Евгений Игоревич Новицкий

Смертельный дубль

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Новицкий Е. И., 2021

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2022

1

28 декабря в 9 часов утра пришедшие в четвертый павильон «Мосфильма» люди обнаружили человека, висящего на одном из выключенных осветительных приборов.

Он был одет в белую рубашку с жабо и огромными пуговицами, широкие белые панталоны и белые туфли. На голове — плотно облегающая черная шапочка, лицо размалевано белым и черным гримом. Шею обвивала веревка, конец которой был привязан к горизонтальному выступу высокого штатива.

— Ой, что это? — воскликнула артистка Барабанова.

— Вчера здесь этого не было, — заметил артист Дмитриев.

— Это Пьеро, — глубокомысленно произнес оператор Дятлов.

— А ведь и верно! — наперебой заговорили все. — Пьеро! Кто же это нарядился в Пьеро?

— Так это ж Петька Топорков! — опознал фигуру артист Парфенов.

— Кто-кто? Топорков? Какой Топорков? — выражали дружное недоумение окружающие.

— Актер, — сказал Парфенов. — Мы с ним снимались в детском фильме про Буратино. Я играл столяра Джузеппе, а он — этого самого Пьеро.

Все еще ближе обступили висевшего, хотя имя Топоркова никому ничего не говорило.

— Товарищи! Товарищи! — громогласно обратился ко всем Дмитриев. — Боюсь, наш коллега Топорков покончил с собой. Если только это не розыгрыш. Но на розыгрыш не похоже. А значит — надо звать на помощь. Куда там звонят в таких случаях — в милицию или «Скорую»?

— В 01, — пошутил кто-то из массовки.

— Товарищи, это не повод для шуток, — укоризненно произнес Дмитриев. — Произошло несчастье. Это страшно на самом деле. Неужели вы не понимаете, что это страшно?

Никто не отвечал, хотя почти каждый мог сказать, что карнавальный костюм Пьеро не слишком вяжется с несчастьем, и потому присутствующим пока еще трудно в полной мере осознать, что именно произошло.

Однако кто-то все-таки побежал к телефону и вызвал милицию и «Скорую».

Режиссер Цветков ходил мрачный, хмурился и ни с кем не разговаривал: он и так выбивался из графика, а тут еще этот проклятый самоубийца… Ох уж эти артисты — из всего готовы сделать представление, даже из собственной смерти. Ну, это же абсолютная безвкусица — умереть в костюме Пьеро! Неужели никто вокруг этого не понимает?..

Милиционеры и врачи приехали одновременно. Врач сразу констатировал смерть, а милиционер — майор Жаверов — стал опрашивать свидетелей. Поскольку единственным человеком, опознавшим повесившегося, был Парфенов, с особым пристрастием майор расспрашивал именно его.

— Нет, точно, Петька, — кивал Парфенов. — Я его и в гриме узнаю. В гриме мне даже легче — я его в этом образе чаще всего видел.

— А без грима вы его видели? — спросил Жаверов.

— Приходилось.

— Значит, сможете узнать его?

— Смогу, — без сомнений отвечал Парфенов.

Жаверов попросил медсестру убрать с лица покойного грим, затем вместе с Парфеновым подошел к телу.

— Петька, — сразу же махнул рукой артист. — Сразу видно — Петька Топорков, никто другой.

Тело вновь окружили любопытные киношники. Все притихли и словно зачарованные около минуты смотрели на русоволосую голову и не лишенное приятных черт лицо молодого еще человека, выбравшего себе такую странную смерть.

Через час тело увезли. Но в рабочее состояние, к негодованию Цветкова, никто на площадке уже неспособен был войти до самого вечера.

2

Слухи распространялись быстро. Уже к вечеру о самоубийце знал весь «Мосфильм», и при этом почти каждый недоуменно восклицал:

— Топорков? Что это за актер такой — Топорков? Первый раз слышу…

Однако на следующий день киношники вернулись в привычное съемочное русло, всех вновь поглотила творческая рутина, и о самоубийце уже почти никто не вспоминал. Если бы еще известный актер повесился, а то ведь какой-то непонятный Топорков…

Ну а уж в новогоднюю ночь о Топоркове не подумала и тем более ничего не сказала, кажется, ни одна живая душа. В Доме кино закатили традиционный бал, творческие работники веселились до упаду. И если о чем и говорили с огорчением, так только о том, что на Новый год, в отличие от Первомая, дается всего один выходной…

Но в первый же рабочий день нового года о Топоркове заговорили снова. Причиной тому послужили сразу два жутких случая.

Первый случай произошел рано утром в пресловутом четвертом павильоне. За полчаса до начала съемочного дня туда пришла артистка Рычагова, желая в одиночестве порепетировать свою сегодняшнюю сцену.

Рычагова зажгла лампу, чтобы не находиться в темноте, и стала громко декламировать текст своей роли.

Вдруг за ее спиной что-то зазвенело. Рычагова оглянулась — и завизжала. В нескольких метрах от нее стоял высокий человек в костюме Пьеро. Услышав визг, он проворно скрылся в декорациях, но этого Рычагова уже не успела увидеть, поскольку пулей выскочила из павильона.

К девяти часам стали подходить остальные члены съемочной группы. Белая как смерть Рычагова путано рассказывала им о том, что видела.

Режиссер Косарев (группа режиссера Цветкова к этому времени выехала на зимнюю натуру) выслушал рассказ актрисы, недоверчиво хмыкнул и первым вошел в роковой павильон. Все последовали за ним и без лишних слов дружно принялись обшаривать каждый угол. Через несколько минут ни у кого не осталось сомнений: кроме самой группы в павильоне никого нет.

— Ну вот, видите, — дружелюбно сказал Косарев Рычаговой. — Вам померещилось. Вы женщина, актриса, впечатлительная натура… С вашим братом такое случается.

— У меня нет брата, — без юмора ответила Рычагова. И принялась по двадцать пятому разу пересказывать свое видение.

— Ну хватит! — уже раздраженно оборвал ее Косарев. — Давайте работать.

Однако от Рычаговой толку в этот день все равно не было, так что пришлось снимать сцены без ее участия.

Второй аналогичный случай произошел во время обеденного перерыва, причем совсем в другом павильоне — в третьем.

Художник по костюмам Рахлина зашла в еще пустующие декорации с горой платьев и стала их развешивать. Вскоре сюда должна была прийти съемочная группа, работающая во вторую смену, актерам надлежало сразу переодеться.

Увлеченная своим делом, Рахлина краем уха услышала неподалеку от себя какой-то шум, но не придала этому значения. Решив, что это какая-нибудь кошка, а может, и мышь, Рахлина продолжила развешивать костюмы.

Вдруг в одном из зеркал, которых в здешних декорациях было несколько, что-то привлекло внимание художницы. Ей показалось, что она увидела чью-то ногу в широкой белой штанине и белой туфле. Обладатель ноги вроде бы прошел сзади художницы и спрятался за плотную занавеску.

Рахлина обернулась. Она была не такой пугливой, как артистка Рычагова, поэтому рискнула подойти к занавеске, за которой скрылась нога и ее владелец.

Отдернув занавеску, Рахлина вытаращила глаза, зажала рот рукой и рухнула на пол, не выпуская из рук груду платьев.

Какое-то время Рахлина сидела на полу и в ужасе смотрела на возвышающегося над ней человека в нелепом белом костюме и черно-белом гриме на лице. В конце концов художница потеряла сознание.

3

В третьем павильоне тоже не нашли никого постороннего. Многие, особенно женщины, были очень напуганы этими двумя случаями. Актрисы даже стали говорить, что теперь ни на минуту не останутся одни — ни в павильонах, ни в коридорах громоздкого «Мосфильма». Пошли разговоры о том, что вообще-то этот самый «Мосфильм» — весьма жуткое место, и странно, что раньше на это никто не обращал внимания…

Мужчины проявляли большой скепсис относительно всех этих страхов. То, что оба раза загадочную фигуру в белом наблюдали именно дамы, заставляло некоторых мужчин усмехаться и даже предрекать эпидемию подобных галлюцинаций.

— Вот увидите, — говорили такие скептики, — теперь это самое привидение каждый день кто-нибудь будет видеть…

Предсказание сбылось: пусть не ежедневно, но время от времени человека (или призрака) в костюме Пьеро видели в том или ином павильоне, среди тех или иных декораций. Действительно, поначалу его замечали только женщины, но вскоре рассказы о явлении призрака стали исходить и из мужских уст. Один раз привидение увидел осветитель, а через несколько дней — местный монтер.

— Обратите внимание, — говорили на это скептики, — за женщинами потянулись не кто-нибудь, а именно представители гегемона. Класс, который выпить не дурак, по слову поэта… Так что вся эта чертовщина по-прежнему вилами на воде писана!

Но вскоре и скептикам не нашлось что возразить, поскольку впервые произошло групповое наблюдение призрака.

Несколько человек — актеры, актрисы, оператор, режиссер — пришли в первый павильон после обеденного перерыва. Стали устанавливать свет. Оператор включил камеру, режиссер сел в кресло…

Вдруг артист Иванов побледнел и показал пальцем за спины режиссера и оператора.

— С-смотрите…

Все обернулись — и замерли. Трудно было поверить своим глазам. Высокая фигура в набившем оскомину костюме Пьеро поспешно двигалась по направлению к двери. Через две секунды фигура исчезла.

Никто не знал, что и сказать, все только переглядывались с открытыми ртами.

— Тьфу ты! — наконец прервал молчание оператор Крайненков. Все взоры повернулись к нему. — Надо было хватать его! — с досадой воскликнул оператор. — Да я сам хорош! — махнул он рукой. — Не сразу сообразил… Теперь уже не догонишь…

Заинтригованная артистка Волошина приблизилась к Крайненкову:

— А вы думаете, его можно было схватить?

— Ну а почему нельзя? — хмыкнул оператор и снисходительно посмотрел на актрису. — Вы что, правда думаете, что это призрак?

— Я… не знаю, — пролепетала Волошина.

— А я знаю, — отрезал Крайненков. — Человек это был. Обычный человек в идиотском костюмчике.

Окружающие с интересом слушали эту дискуссию, и никто не встревал.

— Э-э, ладно, — спохватился наконец режиссер Бондарев. — Призрак это был или не призрак, а нам надо снимать кино.

Не сразу и с неохотой члены съемочной группы подчинились. Слова Крайненкова глубоко запали всем в душу, каждый втайне жалел, что им не удалось разоблачить призрака, хотя была хорошая возможность сделать это.

Впрочем, иные женщины, включая актрису Волошину, были скорее рады, что за призраком никто не погнался. А если бы такой погнавшийся, например, прошел сквозь этот призрак? Да после такого даже среди ста человек в этом павильоне невозможно было бы находиться…

А с другой стороны, женщинам было приятно, что тайна оказалась сохранена. По-прежнему неизвестно, призрак это или не призрак… Так что можно продолжать приходить на работу с замиранием сердца и каждый день ждать, что вот сегодня уж точно тайна будет раскрыта или хотя бы приоткрыта. Это очень интригует и бодрит — такое ожидание.

4

После происшествия в первом павильоне призрак как будто затаился. Несколько дней его никто не наблюдал, хотя многие смельчаки стали даже специально его подкарауливать, нарочно оставаясь в павильонах, когда все уходили на обед или домой. Но тщетно — теперь привидение проявляло осторожность.

Слава же о нем гудела уже по всему «Мосфильму» — с утра до вечера. Внезапно для всех стал желанным собеседником обычно хмурый и неприветливый артист Парфенов. Впрочем, почувствовав искренний интерес коллег к своей персоне, Парфенов расцвел и не уставал рассказывать каждому желающему все, что знал о Топоркове.

Этих сведений, однако, было совсем немного. Парфенов не знал, ни где учился Топорков, и вообще учился ли он на артиста, ни где и с кем жил, не знал про его друзей и возлюбленных, если таковые были.

Парфенов помнил только, что Топорков был перманентно печальным, меланхоличным человеком, так что роли Пьеро он соответствовал на все сто. Каких-либо других ролей в кино он сыграть не успел. Парфенов разговаривал с Топорковым только один раз. Весь этот разговор был посвящен топорковским жалобам на отсутствие кинематографической работы и парфеновским, обычным в таких случаях, утешениям в духе: «Не дрейфь, Петя, ты еще молодой — свое наверстаешь».

Парфенов привел Топоркову в пример свою судьбу: сам он получил первую роль в кино, когда ему было уже за тридцать. Но и после этого его не снимали еще десять лет. Лишь ближе к пятидесяти Парфенова по-настоящему заметили и оценили по достоинству — он стал нарасхват.

Краткая парфеновская автобиография, однако, нисколько не впечатлила Топоркова — тот отошел от старшего коллеги с поникшей головой и бессильно болтающимися руками.

Что касается самого фильма, в котором они вместе снимались, то это была крайне дешевая и халтурная постановка для телевидения под названием «Буратино». Ставил ее какой-то телевизионный бездарь, фамилии которого Парфенов даже не запомнил. Все известные актеры брезгливо отказались от участия в подобной мазне, так что роли в ней исполняли сплошь артисты второстепенные и посредственные, не считая, конечно, Парфенова. Последний, по его словам, согласился из сентиментальных чувств — в свое время актеру очень понравилась довоенная еще картина «Золотой ключик» по той же самой книжке писателя Толстого. В роли Дуремара там блистал всегда импонировавший Парфенову артист Мартинсон. Вот поэтому Парфенов и согласился на крохотную рольку столяра Джузеппе в заведомо дрянном телеспектакле «Буратино».

На этом набор сведений и воспоминаний Парфенова о Топоркове и их совместной работе, в принципе, исчерпывался. Выслушав все это от артиста, любопытный уходил с нескрываемым разочарованием. Почувствовав это, Парфенов со временем стал раскрашивать свои воспоминания новыми подробностями.

Так, Парфенов стал припоминать, что Топорков пару раз заговаривал при нем о самоубийстве, о том, что он хотел бы умереть в костюме Пьеро, и даже о том, что желал бы навсегда остаться на «Мосфильме» в качестве призрака.

Эти факты были уже очень поразительны — каждый, кто их слышал, оставался не на шутку напуган и ошарашен (в душе, впрочем, не веря ни единому слову свидетеля). Парфенов был доволен производимым эффектом — жуткие воспоминания о Топоркове теперь стали его коронным закулисным номером.

Энтузиасты же вовсю пытались отыскать и иных свидетелей существования артиста Топоркова. Ибо нашлись скептики, которые отрицали уже и само его существование, провозглашали всю эту историю «мосфильмовской легендой», пущенной в обиход каким-то весельчаком, может быть, тем же Парфеновым. Такие скептики отказывались верить даже многочисленным свидетелям, обнаружившим труп Топоркова в конце прошлого года. В самом факте того, что самоубийство произошло под Новый год, недоверчивые люди видели признак мистификации и розыгрыша.

Временное исчезновение призрака как будто подтверждало их правоту, так что даже некоторыми из той самой съемочной группы, которая обнаружила тело Топоркова, овладели сомнения. Действительно ли это случилось? Не приснилось ли, не привиделось ли по пьяному делу? А если висевшая на штативе фигура и впрямь была, то не являлась ли она манекеном? В конце концов, дело произошло на «Мосфильме» — советской фабрике грез. Здесь ежедневно прикладывается миллион усилий, чтобы как можно убедительнее обмануть и заморочить зрителя. Так не является ли и вся эта история с призрачным Топорковым тщательным и убедительным розыгрышем, устроенным своими для своих?..

5

Тем временем изыскания добровольных энтузиастов увенчались успехом. Было доподлинно выяснено, что артист Топорков действительно существовал и точно был профессиональным артистом. Он окончил актерский факультет ВГИКа, однако ни во время учебы, ни после никак себя не проявил. Однокурсники вспоминали о нем как о замкнутом, молчаливом человеке, вечно погруженном в себя. Однокашники шутили, что, если бы Топоркову время от времени не приходилось выступать на вгиковской сцене, они бы решили, что он лишен дара речи в принципе.

Актером, по словам все тех же однокурсников, Топорков был из рук вон плохим — так что можно было только диву даваться, как ему вообще удалось окончить институт.

Впрочем, упорства Топоркову было не занимать — и во время учебы, и особенно после он неустанно штурмовал «Мосфильм», пытаясь выцарапать для себя хоть какую-нибудь рольку. Однако режиссеры, которым Топорков навязывал себя на пробы, приходили в ужас от его бездарности и с обычными в таких случаях словами «мы вам позвоним» спешили от него избавиться.

Нельзя сказать, чтобы всем однокурсникам Топоркова попадание на экран давалось легче, но они в массе своей относились к этому философски: не роптали и преспокойно играли в Театре-студии киноактера — традиционном пристанище вгиковских выпускников, всегда готовом приютить блудного лицедея, не сумевшего преуспеть на ниве кинематографии.

Но Топорков был буквально одержим намерением работать именно экранным, а не сценическим артистом, поэтому ни разу не сделал даже попытку пристроиться хоть в какой-нибудь театр. Не ясно, на что он жил (вероятно, где-то подрабатывал не по профессии), у тех, кто его знал, складывалось впечатление, что Топорков целыми днями околачивается на «Мосфильме» и участвует в безнадежных для себя кинопробах.

Искатели истины о Топоркове вопрошали у знавших его: если он и впрямь являлся таким бездарем, почему режиссеры продолжали его пробовать?

На это у свидетелей был элементарный ответ: над Топорковым просто потешались! После вереницы бесчисленных проб мосфильмовский режиссер запоминал этого бедолагу, и многие из постановщиков стали находить извращенное удовольствие в том, чтобы непременно занимать Топоркова в кинопробах на каждую новую картину, втайне глумясь над ним, а потом с хохотом рассказывая коллегам об очередной неудачной попытке горе-актера.

В результате Топорков приобрел в мосфильмовских кулуарах позорную славу самого худшего артиста в истории мироздания (или по меньшей мере в истории советского кино). Актер стал ходячим символом предельной деревянности, неимоверной фальшивости, ужасающей некиногеничности…

Топорков, несомненно, понимал, как его воспринимают, и кто знает, может, он в конце концов поменял бы профессию, если бы только не получил свою первую экранную роль (которой суждено было стать и последней).

Дело обстояло просто. Неопытный режиссер с телевидения (его фамилии решительно никто не мог вспомнить) пришел на «Мосфильм», намереваясь снять телекартину «Буратино» (естественно, по заказу Государственного комитета Совета министров СССР по телевидению и радиовещанию). Режиссер очень спешил и набрал в свою группу тех, кто первыми попался под руку. Среди этих «попавшихся» закономерным образом оказался и вездесущий Топорков.

«Буратино» абсолютно ничего не принес ни Топоркову, ни всем остальным участникам постановки. Она оказалась настолько беспомощной, что ее даже не стали пускать в эфир, а вскоре, кажется, и вовсе смыли. Так единожды зафиксированный на пленке Топорков по воле судьбы не остался даже в гостелерадиоархиве.

Но, на взгляд Топоркова, это было удачей. Получив роль, актер с новыми силами принялся осаждать мосфильмовские съемочные площадки.

Вскоре режиссерам прискучило забавляться над ним, так что Топоркову все чаще стали отказывать даже в участии в пробах. Порой ему отказывали в грубой форме. А пару раз его даже вытолкали с площадки в шею.

После череды таких унижений Топоркову не оставалось ничего другого, кроме как повеситься, со вздохом заключали свидетели его печальной актерской судьбы. А затем добавляли с горькой усмешкой, дескать, режиссеры-то наши помалкивают сейчас об этом — совесть, видно, мучает. Как говорится, знает кошка, чье мясо съела. Ведь именно эти наши гордецы и снобы довели Топоркова до петли. Своими насмешками, издевательствами, своим непомерным презрением к современному маленькому человеку… А теперь, глядите, дураками прикидываются, руками разводят: мол, что за Топорков такой? Первый раз слышим…

6

Что касается четвертого павильона, в котором Топорков повесился, то данное место было выбрано самоубийцей не случайно. Именно в павильоне № 4 был в свое время снят злополучный «Буратино», так что ежели Топорков и придавал такое значение атрибутам своей смерти, то ясно, что никакого другого помещения для нее он и не мог избрать.

В январе четвертый павильон успел несколько раз перейти из рук в руки, пока в нем наконец надолго не обосновался режиссер Баклажанов. Впрочем, и ему все-таки не пришлось задержаться там надолго…

В один из вечеров Баклажанов остался в пресловутом павильоне после съемочной смены. По ее окончании все остальные члены группы испарились в одно мгновение, а Баклажанов решил на месте сделать некоторые исправления в сценарии, покуда не забылось, что именно надлежит исправить. Так он поступал частенько — во время работы с актерами над каждой новой сценой режиссер почти всегда находил что-то, что его не устраивало, однако не всегда была возможность исправлять ее немедленно. Баклажанов занимался этим вечерами — и все, кто с ним работал, знали за ним такую особенность.

Баклажанов был серьезный человек — всякие слухи о призраке просто-напросто пропускал мимо ушей. У него и мысли не могло возникнуть, что его привычное вечернее одиночество в павильоне может кто-то потревожить. Но в этот вечер режиссер, вероятно, очень пожалел о такой своей самонадеянности…

В тот вечер Баклажанов, как обычно, сидел среди софитов, сильно сгорбившись над небольшим столиком, на котором были разложены листы сценария. Режиссер внимательно читал смутившие его места, перемарывал, возвращался к ним и перемарывал заново…

Увлеченный работой, он не сразу заметил, что кто-то пожаловал в павильон. Лишь когда до его сознания дошло, что сзади приближаются чьи-то шаги, Баклажанов обернулся.

И тут режиссер раскрыл рот от удивления и даже привстал. К нему подходил высокий человек, одетый в старое широкое длиннополое пальто, какое носили лет сто назад. На голову человека был нахлобучен цилиндр.

«Актер, — сразу сообразил Баклажанов. — Но с каких же это съемок? Что у нас сейчас такого снимают исторического?..»

Между тем человек, безумными глазами глядя прямо в лицо Баклажанову, внезапно стал декламировать:

— Здравствуйте, Алена Ивановна… Я вам вещь принес, да вот лучше пойдемте сюда, к свету…

Баклажанову вдруг стало нехорошо — он резко отшатнулся от незваного гостя, как от прокаженного.

— Что вы несете? — заговорил режиссер. Звук собственного голоса придал ему уверенности — Баклажанову показалось, что он сейчас возьмет себя в руки и обретет привычный ему контроль над ситуацией. — Какая еще Алена Ивановна? Вы пьяны, молодой человек! — триумфально заключил Баклажанов, словно ожидая, что молодой человек тотчас устыдится своего поведения и убежит прочь.

Вместо этого молодой человек продолжил медленно и угрожающе надвигаться на режиссера и одновременно с этим произносить дальше свою бессвязную речь:

— Помилуйте, Алена Ивановна, знакомый ваш, Раскольников, вот, заклад принес, что обещался намедни…

С этими словами молодой человек сунул руку за пазуху пальто, намереваясь что-то вытащить.

— Погодите! Погодите! — вскричал ошарашенный Баклажанов. — Я вас узнал! Да! Да! Вы актер! Пробовались на роль Раскольникова… Что ж, здорово вы меня сейчас того… разыграли. Хе-хе. — Режиссер принужденно засмеялся, но гость не разделил его веселья.

Молодой человек продолжал мрачно исподлобья сверлить Баклажанова взглядом.

7

— Знаете что, — вдруг сказал режиссер, осторожно присаживаясь на стул и приглашая молодого человека сесть на соседний, — давайте спокойно поговорим. Вы меня заинтересовали. Это ваше эффектное появление… Словом, я хочу познакомиться с вами поближе. Надеюсь, вы не возражаете?

Баклажанов вопросительно заглянул молодому человеку в лицо, но оно оставалось безучастным. Затем молодой человек нахмурился и заговорил каким-то злобным шипящим шепотом, от которого режиссера бросило в дрожь:

— Да что вы так смотрите, точно не узнали? Хотите берите, а нет — я к другим пойду, мне некогда.

Баклажанов побледнел и недоуменно развел руками.

— Что б-брать?.. Простите, я вас не понял. И напрасно вы говорите, что я вас не узнал. — Тон режиссера вновь обрел уверенность. Он даже захотел в шутку погрозить молодому человеку пальцем, но что-то его остановило. — Я вас очень даже узнал. Вы пробовались в моем фильме. Сожалею, что не сыграли в нем. Ну так сыграете в следующем — что за беда?

— Лихорадка, — хрипло произнес на это молодой человек. — Поневоле станешь бледный, коли есть нечего… Вещь, папиросочница, серебряная, посмотрите…

С этими словами молодой человек снова полез за пазуху, намереваясь что-то извлечь из нее, но Баклажанов вскочил со своего места и шумно заговорил:

— Слушайте, я понял, вы запомнили весь текст! Ну надо же! Столько времени прошло, а вы все помните. И это при том, что вы всего лишь пробовались, а не играли. У вас замечательные способности, скажу я вам… Только, простите, я… забыл вашу фамилию. Я очень хорошо вас помню в лицо… и по вашей игре… а вот фамилию забыл… Только не говорите, что Раскольников! — предупредительно закончил Баклажанов и робко засмеялся.

— Нет, не Раскольников, — сказал молодой человек после паузы. — Не Раскольников, а Топорков.

— Ах вот как! — воскликнул Баклажанов и мгновенно покрылся испариной. Только сейчас он вспомнил, что в последнее время у всех на устах было самоубийство актера Топоркова и его последующие брожения по студии в качестве призрака. — Что ж, теперь я этого не забуду… что вы Топорков, — пролепетал режиссер и как будто против своей воли отступил от посетителя на пару шагов.

— Конечно не забудете, — промолвил Топорков и улыбнулся страшной улыбкой. Баклажанов отшатнулся от него еще дальше.

— Значит, вы… это… — забормотал режиссер, не зная, что говорить, но чувствуя, что что-то говорить необходимо, — значит, вы не умерли? Я очень рад, что нет. Я, знаете, никогда не верю слухам и в этот раз тоже не поверил…

— А вот и напрасно, — усмехнулся Топорков. — Как раз в данном случае вам стоило поверить. Ибо я действительно мертв.

— Что вы, что вы! — захихикал Баклажанов, но тут же с усилием нахмурился и произнес почти строгим голосом: — Знаете, это не смешно.

— Чего уж смешного, — вздохнул Топорков. — В смерти нет ничего забавного. Недаром в кинокомедиях никто не умирает. Насколько я помню, вы никогда не снимали комедии, Лев Александрович?

То, что Топорков знал его имя и отчество, почему-то немного успокоило Баклажанова. «Если б он был призраком, он бы не мог знать, что я Лев Александрович», — мелькнула у режиссера не очень логичная мысль.

— Комедии? — переспросил он уже более расслабленно. — Вы правы, я их не снимал. Не мой жанр. А вы следили за моим творчеством?

— Пока не умер, я следил за творчеством каждого мосфильмовского режиссера, — отвечал Топорков.

— Я прошу вас: давайте оставим эти глупые разговоры про смерть, — взмолился Баклажанов. — Вы ведь живы. Куда живее меня, — почему-то добавил режиссер.

— Сегодня мы сравняемся, — с новой гадкой улыбкой пообещал Топорков.

В этих словах Баклажанов уже почувствовал совсем нешуточную для себя угрозу.

8

— Я вижу, вы сейчас не расположены… к серьезному разговору, — пробормотал режиссер, отступая еще на несколько шагов назад. — Я вижу, вы сегодня… простите, не в себе. Да и я тоже. Поздний вечер — мы явно оба устали. Давайте встретимся завтра утром, как говорится, утро вечера мудренее. У меня завтра как раз свободный день, и я подумаю… мы с вами вместе решим, какую роль… какую работу в кино можно найти для вас немедленно… понимаете, немедленно? — Последние слова Баклажанов уже почти прокричал.

Он находился на грани отчаяния, хотя сам не понимал почему. Конечно, у него не было сомнений, что перед ним не призрак, которых не существует и существовать не может. Но то, что Топорков, несомненно, был живой, как раз и пугало, хотя истинную причину этого страха режиссер не мог обнаружить, как ни пытался.

«Лучше бы он и впрямь покончил с собой», — говорил про себя Баклажанов, а сам все отступал и отступал в глубь павильона. Однако вскоре отступать будет некогда, и тогда… О том, что будет тогда, режиссер предпочел не задумываться, но он чувствовал, что будет что-то страшное.

— Ну так что же? — выкрикнул Баклажанов, которого крайне угнетало зловещее молчание Топоркова, особенно в сочетании с его пристальным неморгающим взглядом. — Давайте тогда до утра? Хорошо?

— Нет, не хорошо, — отчетливо прошептал Топорков.

Режиссеру послышалась в его интонации жгучая ненависть. «Он меня ненавидит! За что?» Баклажанов даже сморщился от непонимания.

— Вы хотите найти мне работу, — чуть повысил голос Топорков.

Режиссер не понял, было это сказано утвердительно или вопросительно, но на всякий случай подтвердил:

— Хочу.

— Поздно, — покачал головой Топорков. — Ведь я уже умер!

— Перестаньте! — изо всех сил крикнул Баклажанов.

— Незачем так кричать, Лев Александрович, — криво улыбнулся Топорков. — Вас уже никто не услышит. Час поздний — все разошлись по домам. Здесь только я и вы. Призрак и его недруг.

— Во-первых, вы не призрак! — запальчиво возразил режиссер. — Во-вторых, я вам вовсе не недруг! Зачем вы так говорите?

— Недруг, недруг, — повторил Топорков. — И еще лицемер. Что вы мне только не наговорили сегодня. И то, что я вас заинтересовал, и то, что вы, видите ли, возжелали познакомиться со мной поближе, и что работу в кино вам теперь неймется мне предложить… А где ж вы, спрашивается, раньше были? Когда я был жив? А?

— Я… ну… — Баклажанов не знал, что ответить. — Я вас, может, не разглядел сразу, не оценил. Ну простите меня за это! Такое бывает. Ни один актер не добивался успеха с первой попытки…

— Бросьте, — резко оборвал Топорков. — Всем хорошим актерам всегда удается преуспеть в профессии еще до тридцати. Исключений нет. Однако вы и вам подобные все-таки сделали таким исключением меня. Или, по-вашему, я недостаточно хорош?

— Хорош, хорош, очень хорош, — горячо закивал режиссер.

— Тогда почему же, — повысил голос Топорков, — вы доверили сыграть Раскольникова не мне, а этому фальшивому Бутафоркину?

