек, предполагаемый любовник Джеффри, так и не был найден; на следующей неделе следствие пришло к выводу, что имело место самоубийство, и тело выдали родителям для погребения по еврейскому обычаю. Вскоре после этого состоялась прощальная церемония, куда пригласили Джорджа и Луиса. Она прошла в маленькой реформаторской синагоге на 17-й улице, скромно ютившейся в старинном особняке. Чуть дальше по улице был квакерский молитвенный дом – близость к квакерам всегда обнадеживала. Когда все закончилось, Луис пожал руки Голдстайнам, отцу и матери: мать попрощалась с ним холодно, отец на лишний миг задержал его руку в своей, благодаря его. Вот – Джордж уловил ее взгляд в момент рукопожатия с Луисом, – так вот в чем было дело. Она не смогла смириться с тем, что ее сын был геем. Это по-прежнему печалило и злило ее, так же, как и раньше.

История семьи Голдстайн была пиком журналистской карьеры Джорджа. Ничто больше так не трогало его сердце. Работа требовала страстного поиска источников новостей, материала для статей. Для – излюбленные словечки журналистов – великой статьи. Каждая последующая питалась предыдущей или уничтожалась ею. Разум повествователя превращался в палимпсест, где все прежнее стиралось и было видно лишь происходящее здесь и сейчас. Через месяц после смерти Джеффри Голдстайна о нем никто не вспоминал и не думал, но каждый раз, когда Джордж проходил мимо пустующего клочка земли, где стояло вырванное с корнем деревце, он видел тело на бетоне и вспышки красно-белых огней, мелькающие в завесе осенней тьмы той горькой ветреной ночью. В газете об этом не напишешь.

9

Удивительный мартовский день. Тепло, но свет солнца все еще бледен и падает под углом, словно поздней зимой. Прошло уже почти пять месяцев с тех пор, как расстались Джордж и Анна. Меж ними царила неловкость: они старались избегать друг друга по всей округе, сворачивать с дороги, едва завидев друг друга издали, не смотреть друг на друга, поглощая сэндвичи в «Мама Джойз». Как-то вечером в библиотеке она остановилась у его стола, сказав:

– Знаешь, мы ведь можем с тобой здороваться. Нас это не убьет.

– Привет, – сказал он тогда.

Сказал и в следующий раз, встретив ее, и еще через день, пока это не превратилось в шутку: «Привет». Приветы становились все громче: «Привет! ПРИВЕТ!» Итак, в этот весенний день, еще не расставшийся с зимой, они впервые с октября обретались по разным сторонам все той же большой группы студентов, собравшихся на ступенях лестницы, что шла вдоль северной части Колледж-уок. Анна наблюдала за ним, он – за ней. Меж ними было еще четверо, все более-менее могли считаться друзьями, и он, и она были в джинсах, но ее были слегка подогнуты, и опять эти кеды. Интересно, как ей удавалось выглядеть в них сексуальной? Ее лодыжки. Он хотел взяться за них, развести руки в стороны, разводя ее ноги… Он отвернулся. Затянулся косяком, что передавали по кругу. Ее удивили его дезерты. Дезерты, а когда было холодно и сыро, резиновые сапоги; скоро придет лето, и вновь явятся поношенные топсайдеры. Мужчины просто невыносимы: каждый оденется как-нибудь, а потом ходит так пятьдесят лет или того дольше, пока не умрет. Она видела его, семидесятилетнего, все в той же застиранной хлопчатобумажной рубашке. Сверху все тот же темно-красный свитер с круглым вырезом. Он седой. Не лысый, нет. Просто волосы чуть короче, нечесаные. Он словно прочел ее мысли, снял свитер и бросил в кучу вещей рядом. Она снова увидела его грудь. Его плечи.

На ста пятидесяти футах гранитных ступеней, поднимавшихся к библиотеке Лоу, хоть библиотекой она уже не была, располагались тела; некоторые с комфортом растянулись на трех ступенях так, что над первой торчали голова и плечи, зад покоился на второй, а икры – на третьей, роскошные и соблазнительные под бледным солнцем робкой весны; другие горбились, как нарики или попрошайки на Таймс-сквер, так как, сидя здесь, чтобы покурить, приходилось окукливаться, защищаясь от ветра и возможной враждебной слежки. Хоть каждый день ширяйся на этой лестнице – институционального неодобрения не получишь; охраны в кампусе не было, наследие протестов[47], часть нанышней политики: оставь ребятишек в покое, пусть бухают, курят, упарываются, только никакой идеологии и декана в заложниках в собственном кабинете. И все равно находились ханжи, строчившие жалобы. Прямо над ними – Лоу. Ее построили в 1898-м, к 1920 году она уже не справлялась с грузом книжных знаний, и ее превратили в административное здание: очевидно, тупоумие ей не грозило. Она являлась геометрическим и гравитационным центром монументального неоклассицизма первоначального кампуса, вздымаясь за их спинами, раскинувшись перед ними, куда ни глянь – всюду колонны и камень. Новая библиотека, широкая, приземистая, почти в сто пятьдесят футов длиной, напоминала тюрьму для греческих скульптур, стояла напротив, чуть ниже на склоне, воинственно глядя на них поверх мощенных кирпичом дорожек и газонов, где лоскутки травы виднелись среди грязи. Обе так называемые библиотеки были массивной архитектурной рекламой Западного канона, хотя сам Западный канон не нуждался ни в рекламе, ни в защите от студентов. Они не видели ничего иного и верили в него почти автоматически, как самые младшие дети в религиозной семье, что в последнюю очередь способны усомниться в своей вере. Студенты Колумбии, что значит сказать парни, были вооружены достоинствами своего учебного плана куда лучше барнардских девчонок и были знакомы с главными фигурами канона и его основными вехами на уровне журналистов из новостного отдела; подобно им, они обладали недостатком скептицизма. Кое-кто из них выделялся на общем фоне, кто-то даже поверхностно знал латынь или греческий, один или двое даже продолжали учить их. В полдень первого весеннего дня никто и не помышлял о Геродоте, разве что видел его имя, вырезанное на фризе библиотеки Батлера метровыми глифами, заглавными буквами, находившимися прямо на уровне глаз: ГОМЕР ГЕРОДОТ СОФОКЛ ПЛАТОН АРИСТОТЕЛЬ ДЕМОСФЕН ЦИЦЕРОН ВЕРГИЛИЙ. Никто из знакомых Джорджа не читал Демосфена, не цитировал его и, вероятно, вообще ничего о нем не знал. Должно быть, в пятидесятый раз Джордж подумал, что надо бы почитать этого Демосфена. Остальные надписи словно посвящались Национальной восточной лиге (ФИЛАДЕЛЬФИЯ ЧИКАГО СЕНТ-ЛУИС ПИТТСБУРГ МОНРЕАЛЬ НЬЮ-ЙОРК…), рождая определенные характеристики в сознании наблюдателя, набор цветов, слабое ощущение характерных черт; и каждый автор, как и каждая команда, был кем-то любим и кем-то презираем, закален интеллектуальными победами, выхваченными из пасти куда более частых поражений. Команды, у которых поровну побед и поражений, или того хуже. Фундаментальными произведениями являлись: из литературных – «Илиада» (Джордж признавал, что даже в заезженном, довольно сухом переводе Латтимора порой попадались удачные места), из политических – «Республика» Платона (по мнению Джорджа, пользы от нее не было никакой, неважно, в чьем переводе). Лишь от определенного процента студентов, большинства или в лучшем случае половины, можно было ожидать, что они заставят себя прочесть эти тексты, найдя в них пищу для ума, ведь были доступны наркотики, виски, пиво, можно было курить сигареты и марихуану, волочиться за женщинами (этих вечно недоставало), вожделеть их, проводить время в разговорах, отпуская фривольные шуточки, формируя представления о собственной личности, стирая их и создавая заново. А вечерами, бессчетными вечерами сидеть с книгой в читальном зале библиотеки колледжа, в основном флиртуя с девчонками из Барнарда. Важно было знать о существовании этих авторов и их трудов, воспроизводить какие-то отрывки, иметь представление об основной идее, это было частью местного культурного кода так же, как избегать посещения Морнингсайд-парка или знать, сколько стоит и из чего сделан специальный геройский сэндвич «Та-Коме» с мясом, сыром, луком, рубленым салатом, оливковым маслом и уксусом.

Джордж подошел к ней, сел рядом:

– Привет.

Она взглянула на него.

– Хочешь, чтобы я ушел?

– Нет. Интересно, чего тебе надо.

– Увидел тебя, и как-то мне не по себе стало. Мне не нравится, что мы друг друга избегаем. Такое чувство, что нам и говорить не о чем.

– Ну что ж, давай покончим с этим. А что еще? Я думаю, есть и другие причины.

– О’кей. Я увидел тебя и захотел тебя поцеловать. Дотронуться до тебя. Можно же развлекать друг друга подобным образом.

Он вручил ей припасенный косяк, их пальцы соприкоснулись.

– Есть и другие способы развлечься, – сказала она.

– Да, но не такие дешевые и приятные. Точнее было бы сказать: с таким же соотношением приятности и дешевизны.

– Как насчет ранней весенней прогулки по парку? – предложила она.

– Шутишь, что ли?

– Вовсе нет.

– Да, это недорого. Но по мне, и вполовину не так приятно. Но хорошо. Ладно.

Он забрал косяк, затянулся, протянул ей, она покачала головой. Он потушил его, сунул в карман к траве и самокруточной бумаге.

– Пойдем пройдемся. – Он протянул ей руку, она взялась за нее, и он поставил ее на ноги.

Температура была демисезонная.

Они спустились по ступеням, свернули на запад, в сторону Бродвея, там спустились к Риверсайду и его длинному, узкому парку. Он ощущал расслабленность. Каждый раз, когда он курил, у него появлялось знакомое чувство ментальной и физической раскованности.

– Ты станешь успешной, – сказал он ей. Они шли рядом. Она смотрела на него. Он остановился, они уставились друг на друга, пока он не начал смеяться.

– Что?

Она никогда не заглядывала так глубоко в него, не проникала так далеко. Она пыталась отыскать правду. Ни он, ни она до этого застывшего во времени момента не догадывались, что это для нее так важно, что это предсказание может ее изменить. И оно изменило ее тогда, осознание того, как это на самом деле было важно, – как постоянные неудачи и робость отца и матери бесили ее в детстве и подростковом возрасте! – ощущение всего этого изменило ее снова. Пока они стояли там. Он поцеловал ее тогда, не мог не поцеловать, ощущая, как ее тело подается навстречу, у него встал, он прижался к ней, и она отстранилась. Покачала головой, и они пошли дальше.

Ранняя весна, невнятная погода, переменчивое небо. Предмет пяти сотен плохих стихотворений и трех сотен хороших. Джордж побыл с ней, она столкнулась с ним, едва насладившись, и он снова ушел. Он предложил ей – и она почти согласилась на это – нечто вроде открытых отношений. Он сказал, что любит секс. Считал, что заработал очки за собственную прямоту. Фактически она тоже любила секс – черт бы его побрал.

– Что значит «не хочешь меня ни с кем делить»? – спросил он. – Я не мороженое на блюдечке. Когда я с тобой, я целиком принадлежу тебе, а когда мы порознь, то нет. У тебя есть воспоминания, ожидания, у тебя своя жизнь. Неважно, где я: в библиотеке, в бейсбол играю или с кем-то трахаюсь. Когда я не с тобой, делай что хочешь.

Вопрос к Джорджу у нее был только один:

– И когда ты успел стать таким мудаком?

Он повернул к ней голову, совсем как птица, скривив лицо, будто желая сказать: «Правда? Вот, значит, как?» Но промолчал. Хотел что-то сказать и смолчал. Затем открыл рот и опять не издал ни звука. Наконец, тихо проговорил:

– Не знаю.

Но, едва задав вопрос, Анна поняла, что он вполне мог ответить «когда ты разбила мне сердце». Она не смирилась с тем, что разбила его сердце, она верила, что он любовался им, стоявшим на полочке, и сбросил его на пол, коснувшись пальцем, что свой выбор относительно своего сердца он уже сделал, применительно к ней, – но она поддалась чувству вины, порожденному его верой в то, что разбила его она. А может, он вообще в это не верил. Возможно, однажды она спросит его об этом.

Сейчас она сидела у себя в комнате, на кровати, скрестив ноги, свесив голову, играла Hejira[48] с наложенной заунывной гитарой и прямыми дорогами, разделявшими пустыню. Волосы ниспадали на грудь. Она словно видела себя со стороны: смотрела как бы сверху, из окошка над дверью; она напоминала спящего монаха. Грязная голова, грязные ноги, слабый терпкий запах тела – надо бы принять душ, но чтобы принять душ, нужно любить себя или хотя бы чуть-чуть себе нравиться. Сейчас в эту дверь мог войти мужчина. Как бы он выглядел? Высокий, стройный или грузный коротышка? Боже, надо с кем-нибудь трахнуться. Может, Джордж был прав. Почему нет? Разве она не возбудилась? Чувствовать его тело, толчки и удары, настойчивое желание, жажда ее тела, стремление обладать ей, быть внутри ее, трахать ее – от этой мысли она встряхнулась. Amelia, it was just a false alarm[49].

Неверно было бы полагать, что ей нужна любовь. Ей нужно было пламя. Пламя, в котором можно сгореть. Одна из ее подружек, Трейси, была занята переходом в католичество, очарованная (как подозревала Анна) пылким юным священником кампуса, согласно представлению о Троице, причастии и вочеловечении, хоть Анна об этом ей и не говорила.

Она мирно спросила ее: «Ты в него влюбилась?» – на что Трейси ответила: «Нет, я действительно им восхищаюсь». Трейси была достаточно умна, чтобы не продолжать разговор, не возражать, не вдаваться в объяснения. Иначе бы это превратилось в ложь. Можно было позавидовать объединяющей связи разума и духа Трейси, душа экстатически парила, вдохновляясь красотой идеи; если вера в идею незыблема, идея обретает истинность и могущество. «Не получеловек, а полубог, – как-то сказала ей Трейси. – И человек, и бог едины в одном теле». Анна физически ощущала, как наэлектризована кожа ее подруги. Как прекрасны вера и благодать. Но кто на самом деле верит в это дерьмо? Just how close to the bone and the skin and the eyes and the lips you can get – and still feel so alone[50].

Был у нее Недавний-Алекс. Так она представляла его друзьям: Недавний-Алекс. Недавний-Алекс был красавчик, барабанщик в джаз-фьюжн группе, игравшей в кампусе и иногда в клубах в центре, и как бывает со всеми барабанщиками, требовалась дюжина палочек и кое-какой хирургический инструментарий, чтобы у него в голове зародилась какая-нибудь идея. Он курил траву, прохлаждался с голым торсом, топографическими длинными руками, жилистыми, как у сельского кузнеца, его кожа была соленой и потной на вкус, и она могла трахать его дни напролет, особенно будучи сверху. Но всегда есть одно «но»: языком он работал хуже некуда, едва ли не хуже всех, кого она знала, вяло, отвлеченно, безо всякого желания, будто между ног ползало маленькое безмозглое животное – ужас. Но он все равно продолжал это делать. Чем меньше, тем лучше. Под кайфом, пока в его голове постоянно играла музыка, когда он был сверху, с ним было слишком спокойно, но когда он лежал на спине, а его солидный, безотказный член был устремлен в небо и можно было схватиться за его красивую грудь… «Расслабься, я сама», – шептала она ему… Однажды он согласился, чтобы она привязала его к кровати тремя шарфами и наволочкой, и это было вершиной ее удовольствия – трахать живую куклу. Разумеется, трахать его целый день было нереально, жизнь подкидывала проблем и все такое, дни оказывались чересчур длинными, как и ночи, и вообще без своей установки он был скучноватым созданием. Миленький, но не настолько, чтобы заметить, чего ты хочешь и о чем говоришь. Вот таким был Недавний-Алекс.

Что происходило с такими мужчинами? Куда девалась страсть, с которой он исполнял свои соло, когда взлетали капли пота, взметались волосы и руки мелькали, как молнии, подчиняясь безумному ритму? Тогда весь мир вокруг превращался в декорации. Вне этого контекста даже электрошокер не пробудил бы в нем такую же необузданность и волю. Было ясно, что как барабанщик он ничего не добьется, он был не настолько хорош и не настолько амбициозен. Большие, красивые, глупые мужчины. Как скот на полях. Сбиваются в кучу под кроной дерева, когда идет дождь. Были ей знакомы и женские подобия, схожие с ними, но им требовался ум, чтобы избегать насилия. С десяти лет, привлекая ненужное внимание, некоторые по необходимости превращали его причину в источник дохода, нуждаясь в привязанности, защите, эмоциональной поддержке, спасении или материальном вознаграждении, которым, в сущности, являлись деньги. Когда более удачливые становились старше, финансовые аспекты их внешности служили поискам мужей-добытчиков; многие находили исполнение белоснежно-кружевных желаний весьма волнительным. Кое-кто был поумнее. Так или иначе все оборачивалось поисками работы. Шли годы, требовались усилия, чтобы оставаться социально и сексуально востребованными, приходило время гражданских клубов, диетических пилюль, спа и сезонных обновлений гардероба. Хорошенькие дети. Кроме тех случаев, когда было наоборот, и дети были не хорошенькими, и все летело к чертям – сущий ад. Она росла в Центральной Пенсильвании, где деньги таяли не на их счетах, но прямо у них под ногами, и открывались социальные ямы, где медленно сгорало подспудное чувство общности. Кого-то сгубила неуверенность в завтрашнем дне. Как всегда, где-то поблизости на сцене обретался алкоголь. Джин и водка: с наркотой эти дамочки связывались редко. Диетические пилюли тянули их наверх, снотворное укладывало горизонтально, алкоголь все уравнивал и тянул их вниз; после сорока все читалось на их лицах. Таких она видела в Херши, потом в Гаррисберге, обслуживая их в гостиничном ресторане, где два года летом подрабатывала официанткой и хостес, а пока училась в школе, еще и по пятницам и субботам. Этим стареющим ведьмам приходилось иметь дело с полными сил протестантскими белыми женами, умевшими держать себя в руках, – пусть в них не было ни капли соблазнительности, но они были расторопными, верными и сильными – зачастую, как бы помягче… похожими на мальчиков с короткой стрижкой, в бермудах, пастельных мокасинах; звали их Энди, Томми или Бобби. Дети занимались спортом, а мужья, выпивая одну пятую галлона[51] в день, – нет. Энди, Томми и Бобби ненавидели бывших обладательниц роскошных сисек, знавших толк в сексе, слегка поизносившихся после первого брака, но все еще способных приманить их мужей. А может, и сыновей, тех, что постарше. Альтамонтский теннисный клуб.

Кем она станет? (The pills and powders. The passion play[52]. Она с нетерпением ждала, когда же начнется сраная мистерия.) Станет поэтом? Очень, блядь, смешно. Суицидальные поэтессы с длинными каштановыми волосами, большими глазами, в свитерах, под которыми пряталась грудь, жаждавшая ласки, сексуальный голод, что мог заправить колонну восемнадцатиколесных фур, все настоящее, ничего ложного, но всегда – всегда – непонятое другими. Набегает прибой, волны бьют в берег. Иссушенные песчаные ребра. Мужчина и женщина сидят на камнях. Она сидела на камнях. Хотела броситься навстречу морю. Холодному, холодному морю. Пытливый соленый язык моря ласкает твои бедра, пах, руки, живот. Словно касание незнакомца, полного стремлений. Она дрожала всем телом.

Дойди до самого предела, детка.

В печали есть нечто успокаивающее. Противоположность надежды, становящаяся надеждой, надежда в отсутствие надежды, надежда, говорящая, что нет ни единого шанса – ни единого, – так что просто делай все, что можешь, иди вперед, и, может, ты перестанешь чувствовать себя униженной, отталкивающей, едва живой. Было бы неплохо, да?

I’ll walk green pastures by and by[53].

10

Первыми, кого увидел Джордж дьявольским летом 1977-го, до аномальной жары, до Сына Сэма[54], были парни на платформе подземки: один или двое танцевали, используя сплющенные картонные коробки в качестве матов, а третий отбивал какую-то дичь на перевернутых ведрах из-под герметика. Танцоры разбегались, приземляясь на ладонь или плечо, иногда стояли на голове, вращались, кувыркались, изгибались под бит. Зрелище было захватывающее, не менее впечатляющее и опасное, чем Олимпийские игры. Несколько раз в подземке ему слышались те же биты: группа ребят с афро, одна штанина закатана, сидят друг напротив друга, с одной стороны трое, с другой – четверо, поют скэт, рифмуют, импровизируя. Кто-то опять отбивает этот бит на скамье. Этой весной и ранним летом он уже трижды видел такое. Слова звучали нелепо, но одна строчка все же крепко засела у него в голове, и он вспоминал ее даже спустя много лет: «Мы с улиц Бруклина, мы выглядим круто».

Лето шло своим чередом, ночи почему-то становились темнее. Может, виной тому был финансовый кризис – не работали фонари или светили тускло, а может, на освещении улиц и витрин экономили электроэнергию и никого не оповестили. Или жара, что пришла и не собиралась уходить, жара, жара, жара. Был ранний день – он позавтракал в ресторанчике у Тома и вышел из уничтожающего разум помещения, где, как вертолетный винт, грохотал кондиционер, – и жара долбанула его или он ее, будто повстречался с чем-то твердым, например, гаражной стеной. Слепящее сияние: не солнечный свет, а белый телеэкран. Два мужика в обносках препирались на бродвейской разделительной полосе, носились вокруг, громко и злобно орали. Один из них размахивал похожим на самопал пистолетом, что делало эту сцену куда оживленней. Четверо товарищей по обноскам наблюдали за ними, сидя на лавках и, по мнению Джорджа, находясь в небезопасной близости, но ни один не спешил убегать. Орал тот, что со стволом, другой орал что-то в ответ, ничего не разобрать, спустя минуту или меньше тот, что стоял лицом к Джорджу, взял и выстрелил в ногу того, что стоял к Джорджу спиной: бах, бах, два раза. Раненый упал, вопя и визжа. Прошло всего двадцать секунд, не больше, и подлетели три такси: два со стороны пригорода, одно со стороны центра; спереди в каждом сидело по два копа в штатском (он уже не раз видел такие тачки, вот только никто, кроме копов в штатском, не ездил в такси вдвоем спереди, так что незаметность была под вопросом, но сейчас они оказались здесь куда как вовремя). Должно быть, кто-то заметил пистолет и вызвал полицию. Копы выскочили из машин, целясь в стрелка. Джордж поразился: их так много, и они так быстро. Он заключил, что если кто-то из копов промахнется, под огнем окажется тротуар с обеих сторон улицы. Но стрелять им не пришлось: мужчина сдался, на него надели наручники, двое занялись раненым. Джордж с удивлением отметил, как мало в нем осталось журналистского пыла: сейчас ему меньше всего хотелось говорить с этими незнакомыми людьми об еще одном из бесконечных эпизодов насилия и нервных срывов, который мог закончиться убийством. Он прошел два квартала до 110-й, где снимал комнату и пятнадцать часов в неделю работал единственным экспедитором в маленькой конторе по импорту европейских книг, которую держал старый немец с женой, – большей частью это были словари издательства «Лангеншайдт» с ярко-желтой обложкой. В остальное время он читал Кастанеду, изредка разбавляя его Хэмметом и Чандлером. Эта смесь отражала его внутреннее состояние: полудепрессия и душевное беспокойство. Женщины уже несколько недель избегали его. Наверное, чуяли, что вялые живчики в его сперме никуда не годятся, как и он сам, полный сомнений и ненависти к себе. По вечерам ходил в бар в Вест-Энде, час, два – никакого толку; смотрел старые фильмы в «Нью-Йоркере» и «Талии». Бродил по центру города. Вечерние жаркие улицы воняли гниющим мусором и ссаниной. В «Талии» ему дали перфорированную карточку: если придешь десять раз, одиннадцатый сеанс бесплатно.

Если твой автобус отправлялся с подземного уровня портового управления, как те, что шли в Нью-Джерси, выхлопы дизелей заполняли все помещение, жгли глаза и легкие, пока ты ждал. В центре зала, у газетного киоска, продавали снэки. От них стоило держаться подальше. Джордж вскоре очнулся ото сна и вступил в кратковременную связь с будущей второкурсницей по имени Сьюзен, просто Сюзи, с большими амбициями, запасом энергии и живым личиком. Она была почти что плоскодонкой, но, как часто бывает, это компенсировали великолепные ноги и задница и, как бывает реже, дикие джунгли рыжих волос. В портовом управлении он провожал Сюзи, ее великолепные ноги и задницу на автобус, что должен был увезти ее домой после целого дня и вечера того, что Генри Джеймс называл «любовной связью». Либидо у этой девчонки было что надо, кончать она могла беспрерывно, и они подходили друг другу так хорошо, что он мог удовлетворять ее, почти не напрягаясь. Когда она вставала раком, зрелище было просто сногсшибательным… и ее волосы – они почти что определяли ее содержание – роскошные, золотисто-рыжие. Тем летом, в 1977-м, она работала в крупном пиар-агентстве, жила с родителями в Клинтоне, и эти еженедельные рандеву обычно начинались с того, что Джордж встречал ее у офиса в Среднем Манхэттене. Они отправлялись куда-нибудь перекусить, что-нибудь выпивали, затем шли к нему на 110-ю, где трахались, обливаясь потом на жаре. Если это была пятница – как это обычно и бывало, летом в пятницу у нее был почти выходной, днем контора закрывалась в час, но родителям она ничего не говорила, – значит, у них был почти весь день и вечер. Они гуляли по окраинам Манхэттена, обсуждая людей, их одежду и повадки – большей частью, женщин, так как она прекрасно читала социальные знаки, подаваемые женщинами – и если он говорил, что эта или та ему нравится, она живо включалась в обсуждение, мрачнея лишь, когда он отпускал комплименты чужим волосам.

Скоро он ее бросил – окончательно, еще до конца июля, бесцеремонно, жестоко, трусливо, о чем потом всегда жалел, – просто перестал ей звонить и сам не отвечал на звонки. Проблема была в том, что он ей действительно нравился. Однако тем вечером он еще не решился и посадил ее на автобус до Клинтона, час пути на запад. Он вышел на улицу.

Вдруг везде погас свет[55]. Таймс-сквер. Из всех возможных мест свет вырубили именно здесь – сущее безумие. На миг все застыли. Огляделись. К этой угольно-черной тьме его глаза привыкли через минуту или две, все вокруг напоминало сцену из фильма ужасов. Едва различимые силуэты на мрачном фоне. На дороге моментально образовалась пробка. Он хотел перейти 42-ю, дойти до Седьмой, чтобы сесть на поезд до дома, но теперь в этом не было смысла – надо было оставаться на Восьмой, ловить автобус. Прошла еще минута, не больше, и улица превратилась в настоящий карнавал, где люди смешались с машинами. Люди, автомобили, яркий свет фар – все засвечено. Машины ползли дюйм за дюймом, иногда дети снаружи стучали по окнам и крышам, а лица запертых внутри водителей искажала паника. По лицу Джорджа струился пот, рубашка была хоть выжимай – на щебенке меж 42-й и Восьмой, где на холостых тарахтели две сотни двигателей, жара была просто адская, – он жалел, что при нем нет фотоаппарата, чтобы заснять лица водителей за прозрачными стеклами, как в фильмах про зомби. Лица, освещенные огнями приборных панелей, напуганные жены, мужья, мрачно стиснувшие зубы, дети, глазеющие сквозь окна на цирк, куда их не пустили, никаких отражений на стеклах, кроме габаритных огней автомобиля, едущего впереди. Некоторые водители материли его, показывая фак и требуя убраться с дороги, но ни один не осмелился выйти. Лица тех, что были на улице, – ни на одном из них не было паники, нет, тут терять было нечего, здесь было раздолье поджигателя, весь общественный порядок мог рухнуть в считаные минуты. Силы тьмы, что желают обладать нами…[56] Вдруг он увидел, что здесь нет ни стариков, ни немощных, ни нервничающих представителей среднего класса, прикидывающих, как безопаснее – ударение на слове «безопаснее» – будет добраться домой. Кто-то из них, видимо, был в набитых битком автобусах, проезжавших мимо без остановки. И вот оно – волшебное зрелище посреди авеню – абсолютно пустой двухэтажный темно-красный экскурсионный автобус у Сорок первой. Все остальные, проезжавшие мимо, были переполнены, а этот пустой – невероятно. Ты только посмотри. Никто не приближался к нему. На борту трафаретная надпись: «Таверна на лугу»[57]. Недавно ресторан вновь открылся, и по Среднему Манхэттену разъезжали автобусы с его рекламой, совсем как у того старого стейк-хауса, забыл название. Может, это отдалит следующее банкротство. Джордж подошел к открытой двери.

– Посадки нет, – предупредил водитель.

– Что за бред, – возразил Джордж. – Тут авария, а у тебя автобус пустой.

Он залез внутрь.

– Я до 67-й у парка, дальше не поеду, – предупредил водитель.

– Сойдет, лишь бы отсюда подальше.

Он прошел в конец автобуса, и в салон немедленно вломилось около сорока галдящих подростков, быстро взобравшихся по лестнице на верхний этаж, выкрикивая остановки: «Сто двадцать пятая улица и Собор Святого Николая!» Они смеялись и толкались. Пиратство наших дней, взятие корабля на абордаж. Едва автобус выбрался из пробки у 45-й или 46-й, поехали порезвее, без светофоров, и единственный сложный маневр в непроглядной темноте пришелся на Коламбус-Серкл. Оттуда водитель поехал прямо вверх по западной Сентрал-парк, отклонившись от маршрута – ему хотелось оказаться подальше от Бродвея. Они подъехали ко входу в «Таверну» на 67-й, водитель припарковался, и толпа тинейджеров покинула автобус так же быстро, как и села в него, ничего не прося и не требуя. Они растворились в ночи. Тридцать секунд – и никого. Джордж сошел последним, поблагодарив издерганного водителя, не блещущего интеллектом парня лет тридцати, все еще недовольного захватом автобуса. Как будто он мог этому помешать.

Тем летом Анна присматривала за кошкой профессора истории античности и его жены, отправившихся изучать Рим с окрестностями, получив грант Фулбрайта. Роскошная квартира с кондиционером находилась на пятом этаже дома на Морнингсайд-драйв. Этот образец нью-йоркской жизни засел в ее голове на долгие годы, от пола и настенных реек для картин до книжных полок и теплых ковров, до рояля, которого она стыдилась, так как бросила играть в девять лет, подражая Марку, и к которому не осмеливалась притрагиваться; большие окна смотрели на север, на 121-ю улицу, и на восток, на деревья Морнингсайд-парка: платаны, клены, дубы и вязы. Утром комнаты заливал свет солнца с востока, днем пыльный воздух остывал под его косыми лучами. А сегодня ночью на востоке виднелось зарево пожаров.

Каждая весна и каждое лето порождали нового бойфренда. Почти каждую зиму она проводила в одиночестве, должно быть, ее тело выполняло какую-то неведомую биологическую программу. Этим летом большую часть времени она была с Фрэнсисом, костлявым, худосочным парнем с рыжевато-коричневыми волосами из ирландского графства Керри, с кожей настолько светлой, что при определенном освещении она казалась голубой, и с удивительно крепким членом для столь тщедушного тела. Сей розовый побег произрастал из светло-коричневого куста. Кроме этого куста, волос на голове и изящных прядок в подмышках, на его теле не было ни единого волоса. Он был всегда готов заниматься сексом, даже больше, чем собака – гулять, но она видела, что это до смерти его пугает. Каждый новый сексуальный экскурс порождал приступ явной нервозности, в итоге приводя его в благоговейный трепет – даже когда она впервые ему отсосала и когда он впервые трахал ее раком. Вроде все несложно, думала она, но она же не ирландец. Каждый раз, когда она держала в руке его член, отмечала, насколько тот тяжелый. В эту душную, мглистую ночь они сидели на крыше, смотрели на огни пожаров к востоку от Морнингсайд до самого края Гарлема и в Южном Бронксе, она насчитала двадцать, и больше не было никаких огней, ни красных, ни зеленых на перекрестках, ни желтых в окнах, маленьких, как почтовые марки, лишь черное на черном; изредка вой сирен, мелькают вспышки, красные огни сигнальных фонарей; она вытащила член Фрэнсиса из коротких шорт, чувствуя, как тот набухает под ее пальцами. На ногах у него были кроссовки и коричневые носки, ей это не нравилось.

– Снимай кроссы, – приказала она, неспешно подрачивая ему. Он подчинился.

– И носки тоже.

Показались его ступни, бледные, как пещерные рыбы. Она забрала у него носки, скомкала и выкинула через парапет в проулок между ее домом и домом на юге.

– Похоже, ты не любишь мужские носки, – сказал он.

– Похоже на то.

На ней была миткалевая юбка, она сняла трусики, но выбрасывать их не стала. Она оседлала его, не выпуская член из руки; теперь она оказалась лицом к парапету с цепью, натянутой, чтобы никто не упал или не спрыгнул с крыши; она трахала его и смотрела на пламя пожаров. Его руки скользнули под ее футболку, к груди, пальцы нашли соски и стиснули их.

– Сильнее, – сказала она спустя минуту, и он подчинился, а она ускорилась, и он застонал, и она шепнула: «Не сейчас, не сейчас!» – и взглянула ему в лицо. Забавное и незабываемое зрелище: он стиснул зубы, чтобы не кончить. Скрипя зубами, рыжеволосый, он был похож на рычащего гангстера из «Дика Трейси». По ее мнению, эта методика отложенной эякуляции вряд ли бы оказалась эффективной, и она остановилась, пока его дыхание не стало ровным, затем вновь задвигала бедрами. Теперь все было хорошо, и она вцепилась в его грудь, впилась в нее ногтями, глубоко, в надежде, что боль отвлечет его, и, кажется, это сработало, и тогда она стала двигаться еще быстрее, и он ускорился вместе с ней. Она помогла себе пальцами, кончила, и он тоже, не то прорычав, не то прокряхтев пять или шесть раз – она почти не издала ни звука, – потом они замедлились, он все еще был внутри, и ее пальцы на его груди разжались, чуть покачиваясь, она смотрела на огни пожаров, этих почти что бесформенных тварей, танцующих на горизонте. Когда кто-то вспоминал ночь, когда город остался полностью без света, она вспоминала, как трахала этого мальчика на крыше, вцепившись в него ногтями, и царапины на его алебастровой коже в лучах солнца на следующий день, за которые ей было стыдно, но совсем чуть-чуть.

11

Пришла зима. С особым воздаянием за адское лето. Рекордные снегопады. Январь 1978-го, за день до переклички: вернулись почти все. В снежном вихре на Колледж-Уок Джордж с двумя черными красотками внутри: первая – таблетка экстази, лучшее средство для похудения, вторая – полпинты Jim Beam, на всякий случай торчавшая из кармана пальто, наткнулся на Луиса; Луис также пребывал в состоянии необычайного воодушевления, и Джорджу стало интересно, под чем это он. Было уже за полночь, вокруг не было ни души, снега под ногами было больше фута, и он все падал и падал. «Кокаин», – предположил Джордж. Сочетается со снежным вечером.

То был первый залп, предвещавший две снежные бури января 1978-го, одну за другой. Первая была сильнее: они стояли на дорожке, дул ветер, и падал снег, поглощая все вокруг. На следующий день выпало уже почти три фута осадков, своего рода рекорд, и несколько дней спустя еще пятнадцать дюймов, до университетских дорожек был уже метр снега, а потом все это покрылось коркой льда, такой прочной и скользкой, что с ней не могли справиться до самого марта. Каждый день дозированно сыпали песок, навели мостки из фанеры, чтобы хоть как-то можно было перемещаться по многочисленным ступеням. По слухам, за этим последовала целая куча обращений в суд для получения компенсации за падения и травмы. Разумеется, сняли коменданта участка и зданий: снег не убрали вовремя, и, когда он слежался, чтобы все расчистить, потребовались бы бульдозеры эпохи Вьетнама, как те, что использовали монреальцы, со снеговыми отвалами и воздуходувами, размером с альпийское шале. Луис уведомил Джорджа, что в своей парке и лыжной шапочке под капюшоном, а также туго зашнурованных лягушках от «Л. Л. Бин» с заправленными в них серо-коричневыми вельветовыми брюками тот неотразим, как примерный мальчик из Новой Англии.

– Узрите рождение нового эротического архетипа! – возгласил Луис. – Мальчик от «Бин»! В каталоге все модели… ну такое, но ты – да, то, что надо. Привет моряку с маломерного судна!

– Хорош уже.

Судя по виду Луиса, тот был далек от намерения носить парку и выбрал старое твидовое пальто с вельветовым воротом; потом он сказал Джорджу, что это был трофей времен первого курса из дома деда в Шорт-Хиллз, до того, как там все распродали. На выходных, перед распродажей, приехали родственники – большинство пораньше, ожидая снаружи прибытия агента, – как саранча, прихотливая саранча. Сердцем и душой это была саранча, но не подававшая вида, что ей что-то нужно, не выражавшая ни малейшего намека на желание чем-то обладать. И все же каждый более-менее ценный предмет искусства исчез до того, как в полдень явился Луис: не осталось ни наручных часов, ни золотых булавок для галстука, ни единой запонки.

Луис утверждал, что просто хотел выглядеть изящнее. Все костюмы старика были слишком короткими и жали, но твидовое пальто с вельветовым воротом пришлось впору. Должно быть, для старика оно было слишком длинным.

Из-за снега Луис надел еще один дедушкин реликт, перчатки, наитеплейшие из возможных – оленья кожа с отдельной шерстяной подкладкой. Джордж любовался ими. На запястьях их стягивал небольшой ремешок. На голове Луиса был берет: этот достался ему на Бродвее. На француза он был не похож, скорее, на испанца – клерка из торговой конторы, испанский Боб Крэтчит[58]. Или на швейцарца, автора научных статей, некогда школьного друга Вальтера Беньямина[59], из этих, противоречивых интеллектуалов. В очках, да. Этот вариант был более подходящим, на нем и остановимся.

– Я швейцарец, готовый к пешему походу, – сказал Луис. – Мы, швейцарцы, всегда готовы к пешему походу.

Джордж сказал, что хотел прогуляться до парка, посмотреть, что там сейчас, но Луис воспротивился:

– Нет-нет-нет! Отправляемся на Пятую авеню. Я как раз туда шел. Идем со мной!

Оказалось, пробираться по такому снегу адски трудно. Конечно, поезда тоже опаздывали: полночь, да еще такая метель. На 42-й им пришлось целых полчаса ждать поезда БМТ[60], чтобы добраться до пересечения 59-й и Пятой.

– Пойдем к «Плазе»[61], будет похоже на встречу Скотта и Зельды[62] с адмиралом Бердом[63].

– Знаешь, а можно ведь было срезать через Коламбус-Серкл, и тогда мы бы уже были там, – сказал Джордж.

– Нет, тогда мы бы устали. Хочу дойти до самой середины Пятой авеню, – ответил Луис. – Хочу фоток наделать!

Он извлек маленькую автоматическую «Яшику» из кармана пальто.

– Сделаю, как Артур: знаешь, побольше цветового тона, неожиданная композиция, низкая чувствительность, высокая чувствительность – все, как он любит. Только все кадры будут извращенными и гейскими.

– Нелегко тебе придется в этом пальто, – предупредил Джордж.

– Чего? Почему?

– У него полы слишком длинные. По снегу будут тащиться. Смотри, ты только прошел через кампус, а они уже все мокрые. Скоро ты будешь тащить на себе промокшее тридцатифунтовое шерстяное пальто.

Луис задумался, снял пояс:

– На, подержи.

Затем подтянул пальто, попросив Джорджа обвязать его поясом.

– Ты за кого меня держишь, мистер Френч[64]? – фыркнул Джордж.

– Помоги мне, – попросил Луис. Он просто стоял так, пока Джордж не заключил его в недвусмысленные объятия, затягивая пояс.

– Не надо было мне ничего говорить.

– Ты же знаешь, что хотел этого, – сказал Луис.

– Нет, не знаю, – сказал Джордж, просовывая конец пояса сквозь пряжку и давая Луису затянуть его.

– Ты похож на Робина Гуда – банкира, – съязвил Джордж.

– Как будто такой существует, – ответил Луис. – Придется как-нибудь его придумать.

Они вышли на 59-й – вместо лестницы из подземки наверх вела длинная снежная насыпь. Джордж схватился за перила, от которых до снега было дюймов восемь, нащупывая дорогу ногами, но без толку: ступни зарывались в снег, и он побрел наверх наугад, а позади слышалось тяжелое дыхание Луиса. Наверх, на 59-ю, парк остался позади, в окутанной белым тьме.

Они тащились по снегу, пока не оказались на Пятой авеню: пустынной, во всем своем великолепии.

– Легко ложился, ложился легко![65] – пропел Луис среди белизны.

Джорджа шокировали сглаженные грани, алмазный блеск уличных фонарей на кристальной пыли. И тишина, тишина, тишина.

Позади, за спиной – смутные очертания деревьев, словно старые ведьмы. Или как духи, спустившиеся с небес. Вязы в белых париках. Все такое белое, наверху – ночное небо, внизу – черное море, еще не застывшее, окаймленное угольно-серым матовым стеклом.

Луис быстро сделал несколько снимков, по-видимому, камера все делала за него, регулируя апертуру и скорость затвора, и он просто сфокусировался на бесконечности, даже не глядя в видоискатель.

– Господи, как здесь прекрасно, – сказал Джордж.

– Поле ангелов, – ответил Луис, продолжая снимать.

– Есть еще пленка?

– Еще одна.

– Тогда придержи коней, ковбой. Ты ж не хочешь упустить «Бергдорф» и «Сакс», одетых в белое?

– Уймись, о сердце, – вздохнул Луис. – Какая красота! Пойдем пройдемся.

Но он остановился, вновь повернувшись к своим ангелам. Снова наделал снимков.

Они пошли прямо по середине улицы, где час или два назад, должно быть, проехали мусоровозы со снегоуборочными отвалами. Здесь снега было всего на фут или около того; у края тротуара уже громоздились отвалы высотой в пять футов после его первой уборки, и припаркованные автомобили напоминали причудливые белые погребальные курганы.

Они брели дальше, справа осталась «Плаза», здание «Дженерал моторс» – слева, затем «ФАО Шварц»[66], «Грейс», чей вогнутый фасад вздымался в небо, подходяще белый, с черными стеклами, усеянными снегом. Ничто не двигалось, ни души вокруг, великолепный, постапокалиптически пустой центр города. Луис щелкал затвором то тут, то там, Джордж молчал. Луис тоже. Джорджу казалось, что молчание для него тяжкий труд. Тишина была сродни религиозному трепету, заполняя пространство. Они пробирались по снегу, и самым громким звуком был звук их дыхания.

Когда они поравнялись с 55-й, Луис сказал:

– Я вымотался. Утомительная красота.

– Пора привести себя в форму, – ответил Джордж.

– А ты, значит, в форме?

– Нет, – возразил Джордж. – Ноги пиздец как горят.

– Тогда дойдем до 50-й, а там такси поймаем!

Джордж уставился на него.

– О’кей, тогда до Седьмой, а дальше на метро, – предложил Луис.

– Если дойдем. В противном случае наши останки обнаружат весной: оскаленные черепа со спутанными клоками волос, тела съежились в подъезде какого-нибудь блядюжника.

– Если нам суждено умереть, тогда я хочу умереть в дверях стейк-хауса «Тедс».

– Делай как хочешь.

– Я бы, правда, куда-нибудь сгинул, – иронически добавил Луис.

Он сказал, что холод ему нипочем, хотя это было необычно для него. Он без конца жаловался, что ему холодно.

– Видимо, красота нивелирует дискомфорт. Адреналин. Радость. Приму к сведению.

Он остановился. Джордж взглянул на него.

– Мне надо постоять минутку, – сказал Луис.

– Ты как?

– Нормально, более чем.

И он, черт бы его драл, разразился слезами: они срывались с его век, катились по щекам. «Должно быть, точно замерз», – подумал Джордж.

– Эй, чувак, – сказал Джордж, сжав плечо Луиса. Он знал, что поступает весьма мужественно.

– Мне не грустно, – выговорил Луис.

У обоих вырвался смешок.

– Ну да.

– «Я не грущу», – забулькал пухлый драматург, – продекламировал Луис. И засмеялся уже всерьез: сопли струились по лицу вперемешку со слезами.

– Правда, нет, – добавил он, переведя дух и утеревшись платком. – Иногда чувствуешь незаменимость момента во времени, его идеальную, эфемерную уникальность. Да? Бывало с тобой такое?

Джордж ответил, что да, кажется, бывало.

– Может, это и есть бесконечность. Осознание. Фотография души. А ты проносишься мимо в поезде времени. Вокруг так красиво. Через несколько часов снег расчистят, и тут снова поедут машины, на тротуарах и перекрестках опять будет эта смертная серая жижа, соберутся мужчины в дурацких шапках и женщины в дурацких пальто (модники все еще будут сидеть по домам или останутся на островах), и все будет, как всегда, по-уродски, слепая жизнь, которой мы живем. Ты только взгляни на все это…

Он повел рукой слева направо, указывая на улицу перед ними: украшенные белым фасады, кучки снега на козырьках светофоров, по три над каждым – красным, желтым и зеленым; на дороге два с половиной фута снега, а то и больше – тридцать четыре дюйма, по последним подсчетам, – будто ребенок опрокинул ведерко с песком на центр одного из самых многолюдных городов на земле, утихомирив его и заставив замолчать. Ночь стала такой яркой, покрывшись слепящей белизной. Цвета. Безмолвная туманная тьма вокруг. Три часа ночи.

– Давай пройдемся, – предложил Джордж.

– Думаешь, собор Святого Патрика открыт? – спросил Луис.

– Ты не того протестанта спрашиваешь.

Оказалось, что собор был открыт – из-за метели и тех, кто не мог попасть домой, и тех, кто нуждался в молитвах о прекращении ледяного апокалипсиса. Там были люди: первые, кого они увидели за всю ночь, по залу рассыпалось больше дюжины человек, может, пятнадцать или двадцать, большинство спали на скамьях, откинув голову. Кто-то уткнул голову в колени, кто-то ссутулился, но никто не лежал. Лежать на скамейках не поощрялось даже в долгую снежную ночь. Воздух в помещении почему-то был таким же влажным, как и снаружи, но с нотками старой каменной кладки и дерева, свечного нагара и запаха тел. После сияющей авеню казалось, что здесь совсем темно. Джордж и Луис прошли через весь неф к алтарю, коснулись медной ограды.

– Понятно, почему это волнует людей, – сказал Луис.

– А мне нет, – хмыкнул Джордж.

– Это потому, что ты протестант.

– Если это значит, что я живу не в Средневековье, то, пожалуй, да.

Но это не было правдой. Тишина здесь была другая, не такая, как снаружи. Там она казалась экзотикой, здесь она была естественной. Преклонишь колени, и твоя молитва будет услышана.

– Я хочу поставить свечку, – сказал Луис.

– Да хорош.

– Всегда хотел свечку в церкви поставить. Для еврея это как порно. Есть четвертак?

– За это что, платят?

– Ох, дружочек, – вздохнул Луис.

Джордж оказался в постели Луиса, он так и не смог вспомнить, каким образом, но с той поры пинта «Джим Бима» у него всегда ассоциировалась с единственной ночью, когда ему отсосал мужчина. Его состояние можно было описать словом, использовавшимся поколением его матери, «навеселе», но в ином смысле. Алкоголь всего лишь сгладил углы восприятия, обостренного спидами, его удивляло и ему нравилось порожденное ими чувство невероятного возбуждения. Луис предпринял разумный шаг, хорошенько вздрочнув Джорджу до того, как попытался его поцеловать. Когда они перешли к делу, Джорджу захотелось побрить его, перед тем как оттрахать. Он справился со спиной и задницей, велев Луису обхватить ладонью яйца, взялся за ноги, и тут «Норелко» испустила дух, подавившись волосами.

– О боже, смотри, что у меня с ногой, – ахнул Луис, извернувшись, чтобы все рассмотреть. На задней поверхности левого бедра красовались две длинных безволосых полосы, все остальное покрывали волосы.

– И ты мою «Норелко» сломал!

Джордж улегся на спину.

– Почистишь, будет как новенькая.

– Прям как ты, – сказал Луис.

Он провел языком по торсу Джорджа, спускаясь все ниже. Вылез из кровати, вернувшись с бутылочкой теплого масла.

Джордж поднял голову.

– Как ты масло подогрел?

– Держу у батареи. Умно, правда?

Он трудился над членом Джорджа.

– Ты и правда беленький красавчик. Большой, крепкий, белый парень.

– Ш-ш-ш, – шикнул Джордж. Его глаза были закрыты.

– Подожди, не кончай пока, – попросил Луис. – Я хочу, чтобы ты меня трахнул.

– Я всегда был немножко в тебя влюблен, – сказал потом Луис.

– А я-то думал, ты меня всегда немножко хотел.

– Ну да, э-э-э, да. Но ты мне нравишься.

– Это не любовь. Это неподдельная похоть.

После затянувшегося молчания они посмотрели друг на друга.

– Ты что, психуешь оттого, что лежишь в одной постели с парнем? Наслаждаясь тем, что было?

– Немного. Меньше, чем я ожидал. Может, потому что я курнул, выпил и от экстази крышу снесло.

Ему удалось уснуть на несколько минут, все же это не было сном, скорее, он был в трансе и грезил. Очнувшись, он увидел свой член во рту Луиса. В искусстве отсоса Луис превосходил всех, с кем когда-либо доводилось быть Джорджу. То есть женщин. Ощущения были совершенно новые. С другой стороны, опустив взгляд, Джордж увидел, как над его лобком качается мужская голова. С этими, как их, не в обиду, еврейскими кудрями. И лысинкой. Совсем маленькой. И пахло от него странно. Он быстро отвел глаза, чтобы подавить отвращение. Закрыл их. Остались только ощущения. Руки на бедрах. Интересно. Как-то все более насыщенно – более интимно? Не совсем. Его совершенно точно ублажали, восхищаясь им: вот что он чувствовал. Он чувствовал, что руки Луиса по достоинству оценили его бедра. Он не спал с женщинами, которые вели себя так, которым нравилось ублажать его или которых влекло к каким-либо частям его тела; они не получали эротического удовольствия от того, что могли прикасаться к нему, просто смотреть на него, на его тело. Они получали удовольствие в социальном и эмоциональном смысле, но не в чувственном. Ему нравились эти качества женщин, но он никогда не замечал, чтобы они чувствовали подобное. Они реагировали на ядро его мужественности, его индивидуальности, чужеродное им, или на неподдельную любовь, что сумели пробудить в нем, в отличие от своих отцов, рождая в них страх. Любовь Луиса была проще: она не имела почти ничего общего с психологией. Было в ней что-то прямое, несложное. Разумеется, потенциальные осложнения могли проявиться всегда. Например, волосы.

Сиреневые дымовые шашки на выпускном; «Союз геев и лесбиянок». Ослепительный, жаркий майский день. Пресса была здесь не ради «Союза геев и лесбиянок», но в связи с угрозой забастовки из-за университетских инвестиций в Южной Африке. Раздраженный Луис, искавший хоть какого-то внимания, швырнул наполовину полный стакан чуть теплого кофе из «Чокс» в Джейн Поли[67] – вышел недолет, но охрана выставила его за пределы кампуса. На плечи Джорджа легла обязанность задокументировать это для «Очевидца». По словам Луиса, когда он кричал охранникам: «Я выпускник!», – ответом было:

– Выпусти пар. Она не станет подавать в суд, так что просто вали отсюда.

Он пошел в «Чокс», где взял еще кофе, и полчаса спустя снова проник в кампус. Репортер одного из местных новостных каналов приметил его и попытался взять интервью:

– Почему вы бросили стакан с кофе в Джейн Поли? Вы руководите демонстрацией? Вы выступаете за вывод инвестиций?

– Нет, мы выступаем за равные права для геев и лесбиянок.

На этом интервью закончилось. Они не успели среагировать вовремя, выключив камеру и микрофон.

– Забавно, – усмехнулся Луис. – Столько всего, но именно эта фраза вертелась в голове. И неважно, что было потом. Вот что для меня значит писать: рождаются слова, и я невольно ощущаю – ну, иногда, – что должен создать из них устойчивую конструкцию. Сегодня было «море взыграло во снах». Потом, после того, как это случилось, был «Союз геев и лесбиянок», их шумное сборище со всякой тарабарщиной. А все, чего мне хотелось, – а я же был звездой, я запустил кофе в Джейн Поли, – все, чего мне хотелось, – вернуться домой и работать с морем, взыгравшим во снах.

12

Осень 1978-го. Съемная квартира на Клермонт-авеню. Анна рассказала своему тогдашнему бойфренду Джеймсу о подруге детства, Нэнси. Вот только никакой Нэнси не было: это случилось с ней самой, но без Нэнси история получалась слишком откровенной, слишком правдивой. Нэнси была темноволосой пухленькой милашкой двенадцати лет, ее тело уже развивалось, и однажды она пошла в магазин – почему не поехала на велосипеде? Мы не знаем… В общем, пошла она в магазин, потому что мама просила купить молока, и был там мужчина, в машине сидел, да, просто сидел в машине. «Эй, эй!» – позвал ее он. Она остановилась, посмотрела на него. «Подойди сюда на минутку», – сказал он. Она сомневалась – что-то было не так, это точно – но уйти не могла, она же была воспитанной девочкой. Люди здесь жили размеренно, были хорошими, ответственными взрослыми с авторитетом, не подлежащим сомнению, это был обычный городишко, милый, рабочий городок при заводе – господи, там делали сладости, – она подошла поближе, и он сказал: «Смотри, малышка, смотри сюда», – а у него были расстегнуты штаны, и он держался за пенис – да, за свой пенис! – и водил по нему рукой, боже, он был огромный, багровый, ужаснее этой штуки она еще ничего не видела. «Слушай, детка, – сказал он. – Сейчас ты возьмешь его в рот». Тогда она повернулась – целую минуту она стояла перед ним как вкопанная, но повернулась и убежала! Она бежала, бежала, свернула на Сидар-стрит, потом на Поплар, чтобы оторваться, хоть потом ей и пришлось идти назад по Элм, чтобы вернуться на Уиллоу-стрит, где она жила.

Нэнси, о, Нэнси. Она вбежала на кухню, хлопнув дверью.

«В чем дело?» – спросила мать.

Нэнси никак не могла отдышаться.

«Что случилось?»

«Ничего. Просто бежала».

«А где молоко?»

«Молоко?»

«Я тебя за молоком посылала! Нэнси, ради всего святого!»

Когда мать злилась, она всегда говорила «ради всего святого».

«А. Я забыла».

«Что с тобой случилось?» – повторила мать. Видишь ли, она поняла: что-то не так.

«Ничего. Я не хочу об этом говорить», – и Нэнси убежала к себе наверх.

Конец.

В конце Анна всегда говорила «Конец».

– А как же молоко? – спросил Джеймс.

– За ним пришлось идти матери.

– Она оставила Нэнси дома?

– Нет. Нет, Нэнси была слишком сильно травмирована, чтобы остаться одной. Когда мать уходила, Нэнси побежала за ней и поехала с ней в машине. Они проезжали мимо того места, где был припаркован автомобиль того человека, и она посмотрела туда, но там уже ничего не было. Его там не было. «Куда ты смотришь?» – спросила мать, но она не ответила. Она даже не могла вспомнить, как выглядела его машина. Тогда мать купила ей мороженое. Она все поняла. Все поняла.

Джеймс барыжил на территории кампуса и вне ее: спиды, кислота, а может, еще что похуже, – она предпочитала не знать об этом, в студентах не числился, жил на западе 50-й, и тогда ей нравилась его безнравственность.

– Все это с тобой случилось, так ведь?

– Нет. С Нэнси.

– Ну-ну.

Она улыбнулась ему, в некотором роде одобрительно. Но не сказала, что эта история вспомнилась ей, потому что его член был таким же багровым и уродливым.

Трахнуть соседку своей девушки всегда плохая идея; и не просто соседку, но подругу; не просто соседку и подругу своей девушки, но и любовницу твоего собственного соседа по комнате, который не только твой сосед по комнате, но еще и твой друг. Так как ее назвать, эту женщину, которую не стоит трахать: любовница твоего друга и подруга твоей любовницы? Все они так или иначе были соседями. Трахаешь ее, а она и не против, связки и сухожилия напряжены, глухо урчит и трахает тебя в ответ – можно поискать это в разделе «плохих идей» в начале списка. По крайней мере, среди первых пятнадцати пунктов, после «не отрезай себе мизинец ножницами для разделки птицы, во всяком случае, не из-за любви» – подобный иронический совет Аллен Гинзберг однажды включил в письмо Уильяму Берроузу, зная, что тот поступил именно так. Плохая идея. Но в какой-то момент противиться ей стало невозможно. И вот он оказался не в том месте, но в нужное время, и его моментально затянуло. Утро, мягкий зимний солнечный свет, 116-я улица, комната его девушки в общаге, но Марианна еще спала, его впустила Элиза, и он проследовал за ней, в ее комнату. Ее ночная рубашка просвечивала. Час для него был еще слишком ранний, еще не было восьми; он снова не спал всю ночь, снова был под спидами, снова был в состоянии непрекращающегося возбуждения. Поднявшись со стула у изножья кровати, он подошел к ее краю:

– Можно я присяду?

У него и так стоял, а когда он смотрел на нее, стояк становился еще сильнее.

– Да, – ответила она так тихо, как только могла. После того как он представился по домофону, она прошла к двери по коридору в одной ночнушке и впустила его, Марианна еще спала и ничего не слышала. Длинный коридор с пятью комнатами. Элиза смотрела на него, стоя в дверях, и сказала:

– Привет.

– Привет, – сказал он.

Они шли по коридору и говорили; темноволосая ирландка в ночнушке, коса струится по спине. Нет, она не спала. Читала для испанского. Хуан Рульфо. Знаешь такого? Он не знал. А должен. Должен. У нее были тонкие лодыжки и хорошо развитые ступни, очень сильные, но ногти были слишком длинными, и это слегка пугало. Она ушла в свою комнату, оставив дверь открытой, он пошел прямо за ней, еще о Рульфо – мексиканец, первый из магических реалистов, в сравнении с ним Гарсиа Маркес всего лишь Доктор Сьюз – нет, это неправда. Но ты знаешь, сказала она. Она знала, что тот был влюблен в Гарсиа Маркеса.

– Аксолотль? – спросила она.

– Что?

– Кортасар, – сказала она. Затем: – Неважно.

А теперь вот это. Каким-то образом оказался сидящим на ее кровати.

– Расплети косу.

– Не хочу.

Он держал ее в руке.

– Пожалуйста.

Она села, не сводя с него глаз, и принялась разнимать пряди волос, затем тряхнула головой, как сногсшибательная лошадь, и снова легла. Он расправил ее волосы, черные на белых простынях, дав прядям со лба скрыть кружева на груди. Ее простыни совсем как у его матери. Она просто смотрела на него. На ее лице читалось дозволение. Некий превалирующий процент готовности. И ужас: она знала. В этом и была разница между людьми: некоторые знали, к чему все идет, и, да поможет ей Бог, она была из этих. Он коснулся ее щеки, шеи, не сводя с нее глаз.

– Словно графиня с картины Сарджента, – сказал он. Ее глаза изучили комплимент, слегка удовольствовались им, затем оттолкнули: в ее глазах он мог читать весь ее страх, ее любопытство, ее непокорность. Лицо женщины. Как река: столько частей, единые, но все время в движении, всегда разные в любой момент времени, но управляемые внутренними структурами и контурами личности, ландшафт из подводных камней, порождающий стремнины и водовороты на поверхности. Абсолютное, неизъяснимое, превращенное в жидкость. Что можно было прочесть на его лице? Восторг и желание. И страх, страх, сравнимый с ее страхом, два страха, как две части пазла: хочется сложить их вместе. Но они не состыкуются, ведь страх – чувство не из приятных.

– Давай, поцелуй меня, – сказал он.

– Скоро придет Джон, – сказала она.

Он приблизил свое лицо к ее лицу и повторил шепотом:

– Рискни.

Она слегка подалась ему навстречу. Их глаза были открыты, они искали друг друга. Ее дыхание, чуть хриплое с утра. Их языки встретились, затем она отстранилась, отвернулась и молча легла на подушку. Он решил, что она злится. Снова провел рукой по ее волосам. Коснулся шеи. Она не двигалась. Хотел было встать, когда она удивила его: вновь потянулась к нему, обвила его шею руками, притянула его лицо к своему и опять поцеловала, крепче, чем прежде. Его левая ладонь скользила по легкому теплому хлопку, пока не обхватила грудь, пальцы нашли сосок, твердеющий под тканью, ее глаза закрылись, поцелуй стал настойчивее, и он ощутил, как пахнет ее кожа, каждый раз шокирующее чувство – новый запах чьей-то кожи. Вкус новых губ. Он продолжал наблюдать за ней, помог ей подняться на колени и смотрел на нее, засунув руку под ночную рубашку, пока ласкал ее зад, живот, бедра, затем проник между ног, где все было мокро, намокли даже волосы вокруг пизды – смотрел, когда они разомкнули объятия и разделись – под ночной рубашкой больше ничего не было. Ее голое тело завораживало: почему это зрелище всегда было столь изумительной наградой? Он стянул ботинки, штаны и набросился на нее, не снимая рубашки и пальто, кашемирового пальто из комиссионки. Трахаться в пальто ему еще не приходилось. Роскошная, она разметалась на простынях, притянула его к себе, ее бедра блестели от влаги, он увидел это, едва она раздвинула ноги, а затем ее ноги сомкнулись на его талии, и она стала двигаться навстречу ему. Просунула руки под пальто, обняв его, ноги остались снаружи. Он входил в нее полностью, на всю глубину, и в какой-то миг у обоих перехватило дыхание, они раскрыли рты, лица исказились, словно в агонии, но то была не агония, а удовольствие, столь близкое к боли, что лишь благодаря прошлому разум сознавал, что есть что, и это удовольствие превосходило все прочие среди плотских. Говорят, героин лучше, но он в это не верил. Тот самый миг, когда разгорается страсть, и так близко блаженство, вместо обычной пустышки, когда блаженство губит страсть. Невероятное удовольствие. Он попытался двигаться жестче, но она так вцепилась в него, что пришлось просто зарыться в нее, двигая бедрами без какой-либо амплитуды. Им нужно было спешить: этого требовали обстоятельства, их тела, и все кончилось быстро – он кончил, чувствуя, как будто взрывается голова, но кричать было нельзя, и, предвидя стон, она прижала ладонь к его рту, почти запихнула ее туда. Позже он вспоминал тот утренний секс и вкус ее ладони, и эта мысль мгновенно переносила его назад во времени, мгновенно рождала желание обладать ей. Она не отпускала его, и он оставался внутри ее с минуту, может, дольше. Дышали тяжело, он наполовину лежал на ней.

– Джон обычно звонит в домофон? – спросил он, подразумевая «Он не застанет нас врасплох?».

– Почти всегда, – ответила она.

Тогда он спустился ниже, на что она сказала:

– Нельзя, он может быть уже у двери, – но все равно открылась ему и запустила пальцы в его потную шевелюру. – Ну и волосы у тебя, – сказала она.

– Ну и волосы у тебя, – раздалось в ответ промеж ее белых бедер.

Одна из его рук скользнула вверх по ее телу, он взялся за ее волосы, пальцами другой вошел в нее, неглубоко, слегка коснулся языком ее клитора и начал неспешно ласкать ее, двигая пальцами внутри и двигая языком по кругу. Он чувствовал, как отвечало ее тело. Ускорился. Чувствовал внутри ее свою сперму, ее запах, ощутил ее вкус, спустившись чуть ниже; ее было так много, что под его пальцами она вспенилась, как мыло, и она коротко вскрикнула, хрипло и грубо, похоже на лай, вцепилась зубами в подушку, кусая ее и взрыкивая, ее волосы, волосы, волосы на подушке, и лобковых волос так много, и вокруг вульвы, они спускались прямо на бедра сплошными зарослями. Она брыкалась, таща его за собой, крутилась с боку на бок, и когда все закончилось, отпрянула, оттолкнула так сильно, как толкают надоевшее домашнее животное. Отпустила подушку со следами зубов и мокрым пятном и легла, задыхаясь; он тоже потел, пытаясь отдышаться. Но надо было валить, пока их не застали: он быстро поднялся и принялся одеваться. Вытер руку о рубашку. Знал, что запомнит это. Забавно, как он догадался. Она надела ночнушку.

Он взглянул на ворох простыней и подушек, слегка поправил их, перевернул подушку со следами зубов. Подошел к ее зеркалу, посмотрелся в него. Стоя к ней спиной, провел пальцами по своим влажным волосам.

– Боже, – выговорила она.

– Я не он, – отозвался Джордж. – Я глас вопиющего в пустыне.

Она поднялась, попыталась ударить его, не сильно, но он увернулся. Затем обнял ее, сказав:

– Это было прекрасно, и ты тоже прекрасна.

– Прекрасно и неправильно.

Она не противилась объятиям, но и не отвечала на них, будто сводя все к нулю. Джордж не возражал, он ликовал, полный любви – да, влюблялся он действительно легко, – и видел тьму, поглощавшую ее, тень на ее лице, как облако, закрывшее солнце.

– Может, и так, но знаешь, в сравнении с бомбардировками Камбоджи это не так уж плохо.

– Ты не католик, – сказала она.

Кажется, она начинала злиться.

– Слава богу, что так.

От этих слов она помрачнела еще больше. Теперь она весь мозг Джону выебет. Выебет и высушит.

– Тебе лучше уйти, – сказала она. Он взглянул на нее, желая попрощаться, но она отвернулась, сев к нему спиной. Она не шутила.

– Окна открой, – сказал он.

Ее счастье было не за горами.

– Проветри комнату.

Она не ответила, не сдвинулась с места. Он открыл окна за нее. Затем ушел, закрыв за собой дверь, прошел по коридору в своем длинном пальто, воспользовался общим туалетом, подмылся, вытерся полотенцем своей подружки, как уже делал раньше, только раньше вытирался он после нее; дважды умылся, все лицо в ее соках. Пшикнулся каким-то пыльным дезодорантом, найденным у раковины, взял грязную расческу, принадлежавшую одной из девушек, между зубцами налипла какая-то темноватая дрянь и светло-коричневые волосы. Но он все равно ей воспользовался. Взглянул на свое отражение в зеркале: ну и дела, смотришь в свои собственные глаза, знаешь, что существуешь, но не способен это осознать. Потом отправился в комнату Марианны, постучал, она открыла дверь, сонная, и улыбнулась ему. В уборной и теперь здесь он должен был ощущать вину, должен был чувствовать себя ужасно, паниковать, как обычно он чувствовал себя, согрешив, о да, он был ужасным грешником, но ничего подобного: он будто похудел на тысячу фунтов и теперь мог парить, прыгать по лунной поверхности. Он опять возбудился: сейчас он бы трахнул свою подружку, и от спидов у него опять встал. Да, спиды это нечто. Но ему ужасно хотелось вернуться в комнату Элизы. За широким окном Марианны было бледно-голубое зимнее небо, голые серебристо-коричневые кроны деревьев блестели в его лучах, и ему было так хорошо, как никогда раньше, и день был полон надежд, обещаний, и перед ним плыло будущее, его можно было коснуться, его легко было поймать, как детский шарик на веревочке.

Вечером Элиза отменила встречу с Джоном, собиравшимся в кино с кем-то из ребят и одной-двумя подругами, придумала какую-то хрень и пошла к Джорджу на Клермонт-авеню, где он снимал квартиру с Джоном и еще одним парнем. Кроме Джорджа, там никого не оказалось.

– Я чувствовала тебя внутри весь день, – сказала она. – Весь день, боль аж до позвоночника дошла.

– Готов поспорить, поэтому ты так злишься, – ответил он.

– О господи, да, я охуеть как злюсь. Зачем ты это сделал? Зачем пришел и сделал это?

Он смотрел на нее.

– Между нами что-то было. Уже давно было. Как большое красное…

– Если скажешь яблоко, я закричу. Будь уверен. Это точно.

– Как большой кусок торта.

– И ты взялся за вилку. Торт можно было бы поставить в холодильник.

– Слишком много всего убирают в холодильник.

– Знаешь, эта метафора торта зашла слишком далеко, но мы выжмем ее до конца. Ты мог бы оставить торт в покое и не оставил. Да, между нами что-то было. Пусть даже так.

– А что, секс обязательно должен сопровождаться всеми этими «мог бы» и «не мог бы»?

– Да.

– Почему?

– Как насчет религиозных и моральных устоев? Обычно не поощряющих оголтелую еблю без разбора? Биологического выживания – правил привязанности и обязательств? Кто будет заботиться о детях, если будет иначе? Обеспечивать их? Тогда мужики будут их жрать, вот что тогда будет. Как морские свинки и медведи гризли. Ты не должен был этого делать.

– Если припомнить, так и ты тоже. Я помню, что ты отвернулась, а я уже хотел встать с кровати…

– Так встал бы! Так бы поступил… – она осеклась.

– Давай, говори уже.

– Так бы поступил джентльмен.

– Начнем с того, что джентльмен бы не оказался в твоей комнате, и как бы там ни было, сейчас 1979 год и никаких джентльменов больше нет.

– Пиздобол ты сраный, вот ты кто.

Он держал ее за бедра, слегка раскачивая их, крутя ими, так что его начинающий выпирать член терся о ее лобок.

– Как называется этот выступающий мыс там, внизу? Тазовый хомут?

– Тебя дезинформировали, – ответила она. – Чушь какая-то.

Он где-то слышал это выражение.

Он думал о нем позже, когда сидел на кровати, а она возвышалась над ним, стоя на матрасе, призывая закинуть ее ноги себе на плечи, что он и сделал; она держалась за его голову, он приподнял ее спину, она откинулась, он приблизил свое лицо к ее промежности и начал работать языком, губами, зарываясь в нее, пока она подавалась навстречу: вот он, тот самый хомут. Интрижка продлилась меньше двух месяцев. Она была раздражительной, злобной женщиной, и на тот момент самым сильным эротическим переживанием в его жизни было подчинять ее себе, чувствовать, как она кончает. Воздух был пронизан враждебностью. За месяц до выпускного, когда между ними все уже было кончено, она все-таки рассказала Джону об измене, как и ожидал Джордж, – да, она была той еще сукой, все, что могло удержать ее, обращалось в оружие. Джон немедленно расстался с ней и перестал общаться с Джорджем, тем временем пытавшимся порвать с Марианной, на лето улетавшей в Индию, а потом на год в Сан-Диего. Что-то связанное с океанологией. Конец учебы – конец всему. С Джоном он все же примирился, но Элизу больше не видел и не слышал. Он не скучал по ней, но ему не хватало ее сексуального потенциала, всей мощи чувства обладания ей. Как будто нашелся идеально подходящий протез для конечности, что он потерял когда-то и не признавал этого. Позже он понял, что эта сила проистекала из отсутствия страха, он знал, что на самом деле неинтересен ей. Она считала его беспечным, поверхностным. Пустышкой. И моральным уродом. Так что он ей не нравился – не слишком. И это было вполне ничего. Значит, она не могла его уничтожить.

13

Прошло две недели после выпуска 1979 года, был День поминовения, пришедшийся на воскресенье, и Анне нужна была помощь: она переезжала в новую квартиру. Ей вспомнилась сцена из романа Джоан Дидион: неловкость женщины на коктейльной вечеринке, где помимо нее двое мужчин, с которыми она спала. Сейчас Анна была с тремя – в отсутствие иных мускулистых вариантов пришлось пригласить троих бывших. Чувство было совсем как у Дидион, специфическое. Тем более что каждый из них хорошо знал о существовании других. Некоторое позерство было неизбежно, как и насмешки над ловкостью и силой.

Трое бывших помогают ей с переездом. Доказательство их верности и привязанности… Вот Грегори, актер и перспективный сценарист, из числа решительных американцев, настоящий Эдвард Олби, создавал отвратительные сцены разрушительной близости. Он был красивей, чем остальные, просто сногсшибателен, из тех мужчин, что будут оставаться красивыми всю свою жизнь, и он был милым. Говорил полушепотом и был неубедительным, слегка ненадежным, как и его голос. Смотрел на мир ехидным, удивленным взглядом.

Вот Дэвид, родители при деньгах, видно, что разбогатели недавно, судя по его лицу, походке и манере одеваться. Из Майами. Все повторял, что его мать просто копия Джанет Ли, ее поздняя версия, с застывшей копной волос; Анна не понимала, как можно захотеть такую. Ох уж эти мальчики со своими мамами. Раньше он был странноватым, вспыльчивым, легко обижался, лелея старые обиды, но было в нем кое-что: пыл, чувство стиля, постоянная аура вожделения – он был из тех парней, про которых точно можно сказать «женщин он любит, и трахаться тоже». Что он и делал. Причем совершенно улетно – к тому времени, как он прекращал наслаждаться пиздой, лаская ее пальцами, ртом и как-то раз, накурившись, даже шепча ей по-испански – да-да, именно так, – она чувствовала, что как будто отрезана от своей пизды, что, кроме нее, для него больше ничего не существует. И они остались друзьями. Вот так. Дважды в год он возил ее в дорогие рестораны в центре города, давая повод слегка приодеться. В качестве награды она целовала его в губы. Нет, нельзя так говорить. Она была искренне благодарна за те вечера, была ласковой, а он милым, даже немного смешным, и так хорошо с ней обращался… она хотела быть с ним такой, отдавая дань ему и тому, что меж ними было. Но все-таки это было наградой.

И Джордж. Тот, что был для нее важен.

Она тоже была для него важна, она знала, что он чувствовал это, регулярно демонстрируя свою глубокую привязанность к ней, к ее телу на этой планете. Ему не по нраву было тащить два здоровенных комода с зеркалами вверх по лестнице, один за другим, на пару с докучливым Дэвидом, решившим отправиться в юридический колледж Нью-Йоркского университета в своих прессованных джинсах. Наконец он сказал ему прямо в лицо:

– Ты свои джинсы гладишь.

– В химчистку сдаю, это их работа, – последовал ответ.

– Джинсы? В химчистку?

– Ага. Не хочу с ними возиться.

– Ты же понимаешь, что до Пако Рабана и Кельвина Кляйна, да неважно кого еще, их делали для мужчин, гонявших мулов и месивших навоз?

– Культура все изменила. Теперь их носят такие, как я, кто знает поименно всех швейцаров в «Студии».

Он имел в виду «Студию 54»[68]. Завсегдатаи были на короткой ноге не только с персоналом, но и со всем заведением.