— Может, я ошибся, простите, — залепетал Баклажанов. — Такое тоже бывает… И потом, я не соглашусь с вами. — Режиссер нашел в себе силы не во всем поддакивать взбесившемуся актеру. — Раскольникова сыграл хороший артист — нисколько не фальшивый. Разумеется, вы тоже не сфальшивили бы, но… вам просто не повезло, что поделать… Без этого в вашей профессии — никак…

Тут Баклажанов прекратил пятиться, поскольку уперся спиной в стену. Дальше отступать было некуда. А Топорков продолжал надвигаться на него и говорить:

— Я был идеальным Раскольниковым, я! И вы не могли этого не оценить, если хоть сколько-нибудь смыслите в своей профессии! Выходит, вы сделали это нарочно. Я вам чем-то не понравился, или вы просто позавидовали моему таланту и поэтому лишили меня возможности сыграть роль, для которой я был рожден… Но ничего, я сыграю ее сегодня. Уже не перед камерой, а в жизни. И пускай вы будете моим единственным зрителем, зато вы наконец оцените меня по достоинству…

— Вы сошли с ума, — прошептал Баклажанов. — Пустите меня! — Он сделал попытку оттолкнуть Топоркова и побежать прочь, но сильная рука актера немедленно вернула его на место, с силой прижав обратно к стене.

Режиссер взмахнул руками и хотел что-то сказать, но у него уже не было слов.

А Топорков вновь сунул руку за пазуху своего пальто и извлек оттуда топор. Его лезвие угрожающе сверкнуло в свете софитов.

Баклажанов лихорадочно замотал головой.

— Это ведь не настоящий топор, правда? Он бутафорский, да?

Топорков самодовольно усмехнулся:

— Нет, он абсолютно настоящий, в отличие от вашего любимого Бутафоркина.

Актер легко перекинул топор из левой в руки в правую и сделал замах.

— Нет! Нет! — Режиссер закрыл лицо и стал приседать, вернее, сползать по стене.

— Прощайте, Лев Александрович… — Топорков снова усмехнулся. — То есть… прощайте, Алена Ивановна.

И он резко опустил топор обухом на голову Баклажанова.

9

В этот же вечер монтажер Васильева допоздна засиделась в монтажной. Режиссер весь день находился рядом с ней и руководил процессом, но когда стала приближаться полночь, не выдержал и отправился домой отоспаться.

Васильева же упорно продолжала работать. Она знала, что группа не поспевает к надлежащему сроку, ибо сдать полностью готовую картину следовало уже на следующей неделе. Не желая подводить своего любимого режиссера, Васильева поставила себе задачу: любой ценой завершить монтаж вовремя.

За полночь Васильева в очередной раз отлучилась в уборную, а когда возвращалась обратно, заметила свет в одном из павильонов.

«Кто это может там быть в такое время?» — подумала монтажер. То, что это может быть Призрак, почему-то не пришло ей в голову, хотя, как и большинство женщин на студии, она опасалась встречи с ним.

«Видно, какая-то парочка задержалась там после съемок, — заключила Васильева. Она хотела уже вернуться в монтажную, но любопытство взяло свое. — Я только осторожно загляну, и все».

Васильева на цыпочках подобралась к приоткрытой двери павильона и просунула в щель голову.

В тот же миг она пронзительно завизжала и стремглав бросилась прочь, не переставая голосить. По пустынным коридорам «Мосфильма» жутким эхом прокатился ее крик.

Глазам Васильевой предстала страшная картина. Монтажер наблюдала ее не более секунды, но этого хватило, чтобы навсегда запечатлеть ее в памяти. Она увидела тело крупного мужчины, лежащее на полу в луже крови. Но по-настоящему напугало Васильеву даже не это, а то, что над телом стояла длинная фигура в костюме Пьеро. В руке фигура держала окровавленный топор.

Васильева со всех ног бежала в то единственное место, где в этот час точно кто-то должен был находиться, — на вахту.

Вахтер, услышав крики, вышел ей навстречу и какое-то время недоуменно смотрел на почти летящую к нему женщину. Казалось, она стремится к нему в объятия.

Притормозив буквально в нескольких сантиметрах от изумленного вахтера, Васильева схватила его за руку и спешно заговорила:

— Скорее! Скорее! В милицию! Звоните в милицию! Там убили! Кого-то убили! Да вы меня слышите?!

— Слышу, слышу, — спокойно отозвался пожилой вахтер, привыкший ко всему подходить основательно. — В милицию так в милицию. Сейчас позвоним. Случилось-то что?

— Убийство, убийство случилось! — закричала Васильева. — Вы что, русского языка не понимаете?

Вахтер больше ничего не стал отвечать переволновавшейся женщине, подошел к телефону, набрал «02» и сообщил, что на киностудии «Мосфильм» «кажется, произошло убийство». После чего повесил трубку.

— «Кажется»?! — выкрикнула Васильева, вновь хватая вахтера за руку. — Почему вы сказали «кажется»? Мне ничего не показалось!

— Успокойтесь, — внушительно сказал вахтер, отстраняя ее руку. — Милиция разберется.

Слова «милиция разберется» успокаивающе подействовали на женщину. Она продолжала стоять очень близко к вахтеру, почти прижиматься к нему, отчего он почувствовал себя неловко.

— Знаете, — произнес вахтер, кашлянув, — может, ничего и не случилось…

— Как это ничего не случилось?.. — вновь громко заговорила и затрясла руками Васильева.

Но вахтер остановил ее порыв успокаивающим жестом.

— Я говорю, — продолжил он свое предположение, — может, это чего-то там снимают… Это же киношники — вечно чего-нибудь придумывают… И про убийства там всякие… Я вот давеча тоже смотрел картину, нашего как раз производства, мосфильмовского… Так там человек пять, что ли, за полтора часа укокошили… Вот и здесь, может, та же петрушка? Убили-то убили, да не в самом деле, а понарошку…

Васильева задумалась. Конечно, это могла быть съемка или репетиция. Но почему ночью? А главное — почему там был человек в костюме Пьеро, о котором столько разговоров в последнее время?..

«Нет, — твердо сказала себе монтажер, — это никакое не „понарошку“. Это настоящее убийство, которое совершил… призрак».

От этой мысли Васильевой стало нехорошо, и она вновь вцепилась в плечо вахтеру, на этот раз просто чтобы не упасть.

10

Вахтер был растерян, чего с ним почти никогда не случалось. Впрочем, он никогда и не попадал в подобные ситуации. Он не только с убийствами не сталкивался, но даже и с испуганными женщинами. Он вообще давно привык, что женщины не обращают на него внимания. А тут вдруг вылетела откуда-то нестарая еще дама и чуть ли не виснет на нем… Поневоле растеряешься.

Чтобы скрыть свое смущение, а главное, чтобы вновь обрести свою всегдашнюю уверенность, вахтер несмело предложил Васильевой:

— Может, я это… того… схожу посмотрю, пока милиции нет?

— Куда сходите? — Монтажер вновь с силой вцепилась ему в руку. Вахтер даже поморщился от боли.

— Так туда, — показал он свободной рукой в сторону павильона. — Вы же говорите, там убийство…

— Зачем же туда ходить? — громко прошептала Васильева, широко раскрытыми глазами глядя в лицо вахтеру.

— Так, может, действительно съемки или чего-нибудь. — Вахтер робко улыбнулся. — А мы зря милицию беспокоим…

— Нет уж, стойте здесь! — капризно-приказным тоном заявила монтажер.

— Хорошо, — покорно кивнул вахтер.

— Не бросайте меня тут одну! — Васильева вновь сжала мужскую руку выше локтя. Паника словно накатывала на нее волнами — не успевала женщина слегка успокоиться, как с новой силой начинала нервничать.

— Не брошу, не брошу, — ласково пообещал вахтер. — А хотите, вместе туда сходим!

— Ну уж нет. — Женщина замотала головой. — Будем ждать милицию!

— Будем. — Вахтер угрюмо кивнул, а после тяжело вздохнул.

Наконец объявилась милиция в лице двух человек — знакомого нам майора Жаверова и «безымянного» лейтенанта — последний никому не представился, и в анналы «Мосфильма» его фамилия не попала, в отличие от фамилии славного Жаверова.

— Ну что, «Мосфильм»? — звонко заговорил майор, приближаясь к вахтеру и Васильевой. — Опять у вас тут не слава богу? Прямо зачастил я к вам в последнее время… Что случилось? — перейдя на строгий тон, спросил Жаверов, когда подошел вплотную к двум поникшим сотрудникам студии.

— Пусть она говорит, — сказал вахтер, показав на Васильеву.

— Говорите, — обернулся к ней Жаверов.

Васильева довольно четко рассказала все, что видела.

— Так-так, — криво усмехнулся Жаверов. — Хотите сказать, ваш знаменитый самоубийца Топорков воскрес из мертвых? Чтобы, так сказать, утащить с собой на тот свет еще кого-то?

— Вот и я говорю, товарищ милиционер, — почему-то сразу обрадовался вахтер. — Не может такого быть…

— Потому что не может быть никогда? — задал странный вопрос майор, устремив цепкий взгляд на вахтера.

— Ну… наверно, — недоуменно произнес тот.

— Что ж, пойдем осмотрим место преступления, — предложил Жаверов, обращаясь к своему помощнику. — Где вы, говорите, это видели? — кивнул он Васильевой.

— В павильоне… я не помню в каком, — запнулась монтажер. — Но я сейчас вам покажу… Только знаете что? — Голос женщины внезапно обрел силу и уверенность.

— Что? — хмыкнул Жаверов.

— Вы напрасно так себя ведете — вот что, — дерзко ответила Васильева. — Милиционеру так себя вести не полагается.

— Она просто переволновалась, товарищ майор, — встрял неестественно улыбающийся вахтер.

Васильева бросила на вахтера короткий презрительный взгляд и продолжила свою отповедь Жаверову:

— У вас какие-то неуместные шутки, смешки… И вот вы даже сказали, что Топорков был знаменитым. Вы прекрасно знаете, что он не был знаменитым… Но дело даже не в этом… Вот сейчас вы пойдете и увидите там мертвого… я не знаю, кто это, но, в общем, я надеюсь, после этого вы оставите свой тон…

— Все? — бесстрастно спросил у нее Жаверов.

— Все, — тихо ответила Васильева.

— Тогда пошли, — бросил майор.

Он, его помощник и монтажер двинулись к павильонам. Вахтер увязался было за ними, но Жаверов строго заметил ему:

— А вам полагается оставаться на вахте.

Вахтер смутился и понуро вернулся на рабочее место.

11

Теперь свет не горел уже ни в одном из павильонов, но Васильева уверенно показала на четвертый.

— Опять четвертый, — вслух сказал Жаверов. — Как и в прошлый раз…

Монтажер вздрогнула:

— Разве в прошлый раз этот же был?

Жаверов не ответил и первым вошел в павильон. Его помощник проследовал за ним и, удачно сориентировавшись, сразу обнаружил, где включается свет. Как только павильон осветился, Васильева тоже шагнула внутрь.

Все трое замерли на месте. Прямо посреди помещения на спине лежало тело мужчины. Кровь под ним уже запеклась.

Васильева зажала рот обеими руками и продолжала недвижно стоять на месте. Она вовсе не хотела смотреть на труп, но почему-то не могла отвести от него глаз или зажмуриться.

Жаверов и его помощник быстро опомнились и без страха подошли к телу. Майор присел на корточки у самого лица убитого, а помощник стал осматриваться кругом.

— Топор! — вдруг воскликнул помощник.

Услышав это, Васильева вздрогнула и еще сильнее зажала себе рот, словно боялась не выдержать и снова завизжать.

Жаверов подошел к помощнику. За одним из осветительных приборов действительно лежал окровавленный топор.

— Все ясно, — сказал майор. — Убийство.

Васильева хотела было возмутиться: «Конечно убийство! Что это еще может быть! Я вам сразу об этом сказала!» — но у нее не хватило сил сказать хоть одно слово.

Жаверов тем временем громко обратился к женщине:

— Подойдите, пожалуйста.

— З-зачем? — пролепетала она, не двигаясь с места.

— Может, вы узнаете… его? — Майор бесцеремонно кивнул на убитого.

При других обстоятельствах Васильева непременно стала бы выговаривать милиционеру и за эту бестактность, но теперь ей было не до того. Она не могла сделать и двух шагов.

Жаверов поморщился и буркнул помощнику:

— Иди помоги даме.

Лейтенант проворно подбежал к монтажеру и осторожно взял ее под руку. Васильева покорно пошла, однако все же зажмурилась.

— Гражданка… извините, как вас? — услышала она голос Жаверова.

— Васильева, — прошептала женщина. Свое имя и отчество она сейчас все равно бы не смогла выговорить.

— Товарищ Васильева, — продолжал Жаверов, — откройте, пожалуйста, глаза. Вы должны опознать жертву.

Услышав слово «жертва», Васильева зажмурилась еще сильнее.

— Ну что мне с вами делать, — вздохнул майор. — Убийцу вы, по вашим словам, разглядели, а на труп смотреть неспособны…

Сочетание «по вашим словам», как видно, по-прежнему выражало сомнение в ее свидетельстве, это покоробило и даже разозлило Васильеву (именно на это и был расчет Жаверова). Женщина открыла глаза и совершенно спокойно посмотрела на тело.

— Боже, — еле слышно произнесла она через несколько секунд. — Лев Александрович…

— Какой Лев Александрович? — участливо наклонился к ней Жаверов.

— Баклажанов. Режиссер. Какой кошмар! — отрывисто пробормотала Васильева.

— Ясно, — снова вздохнул Жаверов. — Что ж, вы можете идти… Впрочем, нет, что это я… вы с этим вашим, как его… вахтером, будете понятыми. Где у вас здесь ближайший телефон?

12

Только теперь Жаверов вызвал тех, чье присутствие необходимо в таких случаях, — фотографа, эксперта, следователя прокуратуры. Как видно, майор и впрямь не верил в то, что совершено преступление, покуда своими глазами не увидел труп.

В качестве понятого в павильон наконец пришел и вахтер. Помощник Жаверова временно остался вместо него на вахте.

— Что же это вы, голубчик, даже не сделали попытки задержать преступника? — с напускной строгостью обратился к нему майор.

Вахтер укоризненно посмотрел на стоящую поодаль Васильеву, по-прежнему пребывающую в ступоре, и махнул рукой.

— Так ведь… не мог отлучиться… а она…

— Ладно-ладно, вы все правильно сделали, — оборвал его Жаверов. — А то еще тоже, не ровен час, получили бы топором… Вы мне только скажите: после того как к вам прибежала товарищ Васильева, из здания кто-нибудь выходил?

— Нет, — уверенно сказал вахтер. — Да и кому уходить… Давным-давно все ушли…

— Угу, — удовлетворенно кивнул Жаверов. — Значитца, надо понимать так, что убийца все еще здесь, на студии?

— Кто ж его знает, — пожал плечами вахтер. — Может, он того… через окно вылез?

— Через окно — это, конечно, — почесал в затылке Жаверов. — Ну а что, если он все еще здесь? Ведь не исключено такое?

— Не исключено, — согласился вахтер.

— А если он здесь, где именно он мог бы быть, по-вашему?

— Кто ж его знает, — снова сказал вахтер. — Мало ли где…

— Черт возьми, ну где бы вы посоветовали его поискать? — воскликнул Жаверов.

— Да не знаю я! — Вахтер и сам начал раздражаться. — Я никого не видел, а прячется он где или в окно вылез, это мне неведомо!

— Тьфу ты! — в сердцах сплюнул майор. — Да вы подскажите мне только, какие у вас тут есть укромные места. Где кто-нибудь мог спрятаться, схорониться, понимаете?

Вахтер впервые (пожалуй, даже впервые в жизни) посмотрел на милиционера снисходительно:

— Вы никак «Мосфильм» наш обыскивать собрались?

— Ну, обыскивать не обыскивать, — отозвался Жаверов, — а куда-то ведь можно заглянуть…

— Да вы хоть всю ночь здесь ищите, хоть вдесятером, все одно — толку не будет, — махнул рукой вахтер. — Тут даже один только главный корпус за день не обойти. А вся наша территория — это тридцать пять гектар без малого…

— И убийца может быть где угодно, — задумчиво кивнул Жаверов. — Да, ваша правда, оцеплять здесь что-то бесполезно… По горячим, значитца, следам его не возьмем…

— А по каким возьмете? — заинтересованно спросил вахтер.

— Ну, по каким? — вдруг весело посмотрел на него майор. — Ежели не по горячим, то тогда, понятно, — по холодным. Но возьмем в любом случае, ты, дед, не переживай…

Вахтер обиделся на «деда» и угрюмо отошел в сторону.

А майор уже интересовался тем, как идут дела у эксперта:

— Что с отпечатками?

— На топоре ни одного, — посетовал эксперт. — А вокруг — миллион самых разных.

— Ну, это понятно, — хмыкнул Жаверов. — Тут кино снимали. Я почему-то не думаю, что убийца из этой съемочной группы… Хотя, кто знает…

— Кому вообще надо убивать кинорежиссера? — подал голос фотограф.

— Не скажи, Гришенька, — покачал головой майор. — Артисты — люди чувствительные. Обидел кого-нибудь этот кинорежиссер не на шутку, до слез там довел, в роли отказал, а потом его этот самый актер с топориком и подкараулил…

— Вы про такое слышали хоть раз? — сухо спросил следователь прокуратуры.

— Все когда-то бывает в первый раз, Сергей Ипатьевич, — отозвался Жаверов.

— Тогда в съемочной группе все-таки надо поискать, — не очень уверенно сказал эксперт.

— Поищем, — пообещал Жаверов.

13

Утром почти не спавший в эту ночь майор снова был на «Мосфильме». За час до этого он позвонил артисту Парфенову и попросил его приехать к девяти на киностудию.

Актер пришел без опозданий.

— Здравствуйте, товарищ Жаверов, — с порога крикнул Парфенов, увидев одиноко стоящего милиционера.

— Доброе утро, — отвечал майор. — Хотя какое оно к черту доброе…

— Да, дела, конечно, — вздохнул актер. — Мне уже рассказали… Вы меня по этому поводу вызвали?

— Я вас не вызывал, — покачал головой Жаверов. — Я просто попросил вас прийти. Может, у вас были другие планы, тогда — великодушно извините…

— Да нет, что вы, — протянул Парфенов. — Я, наоборот, всегда рад помочь милиции.

— Ну и чудно, — улыбнулся одним уголком рта майор. — Давайте присядем и поговорим.

Актер и милиционер сели на стулья рядом с вахтой, словно специально приготовленные здесь для них. Ночного вахтера сменил другой. Жаверова тот видел впервые и заговорить с ним не решился. Хотя и он уже был в курсе происшедшего.

— Так вот, товарищ Парфенов, — доверительно обратился к актеру Жаверов. — Я специально обратился именно к вам по двум причинам. Во-первых, вы чуть ли не единственный из мне известных людей, которые общались с Топорковым в последние годы его жизни. Во-вторых, вы человек, как я погляжу, дельный, и вам можно доверять. Вы и напраслины не скажете, и нужного не утаите. Верно?

— Верно, — согласился Парфенов. — Только, товарищ майор, если насчет Топоркова, то тут вы меня, кажется, переоцениваете. Я не то чтобы с ним общался, просто несколько лет назад мы вместе снимались, ну, и пару раз разговаривали. Вот и все. А после этого я о нем — ни слуху ни духу…

— Да-да, — сказал майор. — Только тех, кто общался с ним после съемок того самого фильма, мы, милиция, и вовсе не нашли. Были мы в его комнатушке, которую он снимал у черта на куличках, так и там соседи ничего про него не сказали. Ни с кем он не разговаривал и даже как будто лицо от всех прятал. Прямо феноменальная личность какая-то получается…

— Да чего там феноменального, — скептически отозвался Парфенов. — Обыкновенный неудачник. В нашей профессии таких сотни. А то и тыщи.

— Но ведь не все кончают с собой, — заметил Жаверов.

— Не все. Хотя и такое, сказать по правде, не редкость. Чаще всего, конечно, просто спиваются.

— А Топорков — как, любил это дело? — Майор выразительно щелкнул себя по шее.

— Не замечал, — помотал головой Парфенов. — Как будто бы нет… Товарищ Жаверов, так почему вы снова им заинтересовались? Не думаете же вы, что он… — Актер даже недоговорил. Ему не хотелось распространяться при милиции о дурацких слухах, в которые сам он ни на грош не верил.

— Как же тут не заинтересоваться, товарищ Парфенов, — сказал тем временем майор. — Вам же известны эти ваши местные легенды, мифы и предания, так сказать, о призраке Топоркова?

— Вот вы правильно сказали, товарищ майор, мифы и предания, — невесело засмеялся Парфенов. — Конечно, умный человек и слушать такое не станет…

— К сожалению, в нашем деле, — вздохнул Жаверов, — приходится выслушивать и умных, и глупых. Глупых даже чаще. Просто потому, что их гораздо больше. То же и со слухами. Вы правильно делаете, что презрительно к этому относитесь. Но в нашем деле — опять же к моему личному сожалению — постоянно приходится на эти самые слухи опираться. И вы знаете, это помогает. Потому как никакой слух не рождается на пустом месте.

14

Парфенов помолчал, а потом сказал:

— Ну здесь-то известно, на каком месте все родилось. Повесился ведь парень. Для нас это событие. Никогда ничего подобного здесь не происходило. На моей памяти, по крайней мере.

Жаверов хитро посмотрел на артиста:

— Товарищ Парфенов, а вы все-таки абсолютно уверены, что в тот злополучный день, когда был обнаружен пресловутый висельник… словом, вы совершенно не сомневаетесь, что это был именно Топорков?

— У меня никаких сомнений и тогда не было, и сейчас нет, — несколько даже обиженно сказал Парфенов. — Я хорошо запоминаю лица. Да и не такой уж этот Топорков неприметный был, чтобы его не запомнить…

— То есть он все-таки был приметный? — хмыкнул майор. — Почему же его не хотели снимать в кино? У вас эта самая приметность, насколько я знаю, — самое важное…

— Так думают многие и заблуждаются, — снисходительно улыбнулся Парфенов. — Талант. Талант — самое важное. Без него в кино — никуда. А на втором месте — киногеничность. То есть, грубо говоря, такое свойство, когда человек почему-то хорошо выходит на пленке. Вот один хорошо выходит, а другой — нехорошо. И этого не объяснить. Бывает, в жизни — сущая серая мышь, а на экране — красавец или красавица. А бывает наоборот…

— Стало быть, видный и приметный Топорков просто не обладал этой вашей киногеничностью?

— Он и талантом особым не обладал, ежели честно, — вздохнул Парфенов. — По крайней мере, такое было общее мнение. Ну и действительно — на экране он тоже не очень выходил. Может, поэтому ему наконец и дали такую роль — Пьеро этого самого, что там у него все равно лицо замазано и не видно, какое оно там по-настоящему: киногеничное или не очень… Товарищ Жаверов, ну все-таки сейчас-то зачем говорить о Топоркове? Я понимаю, слухи и все такое, но тут же нет никакой подходящей почвы. Мистика какая-то получается. А такого не бывает… Или вы все-таки думаете, что повесился не Топорков, а настоящий Топорков живет на «Мосфильме» в костюме Пьеро и вдруг сегодня ночью еще и режиссера убить решился?..

— Вы знаете этого режиссера, которого убили? — спросил Жаверов.

— Баклажанова-то? Знаю, — сказал Парфенов. — Даже снимался у него в одном фильме. Давно еще. Вернее, это был не его собственный фильм, он тогда еще снимал на пару с другим режиссером… Но теперь-то его все знают. Он у нас один из таких, что ли, мэтров…

— Да, я поинтересовался его биографией и понял, что он действительно мэтр… Был мэтром, — поправился майор. — Оно и понятно: кому попало не доверили бы снимать «Преступление и наказание»…

— Что и говорить, могучая картина, — промолвил Парфенов.

— А вы не помните, Топорков пробовался на главную роль в этой картине? — вдруг спросил Жаверов.

— Кто его знает, — пожал плечами Парфенов. — Очень может быть. Он несколько лет кряду пробовался чуть ли не в каждой картине… И все без толку.

— Главный герой «Преступления и наказания» — Раскольников, — медленно произнес Жаверов. — Молодой человек, зарубивший топором некую старуху… — Майор замер, ожидая реакции Парфенова, но она его разочаровала.

— Совпадение, — бесстрастно сказал актер. — Если так рассуждать, то почему именно Топорков, который к тому же уже умер? На Раскольникова этого десятки актеров пробовались…

— Вполне может быть, что это совпадение, — хмыкнул Жаверов. — Но тогда оно тут не единственное. Свидетельница видела рядом с трупом человека в костюме Пьеро…

— Померещилось, — так же равнодушно отозвался Парфенов. — Известно — женщина… Да и можно понять. Когда убитого человека увидишь, еще и не то померещится… Я, например, никогда с убитыми не сталкивался, и желания столкнуться как-то, представьте, не возникает…

15

— Товарищ Парфенов, — сказал Жаверов после паузы, — если все-таки закончить с Топорковым… Причина его самоубийства кроется в том, что он не смог стать киноактером. Ведь так?

— Мы этого не можем знать, — покачал головой упрямый артист.

— Если так рассуждать, то мы не можем знать вообще ничего, — парировал майор. — Но мы способны догадываться об истинном положении вещей, и чаще всего с очень высокой вероятностью. Вот вы слышали такое выражение — «бритва Оккама»?

— Признаюсь, нет, — ответил Парфенов. — Первый раз слышу.

— Ну что вы, это известное понятие, — протянул Жаверов. — Его вывел один английский монах, еще в Средневековье. Но никакая мистика или религиозность тут ни при чем. Напротив, «бритва Оккама» — один из самых универсальных материалистических законов. Мы, милиция, те, кто расследует преступления, постоянно, так сказать, вооружаемся этой «бритвой»… Хотя большинство об этом, возможно, и не догадывается. Суть этого принципа в том, что при столкновении с какой-то загадкой или тайной — в природе ли, в обществе ли — надо найти наиболее простое, элементарное объяснение. То есть версий может быть сколько угодно — в том числе самых мистических и фантастических. Но, как правило и как показывает практика, разгадка почти всегда лежит на поверхности. Исключения чрезвычайно редки. Именно поэтому практически все преступления неминуемо раскрываются.

— Будто бы? — удивился Парфенов. — А мне казалось, далеко не все. Иначе какой резон преступникам этим заниматься, если их все равно поймают?

— В том-то и дело, что преступники об этом даже не задумываются, — посетовал Жаверов. — Да что там преступники — вот даже вы сейчас удивились. К сожалению, такое бытует мнение, что можно совершить преступление и остаться безнаказанным. Иначе, действительно, какой резон? Но здесь тоже можно применить «бритву Оккама», в ответе на этот вопрос. Кто чаще всего совершает преступления? Люди примитивные, недалекие. Они излишне самоуверенны, думают, что очень легко могут всех провести… А умному человеку, если даже и придет в голову нарушить закон, он все как следует взвесит и откажется от этой затеи. Все беды человечества — от недостаточно развитого интеллекта большинства его представителей…

— Как вы складно рассказываете, — уважительно сказал Парфенов. — Вот только насчет умных… Раскольников разве не умный был? Так что он не вписывается в вашу систему.

— Раскольников — вымышленный герой.

— А тот, кто убил Баклажанова? — подхватил Парфенов.

— Не исключено, это тот, кто подражает Раскольникову, — ответил Жаверов.

— Но он, значит, умный? Раз он читал такую сложную книгу?

— Может, он только фильм смотрел, — усмехнулся Жаверов. — В любом случае, когда убивают в подражание кому-то, это почти наверняка может сделать только психически больной человек… А психически больные как раз могут быть и умными… Но я к чему клоню, товарищ Парфенов. Если Баклажанова убили топором (а это так и есть) и если это сделал человек в костюме Пьеро (что тоже почти наверняка, поскольку у нас нет оснований не верить свидетельнице), то мы имеем дело, во-первых, с психически больным человеком, а во-вторых — с тем, кто был как-то связан с Топорковым. Сам Топорков этого сделать не мог, поскольку доподлинно установлено — прежде всего при вашей, товарищ Парфенов, помощи, — что он мертв. Следовательно, кто-то… мстит за Топоркова!

Закончив, Жаверов триумфально посмотрел на Парфенова, но тот по-прежнему был настроен скептически:

— Да что вы, товарищ майор… Кто бы стал за него мстить? У него и друзей-то не было…

— Мы этого не можем знать, — ответил Жаверов актеру его собственной фразой. — Как бы то ни было, товарищ Парфенов, если вы вдруг вспомните о Топоркове еще что-то важное, прошу немедленно сообщить лично мне. Мой телефон вы записали, я помню.

— Конечно, — кивнул артист. — А можно вопрос? Я вот не совсем понял…

— Да-да, что именно? — участливо отозвался Жаверов.

— Я про эту вашу бритву… Почему «бритва-то»?

— Ну как, — усмехнулся майор. — Бритва сбривает все ненужное. — Он показал на своем лице, как бритва это делает.

— А-а, — довольно протянул Парфенов. — Тогда понятно.

16

Жаверов энергично шел по коридору, намереваясь побеседовать с директором «Мосфильма» Сизовым.

Вдруг некий человек буквально перегородил майору дорогу.

— Простите, — вежливо обратился мужчина, — вы ведь майор Жаверов?

Милиционер усмехнулся и подумал: «Чувствую, скоро меня будет узнавать буквально каждый на этом „Мосфильме“».

— Вижу, страна знает своих героев, — с юмором ответил Жаверов.

— Ну как вас можно не узнать, — протянул мужчина. — О вас тут уже все наслышаны… Впрочем, я не просто так — у меня к вам дело.

— Слушаю, — кивнул майор.

— Товарищ Жаверов. — Мужчина вдруг вытянулся по-военному и заговорил официальным тоном: — Я готов оказать любую помощь следствию. — Майор молчал. — Ну так что скажете? — перешел на обычный тон гражданин.

Жаверов устало вздохнул:

— Ну для начала — кто вы такой?

— Артист, — как нечто само собой разумеющееся, сказал мужчина.

— Как вас зовут, артист? — слегка улыбнулся майор.

— Носиков.

— И чем лично вы могли бы помочь?

— Всем чем угодно! — отрапортовал Носиков. Казалось, если бы на нем был головной убор, он обязательно бы отдал честь.