Ее квартира: дрянная, но кое-где проглядывало старинное дерево. Джорджу это нравилось. Напоминало о лодках, на которых он работал. Дерево было похоже на красное, под рассохшимся, запятнанным лаком, кое-где полностью слезшим, виднелись золотистые и розоватые прожилки. Ему захотелось забрать его. Общий туалет был в конце коридора. Когда-то это был особняк, затем пансион, затем гостиница с одноместными номерами, а сейчас здание дожидалось, пока его не выкупит и не восстановит кто-нибудь богатый. Туалет был огромный, выложенный впечатляющим кафелем – нефритовый фон со сценкой в китайском стиле, цветами и каким-то господином. Четыре этажа дешевых, неухоженных квартир с плохой планировкой, но не ее – три комнаты в нетронутой задней части некогда красивого здания из песчаника. Краткосрочная аренда. Оплата помесячная, а за старые квартиры еженедельная. В стене спальни торчал гвоздь, который закрасили рабочие по найму, о’кей, сделано наспех, плохо, это нормально, обычное дело, вот только такого никто из них еще не видел: на гвозде висела проволочная вешалка для рубашек. Висела, когда прибыли рабочие, и они закрасили ее вместе со стеной.

Она рассказывала им это, пока они вытаскивали вещи из грузовика на тротуар. Джордж переступил порог, взглянул на стену и увидел на ней барельеф в виде вешалки, высоко, чуть справа от центра, от окна подальше, к двери поближе.

– Потрясающе, – сказал он.

В одном из шкафов обнаружилась баночка с красной краской для пола и старая задубевшая кисть, и позже он обвел вешалку ярко-красным, превратив в шляпу, а снизу пририсовал физиономию клоуна. Клоун, как обычно, зловеще улыбался, а в глазах не читалось ничего, кроме грусти.

– Вот тебе личный гомункул дробь цирковой артист, – сказал он ей.

Она ответила:

– Дробь ты употребил не к месту, но спасибо. Очень полезно.

Она не трогала клоуна все полтора года, пока жила в той квартире. Смотрела на него, будучи в разном настроении. Что-то было в его улыбке в тот день, в том, как ей улыбнулся Джордж. И то же самое она видела в лице клоуна. Ощущала что-то интимное, настоящее. Его плечи; он атакует ее громоздкую мебель. И пот. Но у всех этих мальчиков, этих молодых мужчин, были вполне соблазнительные тела, так что в конце концов приходилось признать: двух тел ей следовало сторониться, одного желать. Потом она пришла к выводу, что ее подталкивало все неоконченное, что лежало меж ними. Невысказанное. Так или иначе следовало признать, что они любили друг друга, да, почему к этому так сложно прийти? Сказать это, пусть тихо? Лишь спустя какое-то время она позволила себе пропустить это слово сквозь разум. Но ничего, можно было любить друг друга и пойти своей дорогой, хотя бы зная, что чувствует каждый из них, даже если сейчас они были избавлены от обязательств, даже если их отношения затухали. Вечером, когда с переездом было покончено, когда она избавилась от остальных, он стоял, готовый уйти, но взглянул на нее, и она подошла ближе, обвила его руками, а он поцеловал ее. Они видели это друг в друге, когда снова занялись сексом, и после, когда говорили. Они приняли это из необходимости – зная, что разойдутся, – теперь, когда учеба закончилась, и перед ними лежал путь к сотворению себя, перемена мест, и они уже не встретятся на знакомых маршрутах. Знакомые маршруты – в каждом районе, где она когда-либо будет жить – Верхнем Вест-Сайде, Гарлеме, Нижнем Ист-Сайде, какое-то время на Проспект Хайтс, недолго в Форт-Грин и снова в Верхнем Ист-Сайде, – будут известные маршруты, где она встретит или не встретит кого-нибудь, где ее ждут желанные и нежеланные встречи. Подъезд, зассанный мужиками. Вонючая бургерная с вытяжным вентилятором, выходившим на улицу. Цветочная лавка. Мальчик или мужчина, на которого она наткнется или которого захочет увидеть, чтобы потом расхотеть с ним видеться.

Они скурили одну сигарету на двоих, затем разделили косяк. Говорили. О планах. Надеждах. Прошлом. У них теперь официально было прошлое.

Она сказала:

– Ты мне собирался о чем-то рассказать. Тогда, на втором курсе. Перед тем как мы разошлись.

Он знал, что она имеет в виду. И она знала, что он знал. Он ничего не сказал. Затем:

– О боже.

– Что-то про твою мать, – сказала Анна. – Мне всегда было интересно.

– Боже мой.

– Ну мать-то твоя, так что в этой истории мужчина ты один.

– А?

– Боже твой.

– Боже мой, – отозвался он оглушенно.

И в тот момент вид его был паническим, умоляющим.

– Ладно, забудь.

– Неволей ко всей вселенной воззовешь. Я никому об этом не говорил.

– Знаю.

– То есть никому из тех, кого знаю. Только… – он помолчал, повел рукой, – профессионалам.

На самом деле еще об этом знали соцработник, тот коп Уиндем и бесплатный психотерапевт.

Она коснулась его. Положила руку на предплечье. Поцеловала плечо, все такое же мощное, как и в тот вечер, когда они впервые встретились. Он вздохнул.

И начал говорить. Про себя он называл это «невыносимой ночью». Само воспоминание, сам факт случившегося был подобен камню, плотине, засевшей в памяти, и невозможность изгнать его делала его невыносимым. За некоторое время до случившегося мать начала приходить к нему в комнату, когда он спал, – нечасто, по его прикидкам, раз в несколько недель, может, дольше. Трудно сказать. Приходила к нему, целовала его, трогала его грудь и плечи.

Едва он сказал про грудь и плечи, кровь бросилась ей в лицо, ее охватила тревога, самый настоящий ужас, ведь и сейчас, и раньше ее влекло к его груди и плечам, а затем волной адреналина ее накрыл стыд за все то наслаждение, и лишь острое чувство недопустимости оставить его в тот миг не дало ей отстраниться.

Он заметил это. Ощутил, как напряглось ее тело, но вместо того, чтобы отпрянуть, она лишь крепче прижалась к нему. Ее мышцы должны были среагировать и притянули ее к нему, вместо того чтобы оттолкнуть. Он понял это не сразу, лишь позже, вспоминая об этом, и понял, что ее реакция была платой за услышанное. Несмотря на ее привязанность, несмотря на ее вовлеченность, его история была постыдной, отвратительной, отталкивающей. Несмотря на все сочувствие и всю любовь. Было приятно знать это. Позже он восхищался ее способностью тянуться к нему даже тогда, не оттолкнуть, но обнять его: воспоминание об этом было острым, как меч.

Он рассказал ей самое основное, добавив немного деталей, но не все: в одну историю нельзя было уместить всего, всех его переживаний, всех фрагментов, запечатленных в момент обострения чувств и отпечатанных в его психике. Он не знал, не мог сказать, сколько длились эти материнские визиты, по меньшей мере несколько месяцев. Он сказал Анне, что только недавно сумел признаться себе самому в том, что это действительно происходило с ним. Он думал, что такими волнующими были его сны, сны о женщине, ласкающей его в темноте, о ее жадных, настойчивых поцелуях.

– Она вставала на колени у края кровати, словно молилась, – сказал он. – Я знаю это, я вижу это, но как это возможно, если тогда я спал?

Анна ждала продолжения.

Все было у него в голове, говорил он. Все было во сне, в тех снах, что он помнил. Он не видел ни ее лица, ни тела, но знал, что она рядом, стоит на коленях. Он видел, хоть и не мог видеть. Сон-и-не-сон, будто фантазия, но такая реальная, четкая, повторяющаяся во времени, что была практически воспоминанием, как что-то, что он видел, хотя и не знал, видел ли это в действительности. Во время этих ночных визитов он лежал совершенно неподвижно, упорно не открывая глаз, превращая все в сон, в череду снов, пока шли месяцы, почти год, когда ему было шестнадцать, затем семнадцать. В его памяти они так и остались набором снов, которые он помнил, хотя позже и понял, что они были реальными, помнил как свои, накатывавшие словно прилив, сны в восьмом классе и мог сказать «я помню, что было в этих снах». Должно быть, все началось, когда ему было пятнадцать. Он рано вырос, округлились мускулы плеч, спины и рук, окрепла грудь. Он возмужал. В связи с этим он постоянно вспоминал, как однажды она зашла к нему в комнату, когда он лежал на кровати и дрочил, раскинув ноги, и она все увидела, сказала «Ой!», закрыла дверь, а после попыталась извиниться. Может быть, это послужило отправной точкой всему, что было потом.

Ужасным было и то, что во снах ее поцелуи, касания ее рук были почти сверхъестественно приятными. Конечно, у него вставал, и это тоже стало частью сна, его готовность и ее заинтересованность. Самые лучшие эротические сны в его жизни – да вообще, в чьей бы то ни было, ведь секс был настоящим, пусть и не доведенным до завершения.

Но тогда… О, тогда она не смогла устоять – сейчас, когда он делился этим с Анной, в нем росла ненависть к матери, ненависть, ненависть, ненависть и в глубине боль, подогреваемая гневом, кипящий котел боли – конечно, ей нужно было дотронуться до него, конечно, ей нужно было гладить его сквозь трусы, пока однажды ночью она не спустила их, сняла свои трусики, которые он, проснувшись, действительно проснувшись, в ужасе спустя несколько мгновений увидел на полу, самое отвратительное зрелище, какое он мог представить: она стягивала с себя ночную рубашку, пытаясь его оседлать. Тогда он проснулся – даже он не мог спать в такой момент, и это было слишком даже для него, одолеваемого собственной подавленной сексуальностью. Он закричал – он до сих пор физически ощущал этот крик, этот вой, рвавшийся из глубин самопознания, и злобу, о существовании которой он не подозревал, но которую принял, – вскочил, отшвырнув ее, как чудовище, напавшее в ночи. Она отлетела на добрых шесть футов, грохнулась на пол и все твердила: «О, Господи, мое плечо, ты мне плечо сломал, Господи Иисусе», – а он стоял над ней, натянув штаны, еле сдерживаясь, чтобы не пнуть ее. Он схватил фланелевую рубашку со спинки стула и вышел на улицу. Была осень, он шел босиком, он привык ходить так в порту, прошел полмили к центру города, к Городской Лужайке – прямо так ее и называли, прямо как в ебаном восемнадцатом веке, хотя город основали в семнадцатом, так что кто знает – густая роса на траве, туман стелился по земле, от влажной травы у него промокли ноги и штаны, так что когда он сел, закатал их до колен, и ветер холодил его кожу, и он слушал, пытаясь опустошить разум, слушал сверчков, поющих о том, что уже пришла осень. Его всегда успокаивало их пение, хоть оно и предвещало наступление осени, начало учебного года, и кто мог знать, что будет дальше? Он думал о том, зачем тут сидит. Старшеклассник, которого ничего не ждет здесь, в Сейбруке, тем более теперь, после того, что она сделала, – это было полной неожиданностью.

Прошло немного времени. Он все сидел. Было холодно, на севере и к западу в небе виднелись облака, сквозь которые пробивался бледный свет луны. Он попытался выровнять дыхание. В конце концов, ему это удалось. Затем появилась полицейская машина, развернулась, остановилась. Вышел коп. Бодрой походкой направился прямо к Джорджу, отчего тому стало совсем неуютно.

– В чем дело, парень? Час довольно поздний.

Джордж раздумывал, как лучше ответить.

– Посмотри мне в глаза, – продолжил коп.

Джордж выполнил требование. Сказал, как зовут его мать. В полиции ее знали: раздражительная алкоголичка.

– Наверное, она вам уже звонила.

Полицейский вернулся к машине, связался с диспетчером. Спустя некоторое время он вернулся обратно к скамье, на которой сидел Джордж.

– Вызывала «Скорую». Сказала, что упала. Ее забрали в неотложку.

– Она не упала, – сказал Джордж, глядя ему в глаза. В них было что-то знакомое. Он хотел проникнуть прямо в мозг полицейского, со всей его полицейской осторожностью и амбивалентным полулюбопытством.

– Она забралась на меня, пока я спал, – продолжил он. – Пьяная. Я проснулся, сбросил ее на пол.

Коп уставился на него, покачал головой.

– Плохо дело, – проговорил он.

– Да, – согласился Джордж.

– И вот теперь ты сидишь тут, мерзнешь, – сказал коп. И снова покачал головой. Он был еще молод, чуть за двадцать. Джорджу его лицо показалось знакомым. И наоборот.

– Я тебя, часом, на лодочной станции не видел? – спросил коп. – Ты у О’Коннора работаешь, да?

– Знаю вашу лодку, – ответил Джордж. – Тридцатифутовый шлюп? Голландский? Красивый. Каждый день на нее смотрел.

– Еще моему деду принадлежала, – сказал коп. – Купил ее не в Голландии, в Дании. Дошел на ней до Белфаста, потом до Плимута, потом сюда. Пересек Атлантику с экипажем в три человека за пятьдесят дней.

– Ого, ни хуя. Я вас не узнал в этой фуражке. Вы же на ней под парусом ходите, с такой клевой блондинкой. В смысле, клево, что она умеет ходить под парусом.

– Пялился на мою жену, значит?

– Простите.

– Да ладно, скажу ей, что ты считаешь ее клевой, она здорово обрадуется.

– Завтра.

– Ага, завтра. Работал я на О’Коннора, еще в старших классах. У него до сих пор в кабинете распятие, а под ним на полке журналы с порнушкой? И банка с техническим вазелином вместо мозгов?

– Ну да. – Джордж видел, что полицейский внезапно понял: порнуха О’Коннора может повернуть разговор не в то русло, учитывая обстоятельства этой ночи.

– Так, значит. Ты Джордж? Джордж Лэнгленд? Тоффхилл-роуд?

– Он самый.

– Может, позвонить кому, Джордж? Ты же не можешь здесь остаться. Технически зона отдыха закрыта, ты несовершеннолетний, и сейчас три часа ночи.

Джордж наклонился, вцепившись в скамью.

– Да я в поряде, сейчас домой пойду.

– Садись в машину.

– Сам дойду.

– Садись.

Это было похоже на приказ. Джордж подчинился, сев на пассажирское место. Коп открыл для него дверь.

– А вас как зовут? – спросил его Джордж, едва тот уселся за руль.

– Уиндем. Сейчас офицер Уиндем. На лодочной станции можешь звать меня Тедди.

– Тедди. Помню, точно слышал. Офицер. Офицер Уиндем.

Уиндем улыбнулся:

– Жрать охота. Да и по времени перерыв. А ты как?

– Денег нет.

– Я угощаю. – Уиндем поднял рацию, взглянул на Джорджа. – Да ты еще и босиком. Ничего, я что-нибудь придумаю. Один-восемь, двигаюсь семь-семнадцать на… – он посмотрел на часы, – на ноль-три-двадцать-два. Прием.

– Вас понял, один-восемь. Лэнгленд обнаружен, прием?

Уиндем посмотрел на Джорджа.

– Парень со мной, едем на семь-семнадцать, затем я отвезу его домой, прием.

– Вас понял, мать Тереза, прием.

– Конец связи.

Уиндем отвез его в «Иден Рок» на Пост-роуд. Когда они вышли из машины, он велел ему подождать, открыл багажник и достал пару полицейских ботинок:

– Вот, держи. Велики будут, но ничего, дошлепаешь.

Полчетвертого, утро, но здесь были люди, и кое-кого Джордж знал, и знал, что они не натуралы, в такой час и в таком месте других не бывало, и они с почти комичной поспешностью выпрямились, будто крутанув ручку веселого шума вниз, увидав, что следом за Джорджем вошел коп. Да, объясниться будет нелегко. Это из-за матери. Он уже слышал, как скажет это. Они поймут. Просто пробормотать пару слов, отвернуться. Вот блядь… Справа от входа в закусочной была большая зала, освещенная тремя большими стеклянными люстрами, столики и стулья с круглой спинкой были обиты красным, а слева вдоль окон тянулась длинная стойка, где обычно садились Джордж, Уиндем и местные, из тех, что помоложе и потолковей. В одной из кабинок было свободно. Официантка заигрывала с Уиндемом, называя его «дорогой». Он заказал бургер со швейцарским сыром и беконом в ржаной булке, чашку томатного супа, картошку фри.

– А тебе чего? – спросил он.

– Чизбургер.

– Давай делюкс, – предложил Уиндем.

– Чизбургер делюкс.

– Как тебе его приготовить, детка? – Уиндем был «дорогой», он был «детка», ну прямо опрятная счастливая семейка.

– Средней прожарки.

– Чеддер?

– Да. Можно, пожалуйста, майонеза добавить?

– Конечно, детка. – Она подхватила меню. – Чаю со льдом?

– Ага, – кивнул Уиндем.

Джордж согласился.

Уиндем сел и посмотрел на него. Так сразу и не поймешь, сколько всякой херни должен носить и таскать с собой коп, пока не увидишь, как он раскладывает все это на столике, чтобы просто усесться. Одна рация, судя по виду, весила фунтов восемь. Уиндем выкрутил громкость на минимум; еле слышное бормотание прерывали помехи.

– Я должен составить протокол и прикрепить к тебе соцработника.

– Мне восемнадцать.

– Нет, тебе семнадцать, восемнадцать тебе будет через месяц.

Джордж вопросительно взглянул на него: откуда ему все известно?

– Все есть в архиве. Мне передали по рации. Как бы там ни было, тебе должно быть восемнадцать, но если так, ты подпадаешь под статью о применении насилия против матери, хотя не думаю, что делу дадут ход. Но судимость сильно осложнит твою жизнь. Колледж, работа. Тебя спрашивают, задерживался ли ты по подозрению в уголовном преступлении, а не признали ли тебя виновным. И ты обязан сказать «да». Так что лучше оказаться в категории трудных подростков.

– Не хочу я ни в какие категории.

Уиндем, тщательно подбирая слова, заметил, что, сломав плечо матери-алкоголичке после того, как мать-алкоголичка попыталась забраться к нему в постель, он не сможет просто взять и отделаться от этого дерьма и снова скрести и натирать воском корпус шестидесятивосьмифутового ялика какого-нибудь богатого типа. Ему придется найти друга, у которого можно будет пожить, пока не закончится учебный год, и вот тут пригодится соцработник.

– А что, дома будет полный пиздец, если ты у кого-то поживешь остаток года, а потом съедешь в общагу колледжа?

– Пиздец будет точно, насчет полного не знаю, – ответил Джордж.

– Видишь ли, если соцработник и кто-то вроде меня, может, кто-то из начальства, скажет твоей матери, что будет так, ей придется с этим смириться. Все можно сделать на добровольной основе, не меняя твоего правового статуса, без геморроя.

Когда они наелись, Уиндем отвез его домой, мать еще не вернулась из больницы. Из его комнаты пропали трусы. Даже сквозь боль и в такой неразберихе она сообразила, что нужно от них избавиться. Одурела, как ебаный дикий кабан. Хитрость почище лисьей: она бы этих лисиц на завтрак жрала. Он стянул с кровати простынь, улегся на одеяле. Включил радио. Ночной нью-йоркский эфир Вина Скелсы – Allman Brothers, потом The Band, о’кей, но потом поставили Pink Floyd – биение сердца, мужской смех, женский крик, и он перевернулся и выключил радио. Стало тихо, он лежал на спине в темноте. Ветер трепал ветви дубов за окном, они скреблись по крыше, и желтый уличный фонарь отбрасывал бледные тени на потолок и стены, тени трепещущих листьев, похожих на кающихся грешников в ритуальном танце.

Он много чего рассказал Анне, не все, конечно же, и этого хватит. Удержаться было нелегко, он помнил все до последней детали, каждое мгновение, каждый образ, голова кишела ими, словно крысами.

Она умерла от рака печени, еще до того, как в июне он закончил учебу. В последние несколько месяцев у нее раздулся живот, она вся пожелтела, и у нее развилось что-то вроде токсической деменции из-за циркулирующего в крови аммиака… Он не жил с ней, у него была комната на цокольном этаже, с ультрафиолетовой лампой, лавовой лампой, плакатом Хендрикса, комната, покинутая поступившим в колледж братом его друга Уильяма, чья семья жила у воды. Он навещал ее урывками. Отдавал себе отчет – с ужасом, безысходностью – в том, что бросил ее. Она умерла довольно быстро. О ее последних неделях он расскажет ей как-нибудь в другой раз. В конце концов, она больше не могла говорить: просто умоляюще смотрела на него большими глазами. В наследство от нее ему досталось то, что он долго не мог понять женщин своего возраста с их неуверенностью, противоречивыми идеями и неотъемлемым страхом, воспринимая все это как отказ. Изначально и почти до конца его сильнее всего влекло к женщинам, что были намного опытнее, и чем опытнее, тем лучше. Об этом Анне он не сказал. Она не расплакалась, но смахнула несколько слезинок. Поцеловала его: да, его плечи, грудь, в губы, легко, и он почувствовал вкус соленых, холодных высохших слез и тепло ее влажных губ.

– Мне очень жаль, – проговорила она. Теперь ее голова покоилась на его груди. – Так жаль.

– Спасибо. Удивляюсь тому, насколько все это невероятно – вот так взять и поделиться с кем-то. Типа: ого, вот это айсберг, когда эхолот включаешь.

У нее вырвался хриплый смешок.

– Спасибо, что поделился со мной. – Голос звучал глухо, она говорила прямо в его грудную мышцу. Они так и не оделись. Разумеется, у него встал, и, конечно же, они снова соединились: медленно, задевая друг друга, как простыни на веревке, колышимые ветром, до конца, пока оба не выдохлись, хотя ни он, ни она не кончили, и оттого все было еще слаще, еще нежнее, без громкого крещендо.

Они лежали на ее матрасе, на полу, рядом ватное одеяло, на них ничего, на окнах тоже; если подумать, то зрелище было что надо.

– Может, пойдем возьмем по пивку? – предложил он. – Еще не так поздно.

– Конечно, – сказала Анна, медленно отделяясь от его тела.

Они встали, оделись.

– Ты вообще когда-нибудь трусы носишь? – спросила она. – Помню, иногда надевал.

– Почти никогда. Если штаны тонкие или если ночью вспотею, то да.

– А когда сюда шел, не думал, что вспотеешь?

Он посмотрел на нее с забавной улыбкой.

– Я про помощь с переездом, – уточнила она.

– Не знаю. Не помню, о чем думал. – Он засмеялся, и она тоже.

Той ночью они не спали вместе. Вот и все. Матрас на полу был не таким уж удобным. И между ними теперь все было иначе. Попрощавшись с ней, он два часа шел по Бродвею перед тем, как отправиться домой, чувствуя, как преображается оттого, что рассказал ей об этом, переживая прошлое вновь. Перед тем как бросить ее у дверей, на тротуаре, он обнял ее, поцеловал в лоб, в щеки, наконец, в губы и сказал:

– Не помню, откуда это, но «я никогда буду думать не о тебе».

– Боже, что за бред, – сказала она. – Это же вранье! – Она отстранилась. – И почему мужчины столько врут?

– Пытаемся сделать что-то красивое и подарить вам, – ответил он. – Сделать мир куда красивее и лучше. Самим стать красивее и лучше в том большом, красивом мире, что дарим вам. Что-то вроде рыцарства в наш век связей с общественностью.

– Ну, спасибо. Вполне себе милое вранье. Тогда и я скажу кое-что, раз уж такой случай: прощай. Будь сильным и смелым. Ты и правда такой. Пусть так и будет.

– Ты тоже сильная и смелая. А еще добрая, умная и красивая. Так что ты далеко пойдешь.

Она усмехнулась, но чувствовала воодушевление при мысли о будущем – она хотела далеко пойти. Он коснулся ее щеки и уже развернулся, чтобы уйти, но она сказала:

– Стой! – и обняла его, очень крепко.

– Никаких слез, – сказал он.

– Никаких слез, – сказала она.

После они поцеловались еще раз, совсем как у входа в Карман Холл три года назад, только дверь была другая. Как похожи эти два поцелуя, отметил он. Короткие. Было в них что-то, чего тогда он не понимал, но понял теперь. Сейчас, как и тогда, чувство было почти такое же, как от тех поцелуев во сне, о которых он ей говорил, навязчивое чувство, когда тебя снова целуют вот так – так нежно, – и только ей это удавалось, целовать его именно так. Он отложил это осознание на потом, чтобы поразмыслить над ним. Посмотрел на нее, улыбнулся ей легко, скупо, улыбкой, в которой была вся грусть этого вечера, затем повернулся и зашагал прочь.

Величием Господним полон мир…[69] Сколько мыслей высвободилось, стоило ему поделиться с ней. В его голове звучал голос двоюродной бабки, как-то, спустя пару месяцев после смерти матери, до его переезда в Нью-Йорк сказавшей следующее:

– Отец твой, благослови его Господь, знаю, как ты по нему скучаешь, деточка, отец твой, деточка, был святым. Святым был. Сколько ему от матери твоей досталось – прости, но это правда, – сколько он вынес, тебе никогда не узнать. Ты даже не представляешь, деточка. Не хочу, чтобы ты знал. Это же просто ужас. Просто ужас. Больше, чем кто-либо, если спросить. Знаешь, он ведь ради тебя это делал. Он тебя любил, безумно любил. Это его и сгубило. Она его убила, как болезнь, это она его убила. Прости, но я должна была тебе сказать. Ты себе даже не представляешь, деточка. Вот что она сделала.

Вот такой была его двоюродная бабка. Напыщенной, по-своему зловредной. Но кое-что действительно было правдой: в плане интимной близости мать его при жизни была настоящей террористкой.

В сентябре, когда только начался первый курс, на второй, может, третьей неделе, во сне ему явилась юнгианская пизда. Большая, влажная, отделенная от тела, принадлежащая не женщине, но самой вселенной. Затем вспыхнул яркий свет. Он слышал собственный голос, как в резонаторе, усталый, зловещий: «Предназначаю всем им этот свет…» Потом он занимался сексом… на столе для настольного футбола? Нет, невозможно. К тому времени он уже успел переспать с двумя проститутками и одной подружкой, Кэрри. Он чувствовал себя очень неопытным, но теперь перед ним был весь мир. Нет, не настольный футбол, что за бред, это не мог быть футбол, это был стол для боулинга с шайбой в «Голд Рейл», бургер-баре между 111-й и 110-й. Яблоку негде упасть, бар забит, ресторан тоже, все столики заняты, он видел лица всех, кого знал, нынешних профессоров и школьных учителей, друзей, родственников, он видел, как они сидят за столиками и смеются, улыбаются, болтают – кажется, улыбаются ему и смеются над ним, – а на слегка наклоненном автомате для боулинга, что стоял возле бара, на белой, деревянной, уходящей вверх дорожке он трахал это создание с идеальным телом – телом из «Заводного апельсина», после того, как Малкольма Макдауэлла перепрограммировали, привели эту голую женщину, которую он не мог потрогать, так как ему внушили, что он заболеет, если попытается, – тем самым телом, с торчащими, возбужденными сосками, большой, идеальной грудью, чуть округлым животом, ногами, как у прыгуньи, мощными, увитыми мускулами. Прямо как в комиксе; он трахал одну из фантазий Стэна Ли – у него был мощный стояк, а она простерлась перед ним на столе, и он почти что врубался в нее своим членом, задумчиво вбивал его в нее, медленно, вперед, и назад, и опять вперед, и чувствовал, как внутри горит спокойное пламя. Его взгляд медленно блуждал по этому телу кинозвезды, от пышного влажного куста спутанных волос внизу живота к груди, плечам, длинной шее, и вот оно: лицо, пленительное, изможденное, она смотрит на него, и это лицо его матери, постаревшее, измученное, чудовищное, – он обвел глазами толпу, и все смотрели на него. Затем все скрылось во мраке.

То, чем он поделился с Анной, стало первой брешью в плотине. Когда он был подростком, ему постоянно снилось наводнение, приливные волны, о которых предупреждали, и они прибывали, нависали над ним, захлестывали его, пока он хватался во сне за фонарные столбы или другие предметы; другие сны были о том, как вода поднималась, спокойная, отражающая свет, безжалостная, и он следил за тем, как она подбиралась к оконным карнизам. Теперь он понимал, чем на самом деле была эта вода – фактами. Он пытался найти ту версию себя, что была непричастна к случившемуся, и не мог, и в лавке с холодными закусками, у газетного киоска, пока он ждал поезд, его мучили воспоминания; ощущения, внезапный, всепоглощающий ужас от того, что он увидел перед собой – ее, – и то, что было внутри его, он сам. Ему не хватало воздуха, крутило живот, буквально хотелось разнести все вокруг, хотелось, чтобы кто-то его ударил. Он постоянно носил в себе ту долю секунды, когда еще не совсем понял (но инстинктивно понимал всегда) то, что знал, помнил, что хотел в тот миг. Господи, да у него тогда колом стоял. Она его воспитала так, чтобы он захотел этого. Лишь этот миг он помнил отчетливо, остальные воспоминания были смутными. Он спал, он не мог слышать происходящего, видеть его: он спал, спал. Должно быть, она пришла и целовала его, в губы, в податливом, бесконечном стремлении, пока он спал не во сне. И у него вставал, как тогда, и в нем росло вожделение, как тогда, подобно наводнению. Губы. Сладкий, сладкий же сон ему снился, эти любящие поцелуи с их страстью, с их негой. Любви и нежности в этом сне было больше, чем она дала ему за все годы строгого материнского отношения. О, надо же. Вот он, в ее руке. Не открывая глаз, он пребывал в глубоком, темном туннеле, не спал, но истово верил в то, что спит; и, как и в другие подобные ночи, но в эту ночь куда сильнее, чувствовал все каждой клеткой своего тела, как никогда не бывает во сне. Ему было семнадцать. Ему приходилось думать, что это сон, чем еще это могло быть? И с тех пор на протяжении долгих лет, стоило женщине нежно, бесстыдно, жадно, непристойно или похотливо коснуться его рукой или губами, он чувствовал, что за его возбуждением и даже иногда любовью скрывается разгорающийся гнев, стремление выебать ее в глотку и утопить в библейском потопе семени. Затем настала ночь, когда его мать решила пойти дальше – стянула с себя сорочку, он слышал это, чувствовал каждое ее движение, не зная, что это было. Но узнал, когда в конце концов, в итоге, все-таки открыл глаза и увидел ее, стоявшую в двух футах от его головы, голую, темный треугольник лобковых волос и ее познавшая мир пизда, возвышавшаяся там, а все остальное бледное, как рисовая бумага в свете луны, и пока он был парализован, пытаясь пропустить через себя то, что увидел, она забралась на него, и наконец он доказал себе, что не спал, закричав, даже взревев – ни до того, ни после он никогда не чувствовал такой злости, он мог ее убить – черт бы тебя побрал, будь ты проклята – и отшвырнул ее прочь, на пол. Она упала на плечо и сломала ключицу, так никогда и не свыкнулась с мыслью, что это он ее искалечил, кричала и плакала, голая, на полу. Волосы на голове, как смятая шелковая простыня. Он встал и вышел, вышел из комнаты, перешагнул через нее, что важнее всего, ушел от нее, не зная, куда идти, вышел из дома прямо в спортивных штанах и фланелевой рубашке, босой, без куртки, в октябре в Новой Англии, и зашагал, но куда? Где было безопасно? Куда ни пойдешь, на пути стеной стояла беда. Как можно было очиститься от этого, забыть это, куда, в конце концов, ему было идти? Ему было почти восемнадцать, ей сорок три. Он шел по городу, темному городу, все вокруг закрыто, дошел до зоны отдыха, немного посидел там на скамье – пока не показалась патрульная машина. Он вспомнил, как поднял ее, словно ребенка, пальцы на ребра с двух сторон, и вверх! И сейчас все еще чувствовал ее кожу на своих пальцах. Поднял так легко, будто она была ребенком, и швырнул на пол так, будто творил насилие над ребенком, и руки все еще чувствовали ее кожу и вес ее тела на вытянутых пальцах. Черт бы ее драл. Будь она проклята. Пение сверчков, веселье осени, обещавшей тепло очага и урожай, смерть, потерю, тайны.

Спустя немного времени, сидя на той скамье, с промокшими ногами, ощущая воздух, но не чувствуя холода, провалившись в свой собственный кокон со спокойствием смертельно раненного, чем больше он чувствовал, тем яснее видел собственную жизнь. Той, какой она была и какой она будет в туманном, но все же определенном будущем взрослых лет. Всех лет, что были впереди. Он чувствовал в себе странную силу, вдруг осознал, что победит, а она проиграет, точно не зная, что она умрет, но знал, что она проиграет, а цена, что ж, о цене он еще не имел понятия, не зная, что подобные победы и внезапные, радикальные перемены, когда врезаешься во взрослую жизнь на горящем самолете, требуют неизбывной платы, еженедельно, даже ежедневно вымогая проценты из его жизни, его изувеченного «я»; еще не понял, что неимоверный стыд не исчезнет, подобно стыду за какой-то мелкий прошлый проступок, но будет расти, примет форму его повседневной жизни, его тела, как одежда, разнашивающаяся со временем. Явились призраки, порезали шины и насыпали сахара в бак его психики и прошлого. Той ночью он не спал, или так ему казалось, но, наверное, он все же задремал, поскольку, встав около шести, обнаружил ее внизу, в комнате, которую его семья, включая отца, называла зимним садом, где было полно растений, за которыми ухаживали разные квартиросьемщики. Она лежала на кушетке, более или менее одетая, нечестный прием: прекрасно было видно, что лифчика на ней нет, и она сказала: «Ты мне ключицу сломал». А он ответил: «Все, что в тебе сломалось, ты сломала сама». Поднялся к себе наверх, оделся и ушел. Он плотно наелся с Уиндемом, и есть до сих пор не хотелось; пошел в центр района, потом назад в «Иден Рок», в этот раз сел за стойку, заказал кофе. Это было для него в новинку: надеть костюм полузрелости и одиночества, вынужденного уединения. Он помнил, всегда помнил, как вернулся домой перед рассветом, в четыре утра или позже, пока она еще была в больнице, и увидел, что это место, единственное, знакомое ему по-настоящему, перестало быть его домом, его жилищем в глубинном смысле. Здесь ему все было знакомо, и чувство было такое, будто он вернулся сюда спустя много-много лет, а здесь все странным образом переменилось, съежилось, ведь любое из тех мест, где ты бывал когда-то в прошлом, на поверку оказывается куда меньше, чем ты думал. Так все и было, только прошло всего лишь восемь часов, и свидетельство реальности всего, что случилось восемь часов назад, было перед ним – половина яблока, уже потемневшая, которую он оставил на тарелке в кухне перед тем, как лечь спать, – все вокруг было в янтарных тонах. Все вокруг было сплошным воспоминанием, зловещим сном. Каждая вещь вокруг была знакомой и в то же время давно позабытой и от этого казалась имманентно чужой. Больше он никогда не жил с ней в одном доме, почти не разговаривал с ней, пока после Рождества она не заболела. Умерла в апреле, до того, как он окончил школу. За всю свою жизнь об этом он сказал одной только Анне… Сказал и увидел, как она плачет, но сам никогда не плакал, никогда – не пролил ни единой слезы, вспоминая о матери, и, конечно, Анна все понимала, видела то горе, что он держал в себе, словно за стеклом, за дверью со сломанной задвижкой, которую не откроешь, чтобы его выпустить. Анна обняла его, и он встал, прошелся, проверил, дышит ли, как человек, вдруг очнувшийся от смутного, пугающего сна, и сказал: «Может, пойдем, возьмем по пивку?» Иногда ему казалось, что он чудовище, напрочь лишенное способности чувствовать. Некоторые женщины считали так же. Он притягивал к себе людей, а затем отталкивал, так как быть любимым означало подвергнуть себя опасности; тебя хотели, в тебе нуждались, но любовь была штука ненадежная и не сулила ничего хорошего.

Ее смерть принесла облегчение. Она умерла. Все обстояло так, будто он ее убил – убил, чтобы избавиться от ее сковывающих нужд и чудовищного наследия, – он всегда так считал, но не говорил об этом вслух. Смерть, исподволь трудившаяся в ее теле, распрямилась пружиной в ту ночь, когда он швырнул ее на пол. Он чувствовал свою вину за содеянное, словно был преступником, убийцей, но жалости в нем не было. Ему не хотелось попасться или подвергнуться наказанию, он поступил бы точно так же, и ему следовало бы сделать это раньше. Она говорила, что ему стоит стать юристом: безжалостный, последовательный, он мог спорить с ней до умопомрачения. А затем все было кончено. Рано утром первого апреля 1975 года, во вторник на пасхальной неделе, перед рассветом его мать умерла. Ему было восемнадцать, до школьного выпускного оставалось два месяца. Несмотря на то что болела она давно, Джордж не знал, чем она больна и от чего умрет, вплоть до Страстного четверга, епископальной службы с омовением ног – тогда доктор отвел его в сторонку, фактически вывел из приемной, где он сидел с бабушкой и дедушкой, ее родителями, которые вряд ли простили ее и еще сильнее разозлились, когда он сказал им, что она скоро умрет; она лгала не только ему, но и им тоже, до последнего. Его бабушка, мать его матери, с упрямым ртом и слезами на щеках – вне себя от гнева. Ее отец, черствый, эгоистичный, злобный, всегда был и будет таким; все худшее в ней, вероятно, посеял он. Джордж вышел вслед за доктором, и доктор, ясное дело, был добряком, повел Джорджа в отгороженный ширмой полутемный угол, они встали у стеклянных дверей, снаружи светили фонари, и доктор сообщил ему, что у его матери тяжелое заболевание печени и долго она не проживет, вероятно, ей осталось максимум несколько дней, и, несмотря на то что она всем говорила, что у нее просто анемия и ей нужно больше отдыхать, чтобы поправиться, она тяжело больна уже несколько месяцев и скоро умрет. В тот вечер понедельника он видел ее в последний раз: под тентом, вся в трубках, она не могла говорить, щеки ввалились, в свои сорок три она выглядела на семьдесят, большие глаза следили за ним, не отрываясь от его лица, пока он ходил у ее койки, поправляя простыни, капельницу, глаза, в которых он видел грусть и сожаление, но вместе с тем нечто невероятное, нечто новое – страх, в них явно читался страх, он никогда раньше не видел ее напуганной. Она истекала кровью, она умирала, и теперь ей наконец было чего бояться. Джордж коснулся ее руки сквозь хлопковое одеяло, так он помнил, он коснулся ее или попытался, хотя это и было невозможно из-за тента, клейкой ленты, трубок, двух одеял, этих широких белых хлопковых больничных одеял вафельного плетения, грубых на ощупь. Он не помнил, говорил ли ей что-нибудь. Были свободны только предплечье и рука, сухие, как пудра. Ее палата была в дальнем углу отделения, рядом никого, и опять везде темнота, темнота по углам, свет только в центре. И в комнате, и в темноте громким эхом отдается его гнев и прощание. Она знала, что он в ярости, может быть, она боялась именно этого, а не смерти, – расстаться с ним без прощения. Воспитывая его, она совершила не одно преступление, и оставалось еще одно – покинуть его до того, как придет зрелость.

И когда в два часа ночи тот же доктор позвонил ему на адрес его бабушки с дедушкой, где он оставался, будто на ночное дежурство, и сказал, что ему очень жаль, он ответил: «Спасибо, спасибо за все, что вы сделали». Когда доктор, наконец, сообщил ему, что она умерла, облегчение заполнило его целиком, словно свет, всепоглощающее, настолько сильное, что он был потрясен, шокирован им, это казалось ему неприкрытой безнравственностью, которой он стыдился. Но стыд был не так силен и не мог заглушить это чувство, остановить захлестнувший его поток.

Все религиозные отправления, связанные с ее уходом из мира живых: бдение у гроба (дневное и вечернее), похороны, поминки и вся эта чушь насчет того, как она его любила. «Еще как любила», – хотелось добавить ему. Но вместо этого, как славный протестантский мальчик, он улыбнулся, сказал всем спасибо, сказал всем: «Вы так добры, да, она говорила о вас, да, очень любила вас, просто обожала, да, спасибо, она была замечательной женщиной, да». Кто-то из стариков сказал: «Я знаю, что между вами были какие-то разногласия, но сейчас все это неважно». Погоди-ка, вообще-то это очень важно… Джордж кивнул, легко улыбнулся ему. «Вы так добры, спасибо. Спасибо. Если мне что-то понадобится, да. Да, знаю, спасибо. Вы все еще ощущаете ее присутствие, я думаю, что понимаю, о чем вы. Да, она очень любила жизнь».

Его сексуальность. Ее. Сидит на диване, поджав под себя ногу, на другой болтается туфелька, первый бокал за вечер, полумесяц помады на ободке. На сигаретах такой же.

И тут эта долбаная тетка на проводе, звонит ему после того, как она умерла. «Я тебе говорю, твой отец был святым. Во рву львином ему было бы проще, чем с ней. Нет ничего хуже, чем жить с такой женщиной – ты не знаешь, что он пережил, деточка, и не узнаешь. Господи благослови, она была твоей матерью, не стоит мне все это говорить, конечно, ты ее любишь. Но нет ничего хуже того, что ему пришлось вытерпеть. Ни-че-го. Больше, чем любой мужчина может себе вообразить. Она не могла себя сдержать или не хотела. Он ради тебя с ней оставался. Только ради тебя. До самой смерти».

Разумеется, Джордж в этом сомневался. Отец с ней жил, потому что она была одержима сексом. Так вот и выходило: его сексуальность представляла собой винегрет из всего запретного и гибельного.

Он часто вспоминал Анну, в основном когда ни с кем не встречался, думал о том, где она, чем занимается. Она всегда была с ним, словно религиозные воззрения юности, словно вера, которую исповедуешь, даже не будучи воцерковленным.

14

В душе у Анны после ухода Джорджа осталась пустота с рваными краями, словно вырвали кусок из стальной обшивки. Летом она устроилась помощником к адвокату, встретила пару ненадежных и симпатичных молодых людей – одного, стоя в очереди за простынями в «Джимбелс» на Восточной 86-й, его глаза были темно-синие, надо было сразу его отшить – к ней подселился сосед, отселился, подселился другой, со вторым они даже умудрялись мирно сосуществовать, и прошла осень. Она ездила домой на День благодарения и Рождество, строго на пару дней, пережила зиму, а весной повстречала мальчика, все еще студента, какое-то время считавшего, что он ее любит.

Роман начался в апреле, а закончился в августе 1980-го, во второй половине месяца, ночью, которая настает каждый год, когда чувствуешь, что лето на исходе – воздух вдруг становится мягче, не таким зверски жарким. Анна, выйдя на улицу после разгоряченных тел, дыма и тесноты вечеринки в компании этого мальчика, этого молодого человека, которого ждал успех, одного из тех белых мальчиков из верхушки среднего класса, чья жизнь написана на их лицах, которые в пятьдесят будут стричься так же, как в двадцать, мальчика по имени Эван, сбежав из этой комнаты, на миг захотела назвать и эту погоду, и этот вечер ласковыми, хоть и знала, что это было не так. Она шла рядом с Эваном. Юный Бизнесмен, так она его звала: в колледже ему предстояло провести еще целый семестр вне плана, несмотря на то что он был ее ровесником – он взял академ, два года работал во Франции, гламурненько – и пройдет еще несколько месяцев, прежде чем он выпустится и начнет свою жизнь Юного Бизнесмена. Ей казалось, что четыре, три, даже два года назад никаких Юных Бизнесменов не существовало, так откуда же они взялись?

Ее чувства к нему прожгли крепкое дерево желания, а сердцевиной были влажные зеленые факты, почти несущие облегчение: он был готов с ней порвать. Сбежав с вечеринки, они не стали менять сладкую прохладу на духоту подземки. Она чувствовала, как он что-то высчитывает на ходу. Откинула со лба волосы, пропахшие сигаретным дымом. Шли они почти полчаса, из Вилледж в Челси, по Шестой авеню сквозь угрюмые 30-е и 40-е, почти не разговаривая, и наконец решили посидеть на каменном краю бассейна у одной из серебристых башен напротив Рокфеллер-центра. Здание Time & Life.

– Ну вот, это все в себя включает.

– Чего? – спросил он.

Она указала на стальные буквы «гельветикой» над ближайшим входом.

– Время, – ответила она. – Амперсанд. Жизнь. Включает весь диапазон возможного дискурса.

– А, ну да.

Достучаться до его интеллекта было все равно что столкнуться лоб в лоб с лосем на маленькой машинке. Он был уроженцем Запада, ирония его обескураживала.

И было заметно, как он нервничает.

Бассейн, у которого они сидели, тянулся вдоль всего здания, со стороны, обращенной к Шестой авеню, разделяя волнистый тротуар с криволинейной плиткой и зеркальный стеклянный фасад. Светофоры вдоль авеню отражались в черной воде, словно пламя, только поминутно меняли цвет с красного на зеленый. Они с Эваном шли долго, больше двух миль. Только сейчас он спросил ее, в порядке ли она, и она сказала, что все нормально, и это было правдой: с новыми босоножками на небольшой танкетке ей повезло, они оказались действительно удобными.

– Все равно давай присядем, – сказал он. Но сухость выдавала его с головой.

Периодически дул легкий ветерок, вот как сейчас. На ней было бледно-розовое приталенное платье с тонкими лямками, почти как сарафан, но чуть изящнее, и поверх белый маленький свитер, обернутый вокруг шеи, и свисающие рукава были похожи на развязанный галстук. Дискотеки и выпускные остались позади, и люди стали красиво одеваться для прогулок, вечеринок, даже для похода в кино и чтобы потом пропустить стаканчик, и ей это нравилось, но с политической точки зрения тревожило, не предвещая ничего хорошего правосудию. Ее темные волосы падали на плечи, собираясь в складках свитера, и на пути сюда он высвободил некоторые из застрявших там прядей. Где же это было? У кофейни на 14-й? На перекрестке 23-й? Низ неподатливой юбки задрался, когда она садилась, она разгладила ее. Так могла бы сделать счастливая женщина, наслаждающаяся маленькими заблуждениями, свойственными влюбленным. Но ночь была не из тех, когда этот мужчина пытался сделать ее счастливой, рассмешить, когда ей хотелось увидеть, что он будет делать или она, поскольку она была из тех женщин, что не знают наперед, как им поступить. Вспоминая мужчин из ее прошлого, вожделенных, она никак не могла понять, что именно, кроме непредсказуемых приливов похоти, заставляло ее в одну ночь говорить «да», в другую – «нет». До сих пор она более-менее доверяла своим инстинктам. Не все они были хорошими людьми, вовсе нет, но ни одна из тех ночей не кончалась чем-то ужасным, и, судя по рассказам подруг, ей следовало радоваться. Но эта ночь принимала не лучший оборот. Она села, одернула юбку и в порядке солидарности подумала обо всех женщинах, о целых поколениях, что когда-то тоже сидели поздно ночью на авеню вместе с мужчиной, пока он готовился от них отделаться. Должно быть, их были тысячи, десятки тысяч! Давняя традиция, как в первый раз подшить подол или испечь первый пирог: быть брошенной ближе к концу лета.

– Я очень дорожу тобой, – начал Эван.

– О нет, – она оборвала его. – Нет-нет-нет, хватит.

– Нет, правда.

– Тебе правда следует придумать что-то получше. Я же с тобой встречалась.

– А что не так, если я говорю, что ты дорога мне?

– Кроме того, что это убогое клише? Ну ладно. Насколько ты мной дорожишь? Можешь цифру назвать? Например, годовой доход? Может, дашь еще сигаретку? Уж этого-то я точно стою.

Он протянул ей портсигар. Она взяла одну сигарету. Зажег спичку, она наклонилась, затянулась и снова села прямо, выпустив облачко дыма над их головами.

– Спасибо.

– Я не урод.

– Да, не урод.

Она хотела сказать, что уроды куда интереснее, чем он, но взяла себя в руки и промолчала.

– Отношения… – начал он снова и осекся.

– Да? Продолжай. До смерти хочется об этом послушать, может, что-то умное скажешь.

– Ты не обязана все усложнять.

– Нет, обязана. Работа у меня такая. Надо воздать тебе по заслугам, чтобы ты явился домой, истекая кровью, разбитый в пух и прах.

– Отношения должны развиваться. Должны меняться, двигаться в новом направлении. А в том направлении, куда идут наши, я двигаться не могу. Не сейчас.

– Ну да, точно. Когда там Марианна из Калифорнии вернется?

Эта Марианна была сущим наказанием, Джордж почти год встречался с ней, когда они оба учились на третьем курсе. Сексапильная штучка, но все знали, что характер у нее скверный: она была привередливой, любила закатывать истерики. И зачем мужики ведутся на таких?

Эван не ответил ни на заданный вопрос, ни на тот, о котором она умолчала. Анна продолжала курить, вспоминая кое-какие события. Около месяца назад вечером он расплакался: она сказала, что собирается покончить с их маленькой интрижкой, так как у него была другая, с которой он по меньшей мере один раз, по собственному признанию, обсуждал женитьбу – сам факт ставил жирный крест на их отношениях. Боже правый, они друг другу звонили два или три раза в неделю. И как он плакал! Он ее так любил. Какой мудак. Анна ни на миг не верила в то, что он ее любил. А плакал он потому, что яиц не хватало, чтобы признаться девушке по ту сторону континента о своей бродячей душонке. И об иных бродячих органах. Она смотрела на его волосы, он уже начинал лысеть. Он и сам все прекрасно знал, но она никогда не упоминала об этом, делая вид, что не замечает этого, и странным образом наслаждалась этим. Самообладание делало ее благородной. Конечно, она тоже поплакала вместе с ним, как же иначе? В конце концов, она все же любила его, совсем чуть-чуть, а может, просто кайфовала, убеждая себя в том, что любит его, хотя ясно видела, что он никогда не будет принадлежать ей, и многое в нем ее раздражало. Вся беда, как обычно, была в том, что один из них верил в то, что перерос собственную глупость, но это было не так; вспоминать об этом было стыдно, и стыд вдруг сменился в ней злостью, да такой, что захотелось залепить ему пощечину. Но это прошло. По крайней мере, ее слезам нашлось место в объективной вселенной: он плакал, оттого что не мог быть с ней, а она оттого, что была причиной его слез. И конечно, тогда она уступила ему, конечно, эта уступка была возбуждающей, волнующей. Потом они несколько часов лежали в постели, время от времени вновь сплетаясь телами, черпая из источника чувственных наслаждений, который уже почти опустел. Даже тогда она должна была понимать, что он человек никудышный. Новое правило: в тот самый миг, в ту самую секунду, когда чувствуешь, что тебе лгут, нутром чуешь подставу, надо понять – перед тобой никчемный мужик. Можешь трахаться с ним и дальше, или что там еще, но не позволяй себя обдурить.

Она выдохнула облако дыма.

– Я серьезно. Когда она прилетает? Завтра? Послезавтра?

– Нет. Точно не знаю. Может, дней через десять, может, через пару недель.

– Слушай, так у тебя же полно времени, а? Может, пизденка какая перепадет.

– О боже, – вздохнул он.

– Я все про тебя знаю. Именно так ты и думаешь.

– Как скажешь.

– Можно я кое-что спрошу?

– Я собираюсь с ней порвать.

– Ну, это вряд ли, но я не об этом хотела спросить.

– Просто мне для этого нужно время, и я все хочу сделать по-своему.

– Да, да, конечно. Неважно. Она та еще сука, и я имею право обо всем узнать. Но спросить я хочу о другом – ты за Рейгана будешь голосовать, да?

На какое-то мгновение он совершенно растерялся.

– Ты это о чем?

– Что значит «о чем»? Я тебя спросила: будешь ты за Рейгана голосовать или нет?

– Господи Иисусе, да откуда ж я знаю?

– Все ты знаешь. Ты проголосуешь за Рейгана. Готова жизнь на кон поставить.

– Картер не так уж и хорош, – возразил он. – Он некомпетентный. Вся эта затея с Ираном – полное фиаско. Экономика и так еле дышит.

– Конечно-конечно, все дело в Картере, – усмехнулась она. – Ты должен спасти страну от Картера, поддерживая выжившего из ума третьесортного актеришку-консерватора. Весьма разумно, да. Человека, чьи убеждения с учетом уровня его интеллекта можно назвать чем-то близким к религии, вере в распределение блага среди богатых, которым оно принадлежит по праву. Верящего в силу – например, я богатая, пойду куплю себе пушку и застрелю тебя, значит, победа за мной. Знаешь, я спокойно отнесусь к тому, что мы расстанемся. Я с тобой согласна, нам не по пути. Ты свободен. Можешь идти. Vaya con Dios[70].

– Анна…

Она бросила окурок на тротуар и тщательно затушила его, раздавив новенькой босоножкой.

– Что?

– То, что между нами есть…

– То, что было, ты хочешь сказать? Недолго? Весьма недолго?

– То, что между нами, не связано с политикой.

– Господи, еб твою мать. Ты ничего тупее еще не говорил. Уж поверь, было с чем сравнить. Это и есть политика. Ты сам политика. Знаешь, ты, может, парень неплохой, но мужества в тебе ни на грош, и ты всегда будешь вести себя как эгоистичный ублюдок. Вот это и есть политика…

– Что за мерзости ты говоришь.

– Ты мерзостей еще не видел. Ведь ты знаешь, что при Рейгане тебе не придется бороться с природой общества, чтобы жить как эгоистичный ублюдок. Потому что и современная культура, и Рейган, и вся его команда откроют перед тобой все двери, и твой путь будет легким и продуктивным, и мудаки будут в почете, маскируясь под патриотов и ученых. И сейчас для тебя настает неизбежный момент и ты должен сделать следующий шаг. Я хотела знать, способен ли ты на это. И ты способен.

После этих слов он опустил глаза, взял ее за руку, крепко стиснул, словно это касалось обоих, и оба горевали, как бывает, когда теряешь кого-то из родных или после тяжелой непродолжительной болезни умирает кто-то из друзей. Она не могла поверить, что даже в такой момент в нем было столько фальши, и как же он верил собственной фальшивости. Вдруг она ясно и четко увидела, что его ждет успех и впереди у него счастливая жизнь. А что будет с ней? Как ей жить в мире, где преуспевают такие вот мудаки? Она предполагала, что так было всегда.

Она отняла руку.

– Дай-ка еще сигарету.

Они еще немного прошлись, а потом она сказала, что надо ловить такси и ехать домой.

Анна подумала, что таксист похож на помесь Фрэнка Заппы и швейцара в «Роде»[71] – даже если ты никогда не видел швейцара из «Роды», сразу бы узнал его. Тот завязал разговор сразу после того, как они сообщили ему, куда отвезти каждого из них, сперва его, потом ее, на два квартала ближе к центру. Любитель потрепаться. Потом он просунул жирнющий косяк в окошко пуленепробиваемого разделительного стекла:

– Дурью балуетесь, ребята?

– Еще как, – ответила Анна. – В смысле, не откажусь. За него не скажу, он за Рейгана будет голосовать.

– Да ну на хуй? – вскинулся водитель. Повернулся – не посмотрел в зеркало, а повернулся назад всем корпусом – рассмотрел Эвана и только потом отвернулся.

– Будешь за этого уебка голосовать?

– Я еще не знаю, за кого точно буду голосовать, – отозвался Эван. – Может, за Андерсона.

– А, ну то есть за Каспера, за это ебаное дружелюбное привидение? Ну, раз он тебя так возбуждает.

Он прикурил, затянулся и передал косяк назад, Анна взяла его. Сделала короткую затяжку, на пробу, затем длинную, задержав дым в легких. Передала Эвану.

Водитель выдохнул, и весь дым затянуло в окно Анны. Эван вернул ему косяк, слегка покашливая.

– А ведь этот пидор выиграет, – протянул таксист. Они ехали через Сентрал-парк, проскакивая на зеленый и красный, и вокруг не было ни единой машины. Анна подумала, что если их остановят, то загребут всех. А значит, будущая карьера Эвана пойдет под откос.

– Люди тупые, поэтому будут за него голосовать, – продолжал водитель. – Думают, он всех богатыми сделает. В смысле, всех белых.

Он размахивал косяком, как коп дубинкой. Анна перегнулась через Эвана, притихшего и помрачневшего, и сунулась в окошко. Улыбнулась водителю и аккуратно взяла косяк.

– Хорошая трава, – заметила она.

– Ага. Взял у одного чувака, он индеец. Не помню, что за племя, кажется, апачи или еще какая хуйня. Чувак что надо. Трава у него высший сорт. Есть у него синсемилья, совсем как маленький вегетарианский кебаб. Хочется взять и съесть.

– Клево, – сказала Анна. Затянулась опять и подумала, с чего вдруг сказала «клево» таким тоном, будто ей семнадцать и живет она в Санта-Крус. Неожиданно к ней вернулась способность общаться, как укурки из универа: еще одна социальная маска в копилку репертуара. Она залезла на Эвана, чтобы было удобнее смотреть в окошко, постепенно устроившись у него на коленях, и это было приятно, что разозлило ее. Он положил руку на ее бедро, чтобы она не свалилась, медленно переместил ее выше. Она слегка раздвинула ноги: действовала травка, ей так хотелось из-за тяжести и тепла его руки, ей было любопытно, что он будет делать дальше, еще час назад он был ей небезразличен, но теперь вполне можно было его трахнуть. Она снова взяла у таксиста косяк, рука Эвана скользнула ей между бедер. Она сделала вторую затяжку, повернулась, наклонилась к нему и медленно выдохнула дым ему в рот. Его губы неохотно раскрылись, она смотрела на его щеку, гладко выбритую, как всегда было и как всегда будет, мир без конца, аминь. Только подумать. До самого конца его стопроцентно предсказуемой жизни. Она хотела что-нибудь с ним сделать, но не знала что. Остатки дыма она выдохнула ему в глаза.

– А-а-а, жжет!

– Так тебе и надо.

Когда накуриваешься, проблема в том, что возникает столько мыслей. Почему она вообще влюбилась в этого ребенка? Он определенно был красив. Амбициозен. Неплох в постели, атлетичен и вынослив, пусть и не слишком нежен. А потом взял и разревелся. Вот этим, собственно, все и кончилось: в плане интеллекта он ей не ровня, и сегодня ночью, как никогда раньше, она ясно видела это – а накурившись, еще отчетливее – трусость станет фундаментом его будущей жизни. И эти отношения не могли быть долгими, даже если бы и продолжались дольше, и все ее фантазии снова иссохли, завяли, их снова можно было сложить и запихнуть подальше, в кучу неудачных романов и постыдных надежд, которую она копила в качестве приданого. Да, и еще – его рука остановилась, так и не достигнув цели. Ну что за мудень.

Она посмотрела прямо ему в глаза.

– Боишься меня?

– Нет. – Он неловко улыбнулся ей: стандартный ответ из набора межличностных взаимодействий.

– Ну-ну.

Она задрала юбку, толкнув его руку туда, где все было мокрым. Так-то – теперь должен сам догадаться.

Когда такси выехало из парка на 110-ю, можно было не сомневаться, что она поднимется к нему. Когда косяк докурили, она снова развернулась лицом вперед, откинулась ему на грудь и притянула его к себе, коснувшись губами уголков его губ. Он начал целовать ее, и она снова взяла его за руку и сунула ее себе между ног. Они продолжали целоваться, она ерзала на его коленях, чувствуя, что у него встал, накрыв его ладонь своей, пока он ласкал ее. Он целовал ее шею. Таксист Заппа поглядывал на них в салонное зеркало, да и кто бы не стал смотреть? Раз или два она бросила на него ответный взгляд. Ее поражало собственное бесстыдство. Что-то новенькое.

Когда они подъехали к дому Эвана на 106-й, на полквартала к реке, она слезла с его колен и разгладила юбку.

– По второму адресу не поедем, – сказала она в окошко.

Эван вытащил кошелек.

– Я заплачу, – сказала она.

Он взглянул на нее и убрал кошелек, она вытащила двадцатку из крохотной сумочки, вышла не с той стороны и направилась к водительскому окну.

– Спасибо вам за чудесную поездку, – сказала она, посылая таксисту маленький воздушный поцелуй.

– Ага, не за что, – ответил он.

Поездка обошлась в четыре семьдесят пять, и она оставила на чай пять с четвертью. До сих пор она давала на чай таксистам не больше пятерки. Она накурилась, соблазнительная, злая, безрассудная. Эван наблюдал за ней с тротуара. Она ощущала себя наемным убийцей.

В лифте она прижалась к нему, сквозь брюки накрыла ладонью его член, поцеловала его.

– Что-то новенькое, – пробормотал он.

Она почувствовала, что он нервничает, и это позабавило ее, она продолжила целовать его, еще сильнее стиснув пальцы. Он действительно испугался – его лицо сейчас напоминало сырое тесто.

Наверху, в спальне, она набросилась на него со всей безжалостностью; принялась беспощадно удовлетворять его, оседлав, терлась о него всем телом, ее груди и волосы касались его кожи, она спустилась ниже, взяла у него в рот, услышав, как он шумно втянул воздух, чувствуя, как у него встал – смешно, когда так делаешь, мужики чуть ли не в воздух воспаряют. Безо всякой жалости она продолжала осыпать его ласками, пока он лежал вот так, а потом безжалостно его оттрахала – слова «нет ничего приятнее подлости»[72] стояли у нее перед глазами. Сейчас он казался ей таким маленьким, таким ничтожным, даже когда лежал под ней и был внутри ее. Она с силой вбивала его в себя, думая: так вот что это за сила, вот что значит ощущать себя мужчиной; вот то, что нужно для того, чтобы познать власть, – использовать свои преимущества, отбросив саму мысль о равенстве, справедливости или любви. Пока в ее голове мелькали эти мысли, она двигалась все быстрее, как это делают мужчины, и из огня, пылавшего в самой глубине ее тела, рождался оргазм, стремительный, сильный, охватив ее бедра, низ живота; обычно все происходило куда медленнее, он мог зависнуть, задержаться на пути или вовсе не прийти, но не здесь, не сейчас: две короткие вспышки сменили друг друга, она кончила, на миг замерла, навалилась на него всем телом, потом скатилась с него. Он потянулся к ней, словно наступила его очередь быть сверху, но она покачала головой, оттолкнула его и поднялась с кровати.

– Что? – Бесспорно, он был потрясен.

Как и она, но чувство было более приятным. Она быстро надела трусики и застегнула лифчик. Грудь и щеки все еще горели. Она тяжело дышала.

– Фух! Воистину, оргазм – дар чудесный, но ненадежный.

Он сверлил ее взглядом, лицо было злым, недоверчивым – вспоминая об этом потом, она даже немного жалела его, но сейчас ее раздражало то, что даже после такой дрянной игры он все еще на что-то надеялся. Она подняла платье над головой, и оно опустилось на ее тело, как занавес в конце спектакля.

– И что, ты просто так уйдешь? – спросил он. Совсем как непослушный двенадцатилетний мальчишка, и ей был так знаком этот тон, она вспомнила его, хотя раньше и не придавала этому значения: он часто говорил в точности как двенадцатилетний мальчишка.

Ее маленький свитер, туфельки, сумочка – все на месте. Волосы расчесать можно в лифте.

– Я не просто так ухожу.

– Ну тогда я тебе позвоню, – сказал он.

– Не стоит, – отрезала она.

И вышла вон.

Она вызвала лифт, ее слегка подташнивало, свет в холле был тусклым – домовладелец экономил на электроэнергии. А! Вот обратная сторона силы: изоляция. Вокруг нее словно замкнулась некая капсула автономности и неприкосновенности. Сила была недугом, отрезала тебя от всего, как проказа. Какая прекрасная перспектива одиночества! До сих пор подобное состояние было совершенно чуждо ее натуре, не говоря о ее убеждениях, бывших куда ненадежнее. Она была так спокойна, почти застыла на месте, чувствуя эту перемену. Сколько различных сюжетов своей будущей жизни она ни создавала – думая о сексе, романтике, карьере, даже духовных исканиях, – все всегда кончалось относительно хорошо, но сейчас она перестала в это верить. Может быть, завтра поверит снова. А может, и нет. Может, теперь все будет иначе, и она будет вспоминать об этой ночи, этом сексе, этом опустошительном мгновении в холле, как о точке, в которой все перевернулось, и жизнь ее направилась по совершенно иному пути, необязательно лучшему. Вот же она, прямо перед ней, головокружительная перемена – часть ее существа и в то же время нечто чуждое – теперь ее американская жизнь была отдана на волю волн. Теперь все стало возможным: давать пустые обещания, быть безрассудной, дикой, жестокой, разрушать и уничтожать чужие жизни. Почему бы и нет? Все-таки начиналось новое десятилетие.

Часть вторая. Все молча уходят

15

Новое десятилетие породило множество новых тенденций, среди которых числилась привычка нью-йоркских домовладельцев выгонять из квартир жильцов с собаками. Росла стоимость аренды. Мэром был Кох; за переоборудование ветхих гостиниц с одноместными номерами под люксовые апартаменты полагались налоговые льготы, и вдруг все полюбили недвижимость. Те, кто всего год или два как окончил колледж, говорили о недвижимости как о всемирной истории или китайском искусстве.

Это осложняло жизнь. К 1981 году Анна хотела жить отдельно, лишившись своей дешевой съемной квартиры на 108-й, когда продали здание, и съехавшись с парой приятельниц из Барнарда. Она работала сотрудницей информационно-аналитического отдела в «Newsweek», ей не нужна была жизнь в квартире с чужими людьми. Вдруг все приличные варианты стали стоить минимум шесть-семь сотен долларов в месяц. Наконец она нашла квартирку с фиксированной арендной платой на 98-й, чуть восточнее Бродвея; пожилой хозяин со своей женой-секретаршей жили на Восточной 42-й, где она подписала договор аренды, пожав старику руку. В квартире было шумновато, стойка отделяла кухню от гостиной среднего размера; окна гостиной выходили на запад, а маленькой спальни – на север, во двор здания, что было чуть выше соседних и чуть выше, чем почти шестиэтажное дерево айлант; и ей здесь нравилось, несмотря на общую эстетическую бедность, нравилось приятное освещение, не слишком яркое. Пятьсот двадцать пять в месяц после торга, почти половина ее заработка после всех вычетов, просто кошмар, но она была счастлива. Два квартала до подземки. А на Бродвее дисконт-магазин «Фовад», на тротуаре рядами выставлены вешалки с блузками и юбками безумных расцветок, нет, не «форвард», «Фовад», и «Комидас Криоллас и Чинас», китайско-кубинское местечко с рисом, фасолью и сигарами. На Бродвее была уйма всего такого: «Ла Тачита де Оро», «Ла Белла Чина», «Ситибанк» на углу 96-й с шестью новенькими банкоматами. Ей нравились банкоматы, выдававшие хрустящие двадцатки, и иногда она пыталась оставить на счете достаточно средств, чтобы снимать там деньги, но выходило не всегда. Купила простенький магнитофон в магазине электроники на западной стороне Бродвея. Если бы ей понадобились стиральная машина с холодильником, она могла бы их себе позволить, вместе с телевизорами, фенами, кондиционерами – все на 99-й. На 100-й было «Метро», бывшая дыра, где крутили порнуху и к которой не приближались даже ее знакомые парни, а теперь там все отреставрировали, перекрасили и восстановили, даже кресла в два яруса. Каждую среду был двойной сеанс японского кинематографа: Одзу, Мидзогути, Куросава. На 95-й была «Талия», еще один кинотеатр (пройдя на десять кварталов к югу, утыкаешься в третий, «Нью-Йоркер», а потом в «Ридженси»), из всех в округе «Талия» была самым потрепанным, настолько древним, что многие считали, что она возникла раньше, чем носители для киносьемки. Сиденья с дырками, забавная планировка зала, где пол уходил вниз от галерки к его середине, а потом опять поднимался, и сидевшие спереди оказывались выше задних рядов. Получалось, что ты смотрел вверх, на экран, и перед тобой никто не маячил. Она на собственном опыте убедилась, что шарить под сиденьями нельзя. К их стали лепились залежи жвачки эпохи неолита и вчерашней жвачки. Чувство такое же, как при погружении в человеческие выделения. Ходила туда одна, но хотелось бы не одной. Там она посмотрела «Париж, Техас», вышла из зала, прошла четыре десятка кварталов на юг до Коламбус-Серкл, перед тем как сесть на тащившийся до дома автобус; времени как раз хватило, чтобы впитать увиденное.

В «Эмбасси» шел специальный (читай: скандальный, полулегальный) показ «Империи чувств» Осимы, и сперва фильм выбил ее из колеи, но потом она на какое-то время совершенно зациклилась на нем. Некоторые сцены – в числе прочих оральный секс в самом начале, ей тоже захотелось заставить мужчину кончить, лаская его неспешно, тихо, почти что хладнокровно и в то же время подобострастно, – крутились в ее голове во время обычного рабочего дня. Она прочла все, что смогла найти, о Саде Абэ, история которой была положена в основу фильма, – практикуя со своим любовником эротическую асфиксию, она удавила его, отрезала пенис и мошонку и забрала с собой, спрятав в кимоно. Ее привлекало не насилие, не всепоглощающая любовь Абэ, но кровожадность, загадочное самоуничижение, становящееся разрушительной силой. Ей хотелось узнать, каково это – быть одержимой, испытывать подобное влечение, способное затмить чувство собственного «я». Как серфер, ждущий гигантской волны, способной утопить его и погубить. Тогда она не верила в то, что найдется нечто, способное вдохновить ее на подобный поступок, слишком сильна была ее гордость. Но на какое-то время увиденное пленило ее. В мужчинах, с которыми она встречалась, молодых белых мужчинах, не было ничего столь же притягательного, не было этой магнетической силы, лишь накрахмаленные белые хлопковые рубашки в рубчик и ожидание, что за ними придет корабль под белыми накрахмаленными хлопковыми парусами в рубчик. Куда подевались опасные мужчины с голым торсом, грязные, рисковые, живые, как сорванные провода, упавшие на тротуар?

Она подумала о сорванных проводах, искрившихся на тротуаре. Неплохой образ змея, девочка. Неудивительно. Целыми днями она могла слушать The Clash и Talking Heads. Надо бы отправиться в центр с панками потусить, но она редко там бывала и никого не приводила домой. Слишком уж тощими были эти мальчики.

Кризис, охвативший экономику, тянулся уже больше года; настал 1982-й, и большую его часть Джордж жил на сорок долларов в неделю, которые зарабатывал за день в фотостудии – бумажная работа, банковские выписки и тому подобное; фотограф тоже сидел без дела. С двадцати одного года Джордж получал двести долларов в месяц с продажи имущества его матери, дома и некоторых вещей, и этого едва хватало на оплату жилья и мелкие расходы. Ранней весной стояла необычайная жара, бастовали транспортники. За короткий срок он сменил пару съемных квартир, жить ему было негде, и он переехал на Стейтен-Айленд к девушке по имени Дженнифер. Просто чудо, что за всю свою жизнь он еще ни разу не встречался с девушкой по имени Дженнифер: их у него было так много, но такую он встретил впервые. Укороченный вариант ее имени звучал как «Дженн», тогда это звучало необычно, новый вариант для нового десятилетия. У нее была квартирка в Сент-Джордже, милая, но в поганом районе, пять минут быстрым шагом до парома, три с половиной бегом, он попадал на палубу для автомобилей через парковку, не останавливаясь, когда уже закрывались ворота. В каждой из поездок на пароме – особенно когда он сидел на верхней палубе, смотрел на воду и проплывающую мимо статую Свободы, а так бывало почти всегда, – он вспоминал тот ночной кислотный трип с Анной, ее тело, волосы, и губы, и ветер, и упавшее дерево, и смерть Джеффри Голдстайна.

И вот она, статуя мускулистой женщины, и вот они, два монолита. В любое время дня и ночи эти памятники, одна статуя и две башни, возвещали твое прибытие на Манхэттен или салютовали тебе на прощанье; одиночные, упрямые факты рельефа гавани: один цвета зеленой патины, всегда освещенный солнцем или рукотворным светом, два других – блестящие блоки, что на четверть мили вздымаются к небу, две манифестации абсолютной черноты в полной темноте, неимоверно мрачные, или, как вода, свинцово-серые в облачные дни, или серебристые, когда выглядывает солнце; а иногда, в ясный день, волшебно искрятся, отражая солнечные лучи в бледно-голубом небе, на закате становясь розовыми или пурпурными. Как и гавань, переменчивые, но все те же. Кругом вода. Весь остальной массив зданий, то есть город, был цельным, но иным фактом, массивным частоколом из стекла и камня. На пути к Манхэттену паром, миновав статую Свободы, поворачивал на сорок-пятьдесят градусов вправо, чтобы проскользнуть между Бэттери и островом Говернорс, причалив между пирсами терминала Саут-Ферри. Иногда он ждал на корме, вдали от остальных пассажиров, сбивавшихся, словно овцы, в стадо на носу, стремясь сойти на берег; смотрел назад, мимо острова Говернорс, через канал, на Ред Хук, старое поселение моряков-норвежцев. Сами норвежцы называли его «Горькая пустыня». Название, данное голландцами из-за залежей красной глины, обнажившихся после земляных работ, сохранилось и по сей день, но там по-прежнему была горькая пустыня, быть может, самый бандитский район Нью-Йорка, за звание которого боролись некоторые из кварталов Южного Бронкса, Бушвика и Бедфорд-Стайвезанта, а также несколько постапокалиптических уголков на Ленокс-авеню в Гарлеме, где жгли урны для мусора и призраки молодых людей, напоминающих неуклюже танцующих послушников Курца[73] у ночного костра, барыжили наркотой. Все эти поселения с голландскими названиями. Вся эта история ощущалась здесь, в южной части города, куда прибывали первопоселенцы. Забитые сваи и деревянные стены, о которые бился паром, замедляя ход, останавливаясь, скрипя на пути к причалу, могли сохраниться еще со времен колонии. Если бы он стоял на носу, то увидел бы срезанные верхушки деревянных свай, стоявших вкривь и вкось, поросших мхом, покрытых водорослями, торчащих из серо-зеленой воды, словно зубы. Некоторые из свай поддерживали дощатые заграждения с шинами, под разными углами торчащие из косого берега Манхэттена, пьедестала длиной в тринадцать миль, на котором покоилась современность – и это убогое дерево придавало ей оттенок уюта.

На Стейтен-Айленде вместе с Дженн он жил четыре месяца, пока не подыскал квартиру на Генри-стрит, чуть южнее нижнего Ист-Сайда, недалеко от Чайна-тауна и рыбного рынка. Почти две недели, пока не работала подземка и не ходили автобусы, продолжали курсировать паромы (другой контракт, другой профсоюз), и он добирался на них до города, а потом пешком до Флэтайрона, где работал по восемь часов в день за сорок долларов.

Другие дни он проводил с Дженн в ее душной квартирке на Стейтен-Айленде. Три раза в неделю она работала в ночную смену официанткой в баре в Сент-Джордже, так что большую часть дней они оба были дома; она должна была заниматься своей художественной работой – делать большие коллажи из грубой бумаги. Он должен был писать, но не знал о чем. Рекламу для журналов и газет. Большей частью они трахались, слушали музыку, играли в короткие нарды – ближе к концу игры он вел по очкам, бил все ее шашки, не давая привести их обратно в дом, а потом выкидывал дубль, и она сбрасывала доску с кровати на пол. Сколько бы раз она ни делала так, он придерживался одной и той же стратегии. Они постоянно в чем-то соревновались и в этом тоже. Ходили гулять на залив в поисках прохлады. В 77-м и 78-м она работала стриптизершей, подводила глаза карандашом, клубы ей нравились; благодаря ей он втянулся в панк и нью-вейв, из всей тусовки он, простой белый парень из Коннектикута, слышал только Патти Смит. И к тому времени еще Blondie и Talking Heads. Как-то, в 74-м, ходил на New York Dolls, но его не зацепило, она сочла это настоящим кощунством, учитывая, что ему выпал такой шанс. Она подсадила его на Игги Попа и Ramones (он сказал, что Ramones ему нравятся и напоминают Beach Boys, пропущенных через мясорубку), кое-что из малоизвестных вещей Боуи, Sex Pistols и кучу других групп, названий которых он никак не мог запомнить; если ей давали щедрые чаевые и она была при деньгах, они встречались поздно вечером, садились на паром и шли в CBGB или клуб The Mudd[74], где он всегда чувствовал себя не в своей тарелке.

Она была подтянутой, с крашеными волосами, вся в шипах и тату, обожала танцевать и была его входным билетом во все эти заведения, хоть и недолго; все время обильно потела, любила эти мокрые, горячие объятия и поцелуи. Он тоже пытался получать от этого удовольствие, заставить свое тело полюбить их так, как она, но так и не сумел. Потеть в постели еще куда ни шло, но на танцполе это означало, что она переносится в мир безмолвной эротики, а он нет. Она была длинноногой, жилистой, ее тело было рельефным, с четкими линиями, груди маленькими, с острыми сосками, торс и задница крепкими, соблазнительными, ноги мускулистыми, как на плакатах футуристов. Каждая деталь выделялась и проступала на ее поджаром теле, когда она кончала: сухожилия, натянутые, словно канат, спускались по шее и между туловищем и руками, мышцы плеч, груди и живота были четко очерчены, напряжены, непреклонны. Она напрягалась, твердая, как алмаз, вцепившись в простыни с такой силой, что те рвались, некоторые из ее простыней выглядели так, будто их нещадно клевали куры. Иногда вместо простыней ее ногти впивались ему в спину, и в миг высшего наслаждения острая боль казалась чем-то вроде далекого сладостного крика. Позже царапины саднили. Она выгибалась кверху, обхватывая его ногами. Почти всегда издавала три рычащих, утробных звука. Четыре означали комплимент. Именно с Дженн он начал понимать, что их тела уникальны и в них скрыты чудесные способности. В этот момент ее тело было невероятным и пугающим. Мышцы ее влагалища сокращались с удивительной силой, обхватывая его член, выталкивая из него все семя, как впоследствии нежданного ребенка. Секс был взрывным, в нем была злость, они сталкивались телами, будто намереваясь начать драку, отомстить друг другу, причинить боль, потребовать что-то взамен ценной утраты. Все было так, словно каждый затаил обиду, но не друг на друга, а на всех мужчин и женщин, на секс как таковой. На члены и влагалища. Он переворачивал ее, и раз за разом она осыпала его ударами, брыкаясь, пытаясь сделать ему больно, но постепенно он научился не отступать, принимая бой и побеждая ее, и тогда она призывно изгибалась, подаваясь ему навстречу, и он снова ее трахал. В первый раз он остановился.

– Почему ты остановился?

– Думал, что-то не так. Ты меня пнула.

– Победи меня. Хочу, чтобы ты со мной боролся.

И снова пнула его в ногу. Было больно. Она попыталась его сбросить, но он притянул ее к себе. Он с ней поборолся. Он был намного крупней, чем она, но приходилось уворачиваться от ее ног, подобных молотам. Он боялся ее скрутить, чувствовал злость, жажду насилия, которые похоронил так давно, и всего два или три раза они вырывались наружу, в последний раз, когда он сбросил с себя мать, сломав ей ключицу.

Потом она сказала:

– Знаешь, что такое стоп-слово?

– Слышал про это.

Она продолжала смотреть на него.

– Какое у тебя стоп-слово? – спросил он.

– Эйнштейн.

– Эйн-штейн, – проговорил он, пробуя слово на вкус.

– Снимай ремень, – сказала она.

И, как он потом рассказывал друзьям, это было хорошо. Но не стал говорить, что хорошо было лишь на миг, не сказал о собственном страхе, о тошноте, что подступала к горлу, когда он применял силу. Как-то он толкнул ее, и она охнула, а затем сказала:

– Хочешь мне синяков наставить, да? Хочешь, чтобы следы остались?

Тогда он замер, застыл на месте.

Помимо секса, у них почти не было общих точек соприкосновения. Она все искала чего-то, искала места в обществе торчков с его крикливым искусством, сырой поэзией и гламуром бессчетных пирсингов и татуировок и не могла с ним пересечься, не с ее недогматическими коллажами, в текстурах и формах которых ты видел то, что хотел видеть, не с ее исключительным талантом и уж точно не рядом с ним, с его штанами цвета хаки и кучей заношенных синих хлопчатобумажных рубашек. (После того как они затеяли большую стирку, она их сосчитала. Восемь, и еще одну, грязную, она выудила из-под кровати. Девять. «Как ты можешь носить девять одинаковых рубашек? – спросила она. – И все потертые, ни одной новой?») И не на Стейтен-Айленде. Она не могла быть там, где хотела, быть тем, кем хотела, и плыла по течению собственной жизни, все отдаляясь от желаемого и в особенности от него. Он не расстроился.

– Твоя проблема в том, что тебе ничего не хочется, – сказала она ему на прощание.

– Хочется выжить, – ответил он.

Несколько лет спустя, ближе к концу десятилетия, он повстречал ее: она жила в гигантском здании в Кипс-Бэй, на тыльной стороне руки все еще проступал след татуировки, но весь пирсинг исчез, у нее рос ребенок, и она вышла замуж за какого-то маркетолога. Вот этим все и кончалось – таким был компромисс, на который шли женщины 80-х, принесших заразные заболевания, и еще более заразное потреблядство, и цены на недвижимость, подобно ракете, устремлявшиеся прямо в озоновую дыру, – выходили за какого-нибудь маркетолога. Чтобы наплодить еще больше маркетологов и женщин, чья карьера прервалась, чтобы так продолжался род человеческий. Тогда он пытался не думать о том, что, по сути, и сам принадлежит маркетингу. Меж ними все еще тлел былой огонь, еще оставались заряженные ионы, но, как и прежде, он чувствовал, что не способен надолго увлечься ей, чем бы она ни занималась, хотя теперь, чтобы понять это, ему требовались не месяцы, а минуты.

16

Он думал, долго думал, учитывая собственное прошлое, что никогда не женится. Разумеется, он женился. В конце концов, почти все так поступают, хотя бы раз в жизни. Сам брак продлился восемь лет, дружба и траектория привязанности друг к другу – куда дольше. У них родился сын. Полное имя жены звучало как Марина Шнайдер, предки со стороны матери были мексиканцами, со стороны отца – немцами. Он встретил ее, потому что однажды вечером, накануне лета, отправился в Куинс, навестить своего дядю.

Дядя Кен приходился его отцу старшим братом, всю жизнь был бездетным холостяком, а может, просто геем, кто знает. Джордж относился к Кену как к единственному живому родственнику, помимо бабушки и деда со стороны матери, живущему в своем доме в Коннектикуте и не общавшемуся с ним, но это было не совсем так. Кен жил в Куинсе и для Джорджа служил примером выходца из рабочего класса, которых так презирали его мать и ее родители. Впрочем, еще у Джорджа была сестра в Огайо, в последний раз он ее видел, когда ему было три года. С ее стороны были и двоюродные братья, с которыми он ни разу не виделся. Фактически ранняя смерть их родителей и женитьба отца Джорджа на его матери, не испытывавшей теплых чувств к своякам, разлучили брата и сестру. Но однажды в июне через университетский отдел по работе с выпускниками он получил открытку от Кена, поразившись тому, что там знали, где он сейчас живет. «Может, найду для тебя работенку на лето, приезжай, увидимся. Подписано, Твой дядя Кен». Внизу стоял телефонный номер и адрес рядом с Флашинг Медоуз. Джордж никогда раньше не задумывался о том, почему надо писать «Подписано» перед тем, как подписать открытку, – это вообще как? Разве наличие самой подписи не означает, что открытка уже подписана?

Встреча вышла странной, но все прошло неплохо. Жил он совсем рядом с бульваром Колледж-Пойнт. Когда Джордж вошел, Кен сказал:

– Сделай себе сэндвич, там у меня на кухне есть немного вареной колбасы. Та, что с оливками. Хлеб, майонез, горчица. Ты же ешь горчицу? Ты теперь парень ученый, я-то знаю. Горчица «Грей Пупон», найдешь в холодильнике.

Джордж сделал пару сэндвичей, но от своего Кен отказался, и тогда Джордж съел оба. Посмотрели, как играют «Метс».

– Как оно тут вообще? – спросил Джордж.

Суть вопроса была в том, что количество убийств за год в Нью-Йорке приближалось к двум тысячам, и в первую очередь, оказываясь в новом районе, надо было оценить шансы на выживание.

– Китаезы понаехали, – ответил Кен.

Как раз шла рекламная пауза между иннингами. Пели про пиво, которое пили Джордж и Кен: «Пиво «Райнгольд» одно лишь люблю, пиво «Райнгольд» сухое куплю». Воистину, золото со дна Рейна. Только сварено в Бронксе.

– Вот как? Китаезы, значит? – У Джорджа это слово ассоциировалось с «Консервным рядом», где оно обильно употреблялось и где он впервые увидел его, лет в четырнадцать или около того, когда ему нравился Стейнбек. В семье его матери таких слов, конечно, не употребляли. У них в запасе были слова похуже.

– Пойми меня правильно, – продолжал Кен. – С китаезами у меня проблем нет. С япошками история другая. Они меня убить пытались. Каждый день. А в этом они чертовски хороши.

Кен служил слесарем на флоте, на базе в Гонолулу, когда японцы разбомбили Пёрл-Харбор. После войны он участвовал в строительстве базы на Окинаве. Больше четырех лет провел в Тихом океане. В четвертом плавании – а подписывался он на три – его отправили в американский сектор в Германии, отстраивать гамбургскую верфь.

– Ты их хотя бы различаешь, – сказал Джордж. – Японцев и китайцев. Ты человек бывалый.

– Э, нет, – возразил Кен. – Для меня они все китаезы. И все без проблем.

Джордж рассмеялся, и Кен вслед за ним.

– Бе-е-е-ез проблем, – повторил он, обнажив желтые зубы и темный провал на месте коренных зубов слева. Десны смеющихся стариков похожи на детей из фильмов ужасов.

– Я в том смысле, что ни к чему нарываться, – пояснил он.

– Тебе бы дипломатом быть, – сказал Джордж.

Квартира старика: три комнаты с кухней на первом этаже обшитого вагонкой дома, и пахнет так, как в квартирах стариков – кислятиной, лекарствами, духотища. Этот тонкий привкус с отдаленным ароматом мочи, как та почка, что Блум ел на завтрак[75]. По телефону говорил Джорджу, что у него легкие больные: асбестоз, эмфизема, может, и рак тоже. Так что убили его не японцы, а Джонс Мэнвилл[76].

По телевизору шла игра «Метс». То, как сиял стадион, было видно над крышами из окна, к северу и чуть западнее от них, может, кварталов за восемь, может, за десять отсюда, и было слышно, как ревет толпа, а через пару секунд рев раздавался из телевизора – хит или длинный флай[77], – слышался рев, затем удар биты и снова рев.

– Странно получается, – сказал Джордж.

– Чего?

– Сперва слышишь толпу, а уже потом видишь, почему они так орут, и еще раз слышишь ее по телевизору.

– А я не слышу, оглох совсем. А ты слышишь?

– Ага. Может, туда скатаем? Позвоню в обслуживающую контору, машину пришлют. За несколько баксов, может, найдем место на уровне поля.

Кен уставился в телевизор.

– Мне дышать тяжело, когда я хожу. Устаю очень. У меня застойная сердечная недостаточность. Кровь кислородом не насыщается.

– Где у тебя телефон?

– На кухне. Тогда уж и пивка мне прихвати.

Джордж набрал организацию по обслуживанию населения.

– Флашинг Медоуз, – сказал он женщине-оператору. – Дайте, пожалуйста, номер стадиона «Ши», только не билетной кассы. Типа медсестры, или медпункта, или медицинского кабинета.

– Медпункта?

– Да, пойдет.

Он набрал номер, трубку снял какой-то парень.

– Слушайте, я хочу дядю на матч отвезти. Ему дышать тяжело, эмфизема, он на кислороде, далеко ходить не может. Может, у вас найдется коляска, чтобы я его отвез до места на трибуне и обратно?

Коляска нашлась.

– Где мое пиво? – послышалось из гостиной.

– Забудь ты свое пиво, – крикнул Джордж. – Сейчас машину вызову.

На стадион они приехали в начале четвертого иннинга. «Метс» играли против «Филлиз»[78]. Наверное, лучшая команда в лиге. Официально на стадионе было 11 275 зрителей, но на самом деле не было и девяти тысяч: будний день, вечер вторника. Кен, усевшись в коляске, дал десятку билетеру, указавшему на свободную трибуну рядом с третьей базой, одну из многих, где пустовали места тех, кого не хватало для одиннадцати тысяч, владельцев сезонного абонемента. Как и всегда, на выходе из туннеля Джордж поразился ослепительной красоте бейсбольного стадиона, изумрудно-зеленого поля в белом свете прожекторов. Мягкая карамель земли на поле. Хлопок мяча, пойманного перчаткой кетчера, как мушкетный выстрел в лесу. Недалеко отсюда англичане гнались за армией Вашингтона по заросшим травой равнинам Хэмпстеда до туманных лесов северного побережья. Тогда англичане его не нашли. Вашингтон дал им бой на высотах северного Манхэттена, затем ушел далеко вверх по Гудзону. Тогда англичане взяли под контроль Нью-Йорк, а армия Вашингтона отступила, чтобы сразиться с ними позже.

– Славненько, – заметил Кен, оглядывая поле и места. Коляску сложили и поставили рядом с пустым соседним креслом. Джордж сел у прохода. Кен еще не успел отдышаться, но, едва завидев разносчика пива, подозвал его.

– Оно и правда холодное? – спросил Кен. На лотке, вмещавшем двадцать пять бумажных пивных стаканов, была надпись заглавными буквами: ХОЛОДНОЕ ПИВО.

– Холодное пиво! – крикнул продавец. Это был не ответ: скорее, заклинание, вырвавшееся из его потревоженного нутра, как у попугая, отвечавшего на знакомую реплику.

– Ты только погляди на этого Шмидта[79], – сказал Кен. Филадельфийский герой утаптывал землю на третьей базе, прямо перед ним.

– Отличный игрок, – ответил Джордж.

– Ненавижу этого уебка. Вылитый Том Селлек[80], а того я тоже ненавижу, так как он мне напоминает о Шмидте. Он нас просто, блядь, похоронит. Похоронит.

Когда Шмидт появился снова, он отбил мяч влево и сделал хоумран[81].

– Теперь понял? Понял меня? Он нас похоронит.

Шмидт пробежал мимо них, чтобы коснуться третьей базы.

– Бичара ебаный! – заорал ему вслед Кен. – Пошел ты на хуй! Фашист!

На них оглядывались зрители, но Шмидт не оглянулся. Кен кашлянул раз, другой, затем, хватая ртом воздух, зашелся кашлем на целую минуту, что, казалось, длилась вечно.

– Нельзя мне кричать, – прошептал он, когда перестал кашлять. – Да и хуй с ним, зато душу отвел.

Из организации пригнали старый «Крайслер Империал». Красный. Салон обит красным велюром. Кен устал, и пятьдесят ярдов от стадиона до машины дались ему нелегко.

– Если хочешь подзаработать этим летом, могу свести тебя кое с кем, – сказал Кен, отдышавшись.

– А что за работа? – спросил Джордж.

– Типа передвижного парка развлечений, как на церковных ярмарках, хуе-мое, управлять аттракционом. Забираешь его, буксируешь туда, потом назад, сюда, кажется, он говорил, у него тут гараж в Эльмхерсте. Набери его.

Джордж записал номер.

Приятеля его дяди, владевшего аттракционом, звали Энтони Доброне.

– Эта штука называется «Долбилка», – пояснил Доброне. – Дети ее охуеть как любят. Машинки ездят и врезаются друг в друга. По два сиденья на машину, рули ненастоящие, там под полом штанги с проводами, на самом деле дети ничем не управляют. Кажется, что машинки сталкиваются как попало, но это не так, определенный порядок есть, если внимательно наблюдать. Короче, детям нравится. Будут в очереди стоять. А ты будешь при деньгах.

Договоренность была следующей: церковные ярмарки получали двадцать пять долларов в день плюс по сорок центов с каждого доллара, потраченного на билеты. Доброне платил двадцать пять долларов за аренду и получал прибыль. Джордж платил за все остальное, включая бензин, парковку и непредвиденные расходы.

– Слушай. Ты меня слушаешь? Не давай этим ебаным мафиозным святошам себя облапошить на билетах. А они точно попытаются тебя нагреть. Все считай сам и потом вместе с ними, когда они будут все пересчитывать, или тебя точно нагреют.

– В смысле, что я должен буду считать? – спросил Джордж.

– Дети тебе платят билетами, – сказал Доброне.

Он явно был из тех, кто терпеть не мог кому-то что-то объяснять.

– На церковной или на уличной ярмарке, неважно на какой, продают билеты, скажем, доллар за четырнадцать. Семь билетов стоит поездка на «Долбилке». Ясно? Получается, ты берешь пятьдесят центов за поездку. Забираешь билеты. Церковь, или кто там еще, обналичивает билеты, когда вся эта канитель кончается. Ты получаешь шестьдесят процентов стоимости билета. Значит, по доллару за двадцать пять билетов. Тебе идут тридцать центов с поездки, им двадцать.

– Плюс они берут деньги за аренду?

– Плюс они берут деньги за аренду.

– И на этом можно заработать?

– Придется подсуетиться. Время – деньги. Ты сидишь на аттракционе с полудня до полуночи, всего двенадцать часов. Или десять, если берешь пару перерывов. По выходным начинаешь в девять. Шесть-семь минут на погрузку-разгрузку, и, если все делать быстро, выйдет по восемь поездок в час. Скажем, в среднем восемь детей за одну поездку – в час пик больше, но это в среднем. Значит, в час выходит шестьдесят четыре человека. И у тебя, то есть у нас, выходит шестнадцать долларов в час. Значит, за десять часов получается сто шестьдесят, возвращаешь мне сорок, остается сто двадцать, тебе гарантировано двадцать пять и еще плюс двадцать четыре, округлим до пятидесяти, и получается две сотни долларов за четыре дня работы, грех жаловаться.

– Минус расходы, – добавил Джордж.

– Их минимум, – сказал Доброне. Он куда-то собирался, пока говорил, и Джордж был вынужден смотреть, как тот одевается: кофейного цвета рубашка с карамельным круговым узором, стоячий воротник, бежевые слаксы, коричневый парусиновый пиджак, висевший на спинке дивана. Он спрыснул рубашку и область паха на штанах дезодорантом «Райт Гард», надев их. Задрал ногу, прямо как доберман, и поливал свои яйца.

– Выглядит эффектно, – тихо сказал Джордж.

– Чего?

– Я говорю, вы, похоже, на свидание собрались. У вас сегодня свидание?

– Вечеринка, – ответил Доброне. – Из тех, что кончаются гребаными свиданиями, ну ты понял. Идем, я тебя отведу в гараж, покажу, что почем, и ключи отдам. Я тебе календарь давал? Вот, держи копию.

В богом забытой промышленной части Вудсайда, а не Эльмхерста, стоял гараж с прицепом, на котором был деревянный короб, выкрашенный синим. Короб был здоровым, на шесть дюймов шире, чем большой фургон «Эконолайн Е300». В фургоне были генератор, пульт управления аттракционом и шесть микромашин, крепившихся к платформе при помощи крючьев и штанг.

– Сам будешь все делать, не хочу одежду засирать, – сказал Доброне. – Объясняю. Сперва опускаешь прицеп вниз, на землю, это и будет платформа. Вон те рычаги.

Разумеется, Джордж не мог с ними справиться.

– Давай-давай, – подначивал его Доброне. – Ты парень молодой, у тебя силы до хуя.

Джордж поднажал, и рычаг подался. Опустился борт, поднялось колесо прицепа.

– Хорошо, а теперь с другой стороны.

Короб разложился, став в три раза шире прежнего и в два раза длиннее, как раскрытый плакат. Шесть деревянных подпорок, шесть синих блоков, той же высоты, что и прицеп, поддерживали углы аттракциона, их нужно было устанавливать вручную. По всему было видно, что дело дрянь, но только не для Доброне. Он показал Джорджу, как запускать аттракцион и управлять им. Генератор работал на бензине. Заводился он тросовым стартером, как газонокосилка. Джордж ненавидел эти штуки: они всегда отказывали в самый неподходящий момент, и можно было себе плечо вывихнуть. «Эконолайн» был ушатан в хлам. Трехскоростная коробка передач, рычаг на рулевой колонке. Сцепление гуляло. Все вместе сулило настоящий кошмар.

– Ясно, – сказал он Доброне. Он просто повторял «ясно, ясно» в ответ на все, о чем тот говорил.

Конечно, расходы оказались несколько выше минимальных, конечно, его напрягал фургон, конечно, его напрягала установка аттракциона, конечно, он чуть не сломал себе руку, дергая за неподатливый стартер генератора. Конечно, желающих прокатиться оказалось куда меньше, чем предполагалось. В старой итальянской части Вилледж, на улице Кармайн, с него содрали на десять долларов больше. Сказали, что это за охрану и уборку. За три дня он так и не увидел, чтобы кто-то убирался там, где он стоял, впрочем, как и охрану тоже. Ему приходилось гонять с аттракциона беспризорных или сдаваться и запускать его. К полудню он был в бешенстве. Да, утром ему пришлось немного поработать, но уже было ясно, что тех денег, на которые рассчитывал Доброне, заработаться не удастся.

Рядом с его аттракционом стоял красный брезентовый шатер. Предсказание Судьбы. Утром, когда Джордж устанавливал аттракцион, взглянув на название, он подумал, что под ним скрывается обычная цыганская разводиловка, но потом увидел работавшую там девушку, не имевшую ничего общего с цыганами. Скорее, она напоминала принцессу Каролину Монакскую. Внешность у нее была характерная: темные волосы, яркие глаза, небольшой рост – от такого сочетания у него дрожали колени. Они уже кивали друг другу. Все утро она провела в шатре, как он полагал, обустраиваясь, а сейчас, в отсутствие клиентов, сидела на раскладном стуле, читая толстую книгу в мягкой обложке.

Он замедлил ход аттракциона, машинки остановились, и семеро детей гуськом покинули платформу. Он задержал трех безбилетников.

– Так, пацаны, вы покатались, а где ваши билеты?

– Ты меня за рубашку схватил! – пискнул самый маленький.

– Да, потому что ты слишком маленький и платить не собирался. Ну, где билеты?

– На хуй иди, студентик, – ответил самый большой.

– А ну сьебались отсюда, – прикрикнул Джордж.

Они убрались, и девушка, бездельничавшая по соседству, сказала:

– Нелегко тебе приходится. Сожалею.

Он посмотрел на нее. Улыбнулся, взглянул на аттракцион, потом опять на нее.

– Спасибо. Если, конечно, ты надо мной не смеешься. Тогда без благодарностей.

– Мне не смешно.

– Тогда спасибо.

Он запустил на платформу еще с полдюжины детей, завел аттракцион и снова посмотрел на нее.

– Что читаешь?

Она показала ему книгу: «Анна Каренина».

– А, – сказал он. – Можно читать Толстого и все равно выступать против патриархата…

– А еще я могу одновременно идти и жевать жвачку, – перебила его девушка.

– Он создал Вронского, чтобы его ненавидели, – сказал Джордж.

– И Левина, чтобы его любили, – ответила девушка. – Жизнь штука сложная. Об этом он и пишет.

– Ага, – сказал Джордж. Повисла пауза, и он не хотел, чтобы она затянулась.

– Ну и как тут у тебя дела? – спросил он.

– Предсказуемо паршиво, – ответила она.

– Но ты же не из паршивых предсказателей?

– Ха-ха.

– А как ты это делаешь? Видишь все на ладони или в хрустальном шаре?

– Нет. Вижу все в тебе.

– Видишь во мне?

– Вижу тебя, твою ауру. Твое тело. Нужно просто взяться за руки. Хочешь попробовать? Стоит пятнадцать билетов.

– Давай в перерыве.

– Конечно.

Она снова подняла книгу и принялась за чтение.

– Я буду здесь, – сказала она.

Она сказала, что ее зовут Марина. Несмотря на жару, в шатре у нее горели свечи, висели ковры и узорчатые ткани. Убранство было впечатляющим.

Может, она и вправду была цыганкой.

– Совсем чуть-чуть, – сказала она. – Я из Сиэтла. Учусь в Йеле.

– В Йеле?

– Остался один семестр. Путешествовала, брала академ. Этим летом подрабатываю тут и еще в офисе. А ты?

– А я учебу закончил. Ну, вроде того.

– Вроде того?

– Не доучился.

– Сколько проучился?

– Четыре года.

– Я слышала варианты и похуже.

– Готов поспорить, что не в Йеле.

– Нет. От парней из Коламбии.

– Ха.

– Что?

– Там я и учился.

Он сел за стол, она напротив, взяла его за руки, взглянула на него. Одна из ее свечей горела прямо у него за спиной. Он видел, как ее глаза скользнули по его лицу, затем их взгляды встретились, и она снова принялась изучать его лицо.

– Флеб Финикиец, – сказала она.

– Уж мертв две недели[82], – ответил он.

– Очень хорошо. Не в том смысле, что ты мертв или умираешь, но в тебе много… воды. Океан. Ходишь под парусом?

– Было дело.

– Долго?

– Ну да, что-то вроде работы. Работал на лодках. Собственно, на марине.

– И снова будешь, – сказала она. Тихо и быстро. Взглянула ему в глаза, но уже по-другому.

– Что еще?

– Ты будешь богатым.

– Сомневаюсь.

Она проигнорировала его, не отрывая взгляда.

– Я вижу грусть.

– Так про каждого можно сказать, разве нет?

– У тебя ее больше.

– Ну ладно. Она связана с прошлым? То есть я грущу по прошлому или в будущем?

– И так, и так.

– Еще лучше. А еще что?

– Скоро в твоей жизни появится человек. Не могу разглядеть его. Высокий. Сплошные «бэ».

– Баксы? Богатство?

– Нет, буквы.

– Хм, – задумчиво протянул он.

– Это все. – Она отняла руки. Ему сразу захотелось снова ощутить ее прикосновение.

– Все? Я стану грустным богатым мужиком с яхт-шоу? С другим мужиком на букву «Б»?

– Можно и что-нибудь хорошее о тебе сказать: ты добрый, ты сильный.

– Это мне нравится.

– Но по большому счету быть тебе богатым грустным мужиком с яхт-шоу, – сказала она и рассмеялась. С тех пор она так его и называла.

В тот вечер ярмарка закрылась в одиннадцать.

– Спокойной ночи, богатый грустный мужик.

– Спокойной ночи, цыганка-шарлатанка.

Потом она рассказала ему, что в шкафу семейных скелетов действительно затесалась цыганка: прадед отца женился на ней, и вся баварская родня закатила небывалый скандал.

Вечером она вновь покинула шатер, но уже не сидела на стуле, а стояла рядом – подвела глаза, накрасила губы, собрала волосы узлом и теперь пребывала в образе чужестранки, привлекая вечернюю толпу, слегка покачивая бедрами в свободно струившейся юбке.

«Долбилка» несколько раз подряд работала на полную, дети выходили с платформы, и рядом сразу же выстраивалась новая очередь. Он придвинулся чуть ближе к девушке, сказав:

– Может, сходим куда-нибудь, выпьем или по кофе возьмем?

– Я есть хочу. Я имею в виду, за ужин я заплачу сама, я не хочу, чтобы ты сводил меня поужинать – просто не знаю, куда можно сходить. Если я проголодаюсь и у меня не будет возможности поесть, со мной лучше не связываться.

Когда все закрылось и все билеты были обналичены, они пересекли Шестую авеню на углу с Третьей Западной. Здесь, на углу 3-й Западной-стрит, были спортплощадки 4-й Западной – местная аномалия, связанная с тем, что здесь же была станция подземки «Четвертая Западная-стрит», выходившая на 3-ю Западную и на Уэйверли двумя кварталами севернее (тот выход был помечен, как «8-я Западная»), но никак не на Четвертую Западную. Или Восьмую. Такова была логика Нью-Йорка.

– Всегда было интересно, почему так, – сказала она.

Он ей объяснил.

– Теперь понятнее?

– Ничуть.

– Суть в том, – пояснил Джордж, – чтобы у тех, кто не местный, мозги встали набекрень. С дорожными знаками то же самое. Совершенно необъяснимо.

Здесь была полноценная уменьшенная копия настоящей баскетбольной площадки, где за высокой проволочной сеткой всегда кто-то играл; все освещали два прожектора на втором этаже стоявшего сзади здания и фонари Шестой авеню и Третьей Западной. Света как раз хватало, чтобы играть в полдвенадцатого. Если бы мяч был темно-коричневым, а не ярко-оранжевым, то у игроков определенно были бы проблемы. Сейчас, как и всегда, здесь шла напряженная, быстрая игра, и Джордж с Мариной остановились у забора, чтобы понаблюдать за ней. Джордж подумал, что так поступил бы всякий прохожий, но все было как раз наоборот, и люди проходили мимо, едва окинув площадку взглядом.

Они вцепились в забор и смотрели; все игроки были черными, голые торсы лоснились от пота, лишь один, постарше и с пузом, был в серой футболке-безрукавке, как у физкультурника. Он завладел мячом, на что Марина заметила:

– Смотри, он сейчас чистый дальний выдаст. Все старые толстяки так делают.

Бросок: мяч влетел в кольцо, даже не коснувшись его.

– Я же говорила.

– Говорила.

Она прикурила «Винстон 100». Слишком уж длинные для ее личика.

– Наверное, он пасует быстро и точно, – сказала она. – Еще один полезный навык для стариков.

Еще пара игровых моментов – и он передал пас. Точный и мощный, как выстрел, но его напарник все же сумел его принять.

– Есть, – сказал Джордж.

Марина продолжала курить, пальцы свободной руки все еще цеплялись за проволочную сетку.

– О боже, – сказала она.

– Что такое?

– Потом скажу. Пойдем поедим.

Они прошли от Шестой Восточной до Второй авеню. У «Киева»[83] Марина сказала:

– Хочу кнейдлах[84].

– В тебе что, и еврейская кровь есть?

– А для тебя это важно?

– Я просто спросил. Это как заглянуть в твой шкафчик с лекарствами на вечеринке. Обычное дело. Посмотреть, что к чему.

– Для этого рановато. Мы всего двенадцать часов как знакомы.

Теперь все обретало грани. Они знали, что между ними происходит, что между ними будет, может быть, не сегодня – скорее всего не сегодня, – но они будут встречаться и когда-нибудь окажутся в одной постели, и в качестве подготовки к этому теперь меж ними было что-то вроде видового брачного танца, бодания головами, все превратилось в стычку. Столкновение, шаг назад; притяжение, шаг вперед. Странно, но вопреки обыкновению Джорджа это нисколько не волновало.

– Я пытаюсь определить, насколько сильна твоя привязанность к кнейдлаху. Сколько в ней святости.

– Святости в ней охуеть сколько, – сказала Марина. – И силы тоже. Как плоть и кровь Господни. Пробовал его когда-нибудь?

– Сейчас попробую. – Джордж заказал этот суп и гамбургер с жареным луком. На каждом столике стояли миска со льдом и малосольными огурчиками и рамекин с капустным салатом. Облупившиеся столы «Формика» под серо-синий мрамор. Хромовый ободок. Алюминиевые ножки. Дешевые деревянные стулья. Они уселись у окна с видом на Седьмую Восточную.

Перед полуночью в «Киеве» всегда было как-то странно. До прихода любителей поклубиться оставалось еще несколько часов, и уже час как здесь не было никого из тех, кто зашел сюда перед клубом. Так что любителей подводить глаза было меньшинство, и в основном в такой час тут сидели любители чего-то более мейнстримного, типа кино. Плюс обычные тролли из-под местного моста, что могли ввалиться в любое время, будь они при деньгах.

– Здесь как в раю, – сказала Марина, с хрустом надкусывая огурчик. – Смерть как люблю огурцы.

Она была невысокой, компактной девушкой.

Он проводил ее до дома, и она поцеловала его, влажно, крепко прижавшись лицом к его лицу, он чувствовал ее голод, и более того – она заявляла о своем праве на него, демонстрируя свою силу. Она жила на Пятой Восточной, через дорогу от старого конференц-зала украинских националистов, где теперь был театр. Проходя мимо, он увидел, что в конце месяца на выходных там ставят три одноактные пьесы, одну из которых написал Луис Пеннибейкер.

На той неделе в дни, когда она работала на фестивале, они каждый вечер ужинали вместе, и в воскресенье она пригласила его к себе.

Ее тело, плечи, живот, бедра, зад были приятно округлыми, невероятно сексуальными, кожа оливково-карамельно-темно-розовой, живот и груди круглились, как у женщин на эскизах Матисса, только кожа на тех пастелях была другой, розоватой, как разведенный пепто-бисмол. Таким ртом женщины его еще не ласкали. Влажный, выразительный инструмент, передававший всю степень ее желания. Казалось, что лишь его член способен утолить ее голод. Полные, сильные губы. Большинство из женщин, с которыми спал Джордж – из всей дюжины, – не начинали с орального секса, а подходили к нему постепенно. Он был для них актом особой интимности. Она была первой, кто проявил подобный интерес и опытность в этом деле: еще один признак нового времени. Позже, когда они уже трахались, она сказала: «Хочу, чтобы ты спустил мне в рот», – и он подумал, может, она так предохраняется? Она могла бы ему все объяснить, но скоро он понял, что она просто тащится от этого, кончает, помогая себе рукой.

– Держи меня за голову и оттрахай мой рот, – попросила она. Когда он был близок к тому, чтобы кончить, она почувствовала это, отстранилась, сказав: «Стой, стой», – и чуть прикусила его, чтобы он поостыл; ее рука метнулась вниз, задвигалась от пальцев до плеча, и она легко касалась его губами, удерживая его на грани, закрыв глаза, затем широко распахнув их, уставилась на его член и снова закрыла, и, когда она была готова, ее голодные губы сомкнулись на нем. Она кончала и сперва раскрыла рот, но вновь сомкнула губы, и ее язык задвигался вокруг головки, быстро, резко, и он кончил вместе с ней. Она хотела его целиком и полностью, втянув его в себя. Ощущение было такое, будто сейчас у него взорвется голова. Потом она поцеловала его, он почему-то знал, что она это сделает, обменяется с ним его же семенем, блестевшим на ее губах. Он чувствовал, какие они скользкие. Она просунула язык глубоко ему в рот. Он принял его, засосав так же глубоко, как и она – его член.

Откинувшись на кровать, он проговорил:

– Это было…

И затих.

– Что? Что это было?

Около минуты он собирался с мыслями:

– Весьма впечатляюще.

– Ну еще бы. – Ее губы все еще блестели. – Давай еще раз.

– Погоди пару минут.

– «Весьма впечатляюще», – повторила она. – Поставлю цитатой на обложку своей книги.

– Лучше вышей на одеяле, – посоветовал он.

Она двинула его кулаком в ребра.

– Ох!

– Так сколько еще ждать? – спросила она. – Я засеку время.

– Теперь я ранен, так что еще дольше.

– Помнишь, той ночью, в день, когда мы встретились, я сказала: «Потом скажу»?

– Помню. Ну и что?

– Увидев тех парней, играющих в баскетбол, я невероятно возбудилась. Вот о чем я хотела тебе сказать. Их кожа, то, как они потели, как двигались. Теперь, когда прохожу мимо, всегда останавливаюсь. Если я буду и дальше здесь жить, точно до ста лет доживу.

«Долбилка» прослужила Джорджу еще пару недель с хвостиком. Посреди утра в понедельник он перегонял ее с церковного праздника в Бронксе, и сцепление «Эконолайна» окончательно накрылось. Он покатился на нейтралке, начал отчаянно переключать передачи в попытках подключить коробку к двигателю. На шоссе I-95 свернуть было почти что некуда, но он сумел выжать из неповоротливого, тяжелогруженого фургона все, что мог, дотянув до травянистой насыпи у обочины, и беспомощно ползущий фургон остановился. Короб с «Долбилкой» опасно занесло на правую полосу. Джордж выскочил из фургона, захватив деньги и бумаги, забрался на насыпь, посмотрел на него; спустя сорок секунд грузовик задел угол прицепа и остановился, заблокировав правую и среднюю полосы. На его глазах рождалась чудовищная пробка – все, кто ехал сзади, тормозили и объезжали грузовик и прицеп. Джордж пролез между прутьями забора на усаженную деревьями дорогу, идущую вдоль шоссе, и пошел дальше. Он думал о том, что все могло кончиться гораздо хуже. На Ган-Хилл-роуд он нашел исправный телефон-автомат и позвонил Доброне. У Доброне был автоответчик, и сейчас в трубке звучало сообщение, которое тот записал голосом туповатого второклассника, читающего из «Дика и Джейн»[85]: «Вы… позвонили… Энтони Доброне…» Джордж подождал, пока прозвучит сигнал записи.

– Твоя «Долбилка» раздолбана, – сказал он. – Сдохла, сломалась, загнулась. Раздолбана в хлам. Стоит у знака семь и три на магистрали Бракнер. На «Эконолайне» отказало сцепление, а ведь я тебе говорил…

Короткий звуковой сигнал. Сработал таймер автоответчика, и связь прервалась. Он скормил автомату четвертак и снова позвонил. Пять гудков, бесконечно тянувшаяся запись Доброне. Наконец: «Оставьте свое сообщение!»

– Так вот, я продолжу: у этого твоего ебаного «Форда», который уже давно пора было списать, а не тягать на нем этот твой ебаный аттракцион, пиздануло сцепление, и он сдох на девяносто пятом шоссе, в Бронксе. Съезда рядом не было, я тянул, сколько мог, пока он катился. Затем, к счастью, я вышел поссать, и в него въебался грузовик. Зная, что ты мне за этот день не заплатишь, я сваливаю. С копами сам разберешься. Приятно было с тобой поработать. Пока.

На слове «пока» автоответчик опять пискнул, не давая ему закончить, но он чувствовал, что основной посыл и так понятен.

Спустя неделю, поздно вернувшись домой с Мариной, на коврике у своей входной двери Джордж обнаружил записку. Он не помнил, чтобы давал этому типу свой адрес, и Кену тоже не давал, так что сделал определенные выводы, раз уж Доброне умудрился его найти.

Я выбью из тебя эти деньги сынок ты ебаный тк 500 $ я потратил на эвакуатор + 125 $ за день на штрафстоянке х 3 дня = 875 $ и сам аттракцион стоит пять кусков. Насчет сцепления на Форде я еще могу тебе поверить может это и не твоя вина но если бы ты ехал аккуратно и ускорялся с низкой передачи как я тебе показал мб все было бы нормально пробег у фургона всего 70 тыс миль я тебя найду…

– Ого, – сказала Марина, взглянув на записку. – Как-то стремно.

Больше Джордж никогда не слышал о Доброне. Позже он узнал, что Кен за него заплатил, и был в ярости, хоть и не мог расплатиться сам. К тому времени как Джордж смог скопить достаточно денег, чтобы вернуть долг Кену, старик уже умер.

С Мариной все было легко. Она обладала проницательным умом, поддерживая в нем интерес, а в отношениях свежесть; она была физически активной, и они много чего делали вместе; она была надежной, спасая его от депрессии. Ее сексуальные предпочтения развивались, менялись, словно она готовилась к экзаменам на степень самоудовлетворения. На первом году отношений они не всегда были вместе. Важнее всего было то, что она совершенно не зависела от него или кого бы то ни было, она в нем не нуждалась, он просто ей нравился. После трех лет и нескольких месяцев как мог он не жениться на такой женщине, когда у него были все шансы? Ее родители купились на ложь: мол, он работает журналистом, хотя к тому времени, как они поженились, он уже уволился и работал в мобильной кофейне. Позже он понял, что ему повезло, что она никогда не спрашивала его, любит ли он ее, или когда он говорил, что любит, никогда не спрашивала его, что это значит, что это за чувство, называемое любовью. Она доверяла ему, верила на слово, и вообще жизнь ее была слишком насыщенной, чтобы задавать подобные вопросы. Год она проучилась в магистратуре по международным отношениям, и когда они поженились, в 1985-м, работала младшим аналитиком в компании по управлению рисками, специализируясь на создании стабильных, широкопрофильных, защищенных каналов по развитию зарубежных проектов. Примерно тем же занимались выпускники Йеля в отличие от выпускников Коламбии, что работали в кафе и салонах фотокопии до тех пор, пока не решались бросить на ринг полотенце и окончить какую-нибудь магистратуру. Ей приходилось путешествовать, а к этому у нее были способности. У нее было просто невероятное количество родни, а у него почти никого. Дядя по отцу и родители его матери (родители отца давно умерли) больше не могли куда-то выбираться. Время от времени он общался с бабушкой и дедушкой по телефону, но не навещал их. Это устраивало обе стороны. В 1985 году на свадьбу в Сиэтле он пригласил троих ближайших друзей и Луиса, с которым иногда виделся, но никто не собирался лететь туда через весь континент. Брат Марины, Максимилиан, был его шафером. У родителей он вызывал определенные подозрения – ни социального класса, ни друзей, ни семьи, и все это подкрепляло их беспокойство, – но когда они впервые встретились зимой 1983 года, он сразу сумел завоевать расположение ее матери. Это всегда полезно.

– Да ты же совсем один! – сказала она после расспросов о его семье. Было холодно. Она хотела купить ему новое пальто, так как его драное вельветовое было явно не по сезону.

– Другое пальто я оставил в Нью-Йорке, – сказал он. – Обещаю его надевать.

– Нет у тебя никакого другого пальто, – сказала Марина. И, повернувшись к матери: – Он врет.

– Есть, просто ты его не видела!

– Врешь.

Однако, хоть кровь из замерзшего носу, он ни в какую не хотел, чтобы мать Марины покупала ему пальто. Марина втихую сунула ему деньги, которые он пообещал ей вернуть, и они отправились в магазин списанного армейского снаряжения, где он купил темно-синий бушлат. Марина сказала, что маме он вряд ли понравится, зато понравится отцу, хоть тот и не заметит перемены.

17

Анна, придя к выводу, что работа в информационно-аналитическом отделе еженедельника не сулила ей никаких перспектив в будущем, осенью 1983 года поступила на юридический факультет Коламбии и следующей весной, после окончания экзаменов, отправилась в Европу. Курс доллара был стабильным, все вокруг было дешевым. Сперва Рим, затем две недели в Париже, затем она уехала из Парижа, отправившись на авто через Альпы с девушкой по имени Молли и ее вроде-как-бойфрендом Джеком в озерный край Италии, где Анна и Молли расстались с Джеком, собиравшимся навестить семью на вилле у озера Комо, о которой он без конца болтал, но куда не пригласил ни ту ни другую даже на стакан воды. Потом девушки поехали в Женеву. В Европе в аренду было легче найти автомобиль с механикой, и ей пришлось научиться водить его. У Молли это выходило куда лучше, и в горах за рулем была она. Жестокость Альп. Ей понадобилось совсем немного времени в пути через пропасти и провалы, через крохотные долины, чтобы осознать, какая красота скрывалась за их кажущимся неистовством. Она видела ее на выщербленных склонах гор, в тени, отбрасываемой ими, ясно и четко, словно могучая сила высекала прекрасные лица из грубой породы. И везде чувствовалась, отовсюду грозила смерть: внезапная, жестокая. Сколько людей ежегодно разбивалось здесь насмерть? Но помимо смерти, каждый переход через Альпы грозил увечьями. Раны, и кровь, и вода, и камни, и солнечные лучи, что, словно копья, пробивались сквозь кроны деревьев. Стоял июнь, но здесь было сыро, в мае была запоздалая оттепель и лил дождь, и все вокруг таяло, текло, темнели влажные скалы, на миг отражая луч солнца. Здесь было просторно и вместе с тем тесно, и здесь она испытывала постоянное возбуждение, постоянно была на грани; ощущение было такое, будто кто-то вот-вот на нее нападет. Это чувствовалось в земле, в окрестном ландшафте. Определенно, можно было ощутить этот запах. Борьба за власть шла с переменным успехом, циклы сменяли друг друга, люди цеплялись за жизнь, за собственную безопасность, за землю, которая все равно брала верх. Земля напитывалась смертью. Быть может, поэтому люди без конца воевали друг с другом: приходилось за все бороться. Все эти маленькие замки – иногда по два или три приходилось на одну небольшую долину, а то и больше; стоя на холме где-нибудь в Беллинцоне, можно было сосчитать их: четыре, пять, на склонах гор, по краю чаши долины с горными массивами вокруг – зачем все они, если не для того, чтобы укрываться в них от насилия и чтобы вершить его, покинув их? Казалось, что все вокруг износилось под ударами. На высокогорных лугах лежал коровий навоз, и ей виделись новорожденные животные: кровь на плаценте свиней, телята, отнятые от молочной коровы, а вокруг ведра слизи и последа; каждый фермер часть года проводил по локоть в крови.

В Женеве она встретила мужчину, Иоахима. Очень хорошо одетого. Она отпустила ему соответствующий комплимент, ей это нравилось, заводило то, что он действительно одевался со вкусом.

«Если ты убийца, это не значит, что ты должен плохо одеваться», – сказал он. В этот момент он находился в ее постели, голый. Она навсегда запомнила эти слова и то, каким тоном он их произнес. Она рассмеялась, он принял из ее рук тарелку, чтобы затушить сигарету, и потянулся к ней. Член у него был чуть меньше среднего, но такого крепкого стояка видеть ей еще не доводилось; ощущение было совершенно нечеловеческое, когда он вставал, то напоминал горячую штамповку, не поддававшуюся ее пальцам, даже головка была твердокаменной. В Женеве она посещала летние курсы международного права. Шел июль, последняя неделя курсов, а в Нью-Йорке ее ждали пять недель работы в компании. Как-то среди бела дня, когда она готовилась к ближайшим экзаменам, он явился без приглашения, начал раздевать ее прямо в дверях и оттрахал, не снимая костюма, просто спустил штаны, расстегнул две пуговицы снизу на рубашке и, как некоторые делают за обедом, откинул назад галстук. Ее посещали подобные фантазии, и он долго трахал ее; она кончила дважды: один раз в самом начале и еще раз под конец, внезапно, даже удивилась. Потом он просто вытерся и ушел. Весь визит занял двадцать шесть минут. Она уселась за стол, слегка ошеломленная, все еще разгоряченная оттого, что кончила, и поняла, что этот человек ей совершенно не нравится, ни капельки, но если он появится здесь еще раз, то она его точно трахнет (следующий раз действительно стал последним). Действительно, благодаря ее отвращению к нему секс с ним становился куда более волнующим. К своему удивлению, она поняла, что больше не ищет ни любви, ни привязанности мужчин, что это, как и чувственность, отошло на второй план: она желала видеть эгоистичное желание на их лицах, вплоть до презрения. Она хотела, чтобы мужчины видели в ней эротический объект, хотели воспользоваться ей, считая, что они действительно ее используют. Но эта мысль показалась ей неубедительной: она была слишком примитивной и не могла раскрыть глубины охватывавшего ее желания. Ей нужен был секс, способный ее возбудить, но при этом лишенный сложностей и опасностей любовной связи. Мужчины, которых она любила, а именно ее брат, в меньшей степени Джордж, и в еще меньшей еще двое, или нет, один – ну ладно, здесь можно было поспорить – и в иной степени ее отец – по сути, все они ее бросили. Она обнаружила, что с теми, кого было интересно трахать, часто едва ли о чем можно было поговорить, недолго и уж точно не после того, как она испытала оргазм. Их пренебрежительность превратилась в барьер: физическое влечение притягивало их к ней, а их пренебрежение, которое она часто воспринимала как замаскированный страх, держало их же на безопасном расстоянии. И кроме мимолетного возбуждения, которое их влечение пробуждало в ней, ей не было нужды что-либо чувствовать.

Она вернулась в Нью-Йорк, начала работать в юридической фирме. Первый год дался ей хорошо, фирма была большая, очень в духе WASP, Симпсон, Тэтчер и Бартлетт, как груши, кремового цвета фирма, кремовые фирменные бланки и кремовые стены, с офисами на Парк-авеню и Уолл-стрит; она работала в офисе на Парк-авеню, наискосок от Сигрэм Билдинг, в штаб-квартире банка Chemical, их крупнейшего клиента. Ее курсы международного права пришлись кстати: она оказалась в команде, работавшей с аргентинскими и чилийскими займами. «Мы шлем деньги туда, где находим славного диктатора», – написала она записку Молли. Молли была в Лос-Анджелесе, пытаясь пробиться в киноиндустрию, кишащую, по ее словам, развратниками, распутниками и настоящими насильниками. Она чувствовала себя карпом, на которого охотятся аллигаторы.

Позже тем же летом, идя домой с работы, она вышла на Коламбус с 67-й, после того, как прошла через парк. У 81-й из «Чаривари»[86] по ступенькам спускался не кто иной, как Джордж.

– Ты? – удивилась она. – Ты?

Он – она едва могла в это поверить – покраснел. В руках у него был черный пиджак, кажется, хлопчатобумажный, с блестящей белой подкладкой.

– Ты краснеешь от смущения, просто прелестно, – продолжала Анна. – Пойман с поличным на выходе из «Чаривари».

– Ощущение такое, что мой приятель-девятиклассник застал меня за разговором с десятиклассницей, – ответил он.

– Вижу, что с тобой такое случалось. По тому, как ты об этом сказал. Ведь было же такое?

И до того, как он нашелся что ответить:

– Неважно, можешь не отвечать. Примерь пиджак, хочу взглянуть.

Сидел он на нем хорошо. Рукава чуть длинноваты.

– Теперь посмотрим на эту шикарную подкладку. – И она дважды закатала рукава над его запястьями. Потянулась к спине, посмотрела на лейбл: – «Уилли Смит». Ну ты даешь! Прямиком из «Дансетерии»[87].

– Ни за что, я же родом из Новой Англии. Просто понравился, и скидка была.

Они смотрели друг на друга. Она чувствовала… что? Она не могла понять. Привязанность, ее забавлял его пиджак и то, как он изменился в 1980-е… и еще ей было слегка тревожно. Она отметила, как выглядит сама: юбка, шелковая блузка, туфли без каблуков. Прямиком из офиса.

– Твои волосы стали короче.

– Подстриглась для работы.

– Юридическая фирма?

– Только на лето. Высший дивизион.

Позируя, она слегка поклонилась ему.

– Поэтому я так одета.

– Выглядит хорошо.

– Не лучше, чем «Уилли Смит».

– Если меня усыпать бриллиантами, я все равно не сравнюсь с тобой в старой пижаме, – возразил Джордж.

– Ой, перестань. Чем занимаешься?

– Сейчас нигде не работаю. Скоро второе собеседование на общественной радиостанции.

– WNYC?

– Да.

– Я ее слушаю.

– Теперь и я тоже. Приходится притворяться, что это мое призвание.

– Мне нравится парень из утренних новостей, – сказала она.

– Стив Пост, – уточнил Джордж.

– Да.

– Кстати, о пижамах. Он хиппи с WBAI[88]. Голос COMINTERN. Носит шлепанцы и двадцатилетние фланелевые рубашки. Я его видел, когда был там в прошлый раз.

– А что за работа у тебя будет?

– Новости делать.

– Тебя точно возьмут. Станешь выдающимся корреспондентом.

– Посмотрим.

– Хочешь выпить? – спросила она. И удивилась: сердце прыгнуло куда-то вверх, в глотку.

– Не могу, – вид у него был искренне разочарованный. – Ужинаю в центре города.

– Тогда в другой раз, – сказала Анна. Она попыталась придать лицу и голосу веселое выражение.

– Да, давай. Буду рад поболтать.

– Встречаешься с кем-то? – спросила она.

– Да.

– А, – кивнула она так, словно одобряла это.

– А у тебя как на личном фронте? – спросил он.

– Я не замужем. И собеседований не предвидится.

– Их никогда не назначают заранее. И ты никогда не одета, как следует.

– Да уж… Ну, расскажи про свою девушку. Женщину. Потенциальную спутницу жизни.

– Потенциальная спутница жизни, ха.

Он рассказал ей о Марине. Коротко о том, как они встретились. Было забавно. Даже она так подумала, несмотря на то что всего мгновение назад он видел, как ее лицо затянуло облако враждебности.

Они обменялись телефонами и адресами. Свой он написал на ее визитке с летней практики. Она долго лежала в ее ящике со всякой всячиной. Потом она узнала, что он женился, и подумала, что он переехал, но визитка осталась, затем переехала вместе с ней в новый ящик со всякой всячиной. Она так и не смогла ее выбросить.

За неделю до начала нового семестра люди начали возвращаться, она стала проводить много времени с друзьями, а в раковине копилась грязная посуда. В основном после завтрака. Перед самым началом занятий, за день до Дня труда, она добралась до этой горы и у подножия нашла разбитый бокал, вытащила осколки, лежавшие среди мыльной пены, серебряных приборов, чашки и блюдца, вымыла их, потом раковину и, вытирая ее, провела тряпкой по незамеченному осколку, торчавшему из маленького слива. Порез на подушечке среднего пальца оказался очень глубоким, и казалось, будто единым махом она отхватила себе кусок пальца. Шок и ожидание сильной боли, что пришла после, смутная надежда, что это неправда, что все не так плохо, что больно не будет, – так прошли секунды. Затем пришла боль. Крови было как в Библии. Наконец, обмотав пульсирующий палец салфеткой, она добралась до приемного отделения больницы Святого Луки. Народу было немного, на стуле, скорчившись, сидел пьяный, или объебанный, или очень больной паренек, почти мальчик… Коп – обычно возле приемников была пара-тройка – пытался его разговорить. Видимо, тот не зарегистрировался на стойке. Коп спросил:

– Как тебя зовут?

Вместо ответа раздался булькающий стон.

– Как. Тебя. Зовут?

Неразборчивое бормотание по-испански.

– Здесь кто-нибудь говорит на испанском? – спросил коп, оглядевшись. В приемнике было всего шесть человек, был вторник, половина одиннадцатого утра.

Поднялся черный парень, подошел:

– Да. Я знаю испанский.

– Спроси, как его зовут, – сказал коп. Анна слишком туго замотала палец, и тот так сильно пульсировал, что она вот-вот готова была упасть в обморок, но развязывать его не хотелось.

Парень посмотрел на скрючившегося человека, наклонился поближе и сказал высоким тенором:

– Эль копо спрашивает, как тебя зовуто.

Она рассмеялась. Полицейский сердито взглянул на нее, потом повернулся к пареньку:

– Садись уже, клоун.

Тот по-прежнему смотрел на него.

Коп указал на сиденье:

– Я сказал, сядь.

Паренек сел обратно.

– Что ты здесь делаешь? – спросил полицейский.

– Чего? – переспросил паренек.

– Что с тобой? Почему ты здесь?

– Мне сказали, может, у меня ангина. Горло болит.

– Тогда вот тебе совет: держи рот на замке.

Доктор оказался резидентом, лет тридцати, как ей показалось, карибец, говорил с акцентом, кожа темноватая, на носу веснушки. Волнующие серо-зеленые глаза, лукавые, обещавшие приятное времяпрепровождение.

– Анна Гофф, – сказал он, перед тем как отложить анкету, заполненную на стойке.

– Да.

– Что там у вас?

– Палец порезала. – Она размотала салфетку.

– Да уж, порезали.

Ей понравилось, как он держал ее руку. Он пофлиртовал с ней, осматривая порез и зашивая его. Игла смешная, кривая. Она наблюдала за процессом и ойкнула лишь один раз.

– Про средний палец на несколько дней придется забыть, – сказал он, накладывая последний тур пластыря поверх повязки.

– Буду его профессорам показывать.

– Где учитесь? – Легкий акцент, учитесь он произносил, повышая интонацию, с ударением на последний слог.

– Юриспруденция.

– Впечатляет.

– Вы окончили медицинский университет, так что ничего особенного.

– Да, вы правы, совсем ничего особенного.

Его веселый тон и своевременность его слов рассмешили ее.

Он дал ей указания, как держать повязку сухой, как распознать признаки инфицирования и когда можно будет снять швы.

– Вы можете вернуться, чтобы их сняли здесь, но их всего два, и когда вы почувствуете, что нить подвижна и вам не больно – дня через четыре или пять, – просто разрежьте ее и вытащите.

Его слова «разрежьте и вытащите», то, как он их произнес, звучали у нее в ушах еще много дней. Даже годы спустя, когда она разрезала какую-нибудь нитку или веревочку. От первого свидания и на долгие годы его голос остался с ней, поселился у нее в голове; он был частью его красоты, резонируя с ритмом ее тела.

Когда он закончил работу, то спросил номер ее телефона. Она почти не удивилась. Его звали Бертран. Полностью – Бертран Кристофер Эдвард Уайт. То, что Мохаммед Али считал рабским именем, он называл своим истинным. Каждое из трех имен после первого принадлежало британскому плантатору, врезалось в историю его семьи. В четверг вечером он пригласил ее на ужин, позвонил ей еще тогда, вечером в день знакомства, и позвал встретиться на неделе, но она сказала, что у нее другие планы, и они условились на следующий четверг. Ее удивила собственная внезапная жеманность, внезапное желание поиграть с ним, заставить его подождать. Секса ему тоже пришлось подождать, и они целовались и ласкали друг друга в подъездах до четвертого свидания, когда днем в субботу она пригласила его к себе перед ночным дежурством в больнице. Днем они гуляли в Ботаническом саду. Было в его любви к паркам что-то английское. Она хотела заварить ему английский чай, черный, крепкий, с пирожными и топлеными сливками.

Она купила пирожные, почитала, как приготовить сливки. До них, впрочем, они добрались, когда время ужина уже прошло. Секс с ним был волнительным; он был натянут, как струна, даже вибрировал, и ей это нравилось. Ей нравились его запах, его кожа, его тело, он был не слишком высоким, не слишком крупным, но с крепкими мускулами и почти идеально сложенным. У него были красивые ноги, раньше она не придавала этому особого значения. Его напряженность и сдержанность были дразнящими, но не пренебрежительными, по крайней мере, так казалось; она ему нравилась, он хорошо с ней обходился, его было интересно слушать, когда он говорил о своей работе или о том, как вырос на задворках Кингстона, как мальчишкой жил у моря, ловил черепах и помпано с плота на отмели. Быть может, он был тем, кого она искала, тем, с кем можно было мириться, и тем, для кого хватало сил, чтобы спать вместе.

И потом, кажется, он в нее влюбился. Она трепетно наслаждалась им – как она поняла позже, то же чувство испытываешь, когда тебе дарят дорогой автомобиль. Ты говоришь: «Я влюбилась в эту машину». Ей нравилось смотреть на него. У него на теле почти не было волос, только жесткие пружинки на лобке и по маленькому кустику под мышками. С такой кожей это выглядело просто роскошно. И если он в определенном смысле возбуждался, становясь агрессивным, жестким, реагируя на оклики на улице и на оскорбления посерьезнее, ей не хотелось видеть его таким, но ей определенно это нравилось.

Они поженились на следующий год, в мае 1985-го, неделю спустя после ее экзаменов второго года. Оставался еще один курс, и они не планировали больших перемен, он по-прежнему был резидентом по терапии, она училась, они собирались съехаться, вот и все. Никакой мебели, никакого фарфора, никаких новых штор. И никаких родственников, сказала она. Самая простая свадьба. Он согласился, может, даже (в ретроспективе) слишком легко; несколько друзей, Сити-Холл, добротный ужин. Она отправила родителям записку. В ответ они прислали странную открытку: свадебную открытку Hallmark и чек на сотню долларов.

Но задолго до этого она изучила его в социальном плане. Она узнала, что он пользуется своим акцентом, усиливает его или уменьшает по необходимости. Ей потребовалось некоторе время, чтобы понять это, услышать и увидеть, как это работает. Это должно было стать для нее тревожным сигналом. Подобное привычное актерство того, кто тебе близок, с кем тебе приходится жить, может свести с ума, когда ты его раскусишь. Она не думала об этом, пока не вышла за него замуж. С ее друзьями он играл на полную, со своими он не рисовался. Когда попадалась смешанная компания, он был на пике переменчивости. Различия были минимальны, но ее ухо настроилось отлично воспринимать их. Чуть погодя это ощущалось как укол булавки, потом как ожог третьей степени. В больнице он пользовался этим как элементом врачебной этики, очаровывая, развлекая или соблазняя пациентов. Она поняла, что так он поступил и с ней.

Странное имя досталось Бертрану от отца, назван в честь Бертрана Рассела – отец был разочаровавшимся интеллигентом, которому пришлось содержать рыбацкие лодки, вместо того чтобы стать писателем и мыслителем.

– Должно быть, карьера В. С. Найпола просто с ума его сводила, – сказала Анна.

В ответ Берт скорчил самую смешную рожу, на которую был способен.

– О господи, да ты себе не представляешь как!

Анна засмеялась.

– Клянусь, когда он утром просыпается и если про Найпола пишут в газете или говорят на BBC или он просто вспоминает о нем, его начинает трясти, и он говорит матери: «Мне бы прилечь». Конечно, он не ложится назад в постель, он идет проверять лодки. Но лицо у него… Я его называю «лицо групера». Он так похож на групера. Видела когда-нибудь групера?

– Нет.

– Я тебе покажу групера.

– Ох уж эти обещания.

Групера ей он так и не показал.

Ближе к концу лета она пригласила своих родителей в Нью-Йорк, сняла для них хороший номер на три ночи, купила билеты в театр. Даже сходила с ними на одну постановку, когда Берт работал. Она сказала им, что не ходит на мюзиклы, но они уже и так это знали. Разумеется, будучи уроженцами Пенсильвании, они очень любили мюзиклы. В первый вечер она с Бертом повела их в Tout Va Bien, классическое французское бистро с опилками на полу, в театральном квартале на 51-й улице. В следующий раз с ними ужинал Берт, потом отправился на ночное дежурство; ходили они в традиционный итальянский ресторан La Strada на 46-й.

– Они открывались после войны, – сказала она.

– Какой войны? – спросил Берт.

Они посмотрели на него.

– А, той самой, – протянул он. И они рассмеялись.

Все эти рестораны – в городе их было много, особенно в Верхнем Ист-Сайде, – уже уходили в прошлое, и ей это нравилось. Она уже почти была склонна к ностальгии.

– Люди возвращались из Италии и Франции, – говорила она. – Наверное, некоторые из эмигрантов извлекали выгоду из своих новых знаний. Представьте только, какой экзотикой это казалось.

– Только никому из тех, что вернулись из Англии, не нужен был английский ресторан. Не-а. – сказал Берт.

– Почему? – спросил ее отец. Он был глубоко убежден в том, что высшее моральное достижение – выглядеть благообразно на публике, а дома в основном молчать.

– Ну, если быть совсем уж кратким, – пояснил Берт, – английская еда отвратительна.

– Что ж, – сказал ее отец, – тогда все ясно.

– А ты была во Франции, – сказала мать Анны. Это прозвучало почти как обвинение.

– Да. Несколько дней в Италии. Мы полетели в Рим.

– Мы?

– Да, с другом.

«Другом» была Молли, но Анна не хотела давать матери повода думать, что это был не мужчина.

В третий, последний, вечер Анна с отцом пошли в бар отеля, пропустить по стаканчику на ночь; бар был слишком модерновым, с искривленной черно-красной стойкой. Но в его оправдание он был почти пуст.

Берт снова был на нечеловеческой ночной смене в больнице, а она сходила с родителями на «Тома и Вив» в Общественный театр; современные постановки мало ее интересовали, но на эту пьесу ей действительно хотелось сходить. В итоге она была вне себя от гнева.

– Этот Т. С. Элиот – нехороший человек, – сказала ее мать, когда все кончилось.

– В пьесе всю их историю переврали, – сказала Анна. – Вот почему на сегодняшний день она так хорошо смотрится: это просто сентиментальное вранье. И актеры подобраны не те.

Ее мать ложилась рано и пошла спать, отец всю жизнь был членом клуба страдающих бессонницей. Когда Анне было шестнадцать, семнадцать, восемнадцать и она поздно возвращалась домой, она встречала его в комнате, называемой кабинетом, забавной комнате с телевизором, диваном и большим столом красного дерева с отделанной кожей крышкой и рабочим креслом с зеленой кожей, пришпиленной латунными кнопками к вишневой раме. Стол и кресло были владениями ее отца, и там не сидел никто, кроме него, но диван и телевизор, если только он не устраивался за столом, были общей территорией. На стене висела картина маслом, которой отец до некоторой степени гордился: на ней медведь, вставший на задние лапы, скалил зубы, передними лапами обхватив дерево. Отец говорил, что они шатают деревья, чтобы впечатлить самок. В детстве она думала, что такого особенного медведицы находят в шатающемся дереве. Странно, что ее мягкосердечный отец не только владел такой картиной, но и гордился ей – может быть, ему не хватало такой же дикой мужественности. Мысль эта была комичной и уместной.

– Хочешь бренди? – спросила Анна. – Давай возьмем бренди.

– Ну что ж, ради поездки по такому случаю… – ответил отец. Что за человек, никакой конкретики. Никогда не скажет «да» или «нет». Только фразу, означавшую нежелание быть вовлеченным в желание или нежелание. В юные годы она не понимала, как часто это пустое качество проявлялось на людях, хотя его способность постоянно отсутствовать или говорить любую бессмыслицу, не выражая собственного мнения, уже была ей хорошо знакома.

Она заказала каждому Martell, чуть разбавленный холодной водой.

– Я очень зла на вас, – сказала она, отпив из бокала.

– Что ж, мы об этом догадывались, – ответил отец. Он тоже сделал глоток и вздрогнул.

– Нам нелегко пришлось, ты же знаешь, – продолжил он, немного помолчав.

Она смотрела на него с ненавистью, но ничего не могла с собой поделать. Может, лучше смотреть на бокал коньяка?

– Мы лишились обоих детей: сперва Марка, потом тебя, – сказал отец. – Что мы такого сделали? Чем заслужили это?

Она хотела сказать, что причина в том, что они бездушные, но это было бы слишком жестоко и не совсем справедливо, судя по его виду сейчас. Сколько страдания в его лице после всех этих лет. Господи, и почему ей было так жаль его? Вот что с тобой делают мужчины: отцы, мужья, любовники, все подряд. Проявляют так мало чувств, пока ты не изголодаешься, а когда соизволят проявить, ты их прощаешь и принимаешься утешать. Да в пизду. В пиз-ду.

– Когда Марк ушел из дома, после звонков, когда время растянулось и вы мерили его минутами без Марка, часами без Марка, днями без Марка, месяцами без Марка, а затем годами без Марка…

– Мы… – он попытался что-то сказать.

– Нет, – оборвала его она, – нет, дай закончить. Это было нормально, неизбежно, и у меня душа разрывалась от этих страданий и до сих пор разрывается. Из-за этого у меня до сих пор нет семьи. Я должна была уйти от этого. Мне приходилось отгораживаться от этого, пока я еще жила с вами, и…

– Но что мы могли сделать?

– Побороть в себе это горе со временем, работать над этим, не давая ему себя поглотить. Могли бы, я не знаю, жизнь свою ебаную заново начать. Или попытаться снова жить ради своей дочери. Ради живой, настоящей дочери, нового центра вашего мира, а не просто напоминания, заменителя среди всей вашей тоски. Но ведь о таком не попросишь, это же невозможно, так ведь? Марк не умер, его не похитили, и он не лежал в коме после того, как нажрался в хлам и разбился на машине с друзьями-подростками, он просто ушел из дома, не звонил и заставил вас ждать. Двадцать лет.

И до того, как она смогла помешать этому, ее накрыло, захлестнуло волной, и она разрыдалась, судорожно всхлипывая, слезы стекали по щекам, падали на колени, из носа текло, а рот раскрылся, не в силах выговорить слова, которые нужно было сказать, снова и снова звучавшие в ее голове: «Я люблю своего брата, я люблю своего брата, я люблю своего брата. Куда он пропал? Где мой чудесный брат?»

Но она никогда так и не произнесла их.

Спустя год после свадьбы у Берта выдалась свободная неделя для медового месяца. Назад, в la bell’Italia[89]. Начало в Риме (у нее было больше свободного времени, Берт нагнал ее во Флоренции), конец в Венеции. Там было просто невероятно. Анна ждала чего-то менее правдоподобного, думала, что все рассказы о ней высосаны из пальца, но нет: свет был воистину благословенным. Квинтэссенция воплощенной красоты: свет и форма. Форма, приданная камню, скульптурам, бесконечное разнообразие цвета в пределах определенных оттенков, от песочно-желтого в Риме, красного крипича, терракоты и темно-серого на севере до бледного розовато-лилового и цвета запекшейся крови на ветшающих стенах Венеции. Они сели на поезд от Флоренции до Падуи – оставались в Падуе, чтобы сэкономить на отеле. В Венеции все было дорого, но в других городах, с курсом доллара один к восьми сотням лир, все было дешевле некуда, хорошие комнаты в пансионе за двадцать тысяч лир, полный обед на двоих из трех блюд, вино, фрукты, кофе, немного сыра за тридцать пять. Меньше двадцати долларов. В Венецию они ездили то на поезде, то на автобусе. Кто-то из итальянцев говорил: езжайте поездом, автобусом в два раза дольше, а другие говорили: садитесь на автобус, приедете в два раза быстрее, чем поездом. Каждая поездка занимала около тридцати минут. Итальянцы с поразительной настойчивостью давали советы, каждый из которых оказывался в корне неверным.

По дороге из Падуи во Флоренцию: знаменитые виды Тосканы, Эмилии и Венето, знаменитые, потому что там было охуеть как красиво. Она хотела все это увидеть, ей почти захотелось обладать всем этим. Не в смысле собственности, нет: познать это, впитать, испытать это. Пребывать во всем этом. Ей хотелось увидеть Равенну и палладианские виллы Виченцы. И еще. Ей хотелось увидеть Триест, взглянуть, где бродили Джойс и Свево. На это не было ни времени, ни денег. Но она полюбила все, что видела перед собой. Прогулки по Венеции. Красота этого города, невыносимые толпы туристов – можно было подумать, что это клише, но нет, в городе кипела жизнь, он самообновлялся. Туристы были словно пятьдесят тысяч голубей на площади Сан-Марко, слегка неприятной, но примечательной частью всего, что делало город таким невероятным. Можно было идти по узким улицам и еще более узким calli, или вдоль малых каналов, и глаз привыкал к новым цветам вселенской палитры, тысяче оттенков бледно-желтого и красного, облупленным зданиям, открывающим абстракции песчаного, серовато-коричневого и розового, сепии и кроваво-красного, и краска отслаивалась от постоянной сырости, обнажая слой под слоем, а под ним еще один. Над головами с подоконников пышно ниспадали герани: алые, багряные, рубиновые, вишневые – и все красные, только красные, а окна выходили на такие узкие проулки, что непонятно было, как до них доходит свет солнца, но итальянцы могли рождать цветы своим дыханием. Каждый тенистый путь вдруг обрывался, и приходилось сворачивать направо или налево, а мелом на стене, словно рукой ребенка, были нарисованы стрелки, указывавшие направо, налево, а иногда в обе стороны. Они с Бертом не сразу догадались, для чего нужны стрелки. А означали они одно из двух направлений, в зависимости от того, куда тебе было нужно попасть: на Сан-Марко или на вокзал.

Как-то Берту захотелось сходить на выставку, нисколько (а какая разница-то?) ее не интересовавшую, – Gli Atroci Machini di Tortura nella Historia; «Ужаснейшие орудия пыток в истории», если буквально: в Венеции народ валил на нее валом.

– Я чисто из профессионального интереса, – сказал Берт.

– Ну да, конечно.

Он пошел в одну сторону, она – в другую. Утром в одном из старинных палаццо они смотрели на картины. Все вокруг разваливалось, и все же было ясно, что все это сохранится, протянет еще век, два или три. Дольше, чем оголтелый эксперимент ее страны по насаждению дикого капитализма. Она вышла к Большому каналу, немного прошла вдоль него к мосту Риальто, где они договорились встретиться, и села за столиком на pescaria, набережной по-венециански, во всяком случае, так они называли эту; кафе располагалось у каменных ступеней, что вели к мосту. Кафе было немецким, так что сперва она заказала пиво, отличное, мягкое, холодное, но не слишком. К нему сэндвич с прошутто и острым сыром. Потом кофе, потом еще один. С собой у нее был справочник Blue Guide, «Северная Италия: от Альп до Рима» – она открыла его на нужной странице, Падуя – Местре – Бассано – Венеция, но читать не стала. Просто сидела спиной к туристам, поднимавшимся с pescaria на мост по ступеням, и наблюдала за водой, что, казалось, двигалась в нескольких направлениях одновременно, отражая свет; смотрела на гондолы и гондольеров, правивших ими, и лодки бились о набережную, прочное дерево билось о камень или о дерево, как гитары без струн, корпус о корпус, резонируя; гондольеры подбирали пассажиров на короткой лестнице ярдах в десяти от мостовой, где она сидела; за соседним столиком уселась престарелая пара, точно не итальянцы, англичане, она поняла это, лишь когда те заговорили после часа молчания. Они смотрели куда-то перед собой, курили сигареты без фильтра, одну за одной, а потом тщательно давили брошенные на камень крохотные окурки носком обуви. Оба были худые, костлявые, иссохшие, слегка горбились от нехватки кальция, кожа была бледной, как у северных европейцев. Лица у них были наимрачнейшие. Они были несчастны, сидели так долго без единого слова – пока она ждала Берта, прочла пару строчек, смотрела на воду, – что ей стало интересно. Интересно, как можно докатиться до такого… сколько потребуется мучительной эмоциональной изоляции. Они медленно двигали конечностями, как черепахи на солнце, поднося к губам бокалы белого вина (которого употребили уже немало), и тщательно ставили их на стол, подносили сигарету ко рту, бросали окурок, поднимая стопу, чтобы его затушить, чуть наклоняясь вперед, подняв брови оттого, что это действие требовало усилий, и доводили дело до конца – растирали, размалывали, давили. Им принесли пепельницу, но они ей не пользовались.