— Это не ответ, — без энтузиазма отозвался Жаверов. — Вот если бы вы что-то знали, что-то слышали… Что-то конкретное. То, что может помочь в раскрытии преступления. Есть у вас такие сведения?

— К сожалению, нет, — развел руками Носиков.

— Чем же вы тогда хотите помочь?

— Согласен выполнить любое ваше приказание, товарищ майор!

— Товарищ Носиков, — вздохнул Жаверов, — вы как будто комедию сейчас передо мной ломаете… Я слышал, что вы, актеры, любите розыгрыши, но сейчас, право же, неподходящий случай…

— Да что вы, товарищ майор. — Носиков прижал руки к груди. — У меня и в мыслях не было… Я что, не понимаю, что ли? Убийство произошло! Какие тут могут быть шутки, розыгрыши? Я абсолютно серьезно предлагаю вам в этом деле помощь! Потому что мне… небезразлична судьба этого дела, и мне искренне хотелось бы поучаствовать… посодействовать раскрытию…

— И как вы себе представляете это ваше содействие?

— Ну, я не специалист, поэтому к вам и обратился… Чтобы вы, так сказать, стали моим наставником в этом деле… Я бы мог, например, устроить слежку, собрать улики, опросить свидетелей…

— Все это делают представители милиции, — сухо сказал Жаверов. — И потом, при чем здесь слежка? За кем вы собираетесь следить?

Носик приблизился к самому уху майора и шепотом произнес:

— За тем, кто выдает себя за призрака…

— А почему вы шепчете? — невольно рассмеялся Жаверов. — Вокруг нас никого нет. Только призрак и может услышать. Но вы, как я понимаю, сами предполагаете, что это ненастоящий призрак…

— Ну конечно, товарищ майор! — воскликнул Носиков. — Кто сегодня верит в настоящих призраков?

— Насколько я слышал, на «Мосфильме» кое-кто верит, — заметил Жаверов.

— А, ерунда, — отмахнулся Носиков. — Сами себя только пугают. Никто не верит, поверьте!.. И простите за тавтологию, — добавил актер, подумав.

17

— Так вы полагаете, — спросил Жаверов, — тот, кто выдает себя за призрака, причастен к убийству режиссера Баклажанова?

— А что тут полагать? — пожал плечами Носиков. — Свидетельница же видела.

— Вообще говоря, вы верно рассуждаете, — сказал майор. — Но и тут могут быть нюансы. Скажем, убийца мог воспользоваться слухами и нарочно надеть костюм Пьеро. Чтобы всех сбить с толку.

— Вот-вот, — горячо закивал Носиков. — Мне это тоже в голову пришло!

— Ну и за кем тогда следить? — снова спросил Жаверов. — Если все так, едва ли убийца во второй раз вырядится подобным образом.

— А вдруг он на этом не остановится… — предположил Носиков.

— На чем? — хмыкнул майор.

— На одном убийстве. И совершит следующее.

— И снова в костюме Пьеро?

— Не исключено.

— Да уж, — протянул Жаверов. — Тогда это уже совсем балаган будет…

— Вернее сказать — балаганчик, — добавил актер.

— Почему балаганчик? — не понял майор.

— Ну это известная пьеса Блока. Там действуют Пьеро, Арлекин, Коломбина и так далее.

— Насколько я знаю, здесь уместнее вспомнить сказку Толстого «Золотой ключик», — заметил Жаверов.

— Да, правильно, — вздохнул Носиков. — Просто вы сказали про балаган, и у меня сразу эта ассоциация… Ну а все-таки, товарищ майор, как вы собираетесь искать убийцу? Станете опрашивать всех, кто хорошо знал Баклажанова, выяснять, были ли у него враги, недоброжелатели?..

— Вы, я вижу, и сами все знаете, — сказал Жаверов.

— Я просто детективы люблю читать, — поделился Носиков. — С детства это у меня. Я даже хотел стать сыщиком…

— Что же не пошли в милицию работать?

— Да вот, — с досадой развел руками Носиков, — проклятое лицедейство поманило… Не удержался и стал артистом.

— Жалеете, значит? — понимающе сказал майор.

— Нет, — отмахнулся Носиков. — Меня все устраивает. Но все-таки до сих пор хочется реализовать мечту юности, так сказать.

— И вы решили, что убийство вашего коллеги — подходящий случай?

— Ну что вы, — сконфузился Носиков. — Я бы посовестился назвать Льва Александровича своим коллегой… Режиссер все-таки выше актера.

— Вы, пожалуй, правы, — задумчиво произнес Жаверов. — Интересно, все ли актеры так считают?

— Амбиции, конечно, у всех у нас есть… Но большинство актеров, я думаю, понимают, что главный в кино — режиссер… Товарищ майор, — вдруг что-то сообразил Носиков, — так вы думаете, что это какой-то актер сделал?

— Я пока еще ничего не думаю, — отрезал Жаверов. — Ну а вы как считаете? Может актер убить режиссера? Если абстрактно на это посмотреть…

— Не думаю, — покачал головой Носиков. — По крайней мере, если только по рабочим причинам — кому-то там режиссер от роли отказал, — то это совсем неправдоподобно. Вот если по личным мотивам…

— А личные — это что? Режиссер у актера жену увел? — усмехнулся майор.

— Вот в это еще можно поверить! — сразу оживился Носиков. — Актеры — народ импульсивный, сгоряча могут дров наломать…

— Только, боюсь, наш случай — не тот, — сказал Жаверов. — Тут все указывает на заранее обдуманное убийство.

— Да и Лев Александрович ни у кого жену не уводил, — подтвердил Носиков.

18

— Значит, вы не знаете никого, у кого могли бы быть личные счеты с Баклажановым? — спросил Жаверов.

— Лично я — никого, — ответил Носиков. — Это был очень хороший человек.

— Про покойников всегда так говорят, — грустно заметил майор. — А Топоркова вы знали?

— К сожалению, нет, — покачал головой актер.

— Стало быть, и про него ничего сообщить не можете?

— Увы… Но, товарищ майор, он же действительно умер?

— По всей видимости, — отвечал Жаверов. — Да только либо убийца все обставил так, чтобы мы пошли по ложному следу и заинтересовались покойным Топорковым, либо этот самый убийца и впрямь как-то связан с Топорковым…

— Интересная мысль, — почесал подбородок Носиков. — Месть за погубленную актерскую судьбу…

— То есть такое вы допускаете? — спросил майор.

— Ну вот если бы Топорков, — стал рассуждать Носиков, — перед смертью рассказал какому-нибудь своему очень близкому человеку, что хочет умереть из-за того, что его не снимают, а потом пошел и на самом деле повесился… Если бы так было, то в принципе можно себе представить, что этот близкий человек от горя пошел расплачиваться за своего Топоркова… В состоянии аффекта, — добавил Носиков и самодовольно посмотрел на Жаверова, ожидая очередного комплимента своей подкованности.

Но майор на этот раз не стал хвалить актера:

— На убийство, совершенное в состоянии аффекта, наш случай, как я уже сказал, не походит… А что касается близкого человека… Кто бы это мог быть? Женщина? Очень сомнительно, чтобы такое могла осуществить женщина…

— Значит, мужчина, — сделал логичный вывод Носиков.

— Среди других актеров и вообще киношников у Топоркова друзей вроде бы не было, — продолжал вслух рассуждать Жаверов. В артисте Носикове он словно бы нашел своего временного «Ватсона», наивного и благодарного слушателя-собеседника. — Тогда следует предположить, что это кто-то посторонний… Он заранее проник на студию, затаился… Такое возможно, как вы думаете?

— Очень запросто, — подтвердил Носиков. — Знаете, как у нас говорят: на «Мосфильме» есть места, куда не ступала нога человека…

— Выходит, лучшего места для совершения преднамеренных убийств не придумаешь…

— Выходит, что так, — сказал актер с какой-то даже радостью.

— Хорошо, что здесь у вас в основном люди благородной профессии — творческой, — произнес Жаверов, глядя в лицо Носикову. — А то бы мне прописаться у вас пришлось… Вы ведь на моем участке как раз…

— Ну что ж, по-моему, лучше «Мосфильм», чем «малина» какая-нибудь, — усмехнулся Носик.

— Вот это вы верно сказали, — улыбнулся Жаверов. — Ладно, товарищ Носиков, был рад знакомству, ну а сейчас мне к директору надо…

— К Сизову, что ли? — воскликнул актер. — А чем он вам поможет?

— Он — директор.

— Вот именно! Сидит у себя в кабинете и непонятно что делает. О чем он может вам рассказать? Вы лучше расспросите тех, кто настоящим делом тут занимается — актеров и так далее…

— Товарищ Носиков! — строго обратился к нему Жаверов. — Если вы прочитали уйму детективов, это не дает вам права учить милицию, как ей расследовать преступление…

— Ой, простите, товарищ майор, — сразу осекся актер. — Я ничего такого не имел в виду — чтобы учить там. А насчет директора вы и сами сейчас поймете, что я прав… Великодушно извините, если что. И обращайтесь, пожалуйста, я всегда в вашем распоряжении.

— Я это учту, — сказал Жаверов и чеканным шагом направился к двери директорского кабинета. — Кстати, как его имя-отчество? — вдруг обернулся он к Носикову.

— Николай Трофимыч, — подсказал артист.

19

Жаверов без стука вошел в директорский кабинет и с порога гаркнул:

— Здравия желаю, Николай Трофимович! Майор Жаверов!

Сизов привстал:

— Да-да, пожалуйста, проходите… Добрый день.

— Не такой уж он и добрый, — вздохнул майор, садясь напротив директора. Сизов сел обратно в кресло.

— Что и говорить, кошмар, конечно, — с почти виноватыми интонациями заговорил директор. — Первый раз при мне что-то подобное случается… Да и до меня, насколько я знаю, ничего такого не происходило…

— Выходит, это первое убийство, совершенное на территории «Мосфильма»? — сделал вывод Жаверов.

— Лично я убежден, что первое, — сказал Сизов. — Если бы раньше что-то такое было, об этом бы все помнили… Да и этот случай теперь не забудется… Просто какую-то дурную славу «Мосфильм» начинает приобретать… Сначала самоубийство, теперь еще и убийство… Кстати, самоубийств здесь раньше тоже не было…

— Вот поэтому я и предполагаю, что оба эти дела могут быть как-то связаны, — кивнул майор.

— Да, но как? — растерянно спросил Сизов.

— Это еще предстоит выяснить… Полагаю, самоубийцу Топоркова вы не знали?

— Нет, — развел руками директор.

— Ну а с убитым Баклажановым, конечно, хорошо были знакомы?

— Не так чтобы хорошо — общались изредка, но только здесь, в этих стенах… Даже, скорее, в этом кабинете… Сами понимаете, режиссеры — такой народ… Либо они дома сценарий пишут, либо на съемочной площадке кино снимают… Особо их и не узнаешь… То есть я, как директор, имею куда меньшее представление о Баклажанове как о человеке, чем, например, актеры, которые у него снимались, или члены съемочной группы…

— Да, это понятно, — согласился Жаверов. — Всех их мы еще опросим. А вам, стало быть, совершенно нечего сообщить следствию?

— Боюсь, что нет, — вздохнул директор. Видно было, что ему очень хотелось быть полезным и что его расстраивала собственная в данном случае бесполезность.

— Скажите, а легко ли постороннему человеку попасть сюда, на «Мосфильм»? — спросил майор.

— А вы думаете, это сделал посторонний? — посмотрел на него Сизов.

— А вы думаете по-другому? Кто-то из своих?

— Нет, как раз то, что это сделал кто-то из наших… нет, такое у меня в голове не укладывается… А проникнуть — да, при желании мог и посторонний… Ну а куда у нас посторонний не может проникнуть? Тем более здесь ежедневно столько народу… Я бы даже сказал, что не сомневаюсь, что это сделал именно посторонний! — уверенно заключил Сизов. Майор молчал, и директор решил развить свою мысль: — Здесь ведь у нас огромный простор… Вся территория — тридцать пять гектаров… Масса возможностей спрятаться, затаиться… На «Мосфильме», как говорят, есть места, куда не ступала нога человека…

— Да, об этом мне уже доложили, — хмыкнул Жаверов. — Стало быть, установить здесь у вас жесткую пропускную систему затруднительно?

— Весьма затруднительно, — подтвердил Сизов. — К тому же, если кто-то захочет остаться совершенно незамеченным, он навряд ли пойдет через главный вход… Так что эта мера была бы даже и напрасной… Но, товарищ майор, — вдруг осекся директор, — ведь убийство уже произошло… И убийцы, конечно, очень давно тут нет. И едва ли он вновь сюда пожалует…

— Как знать, как знать, — отозвался Жаверов.

— Или вы полагаете, что такое может повториться? — Сизову стало не по себе от этой мысли.

— Ничего не могу сказать, пока мы хотя бы не узнаем, за что убили режиссера, — сказал майор, вставая. — Ну что ж, Николай Трофимович, не стану вас больше отвлекать. Будем держать вас в курсе, могу заверить, что это дело не останется нераскрытым. Правда, следствие может затянуться, но… В общем, всего доброго!

— Спасибо, — отвечал директор. — Будем очень благодарны, когда вы распутаете весь этот ужас.

20

Следствие с самого начало зашло в тупик. Опросы родственников, коллег, знакомых Баклажанова решительно ничего не дали. Все характеризовали Льва Александровича как тишайшего, порядочного человека, всецело поглощенного своей работой. Каждый, кто близко знал режиссера, выражал тревожное недоумение по поводу того, что именно Баклажанова постигла столь страшная участь. Ни у кого это не укладывалось в голове.

Призрак же со времени убийства больше не появлялся. Теперь уже все женщины, работающие на студии, боялись его как огня — отныне ни одна из них ни на минуту не желала оставаться на территории «Мосфильма» в одиночестве. Даже в туалет дамы стали ходить парами.

Безусловно, жестокое убийство режиссера шокировало всех, кто имел — хотя бы в отдаленном прошлом — малейшее отношение к «Мосфильму» и вообще к советскому кинематографу. Первую неделю после случившегося мосфильмовские постоянные или приглашенные работники ходили как в воду опущенные. Во многих съемочных группах режиссеры даже установили запрет на разговоры о произошедшем, но это не помогало. Люди — особенно актеры — могли притворяться, что недавнее преступление их не гнетет и не интересует, но все равно в душе всякий думал о нем почти непрестанно.

Однако на вторую неделю кровавое происшествие стало понемногу забываться, тем более что призрак перестал являться.

Нашлись даже циничные шутники, которые передавали из уст в уста брошенную кем-то кощунственную остроту: разрубили баклажан топориком…

Разумеется, по-настоящему никто не верил, что убийство совершил призрак Топоркова. А если кто и мог допустить такое, ни за что не признался бы в этом окружающим…

Но все-таки почти никто не подвергал сомнению свидетельство монтажера Васильевой — всеми уважаемой, рассудительной женщины. Если она застала на месте преступления человека в костюме Пьеро, значит, убийство действительно совершил человек в костюме Пьеро.

И тут уже начинались различные измышления, версии и теории. Кто-то считал, что убийца нагло воспользовался нелепыми слухами и нарочно вырядился таким образом, причем именно с той целью, чтобы его непременно кто-нибудь увидел рядом со свежим трупом Баклажанова.

Другие считали, что те, кто видел призрака в начале года, и в самом деле его видели, только это был не призрак, а какой-то ненормальный, которому после самоубийства Топоркова пришла идея облачиться в такой костюм и попугать местных сотрудников, преимущественно женщин. Вероятно, потом ему надоело просто пугать, и он убил случайно попавшегося под руку Баклажанова. Ну а что с ненормального взять…

Третьи заходили совсем далеко, воображая, что Топорков на самом деле не умер, а лишь инсценировал свое самоубийство, после чего решил отомстить одному из тех режиссеров, которые отказывали ему от ролей. И что, возможно, этот чокнувшийся на своем невезении горе-актер до сих пор хоронится по закуткам и задворкам «Мосфильма» в своем любимом балаганном костюмчике.

На резонный вопрос: «Как можно настолько хорошо инсценировать свою смерть, чтобы в нее поверили даже врачи и милиция?» — у теоретиков находилось несколько вариантов ответа. Согласно их домыслам, Топорков мог либо заранее сговориться с врачом, который осматривал его псевдотруп, либо принять какой-то неведомый препарат, который временно отключает в человеке все ощутимые признаки жизни (эта полуфантастическая версия нуждалась также в дополнительной жуткой сцене побега «ожившего» Топоркова из морга), либо сунуть вместо себя в петлю какого-то другого, может, даже отчасти схожего с собой мертвеца…

Наиболее убедительной из всех этих гипотез можно было считать ту, что в четвертом павильоне повесился вовсе не Топорков и что будто бы опознавший его артист Парфенов попросту ошибся… Этого, конечно, нельзя было исключать, но тогда становилось непонятно, при чем здесь вообще Топорков, костюм Пьеро и мнимая месть режиссеру Баклажанову, некогда отказавшему Топоркову от главной роли…

Словом, вслед за следствием мосфильмовские творческие и не очень творческие работники — от старожилов до неофитов — в конечном итоге вынуждены были разводить руками со словами вроде: «Черт его разберет, что у нас тут такое происходит…»

21

Менее чем через месяц после убийства Баклажанова режиссер Войномиров, снимающий картину в шестом павильоне, назначил любовное свидание играющей в его новой постановке артистке Ветлугиной.

— Закончится смена, — нашептывал он ей во время обеденного перерыва, — все разойдутся, мы останемся… И вся ночь — наша. Ты, конечно, виду не подавай — выйди вместе со всеми в конце дня, а потом незаметно вернешься обратно… Господи, Виолетточка, мне прямо не терпится, я уже сейчас весь горю!.. Как долго я этого ждал!

— Так мы что, — несколько растерянно спросила девушка, — прямо здесь будем этим заниматься?

— Ну а где же, где же еще, голубка ты моя? — говорил режиссер, целуя ей руки. — Здесь нас никто не застанет, никто ни о чем не узнает… Опасаться нечего… И к тому же здесь удобно. Вон смотри, какая кровать. Я специально такую хорошую заказал. Для фильма-то без надобности, что она такая большая и удобная. Можно было и попроще обойтись… Но я знал, моя милая, прямо вот не сомневался, что в один прекрасный день — я бы даже сказал, счастливейший из дней моей жизни! — мы обязательно останемся здесь вдвоем, и тогда…

У Войномирова даже не нашлось слов, чтобы описать, какое блаженство будет «тогда». Он лишь зажмурился и в немом восторге вновь стал тыкаться лицом в маленькие подрагивающие ручки актрисы Ветлугиной.

— Да я не о том, что здесь неудобно, — несмело сказала девушка, аккуратно высвобождаясь из цепких пальцев охваченного страстью режиссера. — Просто… опасно здесь на ночь оставаться. Сами знаете…

— Что — знаю? — встрепенулся Войномиров, недоуменно вздымая плечи. — Ничего такого я не знаю! Уж не хочешь ли ты сказать, моя голубушка, что веришь этим смехотворным басням о каком-то там — ха-ха! — п-призраке? О дитя мое, это же сущий вздор! Как можно верить…

— В привидения я, разумеется, не верю, — строго ответила Ветлугина. — А вот в убийцу верю… Точнее, что значит «верю»? Я знаю. И все знают, что недавно здесь произошло убийство. Уж этого вы не станете отрицать, Роман Ихти… — Здесь актриса запнулась. Она до сих пор не наловчилась выговаривать сложное отчество Войномирова и все норовила назвать его Ихтиандровичем.

— Умоляю тебя, моя прелесть, просто Роман! — Режиссер сложил перед ней ладони. — Я же просил!

— Хорошо, хорошо, — успокаивающе сказала девушка. — Роман так Роман… Но только, Роман, я думала, что мы встретимся где-нибудь… ну не здесь, одним словом. Тем более ночью. Можете смеяться надо мной, но мне страшно.

— Ну что ты, милочка, со мной тебе совершенно нечего опасаться! — храбро заявил режиссер. — Или ты сомневаешься в моей мужественности, раз полагаешь, что я не смогу тебя защитить? — присовокупил он для верности обиженным голосом.

— Даже не знаю, — капризно протянула Ветлугина. — Вон ведь Баклажанов — он тоже был мужчиной. Но это его не спасло… Да и как спастись, когда на тебя с топором кто-то… Ой, кошмар какой, даже представить все это жутко! — С этими словами артистка закрыла ладонями глаза, показывая, насколько ей страшно.

— Ну, хорошо. — Войномиров прибегнул к последнему доводу. — Допустим, и меня вслед за Баклажановым захотят разрубить… вернее, зарубить топором. Я только говорю: допустим! — повысил он голос, заметив, что Ветлугина готовится вскрикнуть. — Что ж, и пусть! Пусть зарубят! Ради свидания с тобой, мой ангел, я готов пойти и на эту жертву… Ну а тебе бояться совсем нечего. Да ни у какого маньяка не поднимется рука на такую душечку! И к тому же я убежден, что ты никому в жизни не сделала ничего плохого. За что же тебя убивать?

— А вы разве сделали? — прошептала девушка, во все глаза глядя на храбреца-режиссера и невольно любуясь им в эту минуту.

— И я не сделал, — немедленно кивнул Войномиров. — Так что и для меня опасности никакой. Ну, подумай сама, стал бы я так рисковать, если бы была хоть какая-нибудь опасность?

Ветлугина уже немного запуталась в противоречащих друг другу аргументах режиссера и вяло согласилась:

— Да, наверно, не стали бы…

— Ну так вот! — триумфально воскликнул Войномиров. — Так что отбросим всякие сомнения и наконец-то заключим друг друга в продолжительные объятия!

— Ладно, уговорили, — вздохнула Ветлугина. — Только еще скажите, — на всякий случай уточнила она, — вы случайно не пробовали когда-нибудь этого самого Топоркова?

— Что вы, нет! — не моргнув глазом солгал режиссер. — Я его и не видел никогда и не слышал о нем до того, как все эти сплетни пошли…

На самом деле Войномиров вспомнил о Топоркове еще тогда, когда впервые услышал о его самоубийстве. У режиссера была хорошая память на всех без исключения актеров — даже тех, которых он видел лишь в течение пяти минут во время кинопроб, как пресловутого Топоркова.

Но, в отличие от своей любимой на сегодня актрисы, Войномиров действительно не страшился никакого Топоркова, поскольку ни на мгновение не сомневался в истинности его смерти. Баклажанова же, по его мнению, убили за что-то другое, к чему он, Войномиров, не может иметь ни малейшего отношения.

22

В конце съемочного дня, как и было условлено, Виолетта Ветлугина покинула шестой павильон в числе прочих актеров и персонала.

Через пятнадцать минут она вернулась обратно, где ее поджидал потирающий от нетерпения руки Роман Войномиров.

— Виолетта, лапуля моя, как долго я тебя ждал! Весь день только об этом и думал, а время, как нарочно, так медленно тянулось!.. — Эти слова режиссер перемежал пылкими, почти яростными поцелуями в губы, лицо и шею Ветлугиной.

— Ну что ж вы, Роман Ихти… То есть просто Роман! Что ж вы так сразу-то… набрасываетесь прямо? — смущенно залепетала актриса, пытаясь отстранить от себя жаждущего режиссера. — Давайте не так… сразу. Пожалуйста! Мы же с вами впервые наедине остались…

— Да мне просто не терпится, дорогая моя! — восторженно взвыл Войномиров, но тут же взял себя в руки. — Однако ты, конечно, права, прости. Для начала, само собой, посидим и так далее. Вот я вино приготовил. Как тебе красное?

— Красное — ничего, — равнодушно отозвалась артистка, поправляя платье.

— Чудно! — просиял режиссер. — Сейчас разолью… Вон у нас тут и столик, и стулья — все чин по чину…

Он убрал ширму, за которой действительно скрывался небольшой стол и два стула. Вытащив из лежавшей здесь же сумки бутылку вина, два бокала и штопор, Войномиров принялся откупоривать сосуд. Поразмыслив и на секунду отложив это дело, режиссер достал из сумки и поставил на стол бутылку водки — уже немного початую.

Ветлугина тем временем стала оглядываться в поисках зеркала. Найдя его, она поспешила причесаться, однако не успела даже мельком увидеть свое отражение. Кто-то вдруг оказался сзади и схватил ее за лицо ладонью, в которой была смоченная чем-то тряпка. Артистка смертельно перепугалась, но не успела и пикнуть, как тут же потеряла сознание, вернее — моментально заснула.

Усыпивший ее злоумышленник бесшумно оттащил обездвиженное тело за ближайшую декорацию. Все это произошло в какие-нибудь полминуты.

Войномиров тем временем уже разлил по бокалам вино и разложил на столике закуску: икру, сыр, колбасу, огурцы. Все это было нарезано и распределено по тарелкам за ту четверть часа, пока он дожидался Ветлугину.

— Виолетточка! — на весь павильон пропел Войномиров. — Прошу к столу!.. Где ты, радость моя? — Режиссер вышел из-за ширмы и оглянулся по сторонам. — Душенька, ты что, спряталась от меня? Ну, полно, не дурачься, выходи!.. Виолетта, ну я уже себя не контролирую! Еще минута — и я разорвусь от страсти! Ты же не желаешь смерти своему любимому режиссеру?.. Право, товарищ Ветлугина, это не смешно! У тебя, ты сама знаешь, нет лучшего друга, чем я! А ты со мной так обращаешься… Не мы ли еще вчера клялись с тобой в вечной симпатии и дружбе?.. Виолетта!

Войномиров, казалось, упивался собственной речью и не слишком усердно искал в павильоне Ветлугину, ожидая, что она вот-вот сама откуда-нибудь выйдет, чтобы со смехом и горячими извинениями кинуться ему на шею. Однако этого не происходило. В конце концов режиссер обиделся.

— И после такого ты все еще будешь утверждать, что мы — друзья? — выкрикнул он на весь павильон.

— Враги! — вдруг услышал он приглушенный, жуткий и, главное, мужской голос.

Войномирову моментально стало не по себе.

— Кто здесь? Кто?! А ну, выходите! Выходите сейчас же! — К досаде режиссера, все эти слова у него получилось произнести не приказным, а испуганным и каким-то даже жалким тоном.

— Враги! Давно ли друг от друга их жажда крови отвела? — задекламировал тот же неприятный голос, а через секунду режиссер увидел и его обладателя.

Из-за декораций вышел высокий человек в цилиндре и черной шубе до пят. Медленно надвигаясь на Войномирова, он продолжал свою декламацию:

— Давно ль они часы досуга, трапезу, мысли и дела делили дружно? Ныне злобно, врагам наследственным подобно, как в страшном, непонятном сне, они друг другу в тишине готовят гибель хладнокровно…

23

— Что это значит? — вытаращился на подходящую к нему фигуру Войномиров, невольно отступая при этом назад.

— Не засмеяться ль им, пока не обагрилась их рука, — продолжал тем временем человек в цилиндре, — не разойтиться ль полюбовно?.. Но дико светская вражда боится ложного стыда.

— Да что за балаган вы здесь устроили? — наконец немного осмелел режиссер. — Виолетта! — крикнул он куда-то в сторону. — Выходи, не бойся. Это просто какой-то… пьяный. Сейчас мы с тобой выпроводим его отсюда!

— А один, значит, боитесь не справиться? — вдруг усмехнулся мужчина в шубе, остановившийся в нескольких шагах от Войномирова. — Так, Роман Иринархович?

— Да я и один… — пролепетал было режиссер, но вдруг осекся. — Позвольте, так вы меня знаете? Вы кто?

— Не узнаете? — усмехнулся мужчина, после чего размашистым жестом сорвал с головы цилиндр. — А теперь?

— Так, так, — всмотрелся Войномиров и через секунду вытаращился на незваного гостя еще сильнее. — Т-топорков? Актер Топорков, да?! Какая, помилуйте, неожиданность…

— Да уж, конечно, — иронически протянул Топорков. — Вы, верно, не ожидали меня увидеть после тех бесцеремонных, с позволения сказать, кинопроб, которые вы мне однажды устроили… Я дивлюсь, что вы меня вообще сейчас узнали…

— Узнал, не сомневайтесь, — без страха сказал Войномиров. Он понемногу успокаивался. Мысль о Баклажанове и его участи сейчас даже не приходила ему в голову, так что он не видел в Топоркове никакой для себя опасности. Подумаешь, жалкий сумасшедший актеришка пожаловал качать права… Как пришел, так и уйдет… — Однако что же вы хотите? — уже почти высокомерно спросил режиссер, которого начинал по-настоящему раздражать визит, кажется, действительно пьяного лицедея.

— Я хочу рассчитаться, — холодно пояснил Топорков.

— Рассчитаться? — пожал плечами Войномиров. — Помилуйте, вы мне ничего не должны… — Режиссер издал смешок, показывая тем самым, насколько нелепо выглядит сейчас Топорков со своими ужасными декламационными завываниями и непонятными счетами.

— Вы мне должны, — отрезал актер.

— Что вы говорите! — всплеснул руками Войномиров. — Что-то я не помню, чтоб как-либо у вас одалживался…

— Вы отказали мне в роли, — металлическим голосом продолжал Топорков. — В числе многих прочих. И тем погубили меня.

— Погубили? — брезгливо переспросил режиссер. — Да что вы из себя здесь корчите? Подумаешь, роль ему не дали… Нет, я понимаю, обидно, конечно, но надо же себя сдерживать, милостивый государь! А у вас, судя по всему, ни малейшего представления о собственной чести и достоинстве… Пришли сейчас сюда, да еще в такой час, и даже как будто не понимаете, как вы в этом положении жалки… Ну, пойдите еще на паперти подаяния просить, коли вы у нас такой несчастный — роли не можете получить… Тьфу ты! — Войномиров даже скривился от переполнявшего его отвращения к убогому визитеру.

— А вы не правы, сударь, — с перекошенной улыбкой отвечал Топорков. — У меня как раз, напротив, самое обостренное представление о собственной чести и достоинстве. Вслед за своим любимым литературным героем Евгением Онегиным я считаю, что обиду надлежит смывать единственно кровью! — С этим словом глаза актера как будто вспыхнули зловещим огнем.

— Да что вы несете! — отмахнулся Войномиров и даже отвернулся от Топоркова, выказывая этим, что на него ему противно смотреть. — Тоже мне — Евгений Онегин… Ах ну да. — Тут режиссер вновь обернулся к гостю. — Вы даже вырядились по образу и подобию, что называется… И стишки, кажись, из Пушкина сейчас читали, верно?