Наконец, из ниоткуда раздался голос старухи, обращавшейся к своему спутнику, звучавший сухо, с акцентом английской знати:

– Что ты будешь делать со всеми своими деньгами, Джон?

Последовала долгая пауза, она (и Анна, и вся вселенная) ожидала ответа.

– Не знаю, – наконец ответил он, пожав лицом, если так вообще можно сказать, с миной безразличия, стряхнул пепел с сигареты, стряхнул пепел с брючины, не глядя на старуху, глядя сквозь нее, хотя та, казалось, впервые смотрела прямо на него.

– Пожалуй, пущу в оборот, – добавил он.

После чего две ящерицы в молчании вернулись на свой камень, нагретый солнцем. Анне казалось, что им нужно разогреть кровь до нужной температуры, чтобы функционировать.

Анна расплатилась своей новой картой Visa. Путешествие добавило к сумме ее долга примерно тысячу восемьсот долларов, может, чуть меньше. Вместе с кредитом на обучение выходило почти двадцать пять тысяч. Она хотела выпуститься, чтобы устроиться на работу, не приносившую дохода. Бездоходная, должно быть, ее второе имя.

После того как они вернулись в Нью-Йорк, однажды днем она застала Берта дома на кухне; дома он бывал редко, много работал – сейчас он перекладывал тарелки в посудомоечной машине. Вид у него был остервенелый. Он был вне себя от злости.

– Ты их как подковы с сорока футов сюда мечешь, что ли?[90] – проворчал он, с грохотом заталкивая поддон внутрь.

– Неужели ты так из-за этого злишься? Тебя постоянно нет дома, а когда ты появляешься, что само по себе великая редкость, тебя только это заботит? Да что с тобой не так?

Скоро она поняла, что с ним не так. Моногамия, домашние дела и интрижки на стороне. Она выяснила (было несложно после нескольких подозрительных случаев и пары дней болезненного мочеиспускания), что он беспрестанно (опять никакой разницы) ей изменял. Через двадцать три месяца она его вышвырнула.

– Мы можем это преодолеть. Я не хочу разводиться, – говорил он.

– Конечно, не хочешь. Это болезнь, а ты, как доктор, болеть не хочешь. Только жизнь со мной – это тоже своего рода болезнь, а не ярлык. Тебе нужен ярлык, но быть в отношениях значит быть частью живого существа. Существа, у которого идет кровь и которое срет на пол. Ему нужна забота и внимание. Сейчас ему нужна пара инъекций и курс антибиотиков. Ты сам все пракрасно знаешь.

– Не надо…

– Надо! Надо! Дай договорить! Отношения двух людей – это труд. Ты в этом ни хуя не шаришь. Это было очевидно – я начала понимать, что у нас за отношения, понимать, что ты этого не понимаешь или не хочешь понять. Я думала – он поменяется! Нет, ты не изменишься. Ну и ладно. Не знаю, сколько еще я бы смогла выдержать. Чем быстрее мы с этим покончим, тем лучше. Найди себе кого-то, кому так же важна показуха, символы и ярлыки, как и тебе. Жену-трофей. Правда, зарабатывать тебе придется побольше, но все впереди. Так что выметайся – и вперед, на поиски.

– Сука ты, – сказал он. Больше он ничего не говорил, просто смотрел на нее и весь кипел от злобы.

Смотрел и смотрел. Бывают в жизни моменты, когда мужчины тебя пугают: это был один из них. Наконец он встал, схватил куртку с ключами и хлопнул дверью.

Когда он забрал все свои вещи, она сделала перестановку, чтобы вернуть ощущение, что квартира принадлежит только ей, и стала спать с одним из его коллег. Ей очень этого хотелось. Милый парень, исключительно красивый, по обмену из Италии. Долго это не продлилось, всего несколько недель.

– Мне не по себе, знаешь, – сказал он как-то, неопределенно махнув рукой. – От того, как мы поступаем.

– Ой, все.

Если бы она знала кого-то, кому можно было довериться, то с удовольствием заказала бы серию фотографий в постели с этим итальянцем.

– Было бы здорово сняться вот так. Я бы их ему отправила.

– Господи, прошу, не надо. Ты этого не сделаешь.

– Видишь камеру?

Он так и подскочил на кровати, посмотрел направо, налево, потом на потолок. Она засмеялась. Он плюхнулся обратно в кровать.

В последний раз она виделась с Бертом возле здания суда, у стены Серры[91] на площади Фоли, он посмотрел на нее и сказал:

– Знаешь, мне очень жаль.

– Отлично, спасибо. Может, когда-нибудь ты изменишься. Но ни один брак не выживет, пока один сидит и ждет, когда же поменяется другой. Это для дурачков.

Она срывалась на крик, нет, не так: почти что сорвалась, но сумела сдержаться.

– В любом случае спасибо. Всего тебе хорошего.

Всего тебе хорошего. Господи блядь Иисусе. Как вежливый кадровик, она вносила последние штрихи в уведомление о его увольнении. Затем они неловко обняли друг друга, и ее замужней жизни настал конец.

Конечно, ей было интересно, как там дела у Джорджа. Она слышала о его помолвке, сейчас, должно быть, они уже поженились. С Мариной. Совсем как с лодочной мастерской. Забавно.

18

Спустя девять месяцев и две недели Джордж уволился с должности корреспондента на общественном радио. Место было унылое, безрадостное, и все соперничали меж собой, хотя состязаться было не за что, и он устал безнадежно пытаться впихнуть невпихуемые новости в шестиминутные новостные выпуски. Начальство, в свою очередь, устало от его усталости, позволив ему пополнить ряды безработных.

Встав на биржу труда, он мог платить за аренду. Плюс у него все еще оставались две сотни долларов, выплачиваемых по доверенности от матери. Каким-то образом – подробностей он не знал – выплата увеличилась. Сейчас она составляла двести девятнадцать долларов.

Он плыл по течению, сбил режим, большую часть ночей он не спал. Марина была в Вашингтоне, заканчивала учебу на факультете международных отношений. Часто возвращалась в Нью-Йорк на выходные. Они собирались пожениться в сентябре в Сиэтле, по окончании последнего семестра. Так что пока он гулял.

По Фултон-стрит к воде, на пару кварталов к востоку от его квартиры. У рыбного рынка. Здесь воняло не только рыбой, но и мафией. Громилы, одетые не к месту, стояли так, будто у них не было причин здесь находиться, но все равно приходилось тут ошиваться вне зависимости от причины. Лица у них были сосредоточенные. Они общались между собой группами по три-четыре человека, движения их были скупыми, лица кислыми, как у игроков на тотализаторе. Причина: маленькие откаты. Им всегда было мало.

Сам рынок представлял собой крытую двухэтажную металлическую конструкцию у воды, внутри были прилавки, где торговали рыбой. Снаружи была большая разгрузочная площадка для грузовиков, галька, доски. В три часа ночи здесь кипела работа, поэтому Джордж ходил здесь во время своих прогулок, когда спать еще совсем не хотелось. Покупатели появлялись между двумя и пятью часами.

– Мистер Лэнгленд! Здравствуйте!

Голос послышался сзади, спустя полсекунды он понял, кому он принадлежит, но подпрыгнул от неожиданности. Артур Таунз. Тот, как всегда, отпустил шуточный поклон.

– Я чуть со страху не обосрался, – вздохнул Джордж. – Твою в бога мать.

– Четыре утра в портовом районе и вы нервничаете? Так, да? Но зачем, мистер Лэнгленд? Бояться тут нечего. Смотрите, вон там такие славные ребята. Они вам помогут.

– Ага, помогут, за борт скинут.

– Ну да, в том-то и дело.

– Вы что тут делаете?

– Вот мой фотоаппарат. Снимки делаю. Фотографирую. Впрочем, несложно догадаться, правда? Да? Ага. А вот у вас я фотоаппарата не вижу. А вы что тут делаете?

– Воздухом дышу.

– Рыбой воняет, – кивнул Артур. – И вон теми камнями с дороги. Видите, какие они грязные? Жиры так насыщают атмосферу, что осаждаются на гальку и щебень. И вы этим дышите.

– Да, это я заметил. Так что вы снимаете?

– Пытаюсь снимать рыбу, людей с рыбой, кучи мороженой рыбы с рыбой, наваленной сверху, ага, выглядит очень клево, о’кей, да? Такая клевая. Рыба. Но есть одна проблема, я бы сказал, постоянного (у вас нелюбовь к синонимам) характера: джентльмены, у которых фамилии богаты гласными, это дело не любят. Скажем так, им не нравится, когда что-то запечатлевают для потомков. Никакой съемки, о’кей? Не снимай, приятель, даже так. Главное, не забудь сказать приятель. Ну, вы понимаете. Так что я быстро прихожу, незаметно тут все отщелкиваю, правда, один из них пообещал мне руки оторвать и камеру забрать, если еще раз меня тут увидит, так что я сейчас занят тем, что можно назвать, э-э-э, как лучше сказать? Стратегическим отступлением. Как во Вьетнаме.

– Умно.

– Я пытался объяснить, что тестирую новую пленку для «Кодака». Это правда. Супербыстрая пленка для тусклого освещения. Чувствительность три двести. Разумеется, это реклама. На самом деле что-то между восемью сотнями и тысячей, но все-таки… Три двести на коробке. Это ж целый новый мир. И я один из тех, кому они ее дали со всеми характеристиками, плечиками[92] и прочим.

Джордж подумал, не спросить ли ему, что такое «плечики», но решил, что не стоит.

– Так вот, джентльменов со множеством гласных это не волновало. Я говорю: «Это место просто идеальное». Никакой реакции. «Кодак! – говорю я. – Рочестер!» Вот тогда-то он и пригрозил мне руки из суставов повыдергать, и это уже край, как я сказал. Это уже ни в какие ворота.

– Думаю, именно в те ворота он и метил, – сказал Джордж.

– Ага, ага, именно в те, да. Просто край. Чересчур. Знаете, что нужен свой собственный крюк, чтобы тут работать? Да, в самом деле. Это правда. Я пытался. Как-то вечером пришел, чтобы устроиться на работу и пофотографировать, если получится. Но нет, нет. Нужен свой собственный крюк. Типа реквизита. Строгое условие.

– Типа малого ледового якоря? Короткий гафф? С рукоятью?

– Именно так, как говорит ваш сладкозвучный язык.

– А нужен один или два? Я помню, парни носили блоки льда к лодкам, захватив их двумя крюками.

– Только один.

– Я и один-то не знаю где достать.

– Рыболовные снасти, мистер Лэнгленд. Рыболовные снасти. Или профессиональное судовое оборудование. Рекомендую Пойнт-Лукаут. Если хотите, могу и вам один захватить, когда поеду туда фотографировать, а это будет довольно скоро.

– Да не надо. Пока обойдусь без крюка. Может, возьмем по кофе?

– Возьмем кофе? Можно. Куда пойдем?

– Тут недалеко, в Фултоне.

– А, знаю, где это.

Они отправились в путь.

– Заметьте, что вы теперь житель Нью-Йорка, а я нет, я все еще со Среднего Запада.

– Это как?

– Вы сказали «возьмем по кофе». А я сказал, говорил и буду говорить «возьмем кофе». Или скорее «выпьем кофе». Мы идем, чтобы «выпить кофе». Необязательно по одному.

– Пытаюсь вспомнить, как было в Коннектикуте.

– Это далеко в прошлом, – сказал Артур. – И вы родом из занятной в лингвистическом плане местности. Языковая группа разделяется по реке Коннектикут, ну вы понимаете. К востоку и к западу. К востоку – Новая Англия. Запад по большей части среднеатлантический. С акцентом Франклина Рузвельта. Смягчают «е» в «нет» и растягивают «о» в слове «вода».

– Я на этой реке вырос. Можно сказать, оседлав ее.

– Звучит неудобно.

– Не слишком. Только до подросткового возраста.

– Ну да.

Они уселись в придорожном кафе. Никто из ассоциирующихся с менеджментом или персоналом не пошевелил и мускулом, чтобы подойти к ним.

– Чем занимаетесь, Артур?

В бороде Артура стало больше седины. Он раздобрел, отрастил приличный живот. Все это сочеталось с его потусторонней загадочностью. С причудливой внутренней логикой его речи.

– Фотографирую. По большей части ночью. Днем по-прежнему занимаюсь фотокопией. Но у меня скоро выставка! Я вам говорил? Нет, конечно, нет, я же с вами не виделся.

Он рассказал Джорджу о ступнях. Целый год в подземке он фотографировал на черно-белую пленку женские ступни. Один из снимков, один из первых в серии, сделанный еще до того, как он решил, что это будет серия фотографий, попал на обложку Aperture. Женские ступни в сандалиях, не совсем чистые. И вот теперь выставка. Может, в начале 86-го, а может, и попозже, в апреле. Галерея в Сохо, ничего общего с чушью на Авеню А. Сейчас он работал над фотокопиями.

– Для выставки нужно качество. Это очень трудно. Съемка – это тридцать процентов, печать – семьдесят, и с печатью куда сложнее. Уильям Юджин Смит[93], Джин Смит, знаете такого? Да ладно? Джин Смит неделю над одной копией сидел. Неделю! И они большие! Шестнадцать, восемнадцать, двадцать дюймов на двадцать четыре. Большие. А что по стоимости, как думаете? Правильно. Галерея все оплачивает. Потом, разумеется, получает всю сумму назад с продаж. Приходите в студию, я вам покажу.

Он дал Джорджу адрес и сказал, когда его можно будет там застать. Второй этаж, студия на Франклин-стрит.

– Рядом с башнями, – сказал Джордж.

– Именно. Знаете, что есть саунд-художник, записывающий их звуки? Там есть арт-пространства, можно подать заявку в Государственный совет по искусству. Да, да. Есть два гигантских здания по сотне этажей каждое, а Портовая администрация не может взять их в аренду. И этот парень подключил окна к аппаратуре и записывает скрипы, стоны, колебания. Я это слышал. Похоже на далекое пение китов, да? Как-то так.

Затем он вытащил блокнот. Джордж успел забыть, каково это – общаться с Артуром.

– Я начал собирать наречия, заканчивающиеся на – ей. В сравнительной степени. Но они относятся к глаголу. Их путают с прилагательными.

Он начал читать:

– «Жирней, кудрявей, веселей, глупей, холодней, вонючей»… так, посмотрим… «волей-неволей». Тоже наречие, хотя его считают устоявшейся фразой. Но это наречие.

– «Загадочней», – предложил Джордж.

– Ну, загадки здесь никакой, это куда практичней, но ладно.

– Ладно, – сказал Джордж. – Волей-неволей соглашусь.

– Очень хорошо, да, мистер Лэнгленд.

– Это было бы грубо…стью.

– Уже не так хорошо, вы хотели сказать, грубей, мистер Лэнгленд.

– Я имел в виду бесчестней.

Артур почти что подпрыгнул.

– Мистер Лэнгленд! Какое редкое существительное! Чосер считал его грешным, знаете ли. Надменная речь, да. Но мне сразу вспомнились «благовидней» и «благостней». Вы великолепны. А убиваете свое время на рыбном рынке, что всего ясней. Нам следует обсудить ваше будущее.

– Нет уж! Блядь, да уже почти пять утра! Чего вы вообще хотите?

– Всего, – ответил Артур. – Все хочу. А вы разве нет? Если только речь не идет о деньгах. Я отказываюсь богатеть.

Интересный вопрос, чего хотелось Джорджу. Он задумался над ответом, и первой его мыслью было то, что его нынешняя жизнь застыла в янтаре. Весной и летом по пятницам утром он уезжал с Манхэттена, чтобы позавтракать и днем, на прохладе, поиграть в софтбол кое с кем из старичков в «Очевидце», что собирались в парке у реки ради товарищеских матчей. Когда мог, Джордж захватывал первую базу или третью. Нередко он оказывался в ауте. Остальные игроки были доминиканцами, молодыми и постарше. Ребята с Доминиканы часто оказывались нешуточными соперниками. Они молниеносно управлялись с битой, и мячи летели над полем со скоростью пушечного ядра.

Матчи затягивались, и солнце над Гудзоном угрожающе отсвечивало игрокам. Джордж как-то играл в шорт-центре и увидел, как лайн-драйв, едва коснувшись биты, сразу исчез, черная точка, через два фута после удара растаявшая в слепящем солнечном свете; он подался туда, где, как думал, будет мяч, на пару шагов, и не видел мяча, пока тот не оказался футах в четырех от его лица; он успел поднять перчатку и поймал его, про себя подумав, что это просто адреналин творит чудеса, и скромно принял шумные поздравления от своей команды. Мускулистый парень-бэттер сказал ему: «Классно поймал, чувак. Там же вообще ничего не видно».

Как-то утром на исходе мая, когда Марина вернулась из Вашингтона, они пошли пешком на запад от его дома, потом к Бэттери на восточную сторону, где проходила выставка «Искусство на песке» – на той самой песчаной свалке за башнями Центра Международной Торговли, где он смотрел на фейерверки, где встретил Анну, – и вот он снова оказался здесь, на сей раз днем. Марина знала про Анну, знала про его бывших больше, чем он про ее бывших, намного больше, а бывших у нее было больше, чем у него; она знала, что он познакомился с Анной здесь Четвертого июля; а теперь он был здесь же с ней, с Мариной, и смотрел на уродливые скульптуры и живые картины, включая девушку в вечернем платье и куски бетона. Наверное, со старого шоссе, которое городские власти наконец решились снести.

– Как долго вы вот так стоите? – спросил он девушку.

Та поправила платье, вздернула подбородок.

– Столько, сколько смогу. Иногда часов шесть.

– А как же еда, туалет?

– А я верблюд, – ответила она, слегка отвернувшись, что означало: разговор окончен. Все-таки это был объект искусства.

Джордж и Марина пошли дальше.

– Разъяснения дискредитируют искусство, – сказала Марина.

– Я спросил это просто так, чтобы она рассказала о себе.

– Это то же самое. Или хуже. Еду и воду ей должен принести кто-то из друзей.

– Но она ведь верблюд. Ей не нужна ни еда, ни вода.

Больше всего Джорджу понравились инсталляции из металла и проволоки, похожие на мусор. Песчаная пирамида, заваленная старыми ботинками, как переполненный обувной погребальный курган. Разнообразные сооруженные наспех флюгеры, ветряные вертушки из металлолома. Искусство, имитирующее игрушки.

– Если бы можно было совместить инфантильность и злость одновременно, то получилось бы вот это, – сказал Джордж.

– Ты только что описал истерику, – сказала Марина.

– Истерику в черных джинсах, – сказал Джордж.

19

В июле Джордж познакомился с Берком, откликнувшись на частное объявление в «Голосе», тот искал напарника на мобильную кофейню. Обещал дост. опл. нал. вкл. вых. Берк оказался высоким, примерно шести футов двух дюймов роста, энергичным и забавно циничным. Цинизм его не распространялся лишь на кофе. С кофе он связывал большие надежды, но нуждался в капитале, а сколотить его можно было после пары лет работы на передвижной кофейне. Фургон у него уже был. Расходы низкие, доходы высокие. Он снимал гараж, платил за бензин, периодически обслуживал двигатель; помимо этого он тратился на закупку кофе, выпечки, а по выходным – сэндвичей и фруктов. В июле и августе по субботам и воскресеньям под палящим солнцем Джордж ездил с ним на бруклинские бейсбольные поля. День начинался в шесть с подготовки фургона, а к половине девятого нужно было быть на полях. Заканчивали обычно в четыре. По понедельникам у Джорджа был выходной, но сам Берк работал семь дней в неделю; по будням стоял в пригородах, у офисных зданий, школ, где шли летние курсы, рядом с Колледжем Нью-Йорка, в местах, где резко возрастал шанс, что кто-нибудь захочет взять кофе и кусок бисквитного кекса.

– У меня есть плита с двумя горелками для кексов бандт и старая кофеварка для эспрессо из одной криольи[94] на Атлантик-авеню. В Вест-Сайде их много. Был в Колумбии? Целая куча. «Флоридиту» знаешь?

Джордж много где бывал, но этого места не помнил.

– И где эта «Флоридита»?

– Вверх по 172-й улице, – ответил Берк.

– А, тогда знаю. Она просто огромная, гигантская.

– Вот где бабки делают, чувак. Час, два, три ночи по будням? Яблоку негде упасть, чувак. Все забито. У них там десять официанток в зале, двадцать человек на кухне, и все равно они при бабле. Короче, взял я кофеварку для бруклинской и бронксской публики, ну и для пригородных, будем делать кучу кафесито. Испанские, знаешь?

– Знаю. И как кортадо готовить…

– Кортадо! Отлично. Короче, бандты пойдут под американо. Выпечка что надо.

Позже Джордж догадался, что Берк скорее всего был под спидами.

– Кубинцы больше всех других сахара кладут, – продолжал тот. – Видишь парня, который наваливает больше всех – точно кубинец. На субботы и воскресенья будем брать еще сэндвичи со свининой и курицей, банановые чипсы, фруктовое мороженое и ящик холодной газировки. Для ирландцев закупим картофельных чипсов, их на играх много. Мороженое для итальянцев. Я как-то пиво выставил, загреб кучу бабок, но нелегально, я, блядь, весь день сам не свой ходил, копов высматривал, плюс потом пиздиться кто-то начал, так что я на это забил.

Одной из странностей предприятия было то, что Берк получил десять тысяч стаканчиков для кофе, но без крышечек.

– Я за стаканы тридцать пять баксов отдал. Тот чел хотел пятьдесят, но я его нагнул. Говорю, да, стаканчиков десять тысяч, но крышек-то нет, блядь.

В итоге он нашел поставщика с подходящими крышечками; покупал по тысяче зараз, за двенадцать долларов. Крышки обходились в три с половиной раза дороже стаканов, и это его слегка подбешивало. Он часто говорил об этом, словно о недавней эпидемии или вторжении армии оккупантов.

– Стаканчики бэушные, а крышки нет. Вроде все логично, – сказал Джордж.

– Ты вообще соображаешь, что значит крышка, которая стоит настолько дороже стакана? – спросил Берк. Как и всегда, когда они касались этой темы, на лице его застывал ужас. Были и другие ужасы: они загрузили в фургон четыре больших раздатчика сахара, но скоро оставили три, обнаружив, что если их наполнить сразу, их просто сопрут – сахар подорожал. Пока они стали бы ловить одного вора, второй бы спер еще один раздатчик. Так что они заполняли их всего на два дюйма, снова и снова, и так весь день. Это входило в обязанности Джорджа. После написания новостей для радио. Берк орал: «Сахар!» – когда одна из стеклянных емкостей со стальной крышкой пустела.

Берк был одержим кофе. Ему требовались все лучшие сорта. На каждом поле они стояли по полчаса, или по часу, или весь день, если дела шли хорошо – на таких полях обычно было по три-четыре игры в день, начиная с девяти утра и заканчивая последним матчем в четыре. У Берка было расписание лиг, он планировал маршрут на карте Бруклина заранее, и карты приходилось менять по три раза за сезон – им здорово доставалось. Он надписывал карандашом стадионы и время начала игры, высчитывая, стоило ли переезжать с одного на другой или торчать на одном и том же месте весь день. Если на выбранном поле дела шли плохо, с картой наготове он мог двигаться дальше. Нужны были лицензии, разрешения, Джордж догадался, что их у него не было.

Все опасности, которым они подвергались, с лихвой компенсировались заработанными деньгами.

– Мне кто-то типа партнера нужен, – сказал ему как-то Берк, когда лето близилось к концу.

С тех пор как Джордж начал работать, он ежемесячно откладывал свои двести девятнадцать долларов, плюс получал пособие по безработице, деньги они получали наличными, много он не тратил: работали они так долго, что он просто не успевал ничего купить или слишком сильно уставал.

– У меня в банке два куска. Около того. Если мы продолжим так же зарабатывать, к следующей весне будет пять, – сказал Джордж.

– О’кей, – сказал Берк. Думаю, это будет процентов десять-двенадцать из общей доли. Плюс ты со мной вкалываешь. Обсудим. Может, будет процентов пятнадцать, один хер. Я собираюсь открыть сеть кофеен. И они будут приносить доход.

Незадолго до их свадьбы Марина вернулась в Вашингтон. Берк пригласил Джорджа на вечеринку на границе Кэррол Гарденс и Ред Хука – что-то новенькое, смешанного типа, арт/гетто, ребята с окраин в черных джинсах Urban Pioneers тусовались с ребятами с улицы, чувствуя себя клевыми. Они проехались по Кэррол Гарденс в поисках места для парковки, Джордж раньше не бывал здесь и удивился, что машины парковали на автобусных остановках, перед гидрантами, повсюду. Мадонны и святители во дворах двенадцать на десять перед домами[95].

– А что тут с парковкой? – спросил он.

– Здесь не парятся с квитанциями, – ответил Берк. – Кругом одна мафия. Никого не штрафуют. Трата времени плюс тебе могут руки сломать. Или башку пробить.

– Значит, мы можем парковаться, где захотим?

– Нет, не можем. Они сразу увидят, что этот кусок дерьма не с их района. Или откуда-нибудь к северу от Атлантик-авеню, или к югу от Девятой улицы. По их мнению, это тоже «не с района».

Свет в Ист-Вилледж имел красный оттенок – дома из красного кирпича и коричневого песчаника, – а Верхний Вест-Сайд всегда был серым, с ноткой лаванды, фиолетового неба по ночам; там, где Джордж жил сейчас, чуть к югу от Сити Холл, света не было почти совсем, лишь обрывки пробивались меж двухвековыми свидетелями бедности и грязи. На закате свет словно утекал отсюда. Ночи были черными.

Оказалось, что у Берка есть ребенок, дочь семи лет. Берку был тридцать один, Джорджу двадцать семь.

– Ей семь? Где ж ты ее держал?

– Живет с матерью в Бруклине. Мидвуд. Рядом с колледжем.

– Значит, ты поэтому фургон там поставил?

– Да.

– А когда же ты ее видишь? Ты каждый день на работе.

– Они в Мэн уехали, почти на все лето. Девочке там хорошо. У бывшей там дядя с тетей живут. До того, как они уехали, вечером я возвращался в Бруклин, ужинал с ней. Несколько раз в неделю.

– Это нелегко. Тебе надо видеться с ней как можно чаще.

– Я и хочу видеться с ней как можно чаще, Господи блядь Иисусе.

– Да нет, я в том смысле, что тебе бы выходной взять. С фургоном я управлюсь.

– Че, правда? Один будешь?

– Ну да. Я же с этой ебаной «Долбилкой» справлялся, помнишь, я тебе рассказывал?

– Ага, тот еще облом. Где ты тогда ее бросил? Магистраль Нью-Ингленд?

– Бракнер.

– Один хуй.

– Можно сказать, на подъезде. Но с этим фургоном такого не случится. Мне он нравится. Возьми среды и воскресенья. Забирать ее сможешь в субботу вечером, как квартиру подыщешь.

Подыскать квартиру оказалось не так-то просто. Люди выстраивались в очередь у газетного киоска на Шеридан-сквер, чтобы получить свежии копии «Голоса Вилледж», а их привозили по вторникам около полуночи. Берк, впрочем, не обременял себя стоянием в очередях. В одиннадцать утра он сидел в «Ред Бар» на Седьмой, а перед ним, как меню, лежали три газеты.

– Эти старые поляки и украинцы пережили нашествие трех армий, всевозможный голод, чуму и оказались здесь, чтобы работать на каком-нибудь кожевенном заводе и кормить девять своих кошек – они умирают пачками, как и все старики[96]. Квартиры будут висеть всего несколько дней. Надо шевелиться. Погоди-ка: вот кое-что. Ирина Михаэлевна Малаговина. Любимая бабушка, двоюродная бабушка Рональда, Эвелин, бла-бла-бла. Недвижимость в квартале на Пятой Восточной.

Берк оторвался от газеты, увидел, что телефон-автомат пустой.

– Есть четвертак?

– Для запроса тебе он не нужен, – ответил Джордж.

– А, ну да.

Его длинные ноги в ботинках с высокими голенищами зашагали к будке. Оттуда он принялся отчаянно жестикулировать, показывая, что ему нужна ручка и бумага…

– Господи, да просто запомни! – крикнул Джордж.

– Триста девятнадцать на Десятой Восточной, – буркнул вернувшийся к столику Берк. – Вот тебе и Восточная Пятая бла-бла-бла-бла. Только с толку людей сбивают. Животные ебаные.

– Это к востоку отсюда.

– Ну ни хуя ты Шерлок. Тут через парк пройти.

– Это хорошо, значит, тебя не убьют по меньшей мере еще пару недель.

– Все норм, я тут всех знаю, – ответил Берк.

– Нравится мне твой нарциссизм. В тебе это больше всего привлекает.

С самого начала Джордж и Берк общались на равных, вешали друг другу лапшу на уши, но Джордж обнаружил, что сейчас, когда арендная плата росла, завидует тем, у кого была собственная недвижимость. Они были на равных, только один был нанимателем, а другой на него работал. У одного из них было больше денег. Марина собиралась найти новую квартиру, вероятно, где-нибудь в аптауне, но Джорджу нравилось жить дальше на востоке, на Генри-стрит, ему нравилась квартира, где была полноценная ванная комната в отличие от многих других в Ист-Вилледж, где была только раковина на кухне и общий туалет в коридоре. Вокруг нее крутилась его нынешняя жизнь, там он проводил большую часть времени, хоть путь от здания муниципалитета и был неблизким, особенно в плохую погоду. Да и с ночными такси были проблемы.

Они прошли три квартала на север к Авеню А, свернув направо на Десятой. Здание находилось к югу от квартала между А и Б.

Они позвонили в колокольчик с надписью «Супер». Несколько раз. Наконец дверь им открыла женщина. Она представляла собой приземистый параллелепипед в домашнем платье.

– Вам чего?

– Мы хотели спросить, сдаете ли вы квартиру? Здесь умерла одна дама, ее звали Ирина.

– А вам откуда знать? – Ей не было до них дела, в ней говорило простое любопытство.

– Я дружу с одной ее родственницей, – ответил Берк.

– Всего несколько дней прошло.

– Я Берк.

– Что ж, здравствуйте, мистер Берк.

– А вас как зовут?

– Маджа.

– Вы арендодатель?

– Домоуправительница. Здесь и еще в паре других домов.

– Так что с квартирой?

– Собственник ее сдает.

– А кто собственник?

– Насчет этого не беспокойтесь.

– В смысле?

– Не переживайте. Мы договоримся. Откуда у вас деньги?

– Кем я работаю?

– Да. Что за работа?

– У меня передвижная кофейня. Доход приличный.

– Вы не юрист? Юристам не сдаем.

– Нет, не юрист. Так что по деньгам?

– Триста семьдесят пять. Залог пятьсот. Стены некрашеные, покрасите сами.

– Нет, это невозможно.

– Две комнаты! Не вы, так кто другой снимет. Дурачок, что ли, мальчик? Давай, топай.

– Маджа! Пять лет назад владельцы нам приплачивали, чтобы мы только заселились. Два месяца бесплатной аренды.

Маджа обернулась.

– Сейчас уже все не так. Оп! – взметнулись ее руки-кувалды. – Время другое. Платишь ты или кто другой. Через год будет пятьсот, потом семьсот, восемьсот, потом тысяча. Вот увидишь.

Она снова повернулась к двери.

– Нет, погодите, ладно. Деньги будут.

Она повернулась назад:

– Когда будут?

Берк взглянул на часы:

– К двум часам.

– Смотри не опоздай, – сказала Маджа. – Два часа. А то мало ли что.

– Ну, может, в полтретьего. Может, в банке будет очередь.

Маджа махнула рукой: два, полтретьего, без разницы.

– А посмотреть можно?

– Не сейчас. Семья еще все разбирает. Я у них спрошу. Завтра посмотришь.

– Какой этаж?

– Третий. Справишься, ты мальчик сильный.

Вслед за этим Берк поступил так, как мог поступить только Берк. Он наклонился и обнял ее – сперва она была потрясена и ей явно было неприятно, но она сумела с собой совладать.

– Маджа, я так вам благодарен, – сказал он, взяв ее за руки и крепко пожав их. – Так признателен. Спасибо вам. Спасибо.

Кажется, у него даже ком в горле встал.

– Ничего, – ответила Маджа, высвободив руки, как было видно, не без удовольствия.

Берк выпрямился, набрал в грудь воздуха, будто приходя в себя:

– Спасибо. Я вам верю. Теперь вы мой друг.

– Хороший ты мальчик. Хороший. – На лице ее читалось: «Это было интересно, но больше так не делай». – Приходи завтра, будешь смотреть.

Еще один взмах руки-кувалды.

Они прошли по грязному коридору, через те же хлопающие двери. Вышли на свет. На воздух, где не воняло кошачьей ссаниной.

Прошли по тротуару, свернули назад к Авеню А.

– Вот это было охуенно, – сказал Джордж.

Берк посмотрел на него, покачал головой, зашагал дальше.

– Меня только что осенило. Надо бы найти способ ее прищучить, засадить за решетку.

– Триста семьдесят пять – это очень много, – согласился Джордж.

– Цену я сброшу, – сказал Берк. – Как получу договор об аренде. Пойду в жилищный суд. Легальная аренда, скорее всего, не больше ста пятидесяти. Может, и меньше. Договорюсь на двести двадцать пять.

В суд он сходил, вернулся к Мадже с бумагами, сказав, что заберет заявление за сто восемьдесят пять долларов. Сошлись на двухстах тридцати пяти. Без обид. Оказалось, что в доме живет Грейс Джонс, женщина невероятно вежливая, но всегда грустная. Пока Берк обделывал свои делишки, он спросил ее, сколько она платит за квартиру. Она платила сто пять долларов в месяц.

– Я здесь восемь лет живу, малыш. Видишь замок на входной двери? Его не было. Как и двери.

Даже рассмеявшись, она не стала веселее.

Потом Берк сказал:

– Можно позволить себе быть Грейс Джонс, если платишь сто пять баксов в месяц.

Они зависали в «Баре А» на Седьмой улице, с длинной U-образной стойкой, днем там бывала только пара ребят и старик с района спал в одной из кабинок, тех, что подальше и потемнее.

Старик сказал:

– Я однажды видел парня, который прочитал все книги в городской библиотеке, и он знал все, о чем только можно прочесть на английском. Все обо всем. Разведение лошадей, разгадка тайны черных дыр, рождение метафоры.

– Это только «Р», – заметил Джордж.

Берк говорил с барменшей, фактически клеился к ней, но оба прервались, чтобы послушать.

– Чего? – не понял старик.

– Он знал обо всем, что прочел в библиотеке, но это только книги на букву «Р». Разведение, разгадка, рождение…

– Ага, твоя правда, – согласился старик. – Только «Р». А еще те, что на «Х»: про всех маленьких хуесосов и хуеплетов типа тебя. И на «П»: про пидоров и пафосных мудаков.

Барменша и Берк расхохотались. Джордж салютовал старику бокалом. Поздравил его, наслаждавшегося минутой собственной славы. Старый алкаш язвительно усмехнулся, обнажая пробелы в зубах.

– А теперь купи мне, блядь, выпить. Выпить мне, блядь, купи.

Каждую фразу, которая ему нравилась, он выговаривал дважды. Одна из стадий деградации алкоголика.

Джордж кивнул барменше, вытащил пятерку из кучи влажных банкнот, оставленных ей на стойке.

– Мне и ему, – сказал он.

Она дала ему два доллара сдачи, один он катнул в сторону подставок для бокалов, на чай. Она накрыла его ладонью.

Вот оно, счастье, вечное счастье: полупустые бары, когда день клонился к закату. Ему нравился виски. Его золотисто-коричневый цвет. Цвет секса. Добавь чуть воды и закружишься в водовороте, в движении. Один кубик льда или два маленьких, чтобы охладить выпивку. Его мать. Красная помада на бокале, сигаретах. Твою в бога мать.

Он заказал драфтовый «Роллинг Рок». Самое время для «ерша». Так пили сверстники его отца: шот виски из стаканчика в полторы унции и пиво в бокале на короткой ножке. Пиво стоило семьдесят пять центов, у него оставалось три семьдесят пять. Два виски и еще одно пиво. Он попытался нашарить в карманах еще один, на чай.

Скоро пробило шесть, и пришла сменщица пассии Берка. Новая барменша в отличие от прежней была пониже и темноволосой. Берк был шести футов двух дюймов ростом, в хорошей форме, худой, как рок-звезда, но широкогрудый и широкоплечий, и нравился высоким женщинам. Парочка удалилась в одну из темных кабинок, где продолжила переговоры. Последним, что видел Джордж, было то, как они сосутся и тот лапает ее под рубашкой. Джордж поплелся домой. До Генри-стрит путь был неблизкий. Жил он на юге Чайна-тауна, за судом и муниципалитетом. Он всегда так и говорил: на Генри, у Кэтрин[97]. Ему нравилось так говорить. Генри у Кэтрин. Хотелось бы ему сейчас оказаться у какой-нибудь Кэтрин, ох. Кэтрин, недалеко от Сент-Джеймс. Он вспомнил о лечебнице. Кэб Кэллоуэй[98]. Надо бы кэб взять. Мысленно он продолжал шутить, но шутки обретали реальные черты реальных людей: Генри, Кэтрин, Сент-Джеймс…

Дочь Берка звали Клариссой. Мать, Эллисон, любила роман Ричардсона. Джордж заметил, что в книге Клариссу, вообще-то, изнасиловали; Берк ответил, что он не первый ему об этом говорит, пояснив, что это крайне его раздражает.

– А вообще имя мне нравится, – сказал Джордж. – Милое.

Берк похлопал его по плечу. Он был подвержен подобным покровительственным жестам превосходства всякий раз, когда чувствовал себя уязвленным.

Однажды, овеваемый ветром будущего, ветром грядущего успеха, Джордж сказал Берку:

– В этой стране практически невозможно жить, если у тебя есть совесть. Невозможно из-за денег. Все вращается вокруг них и разлагается, прикоснувшись к ним.

– Хуйня какая-то, – ответил Берк.

20

Итак, они втянулись в кофейный бизнес. Берк говорил, что Chock Full o’Nuts – первая сеть среди прочих. Конечно, это было неправдой, но так считали он сам и его друзья.

Еще он говорил, что здесь все для женщин. В Европе кофейни делают для мужчин или для мужчин и женщин, но не здесь. Мужчины – второй сорт. Schrafft’s[99]. Белые перчатки. Солидный кусок пирога. Сэндвичи с отрезанной корочкой. Ясно было, зачем кружкам в Chocks такие толстые стенки. Не затем, чтобы кофе оставался горячим, о нет. Кружка большая, вместительная, только туда помещается не так-то много кофе, как кажется. И обе стороны в выигрыше, детка.

Как-то осенью Берк сел за стол, заполнил налоговую отчетность за два года, государственную и штата, сводя суммы расходов на бензин, стаканчики, кофе, сахар и т.д. и т.п., посчитав полную стоимость стаканчиков, дополнительные, так и не купленные крышки, заплатил все налоги и штрафы, взял все наличные, заработанные за два года – вышло больше тридцати тысяч долларов, – и отнес в соседнее отделение банка Manufacturers Hanover, сказал, что передает деньги в их распоряжение с условием, что они откроют ему расчетный счет на имя Браун и Ко, предоставив револьверный кредит, достаточный для открытия и ведения кофейни. Он подписал бумаги о регистрации в качестве юридического лица штата Нью-Йорк (потом эта корпорация будет распущена и создана другая в штате Делавэр, потому что так бывает с корпорациями, детка), а в совет директоров вписал себя, свою вторую жену, с которой не жил, Джорджа и свою мать, что жила в Монтичелло, так что потребовался целый день, чтобы съездить к ней и передать все бумаги на подпись.

– Ты что, не можешь ей их переслать? – спросил Джордж. – Подпишет и отошлет тебе обратно.

– Господи, нет. Они исчезнут в трясине, которая даже братьям Кольер[100] в кошмарах не снилась, такой, откуда возврата нет. Я даже к ней домой их не повезу – да, ее магия настолько сильна, что ей под силу отправлять все в небытие, хаос и разрушение. Уж я-то в это дерьмо верю, я много лет назад на собственном опыте убедился. Я ей сказал, чтобы ждала меня в «Денни».

– Рожденье нью-йоркской кофейни на севере штата, у «Денни», – продекламировал Джордж. – Прямо вижу слайд из «Жизни замечательных людей».

– Да уж, блядь. Она такая типа: ой, а мне в «Денни» так нравится! На то, что я вкатываюсь в новое дело и номинально она в команде, ей насрать. Во многом она все та же тупорылая шикса-подросток, на которой мой отец женился много лет назад.

– Твой отец что, был евреем? – спросил Джордж, никогда не задававшийся вопросом происхождения Берка. Первые сведения о нем, судя по его же собственным рассказам, датировались 1972 годом: жизнь началась в Канзас-Сити, ресторан Max’s.

– Бернстайн. Фамилию я сменил в двадцать два. В Нью-Йорке народ меня все время спрашивал, Леонард мне родственник или нет[101]. Все бы ничего, но их пиздец как разочаровывал ответ. Хочешь знать, что такое популярность? Вот у этого парня она пиздец какая.

– У Мохаммеда Али была побольше.

– Это да, но никто же не спрашивал, родня он мне или нет. Так или иначе, я сменил фамилию на Берк.

– В честь Майка Берка из «Янкиз»? Или Эдмунда Берка, отца рационального консерватизма?

– Майка Берка, это который с бакенбардами? Нет. Не-не, это все из-за персонажа, которого Джин Барри по телику играл. Берка.

– «Закон Берка», – сказал Джордж[102].

– Он водил «Роллс Сильвер Клауд» 1962 года. Или не водил, его на нем возили. Машина сохранилась. Я ее куплю. Ту самую, что снимали в сериале. До конца десятилетия точно. Ты слушаешь? Запоминаешь? Верно, как то, что при Кеннеди мы Луну покорили. Она будет моей.

– Да, в жизни хорошо иметь четкую цель.

– Спасибо.

– А как же свобода, правосудие и все такое?

– Они тоже есть в моем списке, правда, чуть ниже, чем «Роллс». Но есть.

– Но ты же понимаешь, что ты сделал? – спросил Джордж. – Тебя ведь спрашивали про Бернстайна не только из-за имени – ты слегка на него смахиваешь. Да, ростом ты повыше, но черты лица и волнистые волосы похожи. И рот. Верно? И ты меняешь фамилию в честь Берка, то есть Джина Барри и его сраной тачки, но оказывается, что разницы никакой, так как этот актер сам как вылитый Бернстайн.

– Вот блядь, – выругался Берк.

– Разум современного человека. Кто может объяснить, как он работает? Кто в силах спастись от него?

– Бля, – снова выругался Берк. – Меня это прям вымораживает.

Он пристально посмотрел на Джорджа, ткнув в него пальцем:

– Не стоило мне с тобой своими тайнами делиться. Ты все засрал.

Кредит, поиск подходящего места, реновация: кафе открылось в августе 86-го на Авеню А, между Седьмой и Восьмой улицами. Получилось как с одним из тех заведений, что вдруг открывались в твоем районе, пока ты отсутствовал. В первые три недели был просто мертвый штиль, а потом все быстро пошло в гору. Берк разрешал разным группам и музыкантам выступать, когда те захотят, соорудил для них сцену в углу. По утрам и когда никто не играл, на ней умещалось еще три столика. На голых кирпичных стенах (без теплоизоляции, о чем они жалели зимой), таких раздолбанных, что неволей вспоминались итальянские руины, он развесил картины местных художников. В том году было что-то вроде небольшого возрождения греко-римской культуры, и он заполучил неуклюжие картины, написанные маслом, изображавшие классические статуи с отбитыми руками и безумными глазами. То, что Джордж называл «неоклассическая Крейола», после сократив до «нео-Крейолы»[103]: аляповатые Аполлоны и Афродиты на ярко-красном, синем или зеленом фоне. Широкие мазки и внушительные гениталии. Было даже несколько годных. Берк предпочитал большие, сумасшедшие предметы искусства, купленные у местных или взятые напрокат из близлежащих галерей: сальвадорские герильи в коммунистических джунглях, вопящие дети и все в таком духе.

Если художник, у которого покупалась картина, становился известным и его работы начинали цениться по-настоящему, Берк ее продавал, а деньги вкладывал в кафе.

– Страховку неохота платить, – говорил он.

На всех этих художественных произведениях лежал оттенок иронии, проявлявшийся в топорном оформлении, как у книжки комиксов. Ирония тонконогих детей из пригорода, заселивших этот район и соседние, людей, выросших в мире, способном превратить в товар любые убеждения, идею, стиль. В некоторых работах чувствовалась ярость, но большинство удавались и так, без нее. Художники эти в основном были беженцами, белыми детьми пригородов или уже не детьми, но все еще в конверсах и черных Levi’s 501. Их ярость, как правило, выглядела детской и умышленной и некоторых приводила в бешенство, как всегда приводит в бешенство ребенок, который специально ведет себя плохо. Язвительный скептицизм работал. Так они относились к родителям и это же отношение транслировали на остальной окружающий мир, часто на свои картины, фильмы или свою литературу. Одна из местных художниц писала ландшафты девятнадцатого века, помещая на передний план современные батальные сцены; правительственные коммандос, убивающие крестьян, были на картине, купленной у нее Берком. Ее звали Тесс. Ее бойфренда они звали доктор Лохматый.

Управляя кафе, приходилось знакомиться со всеми этими людьми. Со временем кто-то из них – сначала чувствуя за собой вину, а потом уже нет – снова оказывался в пригороде, растил детей. Но множество других оставалось, боролось, заводило семьи, попадая в мясорубку государственных школ, дрянной инфраструктуры, двойных колясок на лестнице в подземке. Работа в кафе сводила с ума. В шесть утра или раньше приемка доставки из пекарни, еще поставки, так что кому-то приходилось быть там с половины шестого. Открывались в семь тридцать – можно было бы и позже, с учетом того, что в этом районе смысла в этом было маловато, мало кто вставал раньше десяти, но Берк был верен рабочему классу и белым девочкам, работавшим в мидтауне, заглядывавшим в кофейню по пути к метро, чтобы взять в дорогу кофе с обезжиренным молоком. Запоздалые клиенты: сантехники, плотники. Для всех них нужно было открываться в шесть тридцать, и один только кофе прибыли не приносил. Закрывались в час ночи. Берк нанял хороших людей. Музыкантов, художников, актеров, но всех – с практической жилкой, он мог ясно видеть это в людях, словно шаман. Но либо Берку, либо Джорджу приходилось быть там или при открытии, или при закрытии заведения, так как в розничной торговле никому нельзя было доверять. Каждую ночь они зарабатывали в семь раз больше, чем раньше за неделю. Иногда, если по какой-то причине одному из них приходилось закрывать ночную смену и следом открывать утреннюю, они закрывали кассу в одиннадцать или полночь, а остаток переносили на следующее утро. Скоро в день у них выходило три тысячи, а по выходным еще больше. Плотные кожаные и холщовые инкассаторские сумки с кодовыми замками. Машинка для сортировки купюр и отсчета сдачи. Крохотный офис со шкафчиком для документации, маленьким столом и двумя скрипучими стульями, найденными на улице, совсем как старые в «Очевидце», серые алюминиевые рамы, зеленые виниловые сиденья под кожу, каждое со смертельной раной, должно быть, по всей стране расползлась целая армия этой херни.

– Я без денег рос. А ты? – спросил Берк.

– С деньгами были проблемы, – ответил Джордж. – У нас их всегда было меньше, чем надо. Но это не одно и то же.

– Передать не могу, какое удовольствие – глубокое чувство внутреннего комфорта, будто я сам в себя погружен, очень телесное – иметь много денег. Когда у меня с собой несколько сотен и в банке десять кусков. Это как наркота.

– А сколько тебе хватит? – спросил Джордж.

– Интересный вопрос.

Еще интереснее было то, что ответа Берк так и не дал. Спустя какое-то время для Джорджа отсутствие ответа и стало ответом: точная цифра буквально была неизвестной, так как ни один человек не мог сказать, что конкретной суммы ему будет достаточно. Деньги были подобны зелью Цирцеи, песне сирен, магии Калипсо: попробуй, всего чуть-чуть, и окажешься в их власти. Как-то в колледже, на втором курсе, он флиртовал с девушкой в зоне отдыха на своем этаже, была весна, и теме денег в разговорах уделялось очень много внимания. Пик дурных семидесятых. От слова «дурь». Имели ли деньги реальную ценность. Джордж взял все, что у него было, около двадцати долларов, кое-что взял у знакомых, сел на металлическую плашку у служебного лифта и поджег сто шесть долларов. Люди как с цепи сорвались. Они с ума сходили от денег. Бумажная валюта для них ассоциировалась с некоей нравственностью – уроки американского общества. Деньги были нравственностью. В этом и был весь смысл. Зрелище преобразило их физически, они буквально корчились от бешенства. Больше всех неистовствовали дети из самых состоятельных семей. Будущие сраные юристы. Совершенно предсказуемые. Один из них заорал:

– Эти деньги можно было бедным раздать!

Джордж вытащил несколько купюр из огня.

– Вот. Хочешь их отдать неимущим? Пойдем, прямо сейчас. И я с тобой.

Парень развернулся и ушел.

– Ты даже словом с ними не перекинешься, не говоря о том, чтобы денег дать, – крикнул ему вдогонку Джордж.

О, сколько в нем было гордости. Сколько силы. Вот это сила – показать, что ты выше даже этого, выше смысла американской жизни. Уязвленный восторг, сжигание денег. Типа: вот вам, сукины дети, получайте.

В 1980-е в Нью-Йорке пробовали много чего нового. Очень много. Берк уже давно держал в голове название кафе: «Браун и Ко». Некоторые оспаривали разумность данного названия: Марина говорила, что коричневый – цвет смерти, перегноя, но Джордж чувствовал, чего хочет добиться Берк. Это он умел. На самом деле, несмотря на лойсайдовское[104] впечатление, которое сейчас производило кафе, с этими гиперболизированными предметами искусства и искромсанными кирпичными стенами, несочетающимися стульями и столиками из магазинов подержанной мебели, Берк стремился к комфорту и элегантности эдвардианских клубов. К названию «Браун и Ко» смело можно было добавить Импорт качественной провизии, учреждена в 1783-м. Истинная суть будущей сети крылась за этой идеей: место для отдыха образованных белых людей. До того, как под этим стало подразумеваться нечто неправильное, оставалось еще двадцать лет. Острым, насущным вопросом для их кафе была проблема современности, быстроты обслуживания, разнообразия и приспособляемости.

К востоку от Авеню Б был книжный магазин «Ни/ни». С большой площадкой для выступлений. Там вообще было много места, поскольку даже книжные ряды пустовали: продавались исключительно книги самиздата, отпечатанные вручную буклеты и комиксы по комиссионному договору. По вечерам там было очень темно, с трудом можно было различить текст, и множество желающих, у большей части которых совершенно отсутствовал талант, играли в подсобке свою музыку ни для кого. Джордж познакомился с парой, открывшей магазин. Живые, худые. Женщина была француженкой, носила колготки в сетку и ультрафиолетовые туфли на высоком каблуке. Джордж привел туда Берка, осмотреться. Вышло так, что в тот вечер плохой музыки не было: читал поэт, и читал хорошо, – Джордж уже видел его раньше в ABC No Rio. Читая последнее стихотворение, сонет, он поджег целую картонку спичек, поднял ее над головой и держал так, пока не отзвучали последние строки, а потом уронил на пол: погасли спички, угасли звуки. Джордж не мог не отметить, что дощатый пол был изношен, местами пробит, вокруг дыр стояли стулья, дыры вели в черную бездну, намекая, что в любой момент можно было провалиться в царство тьмы и крыс.

– Думаю, здесь стоит открыть кафе, – сказал Джордж. – Тут клево.

– Скукотища тут, – ответил Берк. – Что тут такого, чего нет у нас, на Авеню А? Проходимость меньше? Света еще меньше?

Джордж осмотрелся.

– Чулки в сетку?

– Ближе к сути, ближе к сути. Чулки и у нас есть. Не то чтоб нам не хватало чулок в сетку.

– Они не часть нашего наследия, – возразил Джордж. Он понял, чего ему хотелось: чтобы их сеть кафе была авангардной.

– Этот книжный авангардный, потому что здесь книг нет, – сказал Берк. – Кафе нелегко сделать по-настоящему авангардным, Джорджи. Придется отказаться от продажи кофе.

Если Берк говорил Джорджи, это значило, что он в приподнятом настроении. А настроение у него поднималось, если он кому-то отказывал.

Марина и Джордж ждали ребенка. Они сняли квартиру в аптауне, Верхнем Вест-Сайде на 105-й улице – Марина хотела что-нибудь просторное, с высокими потолками, – а роды должны были состояться в больнице Святого Луки, на восемь кварталов к северу. Марина была невысокой, скорее компактной, плотно сложенной, а во время беременности разрослась до невероятных размеров. Когда до родов оставались считаные недели, в середине и конце декабря, у нее появились признаки токсемии, преэклампсии, гипергликемии. It was coming on Christmas they were cutting down trees…[105] Акушер-гинеколог, что вела Марину, на две недели собиралась улететь на Карибы, так что за неделю до Рождества, в субботу, ее поместили в палату для рожениц, где резиденты и медсестры провели остаток субботы и воскресенья в попытках стимулировать родовую деятельность; но только днем, ночью их отпускали домой, и два дня подряд по девять часов Марина лежала на койке под капельницей питоцина. Примерно каждые полчаса медсестра регулировала скорость введения препарата. Каждые два часа меняли мочеприемник.

– Прямо как пытки «Моссада» для ребят из ООП[106], – вздохнула Марина спустя полдня жестоких непродуктивных схваток.

– В Вашингтоне среди своих коллег-гэбистов ты бы так не сказала, – заметил Джордж.

– Скрытность – это часть дипломатической службы, – сказала Марина.

В шесть вечера их отпустили, шейка матки была закрыта надежнее, чем ювелирный магазин в аптауне; утром они приковыляли обратно, как смертники, добровольно идущие на собственную казнь. Джордж отпросился из кофейни, чтобы побыть с ней в палате в темно-бежевых тонах. Такие тона были только в больницах в 50, 60 и 70-х: чуть красного, чуть желтого, а в итоге все одно – как ниггер. Комната знавала лучшие времена. Вдруг ему в голову пришло открыть жалюзи: захотелось впустить в комнату молочно-белого зимнего света. Стоило раз потянуть, и вся невероятная конструкция, включая верхнюю часть за фальшстеной над шестифутовым окном, обрушилась, взметнув облако черной сажи, скопившейся от выхлопов грузовиков на стене, обращенной к Амстердам-стрит за десятки лет. Жалюзи грохнулись вниз, все, что было на подоконнике, отправилось вслед за ними, разбилось, взорвалось. Облако сажи, словно ядерный гриб, осело на его лицо, попало в рот, опустилось на одежду, волосы, окутав его целиком, размазавшись меж бровей, как у Эла Джолсона[107], гримировавшегося перед выступлением. На грохот сбежался медперсонал со всех углов гинекологического отделения.

– Господи, да ты весь в саже, – пробормотала Марина. Она прикрыла рукой рот, словно женщина на гравюре девятнадцатого века, говорящая «ой».

– Зато теперь знаю, как медсестру позвать, – фыркнул Джордж. Он сгреб кучу салфеток с прикроватного столика и отхаркивался в них чем-то черным.

На него, конечно, поцыкали, но на самом деле его вины здесь не было – какого дьявола он не должен открывать жалюзи? А потому что все дерьмо, что за годы там скопилось, валится со стен. Впрочем, риска занести инфекцию не было: шейка не открылась даже на полсантиметра.

В конце второго дня они снова отправились домой с подушкой, и малярным роликом (от прелиминарных болей), и объектом для фокусировки, маленькой картиной, подаренной соседкой. Париж, Сена, тушь и акварель. Сине-серая река прокладывала путь меж каменных серо-коричневых стен.

Марина, наконец, родила в начале января 87-го. Потребовалось больше тридцати часов схваток, и закончилось все экстренным кесаревым сечением. В какой-то момент, когда схватки стихли, мать Марины, приехавшая, чтобы помочь при необходимости, позвала его в родильный зал, и Джордж вернулся, заработав геройский сэндвич и пару бутылок пива. Он опустошил их на холодной скамье посреди Бродвея. Уже сорок два часа или около того он ничего не ел. Потом, массируя ее поясницу и копчик малярным валиком – прошло пятнадцать или двадцать часов схваток, – он заключил, что ни одно из проявлений физической силы мужчиной, которое он когда-либо видел, не могло с этим сравниться. Он не мог полностью вникнуть в его суть. Двадцать пять часов, двадцать восемь. Пошел тридцатый час, шейка матки раскрылась всего на десять сантиметров, частота сердечных сокращений плода стала падать, кислородная сатурация тоже, и на каталке их помчали в операционный зал. Одна из медсестер помогла Джорджу вымыться, одеться и ввела в операционную, которую в спешке не успели обставить для наблюдавшего родственника: его усадили на простой стул типа кухонного, у руки Марины, и он взял ее за руку, холодную как лед из-за эпидуралки, будто из холодильника. С самого начала он допустил ошибку: повернулся туда, где шла операция, и увидел слишком много, заглянув в тело собственной жены, красные, розовые слои кожи, жира, напоминавшие сэндвич, оттянутые в сторону, чтобы врач смог обследовать матку и извлечь плод, руки акушера погрузились туда по локоть. Вот и еще одно открытие: никогда нельзя заглядывать настолько глубоко в тело того, кого любишь.

И родился мальчик, которого решили назвать Натаниэлем: девять баллов по шкале Апгар. Маленький герой. Ребенка отмыли, запеленали, и Джордж заглянул через плечо медсестры, проводившей аспирацию невыжатой стенками влагалища амниотической жидкости через зонд так же, как тысячи матерей над тысячью раковин выжимали тысячу посудных губок тысячей тихих вечеров. Ребенок был необычайно активным, ясноглазым: в его лице читалось благородство и стойкость, Джордж уже мог это видеть; сила была не из тех, что меняют мир, но более глубинной, из тех, что не дают под него прогнуться. Подобная стойкость его тронула.

За рождением и смертью всегда кроется некая история. Все станет частью фольклора, которым обрастает столь великое множество родов; Марину поместили в палату послеоперационного наблюдения, у нее начались отеки, руки раздуло, как у Зефирного Человека. Джордж решил было, что обручальное кольцо придется распиливать, но анестезиолог сказал, что отек вскоре спадет, так и вышло. Наконец, все кончилось, она уснула, ребенок был там, где положено, и он ушел, распахнув больничные двери навстречу тусклому рассвету: начался снегопад, перед ним лежала пустынная, серо-белая Амстердам-авеню, в небе вихрем кружились облака. Он вернулся в квартиру на 105-й, где в свободной комнате спала его теща, открыл холодильник, вылил в высокий стакан для воды остатки белого вина и осушил его. Но этого явно не хватило. На Бродвее был виски-бар, по закону открывавшийся в семь (по воскресеньям, конечно, днем), закрывался в четыре, тоже по закону, и в 7:15 он уже сидел там с Jameson и бокальчиком пива. Он никогда не пил по утрам и не собирался, но день был исключительным; кроме того, когда ты двое суток на ногах, какая разница, утро сейчас или что? Для его тела и психики сейчас по-прежнему была ночь. То, что происходило здесь до работы, было своего рода культурой: мужчины – семейные, привет вам, мужики! – заглядывали сюда по пути на работу, явно ненавистную, пропускали стаканчик и уходили. Первым посетителем оказался краснолицый мужик далеко за тридцать, выглядевший так, словно уже был навеселе, щеки в пятнах, плохо выбриты, воротничок давит, дерьмовый галстук, дешевая имитация британского тренча от J. C. Penney – тем, кто носил такие, всю жизнь суждено было проработать менеджерами среднего звена – и когда Джозеф, лысый, пузатый бармен дневной смены, увидел, как тот проходил мимо окон, направляясь к двери, он достал бутыль виски и налил два двойных шота до краев. Мужик, миновав вращающуюся дверь, положил десятку на стойку – наверное, восемь за шоты и два для Джо, за привычную расторопность. Он опрокинул в себя виски, словно холодную воду. И вышел. На все про все секунд сорок, точно меньше минуты, и только после этого он был готов пережить первые часы грядущего дня. С грехом пополам. В одиннадцать ему скорее всего потребуется догнаться, а вечера дома, наверное, были сплошным бесконечным кошмаром, полным безотрадного убожества или еще чего похуже. Во внутреннем словаре Джорджа, где его разум каталогизировал слова и выражения, красное лицо этого бедняги на долгие годы заняло место в разделе ебаная несчастная жизнь. Посреди этой перемалывающей все и вся меланхолии Джорджу даже стало немного грустно, что он, хоть и измученный, был все же так счастлив. О это чувство, когда в твоих руках твой ребенок.

Когда их малышу, Нейту, исполнилось полгода, они повезли его в Сиэтл крестить и знакомить с ее семьей. Воскресная церемония в чужой, слегка зловещей земле, вотчине римского католицизма. Запах ладана, несколько слов на латыни. Кажется, за всю мессу их прозвучало штук десять. Как рудиментарный хвост. У старого проповедника был сильный акцент. Потом Джордж узнал, что тот баск, челюсть его выглядела так, словно побывала в хорошей драке, и потому он жевал английские слова. Лысая голова, подбородок, уши, щеки и лоб бугрились, видимо, пострадав в той же драке. Из всей его проповеди Джордж запомнил только одну строчку: «Чтобы надлежащим образом прожить жизнь, мы должны наполнить ее самоотверженностью, отрадой и стойкостью». Он запомнил эти три слова: самоотверженность, отрада и стойкость. Потом мать Марины представила Марину, Джорджа и ребенка старому священнику, и тот коснулся беспокойного младенца, улыбаясь ему, и благословил. В его кареглазом лице была грубая красота, яркая, самобытная. Святого отца звали Сан Себастьян, он взял себе духовное имя в честь самого большого города в Стране Басков.

Пока младенец капризничал, святой отец заговорил:

– Жизнь младенца тяжела. Ночью приходит тьма, и он не желает засыпать. Он страшится собственной смерти. Вы должны помочь ему. Сейчас, когда он будет сыт, он уснет, но позже, позже он будет бояться.

На первом году жизни сына Джордж все еще работал в кафе по семьдесят часов в неделю, и Марине приходилось нелегко, но ей помогали друзья, и два месяца с ними провела ее мать. Берк готовился к расширению бизнеса. К концу 1987 года у них было четыре-пять хороших менеджеров. Берк предложил им долю в бизнесе, чтобы тех не перекупили. Когда пришло время отправляться в банк, Джордж и Берк пошли в Barneys и купили себе по дорогому костюму. Джордж надел галстук, а Берк расстегнул рубашку и надел Ray Ban. Он взял безупречный перечень счетов и обзоров кофейни из прессы. Они получили солидный заем в триста пятьдесят тысяч долларов в залог имущества, приведя двух поручителей, и, кроме свадеб и похорон, Джордж больше никогда не носил галстук. Следующие заведения сети «Браун и Ко» открылись на Пятой авеню и 22-й улице напротив здания Флэтайрон. Джордж, получивший официальную должность исполнительного вице-президента, настоял на одном из элементов дизайна: просторных туалетах. По два в каждую кофейню. Скоро у них было четыре магазина и офис («офис, прости Господи», как говорил Джордж), и ни он, ни Берк могли не появляться в лавках по неделе или больше, а значит, он мог свободнее распоряжаться собственным временем, иногда даже проводить весь день дома. Когда Нейту исполнилось три года, Марина решила закончить обучение на вашингтонском факультете международных отношений. Там она проводила три-четыре дня в неделю, и так длилось три с половиной месяца осенью и столько же весной. Теперь они могли позволить себе няню: они переехали в трехкомнатную квартиру с комнатой для прислуги на Риверсайд-драйв; со временем Джордж купил там же кооперативную квартиру из пяти комнат на седьмом этаже, где и поселился. Няню звали Лурдес. Няня и домработница. И три раза в неделю уборка. Все это было обязанностью Лурдес. Несколько лет спустя, когда они с Мариной решили разойтись, она уехала в Вашингтон, он – в Нью-Йорк, и Нейт жил с ними по очереди, а они ездили друг к другу. Не так уж много изменилось. Когда Нейту было одиннадцать, он пошел в среднюю школу в Нью-Йорке. «Вашингтон отстой», – говорил он.

Уроки конца восьмидесятых, усвоенные Берком: если в кафе создается, пропагандируется определенная идея культуры и дизайна, иными словами, если оно обладает духом, американцы либо приходят в замешательство, либо проявляют враждебность, либо ничего не замечают. В любом случае их это не затрагивает. Дешевое – не значит привлекательное для женщин. Это не подтверждает того, что они являются теми, кем хотят быть. В ряду мужчин, разумеется, бывают исключения. Безработные поэты со своими блокнотами. Пара геев. Вот и все. Писатели, художники. Несколько композиторов. Это иконы. Как Хичкок, которого на стену не повесишь. Или как Фрэнсис Форд Коппола.

И как мы перешли от кофе к межличностному общению? Связь здесь естественная. Корнями уходит в вечность. Кофе и друзья. Кофе и разговоры. Совместное времяпрепровождение. Нам необходимо, чтобы оно было комфортным. Человеку что-то должно нравиться, и оттого все нервничают и теряются. И мы оказываемся в выгодном положении, так как не только можем обратить тревоги клиента в свою пользу, но и помочь ему. Люди, тратящие все свои деньги и не уверенные в том, что тратят их на то, что им нужно. Вот это наш потребитель. Мы поднимаем цены, чтобы кофе стал необходимой роскошью, принадлежностью к определенному классу, а не тридцатипятицентовой бурдой в стаканчике с Парфеноном, проглоченной по пути на работу. Мы решаем проблему классовой напряженности. Здесь можно посидеть. Здесь работают туалеты.

Впоследствии на стенах заведений появились фотообои: Джеймс Джойс, Джеймс Болдуин, Этта Джеймс – все Джеймсы. Но Джордж продолжал покупать предметы искусства для себя. То тут, то там. Никаких посредников и советчиков, просто сам ходил на выставки.

21

Прошло три года из следующих десяти лет, что выглядели еще менее перспективными, чем прошлая декада. Анна не любила свою работу, погоду, так как тем летом стояла невыносимая жара, и переехала в аптаун, в Гарлем. Ей нравилась ее квартира, но дорога на работу и домой действовала на нее угнетающе. Бывали дни, когда ей совершенно не хотелось выходить из дома. Или из квартиры: ей всегда хотелось называть то место, где она живет, домом, но нет. Квартиры. Она была гигантской, на пересечении Восьмой авеню и 121-й улицы, две спальни и круглая комната, точнее, восьмиугольная, со встроенными книжными полками на каждой стене, даже над дверью. Живи она хоть сотню лет, книг, чтобы их заполнить, у нее все равно бы не хватило. Аренда обходилась ей в девятьсот пятьдесят долларов в месяц, что было чуть больше, чем она могла себе позволить, но не слишком: она имела шестьдесят тысяч годового дохода – маловато для юриста, но неплохо для бездоходной и довольно хорошо для обычного человека, – работая управленцем в некоммерческом секторе. Получала она тысячи три в месяц, а плата за квартиру, коммуналку и по образовательному кредиту составляла более половины этой суммы. Жила она одна и особо не тратилась. Откладывала деньги, понемногу, как всегда, а в последние несколько месяцев занималась тем, что обставляла эту огромную квартиру. Две спальни и библиотека, свет падал в окна на севере и западе, она подумала, что ради этого преимущества стоило бы стать художницей – высокие потолки, везде мягкий свет. IKEA, шведский магазин чудес, только что открылся у аэропорта Ньюарк, и три раза она арендовала «Сам-себе-перевозчик», чтобы туда съездить. Каждый раз платила двадцать долларов сверху, чтобы ей помогли занести вещи наверх. Затем неделями собирала купленную мебель. Часто, проделав две трети пути, ей приходилось все разбирать и начинать все заново – что-то не сходилось. Когда собственная мебель приводит тебя в бешенство… у нее болели запястья, она сбивала и резала пальцы, пока возилась с этими маленькими ебаными шестигранными ключами.

Прошлой зимой и весной она встречалась с мужчиной; думала, правда, совсем недолго, но достаточно долго, чтобы остались шрамы, что это тот самый. Его звали Колин. Он был, если можно так выразиться, и добрым, и пренебрежительным. Брутальный – темноволосый, бородатый, любящий природу, совершенно не созданный для Нью-Йорка, хотя здесь он оказался именно из-за своей работы в организации по охране окружающей среды. Он не был красивым, но в нем были энтузиазм, энергичность и физический магнетизм, на который ее тело отзывалось электрическим разрядом – она чувствовала его в своих нервах, даже в промежности ощущалось нарастающее покалывание, стоило ей его увидеть, и даже сейчас при воспоминании о нем. Намерения у него были самые благие, но масштаб их распределения был слишком просторным, однако не включал ни постоянства, ни надежности. Ну конечно, когда ей нравился кто-то, на кого можно было положиться? (Ну вот, она снова вспомнила своего брата.) Скоро стало очевидным то, что он не мог долго концентрироваться ни на чем, кроме своей работы, животных, среды их обитания, что интересы его постоянно подогревались новыми конфликтами, переменой мест, насилием над людьми, реками, горами и дикими животными. Он не мог усидеть на месте и, конечно же, не собирался. Уехал на Тихоокеанский Северо-Запад. Какой-то проект, связанный с местными коренными народами. Туземными культурами. «Индейскими», – звучало в ее голове, но она всегда поправляла себя. Потому что он так говорил.

Что способно обострить чувство одиночества, как не большая, уютная квартира, где живешь одна? Она неделями всецело посвящала себя ей, затем несколько дней проводила в неге, любуясь плодами своих трудов, а затем все рушилось.

И наступали черные дни. Такие, как вот этот, и причиной его паршивости был предыдущий день. Вчера весь день ей доставлял неприятности Джон, один из учредителей, при каждом удобном случае заглядывавший к ней в офис, натыкавшийся на нее в коридоре и настаивавший на повторном ланче, даже после того раза, когда он попытался поцеловать ее на выходе из ресторана, а она сказала ему, что это неприемлемо, оскорбительно, что они коллеги и прочее, – но он не сдавался, пока ей не захотелось сказать ему: «Джон, у тебя есть жена. Не страдай хуйней. Займись работой. Тебе что, на работе заняться нечем? Вообще?», и еще «Слова «судебный иск» и «публичное унижение» вообще для тебя что-нибудь значат?» – вот такой у нее был день, и каждый новый начинал напоминать предыдущий, с ним все шло по одному и тому же сценарию, затем наступило сегодня и все по кругу, но после шести она наконец ушла домой и приготовила рамен с брокколи, один из обычных ужинов. Домой ехала в метро – каждый раз как маленькое приключение, – и за ее спиной прошел какой-то парень, не стал об нее тереться, прижиматься к ней или еще что, но она богом могла поклясться, что он ее обнюхал. Она слышала, как он втянул носом воздух, дважды, второй раз протяжно, чтобы как следует прочувствовать запах. Конечно, она смущенно (и как еще ей себя чувствовать?) стала перебирать, чем она пахнет: утренний шампунь, маска для волос «органический климат-контроль» с ароматом герани и кориандра, утренний пшик духов и прочая косметика, конечно, еще запах ее кожи, запах одежды, брошенной в корзину для грязного белья, пропитанной потом, острый запах, как у мяса с приправой из кориандра и тмина, – все эти нотки плюс – если у него было хорошее обоняние, а так и было, иначе с чего бы он стал это делать, – другие запахи, что пробивались наружу изо всех примечательных мест ее тела, на передовой повседневной борьбы против жизни млекопитающего… К тому моменту она уже очень устала и снова вспомнила Колина, хотя пыталась не вспоминать, и ей просто захотелось опуститься на пол вагона и разрыдаться. Затем она взбесилась… по-настоящему взбесилась. И первое, что она сделала, так как по воле божьей тот парень точно ушел от расплаты за свое преступление, – выместила свою злобу на женщине, сидевшей прямо перед ней, выставив ноги вперед, уже три остановки и не собиравшейся их убирать. В конце концов, именно это стало последней каплей, и когда женщина в девятый раз задела ее ногами, Анна толкнула ее коленями в ответ, вынудив убрать ноги. Женщина посмотрела ей прямо в глаза, беззлобно, пристально, словно хотела сказать: я знаю, в чем дело, я все видела, слышала, но при чем здесь я? И Анна ощутила стыд.

– Извините, – сказала она. Женщина кивнула в ответ.

И конечно, в ее пространство вторглись, разрушив границу, и она ужасно себя чувствовала. Осознав это, она просто осатанела. Ей захотелось наброситься на того парня, что уже стоял дальше по вагону, но все еще пялился на нее, и заорать: «ТЫ ЕБАНЫЙ УРОД!», и «КАКОГО ХУЯ ТЫ ТВОРИШЬ?!», и «ТЫ ЧЕ, БЛЯДЬ, ДУМАЛ, Я НЕ УСЛЫШУ, КАК ТЫ МЕНЯ НЮХАЕШЬ, ПРОСТИ ГОСПОДИ?».

В конечном счете назревал вопрос, касающийся его, или директора Джона, или любого из этих мудаков, вроде того злобного перекачанного мужика с щелью между зубами в дерьмовой закусочной на Восьмой, чуть дальше перекрестка со 125-й («Пойдешь со мной на свидание? Горячее свидание сегодня вечером?», пока некая женщина, его жена, мать или еще какая родственница, невозможно понять, но такая же по-своему мерзкая, не огрызнулась на него, и он вскинул руку, словно она его отшила); или тех двух копов, которых она встречала пару раз на неделе у зала молитвенных собраний в ее квартале, она все никак не могла понять, что они там такое защищают, – один из них, блондин пониже, кричал ей вслед гадости, когда она шла домой – недавно вечером, типа: «Эй, мисс, у вас классные сиськи, слышите? Мисс, а вы тут живете, да?», а другой, повыше, засмеялся, сказал тому: «Остынь», но беззлобно, и это было еще хуже, так как потом крепкий блондинчик снова крикнул: «О, мне так жаль, мисс, надеюсь, вы на меня не в обиде, мисс», а она ускорила шаг, чувствуя, как горит лицо от стыда и как накатывают слезы. И каждому из них, этому, и тому, и тому тоже, ей хотелось задать лишь один вопрос: «Джентльмены, взгляните на меня, давайте, вот я, мне тридцать три года, посмотрите на меня – да нет же, не туда, долбоебы, в глаза мне смотрите, посмотрите и скажите мне, уебки вы чертовы: Я ВООБЩЕ, БЛЯДЬ, СУЩЕСТВУЮ?»

Этот вопрос мучил ее все следующее утро и следующий день. Так вчерашний день становился завтрашним.

Она работала в некоммерческой организации. В коммерческой некоммерческой организации, как там любили шутить. Они имели дело с целевыми капиталами других некоммерческих организаций, что-то типа инвестиционного банка для хлопковых-в-рубчик-и-застегнутых-на-все-пуговицы. Очки в тонкой металлической оправе, обтрепанные манжеты и воротнички, вязаные галстуки. Анна зарабатывала свои шестьдесят тысяч в год, никаких премий, после семи лет юридической школы – просто чудовищно для финансиста с юридическим дипломом. Каждый раз, задумываясь над этим, она решала подумать об этом когда-нибудь потом. Пока ее все устраивало.

Все, кроме Джона, конечно, которого ей придется залить перцем, пнуть по яйцам и получить в его отношении защитное постановление, уволившись с работы, чтобы от него избавиться или чтобы он оставил ее в покое, если это вообще сработает. И кроме Колина, который, конечно же – как только ее тело полностью очистилось от него, несмотря на остаточные электрические импульсы, – сегодня прислал ей имейл из Сиэтла. Он направлялся в Ванкувер на сьемку индейцев дробь туземных народов дробь представителей коренных народов, ловящих форель. Что-то там про их религию, у них есть право пользоваться сетями, как в старину, сплетенными из ветвей речных деревьев, и ловить форель, в то время как всем остальным запрещалось ловить форель сетью, и все местные рыбопромышленники, их сторонники и вообще все белые их за это ненавидели, просто с ума сходили. Колин писал об этом с невероятным восторгом и бодростью. Получил какой-то грант, как будто нуждался в нем. Господи, какой же тотальный мудак и уебок. Она никак не могла выкинуть из головы одну из частей его тела, ту, где кончались ребра, переходя в живот, идущую до таза. Сверху мягкая, но с крепкими мышцами внутри, очень бледная, там, где кончались темные волосы на животе, за этой линией, кожа такая гладкая и белая; когда он лежал на спине, она плавно опускалась вниз, рука скользила по ней к недостижимой, увитой мускулами долине его спины. Пара маленьких родинок. Господи боже.

Назавтра у нее была назначена встреча с новым агентством с целевым капиталом в четыре с половиной миллиона долларов и слишком высокими накладными расходами. Они предавались мечтам о прибыли, которую могли бы извлечь при создавшемся положении. Грустно как-то. Может, они совсем газет не читали, примерно года три?

И да, она собиралась ответить Колину, писала какой-то бред про свою работу, надеялась, что у него все в порядке, ого, как здорово, ебаная форель, ебаные сети из ебаных веток хемлока, оленьих жил или чего там, не будем забывать про селедку и бакланов, а у медведей там есть свои представители? Ей пришлось признаться себе в том, что она была сторонницей защиты окружающей среды… а потом влюбилась в одного из них. И он ушел. И вот она сидела за своим столом, писала ему, притворяясь его старым добрым другом. Ей хотелось написать: «В Нью-Йорке все просто замечательно, у меня все еще есть работа, тут довольно давно ничего не рушилось, не было возгораний в поездах, у меня на районе все меньше стреляют, в газетах больше не пишут о превышении полицейскими служебных полномочий, и в целом так легче», – и вдруг она почувствовала, что сейчас ее вырвет. Она посмотрела на экран, прочла написанное. Затем быстро все удалила – подтвердила удаление, да, да, я хочу все это удалить, – до того, как передумает и отправит ему письмо и следующие полторы недели будет ждать от него ответа, чувствуя себя жалкой ебаной идиоткой. Поспешно направилась в туалет, где ее действительно вырвало. Все же она могла собой гордиться. В некотором роде.

Она была уверена, что сосед в квартире наверху избивает свою девушку. Может быть, они так шумели и кричали, когда занимались сексом, может, причиной ее постоянного плача были глубокие, неодолимые философские разногласия, но Анна в этом сомневалась. Забавно, но когда она встречала его на лестнице, он казался ей совершенно нормальным парнем. Кажется, он работал в городском транспортном управлении. Был немного похож на Уэсли Снайпса, но не такой устрашающий. Хотя теперь он ее пугал.

Выходит, у кого-то жизнь всегда хуже, чем твоя? От этой мысли становилось спокойнее.

Ей позвонила Люси, с которой Анна училась на юридическом факультете и с которой дружила дольше всего.

– А, привет, – сказала Анна.

– Что случилось? – спросила Люси.

– Ничего, просто занята немного.

– Врешь, я по голосу слышу.

– А, ну это…

– Что такое?

– С чего бы начать?

– Тебе бы работу сменить, – сказала Люси.

– Да, есть такое. Если Джон, Директор-С-Вечно-Стоящим-Хуем, будет и дальше меня доставать, я думаю, что уволюсь и смогу позволить себе жить на сумму, полученную от компании за компенсацию морального ущерба.

– Ха, уж лучше тебе другую работу найти.

– Ага, ну да.

– И раз уж дело касается советов…

– Ты их всегда раздаешь…

– Позволь предложить тебе совет: переезжай в Бруклин.

– Да в пизду этот Бруклин, – сказала Анна. – Мне и моя квартира нравится.

– В Гарлеме приличные люди не живут, – сказала Люси.

– В смысле?

– Я имею в виду белых женщин.

– Неправда. Они здесь есть. Мы постоянно видимся друг с другом на ветке «С». Киваем друг другу, как копы под прикрытием или соперничающие фотографы.

– Ага. Полагаю, ты страдаешь по Колину?

– Есть немного.

– Не надо. Ему ничто не доставит большей радости. А я, кстати, хотела с тобой о Мике поговорить.

Она часто хотела поговорить о Мике, своем одухотворенном парне-наркомане, который вроде как нравился Анне, за исключением наркозависимости, от которой всегда были одни проблемы. Он был интересным, умным, вполне себе добрым – редкое сочетание качеств. Так или иначе, проблем с ним была куча. Люси постоянно была чем-то обеспокоена. Сейчас секса у них не было, как не было и разговоров, что было хуже всего.

– Есть такой эффект у героина, – сказала Анна.

– А ты его пробовала? – спросила Люси.

– Нет, не пробовала. Слишком уж плотный у меня график. Но я о таком слышала.

Немного помолчали.

– Люси? Люси? Скажи, что ты не ширяешься с Миком на пару, ладно? Даже если это неправда.

– Я с ним не ширяюсь, – на автомате выпалила Люси. – Он по вене не пускает, ты же знаешь. Нюхает только.

– Отлично, – сказала Анна. Она ничего не сообщила о сегодняшнем, втором, свидании с Эриком – из Бруклина! В такой момент говорить о проблеске надежды на любовном фронте ей казалось проявлением дурновкусия. К тому же Люси похоронила бы ее под завалами расспросов и выводов.

Свидание с Эриком кончилось плохо. Сначала они выпили, потом посмотрели «Восемь с половиной» Феллини в «Кинофоруме», смешной, интересный и слегка безумный фильм, она все-таки вернулась с ним в Бруклин, чтобы снова выпить, и какое-то время они обсуждали фильм, у него была целая концепция того, как Феллини видит женщин, мужчины видят женщин, и она не сказала ему, что уже находится на той стадии, когда, если так можно выразиться, уши вянут от мужского понимания женщин. Но она, разумеется, оказалась у него дома, где они целовались взасос на диване. У него была милая сиамская кошка. Спустя некоторое время он сказал ей, что если мужчина длительное время испытывает эрекцию, у него может разорваться сердце или что-то в этом духе, и она засмеялась.

«У женщин сердце разрывается по другим причинам», – сказала она.

Все же, учитывая как все начиналось и ее любопытство, она потрогала его сквозь штаны, просто чтобы понять, что он имел в виду, чего ей делать не стоило, так как в итоге она поняла, что спать с ним не будет. Люси всегда говорила, что судит по рукам, способ достаточно распространенный, но, по опыту Анны, не совсем надежный – точнее, большие руки были надежным признаком, но маленькие руки могли значить что угодно; еще одна подруга из колледжа, Майя, клялась, что всегда права и может определить по линиям вокруг мужского рта, говорила, что их должно быть «достаточно много». Анна думала, что это глупости. Никаких линий она никогда не видела. Вот оно, мужское достоинство Эрика, – первым признаком того, что она не станет с ним спать, было то, что она вспомнила про это слово. Толстый, достаточно длинный; он как бы выгнулся всем телом и застонал, когда она коснулась его, и сказал, наклонившись к ее шее: «М-м-м, тебе нравится, детка?» – нелепым голосом, как в порно, и это был конец всему. Он потратил сорок или пятьдесят баксов на выпивку и еду, она заплатила за билеты в кино, и после десятиминутных обьяснений, почему она с ним не переспит, и его горького «Ну и пошла на хуй» свидание закончилось, и она выложила еще двадцать восемь долларов за такси от Борум-Хилл до 121-й улицы.

На следующий день она подумала, что на самом деле вечер закончился, не успев начаться, когда она пришла в бар на несколько минут раньше его. Там было несколько людей: три женщины и трое мужчин, все в брендовой одежде, из тех, кого Люси называла «корпи», типичные сотрудники корпораций, недавно из колледжа, из тех, что не останутся в Нью-Йорке надолго после свадьбы, и так хотелось, ужасно хотелось, чтобы и здесь их сейчас не было. У четырех из пяти на барной стойке лежали последние модели «Моторолы» – двенадцать тысяч долларов мобильных технологий среди их коктейлей «Космополитен» в семь унций. Анна подумала, что телефоны, наверное, служебные. Один из телефонов зажужжал, задергался на стойке, и схватившая его женщина почти что завизжала: «О боже, поверить не могу, он мне позвонил, о боже!» И они передавали друг другу телефон, смотрели на номер несчастного дурачка на экране, смеялись, вопили и отпускали шуточки. За последние несколько месяцев это была одна из самых отвратительных сценок, отдававшая горечью деградирующего общества и города; зрелище было, если она еще могла использовать подобные слова, безнравственным, губительным, и тогда она подумала: «А что я вообще здесь делаю?» Но она, конечно же, осталась.

Прошло еще несколько недель, как-то вечером она затемно возвращалась домой – была у кадровиков по поводу Джона, заключив, что дни ее сочтены, и отпраздновала начало конца, выпив с Люси и Миком. Те двое хотели потом пойти в клуб, где должна была играть какая-то блюзовая группа, но Анне хотелось домой, в душ и переодеться. Она шла по бульвару Фредерика Дагласса «от станции на один-два-пять», как у Лу Рида[108], а прямо перед ней по улице шли четыре паренька, мальчишки, своей пацанской походкой, свесив плечи, не сгибая колен, с напускной самоуверенностью юности, лет, может, по двенадцать, учились держаться, футболки висят до колен, шорты до голени, кроссовки расшнурованы, у одного на руках черная кошка, чей зад тяжело свисал над его локтем, хвост болтается и дергается, как у кота из «Кролика Питера» Беатрис Поттер, что наблюдал за золотыми рыбками в пруду. Анна шла быстрее, чем они, – люди здесь ходили так медленно, что это ее бесило, – поравнялась с мальчишками, кошачий хвост двигался туда-сюда, черная кошка, черная ночь, и эта кошка была самой черной на угольно-черной улице. Она обогнала их и услышала, как один из них говорил: «Короче, ты ему скажи, что копы заявятся, ок? Скажи, что они стопорят просто так, а потом мозги ебут…» Картина была совсем как у Нормана Роквелла, если бы тот имел хоть какое-то представление об этой стороне американской жизни. И все же это было чем-то большим: она восприняла это духовно, это был один из случаев, когда понимаешь, что это происходит здесь и сейчас, что это реальность, что так было всегда и так всегда будет, что это был таинственный, полный покоя момент настоящего. И она с удивлением поняла, что всего на несколько минут стала счастливой, что ее наполняла радость.

Первичное публичное размещение акций «Браун и Ко» состоялось в 1994 году, открывались магазины в Канаде и Европе, Джордж получил приглашение на премьерный показ и афтепати в честь новой постановки Луиса, которая, судя по предварительным обзорам, уже стала важным событием. Его старый друг становился знаменитостью. Он и раньше был человеком известным, но теперь игра шла по-крупному. В офис Джорджа прислали письмо с восковой печатью, где говорилось о двух билетах, получить которые можно было в окне выдачи. Джордж изучил печать, позаимствовал лупу у дизайнеров, чтобы рассмотреть ее подробнее: какая-то порнография эпохи Великих Моголов, животное о двух спинах, еле различимое. На почте бы точно ужаснулись.

Джордж наслаждался моментом: ему нравилось, как он выглядит в дорогой одежде. В костюмах и черных кашемировых рубашках. Нейт все еще был в Вашингтоне у Марины, и он часто ходил в театр, в кино, на выставки и т.д. Отношения меж ними были необременительными, и он знал, что долго они так не протянут. На вечеринке после спектакля к нему подошел Луис. Джордж стоял в сторонке с бокалом в руке – некий инстинкт подсказал ему, что стоит прийти одному.

– Какой же ты красавчик в этом костюме! – воскликнул Луис. – Свободен? Или у тебя кто-то есть? У тебя что, виски седеют? И тебе почти сорок, как и мне? Отвечай, но по очереди.

– Насколько я помню, я моложе тебя, – сказал Джордж. – Костюм мне сшили в Боготе. У меня есть сын, бывшая жена, иногда появляются любовницы, так что давай, попытка не пытка. Я мужчинами не увлекаюсь, так что шансов у тебя маловато. Но чем черт не шутит.

– Да уж, не пытка, – сказал Луис.

Джордж улыбнулся, кивнул и сделал большой глоток вина.

– Я уже пытался как-то раз, помнишь? – спросил Луис. – «Ночь была темной и бурной».

– Ничего такого не помню, да и между нами ничего такого не было. И я не под кайфом, не пьяный и меня не развезло в тепле.

– Вы, натуралы, все время врете.

– Все еще хочешь умереть в дверях стейк-хауса «Тедс»? – спросил Джордж.

– «Тедс»!

– Я столько лет об этом вспоминал. Каждый раз смеялся, когда мимо проходил.

– А что, они еще где-то остались? Ты там был?

– Я там ни разу не был. А вот ты был.

– Всего один раз, – сказал Луис.

– Тогда ты по-другому говорил. Говорил, что тебе там нравится.

– Преувеличивал. И это ошибка. В самой идее, в существовании и предположении стейк-хаусов «Тедс» была ироническая притягательность. Но мясо там несъедобное. Я, кстати, вообще больше мяса не ем. Я совершенно, абсолютно здоров. В зал хожу. А ты, как всегда, отлично выглядишь.

– Я тоже в зал хожу, раз или два в неделю. Борьба с жировыми отложениями идет вничью.

– Да нет у тебя никаких жировых отложений, – сказал Луис.

– Есть.

– Ловко же ты их прячешь. Кстати, а ты Артура видел?

– Давно уже. Пять, может, шесть лет прошло.

– Он здоровый, как дом. Как особняк. Это печально. Он классный фотограф, ты же знаешь. Очень крутой, в смысле. Но он так разжирел, что я не понимаю, как он вообще передвигается.

К Луису подошло несколько людей поздороваться. Он перекинулся с каждым парой слов, чтобы от них отделаться, затем повернулся к Джорджу:

– Я бы тебя представил, но не помню, кто это такие. Вернемся к нашей снежной, снежной ночи.

Джордж посмотрел на него:

– Пьеса получилась что надо. Поздравляю.

– Спасибо. Можешь менять тему на лету, если только хвалишь меня.

– Призрак Уайльда за столом, я чуть с кресла не упал. Ассистент очень хорош. И вообще, люди вокруг плакали.

– Знаю. А ты нет.

– Я не плачу на спектаклях, я плачу в кино, – сказал Джордж. – Плакал на документалке про Сида Сизара…

– Но она же смешная.

– Знаю, знаю. Но подумай, сколько всего уже не вернешь. В любом случае я видел, что вокруг меня люди плакали. Не на документалке, а сегодня.

– Разве тебе это не нравится? Слезы на публике? Я считаю, что нужно чаще плакать на публике. Я как-то ехал в поезде на Лонг-Айленд навестить мать, она со мной все еще общается в отличие от отца, и кондуктор, женщина, подошла, чтобы проверить мой билет. Я ей его протягиваю, а она покачала головой, отошла к дверям, и мне плохо было видно, но, кажется, она оперлась на двери, стоя к ним лицом, и я предположил, что она плачет. Она опять подошла за билетом через пару минут, ну и ясное дело, глаза у нее были красные, мокрые, все такое, чуть моложе среднего возраста, полненькая, плачет на работе. В поезде.

– И почему? – спросил Джордж.

– Ну, я же ее не спрашивал. Теперь мы этого никогда не узнаем. Я тоже об этом подумал, мне хотелось узнать, но я не смогу. И я ей сказал, когда билет ей отдал, сказал: «Мне очень жаль», а она в ответ, я просто в осадок выпал, такое только женщина может сказать: «Вы тут ни при чем». Ага. Ну да. Конечно ни при чем. Мы в первый раз видимся. Женщины сумасшедшие, да? С чего бы мне думать, что это я виноват. Ну я и сказал, что знаю, что дело не во мне, но мне все равно жаль, и она пошла к следующему пассажиру, потом к другому, и я слышал, как она сказала: «Иногда это совершенно невыносимо». Другой женщине сказала. Как будто о погоде говорила, но мне хотелось сказать: «Детка, не каждый день кондукторша плачет на поезде до Лонг-Айленда». Берни!

Он схватил за руки друга.

– Берни! Это Джордж! Из колледжа! Мы с Берни квартиру снимали в Ист-Вилледж, когда там это было?

– В восемьдесят третьем, восемьдесят четвертом и пятом, – ответил Берни. – Помню, в восемьдесят шестом я в Беннингтон переехал на пару лет.

– Ох уж эти годы, – сказал Луис. – Увядание. Умирание.

– Да, как и твоя пьеса.

– Весело же было, разве нет? Весело!

– Веселье не входит в твой репертуар, Луис, – сказал Берни.

– Неправда! Я люблю веселиться.

Веселье не входит в твой репертуар, Луис… Позже Джордж часто вспоминал эти слова.

Джордж сказал вслед удаляющемуся Берни:

– Берни чем-то напоминает надменную суку. А может, мне просто показалось.

– Нет, не показалось. А если с ним сблизиться, все еще хуже. Он истеричный, ядовитый. Мегера, фурия. Геи тоже берут в обиход эти термины, а то с какой это стати все достается бабам-гарпиям.

Пьеса – с того дня он всегда называл ее Пьесой, и никак иначе, не как остальные, у которых было название, – должна была быть представлена в двух частях. Первую часть показывали в Лондоне, потом в Сан-Франциско (публика в Сан-Франциско была экстравагантной, шумной, эмоциональной, зрители кричали актерам и плакали; Луис, изо всех сил пытавшийся не волноваться, был тронут) и, наконец, в Нью-Йорке, с основательными поправками. В Нью-Йорке тоже плакали, но не так, как в Сан-Франциско. Над пьесой он работал пять лет. Даже больше, только тогда еще не знал, что собой будет представлять его пьеса. Один короткий акт разыгрывался в церкви на Пятой Восточной, напротив старой квартиры Марины, больше десяти лет назад. Джорджу довелось его там увидеть. Окончательный вариант пьесы сохранил прежнее название – «Прекрасные Мужи Господни». Осовремененная история Лота. Три ангела, уничтожившие все. Только действие разворачивалось в 1986-м. В ранней одноактной версии три ангела приглашены Авраамом на ужин, он ведет их в ресторан. Орудием разрушения был СПИД. Не обошлось и без взрывов. В заключительной постановке на Бродвее были убедительные взрывы, бомбы на сцене. Зрители пугались по-настоящему. Джордж даже подскочил на месте.

Луис удалился, чтобы обойти зал, и кто-то похлопал Джорджа по плечу. Анна. Изысканный вид. Красивые туфли, подумал он. От кремового до желтого. Макияж. Прическа.

– Ничего себе, – сказал он.

– Ты и сам ничего, – заметила она.

– Ты что, до сих пор на связи с Луисом?

– Была кое-какая работа, связанная с GMHC[109], и мы снова стали общаться.

– Что за работа? – спросил Джордж. – Это я так ненавязчиво пытаюсь узнать, чем ты занималась.

– Управление некоммерческими организациями. Как сформировать совет, нормативно-правовые акты и все тому подобное.

Джордж смотрел на нее.

– Правовая работа, – уточнила она.

– Ну да, ну да. Я просто слегка растерялся. Все думал, охренеть, уже десять лет прошло.

– Одиннадцать с половиной.

– Ну что ж, планку ты вроде как взяла.

– Есть такое. Успела кое-где поработать. А ты построил империю, обогатив язык. Соевый низкокофеиновый латте.

– Как же меня это бесит! – закрыл уши Джордж. – Большей частью ответственность за все это лежит на мне лично.

– Что ж, это тоже достижение.

– Ага, вроде как тюрьму построить.

Анна взглянула на него. Минутная пауза.

– Слышала, ты женился.

– Да. У нас растет сын. Мы в разводе. Бывшая живет с сыном в округе Коламбия, я его навещаю. Или она его сюда привозит.

На ее лице было сложно что-то прочесть.

– Как его зовут?

– Нейт. Натаниэль, но мы его зовем Нейт.

– Хорошее, крепкое новоанглийское имя. Как и ты.

– Я крепкий?

– Ну ты же из Новой Англии, – сказала Анна, и оба рассмеялись.

– И если я правильно помню, ты достаточно крепкий, – добавила она.

Она снова взглянула на него. Он почувствовал слабый разряд… если я правильно помню…

– А у тебя как дела? – спросил он.

– Вышла замуж за очаровательного и обаятельного мерзавца. Послала его куда подальше. Просто оставила память обо всем приятном и прекрасном, а все остальное выкинула.

– А потом?

– Потом кота завела.

– Да, наверное, так лучше.

– В чем-то да, лучше.

– Хочешь выпить чего-нибудь? – предложил Джордж.

– Сейчас?

– Конечно.

Анна опустила глаза. Примерно на уровень его груди. Словно смотрела куда-то вдаль, прямо сквозь его грудину. Она вспомнила, что чувствовала в тот день, будто укус пчелы, у дверей «Чаривари». Помнил ли он о том, что чувствовал тогда? Воспоминания поднялись волной, теснясь в ее горле. Она подняла взгляд и теперь смотрела ему прямо в глаза.

– Нет, – сказала она. – Не думаю.

Однажды Берк объявил, что хочет взять с собой Джорджа в Калифорнию, слетать на встречу с теми самыми людьми.

– «Кофе Монтекристо» из Сан-Франциско, – сказал Берк с куда большим почтением, чем обычно, хотя почтительно он отзывался лишь о чем-то, связанном с кофе. – Они просто боги кофейного импорта.

Красные глаза, ранний чек-ин в отеле «Фрэнсис Дрейк», ни больше ни меньше; Берк чувствовал в себе нотки величия. Каждый повалялся в кровати пару часов, потом душ, потом сборы на встречу в офисе «Монтекристо» в десять часов, на три квартала к северу.

Глава продаж «Монтекристо»:

– В течение года мы поддерживаем связь буквально с каждой плантацией нашей сети, всего их шесть сотен. Не все из них могут продавать нам требуемый объем в любой год, это зависит от урожая. Сейчас, к примеру, есть у нас один фермер, Густаво Аберман, живет в Южной Мексике, у границы с Гватемалой. Прекрасная ферма. Называется Финкас. Но это штат Чьяпас, где действует группа повстанцев, САНО[110], неофициально называемая сапатистами, вы о них слышали. Густаво не из крупных землевладельцев, у них коллективное хозяйство с участием в прибыли, он женат на индианке, так что ему, в сущности, ничто не угрожает, но штат окружен мексиканской армией. Не стоит во всем винить САНО, правительство погрязло в коррупции, постоянно давая пустые обещания о правах индейцев и земельных реформах. Конфликт мешает грузоперевозкам вниз по побережью. Мы договорились с Аберманом о поставках, заплатили ему процент вперед, чтобы помочь вывезти кофе, около семи тысяч долларов, сумма небольшая, но для тех мест значительная. Никаких гарантий, что у него все получится, у нас нет, как нет и гарантий урожая. В тех регионах, где выращивают кофе, дюжины подобных случаев. В большинстве случаев это лотерея.

Продолжил парень из отдела продаж:

– Обжарка мелкими партиями. Дело тонкое, зависит от сорта бобов. Когда все готово, нужен средний помол, не слишком мелкий, потом закладываешь все в дрип вручную. Заливаешь молотые зерна небольшим количеством воды, затем льешь медленно, постоянно, температура воды девяносто три – девяносто четыре градуса Цельсия – ни в коем случае не кипяток. Все надо делать вручную. Нельзя просто так взять и свалить все в какую-нибудь адскую урну, а потом пустить кипяток. Здесь нужен дрип – «Кемекс» или похожая стеклянная кофеварка, нужен правильный помол и фильтрация. Кофе не должен контактировать с водой слишком долго или слишком мало.

Берк восхищенно кивнул. Джордж подумал: «Ну да, серьезно? Может, целый спектакль устроить из готовки кофе?» Он стал прикидывать, каким мог бы быть гардероб.

– Не понимаю, как вы способны делать это в масштабах вашего бизнеса, – продолжал продажник. Затем устроил для них небольшую дегустацию. Кофе был просто превосходный, и каждый последующий сорт оставлял во рту отличный от прежнего вкус. Берк пребывал в состоянии религиозного экстаза, трансцендентности, духовного возрождения.

На борту самолета он поделился своими планами, делая маленькие, аккуратные наброски механическим карандашом на желто-коричневом форзаце романа, который читал Джордж: изобразил средней величины пространство внутри магазина, посередине, слева от входа, стойку с едой и напитками, с классической компоновкой стульев, вокруг несколько столиков, вдоль задней стены бар, маленькие круглые стулья и двух бариста в виде овалов.

– Можем поставить обычную стойку, – пояснил он. – Урны, бумажные стаканчики, пластиковые крышки, зашел, вышел, на все про все минуты две в зависимости от очереди, а в глубине можно поставить кофе-бар, натуральный бар, с одним или двумя барменами, принимающими специальные заказы. Когда нет заказов, будут предлагать кофе на дегустацию.

– Ты представляешь, насколько это дорого? – спросил Джордж.

– Отобьемся, – ответил Берк. – Пробьем потолок в четыре доллара.

– Значит, будет меньший обьем, и я повторюсь: ты понимаешь, как это дорого?

– Мы будем бобы продавать, чувак. Зерна. Станем распространителями лучших сортов кофе со всего мира, живым примером того, как правильно обращаться с кофе.

Первый кофе-бар они вполне закономерно открыли в Вест-Вилледж, там же, где был их третий магазин. Его пришлось закрыть на две недели, чтобы переоборудовать помещение. Бар получился большим. Может, им просто так казалось. Странно, но открытие довольно широко освещалось в прессе: вышла заметка в «Голосе», в других бесплатных еженедельниках. Звонили из «Таймс», но до сих пор оттуда никто не явился.

Их ждал успех. Поначалу они продавали себе в убыток, было тяжело, но Берк оказался прав: стоило им получить зерна, как дела у всей сети медленно, неохотно пошли в гору.

Так Джордж познакомился с Мексикой. В 1996-м, после первого мирного соглашения, он полетел на фермы в регионе Соконуско, штат Чьяпас, где на побережье были плодородные земли, граничащие с Тихим океаном на западе и тенистыми горами на востоке. Большой город недалеко от океана, Тапачула, был маленькой версией Марселя, Бари и других прибрежных пограничных городков, кишевших нелегалами. Иммигранты, наркотики, прочие товары перевозились в Мексику и Центральную Америку. Почти что чувствовался запах крови на ножах. Джордж нашел хорошего гида (ребята из Сан-Франциско подсуетились), который повез его в горы. Дороги были плохие даже в сухое время года, даже на джипе, несколько раз они застревали. Аберман, как выяснилось, был уроженцем Чьяпас, из Ла-Конкордии по ту сторону гор, сюда его привезли, когда ему было два года, школу и университет он окончил в Европе, затем вернулся, приняв в наследство плантацию. Было в нем что-то от немца: он был на голову выше всех вокруг, загорелым, лысым, голубоглазым. Ему было за пятьдесят. Поджарый, слегка сутулился. У него была дочь, Изабель, наполовину майя-цоциль по матери. Она была светлокожей, выше, чем остальные женщины, чем ее мать, но не настолько, чтобы выглядеть чужой в этих краях. Ее мать и другие женщины на плантации носили традиционные платья или широкие штаны и узорчатые рубашки, пошитые местными, ярко-красного и пурпурного цвета; на Изабель были сапоги, камуфляжная форма, подпоясанная военная куртка с открытым воротом. Джордж попытался разглядеть, не носит ли она оружия: но при ней ничего не было, кроме ножа в ножнах, обычного для этих мест. Обычного для мужчин этих мест. Да и сама она была той еще штучкой. Ни приязни, ни враждебности. Ясно было одно: к кофейному бизнесу она не имеет никакого отношения.

У Аберманов он провел три дня, наблюдая за работой на плантации. Стоял ранний октябрь, сбор урожая был в самом разгаре. Со всей плантации несли ягоды, отбирали самые спелые, раскладывали их на сушилках, приглядывали за ними каждый день, переворачивали и разравнивали, следя за тем, чтобы не началась ферментация. Когда ягоды высыхали, их кожура лопалась, так ее легче было снять, оставив бобы. Некоторые ягоды оставляли на посев, уносили в парник, где они дозревали в тени. Каждый этап требовал кропотливого ручного труда. Джордж думал о том, как им вообще удается что-то выручить с продажи одного шестидесятикилограммового мешка бобов. Все в семье говорили с ним по-английски, хуже всего язык знала мать, но достаточно, чтобы отвечать на его вопросы, иногда она даже смеялась над его шутками. Он никак не мог запомнить, как правильно произносится ее полное имя – у ее мужа и дочери было для нее уменьшительное прозвище, что-то вроде «Креди», но не совсем – поэтому он звал ее просто «сеньора», чтобы обезопасить себя.

С горячей водой здесь было плохо, впрочем, с холодной тоже, так что существовал некий баланс. Напор воды в душе был достаточным, чтобы сполоснуться и помыться. И это было хорошо, так как из-за высокой влажности он принимал душ дважды в день, чтобы не ходить наскозь вспотевшим, не высыхая. После каждой помывки он поливал себя репеллентом с ДЭТА, словно одеколоном. С собой он взял всего четыре рубашки, но служанка с очередным непроизносимым именем их регулярно стирала. Приносила их слегка накрахмаленными и отглаженными. Жизнь и так была нелегкой – кроме рубашек ей приходилось крахмалить и гладить постельное белье. В первые два вечера за ужином с ним рядом усаживали Изабель. Она держалась с ним уже не так холодно. При одном только взгляде на нее захватывало дух, причем буквально: каждый раз, когда он собирался ей что-то сказать, у него перехватывало дыхание. Вечером второго дня, как и первого, посуду убирала ее мать и, что сильно удивило Джорджа, ее отец вместе с той же служанкой, что гладила его рубашки, плюс еще готовила и подавала на стол. Рабочие ночевали в общей спальне (там же на три дня разместили его гида), питались за общим столом. После первого ужина Джордж попытался помочь с уборкой, но его усадили обратно за стол. После второго, перед тем как подали изумительный кофе, черный, в маленькой чашечке, насыщенный маслами, сахаридами и аминокислотами, Изабель наклонилась к нему и спросила:

– Вы знаете о нашей революционной борьбе, да? Против корпораций, против неолиберального марионеточного правительства?

– Сапатисты?

– САНО, – сказала она. – Сапатистская армия национального освобождения. Но это нечто большее. Это движение индейских крестьян. Против всемирного капитализма.

– Желаю вам удачи.

– Вы тоже капиталист, разве нет?

– Ну, скорее нет. Я недостаточно богат – мы недостаточно богаты. У нас просто сеть кофеен. Мы не стремимся разместить производства по всему миру, гонясь за дешевизной труда, и принуждать правительства давить на профсоюзы, защитников окружающей среды и снижать тарифы на перевозки. Так что я не капиталист мирового уровня.

– Значит, вы в теме?

Его слегка позабавило то, как она использует английские разговорные выражения, особенно здесь, в чужой стране, с этим легким акцентом.

– Если то, что я не одобряю всех методов, означает, что я в теме, тогда да. Но все равно я богатый американец, никогда не страдавший от всего этого.

– Голосуете за демократов?

– Если это совершенно необходимо. Или за любую из новых партий, вот только по-настоящему эффективных у нас нет.

– Вам надо было голосовать за Перо, – сказала она со смехом. – Антиглобалиста, да?

Глобал она произносила как глоу-баль, последний слог рифмовался с именем Аль.

Да, но в его программе была куча всякого подозрительного дерьма.

– Вы же знаете, что такое дерьмо?

– Mierda[111], – ответила она.

– Точно. Слово ерунда означает то же самое – буквально, всякий мусор. То, что валится из шкафа, когда туда набивается слишком много вещей.

– Ерунда, – повторила она.

– Да.

– САНО – это не ерунда.

– Да, я тоже так думаю, – согласился он, глядя ей в глаза. Карие, чайного цвета.

– Нам нужна ваша поддержка.

– Нам? – Джордж повел рукой.

– Моим родителям тоже. Они нас поддерживают. Отдают часть денег, полученных за кофе. Правительство против.

– Ну еще бы.

Она продолжала смотреть на него.

– Сколько вам нужно? – спросил Джордж.

– Двенадцать процентов от цены кофе.

– Я не могу сделать так, чтобы заплатила компания. Это абсолютно незаконно. А это значит, что мы подставим всех, кто с нами работает. Как насчет десяти тысяч долларов прямо сейчас? Лично от меня? И нам не нужно будет впутывать в это компанию.

– Двадцать.

– Ну и дела. Да уж, вы просто что-то с чем-то.

– Я что и с чем?

– Вы очень… особенная.

– Спасибо. Значит, двадцать тысяч.

– Полагаю, чек вам не подойдет. Всей суммы наличными у меня тоже нет. Мне нужно будет позвонить в Штаты, запросить банковский перевод. Скажите только, в какой банк.

– Есть один банк в Тапачуле. Но нельзя, чтобы деньги переводили на счет. Нужны наличные.

– Позвоните в свой банк, пусть предоставят реквизиты, затем мы за ними съездим.

Она запросила реквизиты, он сделал звонок, и один мускулистый богатенький засранец из Нью-Йорка надул менеджера банковской группы, пообещавшего предоставить средства в течение суток. На следующий день они отправились в путь на одном из «Ленд Роверов» с плантации; проходимость у них была куда лучше, чем у джипа. Дорога к побережью заняла часа полтора, может, чуть больше. Она знала нужный банк, знала нужного банкира. Вся операция явно была нелегальной, поставленной на поток. Мексиканцы не могли легально вывести средства наличными, но тем не менее так и поступали. Все имело свою цену. Джордж так и не притронулся к деньгам. Сумма, меньшая, чем двадцать тысяч – он заметил, что большая часть была в долларах, – оказалась в желтом конверте. Курс песо падал день ото дня, и доллары в конверте здесь обеспечивали наилучшую процентную ставку.

– Сколько пришлось отдать? – спросил он Изабель по дороге назад.

– Три тысячи.

Он присвистнул.

– Могло быть хуже, – сказала она.

– Значит, Мехико?

– Да.

– Что же вы изучали?

– Вы будете смеяться. Поэзию. Вы, янки, всегда смеетесь над поэзией.

– Я не смеюсь над поэзией.

– Знаете какую-нибудь мексиканскую поэзию? Я имею в виду, знаете произведения? Цитировать по памяти не надо.

– Октавио Пас.

– Октавио Пас замечательный. Вы также должны узнать Хайме Сабинеса. Он из местных. Из столицы, с севера. Тукстла. Знаете, где Тукстла?

– Проезжал по пути сюда. Большой город.

– Сабинес родился в том же году, когда в Тукстле открылась библиотека. Первая библиотека в Чьяпасе. Он писал стихи о любви.

– Вот как.

– Лучше всех писал стихи о любви.

– Почему его стихи о любви лучше всех?

– Потому что они загадочные и, как сказать… из земли?

– Земные?

– Да, земные. Загадочные и земные.

– Почитаю его. Но, боюсь, на английском.

– Это лучше, чем ничего, – сказала она. Затем процитировала: – Un olor a tierra recién nacida, a mujeres que duermen con la mano en el sexo, complacidas…

Джордж взглянул на нее. Что-то было в ее улыбке. Так бросаться эротическими стихами в «Ленд Ровере»…

– Y se van llorando, llorando, la hermosa vida[112], – продолжала она.

– Плачут и плачут о прекрасной жизни, – ответил Джордж.

– Si, profesor[113]. Вы можете читать стихи на испанском.

– Достану книгу на двух языках.

– Хорошо.

Она почти ничего не говорила весь остаток пути, молчала вечером за ужином, а утром он с гидом отправился на другие плантации в горы. Выезжая с ранчо, он видел, как она стоит у ворот. Она проводила их взглядом, развернулась и направилась в лес. Не помахала вслед, не улыбнулась. Он понял: она ждала там, чтобы показать ему, что передаст деньги.

Он возвращался домой, гид отвез его в Уахаку, откуда прямым рейсом он долетел до Хьюстона. Когда он только прилетел сюда, ему пришлось лететь в Веракрус, затем на одномоторном самолете в Такстлу, затем брать напрокат машину до Тапачулы. Он никак не мог забыть того, что видел: горы, облака над их вершинами, розовое небо, звуки, доносившиеся из глубин тропического леса, то, как шумели птицы, насекомые, обезьяны и все прочие твари по ночам. Он не мог понять, зачем европейцы пришли сюда и все засрали. Хотя иначе его бы здесь не было, не так ли?

Вернувшись, он сказал Берку про двадцать тысяч долларов, которые передал ей, и тот чуть не взлетел со своего директорского кресла.

– Ты… что ты сделал?

– Это мои собственные деньги. Перевел через банк.

– Чувак, да ты, должно быть, конкретно на эту девку запал. След оставил почище, чем Шерман на марше через Джорджию. Ты просто ебнутый.

– Это благотворительный взнос в пользу бедноты, что живет возле ранчо. Я был тронут их силой и благородством. Не вижу в этом ничего плохого.

– Ага, теперь жди полицейский спецназ в гости. Это куда хуже, чем передать засекреченные сведения газетчикам. Тебя, наверное, просто пристрелят.

– Плакать по мне будешь.

– Ага, щас.

Планировалось открытие новых магазинов: в Денвере, Портленде, Лос-Анджелесе. На востоке: в Чарльстоне, Джорджтауне, Нью-Хейвене, Бостоне (трех), Берлингтоне. Велись дискуссии о том, стоит ли открываться в торговых центрах. Джордж настаивал на том, что иного способа пробиться на рынок в пригородах нет. Маленькие пригородные торговые центры. Отдельные здания на стоянках. Берк был против, но не на сто процентов, и собрания продолжались. Джордж обвинял Берка в снобизме.

– Элитные бренды основаны на том, что ты называешь снобизмом, – ответил тот.

Прохладительные напитки: холодный чай, холодный кофе средней обжарки, холодный американо (эспрессо с холодной водой). Холодные травяные чаи, сезонные.

Горячий чай и разные сорта кофе с парным молоком, вспененным молоком, теплым молоком (обезжиренным, однопроцентным, обычной жирности, смесью молока и сливок), соевым молоком, миндальным молоком. Или тот, что всегда предпочитали Джордж и Берк: черный. Клюквенный, померанцевый, мятный чай. Ромашковый, любимый чай кролика Питера, когда он объедался овощами из сада мистера Макгрегора. Джордж так и не мог забыть, что миссис Макгрегор испекла ебаный пирог с начинкой из отца Питера. Дети, слушая эту сказку, никак на это не реагировали – он спрашивал их после того, как прочел ее Нейту. Они принимали это как должное.

Джордж придумал продавать чай с липовым цветом. Сезонный, как блюда из тыквы. Он пользовался огромным успехом. Как горячий, так и холодный.

– Ты откуда его взял? – спросил Берк.

– Няня его заваривает. Собирает цветы в парке в июне. Хотя она совершенно серьезно сказала мне, что сама из Эквадора, но липовый чай в Эквадоре не пьют, только на Кубе. Ей такой заваривала tía abuela[114] родом с Кубы. С сахаром.

Прошло несколько лет, и липовый чай вместе со всем остальным стали продавать в семи сотнях магазинов в шестнадцати странах.

Some girl’s gonna see that dress and crave that day like crazy…[115]

Была середина девяностых, ей было уже почти сорок, и она решила смириться с фактом собственной бездетности; она не ожидала, что все выйдет вот так, не думала, что брак окажется столь недолгим и все так плохо кончится; во времена учебы в колледже она была весьма амбициозной и, как думали некоторые, пугающе умной, но никогда она не была повернута на мужчинах, браке или семье… Оказалось, все были такими заурядными. Когда ей было двадцать и она училась в Барнарде, после того, как она переспала со Сьюзен и ее парнем, всего один раз, несмотря на настойчивые уговоры повторить, у нее был роман с девушкой, со студенткой последнего курса философского факультета, которая, как догадывалась Анна, все еще не закончила свою диссертацию, что-то по феноменологии, Тейяр де Шарден в свете Хайдеггера или наоборот, она точно не помнила. И вот Анна снова взялась за прежнее, но знала, что долго все это не продлится. Следующую интрижку с женщиной стоит завести, когда ей будет шестьдесят. То есть в 2017 году. Этот год казался ей невообразимо далеким. Ей придется потрудиться, чтобы стхранить фигуру, и в шестьдесят женщины бывают привлекательными. Вот о чем она сейчас думала. Раз уж детей у нее не будет. Женщину звали Хелен, она была на шесть или семь лет старше Анны, рано стала знаменитой благодаря тому, что ее выгнали из частной подготовительной школы в 1970-м: сначала она отказалась снимать черные кожаные перчатки и солнцезащитные очки на занятиях, а во время футбольного матча подняла вьетконговский флаг под звуки национального гимна. Она помоталась по стране. Ездила автостопом. Мужчины, машины. То время оставило свой след в ее психике. Как и на теле, и в сексуальных предпочтениях. Кое-что она обернула себе на пользу: шесть лет или около того она зарабатывала себе на хлеб, будучи доминатрикс в Бруклине.

– Ты что, себе белье в «Таргет» покупаешь? – спросила Хелен. Хелен стояла перед ней на коленях, Анна положила руки ей на голову: странно было слышать ее голос и чувствовать, как слова вибрируют в ее черепе… Вибрации гласных. Беее-льеее… Хелен начала стягивать с нее трусики. Обычные черные трусики-бикини, кружево на талии, хлопок и лайкра.

Анна посмотрела на них.

– Что, неужели такие плохие? Мне кажется, выглядят вполне ничего.

– Нет, мне они нравятся, – сказала Хелен. – Конечно, больше мне нравится, когда они лежат на полу.

Она спустила трусики до самых стоп Анны, и та высвободила ноги: сперва левую, затем правую.

– Нет, ну в самом деле, «Таргет»?

– Да все с ними нормально, – сказала Анна. – Говоришь прямо как ебаные буржуа. Ты же была революционеркой, разве нет?

Слово буржуа породило в обеих разряд агрессии. Анна чувствовала прилив возбуждения, набегавшего волнами и откатывавшегося назад, затухая, нерегулярно, возникая вновь, встречаясь у берега, и что-то тянуло ее, влекло, словно подводное течение, словно губы Хелен что-то искали, и она пыталась отдаться им, но не могла. Не сейчас. Они остановились, тяжело дыша. Лицо Хелен было мокрым, блестело, она покрывала поцелуями живот Анны, оставляя на нем влажные следы.

Все началось с того, что на работе она принялась искать следы роскошной Сьюзен в интернете. Роскошная Сьюзен у библиотечной стены в ту ночь, когда дул ветер, этот ветер, взбегавший по ее ногам все выше, будто сильная рука. Заметка в журнале выпускников Барнарда[116]. Сьюзен жила в даунтауне. Они выпили; намерения Анны были вполне ясны, но Сьюзен была замужем и ей ничего такого не хотелось. Она настояла на том, чтобы Анна увиделась с Хелен. «Хелен тебе понравится», – сказала она.

Но она всегда возвращалась к мужчинам. Какая-то привычка: проклятая неутихающая тоска – по замужеству? По пропавшему брату? По вечно отсутствующему, хоть и живому отцу? Что-то типа восстановления сил. Но какое-то время она относилась ко всему этому несерьезно. Просто ей нужна была компания. Нужен был сексуальный партнер, мужчина определенного рода, которого трудно было найти, а ей попадались те, кого не стоило удерживать, не стоило держаться за них ради собственного благополучия. Они должны были быть умными, должны были быть безразличными, холодными и бесчувственными, как гранит, ни в чем не нуждаться, испытывая одно лишь влечение. И когда ей попадался достойный кандидат, конечно, она давала ему шанс. В конце концов, ей должны были нравиться такие мужчины. Но они немедленно принимали все всерьез безо всякого повода, и это было скучно, хоть и неудивительно. Мужчины так легко поддавались собственным грандиозным мечтам, видели сами себя в романтическом ореоле. И вот очередным трехмесячным отношениям настал конец, потому что мужчина сказал ей: «Я люблю тебя» – после секса, хуже момента и представить нельзя, хотя с ним любой момент был неподходящим. Еще до того, как он произнес эти слова, она чувствовала, что он уже готов это сделать. Она подумала: «Нет, не надо, только не это». Ее «Не надо!» совпало с его «Я лю…», – и больше говорить было не о чем. Она скатилась с него, перевернулась на спину, закрыла лицо руками, словно только что увидела, как умер ее друг.

– Лучше бы ты ничего не говорил.

– Я и не говорил! Я не закончил! Я остановился.

– Фактически ты это сказал, я все слышала.

– Это несправедливо. Мужчины порой действуют необдуманно. Ты должна знать, что на самом деле никто не говорит это искренне, ну разве что дедушка с бабушкой. Просто я это почувствовал. На пару секунд.

Она отняла ладони от лица и посмотрела на него:

– Знаешь, для идиота ты по-своему гениален.

– Я расплачиваюсь собственным бессилием. Что еще у меня есть? Что еще я могу сделать?

«Вот и обьяснение всему», – подумала Анна. Вот почему хорошие мальчики казались ей такими скучными. Они никогда не верили в себя.

22

Раннее детство Нейта по большей части прошло в округе Коламбия с Мариной и гувернантками по обмену, пока не пришло время для средней школы и Марина не получила должность в Госдепартаменте. Он проводил много времени с Джорджем в Нью-Йорке, ему там нравилось, и вообще он был легок на подъем. Джорджу иногда приходилось бывать в командировках, у Марины тоже была куча дел, но им помогала Лурдес, заботившаяся о Нейте, когда Джорджа не было дома и Марина не могла приехать на пару дней. Иногда, когда она заезжала, Джордж, возвращаясь, чувствовал, что постель пахнет ее духами, даже после смены белья. Мелочи. Трусики, забытые в корзине для белья. Длинный черный волос.

Нейта отправили в подготовительную школу Дарси, не такую элитную, как Университетская школа для мальчиков или Тринити, но близкую к этому и с более современным подходом к учебе. Принцип ненасилия в обучении давался куда тяжелей, чем ремень и розги. Последнее было понятно Джорджу, несмотря на то что уже в дни его учебы не применялось, будучи инструментом принуждения к послушанию. То, во что ты верил, твое мировоззрение, не имело никакого значения ни для школы, ни для учителей. Теперь же в школах хотели, чтобы каждый ребенок действительно верил в то же, что и остальные, а это уже совсем другое. Нейт был не особо популярным мечтателем, с уровнем интеллекта, близким к гениальному, на большинстве занятий он откровенно скучал, интересуясь лишь языками, музыкой и полными собраниями сочинений «Монти Пайтон» и Дж. Р. Р. Толкиена. В восьмом классе, как и всякий полнокровный американский мальчик тринадцати лет, он приступил к исследованию порнографии: так уж вышло, что он предавался пороку при помощи латинских источников. Он создал веб-сайт, посвященный им. В школе его заставили закрыть сайт. «Но что, если там не будет его имени?» – спросил Джордж. «Остальные ученики все равно узнают», – последовал ответ.

И Джордж обнаружил, что ему приходится проводить больше времени, чем ему бы хотелось, в компании заместителей директора, никудышных психологов и куратора, а также единственного защитника Нейта, призрачной фигуры монашески сурового доктора Дэвида Митерелло, главы хорошо известного в Дарси факультета классических языков.

Чуть позже, в восьмом классе, его снова пригласили в школу, чтобы побеседовать о Нейте.

Джордж позвонил Марине:

– Не хочешь приехать и разобраться, что там за хуета такая?

– Не хочу. Я и так разбиралась со всякой хуетой с детского сада по пятый класс.

– Что ты на этот раз натворил? – спросил Джордж у Нейта.

– Яблоки принес.

– Чего?

– Принес каждому по яблоку. Как живое клише. Положил по яблоку на стол, сфотографировал каждого, выложил фотки в Myspace. С комментариями. Цитатами каждого преподавателя, все такое.

– Очень информативно. Надеюсь, каждого ты изобразил в наилучшем виде, с искусным освещением.

– Я ж не из ебаного Делфта, – сказал Нейт[117].

Тут Джордж прищелкнул пальцами, словно наслаждался соло в джаз-клубе где-нибудь в Вилледж в 1957 году.

– Хорошо сказано. Рад, что все наши походы в Мет[118] не прошли даром. Но следи за языком.

Потом он спросил его:

– Нейт, ты можешь хотя бы притворяться сговорчивым и нормальным? Чтобы мне больше не приходилось ездить на все эти собрания?

– Я пытаюсь. А потом стоит расслабиться – и бац! Говорю что-нибудь безобидное на обществознании, типа: «Если женщины так хотят получить аборт и не могут, то зачем они вообще беременеют?» Оглянуться не успеешь, как я уже сижу в приемной директора, разглядывая номер «Нью-Йоркера» за прошлую неделю.

«Браун и Ко». Туалеты. Берку не давало покоя их ежедневное разорение, поток людей, днем и ночью появлявшихся в магазинах, чтобы воспользоваться его туалетами, женоподобные бариста, воннаби-хипстеры, отказывающиеся за ними убирать. Проблема была перманентной – он обеспечивал горожан бесплатными общественными туалетами, о которых велись речи вот уже пятьдесят лет; блядь, да он за всю страну один санитарил. «Браунс» и «Макдоналдс». Не самая желанная компашка. Он был туалетной бумагой и проточной водой для всей городской бедноты, для них он был ебаной Дороти Дей[119], а магазины постоянно находились под угрозой осквернения. Он ненавидел стариков и старух, которых часто видел в своих магазинах, когда заходил в какой-нибудь из них за чашечкой макиато и на разведку. Иногда они даже спали за столами, уронив на них голову. Он не верил в то, что коллеги хоть как-то борются с этими вторжениями, грязными туалетами и спящими бездомными, несмотря на двадцать служебных записок менеджерам за последние три года; большую часть из них он в ярости написал лично, но в отделе корпоративной коммуникации его посыл основательно смягчили. Его кофейные лавки должны были быть и большей частью являлись комфортными магазинами-салонами, местом, где можно было поработать, отдохнуть, уединиться, столовой, где в перерыве между приемами пищи можно было сделать домашнее задание: здесь правила белая эстетика, и они балансировали между городскими и пригородными брендами. Они менялись согласно нуждам покупателей, были равномерно распределены на местности, служили убежищем от улиц, но ебаные улицы, однажды потерпевшие позорное поражение, снова подбирались все ближе, и всегда чуткий Берк говорил, что чувствует эту вонь, чует ее даже в своем ебаном офисе. Его кофейни были в авангарде цивилизации. Черт, да они почти самостоятельно принесли ее плоды на линию фронта, они были аванпостом прогресса, где громоздились горы слоновой кости (в роли слоновой кости были кофейные зерна), и когда все снова покатилось в сраное говно, а он знал, что со временем так и случится, они были в двух шагах от превращения в грязные пончиковые на 14-й, где в 70-е и в начале 80-х было полным-полно торчков… куда Берк, Джордж и их друзья, бухие и упоротые после ночи в клубе The Mudd, заваливались, чтобы протрезветь, и смотрели, как нарколыги наваливают в стаканы с кофе сахар до самых краев, слушали, как пообтрепавшиеся последние старые евреи Нижнего Ист-Сайда с карманами, набитыми газетными вырезками, как всегда, спорят о том, как жестоко развращают деньги, и об истинной сущности классического социализма, основанного на труде. Самые громкие и жаркие споры были посвящены тому, можно ли вообще, при каких-либо обстоятельствах, верить тому, что в «Нью-Йорк таймс» печатают правду.

Все сильно усложнялось еще и тем, что в какой-то степени Берка больше нельзя было назвать боссом. Все их ебаное предприятие работало само по себе, без его участия. Когда он с Джорджем ходил по заведениям, работники его редко узнавали. По большей части лишь те, кто читал колонки светской хроники. Он входил в сотню богатейших людей в мире (в прошлом году занимал тридцать седьмое место), был в Белом доме, на телевидении, а они ни хуя про него не знали. Он попросил Джорджа сделать заметку: больше его фотографий, только его, на веб-сайте. И надо бы нанять агента по рекламе.

– Ты их постоянно увольняешь, – ответил Джордж.

– Ну, блядь, не могу же я уволить кого-то, сперва его не наняв. Или ее. Может, пусть в этот раз это будет «она». Да.

Кончилось все тем, что в очередной раз, оказавшись в одной из кофеен, он до смерти перепугал управляющую и бариста, когда они узнали, кто он такой, и сам убрался в туалете.

– Видите? Видите? Я таким не брезгую.

Он надел перчатки, взял большую губку – Джордж видел, что он жалеет об отсутствии съемочной группы, и сделал пометку: пусть ЛеЭнн, вице-президент по связям с общественностью, что-нибудь придумает с его профилем в сетях, так как в повседневности не осталось ничего, что нельзя было бы превратить в историю – он склонился над унитазом, и галстук свесился над ним же.

– И снимайте ваши блядские галстуки, – выругался он, и все засмеялись.

Количество случаев, когда Берку приходилось надевать галстук, увеличивалось пропорционально росту его социальных и политических амбиций.

– Заправьте его, а то я сам не могу, – попросил он управляющую и раскрыл руки, чтобы дать доступ к своей груди.

Она послушно подчинилась. Заправила между третьей и четвертой пуговицами ловкими пальцами. Джорджу немедленно захотелось поцеловать ее и сорвать с нее одежду. Странно, как мало для этого требовалось. Берк полил унитаз водой, спрыснул чистящим средством, оттер щеткой, отдраил губкой, вымыл раковину и зеркало другой тряпкой.

– Всегда берите разные для унитаза и раковины! – крикнул он, затем вытер пол шваброй, окунул ее в большое жестяное ведро и выжал двумя деревянными валиками, раз, два, и последний раз.

Когда он сказал:

– Вот и все, – персонал разразился аплодисментами, на что Джордж скривился, а Берк взмахнул рукой:

– Если вы не собираетесь аплодировать беднягам, которым приходится делать это по пять раз за день, то и мне не хлопайте.

Он посмотрел на часы:

– Шесть минут. Семь, ладно, семь минут. Я сделал все идеально? Вовсе нет. Но теперь тут хотя бы не так все засрано. С таким потоком клиентов, как у вас, нужно делать это каждые два часа. Составьте график. Пусть все страдают по очереди.

Он стянул перчатки.

– Вам нужны перчатки получше. Это мы вам такие поставляем?

– Да, сэр.

– Я с этим разберусь. А пока пусть каждый надевает две пары. Одну поверх другой.

Женщина, поэтесса, знакомая Джорджа и Берка из Ист-Вилледж, продвигала собственный литературный блог: выкладывала обзоры и комментарии о книгах, их авторах и литературном обществе, записанные чувственным голосом. Помимо нее постили и другие авторы, но она была основой всего проекта, растущей мини-знаменитостью из рода тех, что начали появляться на просторах Сети.

– Почту смотрел? Я тебе имейл про Айрис прислал, – сказал Джордж.

– Ага. Так ты ее ебал или нет? – спросил Берк, со скучающим видом изучая отчет по Мексике.

– Не, она не в моем вкусе. – Джордж попытался ее представить: худосочная женщина шести футов ростом, узкие бедра, беспокойный взгляд. – Это словно бабочку ебать, – продолжил он. – Крыльями хлопает, и ты весь в этих чешуйках.

– Да уж, ты определенно больной.

Отец Джорджа говорил точно так же: «Ты больной».

– Интересно она свой сайт развивает, – сказал Джордж.

– А, свой сайт. Веб-сайт. Итак, мы подходим к тому, на что ты явно хотел намекнуть: что нам делать с нашим по большому счету проходным сайтом.

– Интересно, что в Сети усилия индивида вознаграждаются больше, чем корпоративные, – заметил Джордж.

– Это ненадолго, – ответил Берк. Скептически относясь к потребительскому капитализму последних лет, Берк тем не менее служил ему и предвидел его победный рост вопреки всем идеям, всем переменам, ходатайствам о справедливости и даже здравому смыслу. Он будет расти, он победит и, наконец, взорвется, как козел, которого оставили в силосной башне. Будет жрать, пока не подохнет.

– Сейчас она может использовать эффектные фотографии, все, что угодно, фактически воруя их, ведь ее никто не останавливает, – сказал Джордж. – А вот нам придется раскошелиться.

– Ты просто оправдываешься.

– Ага, ну да.

– Так что там с нашим сайтом?

– Есть экземпляр для отзыва, красивые иллюстрации. Материалы с плантаций в Уганде, Мексике, Перу, достойные сыны земли, встречающиеся со знатью, чтобы им заплатили за выращивание кофе для драматургов из Гринвич-Вилледж и соцработников Верхнего Вест-Сайда.

– Звучит неплохо. У тебя верное видение нашей модели ведения бизнеса.

– Я шучу, – сказал Джордж. – Отчасти.

– И сколько трафика нужно для столь вдохновляющего материала?

– Минимум.

– Что еще?

– Думаю, к продажам это не приплести, но можно использовать в оформлении. Транспортные издержки таковы, что цены придется повысить, иначе мы потеряем деньги. Возможно, и то и другое. Доводим до ума программу онлайн-шопинга для владельцев кофе- и чаеварок премиум-класса с аксессуарами и парой брендов, выпускающихся крайне ограниченной партией. Будет спеццена на четырехфунтовые пачки зерен «Маунт Вашингтон» для тех, кто расходует их помногу.

– Молоть сами, что ли, будут?

– Ну да.

– Нет, – сказал Берк. – Нет. Четырехфунтовые пачки зерен или четыре по фунту молотого. Молотый будет продаваться в пять раз лучше.

– Издержки, – возразил Джордж.

– А ты попробуй. Подсчитай убытки. Потом вернемся к этому. С ограниченной партией то же самое. Сделайте так, чтобы никто не закрыл страницу, потому что у них нет кофемолки. Убеди их купить кофемолку, конечно, а молотый продавай придуркам, которым лень самим его молоть.

– С этой ограниченной партией одни неприятности. Эти зерна нужно молоть, а потом сразу же заваривать.

– Ну так скажи об этом. Объясни. А лучше всего – сними видео о том, как правильно это делать. Пусть там будет какая-нибудь дешевая, но надежная кофемолка. Вообще, скажи, что мы продадим кофемолку по себестоимости лишь ради того, чтобы они осознали, насколько прекрасен сам процесс.

– Я это учту.

Берк встал, начал делать растяжку. Когда он сидел в офисе, каждый час он уделял семь или восемь минут растяжке.

– Тебе бы тоже не помешало, – сказал он Джорджу.

– Я попозже в зал пойду.

Голова Берка опустилась между колен.

– Это совсем не то.

Он медленно выпрямился, как жираф, впервые вставший на ноги. Раскинул руки. Соединил их за спиной.

– Ты, блядь, сидишь целый день, и что тогда толку от часа, проведенного в зале?

Он снова сел, взялся за отчет по продажам.

– Ну а ты? – спросил Джордж, когда Берк поднял голову. – Ты-то ее ебал?

– Кого?

– Айрис.

– Было пару раз. И знаешь, ты прав. Все равно что бабочку пялишь. Почему мы продаем эквадорский кофе в Мексике? Почему не родной мексиканский? Разве это не бессмысленно?

– Так дешевле. Дороже обойдется продавать мексиканские сорта в Мексике, чем здесь. Не спрашивай почему. Продавать там – значит продираться через кучу бюрократических препон, и наоборот, они сквозь пальцы смотрят на экспорт, дают кучу субсидий. За валюту. Мы экспортируем их кофе – они зарабатывают, мы импортируем эквадорский – они опять зарабатывают. Ясно?

– Хреново, – вздохнул Берк. – Зерна из Чьяпас очень хороши для стандартной цены. Ебаные плантации закрываются одна за другой. Да ты и сам все знаешь. Думаю, у твоих друзей там деньги кончаются.

– У них их и не было.

– Интересно, сколько ты им забашлял.

Джордж молчал.

– Ммм?

– Да, да, тебе очень интересно, – сказал Джордж. – Я тебя услышал.

– Ха! Ну, надеюсь, ты хорошо замел следы перед старым добрым правительством Штатов.

– Это доля из моих налогов, идет как взнос на благотворительность, – пояснил Джордж. – Как похищенные письма. Прячь все на самом видном месте.

– А ты когда-нибудь запрашивал свое дело из ФБР?[120]

– Боже упаси.

– Что, даже неинтересно?

– Неинтересно. Ничуть.

– А я вот свое запрашивал, – сказал Берк.

– Когда?

– С год назад. И там упоминалось о твоих проделках.

– И слышать не хочу.

– И про девчонку тоже.

– Ну еще бы, – фыркнул Джордж. – Эти ребята даже в гондон обконченный залезут.

– Так ты с ней спал?

– Ни разу. У меня и…

– Не говори «в мыслях не было», это всегда вранье. Об этом всегда думаешь. В других местах, может, мыслей и нет, а вот в голове есть.

– Я даже подумать о таком не мог, не то чтобы сделать. Это было за пределами моих возможностей.

– Разве не романтично? Такие встречи, должно быть, и есть настоящая романтика.

– Ой, иди-ка ты на хуй.

– Ладно, проехали.

В Чьяпас было несколько сыновей и дочерей, желавших принять бразды правления семейными делами, которые шли туго, были подвержены внезапной перемене погоды, абсолютно непредсказуемому ценообразованию на рынке, где доминировала дюжина крупных игроков – одним из которых теперь был Берк, – и непредсказуемость эта была загадкой даже для них.

Берк оторвался от отчета по Мексике, поднял глаза.

– Был у нее один заскок насчет жопы, – протянул он.

– Че?

– У Айрис, – пояснил Берк.

– А, ну да.

– Она смерть как боялась, что я туда залезу, подпрыгивала футов на десять, если хоть пальцем ее там тронешь или вынешь хуй и направишь его чуть южнее…

– Ты имеешь в виду ее анальное отверстие?

– Ага. Несколько раз так бывало. Достаточно, чтобы понять, что она на этом повернута.

Он снова взглянул на отчет, взял его и швырнул в дальний угол.

– На своем анальном отверстии. Да. На своей маленькой складчатой копилке. Я, кажется, близок к тому, что не могу больше управлять компанией, разве что в качестве техники дзен. Мне надо отойти от дел, продать свою долю, открыть кафешку где-нибудь на отшибе. Например, в пустыне Сонора, рядом со старым городком с медными рудниками, на популярном туристическом маршруте. Официанток буду ебать, конечно, если согласятся. Сидеть да на ящериц пялиться.

– С трудом могу это представить, – хмыкнул Джордж.

– Год не благоприятствовал любви. Мне тут на днях натальную карту составили. Да не смотри ты так. Тебе бы тоже не помешало. И да, год для любви совсем неблагоприятный.

Может, он имел в виду своих подружек, а может, Марту, свою жену с тусклыми черными волосами. Восемь лет как на ней женат. Берка Джордж знал хорошо, Марту неплохо, а потому часто задавался вопросом, как они вообще умудрялись так долго жить вместе.

Джордж спросил его прямо:

– Как ты умудрился остаться женатым, учитывая то, что… ну ты понял.

– Что, что я трахаюсь со всеми подряд?

– Именно.

– Терпимость, близкая к слепоте, – ответил Берк. – Есть ли тот, кто проведет границы меж причинами долгой жизни в браке? Самобичевание. Мучительное бездействие. Борьба на смерть. Утешение в том, что тебя кто-то знает, что ты не один. Какое выражение Хасана ибн Саббаха все время использовал Берроуз? Ничто не истинно, все дозволено. Что-то типа этого.

Жена, Марта, была костлявой неврастеничкой с тягой к роскоши. Должно быть, это были открытые отношения, хотя Джордж слышал только о похождениях Берка, но никогда – Марты. Она выглядела так, что когда-то, может, и была тигрицей в постели, но сейчас – скелетоподобная, кожано-коричневая от переизбытка загара, густо накрашенная, покрытая лаком, переработанная – мысль о том, что она берется за старое, казалась Джорджу ужасной, за пределами любых извращений; она уже преодолела границы творчества Джона Уотерса и была на пути к гравюрам жизни Блейка, иллюстрирующим Дантов «Ад». С другой стороны… Однажды подумав об этом, теперь, вспоминая ее, он на мгновение представлял ее в скверно снятом порно. Он вспоминал определенные части ее тела: например, ее ступни, загорелые, жилистые, с набухшими венами, напедикюренные, нежные, как у ребенка, с вишнево-красным лаком; тощие грудки, свисавшие под закаленными в зале грудными мышцами; еще она часто не носила лифчик, и ее соски торчали, как гвозди. Он представлял ее – и представлял, что Берку это нравится, – затянутой в латекс, рычащей, помахивающей хлыстом.

На следующей неделе в офисе Берк спросил его:

– Ты что-нибудь чувствуешь, убивая белок? Когда ты за рулем? Переезжая их? Раньше я их жалел, а теперь живу за городом, и меня эти сволочи заебали. Спасу от них нет.

– Ты что, их целенаправленно сбиваешь? Гоняешься за ними?

– Конечно, нет, не в «Сильвер Клауде» же за ними гоняться.

Он действительно купил тот старый «Роллс» из сериала. Потратил целое состояние, чтобы привести его в божеский вид.

– Вот на 735-й дело другое. Шучу, шучу. Нет. Просто как-то ехал на «БМВ», и одна выскочила на дорогу прямо передо мной. Я ехал в зал, на баскетбол, белку я не сбил, но мне пришлось затормозить, выруливать, и вдруг я понял, что мне насрать, и поехал дальше. Какого черта они всегда перебегают улицы? Зачем? Разве они не могут бегать по веткам и проводам, как раньше, как им бог завещал?

– Жесть.

– Как она есть. Но это тебя освобождает. Как есть освобождает.

– Так наслаждайся.

– Наслаждаюсь. Еще как наслаждаюсь.

Идеи Берка: музыка. Он слушал, словно одержимый, как Гульд играет «Шестую пасторальную симфонию» Бетховена в переложении Листа, особенно тронутый первой частью: Allegro ma non troppo[121].

Ему понравился этот термин, и он захотел назвать так кофе: allegro ma non troppo. Задачей Джорджа было придумать, что будет представлять собой этот напиток. Слегка крепкий, немного сладкий, вполне насыщенный. Его описание. Понятным языком объяснить, что это вообще за хуйня такая. Как-то так. Одна картинка с рекламным текстом:

ALLEGRO MA NON TROPPO:

Согласно «Музыкальному словарю Гроува»: итальянский музыкальный термин, означающий, что исполнитель должен играть в не слишком быстром темпе.

Мы, в свою очередь, видим это так: кофе, который можно пить в любое время дня. Двойной низкокофеиновый эспрессо, полчайной ложки сахара, чайная ложка пышных густых сливок. С бесплатным миндальным бисквитом. Perfetto[122] – ma non troppo!

За права на использование термина по всему миру они отвалили «Гроув» сорок тысяч долларов, все варианты ради одного только термина. О, как продажники и франшизники вопили, желая заменить бисквит на печенье. Какой галдеж они подняли.

Берк встал на сторону Джорджа.

– Бисквит – значит, один бисквит. А печенья может быть много, и придется давать бесплатно минимум два. Мы пользуемся только нужными словами, а не всякой хуйней. И раз уж речь об этом зашла, не существует градаций совершенства. Либо да, либо нет.

– Это игра слов, – сказал Джордж. – Шутка, прикол такой.

– Хм-м, – протянул Берк.

– Возьми конституцию Штатов. Помнишь, что она призывает нас к образованию более совершенного союза? Так что скажи это Мэдисону[123].

– Хм-м. Непохоже, чтобы это написал Мэдисон.

Берк был фанатом американской истории. Это было частью его политических амбиций.

– Преамбула была написана Редакционным комитетом, насколько я помню. Очень современный подход был у этого комитета. Я это уточню.

Дни «Perfetto – ma non troppo!» были сочтены.

Чуть погодя подключились продажники и маркетологи Джорджа, производственный отдел разработал целлофановую упаковку для двух миниатюрных бисквитов, так что продажники могли торжествовать. Но недолго. Кофе был достаточно популярным, остался в меню, со временем от названия осталось только allegro. От бесплатного печенья решили отказаться. Аллегро стал двойным низкокофеиновым эспрессо (doppio) с молоком или сливками (не вспененными) и сахаром по вкусу. Соевый аллегро и «Аллегра». Сущий кошмар, если подумать.

В некоторой степени такой путь был типичным для продукции «Браун и Ко». Корпорация формировала индивидуальные особенности, из них постепенно рождался стиль, почти как у людей. Такова была теология Берка. Из этого происходило то, что он называл культурой. Джордж умалчивал о том, что культурой компании, в сущности, были фантазии Берка о богатых белых коммерсантах двадцатого века, расширенной версии людей, подобных Джорджу, понимавших, как ее создавать. Почему один стул годился, а другой нет. Зачем были нужны рабочие места с библиотечными лампами с зелеными абажурами. У них хотя бы не было картин с охотничьими собаками, оленями и тому подобного. Картины были более постимпрессионистскими. Верхневестсайдская версия масляных собак и лошадей. В этом было нечто сентиментальное, Джордж был не против этого слова, но не использовал его при Берке в отношении светского непринужденного досуга, который Берк считал ядром собственного «я» и собственной компании. Она не сочеталась с загаженными туалетами или арахисовой пастой с медом в тюбике, не совсем, но подобному никогда не позволялось выйти за пределы разумного. Характер компании несколько менялся со временем, мужал, развивался, был зеркалом мира, в нем отражалась история. Все это были слова Берка. Разумеется, и стиль компании менялся с годами, это было необходимо. Необходимо, чтобы выжить в этом мире, чтобы поддерживать к себе интерес; но перемены были контролируемыми, систематическими и всегда, всегда соотносились с истинным, ведомым твердой рукой, крепким характером компании. Так что можно было сказать – это действительно было правдой, – что культура эволюционировала. Но эволюционировала – как упорствовал Берк, хотя Джордж и говорил, что его упорство противоречит очевидному, – эволюционировала в пределах исходных нравственных лекал.

– У нас есть акционеры, – сказал Джордж. – Вот наши нравственные лекала.

– Нет, – возразил Берк. – Нет-нет-нет – акционеры суть дольщики – от слова «доля» – в том, что имеет установленный моральный облик, свод норм, и они знают это или должны знать. Это во всех бумагах, во всех проспектах. Повторяется постоянно. Это часть общей мантры.

Поэтому он так хорошо спал, вставал в пять утра и посещал тренажерный зал. Он верил в то, что «должно быть» действительно так и есть.

– Остерегайся ебучих банкиров, – предупреждал его Джордж. – Фондовых менеджеров. Срать они хотели и на моральный облик, и на нравственные лекала.

Анна нашла сайт знакомств, nerve.com, более продуманный, более ориентированный на секс, нежели прочие. И все-таки, судя по анкетам, по воскресеньям мужчины хотели читать газету, гулять в чертовом парке. Она решила, что каждый, кто постит подобную поебень, достоин смертной казни. Неужели не было ни одного, кто по воскресеньям просто хотел ебаться? Что вообще стало с мужиками?

Она сходила на несколько свиданий в Уильямсберге[124]. Там воочию можно было наблюдать действие денежной машины розничной торговли, там открывались новые рестораны, губительные, как напалм для джунглей. Одному из хипстеров, ее ровеснику, пытавшемуся выглядеть лет на восемь моложе, она сказала следующее:

– Проблема Уильямсберга в том, что с бедняками либо надо быть своего рода солидарным, либо быть их врагом. Они не привидения, не колоритные персонажи, не символы богемной жизни. Они живые люди, у каждого своя жизнь, и объединяет их не обычай, закон и выбор, как иные сообщества, но факт того, что все силы богатого общества брошены против них с предсказуемыми и смертоносными результатами.

Конечно, он стал возражать. Она уже поняла, что он безнадежен.

– Для тебя это как раз колоритные персонажи, – продолжала она. – Или заноза в заднице, в зависимости от того, как сильно от них пахнет мочой, какое у тебя настроение и насколько тот или иной безумен, пьян или назойлив. Ты не один из них, даже если решил, что находишься с ними в одном пространстве, по факту занимаешь их пространство, привносишь в него дороговизну, что будет сопровождать тебя всю жизнь. Они заложники этих улиц, а ты нет.

В шестом классе Нейт переехал в Нью-Йорк, и потребовалось какое-то время, чтобы они спокойно стали отпускать его в Вашингтон на поезде. Раз в месяц приезжала Марина – обычно утренним поездом в пятницу, обратно уезжала в воскресенье; и не раз, не два – никто из них не хотел считать сколько – они с Джорджем встречались днем в отелях. Ее карьера шла в гору, и она рассказывала Джорджу, что у нее было несколько парней, любителей костюмов в белую полоску, из тех, что чувствуют единение с вселенной, когда на них тот же галстук, что и у президента. Ни одним из них она не увлеклась надолго. Ее интересовала только карьера, и ее это устраивало. Они с Джорджем давно поняли, что жить вместе не смогут, но им все еще очень нравилось трахаться друг с другом, отказываться от подобного времяпрепровождения они не собирались, несмотря на то что благодаря всем сторонним интрижкам за шесть лет оно стало напоминать прерванный половой акт, растянутый во времени.

Берк, подобно Шрайку, докучавшему мисс Лонлихартс[125], называл Марину этим суккубом и постоянно твердил, что она высасывает из Джорджа жизненные силы.

Требовалось два-три визита, прежде чем Марина меняла отель, она предпочитала только лучшие. Ей нравился секс в дорогих отелях, а вот у Джорджа с этим были проблемы: едва ступив на порог уютного номера, он начинал думать о проститутках или самоубийстве. Первое ее устраивало.

Какой-то из дней 1999-го, после секса, Марина в халате, они пьют купленное им вино. Джордж потирал запястье, и она сказала:

– Надо мне сходить и купить тебе новую рубашку.

Дело принимало неожиданный поворот.

– Успеешь еще, – ответил Джордж.