— Стишки! — презрительно передразнил Топорков. — А вы даже не сразу вспомнили? Вот так режиссер! Снял «Евгения Онегина», а текста и не знает…

— Что ж я, по-вашему, наизусть его должен знать, если поставил? — усмехнулся Войномиров. — И потом это когда было-то… Вы тоже, конечно, вовремя спохватились, нечего сказать… Сто лет прошло, а он — нате: является права качать! Мало того что бездарны, так еще и долго запрягаете… Такими темпами вы и впрямь до старости роли не получите! Да что там до старости — до самой смерти!

24

Запальчиво высказав такое, режиссер даже усомнился в себе: не слишком ли он жесток? Но то, как отреагировал на его слова Топорков, заставило Войномирова пожалеть о сказанном.

Актер подбоченился и пристально посмотрел на Войномирова. Даже с расстояния в несколько метров режиссеру было видно, как моментально напряглось все тело Топоркова и какой чудовищной злостью засветились его глаза.

— Значит, я, по-вашему, бездарен? — прошипел Топорков. Цилиндр незаметно для Войномирова снова оказался на голове актера. — А тот самый, как его, Ведьмедев — гений актерского мастерства, да?

— Гений не гений, — растерянно пробормотал режиссер, — а сыграл нормально… У меня к нему нет претензий.

— Зато у меня к вам есть! — громовым голосом воскликнул Топорков.

— Помилуйте, да какие же? — занервничал Войномиров. — Какие претензии? Чего вы хотите от меня? Извиниться перед вами? Ну извольте — извинюсь…

— Извиниться! — передразнил Топорков. — Вы отняли у меня жизнь и хотите отделаться банальным извинением?

— Какую жизнь?! — воскликнул Войномиров. — У вас бред или… что у вас?!

— Разве вы не слыхали, — усмехнулся актер, — что меня уже нет на свете? Что я вынужден был повеситься по вине вам подобных?

— Псих! — не выдержал режиссер.

— Не псих, а призрак, — поправил Топорков. — Я пришел с того света по вашу душу!

С этими словами актер сунул руки в глубокие карманы своей шубы и вытащил оттуда два старинных по виду пистолета.

— Вот! — потряс он ими в воздухе. — Я буду настолько милостив к вам, что даже позволю вам сразиться со мной в честном поединке… Хотя вы этого и не заслуживаете. Вы — далеко не Ленский, между нами говоря…

— А вы — Онегин, что ли? — гаркнул Войномиров, все еще не двигаясь с места. — Совсем спятили?.. Все, я ухожу отсюда! Виолетта! — снова повернулся он в сторону декораций. — Выходи, мы уходим…

— А ну-ка, стоять! — услышал он вдруг железный голос Топоркова. Режиссер метнул на него взгляд и увидел, что актер направляет на него дуло. — Если вздумаете удрать, вам это не удастся: я вас немедленно застрелю. Воспользуйтесь моей добротой, пока не поздно, возьмите один из этих пистолетов… У вас есть шанс выжить, понимаете?

— Нет, нет, — замотал головой Войномиров. — Я не буду в этом участвовать… Это… кретинизм какой-то! Даже если это ненастоящие пистолеты, даже если холостые, я все равно… не собираюсь…

— Пистолеты — самые настоящие, — отрезал Топорков. — Дуэльные. Мастера Лепажа. Только немного переделанные с тех времен, когда они были изготовлены. Не сомневайтесь — они приведены в полную боеготовность. Пистолеты абсолютно одинаковые — выбирайте любой. Никакого подвоха. И, разумеется, они заряжены отнюдь не холостыми… Ну так что же? Подойдите и возьмите… Роман Иринархович?

Поскольку режиссер по-прежнему стоял столбом и теперь уже как будто потерял дар речи, Топорков направился к нему сам, приговаривая:

— Что ж, могу и я подойти, я не гордый… Тем более актер, как считается, должен уважать режиссера… Режиссеру-то не обязательно уважать артиста, но попробуй кто из нашего брата проявить малейшее к режиссеру пренебрежение — о, горя потом не оберешься…

Оказавшись лицом к лицу с Войномировым, Топорков молча протянул ему оба пистолета. Режиссер, глядя страдальческими глазами в лицо актера, прошептал:

— Послушайте, товарищ Топорков… Петр… Простите, не знаю вашего отчества… Но зовут вас Петр, правильно ведь?.. У меня хорошая память… Так вот, Петр… Петя… ну зачем вам это нужно? Скажите по совести! Чего вы этим добьетесь?

— Справедливости! — прозвучал раскатистый ответ Топоркова.

25

Войномиров понуро опустил голову. У него уже не было сил спорить.

— Не хотите выбирать, я вам сам дам, — почти дружелюбно сказал Топорков. — Берите вот этот… Сейчас я сразу взведу курок…

Актер исполнил сказанное и слегка ткнул длинным дулом в руку режиссера. Тот вздрогнул и быстро взял пистолет, опасаясь, как бы он не выстрелил сам по себе.

— Чудно, — улыбнулся Топорков. — Теперь я приведу в боеготовность свое оружие. — Он взвел курок на втором пистолете. — И начнем, пожалуй, как сказал пресловутый Ленский… Я отступлю к противоположной стене, а барьером для нас будет вон, видите этот провод. Он как раз протянут по центру. Все, я отхожу… Только не обессудьте, я пойду спиной вперед. Не хочу к вам поворачиваться и вводить вас в лишнее искушение…

Топорков с пистолетом, поднятым кверху дулом, стал осторожно пятиться назад. Войномиров же, несмотря на подавленность, все же возразил отступавшему:

— Так вы ведь призрак, по вашим словам… Какой вред вам причинит пуля?

— Вы правы, — усмехнулся Топорков, не останавливаясь. — Хорошо, тогда если вы в меня попадете, и пуля пройдет сквозь меня, будем считать, что вы победили. И я в вас уже не буду стрелять. Так сказать, на правах вторично и окончательно мертвого.

Режиссер только покачал головой. Он понял, что ему не отвертеться от навязанной психом затеи. О Виолетте он уже позабыл напрочь.

Топорков тем временем уперся спиной в противоположную стену и оттуда крикнул Войномирову:

— Вы готовы? Начинаем подходить к барьеру… Только не вздумайте побежать к выходу — тогда я вас немедленно пристрелю, как зайца… По-моему, это будет справедливо… — С этими словами Топорков медленно двинулся в сторону импровизированного барьера и вновь перешел на декламацию: — Приятно дерзкой эпиграммой взбесить оплошного врага; приятно зреть, как он, упрямо склонив бодливые рога, невольно в зеркало глядится и узнавать себя стыдится; приятней, если он, друзья, завоет сдуру: это я!..

Тут Топорков, заметив, что Войномиров по-прежнему стоит на месте со склоненной головой и опущенным пистолетом, остановился и выкрикнул:

— Эй, вы! Так и намерены стоять? Учтите, я вас все равно не пожалею — буду стрелять в любом случае… А ну, поднимите на меня глаза! Так, хорошо, теперь пистолет… Теперь идите… Впрочем, если хотите, можете оставаться там, а я дойду до барьера… Шансы наши будут равны…

Топорков вновь вытянул перед собой правую руку с пистолетом и не спеша двинулся дальше, заканчивая оборванную цитату:

— Еще приятнее в молчанье ему готовить честный гроб и тихо целить в бледный лоб на благородном расстоянье…

Тут Войномиров, словно в трансе, тоже поднял пистолет по направлению к Топоркову и зажмурил один глаз…

Раздался оглушительный выстрел, режиссер не сразу понял, что выстрелил не он, а в него. Топорков выстрелил в него — и, кажется, попал…

Войномиров выронил пистолет и схватился рукой за грудь. Он никак не ожидал нащупать ладонью хлещущую из него теплую жидкость…

«Это… это…» Режиссер даже в мыслях не успел произнести слово «кровь», как замертво рухнул на пол.

— «Мгновенным холодом облит, Онегин к юноше спешит, — вновь заговорил Топорков, подходя ближе к сраженному Войномирову, — глядит, зовет его… напрасно: его уж нет. Младой певец нашел безвременный конец! Дохнула буря, цвет прекрасный увял на утренней заре, потух огонь на алтаре!»

Закончив свои восклицания, Топорков сорвал с себя шубу и небрежно бросил ее на бездвижное тело. Под шубой у актера обнаружился белый костюм Пьеро.

Затем Топорков подошел к стоявшему неподалеку напольному зеркалу, вынул из кармана баночку с белилами и стал наносить их на свое лицо.

26

Через несколько минут после того, как полностью перевоплотившийся из Онегина в Пьеро Топорков покинул шестой павильон, артистка Ветлугина осторожно встала с пола и на цыпочках побежала к выходу.

Боязливо высунув голову наружу, она убедилась, что поблизости никого нет, и пулей рванула по направлению к выходу с «Мосфильма».

Ветлугина жила совсем недалеко от студии, обычно она добиралась до дома за пятнадцать минут. Сегодня же она примчалась домой еще быстрее.

Не раздеваясь и на всякий случай сразу заперев за собой дверь, Ветлугина бросилась к телефону и набрала «02».

Через полчаса она уже снова была в шестом павильоне «Мосфильма», только теперь вместе с милиционерами. Сегодня они отреагировали оперативно — приехали сразу на двух машинах: одна — на студию, другая — домой к Ветлугиной. Уговаривать артистку вернуться на место, где она только что пережила самые страшные минуты в своей жизни, не пришлось: в сопровождении родной милиции Ветлугина ничего не боялась. Кроме того, ей хотелось, чтобы как можно скорее поймали того, кто убил бедного Войномирова… Кто знает, может, благодаря помощи Ветлугиной преступника действительно поймают, и никто на «Мосфильме» больше не пострадает от его рук.

Более того, Ветлугина поклялась себе, что ноги ее больше не будет на этом проклятом «Мосфильме» до тех пор, пока неведомый убийца не окажется за тюремной решеткой.

Артистка, к приятному удивлению майора Жаверова, была спокойна и вполне внятно давала показания. Тем не менее, прежде чем отпустить девушку домой, майор отвел ее в дальний угол рокового павильона, усадил на удобный стул, сам присел неподалеку и доверительно произнес:

— Спасибо, товарищ Ветлугина, вы нам очень помогли. Только, будьте добры, повторите еще раз все, что вы запомнили, так сказать, для верности. Может, еще какая деталь всплывет. Такое бывает… Человеческая память устроена так, что плохое из нее очень быстро вытесняется. Так что завтра вы, может, и не вспомните, что здесь случилось, в таких же подробностях, как сегодня…

— Что вы, товарищ майор, — не согласилась артистка. — Я этого ужаса вовек не забуду.

— Искренне надеюсь, что забудете. Но сейчас, пожалуйста, вспомните еще раз.

— Да, конечно… Э-э, в общем, Роман Ихти… наш режиссер… ой, я как подумаю, что его больше нет… и что фильм не доснят… и вообще… — Актриса уже не в первый раз вынула из сумочки платок и вытерла набежавшие слезы.

— Да, понимаю, — сочувственно сказал Жаверов, — жалко режиссера… Тем более надо приложить все усилия, чтобы схватить преступника, правда ведь?

— Правда, — взяла себя в руки Ветлугина. — В общем, режиссер — я для краткости буду называть его просто «режиссер», ладно? — попросил меня задержаться, остаться, чтобы порепетировать… Я сказала: «А не опасно ли оставаться?» А он сказал: «Нет, не опасно, чего нам, — говорит, — бояться?..»

— Так и сказал? — хмыкнул Жаверов. — Стало быть, никакой угрозы ни от кого не ожидал?

— Вот именно, — подтвердила артистка. — Я-то сама боялась немного, но он абсолютно не боялся. И он в меня как-то вот вселил уверенность, что якобы действительно бояться нечего… И вот я пришла… то есть я сначала вышла… э-э, в дамскую комнату… потом вернулась, и мы начали репе-петировать… То есть мы даже не успели начать… Я пошла к зеркалу, а режиссер что-то там приготовлял для сцены…

— Для сцены, — повторил Жаверов. — А вон за той ширмой мы сейчас обнаружили столик с вином, водкой и закуской… Уж не это ли он приготовлял?

— Об этом я ничего не знаю, — смутилась Ветлугина. — Может, он хотел перекусить… А может, и меня хотел к столу позвать… Но мы же ничего не успели — ни порепи… ничего…

И актрисе снова пришлось прибегнуть к уже насквозь мокрому платку.

27

— Хорошо, хорошо, — терпеливо сказал Жаверов. — Так что было дальше?

— Дальше, — растерянно повторила Ветлугина. И, взяв себя в руки, энергично продолжила: — Дальше я, значит, пошла к зеркалу, но не успела дойти, как потеряла сознание…

— Так, вот здесь давайте приостановимся, — перебил майор. — Вы потеряли сознание. От чего?

— Не знаю, — поежилась актриса.

— С вами такое бывает?

— Насколько я помню, никогда раньше не было.

— Что вы помните перед тем, как потеряли сознание? В самую последнюю секунду?

— Я… — Ветлугина замялась, — я не знаю… Кажется, я чего-то испугалась, вернее, даже не успела испугаться, как отключилась… Может, я просто краем сознания или, не знаю, шестым чувством каким-нибудь ощутила, что в павильон вошел кто-то посторонний, и моментально упала в обморок от страха…

— Вы не производите впечатление женщины, которая вот так запросто может упасть в обморок, — с сомнением покачал головой Жаверов.

— Я ведь актриса, — напомнила Ветлугина. — Мы, актеры, и особенно актрисы, народ чувствительный…

— Так-то оно так, — задумчиво побарабанил Жаверов по своей фуражке, которую держал в руках. — Но очень похоже на то, что вас попросту усыпили хлороформом…

— Чем-чем? — ахнула девушка.

— Хлороформом, — повторил майор. — Преступники иногда его используют, чтобы безболезненно отключить жертву. Вспомните, вы не почувствовали какой-нибудь резкий запах, перед тем как отключиться, как вы сказали?

— Возможно, — наморщила лоб актриса. — Но все-таки не уверена…

— Не исключено, что преступник, — продолжал Жаверов, — подкрался к вам сзади и, простите, заткнул вам рот каким-нибудь платком, смоченным хлороформом… Так это обычно бывает.

— Да, вот что-то такое вроде было, да! — оживилась актриса. — Кто-то меня схватил! Точно, точно, вспомнила — меня кто-то обхватил сзади! Ваша, стало быть, правда…

— Ладно, это выяснили, — кивнул майор. — Что было дальше?

— Дальше я лежала без сознания…

— Точнее, вы просто спали, — поправил Жаверов. — Хлороформ усыпляет, помните?

— Тогда — спала, — не стала спорить Ветлугина. — Спала, значит, а очнулась, когда услышала выстрел! Я вздрогнула, вскочила было на ноги, не понимая в первую секунду, что такое, где я…

— Это было именно там, где вы показали? Вы очнулись вон в том углу? — Майор показал рукой.

— Да, именно там. Я, конечно, хотела вскочить и выбежать из этого угла, из-за этих декораций, но я даже не стала вставать с пола… Потому что я еще в лежачем положении увидела Романа… нашего режиссера… и он… он стоял с подкосившимися ногами, весь в крови и через несколько секунд упал… Прямо лицом вниз… А я зажала себе рот обеими руками, чтобы не завизжать… И еще я хотела зажмуриться, но боялась! Понимаете, боялась всего — шевельнуть пальцем, моргнуть… И в этой лежачей бездвижной позе я в итоге пролежала не знаю еще сколько… Я прекрасно видела убийцу, то есть его фигуру… Лица, как я уже говорила, я не видела… То есть я просто не различила его черты с такого расстояния… Я только видела, как этот самый… ужасный… не знаю как назвать… изверг просто… как он сбросил с себя шляпу и вон ту шубу, — актриса с содроганием кивнула в сторону тела Войномирова, на которое Топорков бросил шубу, — и под шубой он оказался в этом белом костюме… костюме Пьеро, в общем, том самом… и он стал перед зеркалом наносить себе на лицо белый грим — знаете, такие белила… я краем глаза видела… не могла не смотреть, хотя потом только сообразила, что лучше мне было притвориться, что я до сих пор без сознания, а то если бы он меня увидел очнувшейся, мало ли что было бы… Но он не увидел, а спокойно вышел и даже, кажется, что-то насвистывал…

— Что именно? — спросил Жаверов.

— Я не знаю, что это за мелодия, но я запомнила, — сказала Ветлугина. — У меня хороший слух.

— А у меня нет, — с сожалением развел руками майор. — И вообще я в музыке не разбираюсь, так что… О, придумал! Гриша! — крикнул он. Подошел человек средних лет с фотоаппаратом на груди. — Гриша, ты же у нас меломан? — обратился к нему Жаверов. — Вот девушка тебе сейчас напоет, послушай, пожалуйста.

Ветлугина негромко начала петь, и уже через несколько секунд Гриша воскликнул:

— Как же, знаю! Это из Чайковского. Дуэт Онегина и Ленского…

28

Следствие опять зашло в тупик — точно так же, как в случае с убийством Баклажанова.

Пистолет, из которого произвели выстрел, был брошен рядом с телом, но никаких отпечатков на оружии снова не нашлось. На втором пистолете остались только отпечатки Войномирова.

Единственный свидетель — снова женщина, и самое существенное ее показание, как и в прошлый раз, состояло в том, что убийца был в костюме Пьеро…

«Зачем он это делает? — размышлял Жаверов. — Убийство он совершил в костюме, судя по всему, Онегина, а потом переоделся в Пьеро. Кому предназначался этот маскарад? Или он заметил, что Ветлугина очнулась, и проделал это специально для нее?.. Хм, вместо того чтобы поспешно скрыться?.. Хотя он был уверен, что в такой час никто сюда не войдет, а единственный свидетель лежит рядом и боится шевельнуться…

Если же процесс переодевания был не спектаклем, устроенным им для актрисы, то остается одно: убийца — полный псих. Впрочем, это и так почти очевидно…

Ладно, он вымазал себе лицо в белый цвет… И куда он направился в таком виде?.. Да он мог хоть до рассвета гулять так по улицам — вряд ли редкие ночные прохожие стали бы в него всматриваться…

Ну а если этот псих все-таки изображает из себя призрака? Тогда он по-прежнему здесь, на „Мосфильме“!»

Эта версия настолько взволновала майора, что он вскочил со стула и стал мерить шагами помещение.

«Эх, зараза, — продолжал лихорадочно думать Жаверов, — полный обыск этого проклятого „Мосфильма“ все же ой как не помешал бы… Чует мое сердце, в этом был бы огромный смысл. Даже хотя бы для того, чтобы убедиться, что никакого псевдопризрака в белом гриме на студии нет… Но кто мне позволит ради этого перевернуть ее вверх дном?.. Не позволят, конечно, не позволят… Никаких веских доводов в пользу такого мероприятия у меня нет — только интуиция… А мы материалисты и интуицию отрицаем… Впрочем, сомневаюсь, что и в богобоязненных капстранах полицейским разрешают на нее полагаться…»

Утром Жаверов снова нанес визит директору «Мосфильма» Сизову. Это оказалось бесполезным — все сизовские ответы майор и так знал заранее.

Да, Войномиров, как и Баклажанов, был прекрасным человеком, не имевшим врагов. Да, шубу и цилиндр убийца, несомненно, раздобыл в нашем костюмном хранилище, где же еще? Да, пистолеты тоже наверняка из мосфильмовского реквизита…

— У вас среди реквизита хранится настоящее оружие? — настороженно спросил Жаверов.

— Ну а как же, — развел руками Сизов. — У нас вообще богатейшая коллекция исторических артефактов, хотя, конечно, преимущественно это копии. Но копии, выполненные на совесть: даже специалисту подчас затруднительно будет отличить! — с гордостью заключил директор.

— А насчет дуэльного пистолета, из которого произведен выстрел? Он подлинный, не знаете?

— Чего не знаю, того не знаю, — покачал головой Сизов. — Это Войномиров мог бы точно сказать… — Директор глубоко вздохнул. — Он ведь снимал «Евгения Онегина»…

— Судя по всему, убийца разыграл с Войномировым сцену дуэли из этого «Евгения Онегина». Как вы думаете, зачем ему это понадобилось?

— Убийце? — переспросил Сизов. — Я не знаю. Я не разбираюсь в психологии убийц… Это ваша работа, — с легкой укоризной добавил он.

Жаверов не остался в долгу:

— А техника безопасности, товарищ директор, у вас, прямо скажем, хромает…

— Что вы имеете в виду? — нахмурился Сизов.

— Ну как же, целый оружейный арсенал вы, можно сказать, здесь устроили. И старинные пистолеты у вас там с боевыми патронами, и черт знает что еще…

— Раз боевые патроны тоже из нашего хранилища, то это, конечно, непорядок, — мрачно согласился директор.

— Судя по всему, так и есть, — сказал майор. — Если только убийца сам не занимается оружием…

— Простите, — спросил вдруг директор, — если они устроили… то есть этот самый преступник организовал сцену дуэли, то что же получается — Войномиров сам мог убить убийцу?..

— Мог, — сразу ответил Жаверов. — В пистолете с его отпечатками остался боевой патрон.

29

И вновь майору Жаверову встретился артист Носиков. На этот раз он поймал милиционера, когда тот выходил из кабинета директора.

— Товарищ майор, здравствуйте! — отрапортовал подскочивший к Жаверову актер.

— Приветствую, товарищ артист, — вяло ответил тот.

— Судя по вашему виду, от Сизова вы снова ничего не добились, — проницательно заметил Носиков. — Я вас предупреждал…

Майор взглянул на него подозрительно:

— Кажется, такое заключение вы сделали не по моему виду, а потому, что подслушивали. Нет?

— Зачем подслушивал? — оскорбился артист. — Просто случайно услышал… Краем уха… И это был самый конец вашего разговора…

— Ну хорошо, — примирительно сказал Жаверов. — И вы… я, кажется, уже догадался… вы хотите снова предложить свою помощь следствию?

— Я об этом еще в прошлый раз говорил, — заметил Носиков. — За этим и подошел сейчас… Надеялся, что теперь-то вы иначе посмотрите на мое предложение…

— Что конкретно вы можете предложить? — начал майор и сразу махнул рукой. — Впрочем, это сказка про белого бычка… Мы уже все выяснили в прошлый раз.

— Все выяснили, — усмехнулся актер. — А тут — второе убийство! И ведь не последнее, правда же, товарищ майор?

— Почему вы так уверены? — мрачно посмотрел на него Жаверов. — Что «не последнее»?

— Судя по всему, на студии завелся маньяк, — громким шепотом сообщил Носиков. И уже нормальным голосом добавил: — Только не надо отрицать… Я, конечно, не собираюсь никому об этом рассказывать, но от меня можете не скрывать.

— Вы, кажется, переупотребили зарубежных детективов, — хмыкнул майор.

— Ну, вы еще сейчас прочтите лекцию, что маньяки могут появляться только при капитализме…

— Маньяк он или не маньяк — следствие разберется, — сухо сказал Жаверов. — Может, это вообще два разных убийцы…

— В смысле? Один зарубил Баклажанова, а другой застрелил Войномирова?! — воскликнул Носик. — Но это уж совсем нелепая версия — как раз для зарубежных детективов… Два убийцы — и оба в одинаковых костюмах из детской сказки!

— Костюмы ничего не доказывают. А лица его — или их — никто из свидетелей толком не рассмотрел… Нельзя исключать, что сначала один преступник воспользовался слухами об этом вашем призраке «Мосфильма», чтобы под его личиной убить режиссера Баклажанова… А потом кто-то, у кого был «зуб» на Войномирова, под этой же личиной расквитался с этим режиссером…

— Вы серьезно? — протянул Носиков. — Ну это уж небывальщина… По такой логике завтра кто-то третий тоже наденет дурацкий костюм и рассчитается еще с каким-нибудь режиссером…

— Вот и видно, — с легкой усмешкой отозвался Жаверов, — что вы, товарищ артист, не очень-то понимаете специфику нашей работы… Мы должны принимать во внимание и такие версии, которые вы на нашем месте, вероятно, отбросили бы, посчитав заведомо нелепыми…

— А как же «бритва Оккама»? — вдруг воскликнул Носиков.

Майор вздрогнул:

— Я вам про это не говорил вроде бы… Я не вам говорил.

— А зачем мне говорить? — пожал плечами актер. — Я и сам знаю… Понятно ведь, что в случае каждого преступления может быть миллион версий, но разрабатывать надо ту, которая выглядит наиболее очевидной. Разве нет?

— Ну и какая, по-вашему, наиболее очевидная в данном случае? — спросил Жаверов.

— А такая, — вновь перешел на шепот Носиков, — что кто-то из местных свихнулся… Или, может, всегда был психом, но только сейчас это по-настоящему проявилось. И вот он сначала стал просто пугать людей в качестве призрака, а потом стал убивать их… Ну как? — Артист победно посмотрел на майора. — Разве не убедительно?

30

— Убедительно, — кивнул Жаверов после паузы. — Но это не единственное убедительное объяснение…

— Однако наиболее убедительное! — упорствовал Носиков.

— Стоит признать, что ход мыслей у вас, вообще, правильный, — пробормотал майор, явно рассуждая вслух скорее с самим собой, чем с артистом. — Чтение детективов все-таки может приносить свои плоды… Да, так нередко бывает с психически неуравновешенными людьми, я имею в виду не вас, товарищ Носиков, — с улыбкой посмотрел Жаверов на осекшегося было актера. — Я как раз про вашу версию… Действительно, сколько всего таких внутренне неуравновешенных, мы даже не можем знать. Не исключено, что гораздо больше, чем кажется… Но у большинства, допустим, всю жизнь получается сдерживать свои опасные для окружающих наклонности. Однако если такой сдерживающий себя субъект вдруг столкнется с каким-то, скажем, убийством, самоубийством, несчастным случаем — в общем, с чьей-либо неестественной смертью в своем кругу: профессиональном, например… Или даже просто-напросто станет свидетелем чего-либо подобного… То, что он впервые соприкоснется в реальности с чем-то, о чем раньше только тайно размышлял, может форсировать его неуравновешенность, вывести его из-под контроля… Так, обыватель, нередко воспринимаемый всеми как тихий, незаметный, безобидный человек, вступает, высокопарно выражаясь, на путь зла… История криминалистики изобилует такими примерами.

— Ого! — воскликнул Носиков. — Вот это речь. Вы, товарищ майор, часом, не читаете лекции? Имели бы успех.

— Мне не до лекций, — серьезно сказал Жаверов. — Да и что, по-вашему, важнее: поймать вашего мосфильмовского убийцу или прочесть тысячу лекций?

— Да я так только, товарищ майор, — виновато отозвался Носиков. — К слову просто пришлось… Но, возвращаясь к вашей или, я бы сказал, нашей общей версии. Из нее следует, что убийца все-таки один. Вряд ли в одном и том же месте в одно и то же время оказалось два таких неуравновешенных типа…

— Не соглашусь с вами, — покачал головой Жаверов. — Для следствия не существует слов «вряд ли». Это как в теории вероятности, слышали? Жизнь настолько многообразна, что в ней возможны самые удивительные совпадения… И — да, случаются такие вещи, в которых наша с вами любимая «бритва Оккама» не работает, — предупредительно добавил майор.

— Ну и как применить это к нашему случаю? — задумался актер. — Что один псих убил Баклажанова под влиянием самоубийства Топоркова, а другой псих уже под влиянием убийства Баклажанова убил Войномирова… Прямо дикость какая-то получается, даже на уровне текста…

— Как вы сказали? — заинтересованно посмотрел на него Жаверов.

— На уровне текста, — повторил Носиков. — Ну, это наше, профессиональное… То есть ту фразу, которую я сейчас сказал: «убил… убил… убийство… убийство…» — такую фразу немыслимо было бы произнести с экрана или со сцены. Слишком запутанно получается — никто ничего не поймет. А в психологическом смысле — никто не поверит. Вот и я не верю. Не верю в двух убийц, товарищ майор, ну вот хоть убейте!

— Вы опять впали в тавтологию, — улыбнулся Жаверов. — Успокойтесь, я вас убивать не буду. Вы не верите — и правильно делаете… Кстати, в призрака вы ведь тоже не верите?

— Ну, товарищ майор! — укоризненно протянул Носиков. — Во-первых, как вы можете, уже немного зная меня, думать, что я способен в такое поверить? А во-вторых, вы уже в прошлый раз спрашивали.

— Да, тогда извините, — задумчиво кивнул Жаверов. — Я обычно хорошо запоминаю все разговоры со свидетелями, но вы-то не свидетель, поэтому…

— К сожалению, — вздохнул артист.

— Что — к сожалению?

— К сожалению, не свидетель.

— Не жалейте, товарищ Носиков, — пристально посмотрел на него майор. — Наш убийца, насколько мы пока можем судить, не трогает женщин, даже свидетельниц. А вот за сохранность мужчины-свидетеля я бы лично не поручился…

31

— Так я вас снова спрашиваю, — сурово продолжал полковник Видов, — скольких еще киноработников мы лишимся, пока вы не распутаете это дело?

— Не могу сказать, — невозмутимо повторил майор Жаверов. — Мои предложения вы даже рассматривать не хотите, а сами требуете…

— Во-первых, лично я все равно не мог бы дать вам таких полномочий, — перебил Видов, — даже если бы захотел…

— Я это понимаю.

— Во-вторых, я бы не захотел в любом случае, будь я даже самим генсеком.

— Ну зачем так высоко забираться? — протянул Жаверов. — Для того чтобы дать подобную санкцию, необязательно даже быть главой МВД.

— Отставить иронию! — хлопнул ладонью по столу Видов.

— Есть отставить иронию! — вытянулся майор.