Она сидела в мягком красном кресле в бледно-сером гостиничном халате, черные волосы, красная помада, подложила одну ногу под себя, как с картины. Волосы чуть растрепаны, в темных глазах мерцает теплое пламя. Вторая нога свесилась вниз, загорелая, голая. Это лицо и эта нога были причиной, по которой за минувший десяток лет Джордж так и не сумел завязать серьезные отношения с кем-то еще. Грусть заполняла его, как воздух – воздушный шарик.

– Как тебе удается все время поддерживать загар? – спросил он. – Февраль на дворе.

– Я часто бываю на югах, – ответила она. На югах, у них и среди других профессионалов, задействованных в выжимке прибыли, означало Мексику и другие страны Центральной Америки – Гондурас, Гватемалу и Сальвадор, но никто больше не имел особого отношения ни к Никарагуа, ни к Коста-Рике, по разным причинам; еще имелась в виду северная часть Южной Америки – Колумбия, Панама и, в случае Джорджа, Перу. Все страны к югу от этих назывались отдельно: Чили, Аргентина, Боливия, Уругвай. Все, что было севернее их, называлось югами.

– У тебя все еще шестнадцать? – спросила она.

– Чего?

– Рубашка шестнадцатого размера, если я правильно помню. И рукав тридцать четыре.

– Зависит от магазина. Иногда шестнадцать с половиной. Куда пойдешь?

– Пока не знаю. «Пол Стюарт»?

– Значит шестнадцатый. «Пол Стюарт», дорогие номера – откуда у тебя деньги?

– От тебя. Ты что, забыл? Я продала акции «Браун» на пике, кажется, летом 98-го. Вложилась в облигации. Три процента безналогового дохода, стабильно. Легко обналичить.

Потом они поехали к нему домой, она в своем вашингтонском костюме, он в своем нью-йоркском. Костюм ее слегка полнил, ее это не портило, но выглядело это забавно, так как голой она смотрелась совершенно иначе.

В холл вышел Нейт, посмотрел на них.

– А кое-кто ебался, – пропел он.

– Господи, Нейт, – вздохнул Джордж. Мать бросилась за сыном, он улизнул от нее и заперся у себя в комнате, хлопнув дверью.

– Мило, очень мило с твоей стороны говорить такое собственной матери, – крикнула она. – Тебе еще даже тринадцати нет.

Дверь чуть приоткрылась.

– Так ты этого не отрицаешь!

Дверь снова захлопнулась.

– Я его щас прибью, – процедила Марина.

– Ему это нравится, – усмехнулся Джордж.

– Что именно? Кто вообще думает о том, как его родители занимаются сексом?

– Это значит, мы близки, мы почти что семья.

– Ха! Не смеши мои тапочки.

Иногда Джордж все еще ездил на работу на подземке. Марина уехала; в понедельник в вагоне он увидел пустой рекламный блок, кто-то написал заглавными буквами по белому:

– НАМ ЛГУТ…

На его карманном PalmPilot[126] покоился файл, присланный из офиса, – история Берка. Должно быть, вице-президент по связям с общественностью сейчас был доволен, как слон.

Стив Берк, основатель и генеральный директор компании «Браун и Ко», делал первые шаги в кофейном бизнесе с одним фургоном и кучей краденых бумажных стаканчиков без крышек; сейчас, на пороге нового тысячелетия, он сетует на свое удручающее положение в списке богатейших людей Соединенных Штатов. В этом году он занял тридцать второе место, но, по его словам, ему бы хотелось оказаться в первой десятке. Однако он знает, что этому не бывать.

«Банковское дело, разработка программного обеспечения и здравоохранение, – говорит Берк – все зовут его просто Берк, – вот реальная индустрия, где наблюдается постоянный рост. Мало кто в здравоохранении имеет доход настолько высокий, чтобы вообще попасть в список. Так что остаются хеджевые фонды и цифровые короли».

Далее в своей меркантильно-философской манере он развивает мысль:

«В данных обстоятельствах богатство – это легенда, дым, манящий аромат. Набор символов и фантазий. Магическое число, перед которым шаманы жгут собранные на заре редкие коренья в строгом обряде под неведомые молитвы».

Звучит вопрос: собирается ли он делиться своим состоянием?

«Придется, – отвечает он. – Поступать иначе чересчур безнравственно. Просто помогите мне позабыть об этом списке…» – смеется Берк.

«Но вообще дело не в этом, – продолжает он. – Я пытаюсь понять, что для меня действительно важно. У нас есть благотворительный фонд, сейчас его целью является помощь тем, кто сажает, выращивает и собирает кофе, который мы продаем. Многие из них едва сводят концы с концами, и если им конец, нам тоже конец. Если некому будет работать – молодежь уезжает в города, – если дети фермеров оставят свои земли или продадут под коммерческую застройку, нам конец. Так что это ключевое направление нашего бизнеса».

Ему напоминают: причем то, на чем основана рентабельность компании «Браун и Ко».

«И это тоже верно, – соглашается он. – Теперь я чувствую себя грешником, которого строго отчитал за грехи местный проповедник».

У Берка большой особняк в штате Коннектикут, каждый день его возят на работу на темно-зеленом «БМВ» 700-й серии, он женат, у него взрослая дочь, он изучает буддизм.

– «Изучает буддизм»? – спросил Джордж.

– Хотелось бы, да. Я подумываю об этом.

– И ты вдобавок хочешь попасть в десятку супербогатых? Как это вообще сочетается?

– Человек полон парадоксов.

– Да уж.

Берк был в хорошем настроении, Джордж приписывал это статье, складно написанной и, что существенно, посвященной ему. Удачной вышла и фотография, сгладившая его жесткие, сухощавые черты.

– А что касается этого списка, – пояснил Берк, – то ясно, что я никогда не выбьюсь в десятку лучших, там сплошь финансисты и технари, ни одного торгаша. Но все дело в победе. В том, чтобы покорить вершину. И чтобы люди об этом узнали. Они даже сейчас мне кланяются. Я тебе клянусь, так и есть. Я же вижу, как они пополам сгибаются, когда я к ним подхожу. Это, конечно, безумие, но приятно. Потом они выпрямляются, как палка, чтобы быть на равных. Мне это нравится. Можешь называть меня малодушным.

– Ты малодушный.

– Но я хочу, чтобы мне это не нравилось.

– Значит, ты малодушный буддист.

– Вот видишь, ты все понял.

– Значит, мы достигли той точки, в которой наличие совести делает из тебя страждущего спасения, – заключил Джордж.

Берк заметно помрачнел. Джордж уже давно сделал вывод, что каждый генеральный директор все равно что ребенок, и он был рад, что ему достался этот карапуз, которого нужно было вести по нелегкому пути больших корпораций.

Мудрость Берка: нельзя вернуть все в исходное состояние, скрутить стрелки назад, чтобы доходы уменьшились. Особенно став публичной компанией. Здесь действовали определенные системы. Каждая новая запятая в цифре дохода, превышающей вложенный капитал, благодаря возросшему спросу, т.е. росту продаж, появлялась, когда что-то где-то урезали, пытаясь увеличить маржу на какую-то жалкую крупицу, в масштабе более чем двухсот магазинов превращавшуюся в ощутимую сумму. Рано или поздно приходилось думать о стоимости трудовых затрат. Это было необходимо. К этому принуждали банки, к этому принуждал рынок… вся система, вся гигантская американская капиталистическая машина неуклонно фокусировалась на сдерживании роста заработной платы, уходе от налогов и снижении стоимости товара. Неудивительно, что вся страна катилась к хуям.

23

Настал 2000 год, все пережили смену даты в календаре без каких-либо катастроф. Анна понимала, что ей следует радоваться новой работе. Быть довольной. «Разве ты не рада?» – спрашивали друзья. Да, это так здорово, я так этого ждала… Да, пришла пора. Пора что-то менять. Ха-ха-ха. Я подумала, что нужно решиться и сделать этот шаг. Почему бы и нет. Отсутствие денег плохо сказывалось на моем душевном здоровье. Ха-ха-ха.

Шаг навстречу деньгам. Настоящим деньгам. Насчет душевного здоровья она сомневалась. Каждая молекула ее тела содрогалась от ужаса. Авторитетная должность главы контрольно-правового отдела, шестьдесят второй этаж ВТЦ – она должна была радоваться. «Разве ты не рада?» – спрашивали друзья, подразумевая это же твоя социальная обязанность – радоваться своему выбору, одобрять и пропускать через себя, удостоверившись в том, что он истинный, утвердиться в нем! Позволить этому выбору и жизни, связанной с ним – дому, отпуску, одежде, тому, с кем ты встречаешься, ресторанам, которые ты посещаешь, и вещам, купленным тобой, – сформировать твой облик. И то, что ты утвердишься в своем выборе, поможет и нам утвердиться в нашем – ведь делать это необходимо, снова, снова и снова!

Такова была суть большинства солидных разговоров меж лицами свободных профессий: если речь шла не о работе, что сама по себе является моральным оправданием, то об утверждении образа жизни. Она пыталась, но часто чувствовала, будто к голове угрожающе приставили дрель, эти звуки так же лишали покоя. Важно было противиться этому, удерживать территорию, на которой никого нельзя было заставить принять поражение. Все за пределами привычного комизма в отделении по работе с банкротами было неприемлемым. Например, внешнее признание того, что история и культура насильно склонили их к жизни, невыносимой для их душ. Она понимала, что этого говорить не следует… Взамен звучало: Да, это прекрасно. Деньги, конечно, но помимо этого… Что? Что еще? Чувство собственной важности? Взрослой жизни? Вот так теперь говорили люди. Никто не заставил ее закончить фразу: работа, которая тебе нравится! Упакованные словечки, как пачки сыра, пластиковые, с отделениями, и крекеры. Или готовые ланчи компании «Браун» с вилкой и ножом, ломтиками киви, яйцом вкрутую и арахисовой пастой. Вакуумная упаковка. Долго хранятся. Ничто не способно их инфицировать, изменить состав, запустить процесс ферментации.

Процесс изменения.

Процесс движения.

Страшилась она не задач, поглощавших ее в процессе работы, так как работа в правовом поле ее всегда увлекала, будучи своего рода нарративной головоломкой, сплетением вымысла и реальности и наоборот; как и работа с людьми, хотя порой от них она уставала. Но в этом была своя культура. Утверждения, не подлежащие обсуждению. Права человека? К ней было так много вопросов: о ее профессиональной ангажированности, о личной жизни. В конце всего всегда стоял знак вопроса. «Вы и правда так думали? В самом деле? Но теперь вы ведь больше так не считаете, да? Мы здесь о такой хуйне даже не думаем. Вот в отделе субсидий другое дело. Можете перевестись туда, но получать будете в пять раз меньше, чем здесь…»

Неизбежно требовалось подавление личности: можно было симулировать любовь, но не работу. А работа – никто не желал в этом признаваться – меняла тебя. Ей не хотелось быть тем, кем ей предстояло стать. Не хотелось одеваться так, как ей приходилось одеваться. Разница с тем, как она одевалась раньше, была невелика, только сейчас этот вопрос управлялся сверху. Ей мерзко было слышать слово «деньги». Но так оно и было на самом деле. Не было ни одной вразумительной причины соглашаться на эту должность, кроме ежемесячного снятия четырнадцати тысяч долларов со счета и небольшого шестизначного бонуса. Примерный доход за весь год составлял триста тысяч долларов. За квартиру она платила немного, ей там нравилось, и съезжать не хотелось. Она могла откладывать премиальные плюс еще немного, уволиться через десять лет и делать все, что ей будет угодно. Почти ничем не помогая неимущим. Через десять лет их будет куда больше, чем сейчас, – она работала на тех, кто об этом точно позаботится.

Это было так здорово.

В отличие от той ночи, когда ей было девятнадцать, когда на двухсотлетии они с Джорджем накурились на песчаной свалке у реки – теперь там вырос целый город, – в башни можно было попасть прямо со станции подземки, оттуда же уехать и так и не увидеть их, не осознать, насколько они огромны. Когда ты был совсем рядом с ними, башни бросали вызов твоему восприятию масштаба. Приближаясь к ним на плазе, будучи у самого подножия, ты мог видеть, как широки эти массивные офисные здания, но чтобы увидеть, как они высоки на самом деле, нужно было смотреть вверх, далеко-далеко, и оттуда нельзя было разглядеть их вершин. Для этого нужно было находиться в паре кварталов от башен, только тогда их можно было понять. И она понимала, что те, кто здесь работает, не могут их понять: так в семье, где все слишком близки друг к другу, нельзя осознать масштабов отдельной личности. Все эти разговоры о лифтах, куда пойти из главного вестибюля, как потом вернуться назад на лифте, лифте, лифте. Люди были одержимы лифтами. Лифты были опасными, бесчеловечными, слишком большими, двигались слишком быстро, время от времени грохотали, содрогались, напоминая тебе об этом. Анна работала здесь с осени 1999-го и за это время уже дважды слышала, как кто-то кричит в лифте. Дважды. Тяжкий удар. Грохот. Ускорение. Трудно было поверить, что ты когда-нибудь остановишься. Принеси домой опасное животное, и оно вскоре станет центром всеобщего внимания. И в том и в другом случае тобой овладевал скрытый страх смерти. Неосознанный. Лифты – все говорили о лифтах, но никто не вспоминал про теракт 93-го[127]. Эта тема была запретной. Это было настоящей опасностью, а не просто воспоминанием. Тогда, конечно, здесь все было иначе. Теперь сюда стекались все эти ебаные деньги. Четыре инвестиционно-банковские фирмы с посредниками, такими, как она, осуществлявшими контроль нормативно-правового обеспечения ведения дел с фирмой «Морган Стэнли», нанятыми в довесок к юридическому отделу. «Морган Стэнли» следовали нормам примерно с той же охотой, с какой медвежатник желает того, чтобы все сейфы стали цифровыми.

После Нового года, когда самая отвратительная часть зимы была позади, она стала встречаться с Генри, издателем, в профиле которого значилось (да, действительно, она поклялась их пролистывать, и без капли иронии она просто не могла в это поверить), что по воскресеньям он любил валяться в кровати, читая «Нью-Йорк таймс», но ей понравились его очки и остроумная цитата – как и следовало ожидать, сейчас он ей пиздец как наскучил.

Стояла ранняя весна, они гуляли в парке. Она ждала, что теперь в своем профиле на Nerve.com он укажет, что любит весенние прогулки по парку.

Нагулявшись, на поздний ланч они забрели в бар Smoke, там играли джаз и по выходным подавали бранч. Было уже поздно и для бранча, и для ланча, и, кроме нее и Генри, там почти никого не было. У стойки была пара друзей бармена, пара официанток и склонившийся над тарелкой паста бьянка с жареными овощами за столиком рядом с ними сидел владелец заведения, Андре, который представился и вскоре объявился с бутылкой вина, пряного красного тосканского, сочетавшегося с пряными итальянскими сосисками и фриттатой с рапини.

Анна немедленно ощутила, как сквозь нее прошел электрический разряд сексуальности, исходивший от Андре. Вероятно, ему было за пятьдесят, он был одет в безупречный твидовый пиджак, черную рубашку, угольно-серые брюки; небольшого роста, но атлетично сложен, и выражение его живого лица менялось, словно щелкал затвор фотокамеры. Уже через десять минут, а может, даже и пять, она поняла, что вернется сюда одна и переспит с ним. Также она поняла, что он тоже это почувствовал. Генри – который в некотором роде был типичным нью-йоркским мужчиной, добродушным, хоть и не всегда неподдельно, относительно милым, всегда готовый выслушать чужие жалобы и полагавший, что его жалобы могут быть кому-то интересны, – Генри совершенно ни о чем не подозревал.

И она, сославшись на работу и головную боль – одновременно! – избавилась от Генри и почти через час вернулась обратно в бар. Улыбнувшись Андре, уселась за столиком, он немедленно присоединился к ней.

– Вы вернулись.

– Да.

Он тоже сел. Они заговорили.

– Я владелец ресторана, – сказал он между прочим. – Это нелегкий труд. Словно быть женатым на злобной женщине, к тому же все время больной.

– А вы женаты?

– А почему вы спрашиваете? Вы ведь уже поняли, что нет.

– Но когда-то были.

– Так со всеми бывает.

Он сказал это по-средиземноморски, равнодушно пожав плечами, так что возражать не пришлось.

– Хотите выпить? Я плачу.

– Чаю, – сказала она. – «Эрл Грей». Без молока.

– Как насчет вина? Может…

– Нет. Чай.

Он кивнул барменше, и та подошла, чтобы принять заказ. Кроме них в зале сидела всего одна пара. Она заключила, что официантки появятся только к ужину. Или придут новые. Себе он заказал эспрессо, Анне – «Эрл Грей», ее порадовало, что принесли заварной чайник. Чашку обдали кипятком. Она сказала, что ее это весьма впечатлило, на что он ответил: это же база. Но она видела, что он доволен. Доволен тем, что ей угодил.

Поговорили еще немного. Она обходилась минимумом фраз.

– Вы знаете, почему я вернулась.

– Вам у нас понравилось, – ответил он, обводя рукой помещение.

Она рассмеялась.

– И?

– Я полагаю, между нами возникла некая связь, – продолжила она, не выпуская чашку из рук.

– Да, мне тоже так показалось.

Она сказала, что живет неподалеку. Он мог уйти с ней прямо тогда, мог взять ее номер, она не знала наверняка, как он поступит и мог ли он вообще уйти из ресторана.

Он взял ее номер.

– Вы поздно ложитесь? – спросил он.

– Если в этом есть необходимость.

– Предположим, что есть.

– Тогда конечно.

– Я позвоню вам, когда закроюсь. Далеко отсюда пешком?

– Минуты две, может, три.

– Две, – сказал он. – А может, полторы.

Итак, он сам закрывал заведение. Не спать допоздна она не собиралась – спать она ложилась при любых обстоятельствах, если могла, – проснется, когда он позвонит.

Дома она покормила своего капризного кота.

– Ладно, так тому и быть, – сказала она.

Она оставила его на кухне, клевать свой корм. Подумала о Генри, которого собиралась предать. Или нет, не предать. Прсто раздавить. Она ничего ему не обещала, она вообще никому ничего никогда не обещала. Генри жил в оковах расхожего мнения… Скоро случится то-то и то-то, будет большой прорыв. То-то и то-то интересно. Выставку Гогена видела? Просто невероятно. Только ничего невероятного там не было: темные стены, слабо освещенные комнаты, отчего картины утратили всю свою экзотичность. Гоген при таком свете – бред, да и только. Картины казались любительской мазней. Ничего интересного, мертвые полотна. Его резьба по дереву была великолепной, изящной, словно делом рук его дальнего, вечно чужого родственника. Само дерево глубоко притягивало ее: разглядывая тропическое барокко его гравюр, Анна поймала себя на мысли о том, что ей хочется обладать не гравюрами, но самим деревом. Может, сделать из него что-то поменьше, что-то более человеческое, примитивное. Что-то, что можно держать в руке, чувствуя его плотность, глянец и красоту.

Если бы она поделилась своим мнением с Генри, он бы начал мямлить: «Я думал, что это хорошая выставка, мне так понравилось…» Он не мог с ней спорить, так как его мысли были просто наклейками на его мозге, а не плодами его умственной деятельности.

Она сказала коту, Толстому Арбаклу, Пухлому, Жирничу: «Жирненький мой кошара, сегодня к нам кое-кто придет, и он тебе не понравится. Я уверена, что тебе он не понравится».

Она почесала его шею, потом за ушком. Он осторожно хватал кусочки корма, будто бы из одной лишь необходимости, беспристрастно. Он так всегда делал. Классический представитель амбивалентности и надменности.

Ее мобильник – она не забыла, что нужно положить его на прикроватную тумбочку, помылась, залезла в постель, принялась за чтение. К половине десятого она заснула, кот вытянулся вдоль бедра, хвост рыскал меж ее ногами, и она чувствовала его, шерсть, косточки, сквозь одеяло, каждый взмах, пока не уснула.

Когда позвонил Андре, она сразу проснулась, она знала, что это звонок от него. Она сказала «привет», он сказал «привет». В его голосе появились нотки сомнения, в нем больше не было прежней уверенности. С мужчинами всегда так: чем они ближе, тем сильнее чувствуют, как земля содрогается у них под ногами. Она предпочитала уверенность.

– Который час? – спросила она.

– Полвторого, – ответил он.

Она подняла голову, прищурилась. На ее часах было 1:47. Один из этих, значит. Любителей все приукрашивать. Был вынужден. Не мог не сделать.

– Я закрываю ресторан, – сказал он. – Запираю дверь.

Она назвала свой адрес, он удивился, что она живет совсем рядом. Предложила немного сполоснуться, пока он на работе, чтобы не пришлось мыться здесь.

– Говоришь прямо как школьная учительница, – послышалось в трубке. – Или как там ее, медсестра. Проверю кое-что на кухне, закроюсь, буду минут через десять.

Она издала слабый возглас одобрения, означавший, что она в теплой постели, ждет его, как свежая булочка в салфетке. Он повесил трубку. Ей понравилось раздражение, прозвучавшее в его голосе.

Она лежала в кровати и неспешно мастурбировала, ласкала свои соски, слегка выгибаясь в талии, и ждала его. Когда зазвонил домофон, кот был изгнан в комнату поменьше, заперт, затем она впустила его в дом. Слушала с четвертого этажа, как он взбирается по лестнице, – очевидно, он предпочитал не пользоваться лифтом. Кроме черной шелковой ночной рубашки, на ней ничего не было. Ее кожа покрылась мурашками на холодном ночном ветру, ворвавшемся сквозь входную дверь, приоткрытую на фут. Он вошел, источая еле слышный запах ресторана, куда сильнее от него пахло свежестью весенней ночи. Короткая кожаная куртка. Она положила ладони на его мускулистые плечи, позволяя расмотреть себя в тусклом свете кухонного окна за спиной и маленькой лампы за углом, в гостиной. Они поцеловались, он раскрыл ее ночную рубашку, исследуя ее тело. Удивительно, но его руки не были грубыми, несмотря на то, кем он работал. Он коснулся ее лица, затем ее тела… Она расстегнула его ремень, расправилась с пуговицей на брюках, нащупала рукой его член. Он поцеловал ее в шею. Спустя минуту она убрала его руку, села на корточки, стянула с него штаны, высвободив его. Все его тело было твердым, компактным, даже выступающий живот был упругим, плотным, немного жирка, еще ниже крутой угол тазовых костей – кости, как у злобного мужика из деревни. Толстый, крепкий член, не слишком короткий, но все-таки. Она лизнула его, обхватила губами, почувствовала, как он преображается. Просто удивительно, когда это случалось – как менялись их члены, когда берешь их в рот, всегда есть элементы сюрприза, скрытая сила, столько лет прошло, а она все еще удивлялась этому. Все равно что иметь джетпак.

Он был хорош. Любил женщин, это было заметно. Очень умело пользовался руками; когда он кончил, она кончила следом под его пальцами, и они задремали.

Примерно за час до рассвета небо побледнело, стало светлей. У него стоял, и он прижался к ней. Но она чувствовала что-то еще.

– Господи, ебанарот!

Он вскочил с кровати. На ней стоял кошак. Хвост трубой. На тыльной стороне ладони Андре по диагонали красовалась свежая царапина. Она засмеялась.

– Прости, – сказала она, но не могла остановиться. – Знакомься, это твой соперник.

Она сняла кота с кровати, отчитала, но беззлобно, он смотрел на нее, сидя на полу той комнатки, где она закрыла его в первый раз, наверное, забыла про задвижку. Вернулась в постель к Андре, он устроился сверху, между ее ног, и выделывал всяческие приятности языком и губами, но обычно ей это наскучивало; никто из тех, с кем она спала, не смог по-настоящему завести ее так, и чуть погодя она медленно отстранилась, обняв его, поцеловала его, пробуя саму себя на вкус. У него еще не встал. Она легко коснулась его, почувствовала движение.

Было уже далеко за пять утра, когда он встал с кровати.

– Опаздываю. Надо ехать на рыбный рынок.

– Шутишь?

– Ничуть.

– Когда же ты спишь?

– Сплю по ночам, может, часа четыре и днем немного. Иногда ложусь утром в одиннадцать, если все нормально, тогда сплю до двух. С ланчем управляется барменша, это нетрудно. Но иногда я вообще не сплю.

Он направился к ее ванной комнате. Его плоский зад состоял из двух прямоугольников, встречавшихся над ногами. Умеренная волосатость. Спина широкая, слегка сутулая. Каждая часть его тела так и кричала о том, что он крестьянин. Она уже решила, что позвонит на работу и скажется больной, поработает дома.

– Я могу воспользоваться душем? – спросил он.

– Конечно.

Через минуту она встала, взяла кота на руки и зашла в ванную. Он снова принялся ласкать ее пальцами, и она кончила: два пальца, остальные сжаты в кулак, внутрь и наружу, и теперь вся ее вульва затекла после этой долбежки: губы, лобок, капюшон клитора. Ощущение было такое, что она держит между ног кошелек, что изменилась даже ее походка, но она сомневалась, что это было видно со стороны. Она наблюдала, как он моется в душе, за движениями, искаженными стеклом. Коту не нравился пар, и он выскользнул из ее рук и сбежал.

– Желтое полотенце свежее, можешь вытереться им. Хочешь позавтракать? Кофе?

– Некогда. Обычно в пять я уже выхожу.

Он ей солгал. Это было так смешно, так бесхитростно, как будто каждый раз, когда они лгали, звенели колокольчики, и звон слышала не только ты, но и они тоже, и все равно лгали, и никто никогда их не останавливал. В какой-то момент после вчерашнего секса она пошла в ванную, повесила там свою ночную рубашку, теперь она надела ее снова. Он был не так плох. В дверях она поцеловала его, сказала:

– Мне понравилось. Если захочешь еще потрахаться, позвони часов в девять, и я тебе скажу, свободна или нет.

Когда он улыбнулся, она поняла, что он вырос не в США: по зубам.

– Ладно, ладно, – сказал он и сбежал вниз по лестнице. Так уходили мужчины: они всегда казались ей маленькими мальчиками, что шли в школу. Слегка нахальные, да, энергичные, но всегда с неким чувством вины, радостные оттого, что можно улизнуть.

Телефонный разговор с компанией, обслуживавшей ее кредитку. Она вывела деньги из банка, деньги на счет не пришли. Перевод задержали, взяв с нее комиссию. Она сказала оператору: «Раньше перевод никогда не задерживался на шесть дней. Почему так произошло?» Потребовалось больше пятнадцати минут, включая одиннадцать минут ожидания, чтобы провести платеж, снять комиссию, минут, в течение которых ее душу разъедала бюрократия, без всяких объяснений – банки и компании по обслуживанию кредиток поступали так, потому что в каком-то проценте случаев никто не подавал на них в суд; быть может, существовал какой-то алгоритм, по которому каждый месяц это случалось с определенным количеством счетов, когда деньги приходили на счет за день до окончательного срока исполнения. Она усмирила свой гнев. К чему все это? Это же капитализм.

Когда она немного успокоилась, зазвонил домофон.

– Кто там?

– Генри.

– Генри?

– Могу я подняться?

Новая вспышка гнева. Безмозглые мужики, только укорачивают ее ебаную жизнь. Она впустила его, открыла ему дверь. Она знала, что будет дальше. В последний раз, когда она с ним виделась, она с ним порвала, оттрахала его и отправила домой. «Признайся, – сказала она, слыша, как он поднимается по лестнице, – ты задурила бедняге голову».

– Нам надо поговорить, – сказал Генри.

– Нет, не надо, – возразила она. – Уже поговорили. А потом у нас был секс. Помнишь? Так что дело в шляпе, так?

Как она ни пыталась, у нее не получалось не быть слегка язвительной. В ее настроении легкая язвительность означала попытку быть доброй.

– Но должно же это что-нибудь значить. Это же не просто случайность. Ты говоришь, что между нами все кончено, потом мы идем в постель, и вот теперь…

– Что теперь? А что теперь? Ты помнишь, что я сказала? Последние слова? То, что мы с тобой трахались, не означает, что нам не нужно разойтись, а еще я сказала, что говорю тебе об этом, потому что не хочу загонять тебя в тупик.

– Но я уже в тупике.

– И почему я не удивлена? Ладно, смотри. Это было хорошо. Секс был классный. Секс после расставания. Я стояла вон там. Одетая. Почти полностью. Юбка задралась. Нравится тебе этот звук? Мне нравится, как юбка скользит по чулкам. Очень сексуально звучит. А сегодня у меня мозги немного в другом месте. Только что я целый час провисела на корпоративной линии. Не морочь мне голову своими чувствами, Генри. Жизнь и так дерьмовая. Это просто секс. Если нам он нравится, если он нам слишком нравится, наверное, все усложняется. Но, честно говоря, случилось совсем не это, и этого не случится. Между нами. Без обид.

– Без обид?

– Да, именно так. Без обид. Я имею в виду свой образ мыслей, а не твои личные качества. Или твои сексуальные способности. Или твой член.

Он поднялся; вид у него был совершенно жалкий. Слегка скривился при слове «член». Она ощутила жалость, легкий наплыв материнской заботливости или нежности, ее раздражало то, что он будил в ней эти чувства. Он не был плохим человеком, но страдал от синдрома абсолютно-скучного-парня. Она села на оттоманку рядом.

– У тебя красивый член, – сказала она. – Я не шучу.

И это было правдой. Поразительно, но у тощих, костлявых парней часто были большие, крепкие члены, а у больших, крепких парней часто бывало наоборот. Она дотронулась до него: да, вот он, готовый к бою, наливается кровью под выцветшим денимом… его скучных, светло-голубых, немодных джинсов. Одевался он как Вуди Аллен. И говорил как персонаж из его одуряющих драм. Она убрала руку.

– Генри, Генри. Тебе сорок шесть лет. Мы встречались целый месяц.

– Семь недель.

– Ладно, семь недель.

Она сомневалась в этом, но не было нужды уточнять.

– Не плачь. Не плачь, Генри. Ни здесь, ни где-то еще. Господи.

– Прости. У меня в голове все вертится слово «заурядный». Ты сказала, что я заурядный.

– Может, для Нью-Мексико ты незаурядный. Но не для Верхнего Вест-Сайда Манхэттена…

– Прости. Меня это слово просто в бездну швырнуло. В бездну серости. Серую бездну.

– Ну вот, Генри, ты впервые за все это время сказал что-то интересное.

– Может, просто дашь мне немного времени?

– Нет, Генри. Время не сыграет нам на руку. Я буду лишь больше злиться. Давай разойдемся, пока наши отношения не стали токсичными.

– А разве вот это все не токсично?

– О нет. Ничего подобного.

Что посеешь, и так далее: потом она узнала, что Андре поебывает не одну, а сразу двух работающих в ресторане официанток. Часто после закрытия.

– О боже, – сказала она. – А потом ты приходишь ко мне и ложишься в мою постель.

– Нет, нет. – Он вскинул руки, как два миниатюрных щита, блокирующие ее слова. – В другие дни. Не в тот же самый.

Что такого особенного было в некоторых мужчинах? Он был не так уж хорош собой. И все же женщины падали перед ними на колени, словно от них исходил какой-то звериный запах. Он не имел никаких сомнений, никаких дурных предчувствий, просто хотел тебя трахнуть. Это читалось в его глазах. Он не смотрел на тебя как на кусок мяса. Он смотрел на тебя, и в его взгляде было желание.

То, что ее фирма была воплощенным злом, отрицать было невозможно. Ей понадобился всего месяц, чтобы полностью это прочувствовать, хотя она и так сразу все поняла. Три четверти всех дел они вели с «Морган Стэнли», это было первой явной уликой. В самом деле, в ВТЦ их офис находился на этаже под группой банковского регулирования «Морган». Для входа на этаж «Морган» и ей, и ее команде достаточно было просто провести пропуск через считыватель. Ее фирма оказывала поддержку моргановскому отделу контроля корпоративного регулирования. Формально это было их обязанностью. Выполнять условия «Морган». В начале карьеры, в совершенно ином контексте, представляя интересы одного лица в деле комиссии по вопросу равных возможностей занятости, она побывала в офисе «Морган», в мидтауне, и, когда закончилась встреча с кадровиками и корпоративным советом, зашла в лифт, а с ней какой-то наглый партнер с четырьмя подхалимами. Двери закрылись, пару секунд стояла тишина, и он недовольно процедил: «Я плачу этим чертовым юристам не для того, чтобы они мне говорили, что я чего-то не могу сделать. Я им плачу, чтобы они нашли способ, как это сделать».

Она стояла сбоку и чуть позади, присмотрелась к нему: он ее не замечал. И скорее всего не заметил бы даже лицом к лицу. Ростом он был ниже всех своих лакеев. Волосы цвета бледного шифера. На лице перманентное выражение презрения ко всему и всем вокруг, словно высеченное скульптором. Люди подобного рода были знакомы ей, как рак знаком онкологу: она не знала истинной причины, но могла оценить распространенность, эффекты, знала, что это неизлечимо, что он неизлечим. В тот же самый миг ей открылась суть компании – тоже неизлечимой. В компании даже не знали, что все глубоко больны. Ей необходимо было двигаться, необходимо было подпитывать себя, и вот чем она занималась, и чем больше росла, чем больше чужого бизнеса поглощала на своем пути, тем больше ей требовалось движения, тем прожорливей она становилась, и к середине 1999 года, когда она согласовала контракт о присоединении дочерней фирмы внизу для контроля корпоративного регулирования, компания ползала в мрачных безднах, пожирая всяческую дрянь; контроль регулирования был ложкой горчицы, которой приправили все это поглощаемое дерьмо, каплей в море. Важны были только деньги. Некоторое их количество можно было получить, просто сплясав и повязав узел на галстуке так, чтобы одобрили в правительстве. Добывать их было уделом маленьких людей. Таких, как она, и ей к концу года должны были заплатить триста двенадцать тысяч плюс премиальные. Что ты будешь делать со всеми своими деньгами, Джон?

24

После Генри, после Андре несколько недель она провела в изоляции. Ей хватало работы, чтобы избегать небольшой группки своих друзей. Свидания ее больше не интересовали. Она пыталась есть здоровую пищу, пассеровала овощи, варила коричневый рис. Читала книги, по ночам смотрела фильмы – в основном японские, она вновь была одержима Японией. И корейские. Корейские фильмы были полной дичью. Но иногда ночами она продумывала всякие варианты, кормила мистера Арбакла и выходила куда-нибудь, чтобы поесть в одиночестве. Так было и в эту ночь. Людное место, в переулке на углу у Коламбус-авеню, по неизвестной причине носившем второе имя Томаса Эдисона, Алва – вкусная еда, когда она пришла, все столики были заняты, как здесь вседа бывало после восьми, но было место у барной стойки. Она уселась на стул, с собой у нее была книга, небольшой роман Кавабаты о писателе и женщине моложе его, с которой у него был роман, когда ей было шестнадцать. Женщина стала известной художницей, но он, говоря общепринятым языком, разрушил ее жизнь; и все же жизнь ее не рухнула, но стала особенной, так как, будучи женщиной, она обрела над ней контроль. После романа с писателем она отказывалась выходить замуж. Стала именитой художницей, поселилась с женщиной помоложе, тоже художницей, ставшей ее протеже и любовницей. Сцены с их участием были острыми. Как колючая проволока. Кавабата любил извращенную чувственность – искаженную горем, издевательствами, современностью. Анна заказала сибас с фисташками, луком-шалот, тимьяном, рис, шпинат и цукини. Рыбу она никогда не покупала и не готовила ее дома. Зеленый салат, ломоть вкусного хлеба с маслом.

И она сидела, ела и читала о Киото и Токио 1960-х. В какой-то момент слева от себя она увидела широкоплечего мужчину; его можно было бы назвать высоким по тому, как он держался, но она поняла, что в нем было меньше шести футов; примерно ее возраста, вполне хорош собой, оценивающе рассматривал ее. Смогла бы она когда-нибудь понять, что чувствовали мужчины, когда смотрели на нее? Уже больше трех десятков лет она была объектом их внимания, все еще нервировавшего ее, все еще нравившегося ей или раздражавшего ее. Иногда пугавшего. Она хотела, чтобы мир стал таким, где право смотреть на нее, оценивать ее красоту, ее интеллигентность, ее чувственный потенциал могла даровать лишь она: кому-то – да, кому-то – нет. Разумеется, такой возможности не было и не будет. Но взгляды почти всегда были хищническими: она чувствовала их даже из переулков за полквартала отсюда. Из окон. Чувство было безошибочным: если она ощущала их, значит, так и было. Постоянно приходилось теребить свитер, поправлять юбку, подтягивать джинсы в попытке защититься от вездесущих взглядов, словно рук директора-извращенца, пытавшихся забраться под одежду. Когда она была моложе, какое-то время она пыталась просто не обращать на это внимания: ходила без лифчика в блузке с парой расстегнутых пуговиц, позволяя им маневрировать, зайти сбоку, взглянуть украдкой. Первую половину дня она чувствовала себя раскрепощенной, а затем пришли гнев и стыд. Стыд за собственный гнев, ведь так бывает всегда, когда гнев не находит выхода. Иногда ей хотелось кого-нибудь убить. Может, поэтому половина ровесниц ее матери всегда казалась ей вечно злобными и желчными. Не говоря уже об их безумии, причиной которого, так уж и быть, могло служить систематическое разрушение их индивидуальностей.

И вот сейчас, в столь поздний час, господи, да ей уже было сорок три года, какой-то уебан на нее пялился, и она это чувствовала, он стоял у стойки, их разделяла всего пара стульев, она не собиралась смотреть на него, просто знала, что он там стоит – но он подошел к ней и заговорил с ней:

– Простите, но мне кажется, что когда-то мы любили друг друга.

Она обернулась, чтобы раскатать его, сказать, чтобы убирался, назвать безмозглым мудаком, но что-то знакомое было в его голосе, и был слабый химизм предчувствия, и осознание того, что значили его слова, и, еще даже не повернувшись к нему, она поняла, что перед ней Джордж. Она взглянула на него, и это действительно было так. Той доли секунды, что ей хватило для того, чтобы обернуться, не хватило для того, чтобы скрыть шок и смятение.

И он принялся тихо напевать ей:

– Well I’ll be damned…

Она так и ахнула – с ужасом слышала, как резко втянула воздух, совсем как Бренда Ваккаро, пыхтевшая в старой рекламе бюстгальтеров. Прикрыла рот рукой.

– Here comes your ghost again[128], – закончил он строчку и засмеялся. – Ты вся покраснела. Прости, пожалуйста.

Она здорово разозлилась:

– Чтоб тебя. Ах, чтоб тебя! Блядь.

– Прости, пожалуйста, правда, прости. – Он протянул к ней руку, но благоразумно не стал до нее дотрагиваться.

– Да не стой ты, блядь, надо мной, как монумент надгробный, сядь уже. Я уже собиралась тебя отбрить. Думаю, что за мудак на меня пялится, да еще и поет.

Он спрятал лицо в ладонях.

Она посмотрела на него.

– Это просто чудовищно, так поступать с женщиной, которой давно за сорок.

«Которая действительно когда-то любила тебя», – хотелось ей добавить, но она промолчала.

– Слегка за сорок, – поправила она себя, слегка поразмыслив.

– Тебе не дашь и тридцати пяти, – возразил он. – Или даже тридцати двух. Трех. Тридцати трех.

Он пытался подобрать нужную цифру. Опасная игра.

– Ага, конечно.

– Я же извинился.

– Да.

– И снова приношу извинения. Я буквально сказал первое, что пришло мне в голову. Часто это не самая лучшая идея.

– Как раз этому тебя должна была научить взрослая жизнь.

– Человек может выносить взрослую жизнь лишь до определенной степени.

– Может выносить мужчина, ты хотел сказать. Мужчинам следовало бы чаще в этом признаваться.

Пауза.

– Как тебе погода? – спросил он.

– Дело не в жаре, просто слишком влажно.

Стоял ранний июнь, и погода была отличная. Но она этого не сказала.

– Ну да, точно. Зима согревала нас, скрывая землю под снегом забвения[129].

Строка прозвучала просто, но с оттенком тепла.

– Ты помнишь, – сказала она.

– Конечно, помню. Тебе она так нравилась. Я почти выучил ее наизусть.

– Видимо, все-таки выучил. Странно, но она звучит так трогательно.

Они смотрели друг на друга. Он попытался улыбнуться, затем отвернулся и снова посмотрел на нее, без улыбки.

– Что читаешь? – спросил он.

– Кавабату, – ответила она, на секунду подняв книгу. Старая, в мягкой обложке, нашла на какой-то праздничной распродаже. Кажется, в одном из магазинов на Кейп-Код. – Удивительно захватывающая книга. Общество, где ценится искусство.

Он ничего не сказал, продолжая смотреть на нее.

– Я тебя не узнала. Когда мы виделись в прошлый раз, ты был с иголочки. На постановке Луиса. И вот я вижу седеющего, растрепанного мужика в джинсах, который на меня пялится. И я типа такая, господи, нет, а потом да ну на хуй, ты берешь и подходишь. Я упорно не желала тебя замечать.

– Да, от тебя прямо веяло могильным холодом.

– Однако строчку ты пропел убойную.

– Ну, я же не собирался тебя убивать.

– Ты здесь не один, так?

– Да. Есть кое-кто. Забавная, хорошая компания. Я бы предложил тебе посидеть с нами, но знаю, что ты откажешься, и вообще предпочту покинуть их под вежливым предлогом и вернуться к тебе.

– Ха. Насчет отказа ты прав. Мне не хочется. Я сюда зашла, чтобы спокойно… выпить и успокоиться. Никого из знакомых тут не встречала, до этого дня.

Как-то ночью она подцепила тут одного парня, но ничего не сказала. Как не сказала и то, что этой ночью подобное при случае могло повториться. Тот парень тогда предложил ей поужинать, а она наклонилась поближе и сказала: «Не люблю заниматься сексом на полный желудок». А сейчас перед ней был Джордж, и мысль о подобной возможности просто парализовала ее.

– Почитай пока, дай мне минут пять, – сказал Джордж. – Может, восемь.

Он отошел, затем обернулся, словно хотел удостовериться в том, что она его дождется.

– Правда, я сейчас вернусь.

– Я тебе верю. Иди уже.

Он вернулся за свой столик, допил начатое, извинился, немного поболтал со своими, кто-то смеялся, она видела, что он объяснял, почему уходит. В ее сторону смотрели, она отвернулась, не желая, чтобы на нее кто-то смотрел, не желая никого видеть. Делала, как он попросил: читала книгу.

Он сел рядом.

Они снова посмотрели друг на друга.

– А помнишь… – начал было он, но осекся.

– Да, не стоит. Не надо. Дорога закрыта, мертвый сезон. Слишком много снега. Угроза схода лавины.

– Ты здорово выглядишь. Цветешь и все такое.

– У меня все хорошо, – сказала она и сразу поняла, как было всегда, когда она так говорила: это неправда. – Работаю на подонков, платят мне очень хорошо, – продолжала она. – А у тебя как, все… то же самое? Я имею в виду не в духовном плане, а в материальном. Дела кофейные?

– Не совсем. Готовлюсь отойти от дел. На самом деле мы не придумываем ничего нового, уже давно ничего такого не было. Только растем и растем. Уже не так интересно.

– А что тебе интересно?

– О, вот в том-то и вопрос. Меня интересует мой сын, ему уже тринадцать, со мной живет.

Она посмотрела на часы.

– С нами живет няня.

– Забавно.

Пауза. Затем:

– Я не думала, что ты из тех парней, что способны разбогатеть.

– Так вот о чем ты думала?

– По некоторым людям было видно, что они к этому стремятся.

Она сразу вспомнила Эвана. Прорейганского мальчика. Стал управляющим какого-то банка. Неважно, где и какого именно: он стал богатым. Не таким богатым, как Джордж, конечно. Так что ха-ха, Эван. Поработать бы тебе на мобильной кофейне и в бизнес-школу не ходить.

Немного помолчав, он сказал:

– Мы – я о мужчинах вообще – сразу распознавали тех, кто уже родился богатым, но никогда не думали, что женщина может стать богатой.

– Вот как? – Его слова ее взбесили. – Подумай над тем, что ты только что сказал. Хорошенько поразмышляй. Несколько дней. Или лет.

– Приму к сведению. Итак, отвечая на твой вопрос. Есть пара интересных аспектов – к примеру, мне интересны мексиканские производители кофе – и множество тех, которыми я совершенно не интересуюсь. Один из недавних неинтересных касается открытия кофейни в Копенгагене. И вообще, к чему там еще один магазин, там их и так уже два.

– Тройка устойчивее двойки.

– Господи, говоришь прямо как Берк. Он бы сказал то же самое. По правде говоря, мог бы сказать. Сегодня у меня от такого уши вянут. Фигурально выражаясь.

– Встречаешься с кем-нибудь?

– Да не то чтобы.

Она усмехнулась:

– Не то чтобы. Ну конечно. Не рассказывай мамочке! Мамочка-мама, я написал в кровать, но это все Фрэнки, я не виноват, мама, ну правда, мама!

Она прочла детский стишок взрослым голосом, не повысив тона. Взглянула на него, не то изумленного, не то раздраженного.

– Ладно, попробую еще раз, – сказала она наконец. – Ты сейчас с кем-то встречаешься?

– Есть кое-кто, вижусь с ней раз в неделю или раз в две недели… Скажем, раз в десять дней.

– С таким же успехом ты мог сказать «три раза в месяц».

– И ты бы могла. Бог знает, чем ты занимаешься, я с тобой лет десять не говорил.

– Семь с небольшим, – поправила она его. – Но продолжай, давай не будем отвлекаться.

– Мы не связаны никакими обязательствами. Я не разбиваю ей сердце, она – мне, у нас другие интересы, попросту говоря, нам нравится заниматься сексом. Вкус у нее ужасный. Она силой затащила меня на один, нет, два мюзикла, и я сказал, что мне этого до конца жизни хватит. Я уверен, что если в баре она встретит отлично сохранившегося старого любовника, у нее не будет ни малейших угрызений совести. Этого достаточно?

– Более чем.

– А откуда ты знаешь, что я говорю правду?

– Господи, да ты и лгать-то никогда толком не умел. Весь как на ладони. Сомневаюсь, что за это время ты стал настолько хорош. Так что давай, закажи нам еще выпить, и может, я приглашу тебя посмотреть на мои гравюры.

– Да видел я уже твои ебаные гравюры, разве нет?

– У меня появились новые, – ответила она.

Затем, после небольшой паузы, когда он поднес ко рту бокал, двинула его кулаком под ребра.

Они целовались в ожидавшей его машине, пока та везла их к ее дому, она внимательно смотрела на голову водителя, шатена с прямой стрижкой. Она бы пригласила Джорджа к себе, но ей надо было проведать кота, а ему – тринадцатилетнего сына.

– Сбегай наверх, забери кота и поедем ко мне, – предложил Джордж. – Все будет нормально. Лурдес даст ему тунца или чего-нибудь такого.

– Не сегодня. К тому же за это он жестоко нас покарает.

Ее тело хотело его, но взгляд все время возвращался к голове водителя. О чем она ей напоминала? В какой-то мере обо всей ее жизни. Обо всем, что привело ее к этому моменту: скверная стрижка на переднем сиденье. Было в этом что-то катастрофическое. Теперь несколько следующих дней она будет думать о том, зазвонит ли ее телефон. Прежде всего ей хотелось опередить события.

– Это еще одна из наших легендарных встреч на один раз?

– Нет, – ответил он. – Нет, если я все верно понимаю.

– Позвони мне, малыш, – сказала она, собираясь выйти.

– Ты всем парням так говоришь.

– Нет, вовсе нет.

– Встретимся завтра, – предложил Джордж.

– В пятницу, – сказала Анна.

– Целых три дня, – сказал он, приблизив губы к ее шее. Ему было хорошо. – Я же умру.

– Не умрешь.

– А как же твои гравюры?

– И гравюры не умрут.

– Еще минуту, – попросил Джордж.

– Еще минуту, – согласилась она. Секунд через сорок она выскочила из машины.

Конечно, она думала о нем всю ночь и все утро. Не только о нем: о том, отчего так поспешно сбежала из той машины, о том, отчего стремилась убежать. Она давно жила в одиночестве, привыкнув к нему, привязавшись к нему, но внутри зияла рана, и она не знала, кем будет, если та затянется. Он стал старше, он не был женат, она стала старше и была незамужем. В этот раз они не должны были оттолкнуться друг от друга, как молекулы в нагретой системе, нет. Они будут вместе. Она знала об этом и боялась этого.

25

В пятницу они поужинали, а потом поехали к ней. Он предупредил Лурдес, что, возможно, не вернется ночевать. Она удивленно подняла брови:

– Вы сказали Натаниэлю?

– Скажу.

Нейт не удивился, даже не оторвался от ноутбука.

– Ладно, – сказал он.

– Завтра увидимся, – сказал Джордж.

– В любом случае так и будет.

– Ты сама любезность. Спасибо. Убийственно неподдельный.

– Звучит неплохо, – ответил Нейт.

Джордж направился к выходу.

– Пожалуйста, закрой за собой дверь.

– Нет, – бросил Джордж через плечо.

Позже, в постели, Анна рассказала ему про последнюю ночь, когда они были вдвоем. Не про встречу на постановке Луиса, про ту ночь, когда он помогал ей с переездом, в 1979-м. Двадцать лет назад. Даже больше.

– В ту ночь я вернулась домой и плакала. Все плакала и плакала. Не из-за тебя, не о тебе, не из-за того, что ты мне тогда сказал, хотя из-за этого тоже. Но еще потому, что тогда я поняла: что-то безвозвратно утрачено.

Он смотрел в потолок.

– Как давно это было, – проговорил он. Он всматривался в собственные воспоминания, как в старую пленку.

– Насколько ты изменился?

– О господи. А ты? Об этом даже подумать страшно. Все, что с тобой случается, тебя меняет, а сколько всего случилось с нами за двадцать с лишним лет?

– А ты попробуй подумать. Поупражняйся.

– Ладно.

Он немного подождал, и она тоже.

– Ну?

– Ладно. Во-первых, я стал отцом, а это тебя меняет. Отцовство. Не буду пускаться в пространные описания, так как все, что я скажу, это сплошные клише и ты обо всем этом уже слышала. Все говорят об одном и том же. Но с того момента, как рождаются дети, ты становишься другим.

– Я слышала, что для женщин все куда радикальнее.

– Для них это словно нейтронная бомба. Знакомый ландшафт, но все живое и привычное исчезло. Но мужчина способен сохранить суть своего «я», принять то, что стал отцом. Да, все меняется, но не отбрасывает тебя на круги своя.

– Давай дальше. Что во-вторых?

– Во-вторых, деньги. Они могут изменить тебя, навредить тебе, даже убить тебя – хотя безденежье убьет тебя куда быстрей. Представь себе маленькую рыбу, самца, которому всего год, а матерым самцам по три-четыре. Речка журчит, он в ней мечется, жрет насекомых и мальков, гоняется за самками постарше, а те его отгоняют, не хотят, чтобы он оплодотворял их икру, но иногда ему удается пробраться мимо и сделать свое дело; а потом он попадает в океан, превращается в здоровенного лосося…

– При чем тут вообще рыба?

– Да, да, слушай: теперь он в гигантском океане, раз попал под гребной винт, другой его чуть не сьел тунец, и его город в океане стал точной копией рекламы «Маноло Бланик» с банками и аптеками на каждом углу, как здоровенный торговый центр на Лонг-Айленде, и все остальные рыбы, кроме него, поменяли свой цвет, с одной рыбоженой он развелся, на другой рыбе так и не женился; и вот ты говоришь: «Помнишь ту красивую речку?» А он отвечает: «Помню, хорошо помню, но сейчас меня там нет, и я уже не тот».

– А где ты сейчас?

– Плыву себе в трансе, – машинально ответил он. – Размышляю о жизни. Готовлюсь к смерти.

– Неправда, взгляни на себя, ты прекрасно выглядишь, поддерживаешь форму, это же видно. Тебе еще и сорока пяти нет.

– До сорока пяти осталось совсем чуть-чуть. В душе мне пятьдесят три. Я не это хотел сказать. Смысл был такой: чего я хочу сейчас и кем хочу быть? Вопросы эти я рассматриваю с позиции того, кому осталось еще лет двадцать, может, двадцать пять активной жизни в обществе, но у меня нет амбиций, вообще, я не хочу никому ничего доказывать, не хочу пытаться как-то изменить мир, не хочу работать. Я хочу полного покоя, думать, читать, может, напишу чего-нибудь, дневник, заметки или блог заведу, типа того. Но на бумаге. Никому об этом не скажу. Хочется снова выйти в море, буду ходить под парусом. Хочется писать картины, стать художником. Но сначала придется научиться рисовать. Пора принимать ответственные решения.

– Похоже на жизнь в доме престарелых.

– Именно. С дзен-садом. Жду не дождусь, когда смогу играть в шаффлборд перед ланчем. Но больше всего хочется покоя. Делать то, что хочу, наедине с собой. Путешествовать. Не привлекать внимания. Хочу поселиться в Мексике, на побережье. Но и на юге Франции тоже не прочь. Или в Гонконге.

– И хотя бы раз в неделю с кем-то спать, не привлекая внимания.

– Как будто это что-то плохое. Хочу фотографировать, ходить под парусом, путешествовать и писать о том, что видел. Других планов у меня нет. Сыну тринадцать лет. В январе будет четырнадцать. Я чувствую, что скоро он будет жить своей жизнью. И это тоже хорошо. Это естественно. Он уже понимает, что ни я, ни его мать больше не центр вселенной. Так что я остаюсь наедине с вечностью. И я заработал кучу денег.

– Могу представить.

– Вот это оно и есть. Деньги – это океан. Они тебя меняют.

– Ага. Значит, вот почему я не плаваю, как рыба.

Поначалу секс был несколько неловким – оба удивлялись тому, как с годами может меняться чувственность. Он ходил в зал, мышцы были в порядке, но она помнила его молодым, когда его мускулы скрывались под мягкостью юношеского пренебрежения собственным телом.

Неловким в основном из-за того, что Джордж внезапно терял эрекцию: то есть, то вдруг нет. Или у него вообще не вставал. Иногда все было хорошо, но при данных обстоятельствах выглядело несколько скомканным, так как Анна чувствовала, как он боится, что у него опять упадет. Может, один раз из десяти или два из дюжины у них получилось не торопиться, наслаждаясь телами друг друга. Раз или два она чувствовала, что он действительно думает только о ней, действительно хочет ее здесь и сейчас. Раньше с ним она могла кончать только так – когда видела, что влечение полностью владеет им, наполняя его силой. Когда он был рядом, а не витал где-то далеко, словно наблюдал за ними из окна.

Она сказала ему об этом: что не чувствовала его рядом с собой, что он как бы смотрел на них со стороны, не принимая участия в происходящем, а только думая об этом. Джордж попытался ей объяснить – и самому себе тоже, – что с ним происходит, что он понял о себе: он сказал ей, что все еще живет воспоминаниями о своей сексуальной жизни в прошлом, не отдавая себе отчета сейчас, а может, так было и раньше, в том, что с ним происходит в данный момент. В самом начале, с новой партнершей, он не находил себе места от волнения; преодолев его, он снова терялся, погружаясь в желание, бывшее воспоминанием о желании, растворялся в ощущениях, в образах, подпитывающих память, которой он всегда был верен; входя в кого-то, он пребывал в ком-то другом, в своем прошлом, и когда с кем-то трахался в настоящем, фокусировался на моментах из прошлого, прежде не замеченных, не приносивших ему удовольствия; их он переживал позднее, иногда намного позднее, уже с другой женщиной, в другом месте и в другое время. В его памяти оставался четкий отпечаток, некий момент времени, в который оседлавшая его женщина отворачивалась и смотрела назад, волосы падали на ее плечо, он видел изгиб ее талии, живот, бедро; когда они были с ним, его с ними не было; воспоминания о них преследовали его позже, когда он занимался сексом с другой или мастурбировал, и так было снова и снова.

– Тогда в чем секрет женщины, с которой у тебя был секс трижды в месяц?

– По своей сути она была актрисой. Получала невероятное удовольствие, позируя. Хотела снимать видео, фотографироваться, но я был против. То есть мы были едва знакомы, вдруг дело бы дошло до шантажа?

– Мог бы работать на воображаемую камеру.

– Да. Нет. Ну, может быть. Но дело в том, что то, что между нами сейчас, реально. А то, что было с ней, – нет.

Если бы его воспоминания о сексе строились по какому-либо иерархическому принципу, это был бы принцип момента или их концентрация, мгновений, когда женщина хотела его, раскрывалась перед ним, отдавая ему себя. То, как ее бедра двигались ему навстречу. Однажды в номере отеля он сказал своей знакомой по бизнесу – приезжей замужней женщине, пригласившей его выпить, что, как знали оба, означало секс, – после нескольких перерывов и возобновления попыток, он никак не мог кончить, и на ночь глядя он сказал ей, что хочет трахнуть ее в задницу – и с тех пор не мог забыть ее лица – румянец согласия: она повернулась к нему задом, охотно раздвинув ягодицы, большие, с темной ложбинкой. Туда он и кончил и, вспоминая об этом, кончал еще дюжину раз, вспоминая, что она с готовностью согласилась на это, он помнил не то, каким был секс, а то, как она отдалась ему. Или еще раньше, тем летом, когда он и Сюзи встречались по пятницам, в его влажной квартире на 110-й, не опуская занавески, ей было все равно, она стягивала платье без рукавов, платье в цветочках, красных и желтых, через голову, на ней не было лифчика, вставала на колени на кровати и брала у него в рот. Они занимались сексом два месяца, но все, что он запомнил, – как трахал ее на ее детской кровати, стеганое одеяло с оборками, белое изголовье, в доме ее родителей, она пригласила его туда, когда они были в отъезде. И он рассказывал Анне о том, как за прошедшие годы часто воспроизводил в памяти, записывал и перезаписывал уже записанное, пока, наконец, не кончал, и тогда ослепительная вспышка заставляла его отпустить эти воспоминания. Он изливал в своих партнерш не просто семя, но порнографию своей памяти.

Когда все было кончено, ему приходилось восстанавливать все в прежнем виде, пытаясь найти в этом что-то человеческое. Теперь он понимал, что интимность акта едва ли бралась им в расчет, и какое-то время, а может, и всегда, он пытался отстраняться от этого чувства. Неудивительно: интимность напоминала скотобойню. Он смотрел на свое сексуальное прошлое – а иногда и на свою способность любить, – как на яркий, хаотичный, насыщенный сон, с великим множеством сексуальных образов, разнородных сюжетных линий, где все было реально ощутимым. Он мог слышать, видеть, обонять, чувствовать вкус, осязать. В такие моменты он не ощущал интимности, но переживал некий плотский чувственный эстетический акт высокохудожественного эротизма, черно-белые картины крупным планом, тяжесть лежавшей в руке груди, сосок, плечо, подмышка, шея. Вся красота линий, округлостей. Неизвестность и притягательность чужого тела, его запахи, вкусы, текстуры. Ладонь на женской ягодице, оттянутой кверху; она лежит на боку, подняв ногу. Он чувствовал, что ее пизда хочет принять его член, но не чувствовал ее. Или нет, на самом деле это было неправдой: он мог ее почувствовать, если бы постарался над этим поработать; со временем ему удалось научиться познавать женщину так, и он смог обнимать ее, целовать, вдыхать ее запах, чувствуя силу ее реальности. Но чего-то не хватало: не его чувства к ней, но его самого. Его не было рядом, никогда: он лишь получал чувственный опыт, познавая ее. Видел себя со стороны, словно на кинопленке. И потому интимность происходящего ускользала от него. Он рано научился ее имитировать, и получалось неплохо. Но всегда был защищен. И всегда был готов сбежать, всегда хотел этого. Интимность переносила его в кровать, когда он, шестнадцатилетний, слышал, как пьяная мать поет, поднимаясь по лестнице: «Ohhh we ain’t got a barrel of monn-ney, maybe we’re ragged and funn-ny…»[130], – пока тяжкие, жуткие шаги не становились слышны у его двери.

– Но больше я не могу притворяться, – сказал он. – Не с тобой, не сейчас. Я разучился. И я беззащитен.

– Передо мной?

– Передо мной, перед тем, что между нами, перед нами. Перед иной жизнью. Перед беззащитностью, которой я долго не ощущал. Может, никогда. Может, с тех пор, как мы с тобой были вместе двадцать четыре года назад.

Анне хотелось узнать, имитировал ли он интимность в их отношениях тогда, в прошлом.

Он задумался:

– Нет. Я даже не знал, что вообще между нами было, не понимал. Не понимал, куда мы идем. Это было чистого рода романтикой. А потом я понял, что я уязвим. Если помнишь, я в принципе, как по щелчку, разорвал наши отношения.

– Это был не просто щелчок, – сказала она, и он засмеялся. – Насколько я помню, тебе это далось нелегко.

– Да, но ты же знала, что это не так. Я по твоему лицу видел, что ты все знала. И был вне себя от злости. То, что было важно, и то, что ты не могла увидеть, – мне открылась собственная ранимость, словно свежая, зияющая рана, и мне это не понравилось. Мне не хотелось снова чувствовать боль, никогда. Хотелось, чтобы меня любили, желали и служили мне.

И теперь ему захотелось обнять ее. Он прижал ее к себе.

– Прости меня, – сказал он.

– Мужчины. От них устаешь.

– Да уж.

И больше он ничего не сказал.

После этого разговора меж ними все изменилось в лучшую сторону. И становилось все лучше и лучше. Появилось воодушевление, романтика, блаженство позабытых надежд. Но также она почувствовала себя оторванной от своей собственной жизни, разрыв крошился, как халва с неровным краем, осыпаясь песком – словно у нее поселились ее родители, словно она излечилась от тяжкой болезни, словно нашла своего брата. Пугающий рывок в прошлое, типичный страшный сон, в котором ты в школе, совершенно голая, и опаздываешь на экзамен. Он звонил ей на работу. Никто никогда не звонил ей на работу. За ланчем она сказала подруге: «Помнишь, как влюбленные звонили друг другу на работу?» – «Здорово», – ответила та. Анна слышала горечь в ее голосе. Но в прошлом это было так волнующе. Звонил телефон, и ты не знала, кто это… может, эйчар. Может, из приемной твоего доктора. А может, твой любовник. Кто-то на стадии активного погружения, прямо перед тем, как вы становитесь любовниками. Кто-то, кого ты желаешь видеть своим любовником. А теперь у нее был идентификатор абонента, она знала, кто это, и легкое волнение наступало не когда она слышала голос, но как только видела номер. И если она была занята, за этим следовало: ммм, не сейчас.

Они проводили вместе два или три вечера в неделю, потом четыре или пять: ужин, кино, иногда выпивка, со временем чаще стали ужинать дома. Готовила Лурдес: немного эквадорской кухни (ее родной), немного мексиканской (ее мужа), немного современной нью-йоркской. Когда они оставались у него, Лурдес уезжала домой к мужу. Если они уходили, Джордж извинялся, на что она всегда отвечала: «Не волнуйтесь». Теперь, когда Нейт вырос, а ее муж приехал из Мексики, она больше не жила у них постоянно. Но если Джордж куда-то уходил, она приезжала к мужу, кормила его ужином и возвращалась к Нейту. Джордж сказал, что ее муж может тоже приезжать к нему домой. Она могла накормить его в квартире Джорджа, а потом они все вместе могли посмотреть телевизор, но даже спустя почти четырнадцать лет ей было неловко, а может быть, и ему.

Для Джорджа эти отношения стали основной из сил, в последнее время отталкивавшей его от работы. Он выторговал себе у Берка новую роль, с неполной занятостью, слегка туманную, получил офис, ассистентку, и теперь одной из его забот стало подыскивать ей какое-нибудь занятие. Ее звали Кэтрин, около тридцати, очень умна. Он отправлял ее на все встречи, которые не посещал, и все чаще брал с собой на те, что посещал. Она представляла его уверенно, напористо; так ему говорили, и он верил этому, работая с ней.

– А чем ты сейчас занимаешься, как зарабатываешь? – спросил его как-то Нейт.

– Все еще работаю в «Браун и Ко». Первый заместитель директора по стратегическим инициативам.

– Маркетингом больше не занимаешься? Не ломаешь себе голову над названиями напитков, над тем, какую мебель ставить в кофейнях?

– Нет. Хватит с меня этих стульев и всякой тарабарщины.

– Ты много времени проводишь с Анной.

– Да, когда она свободна.

Джордж сидел с ноутбуком в своем кабинете в задней части квартиры. Или даже офисе: компьютер, стол, диван, стулья, телевизор. Нейт стоял в дверях. Он часто стоял в дверях вот так. Не вовлекался в процесс общения полностью, заходя в комнату.

– Все нормально? – спросил Джордж.

– Да, конечно. А мама знает? Или мне помалкивать?

– Да я уже знаю, что ты проболтался.

– Ну да.

Анна боялась, что не понравилась Нейту. В начале года ему исполнилось четырнадцать, а с мальчиками его возраста в последний раз ей приходилось иметь дело, когда ей самой было четырнадцать.

– Ты ему очень нравишься, – сказал Джордж.

– Откуда ты знаешь?

– Он мне сам сказал.

– Когда я рядом, он всегда какой-то отстраненный.

– Он всегда такой. Или нет, скорее, он всегда таким кажется. Он так притворяется. Он очень недоверчивый и терпеть не может любые проявления восторженности. Мы таких раньше называли нытиками. Но ты ему определенно нравишься. И он хочет, чтобы ты переехала к нам вместе с котом.

– Из-за меня или из-за кота?

– На тридцать процентов из-за тебя, на семьдесят из-за кота.

Они говорили о том, что ждет их в будущем. Или говорил он, когда она ему позволяла. В душе она упрямилась, не желая спешить. «Считай, что это из-за моей ранимости, – говорила она. – У тебя были длительные отношения. Родился ребенок. А все мои попытки заканчивались катастрофой». Она упомянула и о том, что у него теперь было куда меньше работы, а ей на своей должности приходилось все труднее. Иногда просто хотелось закатить истерику. «Морган» искали новые способы увеличить доходы после того, как лопнул пузырь доткомов[131]. Деятельность нормативно-правового отдела напоминала блуждание по лабиринту, состоявшему из множества других лабиринтов, а у нее был доступ к картам, из которых требовалось выбрать нужную, чтобы все работало. Стратегия «Морган» была для них сущим кошмаром: почти каждую неделю требовалась разработка новых финансовых инструментов с последующим выбросом на рынок и отслеживанием его реакции. Проспекты эмиссии напоминали мозголомные британские кроссворды. Все крупные компании занимались одним и тем же: копировали и перекраивали на свой лад чужие многоуровневые системы. Федералам потребовались бы годы, чтобы все отследить, и об этом пока можно было не думать. Она пыталась ненавязчиво напомнить тем из своих коллег, кто подчинялся непосредственно «Морган», что подобная политика недальновидна, что в будущем их ждали не только разборки с федералами, но и ощутимые последствия. Я не для того плачу юристам, чтобы они мне говорили, что я чего-то не могу сделать…

Джордж знал, что ей нравится ее профессиональный облик, иметь штатных сотрудников, авторитет, ей нравилось даже то, что она больше зарабатывает, но она ненавидела то, чем ей приходится заниматься, суть своей работы, людей и их ценности, к которым ей приходилось приспосабливаться. Все ночи они проводили вместе, большей частью у него, после того, как она кормила кота, но иногда у нее, где он пьянел от бенадрила, борясь со своей аллергией на кошек, он продолжал намекать ей, что она может уволиться, если захочет, и они будут путешествовать вместе и заново откроют прекрасный новый мир. Он подозревал, что она никак не могла свыкнуться с мыслью, что они могут прожить до ста лет, не потратив даже малой толики его состояния. Ей была неведома столь полная свобода. Наконец, ему удалось на десять дней вытащить ее в Мексику, а Нейт проводил весенние каникулы в Вашингтоне. Почти неделю они провели в Кинтана-Роо с его потрясающими пляжами у кромки сельвы, и пару дней на другом побережье, в Чьяпас, а еще день потратили, навестив Аберманов. Затем была Уахака, затем Мехико, и оттуда самолетом они вернулись домой. Он знал, что когда-то Мексика привлекала ее так же, как манила его самого, и он видел, что это чувство обретает в ней былую силу. Но, кроме того, она хотела снова вернуться к работе. Он видел это, еще за пару дней до того, как они улетели домой.

Когда они вернулись в Нью-Йорк, он сказал ей, что любит ее.

– Я знаю, – сказала она, опустив голову ему на грудь. – Знаю. Скоро и я смогу.

8:12, вторник. 11 сентября 2001 года. Анна привыкла приходить на работу пораньше, обычно к половине восьмого, чтобы разобраться с накопившимися делами, это позволяло ей уходить тогда, когда захочется, зная, что на следующее утро можно будет все доделать. Так легче было начинать новый день: если стол не был завален, она не могла вспомнить, над чем работать дальше.

8:35, она подумала о том, что неплохо бы позвонить риелтору. Сейчас она фактически жила у Джорджа, она уже была готова перевезти к нему кота, но еще не смирилась с тем, что придется продавать свою квартиру. Что и где в этом мире могло принадлежать ей? Но на столе лежала заметка: номера трех риелторов с рекомендациями от друзей и коллег. Жизнь налаживалась. Секс тоже: он больше не боялся того, что пугало его прежде. И ей очень нравился Нейт, и даже Марина, когда они виделись с ней в Нью-Йорке. Казалось, что Марина радуется за них. В основном Марина всегда была чем-то занята. Во всех разговорах в их семье присутствовали нотки иронии, но беззлобной, за шутками скрывалась глубокая привязанность друг к другу. Она была встревожена больше, чем когда-либо. Иногда, глядя на Джорджа, в особенности на его могучую, бесхитростную спину, совсем как у каменщика, чувство любви к нему переполняло ее, рвалось из горла, наполняя глаза слезами, до боли. Она подавляла его, снова и снова. Она не спешила говорить ему об этом. Свои чувства она подогревала на самой маленькой горелке.

8:46. Чашка с кофе слетела со стола, обожгла ей руку, затем упала она сама, кофе пролился на бумаги, бумаги разлетелись по полу – все случившееся она осознала за долю секунды, прежде чем услышала звук удара невероятной силы. Молнией мелькнула мысль: землетрясение, колоссальное землетрясение случилось в Нью-Йорке. Но нет. Потом все было как в тумане. Свет погас, включилось аварийное освещение. Пронзительно выла сирена, перекрывая крики со всех сторон. По громкой связи что-то объявляли, но из-за шума ничего нельзя было разобрать. Сирена смолкла, и они слышали, как всех просили оставаться на рабочих местах, ожидая дальнейших инструкций. Гнали полную лажу: все это понимали. Понимали, потому что дым уже вползал в каждую брешь в броне их офисов. В один миг стало жарко: здание нагревалось. Ее коллеги, люди вокруг обнимались, держались друг за друга, говорили, что все будет хорошо, говорили, что на мобильном нет связи, и все вместе они пошли к лестницам – шестьдесят два этажа вниз, просто невообразимо.

И она начала спускаться вниз, первый пролет, второй, пятый – пары безразличия – как угарный газ, которым сочился вдыхаемый воздух. Она чувствовала его, словно анестетик, тормозивший ее, и шла все медленнее и медленнее. Что-то помимо дыма, невероятно едкое, словно в бронхах и легких кто-то развел костер из пластмассовых ножей, жуткая дрянь, от которой все равно умрешь, даже если выберешься. Люди задыхались и плакали. Но все равно спускались вниз. Те, что останавливались, оставались на лестничных площадках, хватаясь за стены. Она видела, как кто-то заходил на нижележащие этажи, и думала о том, что они хотели там найти. Она продолжала спускаться вместе с остальными, никто не говорил ни слова, но слышались отчаянные стоны, кто-то плакал, она смотрела на них, будто была не здесь и не сейчас, будто уже стала частью истории. Когда они прошли уже примерно пятнадцать этажей, стали попадаться поднимавшиеся навстречу пожарные, каждые тридцать секунд они проходили мимо людей, мимо нее, снова и снова, мужчины, похожие на безмолвных пришельцев в чудовищных масках и с баллонами на спине, штурмовики с картин Отто Дикса[132], что шли вперед в воздухе, полном яда, жженом воздухе, который она вдыхала. Ей становилось все хуже, но она старалась не обращать на это внимания – или придавала этому меньше значения, чем сочла бы разумным до сегодняшнего дня, – она думала только о том, что надо идти вниз, вниз, вниз. Она прошла уже так много пролетов: шагшагшагшагшагшагшаг, поворот, шагшагшагшагшагшаг, поворот – снова и снова, по спирали, все ниже, ниже, ниже. Ей хотелось снять туфли, но пол был слишком горячим, и повсюду было битое стекло. Вдруг до нее дошло, зачем люди оставались на этажах, а не бежали вместе с остальными. Они хотели выбраться наружу. Должно быть, они разбивали стекло между декоративными балками снаружи и прыгали вниз. Ну конечно. Свежий воздух облегчал их страдания. Она не видела номеров на дверях, аварийное освещение было совсем тусклым, валил жирный дым, она пыталась считать пролеты, но сбилась со счета. Она прошла уже двадцать, может, двадцать пять этажей. Где она находилась? На сороковом этаже? Тридцать пятом? Может, она ошибалась, и до вестибюля осталось всего двадцать – двадцать пять этажей? Было жарко, и становилось все жарче. Пожарные шли вверх, остальные – вниз, не говоря ни слова, люди плакали, но не кричали, по крайней мере, так ей казалось, или просто не слышала этого, так как повсюду слышался рев, и стояла невероятная, ревущая тишина – может, таким и был ад, ревущее пламя, звук истязаний, безмолвие людей, полная тишина – бессловесное мясо, голая субстанция, люди, что шли впереди и позади: все молча уходят. Она хотела остановиться, пришло время остановиться. Она чувствовала, как дрожит все здание, остановилась на следующей лестничной площадке и отошла в сторону, она чувствовала, как оно качается, кренится, всего на несколько дюймов, вперед и назад, меж ветром, огнем и неизмеримой массой бетона, стали и человеческого ужаса. Все содрогалось. Был слышен гулкий рокот, словно дрожала земля. Но безразличие действовало как наркотик: все живое вокруг съеживалось, проваливалось в туннель, и не осталось ничего, о чем стоило заботиться, переживать, нечего было бояться, осталось лишь всеобъемлющее прощение: свобода. Свобода и прощение были одним и тем же, одним мгновением: делая шаг навстречу свободе, ты обретал прощение. Чувства переполняли ее. Сколько тошнотворной радости было в том, что у нее не было детей! Разумеется. Если бы у нее был ребенок, он бы осиротел. Так она противилась собственной смерти: умерев, она бы бросила своего ребенка. Дышала она урывками, силы ее были на исходе. Но ребенок существовал в ее мыслях: на миг ее сознание помрачилось, а затем все стало ясно – ребенком была она, что стояла и ждала чего-то. Боже, какая любовь к этому ребенку вдруг родилась в ней: хлынули слезы. Такая беззащитная. Дети такие беззащитные. Смотри, вот люди, объятые страхом, бредут сквозь дым и пепел. Дети. Что мы с ними делаем? Гул быстро нарастал, раздался немыслимый грохот, всего на миг ее оглушил звук, подобного которому она еще никогда не слышала, столь чудовищный, что реальность вокруг преображалась, столь громкий, что захватывал все вокруг, столь всеобъемлющий, что она ощутила, как бежит от него, ускользает из собственного тела, чтобы убежать: воздух был гарью, был пылью, был чадом, и грохот был силой, что подбросила ее вверх, и она повисла в воздухе: о боже, ну вот и все. Она раскрыла рот, ее швырнуло вперед, и все, что было в ней, устремилось наружу, все здание рушилось и раскалывалось, и на мгновение она увидела клочок сияющего неба, и затем – время податливо, в критический момент оно растягивается, – до того как все скрылось во тьме, она успела подумать о родителях, о Джордже, о Джордж, если бы у меня было на полчаса больше, я бы, наверное, выбралась, но ее время вышло, она рвалась вперед, вспыхнула пламенем в ружейном стволе, и затем ее раздробило. Ей оставалась лишь жалкая доля секунды на самозабвенное осознание того, что ее тело разрывается, что ее перемалывает неодолимая сила, и она исчезает, и не было боли – все случилось так быстро, и ее объяла пустота, тьма, и был ослепительный свет… Здесь было все и не было ничего: между всем и ничем, меж ничем и всем. И был звук, и был свет. И свет погас. Настала тишина. Настоящая тишина. Ей так понравилась тишина. И стало темно. Тьма ей тоже понравилась. Вот перед ней – дитя. Ждет ее. Она узнала его. Этот ребенок и есть она. Это она, но не она, дитя любило ее. Это дитя – сама любовь. Дитя было приятной ношей, приятной была безмолвная тьма, и в ней хотелось просто раствориться. Все было таким приятным. Ребенок, безмолвие, тьма. Свет колол ее, словно булавка. Любовь. Та, которой она так и не познала – нет, она знала, знала всегда. Она всегда была рядом, за пределами восприятия. Вот она. Безмолвная любовь безмолвного ребенка в молчании тьмы. Любовь – не вовне, внутри – любовь, что была ее любовью, и ее любовь была подобна любой любви.