— Я бы на вашем месте не шутил, товарищ Жаверов, — строго посмотрел на него полковник. — У вас два убийства нераскрытых — причем каких! Погибли два кинорежиссера — не из последних, насколько я могу судить. Светила нашей, так сказать, экранной мысли… А вы, вместо того чтобы заниматься нормальным следствием, предлагаете какие-то экстраординарные меры. Хотите накрыть медным тазом всю нашу кинематографию, да еще и угрожаете: иначе, мол, пеняйте на себя…

— Разрешите возразить, — мягко отозвался Жаверов. — Во-первых, «Мосфильм» — далеко не вся наша советская кинематография. Даже московская — не вся. Здесь есть еще студия имени Горького, на которой, к счастью, все спокойно… Во-вторых, никаким тазом я, конечно, ничего накрывать не хочу. В-третьих, случай явно ненормальный — патологический, прямо скажем, случай. Вы ведь не станете этого отрицать? Так что нормальным, как вы выразились, следствием здесь можно ничего и не добиться…

— Демагогию разводите, товарищ майор, — с кислым видом произнес полковник. — И что вы вообще желаете сказать? Хотите проводить ненормальное следствие? Впрочем, если вы и впрямь намереваетесь посадить огромную киностудию на карантин — ведь, по сути, вы предлагаете именно это! — то такое и впрямь не экстраординарно, а именно ненормально…

— Карантин, как вы остроумно назвали, — это только одна из возможных мер…

— Да поймите вы, что это как раз невозможно! Остановить кинопроизводство на главной киностудии страны, пусть даже из-за двух убийств… Да даже если б там террористический акт приключился, и то было бы немыслимо…

— Ну, это вы уж загнули, товарищ полковник, — усомнился Жаверов.

— Ладно, — отмахнулся Видов, — у нас, слава Ленину, не капитализм, чтобы теракты происходили… Но я об этом и говорю: что бы у нас в стране ни случалось, это никогда не доходит до того, чтобы прибегать к настолько радикальным мерам… Так что ни мы, ни кто-либо не может и не станет останавливать работу «Мосфильма»…

— Я говорил только о частичной остановке, — возразил майор.

— И частично тоже не станем, — отрезал Видов.

— Ну, хорошо, а установить охрану? Здесь-то что такого уж экстраординарного?

— Да где людей взять, майор? — повысил голос полковник. — Может, еще весь МУР прикажете бросить на нужды одного вашего «Мосфильма»?

— Я говорю об охране, а не о том, чтобы сыскарей туда посылать! — Жаверов тоже начал раздражаться.

— Видимо, сыскарей все-таки придется, — хмыкнул Видов. — На замену вам.

— Как хотите, товарищ полковник, — равнодушно отозвался майор. — Я бы даже просил вас об этом… Если кто-то теми же средствами, что и я, добьется там большего успеха, буду только рад…

— Вы так уверены в своей правоте? — покачал головой Видов. — Вот вы говорите: пусть кто-то другой добьется там большего… А слышится другое: мол, пусть кто-то другой, так же как и я, обломает там себе зубы, и этот проклятый полковник убедится, что я был прав… Так, товарищ Жаверов?

— Что вы, товарищ полковник, — слегка улыбнулся майор. — Я вас «проклятым» никогда не называл…

— Ну, раз вы такой вежливый, — вздохнул Видов, — отстранять вас от этого дела я пока не буду… Идите.

32

Примерно через неделю после убийства Войномирова режиссер Мумин, снимающий картину в седьмом павильоне, с трудом открыл глаза и понял, что сидит в знакомом ему кресле.

«Так, что это? — спросонья подумал Мумин. — Кресло… Ах, ну да, это наш павильон… Я заснул?.. Вроде, съемочный день уже закончился…»

Осознав это за какую-то пару секунд, Мумин хотел встать с кресла, но вдруг осекся и замер.

Прямо рядом с ним, в точно таком же кресле, сидел незнакомый режиссеру человек в старинном фраке. «Что за черт?» — подумал Мумин и только открыл рот, чтобы спросить у незнакомца, кто он такой, как тот сам заговорил звучным голосом на весь павильон:

— Как же быть? Чтоб не скучать с людьми, надо приучить себя смотреть на глупость и коварство! Вот все, на чем вертится свет!

Мумин недоуменно посмотрел на незнакомца, пожал плечами, встал с кресла, но едва сделал шаг в сторону, как услышал резкий окрик, похожий на тот, каким запомнился Павел Кадочников в «Подвиге разведчика»:

— Сядьте! — Мумин вздрогнул и обернулся к незнакомцу. — Сядьте, а то пожалеете, — внушительно произнес неизвестный. — Предупреждаю: здесь уже никого нет. Вас никто не услышит, а бежать от меня бессмысленно…

Мумин скептически посмотрел на него:

— Если вы думаете, что я вас боюсь, то ничего подобного.

— Прекрасно, тогда садитесь. — Теперь тон незнакомца стал почти любезным.

Мумин снова пожал плечами и сел обратно в кресло:

— Ну-с? Что же вам угодно?

— Мгновенно в мир перелететь другой, — вновь пафосно задекламировал муминский визави, — покуда ум былым еще не тяготится; покуда с смертию легка еще борьба — но это счастие не всем дает судьба.

— Да-да, «Маскарад», — спокойно произнес Мумин. — Что же дальше?

Незнакомец посмотрел на него с интересом:

— Браво-браво, Сергей Аполлинарьевич. То, что вы сразу опознали цитату, делает вам честь…

— Я знаю «Маскарад» почти наизусть, — как о чем-то само собой разумеющемся поведал Мумин. — Я же его снимал.

— Что ж, вы — настоящий режиссер, — одобрительно кивнул незнакомец. — Не то что некоторые… Однако и у вас были ошибки. Причем, я бы сказал, непростительные ошибки.

— В самом деле? — вскинул на него взгляд Мумин. — Что ж, ничего удивительного. Ошибки бывают у всех.

— Однако далеко не у всех они непростительные, — уточнил незнакомец. — Вы согласны?

— Пожалуй, — хмыкнул Мумин. — И какие же в таком случае непростительные ошибки были у меня? Поведайте хоть об одной.

— Об одной и речь, — сказал незнакомец. — Вы взяли на роль Арбенина этого самого Мордоворотова! Такое трудно простить…

— Что вы говорите! — иронически воскликнул Мумин. — Кого же, по-вашему, следовало брать?

— Меня, — без ложной скромности ответил визави.

— Так-так. — Режиссер забарабанил пальцами по подлокотнику кресла. — А вы, значит, актер?.. Хотя и так понятно: раз декламируете из «Маскарада», значит, вероятно, актер… Да только мне вы неизвестны, и когда я снимал пресловутый «Маскарад», то о вас тоже ничего…

— Вы меня пробовали, — перебил незнакомец. И добавил: — Еще когда я был живым…

33

— Когда вы были живым, значит, — задумчиво произнес Мумин. — Стало быть, сейчас вы уже не тот? Омертвели, что ли?

— Проще говоря — умер, — сказал незнакомец.

— Интересно, — хмыкнул режиссер. — С того, стало быть, света к нам прибыли? И с какой, позвольте спросить, надобностью?

— С надобностью мести, — проговорил незнакомец, и глаза его словно бы полыхнули зловещим огнем.

— Вот как? — усмехнулся Мумин. — Так вам следовало выучить роль не Арбенина, а графа Монте-Кристо.

— Этот роман, как вы прекрасно знаете, у нас не экранизировали, — укоризненно сказал визави.

— Да, вы правы, — подтвердил режиссер. — И тогда вы нашли мстителя в русской литературе, а именно — в «Маскараде», который как раз был экранизирован… Но Арбенин мстил из ревности, а у вас, как я понимаю, несколько другая цель. Вы, кажется, желаете отомстить мне, верно?

— Вы поразительно догадливы! — иронически воскликнул незнакомец.

— Стало быть, ревность тут ни при чем, — заключил Мумин. — Если вы только не приревновали меня же к моей собственной жене. Потому что каких-либо других вариантов…

— Ну хватит! — резко оборвал незнакомец. — Я вижу, вы все прекрасно понимаете и только тянете время. Корчите из себя этакого невозмутимого…

— Вас это раздражает? — осведомился режиссер. — Позвольте, я закурю?

— Пожалуйста, — буркнул визави. — Как говорится, приговоренный к смерти имеет право на последнее желание.

— Ах, так вы меня уже приговорили? — хмыкнул Мумин, поджигая сигарету. — А согласно вашим воззрениям, приговоренный имеет право знать, за что ему сулят смерть?

— Я уже сказал, — сухо возразил незнакомец. — Вы взяли на Арбенина не меня, а Мордоворотова.

— Голубчик, — протянул режиссер, — ну так вы бы пришли ко мне, когда я ставил «Маскарад», и убедили бы меня, что я должен снимать именно вас… Вы же этого не сделали. Стало быть, и вины моей в этом непростительном, по вашему мнению, промахе никакой нет…

— Я приходил к вам! — повысил голос незнакомец. — На кинопробы.

— Ах вот оно что! — кивнул Мумин, с наслаждением затягиваясь. — Какие в таком случае могут быть возражения? Через кинопробы на одну и ту же роль иной раз проходит чуть ли не сотня артистов… И что же, все, кому отказали, должны, по-вашему, мстить? Это же просто нонсенс, дорогой мой, неужели вы сами не видите?

— Я вам не дорогой, — угрюмо сказал визави. — Я всего лишь был наиболее подходящим исполнителем роли Арбенина.

— Поразительное самомнение, — покачал головой режиссер. — Впрочем, не обижайтесь, давайте назовем это самоуверенностью… Что ж, в ином случае самоуверенность может и помогать, но чаще она все-таки вредит… Хорошо, ну продекламируйте тогда еще что-нибудь из Арбенина, если нетрудно?..

— А много ли хотел я от любви твоей? — моментально отозвался на эту просьбу незнакомец. — Улыбку нежную, приветный взгляд очей — и что ж нашел, коварство и измену, возможно ли! Меня продать! Меня за поцелуй глупца… меня, который по слову первому был душу рад отдать, мне изменить? Мне? И так скоро!..

— Что ж, спасибо, — хмыкнул Мумин, вдавливая окурок в подлокотник. — Скажу вам как на духу, как принципиальный человек принципиальному человеку: вы меня сейчас убедили, что я совершенно не напрасно не взял вас тогда на роль…

— Хотите сказать, ваш Мордоворотов сыграл лучше? — с яростью крикнул незнакомец.

— И намного, — безжалостно ответил режиссер.

— Смерть, помоги! — воскликнул незнакомец и вскочил с кресла.

34

Мумин оставался невозмутим, и незнакомец, не предприняв ничего, уселся обратно в свое кресло.

Режиссер закурил следующую сигарету, уже не спрашивая позволения.

— А можно ли узнать вашу фамилию? — спросил он, внимательно изучая лицо нервного актера.

— Вы и так знаете, — огрызнулся последний.

— Поверьте, не знаю, — пожал плечами Мумин. — То есть я ее, видимо, слышал, если вы были у меня на кинопробах, но теперь, ей-же-ей, забыл…

— Топорков, — буркнул актер.

— Понятно, — бесстрастно ответил режиссер.

— Что, первый раз слышите? — не выдержал Топорков.

— Вероятно, не первый…

— Вероятно?!

— Молодой человек, а что вы так нервничаете? Я за свою долгую, слава Ленину, работу в кино пробовал, может, тысячу артистов… Как же тут всех упомнишь?

— И о том Топоркове, который недавно покончил с собой, тоже не знаете? — ехидно воскликнул актер.

— Знаю, знаю, — кивнул Мумин. — Ваш родственник, что ли?

— Это я и есть! — громовым голосом прокричал Топорков и вновь стал на ноги.

— Стало быть, выжили? — без удивления уточнил режиссер.

— Я явился к вам в виде призрака, неужели вы еще не поняли? — свирепо проскрежетал Топорков.

— Вы либо сумасшедший, либо пытаетесь свести с ума меня, — пожал плечами Мумин. — Предупреждаю сразу: второе вам не удастся, как ни старайтесь.

— Если вы всерьез считаете меня сумасшедшим, — сквозь зубы процедил актер, — то тем более низким выглядит это ваше издевательство сейчас надо мной…

— Я ни над кем не издеваюсь, — покачал головой режиссер. — Этим как раз вы занимаетесь. Не даете мне уйти из павильона, угрожаете расправой…

— А то, что вы якобы не слышали о призраке, который убил двоих ваших коллег, это как назвать?!

— О коллегах я слышал, — мрачно сказал Мумин. — Но никакому призраку их смерть никто не приписывает, уж поверьте… Так, стало быть, вы — тот самый?

— А вы только догадались, да? — всплеснул руками Топорков и с ненавистью посмотрел на режиссера.

— Если бы я догадался раньше, я бы сообщил в милицию, — хмыкнул Мумин.

Оставив это замечание без комментариев, Топорков поинтересовался:

— Ну, а насчет вашей участи вы когда намереваетесь догадаться?

— Вы же, кажется, еще десять минут назад сказали, что убьете меня. Какие же тут догадки?

— Но вы ведь мне не поверили.

— И до сих пор не верю, — усмехнулся Мумин.

— По-моему, вы просто хотите показать, что не боитесь смерти, — заключил Топорков.

— Вам я ничего не хочу показать, — отрезал режиссер. — Но смерти я действительно не боюсь. Я прожил насыщенную жизнь — занимался своим делом, ставил много фильмов… Если я и впрямь умру сегодня… что ж, немного жаль будет, что не доснял картину… Но основная часть уже сделана, так что, не сомневаюсь, мне найдется замена, и фильм все-таки будет закончен. Выходит, что и здесь жалеть особенно не о чем…

— А о самой жизни? — угрюмо спросил Топорков.

— Жаль, конечно, но не сильно. Я это переживу, — улыбнулся собственному каламбуру Мумин. — Если дотянете до моих годов, то, может, меня поймете… Когда за плечами столько плодотворных лет и ты понимаешь, что лучшее в любом случае позади…

— Довольно! — перебил актер. — Не пытайтесь убедить меня, что я доставлю вам удовольствие тем, что убью вас.

— А вам очень хочется доставить мне неудовольствие? — улыбнулся режиссер.

— Да, вы ведь этого заслужили, — серьезно ответил Топорков. — Одну минуту…

Он встал с кресла и пододвинул прямо к Мумину стоящий неподалеку столик. Затем протянул руку за ближайшую декорацию, достал оттуда прозрачную чашку, наполненную чем-то белым, и со стуком поставил ее на столик.

35

— И что это такое? — неприязненно покосился на чашку режиссер.

— Снова недоумеваете? — сверлил его взглядом исподлобья Топорков.

— Ну, вижу, что молоко… или сливки, — неохотно отозвался Мумин.

— Вообще-то мороженое, — выдавил актер.

Режиссер усмехнулся:

— На мороженое что-то не похоже…

— Оно растаяло. Я его заранее принес из буфета, и вот…

— И что — вот?

— И вот хочу, чтобы вы его съели. Не то чтобы хочу — требую.

— По-моему, его проще выпить… — хмыкнул Мумин.

— Значит, выпейте.

— …Но делать этого я, разумеется, не стану, — закончил режиссер.

— Тогда я вас заставлю.

— Каким образом?

— С применением силы.

— Вот, значит, на что вы готовы… Голубчик, но зачем вам это? Я понимаю, вы считаете себя Арбениным. Но неужели меня вы можете посчитать Ниной? Смешно ведь…

— По-моему, вам должно быть не до смеха, — покачал головой Топорков.

— Тем более Арбенин отравил свою Нину совсем по-другому, — продолжал Мумин. — Она сама попросила мороженого, и он, мучаясь сомнениями, все-таки всыпал туда яд… Кстати, вы тоже добавили сюда что-то ядовитое?

— Естественно, — подтвердил актер.

— Ну так вот, во-первых, я у вас ничего не просил — ни чашку мороженого, ни рюмку коньяка, ни стакана воды… Во-вторых, Арбенин, отравив жену, жалел, что она съела все мороженое и ничего не оставила ему, дабы он тоже умер вслед за нею… А насчет вас… что-то я сомневаюсь, что вы доедите или допьете после меня остатки этой пакости…

— Вы правы, — скривил губы Топорков. — Не скрою, я брезглив и не стал бы ничего доедать и допивать ни за кем, тем более за таким антипатичным мне субъектом, как вы… Но я предусмотрел ход ваших мыслей и… — Тут актер снова метнулся к ближайшей декорации и, словно фокусник, вынул оттуда аналогичную чашку с растаявшим мороженым.

Топорков поставил ее на столик, после чего победно посмотрел на Мумина.

— И эта порция тоже с ядом? — недоверчиво спросил режиссер.

— Нет, с ядом только одна, — неожиданно сказал Топорков.

— Вот как? — вскинул брови Мумин. — Что-то я не совсем…

— Я предлагаю вам своего рода дуэль, — пояснил актер. — Что-то вроде русской рулетки. Мы оба съедим или выпьем, в общем, опустошим эти чашки, после чего один из нас умрет. Как видите, мы будем на равных…

— Мы не будем на равных, — перебил режиссер. — Это ваша, и только ваша сумасбродная затея, в которой я совершенно не желаю участвовать…

— Повторяю, вне зависимости от ваших желаний вам придется участвовать. Я и без того пошел на уступки.

— Одну минуту! — воскликнул Мумин. — А почему же вы сразу не достали две чашки?

— Надо было сразу, конечно, — согласился Топорков. — Я просто подумал: может, вы не будете ломаться, сразу выпьете…

— …и вам не придется играть со мной в рулетку, — кивнул режиссер. — Ну а если бы я выпил, а яда там не оказалось?

— Значит, вы бы выиграли, — вздохнул Топорков.

— Но и вы бы не проиграли, поскольку едва ли стали бы пожирать мороженое с ядом, убедившись, что ненавистный вам я остался в живых.

— Не стал бы, — согласился актер. — Но теперь уж давайте на равных. Играть так играть.

36

Мумин еще раз посмотрел на обе чашки и на минуту задумался. После чего вздохнул и сказал:

— Если рассуждать логически, все подталкивает к тому, что с ядом именно первая чашка, вот эта, которую вы поставили первой… С другой стороны, вы могли все это подстроить, вы ведь вообще большой любитель спектаклей, как я погляжу… Так что яд, судя по всему, с одинаковой вероятностью может быть в любой из чашек… Если только не в обеих.

— Хотите, я перемешаю эти чашки, чтоб вы не так сомневались, какую выбрать? — любезно предложил Топорков.

— Нет уж, спасибо, — мрачно отвечал режиссер. — Теперь предпочитаю не выпускать их из поля зрения… Впрочем, что это я? Все равно я не прикоснусь ни к одной из них!

— Опять вы за свое, — устало вздохнул актер. — Вы с таким достоинством все это время со мной говорите, что невольно вызываете мое уважение… Но если мне придется насильно вливать вам это мороженое в глотку… согласитесь, тут уже о достоинстве не может идти речи.

— Соглашусь, — немедленно ответил Мумин. — Вопрос только в том, чье достоинство в этой безобразной сцене, описанной вами, будет попрано сильнее — ваше или мое?

— Не сомневайтесь, что ваше, — угрюмо сказал Топорков.

— Это спорно, — покачал головой режиссер. — Когда молодой, полный сил детина опускается до того, что с применением, как вы изволили выразиться, силы заставляет старика проглотить яд…

— Ну-ну-ну, не прибедняйтесь, — оборвал актер. — И вы не такой уж старик, и я не такой уж детина… Может, вы меня еще и поборете…

— Лет двадцать назад поборол бы непременно, — заверил Мумин. — И даже десять… А теперь… Силы уже не те…

— Тогда не станем и пытаться, — решил Топорков. — Мне это и самому будет мерзко, но иначе я не могу… Мы обязательно должны совершить эту дуэль.

— И все-таки вы сумасшедший. — Умными проницательными глазами посмотрел на него режиссер.

— Как вам угодно, — равнодушно отозвался актер. — Ну так что, приступим? Прошу вас!

— Только после вас, — ядовито улыбнулся Мумин.

— Правила здесь устанавливаю я, — резко сказал Топорков. — Давайте-давайте, все равно ведь придется… Как говорится, сами у себя время отнимаем…

— Может, пока я тяну время, милиция подоспеет, — усмехнулся режиссер.

— Я бы на это не рассчитывал, — серьезно ответил отравитель.

— Отчего же? — вскинул брови Мумин. — После того что вы сделали с беднягами Львом и Романом, милиция сюда зачастила, чтобы вы знали…

— Призраку не страшна милиция, — самодовольно улыбнулся Топорков.

Режиссер поднял глаза к потолку, что означало, вероятно: «бесполезно говорить с таким безумцем»…

— Предчувствиям я верю иногда. Возьми, от скуки вот лекарство, — продекламировал актер, пододвигая одну из чашек Мумину.

— Да, это прохладит, — произнес прекрасно знающий текст режиссер и поднес к губам другую чашку, не ту, которую подвинул Топорков.

В несколько секунд Мумин, морщась, залпом осушил ее до дна. Актер наблюдал за ним во все глаза.

— Жизнь — вечность, смерть — лишь миг! — торжествующе провозгласил Топорков, вставая с кресла, едва только Мумин звякнул опустошенной чашкой о столик.

— Так, а вы? — посмотрел на него снизу вверх режиссер. — Вы-то что же свою порцию не берете?

— Сейчас-сейчас, — пробормотал актер, внимательно глядя на Мумина.

— Ну, я вижу, вы слово не держите! — воскликнул режиссер и попытался встать с кресла. Однако это у него не получилось: Мумин неуклюже повалился обратно, схватился рукой за горло и захрипел.

Топорков продолжал неподвижно возвышаться над ним.

37

Убедившись, что Мумин скончался, Топорков скинул с себя фрак, под которым вновь обнаружилась белая рубашка Пьеро. Затем актер нашел в декорациях зеркало и стал покрывать свое лицо белилами. Вдруг он услышал какой-то шум — будто на пол бросили деревянную палку.

Осторожно высунувшись из-за декораций, Топорков увидел, что над телом Мумина неподвижно стоит, чуть склонившись, крепкий мужик в серой униформе. Грохот, по-видимому, произвела уроненная им швабра.

«Уборщик», — подумал Топорков и вышел наружу.

Мужик медленно повернул голову в его сторону и во все глаза уставился на выбеленное лицо отравителя.

Топорков, не отводя глаз от лица уборщика, тоже подошел к полусползшему с кресла трупу Мумина.

Так они и стали по обе стороны кресла — актер и уборщик — и молча уставились друг другу в глаза.

Топоркову была до боли знакома физиономия уборщика — мощно вылепленное лицо с мохнатыми бровями и окладистой бородой. Где же он его видел?..

— Вы — артист Лихонин! — наконец радостно провозгласил Топорков, указав на него пальцем.

Мужик кивнул.

— Но позвольте, — осекся вдруг Топорков, — так вы теперь… уборщик? Уборщиком здесь работаете?

Лихонин снова кивнул.

— Стало быть, больше не снимаетесь, — с сочувствием пробормотал отравитель Мумина.

Лихонин с досадой сморщился и опять кивнул.

— И вы не разговариваете, — припомнил Топорков. — Да-да, я слышал. Так, значит, эта история — правда? Что когда вы снимались в том самом фильме… как он назывался?.. Значит, когда вы там снимались, режиссер заставлял вас во все горло орать на морозе, и в результате… у вас пропал голос. Но неужели навсегда?

Лихонин развел руками, желая сказать: увы, выходит, что так.

— Но, может, еще появится? — попытался утешить его Топорков.

Лихонин состроил гримасу: мол, вряд ли можно на это рассчитывать.

— Так вас после этого перестали снимать? — воскликнул Топорков, все больше узнавая в уборщике своего товарища по несчастью. — Никто, получается, не захотел работать с безголосым актером…

Лихонин нахмурился и сжал кулаки: да, вот так со мной обошлись.

— Сволочи, — гневно прошептал Топорков. — Но вы же настолько любили кино и «Мосфильм», что ни за что не хотели уходить… Вы, видимо, обратились в отдел кадров и попросили (конечно, в письменном виде, как я понимаю) дать вам хоть какую-то работу на студии… И они — то ли сжалившись над вами, то ли глумясь — приняли вас… уборщиком… — Топорков замолчал, а потом добавил: — Не хочу вас огорчать, товарищ Лихонин, но это больше походит на издевательство, на злобную насмешку — то, что вас, такого крупного и замечательного актера, превратили в самую незначительную рабочую единицу на всем «Мосфильме»…

Лихонин изобразил лицом: дескать, я и сам это все прекрасно понимаю.

— Но как же вы пошли на это? — с болью в сердце спросил Топорков.

Лихонин махнул рукой: да какая мне разница…

— Кажется, я могу вас понять, — произнес Топорков после паузы. — Вы ведь прирожденный киноактер. В вас было все, чтобы стать крупнейшей звездой Союза… а может, и мира. И когда у вас отобрали работу, для которой вы были рождены, вам все стало безразлично…

Лихонин энергично закивал: ему чрезвычайно импонировало, что странный человек с белым лицом как будто читает его мысли.

38

— Если вам неприятно стоять здесь, рядом с ним, — заметил вдруг Топорков, показывая на тело Мумина, — давайте отойдем?

Лихонин пожал плечами.

— Давайте все-таки отойдем, — утвердительно сказал отравитель и пригласил уборщика за декорации.

Там нашлись стулья, на которые они и присели.

— Знаете, я вижу в вас родственную душу, — обратился к Лихонину Топорков. — Мне кажется, вы вполне могли пойти по моему пути, а я — по вашему…

Лихонин никак не реагировал.

— Впрочем, вы, может, меня не узнали? — продолжал Топорков. — Оно и закономерно: вы… вас наверняка знают и помнят все, поскольку, раз увидев вас на экране, забыть уже невозможно… А меня никто и нигде не видел… Но вы наверняка слышали о призраке «Мосфильма»… Ведь в последнее время по студии ходят такие слухи, не правда ли?

Лихонин закивал: да, да, как же…

— Так вот, этот самый призрак — я и есть, — широко улыбаясь, объявил Топорков.

Лихонин один раз медленно кивнул: теперь понятно.

— Сначала я покончил с собой, об этом вы, вероятно, тоже слышали… Ну а теперь безвылазно нахожусь на «Мосфильме» и понемногу расправляюсь со своими былыми обидчиками… То есть с теми, кто, собственно, и довел меня до самоубийства.

Лихонин изобразил понимание.

— Я вижу, вы мне сочувствуете, — обрадовался Топорков. — Да и как иначе — если кто и способен меня понять и посочувствовать, так это именно вы… Не правда ли, и у вас мелькала мысль своими руками загнать в могилу тех, кто не давал вам служить искусству, для которого вы были рождены?..

Лихонин сделал неопределенное лицо: мол, да, подчас, может, и хотелось, но…

— …но вы предпочли гуманный путь, — вслух закончил Топорков. — Однако, милый Василий Николаевич… вас ведь так зовут, правильно?.. Вы ведь, наверное, уж убедились, что ваша демонстративная жертва ни к чему не привела, ни в ком не вызвала ни единого укола совести… Напротив, не сомневаюсь, что нашлись злорадники… хм, интересно, есть ли такое слово — «злорадники»?.. Нашлись, словом, те, которые даже обрадовались вашему беспрецедентному падению с вершины актерского успеха в низину самого презренного прозябания… Так неужели вы и дальше будете подпитывать их мерзкое наслаждение вашей плачевной участью?..

Лихонин изобразил: ну а что вы предлагаете?

— Я предлагаю вам, — отвечал Топорков, — стать помощником… нет, равноправным напарником Призрака! Видите ли, при каждом следующем шаге моей многосерийной мести приходится действовать все осторожнее… Люди, в том числе те, кто меня прежде всего интересует: насолившие мне при жизни режиссеры теперь страшатся оставаться в стенах студии в одиночку, задерживаться здесь допоздна… Милиция опять же зачастила… Словом, мне бы хотелось иметь сообщника, я давно думал об этом, но и представить не мог, что у меня действительно появится такой шанс… И тут вдруг вы! Словно сама судьба свела нас вместе… Что вы скажете по этому поводу?

Лихонин надолго задумался, потом махнул рукой и изобразил: что ж, я к вашим услугам.

— Прекрасно! — просиял Топорков. — В таком случае с этой минуты я полностью посвящаю вас в свои благородные планы… Следующей жертвой я наметил режиссера Ядкевича… Фамилия его так и напрашивается на то, чтобы ее обладателя отравили, но я уготовил ему иную участь… Тем более я не люблю повторяться. Я уже отравил Мумина (хотя если отталкиваться от его фамилии, то мне следовало бы запеленать его как мумию — так сказать, забальзамировать заживо)… До Ядкевича же добраться будет труднее, поскольку он, кажется, не так наплевательски относится к своей жизни, как упомянутый Мумин… Вот тут-то вы, дорогой Василий Николаевич, и сможете мне подсобить…

39

— Никаких новых зацепок, — с виноватым видом докладывал майор Жаверов полковнику Видову.

— Так-так, — по своей привычке забарабанил пальцами по столу Видов. — Значит, это убийство еще более туманное, чем два предыдущих?

— Пока что да, — вздохнул Жаверов.

— Ну, расскажите еще раз все, что известно, — предложил полковник, тоже вздыхая.

— Значит, в этот раз обошлось без свидетелей, — начал майор. — Следовательно, убитого первыми обнаружили только члены его съемочной группы, которые утром пришли в павильон…

— Режиссер Мумин, — перебил Видов, — он ведь тоже, как я понимаю, значительная фигура в кинематографе?

— Из всех убитых он пока самая значительная, — подтвердил Жаверов.

— Пока?! — воскликнул полковник. — Хотите сказать, дальше пойдут еще более авторитетные мастера? Ну уж нет! Больше никто на этом проклятом «Мосфильме» не должен быть убит, слышите, никто!

— Я слышу, — удрученно, но холодно ответил майор. — Но как тут можно что-то гарантировать…

— Только не начинайте свои присказки про то, что недурно, мол, заселить «Мосфильм» всеми милиционерами Москвы, — предупредил Видов.

— Такого я и не предлагал, — возразил Жаверов. — Разрешите продолжать?

— Что продолжать?

— Вы просили еще раз рассказать все, что известно.

— Ах да… Продолжайте.

— Убитый был отравлен, — монотонно заговорил майор. — Он съел мороженое, в которое был подмешан крысиный яд…

— Стало быть, он не знал, что оно отравлено?

— На самоубийство не похоже, если вы об этом…

— Значит, кто-то незаметно подмешал ему отраву?

— Пока трудно сказать, — покачал головой Жаверов. — На столике также обнаружена вторая чашка мороженого — тоже с ядом, но нетронутая.

— Похоже, — вновь забарабанил пальцами Видов, — что Мумин хорошо знал убийцу. Тот принес ему две порции отравленного мороженого… Может, одну себе, но сам, конечно, не собирался травиться, а подождал, пока… Ну, так это кто-то из своих! Может, из его же группы?

— Видите ли, — сказал Жаверов, — наш преступник убивает режиссеров непременно такими способами, какие фигурировали в фильмах, снятых этими режиссерами… В данном случае преступник воспользовался методом ревнивца Арбенина, отравившего свою жену Нину в лермонтовском «Маскараде». Мумин как раз экранизировал этот «Маскарад»…

— «Маскарад», — мрачно повторил Видов. — А в костюме Пьеро в этой картине никто не щеголял?

— Насколько я знаю, нет. Но Арбенин подсыпал жене яд именно в мороженое.

— Значит, Раскольников, Онегин, Арбенин, — забормотал полковник. — Так, может, нам предостеречь режиссеров, которые снимали еще про каких-то убийц?

— Боюсь, режиссеров, в фильмах которых никогда не происходило убийств, почти не существует, — невольно улыбнулся майор. — В классической литературе нередко кого-то убивают, а классику у нас очень охотно экранизируют. Ну а на современном материале — и того хлеще. Если наш преступник, скажем, решит расправиться с каким-нибудь режиссером детективов, то для него откроется просто целая палитра вариантов…

— Это маньяк, — убежденно сказал Видов. — Иные версии даже можно не рассматривать…

— Боюсь, что так, — согласился Жаверов. — Но если мы имеем дело с хитрым маньяком, а, по-видимому, так оно и есть, то все это может очень затянуться…

— Беспрецедентно, — сквозь зубы произнес полковник. — Никогда не думал, что у нас возможно что-то подобное.

— У меня те же мысли, — поддакнул майор. — Дурной сон какой-то…

— Ваша задача — чтобы все мы как можно скорее проснулись от этого кошмара, — строго и наставительно приказал Видов.

40

В одном из коридоров «Мосфильма» майора Жаверова снова нагнал артист Носиков.

— Знаете, — кивнул ему майор вместо приветствия, — я уже не удивляюсь, встречая здесь вас… Напротив, меня бы озадачило, если бы в какое-то из моих посещений вы меня не застали… Дежурите вы тут, что ли?

— Ну что вы, товарищ майор, — отвечал польщенный артист. — Просто всегда ясно: если очередное убийство, вы будете тут как тут… Как там в песне поется: «Если кто-то кое-где у нас порой…»

— В последнее время это «кое-где» почему-то непременно оказывается «Мосфильмом», — мрачно заметил Жаверов.

— О том и речь! — вновь как будто чему-то радуясь, воскликнул Носиков. — Но, судя по вашему настрою, вы по-прежнему не намерены обращаться за помощью к нашим сотрудникам?

— Вы, конечно, имеете в виду себя, — посмотрел на него майор. — Потому что больше никто из ваших сотрудников пока не выказывает таких пожеланий.

— Но это ведь не делает им чести, верно? — лукаво высказался артист.

— У нас с вами все происходит с завидным постоянством, — вздохнул Жаверов. — Я бы даже сказал — с завидным однообразием… Мне нужны свидетели, или люди, у которых есть основания кого-то подозревать, или те, кто близко знал жертву… Увы, такие почему-то не рвутся мне в помощники. А вы…

— Ну, товарищ майор, — протянул Носиков. — Это было б уж слишком жирно, вы не находите? Чтобы я, мало того что рвался, а еще был бы свидетелем убийства, кого-то подозревал и являлся близким другом убитых режиссеров…

Жаверов усмехнулся:

— В таком случае «жирным», как вы изволили выразиться, можно назвать почти всякое следствие… Уж поверьте, раз в сто лет случается что-то загадочное и ставящее милицию в тупик. Обычно все очевидно, рутинно и очень запросто раскрывается… Так что уже только поэтому, товарищ Носиков, вы, боюсь, заблуждаетесь насчет особой романтичности нашей профессии…

— Я про романтичность и не говорил, — обиженно отозвался актер. — Я прекрасно понимаю, о чем вы говорите… Кстати, и наша актерская работа не такая уж легкая, беззаботная и веселая, как многим кажется… Тоже, знаете ли, рутины хватает…

— Охотно верю, — отозвался майор. — Ну так зачем вы дополнительно к своей рутине хотите взвалить на себя еще и чужую?

— Ну, что значит «чужую»? — хмыкнул Носиков. — «Мосфильм» мне не чужой. И все люди здешние. Я, как и все, хочу, чтобы побыстрее поймали того… или тех, кто все это… Чтобы спокойно, в общем, стало… И чтобы никто больше не пострадал.

Жаверов остановился и внимательно поглядел на актера:

— Хорошо, еще раз: что конкретно вы можете предложить со своей стороны? Как лично вы можете помочь?.. Да и, если уж на то пошло, зачем вам вообще мое разрешение, покровительство или что вам там еще нужно? Вы же опытный читатель детективов, наверняка и так понимаете, что можно предпринять…

— Так я же хочу сотрудничать с вами! — воскликнул Носиков. — Не самостоятельной какой-то самодеятельности, а именно совместной работы с профессионалом. Стать вашим временным доктором Ватсоном, что ли. Помните, как Холмс послал Ватсона в имение Баскервилей, а сам остался в Лондоне?..

— Ладно, — вздохнул майор. — Считайте, что я Холмс, который уезжает на Бейкер-стрит, то бишь на Петровку, а вы — Ватсон, которого я оставляю здесь на «Мосфильме» выслеживать собаку Баскервилей… Теперь довольны?

— Все бы вам шутки шутить, товарищ майор, — неодобрительно сказал Носиков. — А дело, между прочим, нешуточное.

— А ваша инициатива как раз и напоминает шутку или розыгрыш, — парировал Жаверов. — Найдите мне того, кто может указать на преступника, и тогда не только от меня, а от всего МУРа награду получите…

— Будет сделано, товарищ майор! — неожиданно обрадовался артист и исчез за одним из бесчисленных мосфильмовских поворотов.

41

Режиссер Ядкевич, снимающий картину в пятом павильоне, был настороже. В отличие от своих коллег Баклажанова, Войномирова и Мумина он вспомнил актера Топоркова сразу же, как только узнал о его самоубийстве. И режиссеру почему-то стало не по себе после этого известия…

Вернее сказать, он точно знал, почему ему стало не по себе. Он пробовал Топоркова в преддверии съемок нескольких своих фильмов, причем каждый раз на главную или одну из главных ролей. И это неизбежно было аттракционом, который не чуждый жестокого подчас веселья Ядкевич устраивал для съемочной группы.

Так что этот режиссер был из тех немногих, кого слегка терзала совесть по поводу участи Топоркова. Ядкевич чувствовал, что в гибели актера есть и его вина, пусть небольшая, и от этой догадки ему было неприятно.

Когда по студии поползли слухи о призраке Топоркова, Ядкевич, разумеется, не воспринял их всерьез, но, оттого что такие слухи появились в принципе, ему стало жутковато.

Когда же режиссер узнал о страшном убийстве своего коллеги Баклажанова и о том, что рассказала единственная свидетельница, он совсем упал духом.

Ядкевич понимал, что никакой призрак Топоркова совершить это преступление не мог. Но режиссер не сомневался, что действительный убийца как-то связан с Топорковым и, вероятно, даже не как-то, а очень даже сильно. И если убийце досконально известны все многолетние мытарства Топоркова на «Мосфильме», то расправиться с ним, с Ядкевичем, у него никак не меньше оснований, чем с тем же Баклажановым.

Ядкевич словно предвидел, что Баклажановым дело не ограничится, так что когда стало известно о смерти Войномирова, он даже не удивился. Только стал еще мрачнее и осторожнее.

А уж после убийства Мумина Ядкевич готов был чуть ли не прервать съемки картины, только бы не показываться больше на «Мосфильме». С огромным трудом он все-таки заставил себя не делать этого и прилежно завершить работу. Тем более что до ее окончания оставались считаные дни.

Когда стало известно об участи Мумина, Ядкевич не спал всю ночь, но зато на следующий день вошел в неслыханный рабочий раж — заставил всю группу трудиться втрое интенсивнее прежнего.

Эти усилия привели к тому, что немалая оставшаяся часть фильма была снята за несколько дней.

По окончании последнего съемочного дня Ядкевич с огромным облегчением обратился к своей группе:

— Большое спасибо, друзья! Все мы потрудились на славу. Признаться, я никогда еще не работал в таком бешеном темпе… Но никогда раньше и не выбивался из графика съемок. Вот и в этот раз мы не выбились, за что еще раз сердечное вам спасибо!

Ядкевич слукавил: никакое нарушение графика картине не угрожало — ее спокойно можно было снимать еще две недели. Но не мог же режиссер публично признаться, что единственная причина внезапного бешеного темпа — его страх перед мосфильмовским убийцей…

— Сергей Иосифович! — выкрикнул кто-то из актеров. — А банкет? Что-то вы об этом прямо ни звука!..

Тут все загалдели, но Ядкевич призвал к тишине:

— Друзья, друзья! Товарищи! Банкет, конечно, будет! Вот смонтируем картину и после первого же показа окончательного варианта на худсовете…

— Ну вот! — послышались голоса. — А пока не смонтируете, никакого, значит, сабантуя?.. А мы-то рассчитывали…

— Не волнуйтесь! — со смехом отбивался от нападок режиссер. — Обязуюсь уже к концу следующей недели закончить монтаж… Буду монтировать в таком же усиленном темпе! И уж тогда…

Кто-то перебил его:

— Ура Сергею Иосифовичу!

И речь Ядкевича потонула в грохоте аплодисментов.

42

Когда все стали расходиться, Ядкевич тоже вышел из павильона и вдруг увидел поджидающего его у дверей Лихонина. Рядом с уборщиком были прислоненная к стене швабра и ведро воды.

— А, Вася! — улыбнулся ему Ядкевич. — Убираться пришел?

Лихонин кивнул.

Одну из своих самых первых ролей в кино Лихонин сыграл в картине Ядкевича, через какое-то время — еще в одной… Режиссер по старой памяти относился к бывшему артисту с симпатией, хотя и не особо жалел о его плачевной участи. Ну а что действительно можно сделать, если актер вдруг напрочь потерял голос? Времена немого кино закончились давным-давно, а в звуковом такому артисту делать нечего… Такова уж объективная реальность.

Когда все покинули павильон, Ядкевич снова вошел внутрь. За ним последовал Лихонин с ведром и шваброй.

Режиссер окинул взглядом декорации, словно прощаясь с ними. Фильм снят, скоро все это разберут, опасность миновала…

В присутствии Лихонина Ядкевич чувствовал себя совершенно спокойно. Такой здоровый мужик, как Василий, запросто обезвредит любого злоумышленника, который вздумает сунуть сюда нос…

«Значит, закончу монтаж, — размышлял Ядкевич, прохаживаясь по павильону, — а что дальше? Не перейти ли на студию Горького? Она, правда, считается детской и юношеской, но в принципе там можно снимать все то же, что и на „Мосфильме“… И вряд ли пресловутый мосфильмовский „призрак“ вдруг поменяет ареал, так сказать, своего обитания… Так что на Горького оно, пожалуй, спокойнее будет».

Вдруг дверь в павильон с грохотом захлопнулась. Ядкевич вздрогнул и обернулся. Он подумал, что это вышел Лихонин, но никак не ожидал увидеть вместо уборщика… Нет, это какая-то галлюцинация, право слово…

Лихонина в павильоне действительно не было, а вместо него у дверей стоял человек в какой-то белой тоге, черных перчатках и с вымазанным сажей лицом. На голове у незнакомца был кучерявый парик, чье искусственное происхождение бросалось в глаза даже издали.

— Позвольте, а где… Василий? — растерянно произнес пока еще не испугавшийся Ядкевич.

— Причина есть, причина есть, душа! — резким голосом заговорил незнакомец. — Вам, звезды чистые, не назову, но есть причина. Кровь я не пролью…

— Вы из какой группы? — перебил его режиссер, все еще не решаясь подойти ближе. — Разве у нас снимают сейчас что-то такое… из зарубежной жизни?

— «Из зарубежной жизни»! — неожиданно передразнил его незнакомец. — Что же вы, Сергей Иосифович, любимого своего автора не узнаете?

— А кто мой любимый автор? — машинально спросил Ядкевич. — И вообще, кто вы такой?

— Ни автора не узнаете, ни меня грешного, — с досадой вздохнул гость. — Ну а если так: «Не вспомните ль какой-нибудь вы грех, который милость Божья не простила? Скорей о том молитесь»…

— А, понял, понял! — с попыткой натужного смеха воскликнул режиссер. — «Отелло», да-да… Это вы меня разыграли, да? Кто-то вас подговорил? Кто бы это мог быть?.. Александров, нет? Или Райзман?.. Даже не знаю… Рошаль, может быть?..

— Я пришел по собственному почину, — возразил незнакомец.

— Да? — растерянно переспросил режиссер. — И что же это за почин, позвольте спросить?..

— Я явился, чтобы покарать вас! — воскликнул гость. — Как говорится, «решения не пошатнешь, не сдвинешь, хоть от него рыдаю. Ты умрешь».

И вот тут Ядкевич наконец-то испугался.

43

— Вы слишком вошли в роль, молодой человек, — сам не зная зачем, произнес Ядкевич.

— Да что вы! — немедленно оживился гость. — А когда я у вас пробовался, вы были совсем другого мнения…

— Пробовались? — растерянно повторил режиссер. — Ах, ну да, понимаю! Вы пробовались, да. И решили меня задним, так сказать, числом убедить, что я на ваш счет заблуждался… Что же, лучше поздно, чем никогда… Но я, признаться… Я не узнаю вас в гриме. Кто вы такой?

— Догадайтесь, — с усмешкой предложил гость.

— Так-так. — Ядкевич задумался, пытаясь вспомнить, кого он пробовал на Отелло. — Юрий Никулин! — вдруг воскликнул он — и тут же осекся: — Нет, Никулина я как раз не пробовал… А вот Смоктуновского пробовал, — вспомнил режиссер и внимательно посмотрел на гостя. — Неужели это вы, Иннокентий Смоктуновский!

— Отнюдь, — железным голосом отрекся незнакомец.

— Тогда сдаюсь, — опустил руки Ядкевич. — Кто же вы?

— Топорков, — гаркнул гость, и у режиссера снова засосало в груди.

— Вы шутите? — пытаясь улыбнуться, спросил Ядкевич. — Топорков… Топорков умер…

— Это правда, — подтвердил гость. — Я явился к вам в виде призрака.

— Бред, — выдохнул режиссер. У него еще оставалась надежда, что это чей-то розыгрыш. Глупый, дурацкий, мерзкий даже, но — розыгрыш.

— А вы присмотритесь повнимательнее, — любезно предложил псевдомавр и попытался приблизиться к Ядкевичу.

— Нет-нет, стойте на месте! — испуганно взмахнул руками режиссер. — Я вас и отсюда прекрасно вижу.

— Отчего же не узнаете? — злобно проговорил загримированный.

— Вот если бы вы вытерли лицо… — робко предложил Ядкевич.

— Ну, нет, — усмехнулся гость. — Мы ведь еще не разыграли сцену, для которой я загримировался. А поскольку вы в этой сцене будете в роли Дездемоны, то с вытертым лицом вы меня уже, боюсь, не увидите…

— Что вы несете? — вскричал режиссер. — Я не буду разыгрывать с вами никаких сцен!

— Успокойтесь, я сам все сделаю, — сказал гость. Он вытянул вперед руки в черных перчатках и стал медленно приближаться к Ядкевичу.

Режиссер принялся судорожно оглядываться по сторонам. Скрыться было некуда. Забиваться за декорации не имеет смысла. Разве что бежать…

Лжемавр тем временем был все ближе. Бросив на него еще один отчаянный взгляд, Ядкевич наконец узнал его. Это действительно был Топорков! Сомнений почти не было…

— Я вас узнал! — закричал режиссер. — Вы Топорков! В самом деле Топорков! Вы не умерли, и я очень рад! Хотите, я сниму вас в своем новом фильме? Хотите? На студии Горького! Для детей и юношества! У вас будет главная роль!

— Поздно, — отчеканил Топорков, продолжая надвигаться на Ядкевича. — Теперь я уже мертв и ни у кого ничего не сыграю. У вас был шанс снять меня, когда я был жив. Но вы предпочли мне этого фальшивого Бездарчука!..

— Я исправлюсь, — не унимался режиссер. — Сниму вас! Честное слово! Зачем говорить, что вы мертвы? Вы не мертвы! Вы в превосходной форме, как я убедился! Так что…

— Что? Шум? Мертва? — истошной декламацией прервал его Топорков. — Нет, не совсем мертва? Жесток, но милосерден все же я, я не хочу, чтоб больше ты страдала. Так, так!

Ядкевич все-таки попытался сбежать, но руки в черных перчатках схватили его, с силой повалили на пол и через мгновение тисками сомкнулись на его горле.

44

Следующим днем майор Жаверов беседовал на «Мосфильме» с целым коллективом тех, кто видел задушенного режиссера Ядкевича примерно за час до смерти. Это была его собственная, ядкевичская, съемочная группа.

Все как один показывали, что, когда они уходили, у входа в павильон кого-то поджидал уборщик Лихонин. Он-то уж точно был самым последним (не считая убийцы), кто видел Ядкевича живым.

— Этот уборщик здесь? — спросил Жаверов, нахмурив брови.

— Да! Да! Кажется, здесь! Сейчас позовем! — раздались голоса.

Кто-то пошел за уборщиком, а Жаверова тем временем предупредили:

— Товарищ майор, только наш уборщик… немой.

— Немой? — удивился Жаверов. — Вы хотите сказать: глухонемой?

— Нет, он все прекрасно слышит и понимает. У него пропал голос на съемках…

— Любопытно, — пробормотал майор. — И как это получилось?

— Он же был актером. Лихонин его фамилия. Даже известным в свое время. Но как сорвал голос, так его и перестали снимать.

— Чего у вас только не бывает, — покачал головой Жаверов. — Давно это случилось?

— Да уж много лет прошло…

— То есть как же это, — продолжал дивиться майор, — он был известным актером и вдруг стал уборщиком?

— Да что такое актерская известность, товарищ майор! — философски заметили ему. — Одна только фикция… Сегодня ты на экране, тебя знает вся страна. А завтра тебя почему-то на экране не оказывается, и ты враз становишься никому не нужным…

— Ну и профессия, — вздохнул Жаверов.

— И не говорите, товарищ майор…

Привели уборщика.

— Здравствуйте, товарищ… э-э… — Майор чуть не сказал «товарищ артист», но в последний миг подумал, что Лихонина в его нынешнем положении, пожалуй, такое обращение оскорбит.

Лихонин со значением прищурился, точно прочитал мысли Жаверова и кивнул ему вместо приветствия.

— Вы вчера пришли убираться в пятом павильоне? — продолжал майор. — Во сколько? Около восьми?

Лихонин кивнул.

— Когда все ушли, в павильоне оставались только вы и режиссер Ядкевич?

Лихонин кивнул.

— Что было дальше? — спросил майор, словно забыв, что уборщику будет затруднительно ответить на вопрос, поставленный таким образом.

Лихонин что-то изобразил лицом.

— То есть? — нахмурился Жаверов и посмотрел на присутствующих в поисках поддержки.

— Можно я? — вышел вперед худощавый человек. — Товарищ майор, я артист Якулович и, смею надеяться, в состоянии понимать Василия Николаевича. Не все, конечно, но в общих чертах… Верно, Василий Николаевич? — обратился он к Лихонину.

Лихонин кивнул, приветливо улыбнувшись Якуловичу.

— Видите ли, Василий Николаевич — отличный мим, — пояснил актер Жаверову.

— Как и ты, Игорек, — заметил кто-то.

— В общем, — продолжал Якулович, — в ответ на ваш последний вопрос, товарищ майор, Василий Николаевич, если я правильно его понял, хотел сказать примерно следующее: я сделал свое дело и вышел из павильона.

— Он именно это хотел сказать? — Майор недоверчиво взглянул на Якуловича.

Лихонин тем временем кивал: да-да, все верно.

— Гм, — почесал подбородок Жаверов. — Признаться, первый раз в жизни беру свидетельские показания подобным образом… Ну что ж, давайте продолжим.

45

Лихонин сделал напряженное лицо, а Якулович сразу перевел:

— Он говорит: я весь внимание.

— Прекрасно, — потер ладони Жаверов. — Итак, следующий вопрос. Заметили ли вы что-нибудь подозрительное?

Лихонин покачал головой.

— Он говорит… — начал было Якулович, но тут же махнул рукой. — Хотя здесь и так все понятно…

— И никого постороннего поблизости не было? — продолжал Жаверов. — Возле павильона? Или, может, в павильон кто заглянул?..

Лихонин покачал головой.

— Выходит, вам совершенно нечего нам сообщить? — не скрывая досады, спросил майор.

Лихонин пожал плечами.

— Надо понимать, вы ушли из павильона раньше, чем Ядкевич?

Лихонин подтвердил.

— А он, значит, остался, — сделал вывод Жаверов и почесал подбородок. — Так, а что он здесь делал, когда вы уходили?

Лихонин изогнул руку и пошевелил указательным и средним пальцем в вертикальном направлении.

— Ядкевич просто здесь прохаживался, — перевел Якулович.

Вдруг к беседующим выдвинулся артист Ясюкевич.

— Знаете, как-то это не похоже на Ядкевича, — заметил он, глядя на майора. — Я у него, конечно, впервые в этот раз снимался, но успел уже приметить ряд его привычек… Одна из них была такой, что он никогда не оставался в павильоне в одиночестве. Так что странно, если вчера он вдруг остался здесь один…

— Ничего не странно, — возразил Якулович. — Вчера же был последний съемочный день. Вот он, может, и задержался тут, чтобы последний раз осмотреть декорации… может, что-то прикинуть по поводу монтажа, поразмыслить…

— Поразмыслить он и дома прекрасно мог, — отмахнулся Ясюкевич. — А вчерашняя задержка ему, как видишь, боком вышла…

Жаверов внимательно слушал разговор двух актеров с похожими фамилиями.

— Вернемся к нашему свидетелю, — в конце концов призвал майор. — Значитца так, товарищ Лихонин… Получается, что все то время, пока вы убирались в павильоне, Ядкевич находился там?

Лихонин кивнул.

— Он говорил вам что-нибудь?

Лихонин скривил лицо.

— Говорил ничего не значащие вещи, — моментально перевел Якулович. — Как жизнь, как дела?.. Примерно в таком духе…

— Так? — выразительно посмотрел майор на уборщика.

Лихонин подтвердил.

— Как жизнь, как дела, значит, — вновь задумался Жаверов. — И что вы ему ответили?

Лихонин по-новому скривил лицо.

— Что я мог ответить, — перевел Якулович. — Все, мол, нормально, Сергей Иосифович…

— То есть Сергей Иосифович тоже понимал мимический язык товарища Лихонина? — обратился Жаверов к уборщику и к актеру.

— А что, Сергей Иосифович его хорошо знал, — сообщил Якулович. — Василий Николаевич у него снимался когда-то… В двух, что ли, фильмах… Верно, Василий Николаевич?

Лихонин подтвердил.

— А не на одном ли из этих двух фильмов, товарищ Лихонин, потерял голос? — спросил майор, вновь обращаясь одновременно к уборщику и его переводчику.

— Нет, это на другой совсем картине, — отвечал Якулович. — Режиссер, который ее снимал, уже умер…

— Своей смертью? — почему-то спросил Жаверов.

— Да, — растерянно молвил Якулович. — Он долго болел… Это несколько лет назад было.

— Ясно, — сказал майор. — Ну что ж, товарищи, пока все свободны.

46

— Этот Лихонин был бы очень подходящим подозреваемым, — отчитывался перед полковником Видовым майор Жаверов.

— Да, был бы, — усмехнулся полковник.

— Но во время трех предыдущих убийств уборщика на студии не было, — вздохнул майор. — Он сидел на больничном, здесь все достоверно…

— Это я уже слышал, — отмахнулся Видов. — А ты досконально проверил? Если он тебе так подозрителен, то… в принципе он ведь и во время больничного мог наведаться на студию?

— Никто его не видел на студии, пока он болел, — задумчиво произнес Жаверов. — Но вы правы: стоит удостовериться в этом наверняка…

— Я все-таки не совсем понял: почему он для тебя такой уж подходящий кандидат?

— Так вы подумайте, товарищ полковник, — запальчиво заговорил майор. — Был известным на всю страну актером, но онемел — и стал уборщиком! От такого падения, пожалуй, немудрено свихнуться.

— Как будто его кто-то заставлял становиться уборщиком… — покачал головой Видов.

— Однако и Топоркова никто не заставлял годами напролет выклянчивать у режиссеров роли, — возразил Жаверов.

— Опять ты со своим Топорковым, — вздохнул полковник. — Скоро, может, и впрямь за призраками начнешь охотиться? Честно говоря, не удивлюсь. Среди этих чокнутых и не до такого докатишься…

— Зря вы так, товарищ полковник… Нормальные там люди. А чокнутые если и есть, то их никак не больше, чем в наших, допустим, рядах… Ну, это я так, к слову…

— У нас, по крайней мере, никогда не появлялись слухи о призраке Петровки или призраке Бутырки, — сухо заметил Видов. — Это во-первых. А во-вторых, если вернуться к пресловутому Топоркову… он, насколько я помню, был профессиональным актером, получил соответствующее образование. Так что в его многолетних мыканьях ничего удивительного все же нет. Прискорбно и печально — только и всего… А с Лихониным этим действительно закавыка. Ну на кой ляд становиться ему уборщиком, объясни ты мне?

— Так вот этот факт и заставляет присмотреться к нему внимательнее, — отвечал Жаверов. — И впрямь слишком вычурный поступок… Не настолько, конечно, чтобы зарубить топором режиссера, не давшего роль, но…

— А ты проверь насчет этих режиссеров, убитых то есть, — посоветовал Видов. — Если Лихонин с ними был как-то связан, то, может, и о связи убийцы с покойным Топорковым больше не надо будет задумываться.

— Проверю, — кивнул майор. — Я вообще как услышал, что есть вот такой Лихонин, то меня прямо как ударило! Ну согласитесь, это из ряда вон. То ли он укорить решил всех окружающих за свою погубленную судьбу: до конца жизни, мол, буду вам глаза мозолить в качестве уборщика. Чтобы, дескать, помнили, до чего довели человека… То ли он, как объясняют это на студии, такой вот полублаженный-полусвятой, который не может без родимого «Мосфильма» и готов оставаться на нем в каком угодно качестве… В общем, тут какое объяснение ни возьми, адекватным этого персонажа в любом случае не назовешь…

— Что ж, психологически как будто убедительно, — нехотя согласился полковник. — Особенно первый вариант. Сомневаюсь я, чтобы хоть кого-то он уязвил тем, что опустился до такой работы. И вот помыл он эти полы на «Мосфильме»… Сколько он, кстати, их намывает там уже?

— Несколько лет.

— Ну вот, — продолжал Видов. — Помыл год, помыл другой, а совесть ни у кого и не просыпается. Небось никто и не извинился перед ним. И в итоге однажды у него что-то щелкает: ну хорошо, гады, не хотели по-хорошему, будет вам по-плохому!

— Вот-вот, — закивал Жаверов. — И я себе примерно так же это представляю.

— В таком случае я удивляюсь, что его больничный так сразу тебя охолонул, — лукаво заметил Видов.

— Понял, товарищ полковник, — виновато улыбнулся майор. — Значит, берусь за него всерьез. Разрешите идти?

47

Дверь майору Жаверову открыла до крайности миловидная девушка в простеньком, но очень подходящем ей платье.

Майор в первую секунду даже онемел от приятной неожиданности, но тотчас собрался и заговорил:

— Здравствуйте! Майор Жаверов…

— Проходите, — с некоторым изумлением посторонилась девушка.

— Спасибо. — Жаверов тщательно вытер ноги и прошел в прихожую, где стал снимать ботинки.

— Да что вы, можете не разуваться, — сказала девушка.

— Нет-нет, — замотал головой майор. — Это непорядок — в обуви в комнату.

— Садитесь, пожалуйста. — Девушка пододвинула Жаверову стул, когда он разулся и прошел в комнату.

— Спасибо, — присел майор. — Вы одна?

— Сейчас да.

— А вообще… вы, вероятно, родственница Василия Лихонина?

— Да, — кивнула девушка. — Я его племянница.

— Родная? — уточнил Жаверов.

— Родная и единственная, — вздохнула барышня. — И я у него одна, и он у меня один… Я сирота, и он без родственников, так что…

— …так что вы живете вдвоем, — понимающе закончил майор. — И вы не замужем? — спросил он как будто бы для себя, а не по службе.

— Пока нет, — отвечала привыкшая к этому вопросу девушка.

— Но поклонников, вероятно, пруд пруди?

— Не без этого, — не стала скромничать хозяйка.

— Да, это само собой, — пробормотал Жаверов и почему-то вздохнул. — Простите, вас зовут… Мария, кажется?.. — Перед тем как зайти сюда, майор заглянул в ЖЭК, где узнал, что Лихонин проживает не один, а с некоей Марией. Фамилии ее он не запомнил и на возраст не обратил внимания, почему-то сразу решив, что это какая-то несчастная и замотанная сожительница жалкого уборщика…

— Мария, — подтвердила девушка. — Но все зовут меня Маруся.

— Я тоже могу? — мило улыбнулся ей Жаверов.

— Пожалуйста.

— Так вот, Маруся… — Майор кашлянул. — Ваш дядя… он на работе сейчас, да?

— Еще да.

— А вы…

— Я уже вернулась. Вас интересует, где я работаю? — бесстрастно поинтересовалась Маруся.

— Не для протокола, — засмеялся Жаверов, но Маруся не поняла этой шутки и спокойно ответила:

— Я парикмахер.

— Неподалеку работаете?

— А вы хотели бы зайти постричься?

— Как знать… — слегка засмущался майор, но быстро взял себя в руки: — В общем, Маруся, у меня к вам, по существу, один только вопрос… Ваш дядя недавно болел и не был на работе. Он находился дома на больничном… Но вы-то, вероятно, работали?

— Я, к сожалению, тоже заболела, — сказала Маруся. — Мы с ним вместе как-то вот… Поэтому и на больничном вместе сидели, и на работу вышли в один день — на той неделе…

— Что ж, прекрасно, — кивнул Жаверов. — Значит, вы точно можете сказать, отлучался куда-нибудь ваш дядя во время больничного или нет?

— Конечно, могу, — сразу ответила Маруся. — Дядя никуда не отлучался. Даже в магазин я ходила — его не пускала… У него, знаете, и так с горлом плохо…

— Да-да, я в курсе, — перебил ее майор. — Ну что ж, все ясно, спасибо вам…

Жаверов медленно поднялся со стула, Маруся быстро спросила его:

— Товарищ майор, а я могу вам вопрос задать?