Вся эта любовь. Вся эта тьма.

Они поглотили ее.

Что же это было? Сознание не спешило следовать за телом. Полсекунды, секунда привычного времени, заключавшие в себе бесконечность, нарастание интермедий, немыслимое очищение, где исчезаешь спустя полсекунды… Она не скучала ни по песку, ни по волнам на океанском побережье, ни по лучам света, что пробивались свкозь кроны лесов. Пряному осеннему воздуху. Лицам детей. Потребности любить, приливу наслаждения. Чувственной любви, голоду, боли, облегчению; вкусу кофе, свежего лайма или спелых августовских томатов, мелкой римской клубнике в июне, мириаде оттенков цвета. Теперь все было в ней, все виделось в идеальном свете – не нужно было скучать по чему-то, все было здесь. Все вмещал в себя всего один миг, бесконечный миг, и «здесь» значило «там» и «везде». Тысяча лет или один только день… Она все еще чувствовала вожделение, хоть в нем и не было нужды. Было ли правдой то, что на самом деле никто не любил ее по-настоящему? Нет, не было, и это было очевидно – очевидно, что ее любили бесконечной, особенной любовью, и то были проявления одной и той же любви, как любые два слова – проявлениями одного и того же языка. Ее любили до начала времен и любили в ее времени. Она видела своего брата – совершенно сломленного. Он любил ее. Думал о ней каждый день, конечно, думал и все еще думает. Где-то на юго-западе, в городе под безжалостным палящим полуденным солнцем, сгорая от стыда и бессмысленного ощущения собственной никчемности. Бессмысленного, так как в чем нужно было преуспеть, чтобы прикоснуться ко всему этому или что-то изменить? Она видела Джорджа, который любил ее, наконец признался ей в этом, доказал это, пусть даже неловко – на самом деле он любил ее всегда – он бродил там, среди дыма и пепла. Она видела его тоску и горе. Тоску, тоску, что влачится за людьми час за часом, день за днем. Горе, чувство утраты и беспросветной надежды – она видела это в нем, и в своем сломленном брате, и в своих слепых, невежественно упрямых родителях – но в ней самой тоски больше не было. В ее настоящем было все, все было известно, тосковать было не о чем, все было здесь, сейчас, всегда: состояние непреложной очевидности. И этот миг никогда не уступит место следующему, предсказуемому мгновению – а потому тоска была невозможной. Она видела всю тоску мира, как звездную ленту, как полосу обломков кораблекрушения, что ширилась на пляшущих морских волнах, страдание, что росло, как луна, стремясь к неразличимому горизонту: бесконечную тоску человечества, с которой можно было бы покончить навсегда. Но никто из них не знал как.

Часть третья. Вдали от пределов безумной тоски

26

По воле Бога день, когда они потеряли свой город, был невыразимо прекрасным. Насыщенно-голубое небо, прозрачное, чистое, объяснить это можно было лишь особым вмешательством свыше, на нем не было ни облачка, ни следа, и так было еще много дней. Тем утром, незадолго до того, как первый самолет врезался в Северную башню, Джордж шагнул за порог дома, собираясь отправиться в даунтаун, и все, что он видел на улице перед собой, вырисовывалось в этом особенном свете. Весь зримый мир полностью выражался в трех видимых измерениях. Каждый предмет, каждый человек, каждый каменный карниз, и металлическая решетка, и каждый жест, почти каждый выдох (как будто он триповал и видел в воздухе человеческое дыхание) требовали своего места в вечности, и он не мог сомневаться в реальности всего, включая, как он узнал позже, разрушение, масштаб которого стал возможным благодаря капитализму и пугающе привычным благодаря оглушающему засилью его развлекательной индустрии. Об этом говорили люди, когда видели это в телевизоре, все было как в фильме, виденном всеми когда-то, но те, кто столкнулся с этим вблизи, говорили иначе. Он наблюдал за происходящим, стоя на углу 23-й и Пятой (поезд с Седьмой авеню в конце концов сдался на станции «23-я улица»), у входа в парк Мэдисон-сквер, он видел каждое ребро, каждую деталь серебристых башен и рваные края чудовищных ран, блеклых черных дыр, вокруг которых плясало пламя, откуда валил серо-черный дым – на Южной башне дыра была ниже, чем на Северной. Но входное отверстие раны Северной башни было куда больше. Невероятный матовый черный цвет, ни намека на свет – ни единого луча, – он подумал, что во всем мире никто и никогда еще не видел такой черноты. Абсолютно черной, пустой, бесконтрастной. Наружу рвались языки пламени: воистину, вот адские врата. Он смотрел на Южную башню. Она была там. Он это знал. Сразу после девяти, когда он услышал об этом в новостях, он пытался дозвониться ей на мобильный и на рабочий номер, сперва были короткие гудки – разве сигнал «занято» еще существовал? – теперь связь пропала. Вокруг стояли оцепеневшие люди, плакала какая-то женщина. Люди хватались за телефоны, пытаясь до кого-то дозвониться, и убирали их обратно. Он подумал о том, что, может быть, они пытались связаться с кем-то, кто был там, внутри, совсем как он.

Затем башня рухнула. Кричали люди. Гулкий грохот настиг их спустя секунду или две после катастрофы. Вокруг слышались крики, вопли, и почти как в замедленной съемке здание тяжко осело – но слово «тяжко» вряд ли могло описать то, что он видел, что видели все, они видели весь масштаб немыслимого коллапса – и все исчезло в колоссальном облаке пыли и мусора. Мужчина, стоявший слева от Джорджа, все повторял: «О боже, о боже, о боже, о боже». Ужас накрыл Джорджа, словно плотное одеяло, и он ощутил, как внутри него вдребезги разлетелись чувство отрицания, бесчувственность, бывшие там, где было место для горя. Словно внутри зажегся огонек агонии, добравшись до топлива. В животе все перевернулось, он подумал, что его сейчас вывернет, но нет: блевать он не мог, он был полностью обездвижен. «О боже, о боже, о боже», – все твердил тот же мужчина. И вдруг его прорвало: «Да там народа тысяч пять!» Он завопил во весь голос, этот мужчина в один миг сошел с ума. Как и все они, но почти все вокруг, кроме этого несчастного, молчали. Пять тысяч человек!

Взметнулось облако пыли, как после взрыва бомбы. Он подумал, не мог не подумать: так вот что мы делали с людьми по всему миру, каждую неделю, десятилетиями. Мусор разлетелся повсюду, как миллионы птиц в панической спешке – но птицы, голуби, чайки, скворцы, так любившие свет, – куда все они подевались? Исчезли. Взамен осталась бумага – жуткое оригами – прозрачная, яркая, секретные документы, отчеты, целые горы бесполезного ярко-белого копировального дерьма из двадцатифунтовой пачки с рейтингом 92 %, – разлетелась по всей гавани, плавала по воде. Завтра, и на следующий день, и еще неделю или даже больше их собирали на бруклинских улицах напротив гавани. «Мы с улиц Бруклина, мы выглядим круто».

Потом Артур сказал Джорджу, что в то утро, работая в даунтауне, чувствовал, что находится в районе военной катастрофы – копы, блокпосты, пожарные и спасатели, «Скорые», где сидели люди с кислородными масками. Мусор. Бродят люди. Вспышки света. Все это было на фотографиях. Артуру приходилось избегать копов – не хватало еще, чтобы его заметили с фотоаппаратом. Потом все изменилось: все сочилось ядом, как будто в пустыне при газовой атаке разразилась песчаная буря, он видел, как взметнувшееся облако пыли понеслось вверх по Бродвею, попытался прикрыть свой «Никон» толстовкой и побежал на север. Артур все еще был дородным мужчиной, плотным, с животом, но за десять лет порядочно схуднул и при должной мотивации мог двигаться быстро. До того как его накрыло волной, он успел укрыться в здании банка «Чейз». Холл с банкоматами как укрытие на случай бомбардировки – американский конструктивный элемент двадцать первого века. Здание «Морган». Темно – отключили электричество. Бледно-красный свет ламп аварийного освещения: две на фронтальной стене над дверьми и по одной на боковых. Благослови бог управляющего, еще не закрывшего банк. Люди просто стояли, кто-то сидел на полу у кассы. Много раз, много лет спустя, когда начала спадать лихорадка милитаризма, полицейщины и госбезопасности, когда богатые стали еще богаче за счет всех остальных, он вспоминал тот день в банке «Чейз» на нижнем Бродвее, где не было ни копов, ни охраны поблизости, если, конечно, он правильно помнил; столько денег вокруг, и всем было насрать.

Он переживал за свой фотоаппарат: два года назад он купил восстановленный F4, полный автомат, снимал с автофокусным объективом 28–105 мм. Еще у него был 20-миллиметровый объектив с ручным фокусом, он тоже им пользовался. С собой у него было порядка двадцати пленок, цветная «Кодак 400», он знал, что этого точно не хватит. F4 заряжалась автоматически: если бы только ему убраться от этой чертовой пыли. Где-то здесь должен был быть магазин «Калюме». Может, его впустят, продадут банку пневмоочистителя и еще пленки…

«Калюме» он так и не нашел.

Боже, благослови «Никон», который по-прежнему работал. Он сделал несколько снимков из окна, включая фото согнувшегося человека, прикрывшего лицо рукой, бредущего на север среди хаоса и разрушения, совсем как на каких-нибудь архивных снимках снежных бурь. У него был свой человек в «Вашингтон пост», он хотел позвонить ему, сказать, что будут фотографии, но знал, что связи нет: ни мобильной, ни проводной. Придется добираться до аптауна, искать рабочий телефон, пока не поздно – хотя если он отсюда выберется, обратно уже не попадет. В конце концов он пошел прямиком в «Таймс» и «Нью-Йоркер» и передал им пленки. Все вышло как нельзя лучше.

Все, кто был в банке, молчали. Когда его глаза привыкли к полутьме, он увидел, что многие беззвучно плакали, у кого-то на лице были слезы. Остальные просто смотрели в никуда; лица как у Бобби Кеннеди на фотографии с похорон Дж. Ф. К., каменная маска, никого нет дома, все, кто там жил, уехали далеко-далеко. Такое же выражение он видел на лицах людей весь день. Безмолвные, оглушенные.

Люди хотели знать правду. Сколько человек погибло? В тот вечер мэр, по мнению Джорджа, человек порочный и узколобый, прокурор и католический святоша в одном лице, как позже оказалось, вовсе не безгрешный, каким-то образом собрал остатки приличия, дав следующий ответ: «Каким бы ни было истинное число погибших, смириться с этим невозможно».

Такой была разница меж городами и нациями. Американцы из других городов, любившие свою страну, откликнулись на трагедию, и за несколько часов их любовь обернулась милитаристской истерией и жаждой разрушений; показухой с приспущенным флагом, которая, как помнил Джордж, всегда означала, что американцы отправятся куда-то далеко, чтобы убить как можно больше людей с загорелой кожей. В этот раз все было точно так же: с экранов грозил президент, и через несколько дней в небо взмыли истребители.

Но жителями Нью-Йорка владело горе, они болезненно переживали трагедию родного города и, насколько это было возможно среди всеобщих призывов к войне, объединились, проявляя любовь, бескорыстие и гражданскую ответственность так, как Джордж и представить не мог. Он не слышал ни слова о мести, воздаянии, патриотизме. Случилось нечто чудовищное: во многом они понимали, что этого нельзя было избежать, но не говорили об этом вслух, и каждый из них ждал, что рано или поздно произойдет нечто подобное, хоть и не такого масштаба; что внешняя политика Америки, как цыплята Малкольма Икса, вернется домой на насест. В их голосах звучала сердечность, готовность помочь, воодушевление с акцентом на изначальном «душа». Люди сплотились самым невероятным образом.

Горит огонь, из книги знание черпнув…[133] Под обломками несколько недель горел огонь, пока наверху спасатели искали выживших. Каждый день монтажники натыкались на пару чьих-то ботинок с оплавленными подошвами, не выдержавшими раскалившихся полов. Иногда, все реже и реже, слышались два свистка, и со всех сторон кричали: «Тихо! Тихо!» – и все застывали, иногда целая тысяча – замирала техника, все вокруг, погружаясь в глубочайшую, ужасающую тишину; большинство снимало каски и шлемы, в ожидании, пока на носилках не вынесут тело или фрагменты тел. И так было каждый раз.

Из всех, кого знал Джордж, Артур всегда был в самой гуще событий, и не только в тот день, но и спустя недели – позже, вспоминая об этом, Артур каждый раз терял самообладание, каждый раз срывался. Но пока он был там – около десяти дней он потратил на то, чтобы замаскироваться под рабочего и поснимать там позаимствованной на время «Лейкой», которую прятал под рубашкой. Снимал людей, что несли носилки, людей, стоявших на вершинах искореженной груды металла, на фоне ослепительных, словно магнезия, лучей строительных прожекторов, словно призраки в пыли. Они одновременно напоминали астронавтов, солдат и испанских конкистадоров.

Несколько недель в даунтауне стоял неописуемый запах: едкий, зловещий, ядовитый, настолько осязаемый, что казалось, его можно было нарезать острыми ломтями и завернуть в оберточную бумагу.

Но он был нужен Джорджу. «Браун» обеспечивали рабочих кофе, чаем и едой, и Джордж записался волонтером на ночные работы три раза в неделю с ночевкой в часовне Святого Павла. Ему не хотелось отсюда уходить. Этот запах принадлежал ему, был его болью, возвращая его в реальность, как возвращал в реальность призрачный белый свет, ту, где снова и снова рушились, рушились, рушились башни.

Часовня стояла к северу от места катастрофы, которое все теперь называли «эпицентром», все, кроме него: он впадал в бешенство от того, с каким удовольствием люди впитывали всю военщину. Даже те, кто был ярым противником этого термина, не выражали недовольство иначе как шепотом. Патриотизм был превыше всего, Единственно Верным Ответом Америки, но он не мог его разделять. Не мог понять культуру, общество, страну, выступавшую против войны двадцать пять лет назад и так страстно желавшую войны теперь. Он не знал ни одного любителя флага, протестовавшего против войны, против убийств, которые одобряли тем чаще, чем темнее был цвет кожи жертв. Гнев распространялся по его телу, словно вирус, от этого его тошнило.

Он не мог смириться с тем, что ее больше нет. Не мог этого осознать. Не мог понять, что она умерла, что он больше никогда ее не увидит, что его горе будет рождать цепочку воспоминаний, мгновенных вспышек, сменяемых подавлением чувств и болью, не мог пережить то, что ее не стало вот так, вот здесь.

Яма – даже не яма, а невообразимый ландшафт развалин – напоминала место приземления корабля пришельцев, излучая блуждающий белый свет, галоидный, такой яркий и интенсивный, какого еще не видывал свет, сияние такой силы, что было видно с Уолл-стрит, с реки, позволявшее денно и нощно расчищать завалы стали, стекла и бетона, приправленные прахом двух тысяч восьмисот человек. Рабочим, выполнявшим эту гибельную в физическом, психическом и моральном смысле задачу, полагалось питание, массаж, отдых, форменная одежда, помощь подиатра, акупунктура и прочие лечебно-оздоровительные мероприятия, включая психотерапию в часовне, что едва не пострадала, когда пали башни и обгорели соседние здания, но выстояла, оставшись самым старым зданием на Манхэттене, где когда-то читал проповедь Джордж Вашингтон. Даже проводя время в школьных командах по футболу и борьбе, Джордж никогда не видел таких здоровяков, как эти слесари, приехавшие со всех штатов, чтобы работать на месте катастрофы. Обхват груди у каждого был не менее пятидесяти дюймов, а у многих грудная клетка была шире на целую дюжину или даже больше. Росту в них было от пяти футов и шести-семи дюймов до шести футов, не намного больше. Высокий рост здесь не давал преимуществ. В церкви была куча одежды: спортивных штанов, толстовок и всего прочего – ее свозили со всей страны, всех размеров, от S до XXL, и если бы нашелся размер в два раза больший, чем самый большой, она подошла бы кому-то из ребят, что бродили на верхних галереях часовни, там, где была сложена одежда, примеряли рубашки и смеялись. «Тимберленды», предоставленные компанией, пользовались большим спросом, их тоже везли вагонами. В первые недели обеды подвозили четыре раза в день фургонами из «Юнион-Сквер», «Даниэль» и других дорогих ресторанов. Белый свет на окружающих улицах становился еще белее из-за пыли в воздухе, перманентной белой дымки, зависшей на два, три, четыре этажа над тротуаром. Он помогал разгружать еду, общался с другими волонтерами, душевное состояние его было таким, что поговорив с кем-то, десять минут спустя он не мог впомнить ни человека, ни предмет беседы; в течение часа он дважды представился одной и той же женщине – худой, деятельной, на раздаче позднего ужина в одиннадцать вечера – и едва не сделал то же самое в третий раз.

– Простите, я сам не в себе, – извинился он.

– Вы кого-то потеряли?

На такой вопрос он еще не отвечал. Прямо его не задавали, спрашивали «были ли вы с кем-то знакомы?» или «ваша семья в порядке?», но, услышав «Вы Кого-то Потеряли?», он почувствовал, как желчь подкатила к горлу.

– Да.

– Мне очень жаль. Погибло так много людей. Ужасно много.

– Да, да.

Смерть вывела их из строя. Он был взрослым, состоявшимся мужчиной, имел вес в определенных кругах, а вместе с тем влияние и ответственность; ему не хотелось плакать здесь, в часовне Святого Павла. Ему хотелось сделать свою работу, а затем пройтись, отдохнуть – здесь никому не дозволялось разгуливать просто так.

– Я из компании «Браун». Мы занимаемся кофе и чаем.

– О, – она заметно оживилась. – Спасибо.

– Еще мы работаем над тем, чтобы чем-то помочь и на других фронтах.

Разговор вошел в привычное русло: теперь он представлял компанию, говорил о делах, снова мог функционировать. Продолжал существовать, процентов на десять; в остальном он был ошеломленным, измученным заключенным, вокруг которого вдруг воздвиглись тюремные стены, и он стоял перед одной из них, выщербленной, исписанной граффити, стеной боли и горя.

Бывают мгновения, когда ты точно знаешь, что сейчас изменится вся твоя жизнь; другие пролетают незаметно, и только позже понимаешь, насколько они были важны. А потом вспоминаешь о них снова и снова. Это же было и тем и другим одновременно – небывалый случай.

Впоследствии, когда заработала подземка, кроме самых дальних станций даунтауна, которые закрылись на несколько месяцев, а Кортленд-стрит вообще на несколько лет, когда меняли местами линии по причине, неясной рядовому обывателю: F на D, N на Q – и все перемешалось, город утратил прежний облик, будто кто-то в спешке рассыпал его и наскоро собрал заново. В эти смутные дни можно было зайти на станцию Таймс-сквер, где на облицованных плиткой колоннах внахлест, в два-три слоя, начиная на уровне голени и заканчивая уровнем выше головы, малярной лентой клеились листовки с объявлениями о розыске пропавших без вести, еще не признанных погибшими официально. Эстелла Домингес Стюарт – работала в ресторане «Окно в мир» – в последний раз ее видели в 8:10 утра, 11 сентября 2001 г. – если у вас есть какие-либо сведения, позвоните… Сперва на бетоне у колонн появлялись одиночные свечи и букеты цветов, затем их становилось все больше и больше, сюда несли всяческие безделушки, украшения, дары первобытной культуры разгневанным богам, что яростным огнем испепелили две горы у подножия их деревни, совершив акт невообразимого разрушения. День за днем с ксерокопированных снимков на него смотрели эти лица. Люди на них в основном улыбались, фотографии с семейных торжеств. Некоторые объявления делались в графических редакторах, другие же были просто подписаны дрожащей рукой.

Спустя неделю он подумал, что должен найти ее родных. Он почти ничего о них не знал. Это было сродни атомизации: они любили друг друга, подобно ионам или частицам, что притягиваются, но не соединяются. Они вращались на орбитах друг вокруг друга. Он не знал, как их зовут, не помнил названия города, где они жили. Где-то в Пенсильвании. Они с Анной почти не рассказывали о своих семьях; он говорил о лодках, она о книгах, политике, немного о работе, почти ничего личного, за исключением разве что брата и его коллекции пластинок. Для них в ее гостиной стояли специально сделанные невысокие полки – примерно полторы тысячи альбомов. Гоффы. Город, какой же это был город? Наконец, он вспомнил: Херши. Она стеснялась об этом говорить. Шоколадный город. Когда-то давно она стеснялась, потому что все подряд говорили: «Херши, город шоколадных глаз». Шоколадных глаз[134]. Его почти сложило пополам. Мозг взорвался мириадами эротических образов, и он почти ощутил ее присутствие, ее природную робость, ее ранимость. Взорвался, как бомба. Боже, как же долго он учился любить, любить по-настоящему, глубоко, до боли, и вот ее вырезали из его плоти, словно огромную опухоль, вырезали охотничьим ножом. Эта боль была коллапсаром всей его боли, от которой он закрывался все эти годы, и теперь она напоминала о себе: неважно, сколько ты ждешь, я всегда здесь, я не уйду сама по себе, тебе придется найти способ убить меня.

И потом: как долго умирает человек? Насколько было известно Джорджу, Анна не оставила завещания. У нее был он, три-четыре близких друга, о ее приятелях, бывших и прочих знакомых он не знал вообще ничего. В Пенсильвании жили ее родители, отношения с которыми она почти не поддерживала. Осталось немного выплатить по ипотечному кредиту. Тратила она мало и с тех пор как устроилась на работу, которая ее убила, за двадцать два месяца успела накопить более двухсот тысяч долларов. В ее страховой пакет входила опция страховки на сумму, равной ее доходу. Так что ее родителям должно было достаться более полумиллиона плюс квартира, плюс оплаченная часть капитала, то есть еще четыреста или пятьсот тысяч. Джордж видел, что они со всей серьезностью воспринимают случившееся и что грусть их неподдельна, но в то же время ими владело подспудное радостное возбуждение. Теперь им требовалось лишь получить свидетельство о смерти. Никто не знал, сколько времени на это понадобится. Наконец, по совету нанятого Джорджем юриста, они собрали нотариально заверенные заявления у всех, кого только смогли найти – начиная с Джорджа и включая даже коменданта здания, который видел, как тем утром она ушла на работу, – свидетельство того, что она действительно там работала, что рано утром она отправилась именно туда и что больше о ней никто не слышал. Ее любимый кот остался один. В кухонной раковине лежали две грязные тарелки.

Какими жуткими казались те первые дни, когда он приходил в ее квартиру! Много ночей он провел там, чувствуя себя в безопасности, он был свободен и счастлив, как никогда раньше, и вот теперь его душа разрывалась. Он кормил кота и поливал цветы. Долго бы он не выдержал – нужно было забирать кота к себе домой.

– Мне нужно, чтобы ты поехал со мной, – попросил он Нейта, и тот поехал, не возразив ни словом, не досадуя. Тем примечательней, что ему уже было почти пятнадцать. С тех пор, как рухнули башни, он во всем ему помогал. Когда они вошли в квартиру, обычно сторонившийся их кот сразу вышел их встречать, Нейт склонился над ним и погладил его.

– Он проголодался, – сказал Нейт. – Гордо. То есть Гордито[135]. Пухлый мальчик. Жирнич.

Ненастоящие имена, но он их заслужил, он таким вырос. Они положили ему корм и дали поесть, отправившись бродить по обжитой квартире, где все вокруг говорило о том, что здесь жила та, что в то утро ушла и ни секунды не сомневалась в том, что к вечеру вернется домой. Почта на столе, одежда на стуле. Два стакана и глубокая тарелка, к которым Джордж не притронулся, будто это была художественная композиция, а не настоящая посуда. Он следил за тем, как Нейт их мыл, и его это тронуло. Джордж не был готов разбирать ее вещи – вторгаться, разграблять, – ее бумаги, файлы, искать нужные документы. В частности, касающиеся ипотеки. Свидетельство о рождении. Страховку. Он готов был поспорить, что от компании, на которую она работала, этой рыбы-прилипалы на теле «Морган», вряд ли что-то осталось, да и был ли у них вообще другой офис? Боже, как подумаешь о том, что погибло почти три тысячи людей, о том, сколько сложностей было с этим связано… Нейт присел на корточки, разглядывая пластинки. «Вау», – то и дело повторял он.

– Я думаю, ты можешь их забрать, – сказал Джордж.

– Правда? – обернулся Нейт.

– Не думаю, что ее родители вообще ими интересовались.

– Некоторые прилично стоят, – сказал Нейт. – А уж вся коллекция…

– Тогда я их выкуплю, – сказал Джордж. Но умолчал, что так сможет чувствовать связь с ней, благодаря Нейту, словно перекинет мост. Так, как бывает в семье.

Когда кот наелся и отошел от миски, Нейт помыл ее и миску для воды, Джордж вытер их и сунул в пакет вместе с кошачьим кормом, который она хранила в шкафчике над плитой.

– Принеси мешок для мусора и помоги мне с его туалетом, – попросил он Нейта. Тот принес пакет, и Джордж высыпал в него грязный наполнитель. Забрал здоровенный пакет с наполнителем – как фермерские мешки для зерна, – сполоснул лоток в раковине, вытер и положил в синий пакет из IKEA. Нейт нашел кошачью переноску, положил ее на диван и уселся на нем, взяв кота на колени, а тот мурлыкал, прищурившись.

– Кот никогда раньше не был таким ласковым, – заметил Джордж. – Разве что с ней.

– Интересно, он о чем-то догадывается? – спросил Нейт.

Кот спокойно залез в переноску. Джордж ожидал, что он будет сопротивляться, и снова был тронут. Они подождали, пока спустится лифт: Джордж держал все пакеты, а Нейт – кота в переноске.

– Какое у меня сейчас лицо? – спросил Джордж.

– Как у мертвеца. Абсолютно пустое. Хоть сейчас на кастинг в фильм про зомби.

– Ясно, – проговорил Джордж. Он смотрел в пол. Поднял взгляд на сына и вновь опустил глаза. – Да, мне очень грустно. Это что-то запредельное. Боюсь, что если стану говорить об этом, если вообще начну, то не выдержу, и тебе придется загружать меня в такси по частям. Вряд ли тебе это понравится.

– Так-то лучше, – сказал Нейт. – Не развалишься. Ты же всегда держал себя в руках.

– Это тебе так кажется.

Они зашли в лифт. Двери закрылись, и они поехали вниз.

– Как бы там ни было, спасибо, – сказал Джордж.

– Не за что. Значит, теперь кот стал нашим.

– Ты так и не узнаешь, понял он это или нет. Он же все время молчит.

– Думаю, он все понимает, – сказал Нейт.

Они вызвали такси.

– Ну что ж, так или иначе, у нас теперь есть кот, – сказал Джордж. – Придется мне прививаться.

Он слегка приподнял переноску, заглянул внутрь. Слезы капали на его рубашку и брюки.

– Привет, кот. Господи, какой же это пиздец.

27

Горе было подобно тяжкому камню, взвалив который на плечи, сгибаешься пополам, складываешься вдвое, оно заполняет тебя, словно ты проглотил камень, словно оно зреет в тебе, это каменеющее горе, боль окаменения. Он и подумать не мог, что так будет: на его долю и так выпало немало горя из-за отца, из-за матери, возможно, из-за женитьбы, но он не поддавался ему, замыкаясь в себе. Но сейчас оно полностью поглотило его, и от него нельзя было отдалиться. Нельзя после того, как он видел огонь, вырывавшийся из черной дыры, и все вокруг было в дыму, пыли и бумаге, после того, как стоял на углу улицы, готовый рухнуть и умереть, совсем как рухнувшая башня, где была она.

Осень сменилась зимой, а зима – ранней весной. Все три выдались умеренно теплыми – маленькая божья милость. Артур должен был получить награду от Ассоциации фотокорреспондентов и пригласил Джорджа. За снимки, сделанные 11 сентября 2001 года и в последующие дни. Артур Таунз. Церемония должна была состояться в мае. Артур попросил, чтобы вступительное слово произнес Луис: немного странный выбор, учитывая то, что он не состоял в обществе профессиональных фотографов, но он был знаменитым, к тому же блестящим политиком, и они согласились, пригласив Луиса. Джордж выкупил столик, позвав всех желающих из «Браун и Ко», включая пару любителей фотографии, и Нейта. Нейт уже учился в десятом классе, и у него был собственный смокинг, чем Джордж необычайно гордился. Ему было интересно, был ли у Артура собственный смокинг, или ему пришлось покупать новый, или, прости господи, взять напрокат.

Вот что сказал Луис:

– Артура я встретил в Коламбии, когда писал статьи и был редактором в «Очевидце». – Кое-кто захлопал, и Луис вскинул глаза с удивлением и неподдельно самодовольной улыбкой – о да мы и здесь отжигаем, как я погляжу. – Так вот. Работа Артура меня всегда поражала. Была у него тогда забавная привычка: давать в руки несколько рабочих снимков, и никогда он не клал сверху лучшие. Ни разу. Это был такой тест. Он хотел понять, знаешь ли ты вообще, что делать с фотографиями. Типа, был ли ты частью священнодействия или чужаком-безбожником. Тогда я пару раз брал с собой фотоаппарат и говорил себе: буду делать фотки, как Артур! Просто шикарные!!! Конечно, у меня получалось полное говнище, вы уж извините. Я понятия не имею, что делает фотографа хорошим фотографом, таким, как Артур. И тогда тоже не понимал, а сейчас зациклился на себе, да и мозгов уже поменьше стало, так что давайте не будем об этом. Но мне кажется, что в фотографии, как и в писательстве, нужно невероятно много практиковаться и столько же раз терпеть неудачу. И выстоять! Дела совершенно библейские, а я, как вам известно, на Библии просто помешан, так что не слушайте меня. Взгляните лучше на Артура!

Луис помахал рукой Артуру, сидевшему на возвышении.

– Вы только на него посмотрите!

Все засмеялись, и Артур тоже.

– Перед вами художник, ребята.

Луис опять взглянул на него.

– Как и все художники, ты просто развалина. Но ты прекрасен.

Он снова обратился к слушателям:

– Потому что искусство забирает у тебя все. Ты отдаешь ему себя целиком. Все, что у тебя есть, ты бросаешь в жертвенную яму. Вот и все. Артур художник, и я думаю, что вся его жизнь на этой земле была жизнью художника, за исключением нескольких моментов. Едва с ним повстречаешься, как тут же станет ясно, что он крепче камня, вот насколько он целеустремленный. Ну и, конечно, он тот еще псих. Я сразу понял. А теперь поймете и вы! Леди и джентльмены, хватит пустой болтовни: я представляю вам Артура Августина Резерфорда Таунза!

Послышались аплодисменты. Кое-кто поднялся, но не все – в конце концов, Артур был не настолько популярен. Он был настоящей занозой в заднице и не поступал так, как принято, чтобы сделать себе карьеру. Неудачные браки, странные проекты и заскоки, несостоятельность в мужском смысле, словно у изможденного торгаша из прошлого века. Но ему все равно хлопали. В конце концов, Луис им нравился.

Артур ждал на кафедре. Ему явно было не по себе, он стеснялся собственного тела, но наконец успокоился. Поправил пиджак, рубашку, бабочку. Джордж видел, как дернулась его рука: видимо, он хотел проверить, застегнута ли ширинка, но решил, что лучше не стоит. Аплодисменты стихли.

Поблагодарив всех присутствующих, он произнес следующее:

– Джон Бергер говорил: «Фотографии – это не воспоминания». Почитайте Бергера, всем полезно его почитать, ага. Любую книгу, они все хорошие. Так вот, Бергер писал, что современная фотография начинает занимать место памяти. Это из его переписки с Зонтаг[136], у которой были схожие идеи, только выражалась она куда сложнее – ну, это же Зонтаг. Фотография заменила память. Но я считаю, что все начиналось, когда она была частью памяти, ее помощницей – память жаждет остановить время, но не может, раз за разом пытается, но безуспешно, и мы постоянно что-то путаем, не можем вспомнить – и вот у нас появляются фотографии. Так что я думаю, что он прав. У всех нас в памяти отпечатались определенные образы того дня, одиннадцатого сентября, и каждый имеет свое значение. Кто-то упоминает 9/11, и, если в тот день вы никого не потеряли, в вашем сознании возникает один из этих образов. Мне удалось запечатлеть некоторые из них, и я благодарен за это, как и за то, что я выжил и оказался там. Да. И мой «Никон» справился, несмотря на всю эту пыль, так что спасибо «Никону».

Кто-то в аудитории похлопал.

– По-японски, кстати, будет Нии-кон. Потом я им отправил фотоаппарат и два объектива в ремонт и на чистку, и по моей просьбе они сложили всю пыль, что достали оттуда, в двойной пластиковый пакет и переслали мне вместе с фотоаппаратом.

Он сунул руку в карман и достал оттуда маленький пакетик, на дне которого, не толще сигареты, была бледно-серая пыль с мелкими темными включениями.

– Вот, это для реликвария. Лучше сохранить это, чем передать в Агентство защиты окружающей среды, ведь они ее в спешке закапывают и говорят, что никакой опасности нет.

Снова послышались редкие аплодисменты. Он улыбнулся, почесал нос.

– Так вот, дело в том, да, что ни одно статичное изображение не способно полностью передать то, что ты чувствовал, то, что там на самом деле происходило. Звук, с которым падает тело… ну, вы понимаете. Невероятный грохот. Немыслимый. Грохот. Когда башни рухнули, казалось, что он заполнил все вокруг. Когда упала Южная башня, я представил, как кричали тысячи людей, как будто слышал это вживую. И после этого постоянно слышу их крики, постоянно! Как жуткий звон в ушах. Ага. Да. Вот на что способен разум в такой ситуации: ни одна фотография за вас это не сделает. Или для вас. Или фильм, или видео. Только разум, только воображение, подкрепленные фактами. Я продолжал работать, смотреть, снимать не из каких-то героических побуждений, понимаете? Не потому, что это казалось мне важным. А потому, что если бы я не продолжал работать, то сошел бы с ума. Ага. Сошел с ума, да. Вы только представьте, сколько там погибло людей. Подумайте над этим. Где-то в мире есть несчастные, что видят смерть в таких масштабах не раз в жизни, а каждый день, каждую неделю. Я даже не могу представить, как это меняет людей. И зачастую в этом напрямую или косвенно виновата наша страна, мы спонсоры смерти, и от этого хочется плакать. Да, именно так. Плакать.

Он ненадолго прервался, пытаясь прийти в себя. В зале стояла тишина.

– В общем, потом обрушилась вторая башня. Мне надо было убираться оттуда, на север, в аптаун, понимаете? Да, как можно дальше, все оттуда бежали. Бежали на север. Да. Дышать было невозможно, сплошная отрава, мы же до сих пор не знаем, что там было, в этом воздухе, так? И я уверен, да, что бюрократы не дадут нам узнать, что там было на самом деле, это точно. И даже сейчас, спустя столько месяцев. Но полицейские, пожарные и медики, эти героические мужчины и женщины – все шли на юг. Шли прямо туда. И ни один не отступился, я все это сам видел, я хотел все это запомнить. Я их тогда снимал, целая куча снимков получилась. Они были совсем как солдаты Первой мировой, в тумане французских лесов. Понимаете? Dulce et decorum est[137], вот это все, да? Конечно, а что еще им оставалось делать? И они все равно туда шли. Они ничего не знали и все равно шли. Слушайте, они все, конечно, не святые. Как черный, я вам точно могу сказать, что они не святые. Даже рядом не стояли. Но они все равно пошли туда. Все, кто мог, каждый. Все, кто мог помочь, помогал. Шли дни, недели, кругом была копоть и отрава, но все, кто мог, пришли на помощь. Весь город.

Послышались аплодисменты.

– Рабочие. Просто гиганты. Они разбирали завалы, а у них подошвы плавились, и так каждый день. Вы же читали, вы все знаете. И когда находили тело или часть тела, все работы прекращались, и они все, как один, снимали каски. Сотни ребят. Стояли и ждали. С непокрытой головой. А под ногами у них горела земля.

Снова аплодисменты.

– У меня есть их фотографии, много фотографий. Все, как один, ждали, пока вынесут тело погибшего. Вот такие люди живут в моем городе. И я буду его любить, несмотря ни на что. Всегда.

Зал разразился аплодисментами, все встали со своих мест.

Он призвал всех к тишине. Он еще не закончил. Всех поблагодарил. И еще раз. А затем попросил помолчать пять минут.

– Пять минут, – сказал он, когда зал успокоился и все сели на свои места. – Не одну короткую минуту, а пять. Да, конечно, будет неприятно. Я вас просто предупреждаю. Я тут постою, время засеку. У меня всего лишь маленькие «Касио», но работают исправно. Да. Пять минут в месте, где столько людей, это невероятная уйма времени, абсолютно, да, но все, что случилось, тоже невероятно, так? Вот, собственно, это я и хотел сказать, это было охренеть как невероятно, извините за выражение, и все, кто был рядом, когда загорелись и рухнули два высочайших здания во всем мире, вам скажут, что невозможно описать, насколько это было невероятно. Никто не сможет. Значит, нам тоже нужно сделать что-то невероятное. Я не прошу молиться тех, кто не хочет молиться, это было бы глупо, да? Просто закройте глаза и отпустите ваши мысли. Неважно куда, неважно, о чем вы подумаете – о красивой обуви или стопах…

Те, кто был знаком с его работами, засмеялись. Он улыбнулся им в ответ.

– Да-да, ну, в общем, неважно.

Снова послышался смех.

– Ладно. Давайте все закроем глаза. Пять минут. Просто забудьте о времени и ничего не ждите. Итак… начали.

Он заранее предупредил обслуживающий персонал. Все они выстроились у дальней стены. Послышался звон посуды, вилок и ножей, опускающихся на тарелки. А потом стало тихо. Тишина длилась целую вечность. Это было невыносимо. Люди начали ерзать на стульях, или так казалось Джорджу, который сперва сидел, опустив голову, но потом поднял ее и осмотрелся. Артур тоже склонил голову, но Джордж видел часы на кафедре. Краешком глаза тот следил за всем залом, не поднимая головы. И Джордж понял, что сделал Артур – Луис был прав, он был художником, – ему хотелось, чтобы эти люди что-то действительно почувствовали, чтобы побывали за теми пределами, куда без него не попали бы, и орудием его власти над ними были всего лишь маленькие часы «Касио». Эти пять минут сегодня стали его произведением искусства. Нет, две минуты. Конечно же, кто-то начал кашлять. Каждые несколько секунд кто-то кашлял, потом замолкал, потом все начиналось снова. Кто-то начал поглядывать на свои дорогие часы еще на третьей минуте, кто-то после, и чем ближе стрелка была к четырем, тем больше их становилось. Джордж видел их всех. Видел тела, тело за телом, падавшие на землю тяжело, как мешки, или извиваясь, как младенцы, и он представил звук падения, пусть даже стоял далеко и не мог его слышать, звук удара о землю: так же когда-то падал Джеффри Голдстайн. Тяжкий удар и хлюпающий отзвук, как знак препинания, запятая или апостроф. Омерзительный звук. Чудовищный. Прокручивая эту картину в мыслях, каждый раз он чувствовал, будто что-то оборвалось внутри. Четыре с половиной минуты. Ему захотелось закричать на весь извивающийся зал: уже почти все. И наконец, все закончилось.

– Было очень тяжело, – проговорил Артур. – Спасибо вам.

Люди поднимали головы. Трудно было понять, что они чувствуют. У кого-то текли слезы. Они промокали их салфетками.

– Наши души тоже невероятны. Вот поэтому. Куда больше, чем мы способны понять. То есть я готов поспорить, да. Так бы сказал мой отец. Да. Три сотни душ в полной тишине, может, это что-то изменит к лучшему. Как знать. Спасибо вам всем.

Он неловко взмахнул рукой – совсем как Никсон, подумал Джордж, – и уселся на свое место. Все снова встали, все, кто здесь был. Артур смутился: вид у него был такой, будто он этого не хотел и желал оказаться подальше от всех этих аплодисментов. Он тоже поднялся и захлопал в ответ. Когда он сел, все тоже сели. Так что все было в порядке.

То, что случилось, стало таким же символом единения, как и Пёрл-Харбор, и все же все было совершенно иначе. Отец Джорджа, отец Артура застали то время. Джордж вспомнил, что отец Артура был методистом, капелланом на авианосце Тихоокеанского флота. Отец Джорджа был отослан в Англию и сидел там за бумагами после дня D в качестве клерка. Пёрл-Харбор. Седьмое декабря… дата… которая останется… днем позора. Тогда все переменилось. Но юный Джордж, слушая эти истории, понимал, что для тех, кто не был искалечен, убит или сошел с ума, чьи родные не были убиты, искалечены и не сошли с ума – иными словами, для многих, – жизнь переменилась к лучшему. Годы войны и послевоенные годы были лучшими в их жизни. Закончилась Великая депрессия, люди снова получили работу, но кроме того, их жизнь внезапно обрела новый смысл, смысл, поддерживавший в них жизнь. Они старели, они скучали по тем временам. Поэтому они так болезненно воспринимали бунты своих детей. Разве их дети не понимали, в чем смысл американской жизни? В справедливой награде за то, что ты примерял униформу и спасал этот ебаный мир. Наивное утверждение, в которое они верили так же свято, как в то, что у них есть руки и ноги. О том, что Советский Союз сумел спасти куда больше, чем США, сбросившие две ядерные бомбы, чтобы война закончилась прежде, чем советские войска смогли занять Маньчжурию; о том, что следующие сорок пять лет шла постоянная война, гонка вооружений, стоившая нервов и потерянных жизней, большей частью тех людей, чей цвет кожи был темнее, чем у американцев или европейцев, и все ради эфемерной геополитической идеи господства и рынков, не спасительной идеи, но убийственной – об этом никто из них не задумывался. Война была славным делом, если только ты мог остаться в живых, если ты не лишался ноги, если ты не терял свою душу. Благодаря войне они обретали новое видение самих себя, остававшееся с ними на всю последующую жизнь.

Но то, что случилось сейчас… Все это. Эта атака и война с призраками, неизбежно следовавшая за ней, лишали смысла весь этот мир. Обнажали всю его гниль, паутину, пустоты, над которыми они двадцать лет бродили по хлипкому, наспех сооруженному дощатому настилу, не подавая вида, что под их ногами все разваливается. Теперь «Секс в большом городе» был похож не на плод попранной нравственности, а на бред сумасшедшего. Спустя неделю после теракта в «Нью-Йоркере» вышла заметка Сьюзен Зонтаг: всеобщая реакция, сродни необходимой вере, выразившаяся в словах «все террористы трусы, а мы невиновны», была бредовой, антиисторической, невежественной. Она высказалась кратко, вполне безобидно и весьма логично, но, к вящему удивлению Джорджа, каждый благожелательный либерал от штата Мэн до Вашингтона, от Нью-Йорка до Лос-Анджелеса полил ее грязью. В общем, всем было все равно (всем, кроме нее, ведь увидев, как тает масло на ее хлебе, она отреклась от своих слов) – какая разница, что написала в «Нью-Йоркере» какая-то женщина, наполовину европейка, если эти слова не нашли отклика в красных штатах[138], красных, как кровь, как мясо, как лицо белого гипертоника перед инфарктом, штатах, у которых сейчас был перевес. И годы спустя страна продолжит воевать, воевать и снова воевать – Джордж полагал, что каждый разумный человек понимает это. Какого хуя нам дался этот Афганистан, где никто ничего не смог добиться? Зачем воевать против горцев? Или Ирак, или Иран? На торговле оружием делались состояния. Чертова прорва денег – миллиарды – бесследно исчезала за пределами США. Плюс военные ведомства. Война продолжалась, потому что если бы Штаты смогли уничтожить как можно больше тех, кто их ненавидел, то все остальные полюбили бы их, и вся страна волшебным образом бы преобразилась, став такой же, как в те времена, когда мир не презирал ее и не насмехался над ней. Искупление грехов путем бомбардировок и политических убийств.

Настала наша очередь смотреть на дымящиеся развалины.

28

Нет, красота не покинула эту землю – это была неправда, Джордж мог убедиться в этом собственными глазами. Эта осень была самой чарующей из всех, что ему доводилось видеть за всю свою жизнь, бальзамом для его израненной души. Все было так, словно что-то покинуло его самого. Он лишился чего-то. Ослаб не только духом, но и телом. Терял связь с собственным телом, будучи существом из плоти и крови. Терял надежду на будущее в своем теле, в этом инструменте, черпавшем силы, удовольствие и смысл бытия в этом мире. Перестал быть действующим веществом. Бессмысленно. Все утратило смысл. И ему было больно. Горе причиняет тебе настоящую боль, слабую, но иногда внезапно вспыхивающую, как вулкан. Каждый новый день проходил спокойно, и он устало занимался своими привычными делами без особой веры в то, что делал. Яркость впечатлений угасала. Внутри была пустота. Красота больше не была красотой в полной мере. Красота равнялась красоте, от которой отняли неизвестное. На 0,71322 она оставалась собой, а все остальное было темно-серым. Постепенно уменьшалось ее воздействие, оказываемый ею эффект. Сам он как будто бы прибавил в весе. Но он упражнялся каждый день: свободные веса, собственный вес, три-четыре мили на беговой дорожке. По-прежнему оставался крепким белым мужчиной, но стал несчастным. Это не было депрессией, уже знакомой ему по тем временам, когда ему было за двадцать. Это было камнем внутри. Ветер гнал бумагу по улицам. Он смотрел на нее и, закрывая глаза, видел ее снова и снова, видел перед сном: пыль и опавшие листья взметались вихрем, и бумага носилась в воздухе, словно нечестивая белая птица. Кофейни «Браун и Ко» отстояли друг от друга всего на несколько кварталов, но когда ему хотелось выпить кофе, поблизости часто не было ни одной, и ему приходилось заказывать такси, если не было свободных десяти минут, чтобы пройтись пешком. Как так может быть, ведь раньше так не было? Мы что, закрываем магазины? Или я оказываюсь не в том районе? Нет. Тогда его одолевала злость, он был вне себя от злобы. Ему хотелось врезать по стеклу арабской пекарни на углу 23-й и южной Парк-авеню. Он не мог купить там кофе. Он больше не мог покупать кофе в других заведениях. Его буквально могли сфотографировать, и компания за неделю потеряла бы два процента своей рыночной стоимости. В тренажерном зале с ним познакомилась одна женщина. Она знала, что он богат. Он знал, что она это знает. Ветер гнал по улицам все больше бумаги. Она изо всех сил пыталась доставить ему удовольствие. Наконец он сказал ей: «9/11. Всего хорошего».

Кэтрин, ассистентка Джорджа, купила слаксы цвета лайма и нашла к ним подходящие сланцы. Сегодня она их надела. Сланцы с маленькими стеклянными бусинами.

– Что, теперь в наш дресс-код входят шлепанцы? – спросил Джордж.

– В твой не входят, в мой входят, – ответила Кэтрин. – И, вообще-то, это не шлепанцы.

– Рад за тебя.

– Это сандалии, и стоят они сто восемьдесят долларов, чтобы ты знал.

– Так и подмывает сказать, что мы тебе слишком много платим, но я знаю, что это не так.

– Да, это не так. Но иногда хочется себе что-то такое позволить.

– Бывает, – согласился Джордж.

Весной 2004-го его кот, Пухлый, заболел, и Джордж повез его к ветеринару. Кот Анны, прошло уже два с половиной года. Эль Гордо. Сердце Джорджа билось все быстрее, он был не в себе, удивляясь тому, как отчаянно, как сильно хотел, чтобы кот выжил. Он был на грани самой настоящей панической атаки. Может, это и была паническая атака: при одной этой мысли он встревожился еще больше. Но что случилось с котом? У бедняги в глотке обнаружили какую-то опухоль. Требовалась операция. Джордж уже три раза звонил, чтобы узнать, как идут дела; ему отвечали, что врач позвонит ему, как только закончит оперировать. В три тридцать или около того он не выдержал, ушел из офиса и поехал в клинику на такси. Ветеринар уже ушел на другую операцию и скоро должен был освободиться. Он принялся расхаживать по приемной. Его попросили сесть (считалось, что это пугает других животных); он сказал, что подождет снаружи, попросив, чтобы его позвали. Мимо проезжали автомобили, он был на 79-й улице, совсем рядом с авеню Вест-Энд, крупной магистралью со съездами на шоссе Вест-Энд, ни одна из частей которого не носила это название. Здесь проходила автострада Генри Гудзон. К югу от 59-й шла Вест-стрит. К северу от парка Ван Кортлендт – автострада Соу-Милл-Ривер. Здесь был и сьезд с автострады, и выезд на нее. Четырехполосная проезжая часть. Паркетники из пригородов. Такси. Иммигранты на «Короллах». Он попытался успокоиться: вдох. Выдох. Зачем этот кот так с ним поступил? Он снова видел руины, дым, белый свет. Объявления с фотографиями и сведениями о пропавших. Он так и не разместил объявление с ее именем, понимая, что это бесполезно, но сейчас жалел об этом: подобный поступок казался ему проявлением черствости, лени, эгоизма, так же как и то, что он не купил для нее надгробие. Ее официально признали погибшей в конце 2003-го, останки так и не идентифицировали. Так что и могилы у нее не было. Он подумал, что надо купить ей место и надгробие. Да. Он так и сделает. «Пусть только кот выживет, и я куплю тебе этот ебаный памятник, ладно? Я так и не купил его, как и не подарил тебе кольцо с бриллиантом».

Все обошлось, кот был в порядке. Опухоль была доброкачественной, спустя несколько дней это подтвердил гистолог. Скоро он с аппетитом принялся уписывать корм, набирая обратно все, что сбросил, к нему вернулась обычная пренебрежительность, изредка перемежаемая проявлениями привязанности, обычно появляющейся утром, когда ему требовалась свежая еда и вода. И Джордж купил для нее место на кладбище к северу от Тарритауна, в Сонной Лощине, она должна была упокоиться там, где в последний раз видели Икабода Крейна, того самого, что она видела ночью в Джон Джей Холле почти тридцать лет назад. Он сказал об этом ее родителям, затем отвез их туда – спросил, нужен ли был какой-то обряд. Никаких обрядов они не знали, пришлось заплатить кладбищенской капелланше.

Хоть он и поклялся, что больше никогда не вернется в тот район, но у Нейта там оставались друзья. Бэттери-Парк-Сити. Городок на десять тысяч душ, где селились те, кто входил в десять процентов людей с самым высоким доходом в США, и люди получше, построенный в 1980-х у оживленной магистрали Вест-стрит и Всемирного торгового центра. Раньше его кварталы ничем особенным не выделялись, но теперь через дорогу, там, где раньше стояли башни, за двадцатифутовой металлической сеткой, изнутри обтянутой брезентом, день и ночь горели белые огни. Тем, кто жил рядом, пришлось обзавестись светонепроницаемыми шторами. За два года особо заметных успехов не добились. Джордж приехал, чтобы забрать сына, и до того, как обозначил свое присутствие, посмотрел, как тот играет в баскетбол с друзьями; у реки был парк, он наблюдал с чего-то вроде парапета, отделявшего северную часть парка от южной, где находилась баскетбольная площадка. К западу стояли деревья и тек Гудзон. Водитель ждал его на дороге, с которой туда, где стоял Джордж, спускалась лестница. Джордж был доволен тем, что попросил его подождать, решив понаблюдать за игрой. Вот Нейт с его роскошной шевелюрой в самой гуще событий. Волосы собраны в хвостик, как у самурая. На груди потная серая футболка. Джордж посмотрел туда, где из-за деревьев проглядывал Гудзон, и вспомнил ту ночь в 1976-м – попытался представить себя там, на свалке, на грязном песке, под всеми этими сооружениями… рядом с этой прекрасной женщиной; в груди что-то снова екнуло. Он представлял, как они состарятся вдвоем, будут путешествовать вместе… Она не хотела отказываться от своей квартиры, своего убежища, и они решили купить загородный дом и вместе его обставить. Его мини-холодильник из прочного пластика, наверное, был до сих пор зарыт где-то здесь: «Иглу». «Иглу ™». Вот в чем было отличие между прошлым и настоящим, одно из отличий: тогда никому в голову не пришло бы называть вещь ее фирменным наименованием. До середины 80-х, а то и позже, он вообще не знал, что эти холодильники называются «Иглу ™». Черт, да «Браун и Ко» ввели в обиход больше корпоративного маркетингового жаргона, чем остальные компании, и компания все еще обучала ассистентов поправлять тех, кто не использует нужные термины. Соевый низкокафеиновый латте, детка, толл, гранде или венти. Раньше мини-холодильник он так и называл: мини-холодильником. Теперь называть его можно было только фирменным наименованием. Джордж следил за тем, как Нейт вел мяч. Пять футов восемь дюймов, широкая грудь, широкая спина, весь в мать, крестьянские гены ее родни. Джордж поздно вырос, Нейт еще мог прибавить дюйм или два, Джордж знал, что вопрос роста для него был очень болезненным. Он хорошо владел мячом. Он вел мяч к кольцу, его встретил парень на целых три дюйма выше. Нейт бросился влево, плечом оттеснил соперника, направляясь к лицевой линии. «Следи за хуком!» – раздался крик с трапеции, но было уже поздно, Нейт подпрыгнул, закрывая своей широкой спиной мяч от парня повыше, высоко подняв правую ногу, и выполнил классический хук. Так и есть, подумал Джордж, за хуком можно только следить. Нейт мог бы заменить Боба Кузи в 1958-м, только был шире, весил больше, но этот старый как мир бросок был безупречен. Он даже не взглянул на то, как мяч влетел в корзину, лишь убедился в том, что попал, и трусцой побежал на оборонительную позицию к центральной линии. Он миновал игрока своей команды: тот протянул ему руку на уровне талии, их пальцы слегка соприкоснулись; жест, означавший другой жест.

Каково это – наблюдать, как твой сын движется так искусно, плавно, знакомо, и ты видишь, как он отражается в том, что делает, – весь, как он есть. Этот старомодный бросок – вполне в духе Нейта. Недавно он расспрашивал Джорджа о жилетках, кармашках для часов и гетрах. Что же он чувствовал, глядя на сына? Это было принято называть гордостью, но вместе с тем это было чем-то большим. Похожим на сентиментальный рекламный ролик, где улыбались дети из страны третьего мира и в замедленной съемке расцветал цветок, пока над головой проносились облака, только ребенок был его сыном, а цветок… что означал цветок? Его самость, его личность, его жизнь, любовь к сыну, существование на этой планете, неверные шаги новорожденного теленка, только что вставшего на ноги, – чем было это чувство завершенности, самореализации, когда ты видел, как торжествует твой сын, расцветает, как живет в этом мире по своим собственным правилам, против него или заодно с ним, что же он чувствовал? Горе подтачивало его силы, и повсюду была боль ужасной утраты. Вот почему мухи-однодневки погибали после спаривания, после того как откладывали яйца. Они исполнили свое предназначение. У человеческих детей не было куколок, в которых можно было лежать и расти среди камней. Их нужно было защищать, быть с ними рядом. Родители привыкали к этой роли, и в их программе отсутствовало понимание того, что когда-то, очень рано, всему придет конец. Но однажды ты это понимал. Их будущее было туманным, но власти над ними у тебя становилось не больше, чем над поездами, которые никогда не приходили вовремя. Так в чем же был смысл всех этих лет?

Да. Вот в чем вопрос. В чем смысл всего этого? Именно тогда он ощутил всю полноту своего одиночества.

Джордж увлекся золотым сечением. Он без конца донимал Нейта расспросами, и, как тот неустанно повторял, вопросы эти не имели никакого отношения к математике и были совершенно бессмысленными.

– Ладно, допустим, вот линия АС. Ставим на этой линии точку B таким образом, что АС равно отношению AB к более короткой линии BC.

– Верно, – сказал Нейт. – Есть множество способов это объяснить. Например, при помощи прямоугольников. Или представить как сумму единицы и квадратного корня из пяти, деленную на два.

– Для меня это что-то совершенно непонятное. В любом случае и там, и там это отношение выражается числом фи, или одной целой шестьдесят одной сотой.

– Нет, – возразил Нейт. – Единица, запятая, шесть, единица, восемь, ноль, три, три, девять, восемь. Хотя бы до восьмерки. Одна целая шестьсот восемнадцать тысячных.

– Значит, ты знаешь, что такое последовательность Фибоначчи?

– Ага. Сумма двух единиц равняется двум, сумма двух и единицы – трем, трех и двух – пяти, пяти и трех – восьми, дальше тринадцать, двадцать один, тридцать четыре, пятьдесят пять, вот так. Сумма каждого числа и предыдущего равняется следующему.

– Обалдеть можно, – сказал Джордж.

– Я знаю, что ты сейчас скажешь.

– В нашей школе не так хорошо преподавали математику.

– Нет, ты не это хотел сказать. Ты хотел сказать, что когда ты доберешься до пятидесяти пяти, восьмидесяти девяти и ста сорока четырех и поделишь большее число на предыдущее, получится одна целая шестьсот восемнадцать тысячных.

– Как такое вообще возможно? – спросил Джордж.

– А вот так.

– Бог бы ответил так же: я тот, кто есть.

– Нет, просто это математически доказанный факт, вот и все.

– Нет-нет-нет. Это затрагивает саму бесконечность. Последовательность Фибоначчи уходит в бесконечность, элементы раскручиваются по спирали, как тигры в «Маленьком Черном Самбо»[139].

– Да, и пропорция продолжается ad infinitum[140].

Нейт произнес это совсем как в школе, растягивая гласные, и Джордж ощутил гордость, смешанную с разочарованием, парадоксальное чувство, часто испытываемое родителями.

– Что за «Маленький Черный Самбо»? – спросил Нейт.

– Неважно. Забудь, что я его упоминал. Считай, что бумер оговорился.

Разумеется, Нейт сразу загуглил это.

– Поверить не могу, что вам рассказывали такие сказки.

– И это лишь одна из множества детских травм.

На каникулы Нейт уехал в Вашингтон к Марине. Она позвонила Джорджу.

– Ты как? – спросила она, скорее с утвердительной интонацией, чем с вопросительной.

– Нормально.

– Не думаю. Нейт говорит, ты похож на привидение.

– Передай ему спасибо, как увидишь.

– А откуда ты знаешь, что его нет дома?

– Чувствую, что в проводах не хватает определенных вибраций. Эффект Нейта. Так где он?

– В гостях.

– Разве у него там были друзья?

– Теперь есть. Девушка. Из семьи, с которой мы вчера ужинали. Я привела сына, а они дочь. И двое встретились.

– Интересно, как скоро двое станут одним целым?

– Очень смешно. Пока забудь о Нейте. Ты-то что будешь делать?

– А что, обязательно надо что-то делать?

– Не знаю. Прости, просто я чувствую себя бесполезной. Может, встретимся?

Под встречей подразумевалась ночь в отеле со всеми вытекающими.

– Нет, спасибо. Я хочу понять…

– Что?

– Как с этим свыкнуться. Принять это. Избавиться от боли. Как жить дальше. Снова любить. А остальное… Не знаю. Все остальное зависит от Бога.

– Ты веришь в Бога? Вот это новости.

– Я верю в… мироздание? Во вселенские механизмы? Математику? Судьбу? Константу фи? Во что-то верю. Можешь называть это Богом.

– Ну ладно.

– Называй это Господом: Мемуары, – сказал он.

– Называй это Сомом: Жизнь массачусетского рыбака, – сказала она.

– Называй это Обломом: История системы соцзащиты.

– Называй это Содомом: Искусство сексуально выглядеть в обтягивающей одежде.

– Называй это Газоном: Искусство укладки рулонного дерна.

Они могли заниматься этим целый день.

– Хватит, – сказала она.

– Я перестану, если ты перестанешь.

– Ладно, – согласилась она. – Хотя на «-ом» у нас еще куча всего: хлыщом, кивком, стручком, куском, комком.

– Ты неостановима. Я вообще хотел сказать «Кристофером Доддом», но ты меня опередила. Теперь я жду, чтобы ты мне уступила.

– Давай своего Кристофера Додда.

– Называй это Доддом: Человек из Уиллимантика.

– Уиллимантика?

– Да, сенатор Кристофер Додд родился в Уиллимантике, штат Коннектикут. Примерно в сорока милях к северу от Сейбрука. По тридцать второму шоссе.

Джордж указал куда-то вверх, как будто она могла его видеть – абсурдный жест. По тридцать второму шоссе. Но вполне возможно, что она действительно видела его мысленным взглядом и догадалась, что он так сделал, по тому, как звучал его голос.

Нейт учился на третьем курсе Беркли, шли каникулы, и на Рождество он подарил Джорджу «Последний вальс»[141]. Новый DVD. Точнее, как выяснил Джордж, переиздание нового DVD, выпущенного пару лет назад. Дополненное издание. Больше песен. Больше материалов. Непонятные студийные записи в начале и в конце.

– Давай просто концерт глянем, – предложил Джордж. Они уселись смотреть фильм.

Интервью и т.д. Нейт принялся возиться с пультом. Все, о чем сейчас мог думать Джордж, – теплые летние ночи 1978-го, то лето было куда благосклоннее предыдущего, в одну из таких ночей он был в кино с бледной, весьма интеллигентной девушкой, оперной певицей на практике, канадкой, из Торонто, очень нежной – буквально, – его щетина оставляла ссадины на ее коже, а от его усов ее губы выглядели так, словно в пьяном виде она размазала по ним помаду. Он точно и не знал, стоит ли ее целовать, из-за какого-то страха или сомнений, не мог считать ее сигналы, она просто ждала чего-то, болтала и смеялась, минул час ночи, два ночи. Никаких движений навстречу, ни жеста, ни намека. Разве что в кино они держались за руки – потом она спросил его, разве он не догадался, что она его хочет? Зачем еще она сидела с ним в кино в столь поздний час? Наконец они поцеловались, в его квартире, должно быть, уже было больше двух часов. На ней было платье, туфли на шпильках и колготки в такую жару; премьера фильма была в «Зигфельде», где проходили все крупные премьеры, и только что установили новую звуковую систему от Dolby, от которой содрогалось все тело. «Зигфельд» был на 54-й, у Шестой авеню; вскоре после начала фильма, когда началась, собственно, концертная часть, он был так счастлив, что потянулся к ее руке и, почти коснувшись ее, вдруг остановился: он почувствовал, как миллиметр за миллиметром сближаются руки двух молодых людей в нью-йоркском кино в 1978 году. Воспоминание взволновало его. Какая робость! Он чувствовал, как она влечет его на клеточном уровне. Они общались, обходясь без слов и особенно – без взглядов. Они тянулись друг к другу, коснулись друг друга, пальцы сплелись, они даже не взглянули друг на друга, не думали о том, что происходит, и каждое легкое движение пальцев было лаской в миниатюре. Затем кто-то из них пошевелился, она или он, кто-то откашлялся, ведь оба курили, и все закончилось, и он больше не касался ее, хотя она сидела рядом, и после спрашивал себя, почему не сделал этого. Она сказала, что тоже задавалась этим вопросом. Когда кончился фильм, они пошли на восток, к только что открывшемуся зданию «Ситикорп», где был отличный ресторан, ей там очень понравилось. Оба заказали скотч, кажется, «Джонни Уокер». Она пила чистый виски, добавив лишь капельку воды, в свой стакан он бросил несколько кубиков льда, что ей решительно не понравилось: она считала это преступлением. Сейчас он тоже так думал. И Лекс[142], и Третья авеню к северу от Сорок второй тогда все еще были пустошью, где построили эту новую башню, одетую в алюминий, возвышавшуюся над всеми остальными зданиями, а вокруг были шлюхи, сэндвичи и хот-доги навынос, касса с уличным окошком, кухня, мармиты; прямо напротив, через Третью авеню, старый стрип-бар, у дверей пара ребят весьма неприятного вида, вероятно, связанных с мафией. Пустынный район с серебристой башней в самом центре, как есть средневековый, за стенами замка бандиты, еретики и распутницы. Удивительно, но комплекс банковских зданий включал церковь, частично построенную под землей, куполом ей служила стеклянная пирамида на углу квартала. На Третей авеню он поймал такси и увез ее оттуда, в гостиную квартиры на 110-й улице, снятую на лето. Соседа по комнате не было дома. Они слушали его пластинки, она все ждала и ждала, и, наконец, поцеловала его – он стоял у проигрывателя, она поднялась с кресла, обвила руками его шею. Было уже два часа ночи, куда еще ей было ехать? Ее нижнее белье было изысканным, просто шикарным. Чулки с поясом и подтяжками, кружевные трусики и лифчик на четырех крючках. Вспоминая о ней, подобную утонченность он приписывал тому, что она из Канады; конечно же, теперь эта мысль казалась совершенно несуразной. Ее грудь: две белые полусферы. Бледно-розовые соски.

– Здесь? – спросил Нейт.

– Что?

– Тут оставить?

– Да. – Концерт открывался песней Up on Cripple Creek.

– Была у меня мысль, трудно поверить, – сказал Джордж, – но осенью 76-го я хотел автостопом добраться до Сан-Франциско, чтобы попасть на этот концерт. Смыться из школы неделей раньше на каникулы в честь Дня благодарения.

– День благодарения? А как же праздничный ужин?

– Не к кому было идти. Это сейчас у меня есть ты и твоя мама, так что особо не удивляйся. Я всегда жалел о том, что не поехал. Пороху не хватило. Да и холод стоял собачий.

«Now there’s one thing in the whole wide world I sure do love to see», – пел Левон Хелм[143].

– Играют они действительно круто, – сказал Нейт, внимательно следивший за происходящим на экране. С его стороны это было комплиментом высшего уровня.

– Да, они всегда круто играли.

– Как будто двадцать инструментов звучат одновременно, – сказал Нейт. – Клавишник просто бог.

– Ричард Мануэль. Ему недолго оставалось.

– Мандолина.

– Данко. Тоже умер, не так давно.

Out of nine lives, I’ve spent seven – how in the world – do you get to heaven?[144]

На этот фильм Джордж ходил и с другой девушкой, Найной – не Ниной – высокой, длинноволосой блондинкой. Найна тоже была канадкой, подружкой той, первой, девушки. Та к тому времени уже вернулась в Торонто.

Девушки. Они приводили его в трепет. Память о них – грустно, но жизненно, не правда ли? – была даже более волнующей, чем мгновения, проведенные вместе. Девушка из Торонто, как она его целовала. Чудесные полные губы. Длинные ноги Найны, стянувшей джинсы, затем трусики, она раскрылась навстречу ему, словно врата, впуская его. Он чувствовал, что должен (почти может) помнить вкус этих женщин. Крупный клитор Найны отвечал на прикосновения его языка загадочным, непостижимым образом, как всегда. Волосы на ее лобке: светло-коричневые, с рыжиной. Ты что-то помнил о каждой из них – а может, воспоминания были ошибочными, как советы итальянцев, в какую сторону идти. Но все же такими яркими. Когда девушка из Торонто кончала, он был сзади, положив руку ей на живот, чувствуя, как сокращаются мышцы брюшной стенки. Она была певицей, настоящей оперной певицей. Эти мышцы были плодом упорной работы. Левая рука лежала на ее груди, правая – на животе, и он притягивал ее к себе – он вспомнил об этом сейчас, пока смотрел, как играет Малькольм Ребеннэк – Доктор Джон. Ну и ночка.

И вот столько лет спустя на Рождество Нейт дарит ему тот самый фильм.

Он смотрел и смотрел, и заплакал, слезы текли и текли по щекам.

– Господи, ты что, плачешь? – спросил Нейт. – Опять?

– Опять? Прости. Хотя вообще-то извиняться мне не за что. Но все равно извини.

Слезы неспешно рождались и катились из глаз, одна за другой, он просто плакал, не всхлипывая, как лед, таявший на карнизе в первый теплый день: кап-кап-кап. Он шмыгнул носом.

– Почему ты плачешь? – спросил Нейт. – Что такого в этом фильме?

– В какой-то мере ты уже знаешь почему.

– Ну да, извини.

– Но не только поэтому. Посмотри на их лица. Хорошенько.

– Ну и что? – спросил Нейт.

– Посмотри, насколько они свободны. Они даже не понимают этого. Я постоянно думаю о том, что никто из них, возможно…

Он не договорил.

– Никто из них, возможно, что? – спросил Нейт.

Джордж немного помолчал.

– Я думаю о том, догадывались ли они, чему тогда пришел конец. Вряд ли я доживу до тех дней, когда кто-то будет таким же свободным.

– Да уж, пап, умеешь ты кайф обломать.

– Не такое наследие я хотел тебе передать. Воспоминание о былой свободе.

– Ты же понимаешь, что почти все это полная херня?

– Почти?

– Почти. То есть я, кажется, понимаю, что ты хочешь сказать. Тогда не было всех этих позеров, не то что сейчас. Среди артистов или типа того.

– Кроме разве что Нила Даймонда.

– Кого?

– Он еще не выступал, позже будет.

– Но все равно это херня, они все белые, и у них есть особые привилегии. Сан-Франциско, 1976, ок, круто, да, но черный парень из какого-нибудь Окленда не был таким свободным. Разве тогда не боролись с «Черными пантерами»[145]?

– Я думаю, что тогда их участь уже была решена, – сказал Джордж. – Но удивлен тем, что ты вообще о них знаешь.

– А как же история Америки? Ау? В Сети полно документалок.

– Ты что, специально искал что-то о «Черных пантерах»?

– Да. Мне стало интересно.

– Ну тогда надо будет освежить в памяти кое-какие даты. Погоди-ка. Слышишь бэк-вокал? Это Джони Митчелл. Вон, смотри. Нил Янг родом из Канады, она тоже из Канады, и песня про Канаду. Она пела за сценой, сначала снимали только ее силуэт за музыкантами, из зала ее не видели. Потом она вышла на сцену и прекрасно исполнила Coyote.

– Так или иначе, я думаю, тогда «пантер» уже уничтожили, – сказал Джордж, пока с экрана еще пел Нил Янг.

– И даже более того, – сказал Нейт. – То есть если ты борешься за свободу, ты уже в некоторой степени свободен, а тогда даже с этим уже покончили.

Он смотрел на экран.

– Мадди Уотерс чем-то похож на свободного человека, тут я с тобой соглашусь.

– Ну даже не знаю, – сказал Джордж. – Некоторые актерствуют. Но все можно прочесть на лице. Сегодня у американцев совсем другие лица. Белые, желтые, розовые, черные. В мое время все было иначе. На сцене, на улице, в постели. Все кончено. И пока я это не увидел, я этого не понимал, не понимал, насколько все плохо. Мы все просрали. А что до Окленда, то я не думаю, что те, кто был не таким свободным, имели право ограничивать свободу тех, кто обрел ее, пусть и ненадолго. Этот план не из тех, когда кто-то выигрывает, а кто-то проигрывает. Это доктрина всеобщего поражения.

– С Рождеством, старик, – сказал Нейт. Он похлопал Джорджа по плечу, встал и пошел на кухню. Вернулся с йогуртом.

– Все время есть нечего, – пожаловался он.

– Неправда. Лурдес за этим следит, там постоянно куча всего.

– Ну она наготовила, да, а просто так ничего взять и съесть нельзя.

– Съедим то, что наготовила. Только попозже. Что там?

– Какие-то перцы фаршированные.

– Уже пять? Должен прийти этот новенький парень. Как там его…

– Энди. Его зовут Энди.

– В кассероли лежат? – спросил Джордж.

– Угу. И еще курица. Кажется. Она маленькая.

– Просто поговори с Лурдес. Скажи, чего хочешь. Она все купит.

– Ты совершенно оторван от реальности. Думаешь, я ей не говорил? Она такая типа, – он заговорил по-испански, не пытаясь ее передразнить, – о’кей, mi amor, да-да, mijo[146], конечно, а потом едет в «Читареллу» и берет что-нибудь типа стейков из меченоса по сорок долларов за фунт. Нет бы чипсов каких-нибудь купить.

– Ты фильм смотри, – сказал Джордж. – Смотри. Вот Джони Митчелл. Поет про Сэма Шепарда. Будешь расчесывать хвост племенной кобылы на рассвете[147], парень. Давай-ка садись.

После того как Джордж начал встречаться с Клариссой, Марина, пригласившая его на ланч, сказала из-за меню:

– Как ты вообще это допустил? С дочерью Берка? Я, конечно, понимаю, у тебя горе и все такое, но все равно это безумие.

– Не знаю. Не знаю, что сказать. Я просто увидел ее спустя столько лет, и кто знает, как там звезды выстроились. Что-то во мне вспыхнуло.

– Да в пизду твои звезды со вспышками, речь-то о тебе.

– Ну, она слегка задержалась, а когда пришла, то заглянула в меню и сразу сделала заказ, без суеты. И платье на ней было премилое. Я не смог устоять.