— Пожалуйста, — развел он руками.

— Почему вы заинтересовались моим дядей?

— А вы не знаете, что происходит на «Мосфильме»? — ответил Жаверов вопросом на вопрос. — Он вам еще не рассказывал?

— Он не говорит, — укоризненно напомнила Маруся.

— Да, простите, — поморщился майор. — Значит, не знаете?

— Вообще-то знаю, — сказала девушка, — но вы так и не ответили, почему вы интересуетесь дядей Васей? Вот этого я точно не знаю и не понимаю.

— Ваш дядя Вася, — ответил Жаверов, — был последним, кто видел живым режиссера Ядкевича, убитого в понедельник.

— Ой! — вскрикнула Маруся и прикрыла рот рукой.

— Вот так. — Майор снова развел руками. — Но вы не волнуйтесь. Ваш дядя просто свидетель, только и всего.

— Я за него и не волнуюсь, — отрезала мгновенно успокоившаяся девушка. — Никем, кроме свидетеля, он здесь и не может быть.

— Спасибо вам, Маруся, — еще раз поблагодарил Жаверов, обуваясь. — Если надумаю постричься, обязательно загляну в вашу парикмахерскую.

48

На «Мосфильме», куда майор Жаверов заглянул после визита к Марусе, он снова столкнулся с артистом Носиковым.

— Вы все с тем же? — вздохнул майор, когда Носиков поравнялся с ним.

— У меня появилась идея, товарищ майор, — негромко отозвался актер.

— И какая же? — без интереса спросил Жаверов.

— Что, если собрать из добровольцев отряд, который попеременно дежурил бы на «Мосфильме»? Особенно по вечерам. И расходился бы этот отряд, только убедившись, что на студии никого не осталось…

Жаверов остановился.

— Добровольцы будут из сотрудников «Мосфильма»?

— Ну, конечно! — воскликнул Носиков.

— Что ж, было бы недурно, — почесал подбородок майор. — Действительно, дельное предложение, товарищ артист… Если, конечно, вы и впрямь соберете такой отряд.

— Соберу, отчего не собрать, — уверенно пообещал Носиков.

— В таком случае благословляю вас, — с усмешкой произнес Жаверов, — если вы за этим.

— Я не только за этим, — засуетился актер.

— Что у вас еще? — Жаверов продолжил скорым шагом идти по коридору.

— Так вы остановились бы, товарищ майор, — попросил еле поспевающий за ним Носиков. — Куда вы так торопитесь? К директору опять?

— Товарищ Носиков, — строго начал Жаверов, но все-таки сбавил шаг, — в нашем деле медлить не полагается. Постоянно приходится спешить. Так что если у вас что-то не срочное…

— Очень срочное, — перебил его артист. — И такое, о чем вы от директора точно не узнаете. Не понимаю, зачем вы вообще перед ним отчитываетесь…

— Я отчитываюсь только перед своим начальством, — суровым голосом отрезал майор. — А вот вам мне указывать…

— Хорошо-хорошо, — быстро закивал Носиков. — Приношу свои извинения. Забылся, простите… Просто у меня действительно важная… догадка, так скажем.

— Слушаю вас, — пристально глядя в глаза актеру, сказал Жаверов.

— Я, кажется, знаю… — неуверенно заговорил тот, — точнее, могу предполагать… То есть я почти уверен…

— Ближе к делу, пожалуйста, — потребовал майор.

— В общем, я могу назвать того, кто будет следующей жертвой убийцы, — выдохнул Носиков.

— Ого! — воскликнул Жаверов. — Так называйте.

— Режиссер Овчинин, — с нажимом произнес артист.

— И почему именно он?

— Наиболее подходящий, — стал объяснять Носиков. — В этом ряду, понимаете… Баклажанов, Войномиров, Мумин, Ядкевич… У всех у них пробовался пресловутый Топорков, я выяснил…

— Во-первых, у кого вы выяснили? — перебил майор.

— У артистов. Тех, которые у них снимались или на пробах были. У нас подобные вещи легко выяснить.

— Ясно, — кивнул Жаверов. — Теперь во-вторых. Топорков пробовался в течение нескольких лет и чуть ли не у всех режиссеров, работавших в это время на «Мосфильме». Почему вы вдруг выделяете именно этого вашего…

— Овчинина, — напомнил Носиков. — Потому что…

— В-третьих, — снова перебил его майор, даже не желая слушать ответ, — никакой связи с Топорковым в этом деле, может, и нет.

— Ну как же это? — удивился актер. — Вы же сами…

— Да, подозревал такую связь, — согласился Жаверов. — Но обстоятельства последнего убийства…

— Так вы теперь Лихонина подозреваете? — сообразил Носиков и в изумлении прикрыл рот рукой.

49

— Вы знаете Лихонина? — спросил Жаверов вместо ответа.

— Ну как же, — вскинул руки Носиков. — Василия Николаевича-то… Как не знать… Только он точно ни при чем, товарищ майор, ну не может такого быть… Тем более он болел долго, только недавно на работу вышел…

— Все-то вы знаете, товарищ артист, — покачал головой майор.

— Ну а что тут такого, товарищ майор? Я же говорю: у нас все всё знают. Так вы про Овчинина не хотите послушать?

— Да-да, говорите, — кивнул Жаверов.

— В общем, — начал Носиков, — я стал прикидывать… Стал думать, у каких режиссеров Топорков пробовался, у каких — нет…

— Кстати, — перебил его майор, — Лихонин и Топорков были знакомы?

Носиков задумался:

— Вот этого не знаю… Вы у Василия Николаевича лучше спросите… А вы что, хотите таким образом это увязать? Топорков, мол, дружил с Лихониным, и когда Топорков погиб, Лихонин стал мстить за него?

— Вижу, вам такая версия не могла прийти в голову, — с усмешкой сказал Жаверов.

— Конечно нет! — воскликнул Носиков. — Я ведь Василия Николаевича давно знаю, повторяю, он на такое неспособен…

— А зачем он вдруг пошел в уборщики?

— Ну а что ему еще оставалось делать?

— Значит, вы находите такое его решение логичным?

— Так ведь мы артисты, товарищ майор, помните? — почти с умилением улыбнулся Носиков. — С логикой у нас не очень, как известно…

— Хотите сказать, на его месте и вы могли бы поступить так же?

— Не исключаю, — сказал актер.

— Ладно, — вздохнул Жаверов. — Я все не даю вам рассказать про вашего Овчинина… Продолжайте, пожалуйста.

— Так вот, у Овчинина Топорков пробовался, — увлеченно заговорил Носиков. — Вы правы: он много у кого пробовался, но, видите ли, далеко не все наши режиссеры работали с классическим репертуаром…

— Та-ак, — протянул майор.

— А вы не обращали на это внимание? — слегка поддел его артист.

— Обращал, — сказал Жаверов, — но мне как-то казалось, что почти каждый режиссер хоть раз экранизировал классику…

— А вот и нет! — радостно воскликнул Носиков. — Таких, которые к классике и не притрагивались, гораздо больше! Но ведь и классика классике — рознь… Очень в немногих, надо сказать, произведениях кого-то убивают…

— Та-ак, — повторил Жаверов.

— Чуете, куда клоню? — все больше радовался артист. — Топорков, как и многие из нас, больше всего ценил классический репертуар. И среди тех режиссеров, которые отказывали ему от ролей, в наибольшей степени обижался как раз на тех, кто экранизировал великие произведения…

— Подождите, — остановил его майор. — Вы говорите так, будто Топорков жив. Но мы ведь с вами знаем…

— Так у нас с вами какая была версия? — перебил Носиков. — До того, как вы зацепились за Лихонина? Что убивает кто-то, кто знал Топоркова, кто мстит за него!..

— Значит, если я вас правильно понял, — подытожил Жаверов, — вы провели, так сказать, естественный отбор. Сначала взяли всех режиссеров, у которых пробовался Топорков. Потом из них — всех, кто снимал классический репертуар. И, наконец, из этих последних — тех, в экранизациях которых кого-либо убивали. И в итоге…

— В итоге, — победно закончил Носиков, — остался именно Овчинин!

— И больше никто не подходит? — осведомился майор.

— Если я никого не упустил, — отвечал артист. — Но в этот ряд — Баклажанов, Войномиров, Мумин, Ядкевич — логично встает именно Овчинин, и никто другой!

— А как вы думаете, убийца может быть актером? — спросил Жаверов.

— К сожалению, — вздохнул Носиков, — в этом случае я ничего не могу отрицать… А почему вы спрашиваете? Опять Василия Николаевича имеете в виду?

— Да нет, — усмехнулся майор, — просто вы сами доказывали мне, как актерам чужда логика. Так что если Овчинин в качестве следующей жертвы — наиболее подходящая фигура, все-таки полной уверенности в этом у нас быть не может… Особенно если мы имеем дело с убийцей-актером.

50

Поскольку майор, как показалось Носикову, не слишком серьезно отнесся к его догадке, артист решил сам обратиться к режиссеру Овчинину. Носиков отыскал его в третьем павильоне, где тот собирался ставить свой новый фильм.

— Григорий Михайлович! — с порога крикнул ему актер.

Овчинин, руководивший установкой декораций, не отозвался. Носиков несмело приблизился к нему. Режиссер обернулся и в недоумении уставился на артиста:

— Вы ко мне?

— Да, Григорий Михайлович, к вам, — вежливо улыбаясь, сказал Носиков. — Новый фильм будете здесь ставить?

— Будем, — кивнул Овчинин, немного нахмурившись. — А вы… кажется, актер?

— Так точно, — еще шире улыбнулся Носиков. — Актер.

— Понимаю, — хмыкнул режиссер. — Попробоваться хотите?

— Да нет, куда уж мне, — замахал руками Носиков. — Вы же Шекспира опять ставите, насколько я слышал… А я и Шекспир — несовместимые мы…

— Вот как? — удивился Овчинин и наконец присмотрелся к собеседнику повнимательнее. — Признаться, первый раз такое слышу. Чтобы актер не хотел сыграть в пьесе Шекспира…

— Да что вы, далеко не все мы туда метим — в шекспировский, что называется, театр. И кинематограф, — добавил Носиков. — Вот вы Женю Евстигнеева знаете? Наверняка ведь знаете… Так он не то что в Шекспире, он вообще не желает играть в любых постановках, где разговаривают стихами… Не потому, что плохо к этому относится, а потому, что ему это совершенно чуждо. Он только прозой может… Вот и я примерно так же.

— Ясно, — сказал режиссер. — Ну так, значит, вы по другому вопросу?

— Вот именно, по другому, — подтвердил Носиков. Он покосился на рабочих, занимающихся декорациями. — Григорий Михайлович, может, отойдем?

— А у вас настолько конфиденциальный разговор? — усмехнулся Овчинин.

— Честно говоря, да.

— Я думаю, они нас даже не слушают, — кивнул режиссер в сторону рабочих. — Да и вообще, какие могут быть тайны?..

— Не тайны, конечно, — сбавил тон Носиков, — но все-таки… Я к вам, в общем, вот с чем… Вы, конечно, слышали про все эти убийства?

— А вы думаете, хоть один человек на «Мосфильме» о них не слышал? — криво улыбнувшись, посмотрел на него Овчинин. — Я так думаю, что во всей Москве уже таких не сыщешь… Если только не во всем Союзе. Слухи, знаете ли, быстро ползут…

— Так вот, Григорий Михайлович, — еще больше понизил голос Носик. — Вы-то сами не боитесь?

— Чего именно? — сухо поинтересовался режиссер.

— Ну, что и на вас могут… э-э, покуситься?

— Почему именно на меня? — хмыкнул Овчинин. — А на вас, например, не могут?

— Я же не режиссер.

— Ах так, по-вашему, только режиссерам угрожает опасность?

— Ну, если учесть, что все четверо убитых…

— Да-да, вы правы, — перебил его Овчинин. — Но на «Мосфильме», слава богу, осталось еще несколько десятков режиссеров… Вы всех предупреждаете, товарищ…

— Носиков, — подсказал артист. — Нет, я ни к кому не ходил. А вот к вам пришел.

— Мне это очень лестно, — иронически отозвался Овчинин, — но, право же, вам не стоило себя утруждать… Я и сам в состоянии о себе позаботиться.

— Григорий Михайлович, я не просто так. — Носиков окончательно перешел на зловещий шепот. — Я просто поразмыслил как следует и пришел к выводу, что следующей своей жертвой убийца выберет именно вас!

— Вот как? — вторично удивился Овчинин. — Слушайте, Носиков, а в вас что-то есть… Я бы вас все-таки попробовал. Ну, если не в эту картину, раз уж вы к Шекспиру так не благоволите, то, может, в следующую…

— Спасибо, Григорий Михайлович, — с досадой отвечал Носиков, — но я правда ведь не за этим. Вы послушайте…

И Носиков изложил Овчинину то, о чем говорил с майором Жаверовым.

51

Выслушав артиста, режиссер лишь крякнул:

— М-да…

— Так вы согласны с моими доводами? — с надеждой спросил Носиков.

— Что ж, фантазия у вас неплохо работает. — Овчинин невесело улыбнулся.

— Да почему же фантазия? — воскликнул актер. — Это очень правдоподобно. Неужели вы не находите?

— Признаться, не нахожу, — покачал головой режиссер. — Вот хотя бы насчет этого Топоркова… Я слышал только про его недавнее самоубийство. Но что-то я не припомню, чтобы его пробовал…

— Пробовали, пробовали, — заверил Носиков. — Я выяснял!

— У кого же? — покосился на него Овчинин.

— У других, кто у вас пробовались…

— В том и дело, что у меня пробовалась масса артистов. Многие приходили один раз, играли — вернее, пытались играть — полминуты, я говорил: «Достаточно», они уходили, и я никогда их больше не видел… Если я и имел дело с вашим Топорковым, то, видимо, как раз таким образом… Так что, даже если бы он был жив, я сомневаюсь, чтобы у него были ко мне претензии. Но его ведь уже не существует…

— Вот это все и объясняет! — горячо заговорил Носиков. — Кто-то мстит за Топоркова и, особо не разбираясь, расправляется со всеми подряд режиссерами, которые его пробовали… Видно, убийца раньше слышал от Топоркова, что тот был помешан на классическом репертуаре — Шекспире том же самом и так далее. И вот этот самый преступник отобрал, так сказать, во-первых, тех, кто экранизировал классику, а во-вторых, тех, у кого в этих классических произведениях случаются убийства…

— Вы так уверенно рассуждаете, — усмехнулся Овчинин, — словно сами являетесь этим ненормальным другом Топоркова… Я шучу, шучу! — предупредительно заметил он.

— Это ведь только гипотеза, Григорий Михайлович, — смущенно улыбнулся Носиков. — Но даже если есть малейшая вероятность того, что я прав, вам следует поостеречься.

— Ну что ж, товарищ Носиков, еще раз спасибо за заботу, — вздохнул режиссер. — Предупрежден — значит, вооружен.

— А это идея! — воскликнул артист. — Может, вам действительно того — вооружиться? На всякий пожарный!

— Чем? — хмыкнул Овчинин.

— Может, у вас есть какое-то оружие? — пожал плечами Носиков. — Пистолет там какой-нибудь…

— Нет, — сказал режиссер. — Я вообще не уважаю оружие… И потом, убийца, если он ко мне заявится, будет, по вашим словам, подражать Гамлету. Гамлет был вооружен шпагой. А я, значит, с пистолетом против него должен?..

— Так, Григорий Михайлович, в подобном деле все средства хороши! А вы, кстати, уверены, что у Гамлета была только шпага?

Овчинин снисходительно посмотрел на Носикова:

— Пьесу, которую я не только экранизировал, но еще и ставил на театре, я уж как-нибудь знаю.

— Да, простите, конечно, — смутился Носиков. — Просто я помню, что у Шекспира вечно кого-то убивают, в иных пьесах чуть ли не по нескольку человек. А в «Гамлете» с этим как?

— В «Гамлете», — усмехнулся Овчинин. — Ну там, например, Клавдий вливает яд в ухо отцу Гамлета… Но это происходит еще до начала событий пьесы.

— А на Клавдия вы тоже устраивали пробы? — спросил Носиков.

— Нет, на эту роль — тем более что она небольшая — я сразу утвердил актера, — сказал Овчинин.

— Значит, он все-таки со шпагой к вам придет, — убежденно сказал артист. — Как Гамлет.

— Всего доброго, товарищ Носиков, — неожиданно прямо сказал Овчинин, которому явно наскучил этот разговор. — И еще раз — благодарю за заботу.

Актер понимающе кивнул, попрощался и нехотя удалился.

52

Овчинин действительно нисколько не тревожился за свою судьбу и, как будто нарочно, задерживался в павильоне по вечерам в одиночку.

И очень скоро к режиссеру все-таки пожаловал тот, о ком предупреждал его Носиков.

Поздним вечером, когда все разошлись, высокий человек в черном костюме почти бесшумно проник в павильон и направился к Овчинину, который сидел за столиком и что-то писал.

Заслышав шаги, режиссер вскинул голову, равнодушно посмотрел на приближающегося и без особого как будто интереса спросил:

— Где вы взяли этот костюм?

Незнакомец лишь самодовольно улыбнулся.

— Понимаю, в костюмерной, — сам себе ответил Овчинин и вновь углубился в бумаги.

Еще раз отвлечься его заставил громовой голос гостя.

— Быть иль не быть, вот в чем вопрос. Достойно ль смиряться под ударами судьбы иль надо оказать сопротивленье и в смертной схватке с целым морем бед покончить с ними? Умереть. Забыться…

— Слушайте, — невозмутимо перебил его Овчинин. — Это просто нелепо… Неужели вы сами не чувствуете? Надеть костюм Гамлета и читать монолог «Быть или не быть?» — это полная пошлость, как к ней ни подступись… Хотите ли вы таким образом подшутить, разыграть, произвести впечатление — этот способ в любом случае говорит не в вашу пользу… Смешно, дорогой товарищ, просто смешно!

— Ах так? — явно раздосадованно воскликнул гость. — Значит, я, по-вашему, смешон?

— И по-моему, и по чьему угодно, — подтвердил режиссер. — И потом, у вас такие странные интонации, что просто… Вы ведь не актер? Я угадал? Хотели быть актером, но…

— Почти угадали. — Гость как будто немного взял себя в руки. — Я и актер, и не актер. Вернее, был… при жизни одновременно и актером, и не актером. Актером — потому что это было мое призвание, моя жизнь, мое единственное образование, в конце концов! А не актером — потому что из-за некоторых личностей я так и не смог сыграть ни одной роли… Ну, почти ни одной…

— Любопытно, — отозвался Овчинин таким тоном, что было ясно: в действительности этот рассказ не показался ему сколько-нибудь любопытным. — Но, как я вижу, вы не оставляете попыток все-таки сыграть хоть одну роль? И сразу метите в Гамлеты? Что ж…

— Я уже метил в Гамлета! — отрезал гость. — Давным-давно, в прошлой жизни. Вернее, в своей единственной жизни. Это было на кинопробах к вашему фильму, Григорий Михайлович, ежели вы вдруг запамятовали…

— Та-ак, — протянул режиссер. — Понимаю… Да, меня предупреждали, что вы придете.

— Кто предупреждал? — осекся гость.

— Тот, кто опасался вашего визита ко мне, — туманно пояснил Овчинин. — Но я думаю, что он преувеличивал… Опасаться нечего.

— Вы очень самонадеянны, — покачал головой человек в костюме Гамлета.

— Таким уж уродился, — с усмешкой ответил Овчинин.

— Значит, вы знаете, кто я?

— Полагаю, друг некоего Топоркова.

Гость хмыкнул:

— Почти угадали. На самом деле я и есть Топорков.

— Все может быть, — развел руками Овчинин. — Не исключаю, что в одной Москве Топорковых несколько сотен…

— Но я тот самый Топорков, — с нажимом поведал гость.

— Молодой человек, не морочьте мне голову, — поморщился Овчинин. — Вам, как я вижу, нечем заняться. А мне вот есть чем…

— Мне не нравится, когда меня называют молодым человеком, — сквозь зубы процедил Топорков и вперил в режиссера страшный взгляд исподлобья. Казалось, секунда-другая — и он кинется на Овчинина в припадке ярости…

53

Овчинин в ответ на это продолжал смотреть Топоркову прямо в его страшные глаза. Со стороны можно было решить, что они соревнуются, кто кого быстрее загипнотизирует…

Через несколько минут Топорков не выдержал и отвернулся в сторону.

— Вы потрясающе владеете собой, Григорий Михайлович, этого у вас не отнять, — пробубнил гость. — Но это вам не поможет. — Он вновь повернулся к режиссеру. — Вы все равно умрете.

— Как и все, — бесстрастно молвил Овчинин.

— Да, но именно сегодня, — подчеркнул Топорков, — умрут далеко не все. В отличие от вас.

— Должен вас разочаровать, — насмешливо парировал режиссер, — я тоже не собираюсь умирать сегодня.

— От ваших намерений это не зависит.

— А от чьих же?

— От моих.

— Вы хотите меня умертвить?

— А вы еще не поняли?

— Любопытно, — хмыкнул Овчинин. Его как будто забавляло происходящее. — Я вас даже не помню, а вы жаждете моей крови. Чем же я так перед вами провинился, товарищ… Топорков, верно?

— Я бы сказал: призрак товарища Топоркова, — поправил гость.

Тут Овчинин не выдержал и от души расхохотался.

— Ну, уморили, — проговорил режиссер, утирая выступившие слезы. — Почему же тогда вы нарядились Гамлетом? Вам следовало надеть облачение его отца! Или не отыскали такого?

— Я не понимаю вашего веселья, — неодобрительно отозвался Топорков. — Что за радость такая, если вам осталось жить несколько минут?

— А вы полагаете, что умирать лучше со слезами на глазах? — осведомился все еще улыбающийся Овчинин. — Впрочем, вы меня до слез довели…

— Ну, довольно! — выкрикнул Топорков и внезапно выхватил из прикрепленных к поясу ножен короткую шпагу.

— О, так вы и при холодном оружии? — вскинул брови Овчинин. — Если это та побрякушка, которая фигурировала в моем фильме, то вынужден вас разочаровать: ею вы никого не убьете.

— Не волнуйтесь, — ядовито ответил Топорков, — это отнюдь не та фальшивка, с которой щеголял ваш фальшивый Свистуновский!

— А вот этого я уже не потерплю, — строго сказал режиссер. — Попросил бы при мне не оскорблять замечательного артиста.

Топорков усмехнулся:

— Если бы вы слышали, как этот замечательный артист отзывался о вас…

— Я об этом прекрасно знаю! — перебил его Овчинин. — Вы пришли сюда сплетни распускать или прокалывать меня клинком?

— Последнее, — сказал Топорков.

— Вы, кстати, так и не сказали за что, — напомнил режиссер.

— Да именно за то, что вы предпочли мне пресловутого Свистуновского!

— Даже если бы вы тогда пользовались теми же приемами, что сейчас, и с ножом к горлу требовали, чтобы я снял вас, я бы все равно вас не снял, — внушительно произнес Овчинин. — Не то что в роли Гамлета, а даже в ничтожном эпизоде.

— Вы это нарочно говорите, — угрюмо сказал Топорков. — Хотите умереть как герой. Ну что ж…

— Я просто привык относиться к своей работе на совесть, — покачал головой режиссер. — Никогда не утверждал бездарей — только и всего.

— Становитесь за ковер, — с ненавистью прошипел ему гость, показывая на небольшое пестрое изделие, висевшее на одной из декораций.

— С какой стати? — презрительно фыркнул Овчинин.

— С той самой, что крысам там самое место! — взвизгнул Топорков и вытянул клинок перед собой.

54

— Я, кажется, догадываюсь, — протянул Овчинин, не двигаясь с места. — Вы принимаете меня за Полония?

— Я призрак, но не идиот, — сквозь зубы процедил Топорков, отчего на лице режиссера сразу же возникла улыбка. — Короче, я не такой идиот, — раздраженно продолжал актер, — чтобы принимать вас за вымышленного персонажа… Я всего лишь требую, чтобы вы сыграли роль Полония, ясно?

— А на каком основании вы требуете? — пожал плечами Овчинин.

— На том основании, что у меня оружие. И, кроме того, правда на моей стороне!

— Насчет оружия поспорить трудно, — парировал режиссер. — А что касается правды, то, боюсь, здесь вы заблуждаетесь…

— Вам бы лучше бояться другого… А ну, становитесь за ковер! — выкрикнул Топорков.

— И не подумаю, — отвечал Овчинин, скрестив руки на груди и продолжая невозмутимо сидеть за столиком.

— Тогда я вас заставлю, — угрожающе прошипел Топорков.

— Каким, интересно, образом?

— Силой — каким же еще…

— Так вы же призрак! Всего лишь бесплотный дух…

— Сейчас вы узнаете, на что способны бесплотные духи, — пробормотал Топорков и двинулся в сторону Овчинина.

— Я буду сопротивляться, — предупредительно заметил режиссер.

Убийца остановился.

— Вам это не поможет, — сказал Топорков как будто с некоторым сомнением. — Я моложе… сильнее…

— А я опытнее, — отчеканил Овчинин. — И в ваши годы обладал отличной физической подготовкой. Так что, будь мы ровесниками, вы наверняка даже не рискнули бы мне угрожать… Хотя и сейчас, вижу, чего-то опасаетесь… И правильно, между нами говоря, делаете. Отбросьте-ка в сторону свой ножичек и поговорим на равных. Как вам это? По-моему, тоже не рискнете…

— Не надо меня убалтывать! — воскликнул Топорков. — Я могу проткнуть вас в любую минуту!

— Однако вам необходимо, чтобы я встал за ковер, — напомнил Овчинин. — А я, как уже сказал, не собираюсь туда становиться. Вот ведь дилемма…

— Никакой дилеммы! — отрезал Топорков. — Если вы не встанете, я вас исполосую… Тогда вам придется встать и, истекая кровью, все-таки доползти до проклятого ковра.

— Вы так не сделаете, — безапелляционно промолвил режиссер. — Ведь Гамлет ничего подобного не делал… Да, кстати, что же вы перешли на презренную прозу? Где бессмертные шекспировские строки в прекрасном переводе Пастернака? Или, кроме «Быть иль не быть?», вы ничего не помните?

— Прекрасно помню, — процедил Топорков. — «Ах так? Тут крысы? На пари — готово», — скороговоркой пробубнил он. — Но должным образом я произнесу это, когда вы будете за ковром…

— Во-первых, за ковром я не буду, этого вы не дождетесь ни при каких обстоятельствах, — спокойно продолжал Овчинин. — Сколько можно повторять?.. Во-вторых, можете не трудиться насчет «должным образом». Должным образом, как я удостоверился, вы не в состоянии произнести ни единой реплики… Не то что из Шекспира или Пастернака, а даже, боюсь, из какого-нибудь Демьяна Бедного…

— Я знаю, что сделаю, — вдруг решительно произнес Топорков и направился к пресловутому ковру.

Содрав его со стены и держа перед собой в обеих руках вместе со шпагой, Топорков стал медленно приближаться к Овчинину. Тот хладнокровно наблюдал за происходящим.

На расстоянии нескольких шагов Топорков резко набросил ковер на режиссера и истошно завопил:

— Ах так? Тут крысы?..

55

Однако Топорков не успел закончить цитату — Овчинин с силой бросил ковер обратно, и нападавший забарахтался, пытаясь высвободиться. Впрочем, на ногах он устоял и освободился довольно быстро.

— Ах так? — пробормотал Топорков, тяжело дыша и с ненавистью глядя на продолжающего невозмутимо сидеть за столиком режиссера. — Ну, я сейчас… сейчас… — Он явно не знал, что предпринять дальше.

— Все идет не по плану, верно? — осведомился Овчинин. — Знаете, в чем ваша ошибка? Вы совершенно напрасно пытались навязать мне жалкую роль Полония. Я, милостивый государь, не имею привычки подглядывать и подслушивать, как тот Полоний, это во-первых. Потом, я никогда никуда не прячусь — ни с этой целью, ни с какой-либо другой, ни за ковер, ни куда-либо еще. Это во-вторых. В-третьих, я никому не прислуживаю, а Полоний, как известно, был преданным исполнителем воли Клавдия. В-четвертых, я отнюдь не обладаю такими полоньевскими качествами, как болтливость, назойливость, суетливость. В-пятых, ответьте мне как на духу, смогли бы вы именовать меня «несносным старым дурнем»? Боюсь, что нет, поскольку это нимало не соответствует действительности. А между тем именно так назвал Полония тот самый Гамлет, в роль которого вы безуспешно попытались вжиться — и вновь с таким же провалом, как на тех, давних кинопробах. В-шестых, почитатель Шекспира, вам надобно знать, что Гамлет отнюдь не питал к Полонию той ненависти, которую вы питаете ко мне. И убивать царедворца Гамлет вовсе не желал — шпагой он его проткнул, приняв за Клавдия. И, апропо, даже если бы принц вдруг захотел заколоть «старого дурня», он бы ни за что не стал бы просить его становиться за ковер… Наконец, в-седьмых и в-последних, если уж вы взялись корчить из себя Гамлета, меня бы вам следовало назначить на роль Клавдия, постановщик вы доморощенный…

— Вы закончили? — прошипел Топорков. — И это называется — он не обладает болтливостью!.. Но что касается Клавдия, вы, возможно, правы, тем более что еще не поздно переиграть эту нашу постановку…

— А вы разве помните текст из сцены убийства Клавдия? — усмехнулся Овчинин. — Что-то я сомневаюсь…

Топорков нахмурился.

— Да, я, может, не вполне, но текст у меня с собой, — пробормотал он и достал из-за пазухи потрепанный томик.

— Вот так знаток Шекспира! — всплеснул руками режиссер. — Вы небось не помните и того, как именно Клавдий был убит?

— Помню, отлично помню! — запальчиво возразил актер, громко захлопывая книгу. — Той же самой шпагой он был убит!

— Той же самой, что и Полоний? — уточнил Овчинин.

— Ну да, ведь Клавдия тоже убил Гамлет, — неуверенно ответил Топорков.

— Хоть это знаете, — хмыкнул режиссер. — Знаете, я посоветовал бы вам подучить текст и заглянуть ко мне в другой раз. Право, так будет лучше.

— Хватит издеваться! — крикнул Топорков. — Мы все решим сейчас. Раз я не заколол вас, как Полония, я заколю вас, как Клавдия, только и всего!

— Только и всего! — передразнил Овчинин. — Может, у вас и яд при себе есть?