– Ей же двадцать восемь.

– Тридцать два. Ей уже тридцать два.

– Тридцать лет, господи боже мой! Помнишь, как нам было тридцать? Я уже нет.

– Тридцать два, – повторил Джордж.

Марина опустила меню, которое внимательно изучала, а не просто разглядывала, и злобно посмотрела на него. Malocchio[148].

– Да-да. Как будто пара лет что-то меняет. Тебе пятьдесят два года. Ты на двадцать лет старше. Она знает Дилана? Читала «Сердце тьмы»? Слышала про Хейзела Моутса?[149] Трэвиса Бикла? Сможет закончить фразу «Забудь, Джейк»[150]? Знает ли она, кто и когда сказал «Мир с честью»?[151] Знает ли она, где застрелили Малкольма Икса? Знает, когда в Европе началась Вторая мировая война? Может назвать хоть пять, не говоря уж о дюжине, демократически избранных правительств, которые мы пытались свергнуть, с тех пор как кончилась эта война? Только с 1964-го по 1965-й таких было три, может, вспомнит. Может она уместить в одно предложение причину, по которой нас атаковали одиннадцатого сентября? Ни больше ни меньше – кучка арабов? И ответ «они ненавидят нас за то, что мы свободны» не считается. Платья-шматья, молодым верить нельзя.

– Она милая, добрая, и мы друг другу очень нравимся, – ответил Джордж.

– Учти, что ты не сказал «любим друг друга». О’кей, но людей, которые так делают заказ – и следует признать, что в социальном плане это действительно привлекает, – совершенно не заботит то, что они едят. Это, конечно, мило, но все это наносное.

– И когда это ты успела превратиться в мужика? В психополитическом смысле.

– Ох, дорогой, я такой всегда была. Просто за все эти годы ты этого не замечал.

– Был ослеплен твоими бесподобными минетами.

– Смею надеяться. Впрочем, как я слышала, есть мужики, которые в этом деле куда как лучше.

На это Джордж ничего не ответил.

В тот самый вечер, когда Джордж впервые договорился с Клариссой об ужине, Берк знал, что тот куда-то идет, но не знал с кем.

– Убедись, что она не унылая, – сказал Берк. – Чтобы можно было насладиться ужином.

– Я с унылыми не встречаюсь.

– Все с ними встречаются. Иногда они нам нужны. Но не тебе и не сейчас. Не за ужином.

Они хотели друг друга. Хотели быть в обществе друг друга. Как странно: сейчас он почти ничего не чувствовал в физическом смысле, равно как и в сердечном, и это стало для него полной неожиданностью. Она хотела исцелить его. Как мило с ее стороны. Ему потребовалось несколько недель, чтобы хорошо себя показать с ней в постели. Он предполагал, что так происходит с каждой новой женщиной. Он был опустошен, и близость впервые так пугала его с тех пор, как ему было двадцать.

Они много говорили о ее отце. Джордж не стал ей говорить о том, что отчасти он был причиной того, что она вообще была с ним. Пусть догадается сама.

– Я совершенно не против его наследства, – говорила она. – Деньги не имеют ничего общего с нравственностью. Не несут в себе никаких моральных ценностей. Нет морали в их зарабатывании, как нет морали в их наследовании, и почти никакой в их незаконном присвоении. Все равно что спросить меня: «Платишь ли ты за воздух, которым дышишь, или паразитируешь на земной атмосфере»?

Потребовалось совсем немного времени, чтобы все обнаружилось.

– Значит, ты дочь мою поебываешь? – спросил Берк.

Услышав это слово, Джордж поморщился и разозлился.

– Нет, – солгал он. – Мы просто друзья. Она очаровательная молодая женщина.

Снова и снова они – Джордж и Кларисса – возвращались к вопросу: почему они оба любят ее отца? Он был самовлюбленным. Красивым. Казалось, его силы неисчерпаемы, и сила его притяжения была такова, что он был небесным телом, вокруг которого вращались остальные, влиял на свет и время.

– Знаешь, что красивее всего Земля выглядит на фотографиях, сделанных с Луны? – говорила Кларисса. – Так-то. Такая большая, прекрасная, необъяснимая. На этих фотографиях нет ни земных ужасов, ни земной боли. То же самое, когда я смотрю на него, не имея с ним дел, не вспоминая о том, что между нами было в прошлом, не испытывая к нему никаких чувств. Просто смотрю на него, воспринимаю, наблюдаю его таким, какой он есть. Он как бессмысленная версия Земли.

– Нельзя позволить ему стать таким же огромным, – сказал Джордж.

– Да ну? Разве он не кажется тебе таким же великим?

– Нет, ни в коем случае.

– Ладно. Тогда повтори это еще пару раз, и, может, тебе удастся меня убедить.

Когда она была маленькой, Берк был на мели и дела его шли хреново, он ее бил.

– Два, три, может, четыре раза, – сказала она. И замолчала. – Может, и больше, я просто не помню. У него такие здоровенные ручищи. Мне до сих пор кошмары снятся.

Она плакала, едва завидев его руку, большую, на пальцах два кольца – она была всего лишь маленьким ребенком, мысль об этом была невыносима для Джорджа – конечно, она плакала, – а мать не говорила ни слова, позволяя ему – что толку теперь говорить обо всем этом?

– Только не позволяй этому повлиять на то, как ты к нему относишься, – предупредила Кларисса. – Не осуждай его. Ему нужно было измениться, он на самом деле изменился и теперь безумно меня любит, защищает и поддерживает во всем, за что бы я ни взялась. Я уважаю его и люблю его. Так что пусть это не сбивает тебя с толку.

– Ладно, – сказал Джордж. – Он был совсем еще зеленым. Да и быть родителем значит каждый день в чем-то ошибаться. Мне кажется, ты выросла вполне нормальной.

– В целом да.

Хотя к рукам у нее было особое отношение. Она прижимала руку Джорджа к себе, когда он ласкал ее, пока разбирался со своей проблемой. Касалась его руки так, словно это был совершенно иной уровень общения. Женские руки она тоже любила. Несмотря на то что мужчины постоянно смотрели на женщин как на предмет вожделения, по-настоящему оценить женскую красоту были способны лишь сами женщины. Они были ревностными почитательницами телесной красоты – не соблазн и упоение плотью, о которой мечтали смотревшие на них мужчины, а настоящей красоты формы, позы, жеста. В этом они видели свою морально-нравственную победу и даже прикосновение к божественному.

– Я иногда просто с ума схожу, если вижу красивые женские руки, – говорила Кларисса.

Руки женщины, обладающей грацией, одетой со вкусом, и мне хочется быть ей. Это чувство на грани эротики, даже за ее пределами, и эротикой его не удовлетворить. От некоторых жестов прямо умереть хочется.

– Ты уже стала одной из этих женщин.

– Нет, не стала. Я всего лишь имитация. Просто мужчин легко одурачить.

В итоге она оставила его, улетела в Италию. В какой-то степени ей хотелось убраться подальше от отца и его влияния, но скоро для этого не хватило бы и целого мира – в одной Италии у «Браун и Ко» было двадцать точек. «Пока ни одной нет в Малайзии», – сказал ей Джордж. Он спокойно отнесся к этому фактически, был ей благодарен. Она была великодушной, доброй, и это влияло на него как в физическом, так и в духовном плане. Так начался его долгосрочный процесс исцеления. Но часики тикали, и ей хотелось растить детей, жить в большом доме, быть любимой. Таков был вариант нормальной буржуазной жизни, и принятие этого стремления в некотором роде действовало на него успокаивающе, так как он видел в ней женщину, стремившуюся к приятной жизни. Он приходил к выводу, что людям ее возраста нравится комфорт ограниченной жизни. Для них была комфортной сама мысль о том, что существуют границы, в пределах которых можно жить.

29

Первые десять лет нового века были на исходе. Нейт закончил учебу в колледже в 2009-м (он брал академ). По этому случаю, получив подарок от Джорджа (вертушку, ресивер и двадцать необходимых пластинок, отсутствовавших в коллекции Анны, купленных в Kim’s, Colony и паре магазинчиков подержанных пластинок в даунтауне), Нейт вручил Джорджу настоящее рукописное письмо, где отмечал все важные моменты в их жизни: возможно, оно вообще было последним, написанным им от руки. Джордж зачитал его вслух прямо на месте. В нем говорилось, что он любит Джорджа, благодарен Джорджу, но его поколение омерзительно, а то, что следовало за ним, было не лучше прежнего. Он писал, что финансовая система была обречена на коллапс, равно как и экологическая – потому что вы, ебаные бумеры и поколение Х, выдоили их досуха. Он видел в этом проявление всеобщей жадности. Далее следовало: Вы, ребята, даже пальцем не пошевелите, чтобы хоть что-то изменить, вообще. По его словам, это было поколение абсолютно конченых людей.

Джордж закончил чтение, посмотрел на сына.

– Хорошо сказано.

– Суть не в этом, – сказал Нейт.

– Да уж, хреново дело. Видимо, вам, ребятки, придется жить с родителями, пока не стукнет тридцать девять, как в старой Ирландии. Потом жениться на какой-нибудь старой деве, школьной учительнице. Подрабатывающей единственной работницей сельской почты. Грустной и затюканной.

– Да ну тебя на хуй.

– Ты вошел в этот мир, скоро он станет твоим, – продолжал Джордж. – Сделай так, чтобы он принадлежал тебе, бери его и меняй. Придется сокрушить структуры, властвующие над ним, а это архисложно. Начать лучше прямо сейчас. На твоей стороне все, кто родился после 1980-го, и все, кто родился после. Вам придется с этим разбираться. Ты прав: у меня ничего не вышло. Я смотрел на то, что творится, когда Рейган был президентом, и говорил себе: у меня нет шансов. В политическом смысле перед лицом пропагандируемой национальной идеи ни деятельность отдельного индивида, ни его желания не имеют ни малейшего шанса. Достучаться до кого-то уже тогда было невозможно. И это было ошибкой. Но я просто взял и сдался без боя. Как и все остальные. Мы выбрали погоню за деньгами.

Шло время. Обама выступал с проникновенными речами. Они действительно производили впечатление. Приближались выборы 2012-го, и было ясно, что чем проникновеннее речь, тем меньше будет сделано. Джорджу уже было за пятьдесят пять, он катился под откос, к шестидесяти. Он знал, что значит быть чьей-то правой рукой. Соратником. Ником Каррауэем, глазами, ушами, но никогда – водителем. Эд Нортон, Барни Файф, Барни Раббл. Дядя Чарли, Мистер Ебаный Френч. По сути своей, комическая роль, где помощнику героя, мало для нее подходящему – порой путем долгих уговоров, – приходилось подстраиваться под его планы. Именно такими были его отношения с Берком на протяжении всех этих лет. Всегда. Зачем ему это было нужно? Из-за денег, с самого начала, но делал он их, придумывая всякую хрень.

И вот, в очередной из редких визитов в свой офис, он сидел за столом, а маленький кружочек на дымчато-сером экране ноутбука все крутился, крутился, крутился, и он ничего не мог с этим поделать, не мог ни выключить ноут, ни перезагрузиться. Гнев его зрел минуты две – не так уж и долго, может, даже с минуту, – а потом рванулся наружу, как блевотина, и он обезумел, вскочил, схватил ноутбук и хватил им о стол, еще и еще, пока экран не оторвался от корпуса, отскочившего на пол, затем с ужасным хрустом принялся раздирать экран пополам, но тот не поддавался, и тогда он швырнул его через всю комнату; останки врезались в книжную полку, и какая-то цацка упала на пол и разбилась. Ему хотелось раздолбать что-нибудь еще, но тут вбежала Кэтрин и уставилась на него. Он выпрямился и посмотрел на нее в ответ. Вид у нее был встревоженный.

– Звони айтишникам, – сказал он. – Мне нужен новый ноутбук.

День настал. Он решил, что с него хватит. Пора уволиться. Совсем уволиться, без обиняков. Отойти от дел. Тридцать лет, почти тридцать лет, достаточно.

Все кончилось после одного собрания.

Джорджу не давала покоя мысль о том, что есть разница между удовлетворением насущной потребности, основанной на поведенческой модели и стремлениях среды, общества, культуры, и созданием искуственной потребности, направляя в нужное русло остаточные ностальгические воспоминания об ушедшей среде и культуре, и он сказал следующее:

– Стремление обладать чем-то делает человека несчастным.

Сидевшая рядом Кэтрин поежилась, взглянула на него. Да, он знал, что толку от него все меньше.

– Мы живем тем, что люди стремятся чем-то обладать, – сказал Берк.

– Но нам приходится продвигать идею нежелания обладать ими, и на этом строятся наши продажи. Это ложь в последней инстанции. Заменитель. Дзен. Деревянные стены, татами на полу, пустые комнаты, все то немногое, что у тебя есть – в баночках и мисочках за дверцей шкафа. И белый чай по сто шестьдесят долларов за фунт. С полагающейся церемонией.

– Рукотворная спокойная жизнь, – сказал Берк. – Которая тебе почти что по карману.

– Верно.

– Я бы назвала это конъюнктурной осознанностью, – сказала Кэтрин. – Пребыванием в текущем моменте времени. Вот то, что нужно нашим клиентам. Возможность находиться в конкретном месте и осознание этого. Осознанность. Последняя капля эспрессо, медленно падающая в маленькую чашку.

Она уже разрабатывала рекламную кампанию.

– Тошнит меня уже от всех этих манипуляций реальностью, – буркнул Джордж. – Того и гляди, еще рак заработаю.

– Это не манипуляции реальностью, – возразила Кэтрин. – Просто мы наткнулись на жилу всеобщей потребности.

– Точно, и осознанность того, что мы знаем о ней и разделяем ее, – сказал Берк.

– Я о том, – продолжала Кэтрин, – что мы понимаем: нельзя достичь полного покоя лишь при помощи чашки макиато. Но мы знаем, чего вы хотите, знаем, что вам нужно для того, чтобы создать вокруг себя некое пространство, где вам будет проще, легче, чем в повседневной жизни, полной всякой ерунды. Нам нужны новые чашки. Маленькие, квадратные, белые фарфоровые чашки, может быть, на квадратных блюдцах.

Джордж наблюдал за тем, как директора по маркетингу и рекламе записывают каждое слово. Кое-кто писал на айпадах маленькими стилусами, похожими на гвозди колониальной эпохи.

Когда собрание закончилось, Джордж взял Кэтрин под руку и повел в кабинет Берка.

Направлявшийся к столу Берк обернулся.

– Вот, – сказал Джордж. – Она меня заменит. Я тебе больше не нужен.

– По сути, ты прав, – сказал Берк. – Нам остается обсудить некоторые детали, не так ли?

– Я могу выйти, – сказала Кэтрин. Было видно, что ей действительно хотелось выйти.

– Нет, останься, – сказал Джордж.

– Остались детали, – повторил Берк.

– Деталями пусть юристы занимаются, – отрезал Джордж. – Я хочу ненадолго свалить в Мексику.

– Ты и Мексика, – протянул Берк. – Ты и Мексика – все равно что жирдяй в попытке соблазнить чирлидершу.

– Юристы, – повторил Джордж и оставил их общаться дальше наедине. Как только ее повысят, Берк захочет ее трахнуть. Надо будет ее предупредить.

Он в самом деле улетел в Мексику. Едва не купил себе дом на тихоокеанском побережье: в эллинге бы хватило места для превосходного деревянного шлюпа, который он присмотрел на распродаже в Бока-дель-Сьело. Он вернулся в Нью-Йорк и снова, в порыве отчаяния, связался по скайпу с Клариссой. После нескольких месяцев долгих разговоров он полетел в Женеву, куда она переехала по работе: неправительственная организация, помощь беженцам в Центральной Африке. Он говорил ей, что любит ее и нуждается в ней. Что поможет вырастить ребенка, так как знает, что она хочет детей, даже несмотря на то, что был уже далеко не молод – ему уже было пятьдесят шесть, осенью исполнится пятьдесят семь – для него это не имело значения. Она встречалась кое с кем. Была в него влюблена. Влюблена в определенном смысле, как в эротический объект. Она призналась, что не видит будущего в тех отношениях. Они говорили по скайпу. Часами. Проявив предусмотрительность, она позволила себя навестить. Сейчас она спала.

Джордж пытался заснуть, но не мог. Он поднялся с постели и сел за обеденный стол, в ее квартире было темно. Европейский лофт, единое пространство в виде буквы L. Луна взошла со стороны Франции, на юго-востоке, над левым склоном горы; рождаться всегда нелегко. Но она сумела выскользнуть на небо, и, наблюдая за ней в течение последнего часа, он попеременно видел в ней нечто символическое, историческое, божественное и земное. Какое-то время она светила над городом, а затем, почти пламенея, скрылась за черным облаком. Было чуть больше трех часов ночи.

Он сидел в ее квартире – простой и элегантной, неподалеку от аэропорта, где селился средний класс, несколько удивительно, но она могла себе позволить что угодно, даже особняк в старом городе, если бы захотела, – сидел за ее столом у широкого окна с видом на низкие горы, наблюдая разворачивавшуюся в небе космическую драму. Гора, что была выше, Мон-Салев, виднелась справа. Почти всю ночь я читаю и зимой отправляюсь на юг[152].

Он любил Европу – крепкой любовью, но почти всегда на расстоянии – он никогда не был свободным, он всю жизнь провел в цепях. И вот, здесь и сейчас, он осознал невыносимое. Сзади с кровати слышалось ее шумное дыхание, она тихонько храпела, еле слышно, как младенец, изредка двигаясь во сне. Он слышал каждое движение, отчасти надеясь, что не разбудил ее, а отчасти на то, что она все же проснется и сядет с ним рядом, и он снова ощутит мучительную сладость ее близости.

Он наблюдал за небом: луна переживала второе рождение, явившись из тяжкого черного облака, она побелела и успокоилась, перестала быть жалостливой, охладела. Глаза фиксировали эти перемены, передавая систему образов в мозг.

Его сны: безумные, горячечные сны. Ему снилось, что ее новый любовник изобличил его на страницах «Нью-Йорк таймс», что было абсурдным, почти невероятным – тот был полуграмотным, а на страницах журналов иногда появлялся сам Джордж. Он понимал, что подобный символический поворот событий был плодом его сна. Ему снилось, что она была его (Джорджа) женой, что устроила вечеринку и была недовольна закусками. Он пытался запоминать кодовые слова, чтобы потом вспомнить, что видел во сне, но помнил не все: кипящее масло: она стояла у фритюрницы в ресторане и жутко злилась, когда опускала корзину и масло из жарочной корзины попадало на ее одежду. Он работал в другой части кухни, но мог ее видеть, хотел сказать ей, чтобы она отошла подальше, опускала корзину с едой чуть медленнее, чтобы надела фартук… Но он был слишком занят, не мог никуда отойти, не мог ничего сказать ей: просто наблюдал, как она кипит от бессильной злобы.

Скала? Видел ли он скалу? Босые ступни, цепляющиеся за влажные скалы? Он не мог вспомнить, что именно видел.

Теперь ему предстоял тяжкий труд, чтобы снова не угодить под поезд депрессии, его спутницы долгих, хаотичных месяцев последних лет, чтобы выжить, несмотря на всю боль, принять ее, прочувствовать и жить дальше, день за днем. И т.д. До сего дня на его долю выпало немало боли, но не депрессии, сковывающей полностью, отчуждающей, не плотного серого одеяла меланхолии. В самом деле, он был полон сил и энергии, сыт по горло своей вынужденной никчемной жизнью; у него встал впервые за два дня, и он жаждал второго раунда, готовый сменить стратегию, избрать другой подход.

От вновь исчезнувшей яркой луны остался лишь сияющий нимб над облаками, небо, словно черный бархатный занавес, было непроницаемым.

Слова, слова, слова: еще один черный занавес. За ним стоял он, выжидая.

Вскоре он снова попытался заснуть, и у него почти получилось, но вдруг его охватила дрожь. Он успокоился, снова впал в дремоту, но она задвигалась, он взглянул на нее, словно наэлектризованный. Ее рука, плечо, волосы в серебристом свете. Скоро у него опять встал, и теперь каждый нерв в его теле рвался наружу сквозь кожу. Он подумывал о том, чтобы разбудить ее, вставить ей; в общем, таким и был modus operandi того типа, в которого она была влюблена, и по этой причине, а также по многим иным, связанным с его прошлым, ее прошлым, их прошлым, он знал, что не станет этого делать. Не сможет. И разозлился еще сильнее. Он не мог оставаться с ней в постели: еще минута, две, и он бы заорал. Какое идиотское, комическое положение. Вечером в разговоре с ней он веселился, выставляя свое незавидное положение сюжетом грязного ситкома – ему было просто необходимо расслабиться, посмеяться над собой, над ней, – но время между тремя часами ночи и утренним пробуждением в свете солнца было удивительно мрачным; в такое время хорошо умирать.

В Женеве она провела уже год. Он прилетел в прошлую среду, она настояла на том, чтобы встретить его в аэропорту, но опоздала на двадцать минут – усталая, без макияжа, слегка раздраженная. Та среда и четверг выдались одинаково скверными. Они постоянно ссорились – он давил на нее, врывался в ее жизнь, заявляя о каких-то правах и привилегиях, которых у него не было и которых он не заслуживал. В пятницу утром обстановка разрядилась, но вновь накалилась после ланча. Послеобеденный сон, работа. Он извинился. Они прогулялись по центру старого города, поужинали, и очарование вечера длилось весь уик-энд. В аэропорту они взяли в аренду «Пежо», поехали в Тичино, ночь провели в Лугано, побывали в Беллинцоне и Локарно, а в воскресенье днем вернулись обратно. Он помнил о том, как Анна говорила о тех местах, где была и которые полюбила много лет назад. Горы были совершенно такими же, как в ее рассказах, – просто чудесными.

В понедельник утром он должен был улететь. В отеле «Splendide Royal» в Лугано у них с Клариссой был секс – короткий, скомканный. Сперва они выпили в баре с видом на озеро, вышли из отеля, чтобы поужинать, зашли туда, где им понравилось, на площади между торговым кварталом и озером. Ужин был великолепным. Стоял конец апреля, и туристов здесь было немного. Путь обратно в отель был долгим: у него разболелось колено, как иногда случалось с тех пор, как он порвал связку на беговой тренировке два года назад; он хромал и чувствовал, что ее это раздражает. На следующий день они позавтракали в большой столовой, разглядывая остальных постояльцев – вид у некоторых был пугающий, абсолютно безумный – взять хотя бы двух здоровенных угрюмых американцев, которых сперва он даже не причислял к таковым, так как американцы на отдыхе обычно походили на тупой скот, одетый в шорты и рубашки в полосочку. Потом они поехали в Беллинцону. Ее оштрафовали за превышение скорости, второй раз за поездку (каждый в сотню швейцарских франков), о чем они узнали позже, когда ей пришло письмо – механизм был налажен, все-таки это была Швейцария. Ланч в Беллинцоне был прекрасен, неожиданно идеален, прекрасен в том смысле, что ты осознавал, как прекрасен миг, в котором ты пребываешь сейчас, и знал, что он навеки принадлежит тебе. И он в самом деле оставался твоим. Феттучини с артишоками. Легкий, свежий томатный соус с мякотью артишока. Вино. Ресторан по соседству с маленькой пьяццей, где они оставили машину, семьи на воскресном обеде. В брошюре с парой иллюстраций он увидел, что неподалеку есть церковь с фресками – Санта-Мария-делле-Грацие, – не особенно впечатляющая и малоизвестная, но выглядела она куда интересней бесконечных замков, где европейцы отсиживались в перерыве между осыпанием друг друга стрелами и забиванием шипастыми дубинами. Самая смертоносная раса на планете, эти европейцы: если уж они этим и занялись, то ничто их не остановит. Итак, церковь и в самом деле впечатляла куда больше всех окрестных замков, особенно задний придел на северной стороне, один из полудюжины, возвышавшихся по обеим сторонам апсиды, так как несколько лет назад здесь случился пожар, и в этом приделе водой размыло все фрески – кто-то счел бы это трагедией, – осталась лишь голая штукатурка с поблекшими следами гари и размытыми следами изображений, призрачные фигуры тянулись к нему, смотрели на него или куда-то вверх, некоторые сцены совершенно стерлись. Иные были едва различимы: пустые глазницы, как у живых мертвецов – все походило на коллективную память о горе и радости. Эти тени искусства, эти призраки были прекрасней всего, что сохранилось в этой церкви. Он помолился – и шутки ради предложил ей потрахаться за одним из алтарей, так как в церкви уже прошла последняя месса и никого не было – он тихо помолился за нее, за себя, за них. Она хотела ребенка. Он помолился и за это. Днем они уехали обратно в Женеву, заблудились в поисках выезда на шоссе, оказавшись на однопутной дороге через Альпы – буквально однополосной, так что на каждом крутом повороте, которых было множество на этих подъемах и спусках, приходилось останавливаться и тихо ползти вперед, чтобы не просмотреть встречный автомобиль и не врезаться в него. За рулем была она, и ей приходилось несладко – он же смотрел в окно на горные хребты и ущелья, где на воде, листве и камнях играли десятки пестрых оттенков света. Здесь все дышало чем-то неземным. В сумерках они добрались до Монтре, остановились, чтобы поужинать – еще один превосходный ужин, – и она выпила треть литра вина, а потом, шатаясь и обнимая его, шла с ним к машине. Он вез их в Женеву, терзая коробку и сцепление, бдительно следил за ярким светом и коварными отражениями ночи и вселенной. В ту ночь он не спал.

Утро понедельника: аэропорт. Ее лицо, когда она уходила: она торопливо обняла его, некрепко, мягко и ласково. Впрочем, она была рада, что он улетал. На ее лице и особенно в ее глазах отражалось сложное смешение грусти, сожаления и больше всего – необходимости. Она поцеловала его, и он улыбнулся ей, жизнерадостно сказал ей: «Не скучай, девочка!» Подразумевая, что скучать с тем, другим, ей не придется. Она пролезла под ленточным заграждением и направилась к выходу. Может быть, даже обернулась, чтобы помахать ему на прощанье, но он этого не видел, решив смотреть в другую сторону. Он не давал воли чувствам, не чувствовал грызущей боли внутри, пока не взошел на борт самолета, не уложил чемоданы и не занял свое место, лишь тогда подумав о том, что, вероятно, в ту же ночь она забеременеет от того строителя с неполной занятостью, что ее трахал.

Полет длился целую вечность. Часы на дисплее показывали, что в Женеве уже четыре часа, а он еще летел над Ньюфаундлендом. Мысленно он видел, как проходит ее день без него.

Через два месяца Кларисса вернулась в Нью-Йорк. Она действительно забеременела. Как он и предсказал: в ту самую ночь. Она узнала об этом уже на следующее утро, к концу недели она его бросила, а потом, по ее словам, почти месяц получала от него по пятьдесят сообщений в день. Ночные звонки в дверь. В полицию она не обращалась, хотя и пригрозила сделать это, так как была не вполне уверена в том, что и он был законным иммигрантом. Наконец, все прекратилось, и она покинула страну. Тот парень так ни о чем и не узнал.

Джордж хотел, чтобы она жила с ним. Хотел стать отцом этого ребенка.

– Не думаю, что это хорошая идея, – ответила она.

В слове «думаю» ему слышалась надежда.

– Я стану дедушкой, – сказал ему Берк за ланчем спустя две недели.

– Правда? – взглянул на него Джордж.

– Надеюсь. Слишком рано что-то утверждать.

– Какой срок?

– Двенадцать недель. Думал, ты сам уже знаешь.

– Ничего не знаю, ничего не вижу, – сказал Джордж.

– Ну да, – сказал Берк. – Вылитый сержант Шульц[153].

Как-то в ответ на вопрос Берка о его финансовом положении Джордж ответил:

– Ну, у меня есть солидная доля прибыли в предприятии «Браун и Ко».

– Да, мы оба это знаем.

– Я очень выгодно вложил сто тысяч в «Эппл» в конце 2002-го, а потом еще сотню в начале 2003-го. Вскоре после того, как у Нейта появился первый айпад. Когда я увидел, как ребята ходят с этими штуками, я понял, что «Эппл» станет лидером на рынке. О смартфонах я тогда даже не догадывался.

– И почем тогда была акция? Ей-богу, я сейчас заплачу.

– Одиннадцать долларов. К началу 2003-го чуть больше.

– Господи. И сколько раз они дробились?

– Четырнадцать, – посчитал Джордж. – Два к одному в 2005-м, кажется. Семь к одному пару месяцев назад.

– Значит, ты лямов десять поднял?

– Около тринадцати.

– Так, значит, примерно девять тысяч акций по сотне и двадцать пять тысяч растут по сто десять за штуку. Охуеть. А сколько у тебя в «Браун», триста тысяч акций?

– Почти четыреста. Но я их понемногу распродаю.

– Да, я заметил. Это обнадеживает.

– Понемногу перевожу в наличные и муниципальные облигации. На фоне грядущего апокалипсиса.

– Значит, всего у тебя около пятидесяти миллионов?

– Плюс наличные, недвижимость и несколько хороших картин, да. Всего примерно пятьдесят пять.

– И тебе хватит?

– Стив, этого хватит, чтобы три небольшие страны купить.

– Ты назвал меня Стивом.

– Да, после разговоров о состоянии во мне проснулись теплые чувства. И я больше на тебя не работаю.

– Ну а мне бы этого не хватило. У меня большие планы.

– Знаю. У тебя в триста раз больше. В этом и есть разница между нами.

– Да. Я в триста раз лучше тебя.

Было кое-что, о чем Джордж не стал говорить Берку, во всяком случае, пока: он постепенно распродавал акции, чтобы избавиться от своих денег. Он занимался созданием десятимиллионного фонда на имя Нейта, после чего хотел умереть с достаточным количеством средств для похорон. Однако, как выяснилось (когда он уже потратил двенадцать тысяч долларов на юридические услуги), что раздать свои деньги не так-то просто. Нельзя было просто взять и отдать их кому-то. Нужен был фонд. Фонд, созданный с определенной целью. У фонда должен был быть попечительский совет. Средства, расходуемые фондом, должны были строго соответствовать цели его создания. Из-за финансовой ответственности средства, выделенные на благотворительность, должны были равняться его доходам за вычетом текущих издержек – в результате чего капиталовложения оставались неизменными. Налоговые последствия, налоговые последствия, налоговые последствия, налоговые последствия, пели все, как один. Гвоздь программы, песенка из популярного бродвейского мюзикла: налоговые последствия. Но у него было секретное оружие: срать он хотел на налоговые последствия. В теории он и так не платил всех нужных налогов, и если бы у его страны было правительство получше, он бы принял это как данность и на практике. Все юристы смотрели на него как-то странно, кроме одной женщины, к услугам которой компания «Браун» обращалась по вопросам наемного труда; сейчас она работала с благотворительными организациями, и Джорджу она нравилась.

– Ну что ж, с гонорарами можно попрощаться, – сказала она. – Но вам следует найти организации, которым можно передать средства, а не создавать все с нуля самому. Разумеется, моя фирма готова помочь вам в этом.

Последние слова сопровождались улыбкой, и все остальные юристы одобрительно засвистели.

– Ушам своим не верю: вы что, свистите на встрече со мной? – удивился Джордж.

– Ничего-ничего, это всего лишь доказывает, что теперь я одна из них.

Джордж вопросительно посмотрел на нее. Где там ее левая рука? А, вот и кольцо.

Когда в перерыве принесли кофе, фрукты и выпечку, он тихо спросил ее:

– Не покажется ли вам грубым вопрос о том, значит ли что-то обручальное кольцо на вашем пальце?

Она чуть отстранилась, взглянула на него в ответ. На ее лице постепенно появилась улыбка.

– Значит, мы должны задать встречный вопрос: а не грубо ли спрашивать «не покажется ли вам грубым вопрос»? Думаю, да.

– Что ж, тогда я отказываюсь от вопроса и заявляю, что никогда не говорил ничего подобного.

– Однако это забавно. Мы не живем вместе. Боюсь, что дни золотого кольца сочтены. Также меня смешит ваше заявление насчет отказа от собственных слов. Вам следовало бы стать юристом. Или президентом.

Джордж почувствовал воодушевление и просиял. Это настолько бросалось в глаза, что она рассмеялась.

– Ну, мать всегда говорила, что мне стоит стать юристом. Вместо этого мы с одним парнем начали ездить на передвижной кофейне по всему Бруклину.

– А все остальное – уже история.

– Да, всем все известно. Теория и практика предпринимательства, беспощадная конкуренция и маркетинг. Американская легенда. Разобраться со всеми злодеями, когда никто из представителей закона и пальцем не пошевелил. Очень круто. Как Натти Бампо. Брюс Уиллис. Клинт Иствуд. И так далее. Я был бы рад вам позвонить, но мне нужно связаться со своим адвокатом.

– Ваш адвокат говорит вам, что все карты у вас на руках. Разве вы что-то теряете? Кроме половины супружеской собственности?

– Я не женат.

Ее звали Рейчел, они встречались еще несколько раз. Так прошло примерно четыре недели, затем она позвонила ему, сказав, что все кончено.

– Ты хороший, честный человек, – сказала она ему. – Но на самом деле ты где-то далеко, не со мной. Я уже видела такое. Пусть тебя лечит кто-то другой.

Хотя официально он больше не работал на компанию, был на пенсии, он принял предложение Берка проконтролировать работу крупных точек – год в нью-йоркской агломерации, затем обучать персонал вне города. Путешествовать ему не хотелось. Магазины, когда-то приносившие доход, а теперь нет, магазины с теми или иными трудностями, плохо функционировавшие, с негодными руководителями. В одном из магазинов за три года было пять случаев нарушения прав потребителей, дошедших до суда, причем при разных управляющих: это место как будто провоцировало скандалы.

Он провел в каждом из них не более четырех недель и месяц или два не работал, пока ему не позвонила ассистентка Берка, Элис:

– Сейчас с вами свяжется мистер Берк!

Она всегда выглядела взволнованной, она была частью новой волны чистосердечия: все постоянно общались восклицаниями, сообщения состояли сплошь из восклицательных знаков. О, мистер Берк! В конце концов, теперь он стал знаменитостью. Может быть, даже собирался баллотироваться в президенты. Но не сейчас. Может быть, в 2020-м.

Переключили на Берка.

– Где был, куда пропал? – спросил он. – На лыжах катался или в тропиках на яхте?

– Хотел бы я покататься на лыжах в тропиках, но пришлось навестить Нейта в Северной Каролине, – ответил Джордж.

Нейт работал в университете Северной Каролины, преподавал политику и литературу. Политика литературы, с упором на постколониальную литературу, была его специальностью. Прикреплен к двум кафедрам.

– В два раза больше кафедрального дерьма разгребать, – говорил он.

Свой первый оплачиваемый отпуск он провел в Нигерии. Только что вернулся.

– Ладно, неважно, – сказал Берк. – Пока тебя не было, вышла статья в «Нью-Йорк пост». Люди ходят в наши туалеты, чтобы там умирать. Вот во что превратилась эта страна. Знаешь, сколько в ней тратят на тюрьмы? Попробуешь догадаться?

– Пятьдесят миллиардов? – предположил Джордж.

– Восемьдесят. Восемьдесят ебаных миллиардов. Богом клянусь, я завяжу со всем этим, выдвинусь в президенты, проиграю, а потом улечу в Тоскану. Слово даю. Так или иначе, есть у нас один магазин в Гамильтон-Хайтс. Там просто полный пиздец.

Джордж зашел туда только после того, как выпустили управляющего. Он не стал увольнять его лично, он бы не смог. Он заставил Берка пообещать, что все, уволенные до его прибытия, получат трехмесячный оклад и полугодовую страховку с предложением вернуться в любую торговую точку на должность бариста. Мало кто на это соглашался.

По пути в аптаун Джордж разговорился с русским таксистом. Тех, кто всю жизнь таксовал, осталось не так много. Этот приехал в Штаты в восьмидесятых, когда Брежнев выпустил несколько тысяч евреев и кое-кого из диссидентов помельче.

– Когда я приехал сюда двадцать пять лет назад, эта страна была свободной, – сказал водитель, глядя на Джорджа в салонное зеркало. – Сейчас она перестала быть свободной.

Каракули свободы на стенах метро[154]. Эта строчка нравилась Анне. Вот бы вспомнить, откуда она. Он ждал, что вот-вот увидит эти слова. Ждешь, что появится самиздат, слоганы и граффити, означающие, что где-то под кожей пульсирует революция. Вместо этого в каждом районе Манхэттена и в ближайших к нему фешенебельных кварталах Бруклина и Квинса выросло шестнадцать новых башен-кондоминиумов; восемьдесят, а то и девяносто этажей высотой, если давали разрешение. Хотелось бы ему знать, кто платит комиссии по районированию. Про них могли бы написать в газетах. Он не помнил, когда в последний раз вообще видел подобную статью в газете. Вся панорама города полетела к чертовой матери. Когда он ехал по магистрали Нью-Джерси из Северной Каролины или Вашингтона, навестив Нейта или Марину, какое-то время на месте двух потрясающих башен была лишь щемящая пустота. Теперь же там стояла какая-то мудацкая хреновина в стиле «Флэша Гордона», а в небе над городом торчали остальные небоскребы в палец толщиной, будто дети за изгородью показывали ему фак. Да и была ли возможна революция, когда недавние выпускники колледжей уже погрязли в долгах, а тех, у кого не хватило денег на колледж, пристрелили копы за разбитую заднюю фару или поштучную продажу сигарет на улицах? Ответ: возможностей не было. Когда двое глупых мальчишек взорвали бомбы на Бостонском марафоне, ярче всего запомнилась не пролитая кровь, а немедленное взятие города под военный контроль. Теперь любой крупный город можно было оцепить, ввести комендантский час и военное положение в течение нескольких часов после любого мятежа или эпидемии.

– Рад, что кто-то это заметил, – сказал он таксисту.

– Никто не заметил, – ответил тот. – Никто ничего не делает. Я знаю, каково это. Знаю, какой это… что это за вкус. Вкус гнили.

Неизбежное атрибутирование видимого. Сегодня видимое заключало в себе литровую банку оливкового масла, уже пустую, и фруктовый нож, которым Джордж пытался расковырять ее пластиковое горлышко, чтобы помыть банку и отдать ее на переработку, а потом и горлышко, отдельно от алюминиевой банки. Даже несмотря на то что он уже два года как знал, что все то пластиковое дерьмо, что они – в основном, конечно, Лурдес – выбрасывают в синие баки в подвале, больше не перерабатывается, а прессуется, как автомобили, отправляясь в беднейшие регионы земного шара. Реальность, маячившая прямо перед носом, боровшаяся с неотъемлемой иллюзией необходимости бросить очередной кусок пластика в мешок. Но говоря откровенно, что он мог поделать? Эта иллюзия по-прежнему поддерживалась на законодательном уровне. И, кроме того, сегодня он не мог смотреть на большинство ненужных обыденных вещей, не думая о том, какими ценными те станут после того, как наступит эко-апокалипсис и падет постиндустриальная гиперкапиталистическая цивилизация. Иными словами, наделение предметов свойствами превращалось в весьма гибкий процесс. Вот банка тунисского оливкового масла – прекрасно лежит в руке, компактная, легкая, вмещает литр ценной жидкости и станет дороже золота для напуганных, обездоленных, тех, кто выжил, ушел в лес и сидит у пересыхающего ручья, наполняя ее водой.

Шесть месяцев спустя Джордж, получив приглашение на открытие новой выставки Артура Таунза Natur/Nurtur, взял с собой фонетически подходящего Нейта, приехавшего на выходные. Кларисса со своим сыном, Эндрю, названным вторым именем деда, должна была присоединиться к ним за ужином. Может, даже вместе с Берком. Марта, по всей видимости, была где-то в стране. В какой стране? Джорджу всегда было интересно, в какой именно. После выставки они с Нейтом стояли у галереи. Наблюдая за новой стройкой, развернувшейся на 25-й улице, Нейт спросил:

– Полагаю, это строится для богатых?

– Здесь все строится для богатых, – ответил Джордж. Ответил автоматически, но вдруг его осенило: как же необыкновенно все то, что случилось с обществом. Каждая постройка – и только для богатых. Банкиров. Русского ворья. Богатеньких китайцев из мира коммунистических капиталистов.

– И ретрокинотеатров больше не осталось, – сказал Джордж, ни с того ни с сего переключившись с темы богатых людей. – Было…

– Не продолжай, я и так все знаю, – оборвал его Нейт.

Обнял отца за плечи.

– Пап, – сказал он.

– Да?

– Говорю в первый и последний раз.

– Да?

– Все кинотеатры теперь есть у тебя в телефоне.

– Ой, да и хуй бы с ним. Но хорошо, ладно. Дело говоришь. Но город стал жалким, превратился в химеру. Видал новый центр всемирной торговли?

– Издалека, мимо проезжал. По джерсийскому шоссе. Моргнешь и не заметишь.

– Такой маленький и жалкий. А строили больше десяти лет. И все трубят о том, что это великая патриотическая победа. Двенадцать лет, а на выходе мы имеем вот это? – Джорджу был противен вид этого здания на горизонте. Все равно что увидеть в раздевалке мужчину с крошечным пенисом. Прямо в дрожь бросало.

Вдруг он понял, что это и есть они. Это его страна превратилась в того мужика с крошечным пенисом. И злобной рожей для противовеса. Наверное, это коп. Которого никогда в жизни не повысят по службе.

Джордж был настолько богат, что сам являлся частью проблемы, но он чувствовал, что, разбогатев, хотя бы просто купил себе квартиру по карману, а не стал превращать квартиры учителей, библиотекарей, фотографов, целый район, где жили люди из среднего класса, в анклав банковских инвесторов. Он не был инициатором и не участвовал в сносе кварталов лишь для того, чтобы по его заказу была спроектирован очередной небоскреб, где он мог бы поселиться. Также он понимал, что обманывает сам себя. Когда придет время загнать всех богатых в белые раздолбанные «Форды Эконолайн», вроде того, что он водил когда-то – пиздец, уже почти сорок лет прошло, – загнать пачками, как поленья, и вывезти на стадион Сити-Филд, чтобы расстрелять, его не пощадят, хоть он и жил всего лишь в красивом старом доме на Риверсайд-драйв. В том, за который держался, сколько бы там ни стоили его акции «Эппл» и «Браун».

В понедельник и вторник он взял себе выходной. Днем в понедельник Нейт улетел обратно в Северную Каролину. Джордж принял на себя обязанности управляющего магазином на пересечении Пятой и Восемнадцатой улиц – в том, чтобы навести там порядок, было нечто приятное, так как точка открылась одной из первых. Во вторник днем, Нейт уже улетел, он наведался туда, просто чтобы взглянуть, как идут дела, заметил мужчину, старика с ходунками, и присмотрелся к нему повнимательнее. Старик был совершенно древний, но Джорджу хватило секунды, чтобы узнать его – тот носил очки в черепаховой оправе, каких теперь уже не встретишь. Мистер Голдстайн. Он уселся за столик с тенью былой элегантности, поставил рядом сложенные ходунки, напротив с бодрым, самоуверенным видом устроилась объемистая сиделка. Голдстайн читал «Таймс», сложив газету и склонившись над ней с бокалом. Она сидела в смартфоне.

Джордж подошел к их столику, пару мгновений постоял рядом, затем сказал:

– Мистер Голдстайн?

Голдстайн поднял глаза и взглянул на него.

– Сэр, вряд ли вы меня помните…

– Погромче, сынок, – сказал Голдстайн, указывая на слуховой аппарат.

– Возможно, вы меня не помните, – повторил Джордж. – Я учился в Коламбии в одно время с вашим сыном. Работал в газете.

Голдстайн разглядывал его, глаза старика за большими очками слезились.

– Я вас помню. Вы приходили ко мне домой.

– Да, сэр.

– Только не помню, как вас зовут.

– Джордж. Джордж Лэнгленд.

Рядом стоял третий стул, Джордж сел на него.

– Лэнгленд. «Путь Паломника»[155].

– Да, сэр, та же фамилия.

– Читали его?

– Нет. Но пытался. Совершенно непроницаемый текст.

– Даже если в него проникнуть, не уверен, что он стоит потраченного времени, – сказал Голдстайн и немного помолчал. – Так же и с некоторыми женщинами, – усмехнулся он, обнажая длинные желтые зубы. Джордж тоже засмеялся.

– Вы только послушайте себя, – сказала сиделка. – Вообще-то, здесь сидит леди. Так что ведите себя как подобает джентльменам.

– Это Джулия, – представил ее Голдстайн. – Перемывает мне кости по нескольку раз за час.

– Едва ли, – возразила Джулия. – Только когда это необходимо.

– Я читал о вас в журнале Коламбии, – сказал Голдстайн. – Вы здесь большая шишка.

Он повел головой, обозначив окружающее пространство.

– Да. Но я сейчас вроде как на пенсии. Наполовину уволился.

Он взглянул на первую полосу голдстайновской «Таймс». Русские поставляли вооружение «Талибану». Прекрасно.

– Чем планируете заняться дальше? Вы еще молоды.

– Подумываю о том, чтобы снова заняться парусным спортом. Лодки на воде: так началась моя жизнь.

Голдстайн поморгал, глядя на него, и наконец сказал:

– Что ж, с той поры город изменился. Весьма основательно.

– Да, изменился.

– Все из-за денег.

– Знаю.

– И в этом есть ваша вина, – добавил Голдстайн. – Взять хотя бы вот это.

Он снова повел головой, кивком указав на стойку.

– Вы вносите свой вклад в поддержку этой системы.

– Знаю, – сказал Джордж. – Когда мы только начинали, нам так не казалось, но теперь это так, и я это понял.

– Как и я, – сказал Голдстайн.

Голдстайн был из тех людей, с кем можно было просто помолчать, и некоторое время они сидели в тишине. Затем Джордж заговорил:

– Возможно, вопрос покажется вам неуместным, но я должен задать его. Сумели ли вы обрести покой? Я видел в газетах объявления в поисках информации каждый год, и мне очень жаль.

– Покой? Нет, не сумел.

Старик опустил глаза и уставился на стол: секунда, две, их хватило бы, чтобы перед ним извиниться – затем он снова взглянул на Джорджа слезящимися старческими глазами. Мы смотрим сквозь толщу вод…[156]

– Это было настоящей пыткой, – сказал Голдстайн. – Не знать, что случилось на самом деле. После такого вряд ли можно прийти в себя. Вспомните Примо Леви[157].

Снова настала тишина, Джордж не стал ее нарушать. Не стал извиняться. В этом не было необходимости. Голдстайн коснулся его руки: кожа старика была мягкой, словно пудра.

– Вот какие мысли приходили мне в голову раньше. Представьте, что вы лишились ног. Весь остаток вашей жизни – сплошная боль. Ограниченные возможности. Унижение. Постоянное чувство стыда. Но идут годы, несмотря на это, вы все еще способны слушать хорошую музыку, читать интересные книги, заниматься любовью с женой – без ног, конечно, зрелище еще то, но все же…

Джордж рассмеялся.

– Ну вот, вы опять за свое, – сказала Джулия.

– Вы чувствуете то же, что и остальные люди. Удовольствие. Наслаждение. Радость. Быть может, даже счастье. Видите, насколько необъятна и прекрасна жизнь. Вам достаются крохи блаженства. Да и кому достается что-то большее? Возможно, провидцам. Фанатикам… В остальном же все переживают преходящие счастливые мгновения, они им достаются или не достаются, или они за них борются, или они их забывают, вот только у них есть ноги. А у вас нет. Каждый день вы просыпаетесь, и ночью вам снилось, что у вас есть ноги, и вот снова оказывается, что у вас их нет. Каждое утро вспыхивает надежда, и каждое утро она угасает.

Он коротко взмахнул рукой, словно хотел сказать: на этом все.

Джордж кивнул.

– Принести вам чего-нибудь? – спросил он.

Голдстайн удивленно взглянул на него, словно тот хотел предложить ему какую-то мелочь, например, кусочек фрукта, в качестве компенсации за жизнь, полную боли.

– Неплохо бы еще чаю.

Джордж повернулся к Джулии.

– Да, – сказала она. – Можно кусок вон того шоколадного торта? Того, большого, что на витрине.

Джордж сказал пару слов бариста и вернулся за столик.

– Я попросил ее принести пару вилок, – сказал он Джулии.

– Нам не нужны две вилки. Если, конечно, вы не голодны. Взгляните на него, разве похоже, что он ест торты? Он вообще ничего не ест, так, поклюет, как цыпленок.

– Знаете, я все еще говорю с ним, – сказал Голдстайн. – И чувствую, как он мне отвечает.

– Правда?

– Ну, не то чтобы он говорил мне: «Привет, пап». Иногда я говорю сам с собой, бормочу себе что-нибудь под нос, представляя, каким бы он был сейчас, или каким он был тогда, по-разному бывает. И иногда я что-то ощущаю. Присутствие чего-то доброго рядом. Любви. Или тонкого, еле ощутимого аромата радости. Он полон счастья. Я полностью разбит, но он счастлив. Должно быть, смерть чем-то схожа с обретением истинной веры.

Старик говорил очень медленно, тщательно подбирая слова, так же тщательно, как в своей квартире сорок лет назад. С долгими паузами, и сейчас он надолго умолк.

Затем он сказал:

– Как и все остальные стереотипы, этот правдив. Годы действительно летят быстро. Но все-таки это годы, и со временем от них устаешь. И умираешь.

– Рано еще, – сказал Джордж. – Не сейчас.

– Да, вот именно. Мы все говорим одно и то же.

Снова пауза.

Голдстайн сказал:

– Вы напомнили мне сцену из «Седьмой печати» Бергмана, ту, в которой Макс фон Сюдов, рыцарь, говорит Смерти: «Стой, подожди!» И Смерть отвечает: «Все говорят одно и то же».

Они смотрели друг на друга. Джордж рассматривал возможность смерти так, как ее понимал. А понимал он ее как возможность быть размолотым в порошок под пылающей кучей обломков или умирать так, как умирала его мать – в молчании, с полными страха глазами, утыканным катетерами и зондами.

Старик похлопал Джорджа по руке.

– Что ж, сынок, пока что продолжайте. Это тоже цитата. Когда Владимир обращается к Эстрагону. Помните?

Джордж напряг память. Владимир, Эстрагон…

– Беккет?

– Да, – сказал Голдстайн. – «В ожидании Годо». Я был на премьере, где играл Берт Лар. Я был молод. В каком году это было, тысяча девятьсот пятьдесят шестом? Не помню. Много лет спустя ее ставили по новой, в «Вивиан Бомон», и потом еще раз, нечто чудовищное с Мадонной и Робином Уильямсом. Она, по крайней мере, выглядела пристойно. А он был совершенно неуправляем.

– Так что Владимир сказал Эстрагону?

– Почти в конце, на несколько строчек раньше, Эстрагон говорит: «Я больше так не могу», а Владимир отвечает: «Тебе так только кажется».

– А.

– Строка из этой пьесы стала моим ориентиром. Я постоянно повторял ее жене.

– Здорово. Должно быть, ей это нравилось.

– Бедняжка, неудивительно, что она меня так ненавидела.

Он засмеялся, снова обнажая свои пятнистые старческие зубы. Его клокочущий хохот снова рассмешил Джорджа.

– Смейтесь-смейтесь, – сказала Джулия. – Вы только и делаете, что смеетесь. Вы не знаете то, что знают женщины. Мужчины как мулы. Мул нужен для работы в поле, но когда мул не делает то, что должен, он только жрет, лягается и испражняется по всему сараю. И еще он тупой.

В ее голосе звучали ирония, осуждение и немалое раздражение.

– Люблю я ее, – сказал Голдстайн. – Я Лир, а кто она – вам известно.

Джордж поднялся из-за стола.

– Джулия, – обратился он к ней, протягивая руку, которую она пожала. – Вы мудрая женщина. Пожалуйста, позаботьтесь о нем и о себе тоже.

Он повернулся к старику, поклонился ему.

– Был рад вас видеть. Очень рад.

– Мне тоже было очень приятно, – сказал Голдстайн. – Но мне пора домой, разбираться с собственными воспоминаниями.

– О, извините.

– Не стоит. Я только этим и занимаюсь. Сами увидите. Старость – сплошные воспоминания.

– Вы забываете все, о чем я вам говорю, – сказала Джулия.

Старик взглянул на Джулию, ткнул пальцем в тарелку:

– Думаю, что все-таки сьем кусочек торта.

– Аллилуйя! – воскликнула Джулия. – Свершилось чудо.

В начале 2016-го в подземке и на автобусных остановках северного Бруклина, восточнее, в Бушвике и Риджвуде, там, где было много молодежи, начали появляться обьявления, впрочем, управление городского транспорта вскоре осознало свою ошибку и быстро от них избавилось. Их сняли, но они разлетелись по соцсетям: триста тысяч фотографий со смартфонов в «Инстаграме», «Фейсбуке» и «Твиттере». Тринадцать миллионов лайков. Шрифт «Футура», набрано заглавными буквами:

СОВЕТ МОЛОДЫМ:

ЗАРАБОТАЙТЕ ДОСТАТОЧНО ДЕНЕГ…

ЧТОБЫ КУПИТЬ УЧАСТОК ЗЕМЛИ…

ПОДАЛЬШЕ ОТ ДОРОГ…

С ГЕНЕРАТОРОМ НА СОЛНЕЧНЫХ БАТАРЕЯХ…

ЧИСТОЙ ВОДОЙ С СЕВЕРА…

ЗАВЕДИТЕ НЕСКОЛЬКО КУР…

ВЫРАЩИВАЙТЕ ОВОЩИ…

КАРТОФЕЛЬ И ФАСОЛЬ…

ВОЗЬМИТЕ С СОБОЙ ДРУГА (ЕСЛИ МОЖЕТЕ)…

ДАЛЬШЕ БУДЕТ ТОЛЬКО ХУЖЕ.

– РВД

Объявление стало первым из непредсказуемой череды схожих предупреждений, появлявшихся на публике и не имевших никакого отношения к государственным информационным источникам. Никто не знал, кто такой РВД. Или что это. Как будто Бэнкси чрезмерно увлекся раздачей полезных советов перед лицом апокалипсиса. Первый пункт казался Джорджу вполне разумным. Загадочными ему казались лишь многоточия после каждой строчки. Словно в хокку – Прыжок лягушки… вечность! Впрочем, послание крайне полезное. Для молодых. Не для него – слишком поздно. Вот что значит, когда тебе почти шестьдесят: он просто пожелал им всем удачи.

Вот и все. Удачи. Джордж пытался жить в свое удовольствие. Во всяком случае, это было забавно – люди даже не пытались меняться. Если Бог действительно существовал, верным было одно: у него определенно было хорошее чувство юмора. Пусть он и не жил с ними под одной крышей, но в его жизни были те, кто любил его и кого любил он: Нейт, который скоро должен был жениться на умной и, что важнее всего, доброй девушке; в Вашингтоне жила Марина, донимавшая его сообщениями и философическими имейлами, верная, иногда любящая, всегда веселая; Кларисса со своим сыном Эндрю, которого он повсюду возил и проводил с ним время, как дедушка, за которого его все принимали; Берк, всегда остававшийся Берком; Луис, с которым он виделся раз-два в год, но этого хватало; временами Артур и еще пара старых друзей. Он верил, что в его жизни еще появится женщина и сдаваться не стоит. Эта надежда, а также увлечение яхтингом заставляли его по-прежнему ходить в тренажерный зал. Он читал книги, смотрел фильмы, путешествовал – у него была Мексика, которую он полюбил, – и у него оставались воспоминания. Он обнаружил, что, как и старик Голдстайн, мысленно говорит с Анной, и иногда она отвечала ему.

Он не знал, как все сложится дальше, куда свернет дорога его жизни, на которой все повороты ведут к последнему повороту. Быть может, в этом и была главная тайна жизни, что лежала на самом видном месте – суть каждой истории, каждой мечты, сведенная к расхожим, непостижимым словам: никто не знал, что будет дальше. Но тоска, словно тяжкий камень за пазухой, будет с тобой всегда, и всегда будут утраты, от зарождения самосознания и дальше, бесконечная цепь травм и потерь. Иногда утрата приходила медленно, незримо, как само время, пока ты не замечал, что в склянке кончилась вода; иногда врывалась в твою жизнь, как взрывная волна, оставляя за собой битое стекло, рваные дыры, плавящуюся сталь, кровь и тела под завалами… И причиной всего, что было уничтожено, были не только пули и бомбы, но куда более грозные силы: время и человеческая воля. Теперь он чувствовал, что каждый день какое-то время проводит за размышлениями о смерти. И в этом не было ничего плохого: просто ему открывалось новое непреложное знание, то, что дается нам в заключительной фазе нашей жизни. Несмотря на свои страхи и слабости, он стойко держался; он знал, что выдержит, не даст ему поглотить себя, как держались все люди, почти все – мирились с этим благодаря любви, страстям, надеждам. Умереть по собственной воле или по воле судьбы – значит отрешиться от всего этого. А значит, мы продолжаем держаться, претерпевая страдания, утраты, мгновения отчаяния, саму смерть – мы продолжаем держаться, держаться и держимся – пока не наступит момент всепрекращающего милосердия, когда держаться уже не за что.

Благодарственное слово автора

Выражаю глубокую признательность Патриции Тауэрс и Ванессе Хотон, непревзойденным редакторам, за вычитку ранних набросков этого романа и бесценные советы, а также моему прекрасному другу Джошуа Ферсту, вдумчивому читателю, за моральную поддержку и вдохновение. Н прочла его дважды, значит, она любит меня. Иветт Грант из Simon & Schuster – настоящая спасительница жизней и душ (а кроме того, истинный профессионал в области литературы). Наконец, следует поблагодарить журнал Agni, где этот роман впервые был частично опубликован в несколько ином виде, и его редактора Дженнифер Элис Дрю, чья чуткая, осмысленная, скрупулезная редакторская помощь в течение многих лет неоднократно приумножала вероятные достоинства моего труда и чья дружба стала дополнением ко всему прекрасному, что было в моей жизни.

Примечания

1

Diver Dan – американское телешоу (1960–1962). Главными героями были водолаз Дэн, русалка Минерва и кукольные рыбы. Снималось сквозь аквариум с настоящими рыбами, что создавало ощущение интерактивности. (Здесь и далее прим. пер.)

2

«Тайтлистом» – компания, производящая мячи и клюшки для гольфа.

3

Алан Шепард, первый астронавт, игравший в гольф на Луне, преувеличивает: как показали позднейшие исследования, первый мяч пролетел всего 24 ярда (22 м), а второй около сорока ярдов (37 м).

4

Уолтер Лиланд Кронкайт (1916–2009) – американский журналист, бессменный ведущий вечернего выпуска новостей CBS c 1962 по 1981 год.

5

Роман Э. Хэмингуэя «И восходит солнце» (The Sun Also Rises).

6

Георг III (1738–1820) – британский монарх, жестоко страдавший от порфирии, редкого наследственного заболевания. В 1810 году был признан невменяемым и отстранен от власти.

7

7 августа 1974 года французский канатоходец Филипп Пети прошел по канату, натянутому между Северной и Южной башнями Всемирного торгового центра, снискав международную славу.

8

Топсайдеры – обувь для яхтинга.

9

Концертный альбом фолк-супергруппы Crosby, Steels, Nash & Young (1971).

10

Карман Холл — общежитие Колумбийского университета.

11

«Старик сидит на обочине, мимо катят грузовики…» Строчка из песни Нила Янга Don’t Let It Bring You Down.

12

Альбом Майлза Дэвиса (1960).

13

Одна из крупнейших строительных фирм в США на рубеже XIX–XX веков.

14

Филип Джонсон (1906–2005) – американский архитектор, основоположник и ведущий представитель «интернационального стиля».

15

Игра слов: bi – бисексуал, bicentennial – двухсотлетие.

16

«Чиклетс» – популярная в США жевательная резинка.

17

Chock Full O’Nuts (букв. «полным-полно орехов») – сеть кофеен в Нью-Йорке, ныне кофейный бренд.

18

Британская рок-группа.

19

«Вулайт» – гель для стирки.

20

«Брек» – шампунь для волос.

21

Роберт Мозес (1888–1981) – американский градостроитель, значительно повлиявший на изменение облика Нью-Йорка и его пригородов.

22

ККК – ку-клукс-клан, ультраправая расистская организация в США.

23

«Капитан Горацио» (1951) – приключенческий фильм о похождениях Горацио Хорнблоуэра, вымышленного офицера Королевского британского флота в период Наполеоновских войн.

24

Сейбрук – частный университет в Пасадене, штат Калифорния.

25

Во Нгуен Зяп (1911–2013) – вьетнамский генерал и политик, бывший министр обороны Вьетнама.

26

Американское телевизионное ток-шоу (1961–1981).

27

Вторая пластинка американской певицы Кэрол Кинг (1971), один из наиболее продаваемых альбомов всех времен.

28

Американская фанк-группа, наиболее популярная в 1970-х годах.

29

«Хэммонд» – синтезатор.

30

Пьеса английского драматурга Питера Шеффера (1973), ее постановка более тысячи раз сыграна на Бродвее, в 1975 году завоевала премию «Тони».

31

Икабод Крейн – герой рассказа Вашингтона Ирвинга «Легенда о Сонной лощине», худой и долговязый.

32

Эзра Паунд, Canto IX.

33

Филип Ларкин. The Life With A Hole in It.

34

One one thousand (аналог One Mississippi, способ отсчета секунд).

35

Лифты Джон Джей Холла славились своей медлительностью.

36

Coke – не только кола, но и кокаин.

37

Во многих зданиях Нью-Йорка фактически присутствующий тринадцатый этаж пропускался при нумерации, большей частью из-за суеверий.

38

«Гарри О» – американский детективный сериал (1974–1976) с Дэвидом Янссеном в главной роли.

39

Джон Джей (1745–1829) – американский политик. Будучи верховным судьей США, в 1794 году подписал договор с Великобританией, укрепивший положение США как независимого государства, но неравноправность договора вызвала значительные недовольства, вплоть до сожжения портретов и чучел Джея.

40

Джон Томас – эвфемизм для полового члена.

41

Джоан Кроуфорд (1905–1977) – американская актриса, чей пик популярности пришелся на 30-е годы XX века. Будучи тяжелобольной, увидев в прессе фотографии своего последнего появления на публике в 1974 году, сказала: «Если я в самом деле так выгляжу, больше меня не увидят».

42

Алансон Рассел Лауд (1951–2001) – американская телезвезда, колумнист, участник первого американского реалити-шоу «Американская семья» (1971), икона мирового гей-сообщества.

43

Жить своей жизнью (фр.).

44

Куча бабок (исп.).

45

Неточная цитата из «Откровений божественной любви» монахини-бенедиктинки Юлианы Норвичской (1342 – ок. 1416).

46

Джимми Бреслин (1928–2017) – американский журналист, колумнист, писатель, обладатель Пулицеровской премии.

47

В 1968 году в Колумбийском университете прошла серия студенческих антивоенных протестов.

48

Альбом Джони Митчелл (1976).

49

«Амелия, тревога была ложной» – строчка из песни Джони Митчелл Amelia.

50

«Ты можешь быть близко к костям, коже, глазам и губам – и все еще быть одиноким». См. Джони Митчелл, Coyote.

51

Около 0,9 л.

52

«Пилюли и порошки. Страстная мистерия». См. Coyote, Джони Митчелл.

53

«Когда-нибудь я пройду по зеленым лугам». См. Song for Sharon, Джони Митчелл.

54

Давид Берковиц – серийный убийца, в н.в. отбывает пожизненное заключение.

55

13 июля 1977 года около 20:37 молния ударила в электроподстанцию в Вестчестере, повторный удар повредил еще две линии электропередачи, что привело к 25-часовому отключению электроэнергии в Нью-Йорке, сопровождавшемуся погромами, грабежами и пожарами.

56

Неточная цитата из «Сердца тьмы» Дж. Конрада.

57

Tavern on the Green – исторический ресторан в Центральном парке Нью-Йорка близ пересечения улиц 66-й Западной и Сентрал-парк.

58

Боб Крэтчит – клерк в конторе Скруджа, персонаж «Рождественских повестей» Диккенса.

59

Вальтер Беньямин (1892–1940) – немецкий эссеист, критик.

60

БМТ – метролиния «Бруклин – Манхэттен».

61

«Плаза» – люкс-гостиница, объект исторического наследия США.

62

Чета Фицджеральд. Шутка Луиса становится чуть понятнее, если знать, что они останавливались в вышеупомянутой гостинице.

63

Ричард Ивлин Берд (1888–1957) – американский авиатор, исследователь Антарктики.

64

Мистер Френч – персонаж американского ситкома Family Affair (1966–1971), дородный слуга.

65

Falling faintly… faintly falling – см. Дж. Джойс. «Дублинцы», рассказ «Мертвые» (пер. О. П. Холмской).

66

«Фредерик Август Отто Шварц» – старейший магазин игрушек в США, открыт в 1862 г.

67

Джейн Поли (р. 1950) – американская телеведущая, писательница.

68

«Студия 54» – культовый ночной клуб в Манхэттене, на пересечении 54-й улицы и Бродвея.

69

Ориг. The world is charg’d with the grandeur of God (из стихотворения Джерарда Мэнли Хопкинса God’s Grandeur. 1877).

70

Ступай себе с Богом (исп.).

71

Rhoda – американский ситком 1974–1978 годов.

72

См. рассказ Флэннери О’Коннор «Хорошего человека трудно найти» (Flannery O’Connor, A Good Man Is Hard to Find, 1953).

73

Отсылка либо к «Сердцу тьмы» Джозефа Конрада, либо к фильму Фрэнсиса Форда Копполы «Апокалипсис сегодня», что, в сущности, одно и то же. (Прим. ред.)

74

CBGB (CBGB-OMFUG), или Country, Bluegrass, Blues, and Other Music for Uplifting Gourmandizers – панк-клуб, сыгравший ключевую роль в развитии панка и нью-вейва, открылся в 1973 году и просуществовал до 2006 года. The Mudd – ночной клуб, работавший с 1978 по 1983 год, где выступали андерграундные группы и представители контркультуры.

75

См. «Улисс» Джеймса Джойса (пер. В. Хинкиса и С. Хоружего).

76

Johns Manville – компания, производящая теплоизоляционные и кровельные материалы.

77

Хит – точный удар по мячу, позволяющий бьющему добежать до базы. Флай – ситуация, когда отбитый мяч находится в воздухе.

78

Philadelphia Phillies – филадельфийский бейсбольный клуб.

79

Майкл Джек Шмидт (р. 1949) – бейсболист, выступавший в клубе Phillies, по версии журнала Sporting News, признан игроком десятилетия в 1980-х годов.

80

Томас Уильям Селлек (р. 1945) – американский актер, продюсер и сценарист.

81

Хоумран – дальний удар хиттера за пределы поля, к которым стоит спиной питчер. Такой удар невозможно поймать; после него хиттер может просто пройти по всем трем базам и вернуться в дом, а его команда получает очко (ран).

82

См. Т. С. Элиот, поэма «Бесплодная земля» (1922).

83

«Киев» – круглосуточный ресторан восточноевропейской кухни, славившийся среди молодежи 80-х качеством блюд и невысокими ценами. Просуществовал с 1978 по 2000 год по адресу 117, 2nd Ave.

84

Кнейдлах – традиционный еврейский суп с клецками.

85

Серия книг американской писательницы и учительницы Зерны Шарп (1889–1981) для развития навыков чтения у детей младшего школьного возраста.

86

«Чаривари» – сеть модных бутиков, закрывшаяся в 1998 году.

87

Danceteria – популярный ночной клуб (1979–1995).

88

WBAI – некоммерческая нью-йоркская радиостанция.

89

Прекрасная Италия (ит.).

90

Horseshoes – игра на меткость, в которой участники бросают подковы, стремясь попасть на металлический штырь.

91

Инсталляция художника Ричарда Серры, стена из ржавого металла, простояла с 1981 по 1989 год.

92

«Плечики» – верхний участок характеристической кривой фотоматериала.

93

Уильям Юджин Смит (1918–1978) – американский фотожурналист.

94

Ресторан латинской кухни.

95

Традиции старых итальянских семейств в США, чтимые до сих пор, и не только в Нью-Йорке.

96

Речь о квартирах в районе Ukrainian Village.

97

Т.е. у перекрестка с Кэтрин-стрит.

98

St. James’s Infirmary – джазовая песня, получившая известность благодаря певцу Кэбу Кэллоуэю (1907–1994).

99

Сеть американских кофеен, популярных среди женщин из зажиточного среднего класса. В Нью-Йорке первое заведение открылось в 1898 году.

100

Гомер и Лэнгли Кольер – братья, жившие по адресу 2078 на Пятой авеню, чьи тела были найдены в марте 1947 года после раскопок 120-тонных завалов мусора у них дома; умерли от истощения и хронических заболеваний с разницей в две недели.

101

Леонард Бернстайн (1918–1990) – американский композитор, дирижер.

102

Burke’s Law (1963–1966) – американский детективный сериал.

103

Crayola – популярный бренд изделий для детского творчества.

104

Лойсайда – Loisaida, искаж. испанский вариант произношения Lower East Side – Нижнего Ист-Сайда.

105

«Все должно было случиться под Рождество, валили деревья…» См. песню Джони Митчелл River.

106

ООП – Организация освобождения Палестины.

107

Эл Джолсон (1886–1950) – американский певец и киноактер. Намек на макияж blackface, широко распространенный в кинематографе начала ХХ века, когда белый актер гримировался под чернокожего.

108

Песня Лу Рида I’m waiting for the Man.

109

Gay Men’s Health Crisis – некоммерческая организация, основанная в 1982 году в Нью-Йорке, ее цель – предупреждение распространения ВИЧ и улучшение качества жизни ВИЧ-инфицированных людей.

110

Сапатистская армия национального освобождения (САНО) – леворадикальное движение мексиканского штата Чиапас.

111

Дерьмо (исп.).

112

…Запахи новорожденной земли, женщин, спящих в неге с рукой меж бедер… и уходят они, плача и плача о прекрасной жизни. (Jaime Sabines. Los Amorosos. Перевод с испанского Ольги Захаровой.)

113

Да, профессор (исп.).

114

Двоюродная бабушка (исп.).

115

Какая-нибудь девушка увидит это платье, мечтая о том, чтобы скорее пришел этот день… (Джони Митчелл. Song for Sharon.)

116

В высших учебных заведениях Штатов существует доступный для скачивания на их официальном сайте ежегодный «журнал выпускников», где они рассказывают о том, что случилось в их жизни за минувший год.

117

Нейт имеет в виду нидерландского художника Яна Вермеера Делфтского (1632–1675), мастера перспективы и освещения.

118

Метрополитен-музей.

119

Дороти Дей (1897–1980) – американская журналистка, католичка, известная своими радикальными политическими взглядами. Освещала проблемы бездомных и бедняков, организовывала приюты для неимущих.

120

По закону о свободном доступе к информации.

121

Не слишком быстро (ит.).

122

Совершенно (ит.).

123

Джеймс Мэдисон (1751–1836) – четвертый президент США, один из «отцов-основателей».

124

Уильямсберг – в те годы популярный среди хипстеров район в северной части Бруклина.

125

«Мисс Лонлихартс» (1933) – роман Натанаэла Уэста.

126

В конце 90-х – начале 2000-х компания Palm выпускала популярные карманные компьютеры, но позже не выдержала конкуренции с Apple и Google.

127

26 февраля 1993 года на подземной парковке взорвался фургон, начиненный приблизительно 1200 фунтами взрывчатки. Погибло шесть человек. Ответственность за теракт взяли на себя исламские фундаменталисты.

128

«Будь я проклята, я снова вижу твой призрак» (Джоан Баэз. Diamonds and Rust).

129

Т. С. Элиот. «Бесплодная земля».

130

«О, у нас нет бочонка с деньгами, и мы – нелепые оборванцы» (Patsy Cline – Side By Side. 1953).

131

Обвал индекса высокотехнологичных компаний NASDAQ в марте 2000 г., вслед за которым обанкротилось множество интернет-компаний.

132

Речь идет о картине «Штурмовики наступают под газовой атакой» Вильгельма Генриха Отто Дикса (прим. ред.).

133

Автор Wallace Stevens. Стихотворение The Novel (прим. ред.).

134

В оригинале Hershey highway – «анальное отверстие» (сленг).

135

Gordo, gordito – толстый, толстенький (исп.).

136

Сьюзен Зонтаг (1933–2004) – американская писательница, философ, политическая активистка, одна из самых влиятельных американских писательниц ХХ века.

137

Dulce et decorum est pro patria morti – отрадно и почетно умереть за отечество (Гораций. «Оды», III, 2, 13).

138

Red states – штаты, где на выборах большинство голосов получают республиканцы.

139

Сказка Хелен Баннерман, написанная в 1899 году. Американские издатели заменили индийского мальчика негритенком, и чернокожие активисты объявили книгу расистской.

140

Бесконечно (лат.).

141

The Last Waltz (реж. Мартин Скорсезе, 1978) – документальный фильм-концерт о группе The Band, прощальное выступление которой состоялось 26 ноября 1976 года. В концерте приняли участие многие легендарные музыканты: Боб Дилан, Джони Митчелл, Нил Янг, Мадди Уотерс, Эрик Клэптон и др.

142

Лексингтон-авеню.

143

«В целом свете мне хочется видеть только одно…» Левон Хелм (1940–2012) – барабанщик, один из вокалистов The Band.

144

«Из девяти жизней семь я уже потратил – как же мне попасть на небо?» (The Band – The Shape I’m In).

145

Партия «Черные пантеры» – политическое движение левых радикалистов за права чернокожих в США (1966–1982).

146

Моя любовь, сынок (исп.).

147

См. Джони Митчелл – Coyote.

148

Дурной глаз (ит.).

149

Герой романа Флэннери О’Коннор «Мудрая кровь» (1952).

150

«Забудь, Джейк, это Чайна-таун» («Чайна-таун», 1974, реж. Роман Полански).

151

Из речи Ричарда Никсона, посвященной Парижским мирным соглашениям 1973 года и окончанию вьетнамской войны.

152

Т. С. Элиот. «Бесплодная земля».

153

Персонаж американского комедийного сериала Hogan’s Heroes (1965–1971).

154

Freedom scribbled in the subway – Джони Митчелл. Shadows and Light.

155

Видимо, Голдстайн ошибается, путая «Видение о Петре Пахаре» Лэнгленда и «Путь Паломника» Баньяна, что в его почтенном возрасте вполне простительно. (Прим. ред.)

156

Our gaze is submarine… (Т. С. Элиот. O Light Invisible).

157

Примо Микеле Леви (1919–1987) – итальянский химик, писатель, участник партизанского движения, узник Аушвица.

Content

Винс Пассаро
Безумная тоска

Часть первая. Если бы сегодняшняя ночь не была кривой тропой

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Часть вторая. Все молча уходят

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

Часть третья. Вдали от пределов безумной тоски

26

27

28

29

Благодарственное слово автора

Примечания