— Какой яд? — со злостью воскликнул актер. — Что вы мне голову морочите?

— Говорю же вам, ничего у нас сегодня не выйдет, — сказал режиссер. — Вот вы даже не в курсе, что Клавдия Гамлет проткнул не простой шпагой, а отравленной.

— Да какое это имеет значение?! — вскричал Топорков.

— Ах вот вы уже как заговорили? — с деланым изумлением отозвался Овчинин. — Ну так принесли бы пистолет и застрелили меня. Какая вам разница? А со шпагами этими и коврами, сами видите, какая морока…

Топорков тем временем вновь погрузился в свой томик. Лихорадочно перелистывая страницы, он очень быстро отыскал нужное место.

— Ага, вот! «Так на же, самозванец-душегуб! Глотай свою жемчужину в растворе!»

С этими словами он бросился было на Овчинина с вытянутой шпагой, но его заставили остановиться громкие крики со стороны входа в павильон:

— Милиция! Милиция! Сюда, сюда! Он здесь!

56

Топорков застыл на месте, беззвучно выругался, быстро убрал шпагу в ножны и что есть мочи помчался к выходу.

Через минуту после его исчезновения в павильон вбежал взволнованный артист Носиков.

— Григорий Михайлович, — негромко позвал он и, увидев Овчинина, вздохнул с облегчением. — Ну слава богу!.. Все с вами в порядке… Я так перепугался…

— Вы, по-моему, и за себя тоже перепугались? — с дружелюбной иронией отозвался режиссер.

— Не без этого, Григорий Михайлович, — кивнул актер. — Да и мудрено было не испугаться… Он же мог заколоть вас, а потом и меня…

— Ну, зачем же рисовать такие страшные картины… — протянул Овчинин. — Вы лучше скажите, как вы здесь оказались?

— А вот у меня, Григорий Михайлович, хотите верьте, хотите нет, предчувствие было. — При этих словах Носиков ткнул себя кулаком в грудь. — Я не хотел вас беспокоить без надобности, но просто решил незаметно подождать, пока вы домой пойдете… Вот и слонялся тут поблизости. Подошел к павильону раз — тихо, подошел другой — тихо… Снова подошел — и слышу этот ваш разговор с… так и не знаю, кто это был, я его не видел…

— Разве он не при вас сейчас выбежал? — спросил Овчинин.

— Так я же спрятался, а то мало ли что… Еще ткнул бы в меня этой своей саблей по дороге… Поэтому лица я не разглядел. Но вы-то, конечно, хорошо его разглядели?

— А про милицию это вы очень находчиво, — не отвечая на вопрос, заметил режиссер.

— Ну а что было делать? — смущенно улыбнулся Носиков. — Милицию-то я действительно вызвал, но ведь пока их дождешься… Так что пришлось сымпровизировать. Хорошо хоть, он убежал сразу. А то если бы остался, понял бы, что блеф…

— Что ж, товарищ Носиков, от души благодарю, — сказал Овчинин. — Только впредь, пожалуйста, не злоупотребляйте такими вещами, как подглядывание и подслушивание… Я как раз об этом говорил тут с этим… человеком.

— Я успел услышать, что он называл себя призраком, — припомнил Носиков.

— Называть он себя мог как угодно, но настоящие призраки, вероятно, не боятся милиции, а он вон как улепетывать стал… А вы как считаете?

— Что? — не понял актер. — А, насчет призрака? Ну что вы, Григорий Михайлович, разумеется, в призраков я не верю… Понятно, что он так только — дурака валял…

— И даже это он делал весьма бездарно, — усмехнулся Овчинин. — Так, значит, милиция, говорите, сейчас нагрянет?.. Вот это все-таки зря. По-настоящему можно было ее и не вызывать…

— Да что вы говорите, Григорий Михайлович! — изумился Носиков. — Его же поймать надо! А то мало ли кого он еще…

— А вы думаете, они его сейчас так и поймают? — хмыкнул режиссер.

— То есть если бы не я, вы бы и не подумали в милицию обратиться? — Артист только руками развел.

— Если бы не вы, мне, возможно, пришлось бы обратиться в «Скорую»… Ну а раз мы сами все уладили…

— Да как же уладили! — Носиков от волнения даже стал ходить туда-сюда перед сидящим режиссером. — Он ведь снова придет, если его не остановить!

— Вы думаете? — с сомнением отозвался Овчинин. — По-моему, он понял, что со мной лучше не связываться.

— Вот если бы у вас был… пистолет какой… — Носиков вернулся к прежнему разговору. — Тогда он бы точно это понял. Может, все-таки достанете где, Григорий Михайлович? Или давайте я достану?

— Нет, спасибо, товарищ Носиков, — твердо сказал Овчинин. — Много чести ему будет, если мы тут начнем какие-то меры принимать…

Актер хотел было что-то возразить, но тут послышались быстрые шаги, и в павильон вбежали несколько милиционеров во главе с майором Жаверовым.

57

— Товарищ Носиков! — Жаверов первым делом подошел к актеру. — Надеюсь, это была не ложная тревога?

— Нет-нет, — поспешно заговорил Носиков, — он вот только что выбежал, буквально… Григорий Михайлович, — обернулся он к Овчинину, — сколько минут прошло? Минут пять? Десять?

— Около того, — отозвался режиссер.

Жаверов почесал подбородок:

— Ясно. Значит, догонять уже бесполезно.

— Почему же бесполезно? — заволновался Носиков. — Может, еще успеете?

— Нас только трое. — Майор показал на своих товарищей, спокойно стоявших рядом — старшего и младшего лейтенантов. — И куда мы можем успеть? Вы знаете конкретно, куда он направился?

— Нет, — с внезапной досадой ответил актер.

— Ну вот видите, — сказал Жаверов. — Если бы вы попытались его задержать…

— У него оружие было, — вставил Носиков.

— …или хотя бы проследить за ним, — закончил майор. — Не догадались? Или испугались?

— Выходит, и то и другое, — хмуро согласился актер.

— Вообще-то товарищ Носиков, можно сказать, выручил меня, — подал голос Овчинин. — И потом, что вы от него требуете? Чтобы он побежал за вооруженным человеком? «Проследил», как вы выразились! Вы бы видели, с какой скоростью тот бегает, — посмотрел бы я на вас, как бы вы такого «проследили»!

— Простите, вы?.. — Жаверов вопросительно посмотрел на режиссера.

— Овчинин, — сказал тот.

— Так-так, товарищ Овчинин, — кивнул майор, пододвигая себе стул. — Кинорежиссер, значит… Стало быть, товарищ Носиков был прав, — Жаверов посмотрел на актера, — именно вас преступник изберет своей следующей жертвой… Удивительная проницательность, товарищ Носиков!

— Вот только не надо его подозревать, — вступился Овчинин. — К тому же никакой жертвой я, как видите, не стал.

— Кого подозревать, мы сами разберемся, товарищ Овчинин, — твердо сказал майор. — Ну, так что здесь все-таки произошло? Покушение на убийство?

— Я бы так не сказал, — поморщился Овчинин. — Слишком громко…

— Так скажите тихо, — скаламбурил Жаверов. — Как бы вы сами это определили — то, что здесь было?

Овчинин вздохнул:

— Пришел странный, нервный человек, представился актером… Вел себя… не то чтобы забавно, хотя можно сказать и так…

— Вы так рассказываете, — хмыкнул майор, — будто к вам тут клоун в гости зашел. Юрий Никулин!

— С Мишей Шуйдиным, — негромко вставил один из лейтенантов.

— Тихо, — не оборачиваясь, сделал ему замечание Жаверов. — Ну так продолжайте же, товарищ Овчинин. Пришел забавный человек и… что дальше?

— Что ж, — еще раз вздохнул режиссер, — вынужден признать, что, когда он достал шпагу, стало не настолько забавно…

— Значит, шпагу… Все-таки, выходит, покушение, — констатировал майор. — И человек этот был вам неизвестен?

— Он представился актером Топорковым, — сказал Овчинин. — Вернее, — тут режиссер невольно улыбнулся, — призраком актера Топоркова.

— Очень мило, — не удивился Жаверов. — Вы хорошо запомнили его лицо?

— Как будто, — пожал плечами Овчинин. — Хотя оно довольно невыразительное. Особенно для актера.

— Хорошо, — сказал майор, — тогда опишите, пожалуйста, это невыразительное лицо нашему замечательному художнику в погонах… Карандашвили! — обернулся майор.

К ним приблизился моложавый грузин с погонами старшего лейтенанта, держа в руках большой блокнот и карандаш.

58

— Престранный случай, товарищ полковник, — отчитывался Жаверов Видову на следующий день. — Сначала этот Овчинин дал словесный портрет, Карандашвили зарисовал, я гляжу: что-то знакомое… Быть не может! Сегодня с утра к Овчинину — и с фотографией Топоркова! Он говорит: «Он». Никаких, мол, сомнений…

— Так что же, — саркастически усмехнулся полковник, — выходит, призрак «Мосфильма» — это и есть самый настоящий призрак?

— Конечно, должно быть этому какое-то объяснение, — заговорил майор. — Но я пока не знаю…

— Значит, решительно никаких предположений?

— Нет, ну есть кое-что, — замялся Жаверов. — Хотя сам вижу, что неубедительно…

— Все-таки? — настаивал Видов.

— Например, можно предположить, что преступник маскируется, вернее сказать, гримируется под Топоркова…

— Гм, — задумался полковник. — Ну маскируется он, как мы выяснили, под разных там киногероев…

— Причем тех, которые совершали убийства, — вставил майор.

— Да-да… А что гримируется под самоубийцу… Что ж, это не так глупо, как вам кажется. Этот ваш режиссер…

— Овчинин, — подсказал Жаверов.

— …он же мог и не разглядеть как следует, грим был на преступнике или не грим. К тому же лично этот режиссер мог и не знать настоящего Топоркова. Что он по этому поводу сказал?

— Действительно, Овчинин утверждает, что никогда раньше не видел преступника. То, что у него в свое время пробовался Топорков, он тоже не помнит, хотя это факт…

— Выходит, все-таки грим, — уже без сомнений заключил Видов. — У этих режиссеров профессиональная память на лица, так что один раз увиденное лицо он уж, наверное, узнал бы… А вот другое лицо, загримированное под когда-то знакомого ему человека, — тут память режиссера, надо полагать, тоже не подвела, раз он был уверен, что никогда раньше не видел преступника. Вот если бы он узнал Топоркова, было бы как раз странно, поскольку Топорков в могиле…

— Стало быть, грим, — сказал майор. — Но только эта версия ничего нам не дает. Если убийца маскируется под самоубийцу и называет себя призраком, значит, он псих. А психу необязательно быть как-то связанным с Топорковым…

— Ну, то, что он псих, и до этого было ясно, — заметил Видов.

— Нет, все-таки тогда еще можно было что-то другое допустить, — не согласился Жаверов. — А теперь прямо непонятно, в каком направлении искать…

— Что думаете насчет уборщика? — неожиданно спросил полковник.

— Да какой уж теперь уборщик! — отмахнулся майор. — Вчерашнее покушение дает понять, что Лихонин ни при чем…

— Я бы так быстро его не отбрасывал, — возразил Видов. — Не надо забывать, что преступник может быть не один.

— Группа психов? — не выдержал Жаверов.

— У пресловутого уборщика, как вы тогда сами расписали, был мотив, — напомнил полковник. — То есть был и остается… Если вчера уборщика поблизости не было, это еще не значит, что он ни при чем… Два психа, спятивших на разной почве… а может, даже на одной, это все-таки вполне допустимо… Другой вариант: уборщик послал к вчерашнему режиссеру кого-то непричастного к убийствам, но загримированного под Топоркова. Такое изысканное заметание следов. В актерской среде, я думаю, нетрудно найти того, кто сыграет убийцу, психа, призрака и все что угодно…

— Да, но с какой стати кто-то стал бы помогать Лихонину? — усомнился майор. — Разве что за мзду? И то это слишком рискованное предприятие… Да и откуда у Лихонина лишние деньги на такие фокусы?..

— Деньги, может, были и не такие уж большие, если они вообще были, — изрек полковник. — А насчет риска… Если такая версия верна, рисковал только Лихонин. Актеришка бы отделался легким испугом, если бы вы, скажем, вчера его взяли… Сказал бы, что хотел разыграть известного режиссера, произвести впечатление. В худшем случае отвечал бы за хулиганство. Но Лихонина бы он нам, конечно, выдал…

— Заманчивая версия, — признал Жаверов. — Однако я бы отработал и другие.

— Ну так работайте, — напутствовал его Видов.

59

Весь день майор Жаверов занимался текущей работой, однако мысли его поминутно устремлялись в постороннем направлении. Точнее, мысль была только одна, но совершенно неотвязная… Почему именно сегодня она так привязалась к Жаверову, он и сам не понимал. Как бы то ни было, в какой-то момент майор почувствовал, что его голова уже превратилась в клетку или в дупло, внутри которого долбит клювом один и тот же неутихающий призыв: «Надо сходить постричься! Надо сходить постричься!»

В конце концов Жаверов не вытерпел и отправился в ту самую парикмахерскую, где работала Маруся (он специально разыскал это заведение в тот же день, когда познакомился с девушкой).

К радости майора, именно Маруся была в данный момент единственным свободным мастером. Более того, она узнала Жаверова, едва только тот переступил порог, и громко обратилась к нему:

— Добро пожаловать, товарищ майор… Простите, забыла вашу фамилию…

— Жаверов, — сказал тот и смущенно кашлянул.

— Да, вспомнила! — подхватила Маруся. — Вот уж не ожидала, что вы и впрямь придете.

— Проходил мимо, — забормотал майор, — со службы. Ну, дай, думаю, зайду. Как раз хотел постричься…

— Ну, что ж, садитесь. — Девушка развернула в его сторону кресло. — Как вас…

— Жаверов, — с досадой повторил майор.

— Нет, я спрашиваю, как вас постричь?

— А, — улыбнулся Жаверов. — Полубокс.

— Вроде всегда так стрижетесь, да?

— Более или менее.

Маруся накинула на майора пеньюар — у Жаверова мурашки пробежали по коже, он почувствовал прикосновение к своей шее изящных длинных пальцев.

Аккуратно заправив накидку за воротник рубашки Жаверова, Маруся пощелкала в воздухе ножницами и приступила к процедуре.

— Как продвигается расследование? — поинтересовалась она после минуты молчаливых манипуляций.

— Это служебная тайна, — уклонился от ответа майор. — Впрочем, если вам действительно интересно, я бы мог вам рассказать… Только не здесь, — шепотом добавил он.

— А где же? — простодушно спросила Маруся.

— Вы ведь скоро заканчиваете работу, — без вопросительной интонации сказал майор. — Я мог бы вас подождать…

— Чтобы — что? — уточнила девушка.

— Чтобы проводить вас домой.

— Я живу совсем рядом, вы знаете.

— Мы могли бы прогуляться. Необязательно сразу домой. Или вы торопитесь?

Маруся рассмеялась:

— Майор, вы пришли стричься или кадрить меня?

— Маруся! — притворно возмутился Жаверов. — Что за выражения?

— Если вы знаете более приличное выражение — скажите. Хотя мне кажется, что это нормальное слово. По-моему, оно пошло от фразы «Кадры решают все».

— Не думаю, — с сомнением сказал майор. — Ну, так вы не возражаете?

— Эх, — комически вздохнула девушка. — Любопытство меня погубит. Так хочется узнать про ваши делишки… Ну, в смысле — дела. Про ваши расследования темных делишек…

— Значит, вы согласны? — сдержанно возликовал Жаверов.

— Как отказать человеку в форме, — иронически улыбнулась Маруся.

Улыбнулся и Жаверов, однако совсем с другим оттенком — несколько самодовольным.

60

Через час, когда майор шел по темнеющей улице рядом с Марусей, он чувствовал, что ему сейчас так хорошо, как не было уже очень давно. Жаверову совершенно не хотелось вспоминать о своей работе, но, поскольку девушку эта его работа, как видно, по-настоящему интересовала, он вынужден был удовлетворять ее любопытство. Хотя и поминутно пытался поменять тему разговора.

— Товарищ Жаверов, а вот вы… — начала было Маруся задавать еще один вопрос, касающийся его службы, но майор жалостливым голосом перебил ее:

— Умоляю вас, обращайтесь ко мне по имени!

Маруся покачала головой:

— Извините, мы пока так мало знакомы, что я еще…

— Понимаю-понимаю, — поспешно сказал майор. — «Товарищ Жаверов» так «товарищ Жаверов». Пусть пока будет так…

— Я лучше пока буду называть вас «товарищ майор», — улыбнулась девушка. — Вам очень идет это звание… Ну, то есть, я думаю, вам и «полковник» подойдет, но «майор» — тоже неплохо… И очень хорошо звучит… Товарищ майор, — нараспев повторила Маруся.

— Ладно уж. — Жаверов смирился. — Буду для вас «товарищем майором». Но, надеюсь, не слишком надолго?

— Возможно, — уклончиво ответила Маруся.

— Да, вы что-то еще хотели спросить, я вас перебил…

— Что же я хотела спросить? — задумалась девушка. — Ах да, я про это дело хотела спросить. Как там с этими… убийствами режиссеров?

— Ну, вы, кажется, и сами все знаете, — развел руками Жаверов. — У вас же там знакомые.

— Вы что, товарищ майор? — иронически посмотрела на него Маруся. — У меня ведь там дядя.

— Но он же вроде не разговаривает… — машинально пробормотал Жаверов.

— Ну он же все-таки человек, а не собака! — рассмеялась девушка. — А у людей, товарищ майор, есть разные способы выражения своих мыслей…

— А, понимаю, — протянул Жаверов. — Язык жестов?

— К несчастью, дядя его так и не выучил, — вздохнула Маруся. — А я даже и не пыталась… Но он до сих пор упорно отказывается… Видно, надеется, что голос к нему рано или поздно вернется… Мне и самой хочется в это верить… — Девушка снова вздохнула, еще печальнее.

— Но если не жестами, то как? — задумался майор. — Или вы тоже способны все по его лицу понимать, как этот актер… забыл фамилию…

— Кое-что можно и по выражению лица, — согласилась Маруся. — Но о таких из ряда вон вещах, как эти мосфильмовские убийства… о них же одной мимикой не расскажешь, правильно?

— Правильно, — повторил Жаверов. — И как же тогда?

— Господи, — вздохнула девушка, — какой вы все-таки несообразительный… У дяди есть блокнот и ручка. Ну теперь поняли?

Майор ударил себя по лбу и фальшиво засмеялся:

— Понял, понял, теперь понял! Просто когда я с вами, Маруся, я почему-то туго соображаю…

— Тогда вам лучше держаться от меня подальше, — пошутила девушка. — А то еще это скажется на вашей работе, чего доброго…

— Да нет, я думаю, это скоро пройдет, — самоуверенно и с намеком промолвил Жаверов. — Кстати, — он вдруг нахмурился, — что же ваш дядя, когда я ему вопросы задавал, не использовал этот свой блокнот?

— Он только со мной так «разговаривает», — пояснила Маруся. — То есть он этот блокнот даже из дома не выносит никогда.

— Что так?

— Все по той же причине, — тихо сказала девушка. — Надеется снова заговорить, не хочет лишний раз подчеркивать это свое… несчастье.

— Да, — кивнул майор. — Это очень понятно…

61

— Вы так ничего и не сказали, — напомнила Маруся. — Что все-таки с этим делом?

— Пока ничего, — теперь настала очередь вздыхать Жаверову. — Последний случай — к счастью, это оказалось только покушение — еще больше все запутал…

— Хотите сказать, убийца на кого-то покусился, но не убил? — Маруся так зачарованно смотрела на майора широко распахнутыми глазами, что ему поневоле становилось приятно отвечать на ее вопросы.

— Да, на режиссера Овчинина. Знаете такого?

— Как не знать! Он «Гамлета» снял!

— Вот в этого самого Гамлета наш убивец, — Жаверов усмехнулся, — на сей раз и переоделся. Он же, по-видимому, всегда в кого-то переодевается — то в Онегина, то в Раскольникова, теперь вот в Гамлета…

— Какой романтический преступник, — заметила Маруся. — Наверно, скоро и Печориным прикинется…

— А Печорин кого-то убивал? — внимательно посмотрел майор на девушку.

— Кажется, — неуверенно сказала та. — Сейчас припомню… А, да-да, убивал! — вдруг радостно вскрикнула она. — Там Грушницкий был такой, помните? В «Княжне Мери»!

— А ведь точно, — вспомнил Жаверов. — Печорин его застрелил на дуэли, как Онегин… А экранизация была?

— Да, — кивнула Маруся. — Так и называлась — «Княжна Мери». Иннокентьевский снимал.

— Так, так, так… — забормотал майор. — Что же это выходит? Если преступник не смог убить Овчинина в образе Гамлета, то он вполне может наведаться в образе Печорина к этому… Как вы сейчас назвали фамилию?

— Иннокентьевский.

— Да, к нему. Очень может быть, очень… Маруся! — Майор резко остановился и повернулся к девушке. — Мне срочно нужно позвонить. У вас дома есть телефон?

— Вообще-то есть, — улыбнулась Маруся, — но дома есть еще и дядя. Или забыли?

Жаверов немного смутился:

— Надеюсь, вы не подумали, что я напрашиваюсь к вам в гости?

— Честно говоря, подумала, — продолжала улыбаться девушка.

— Да что вы, поверьте, это не так! — запротестовал майор. — Тем более я же помню о вашем дяде…

— Стало быть, если бы не дядя, вы бы уже давно напросились?

— Да нет! — Жаверов окончательно смешался. — Я ни о чем подобном и не думал даже… И в любом случае не подумал бы… Я не такой, знаете ли… Я не тороплюсь.

— Это делает вам честь, — с усмешкой сказала Маруся, но майор так разнервничался, что уже не замечал иронии.

— Нет, сейчас мне действительно надо позвонить, — бормотал он. — Здесь автомат где-нибудь есть поблизости?

— Да, вон там, — показала Маруся. — Но туда еще топать и топать…

— Так давайте дотопаем, если вы не возражаете? — заискивающим голосом предложил Жаверов.

— Далековато вообще-то, — засомневалась девушка. — Ну да ладно, давайте. Только чур, не так быстро! — одернула она майора, который уже ускорил шаг. — Вам еще оттуда придется провожать меня обратно, до дома.

— Разумеется, Маруся, — слегка обиженно отозвался Жаверов. — Не думаете же вы, что я брошу вас одну, да еще в такое время? Мне только один звонок сделать, и я буду свободен. Хоть до утра в вашем распоряжении.

— Кто-то только что уверял, что «не такой» и не привык торопиться, — язвительно напомнила девушка.

— Так и есть, — подтвердил майор. — Я это так сейчас сказал — «хоть до утра» — не в буквальном смысле. Без всяких намеков.

— Ну ладно, — смилостивилась девушка.

Когда они неспешным шагом дошли наконец до телефонной будки, Жаверов даже крякнул от досады. На стеклянную дверь была прилеплена бумажка с надписью «Автомат не работает».

62

В то время как майор прогуливался с Марусей, режиссер Иннокентьевский находился в пятом павильоне.

Уже несколько минут режиссер пребывал в полном одиночестве, хотя вообще-то в свете последних событий он проявлял большую осторожность — в течение нескольких последних недель ни разу не оставался один на территории «Мосфильма». Всегда кто-то был рядом, а когда в конце съемочного дня члены группы покидали павильон, Иннокентьевский уходил вместе со всеми.

После неудачного покушения на Овчинина многие на «Мосфильме» несколько расслабились, и Иннокентьевский, на свою беду, тоже оказался в их числе.

Как и многие другие, режиссер рассуждал так: у преступника после его осечки теперь будет всего три варианта действий. Либо он вообще прекратит свои злодеяния и, может, даже постарается навсегда убраться с «Мосфильма». Либо он попытается все-таки прикончить Овчинина, который как-никак заставил его с позором ретироваться. Наконец, преступник может просто затаиться, и если снова прольет чью-то кровь, то сделает это очень не скоро.

Почему-то Иннокентьевский уверился, что никаких других вариантов у психопата, выдающего себя за призрака, не остается. Разве что он добровольно сдастся властям, но такая версия была очень сомнительной…

Вероятность же того, что убийца, споткнувшись на Овчинине, расправится с кем-то другим, казалась Иннокентьевскому (да и остальным мосфильмовцам) еще более ничтожной, чем его явка с повинной…

Впрочем, наш режиссер особенно не анализировал ситуацию. Когда Иннокентьевский услышал о случае с Овчининым, он сказал себе: «Теперь, пожалуй, можно и не слишком осторожничать». И даже эта мысль промелькнула скорее в подсознании режиссера, нежели в его сознании…

Как бы то ни было, в этот вечер Иннокентьевский, даже не вспоминая ни об Овчинине, ни об убийце, вдруг обнаружил, что съемочная группа уже разошлась и он остался один.

«Что это я сегодня? — немного удивился сам себе Иннокентьевский. — Вроде и дел у меня здесь никаких нету… Или просто надоело кого-то там бояться, постоянно держаться вместе с толпой? Видимо, так. Это постыдно, наконец, даже если хоть и в какой-то степени оправдано. Режиссер я или не режиссер? Как меня будут воспринимать, если я не в состоянии даже в одиночестве остаться в собственном павильоне? Посидеть тут, поразмышлять… В конце концов, постановщику необходимо оставаться одному, чтобы спокойно и рассудительно обмозговать дальнейший ход съемок. А среди декораций, в которых снимаешь, очень хорошо „мозгуется“… В общем, очень даже славно, что я тут сегодня один. Зато никто теперь не скажет, вон, мол, Маркович-то наш все чего-то трусит — как хвост за актерами бегает. Обедать и то со всеми вместе в буфет идет. Раньше, бывало, спрячется в декорациях и спокойно ест, мозгует там чего-то, шевелит извилинами… А теперь, вишь ты, к буфету пристрастился! Боится просто — ясно, что боится. Думает, что и его этот наш призрак укокошит… Вот так, а еще режиссер. Курам на смех прямо…»

Иннокентьевский так увлекся мысленным сочинением речи своего неизвестного недруга, что не заметил, как в павильон проник кто-то посторонний.

— Нет, никто теперь так не скажет! — вслух воскликнул режиссер, опровергая глумливые доводы придуманного им оппонента.

— А, господин Грушницкий! — услышал вдруг Иннокентьевский чей-то голос у себя за спиной.

Режиссер резко обернулся.

— Кто? Кто здесь?! — Голос режиссера, пару мгновений назад звучащий так звонко и раскатисто, мгновенно изменился — стал хриплым и сдавленным.

На свет софитов из темноты к нему шагнул человек в высокой фуражке с красным околышем и в темно-зеленом мундире с погонами поручика…

63

— Ваша мистификация вам не удастся… — заговорил незнакомец, — мы поменяемся ролями: теперь мне придется отыскивать на вашем бледном лице признаки тайного страха…

— Кто вы? — машинально спросил Иннокентьевский и сделал шаг назад.

В отличие от прежних жертв, он почувствовал неладное с первой же секунды, как увидел незнакомца, при том что, как и они, не узнал его.

— Печорин Григорий Александрович, — насмешливо ответил визитер.

Иннокентьевский отступил еще на шаг и еле слышно прошептал:

— А если… без шуток?..

— А если без шуток, — вздохнул гость, — тогда Топорков Петр Борисович.

Режиссер как будто ожидал это услышать и даже не удивился. Однако пробормотал с деланым недоумением:

— Он же умер…

— Что ж, умереть так умереть! — вновь задекламировал Топорков. — Потеря для мира небольшая; да и мне самому порядочно уж скучно. Я — как человек, зевающий на бале, который не едет спать только потому, что еще нет его кареты. Но карета готова… прощайте!.. Вы абсолютно правы, Исидор Маркович. — Гость вдруг перешел на более естественный тон. — Он умер. То есть я умер. Я умер, товарищ Иннокентьевский.

Режиссер молчал, тяжело дыша. Топорков, выждав паузу и не дождавшись никакой реакции, продолжил:

— А знаете, почему я умер, Исидор Маркович?

— Почему? — выдавил Иннокентьевский.

— Потому что страстно хотел сыграть Печорина… В вашем фильме, Исидор Маркович, в вашем замечательном фильме… Вернее, фильм вышел не таким уж замечательным из-за того, что меня вы не утвердили… Вы предпочли мне, — Топорков сморщился и презрительно фыркнул, — этого Свербицкого! Нашли талант! Кто его сегодня помнит, равно как и вашу картину? А вот если бы сыграл я…

— Неужели из-за этого вы… вы… — Режиссер не знал, как закончить вопрос, хотя на языке так и вертелось: «Неужели из-за этого вы пришли меня убить?»

Однако Топорков расценил заминку Иннокентьевского по-своему.

— Что ж, врать не буду, Исидор Маркович, вам не буду. Я умер не только из-за этого и, стало быть, не только из-за вас… Но! — вдруг резко выкрикнул актер. — Но я, любезнейший Исидор Маркович, умер в том числе из-за этого — и, получается, в том числе из-за вас!

— И что вы хотите? — спросил режиссер, прекрасно зная ответ.

— Мне нравится, что вы не спорите со мной, — одобрительно кивнул Топорков. — Вы — не то что другие, вы признаете свою вину… Или, по крайней мере, делаете вид, что признаете, что в сущности то же самое…

Иннокентьевский замотал головой, пытаясь оспорить последнее утверждение гостя, но какие-либо вразумительные слова в эту минуту вылетели из его головы.

— И знаете что, Исидор Маркович, — благополучно продолжал актер, — в награду за такое ваше мужество я предложу вам честный поединок. Вы будете за Грушницкого, а я — за Печорина. И, как знать, может, Грушницкому в этот раз повезет. Всякое бывает…

Режиссер, понимая к чему клонит Топорков, еще усерднее замотал головой. Но гость, словно не замечая этого, вальяжно продолжал:

— Ежели помните, у Михаила Юрьевича Печорин и Грушницкий кидают монету, кому стрелять первым. Удача улыбается Грушницкому… Я решил не противоречить первоисточнику и без всякой монеты предоставить право первого выстрела этому самому Грушницкому, то бишь вам…

С этими словами Топорков обернулся, взял откуда-то продолговатую коробку и распахнул ее перед беспокойным взглядом Иннокентьевского.

В коробке лежали два старинных дуэльных пистолета.

64

— Вы серьезно? — Иннокентьевский поднял на Топоркова испуганный взгляд. — Вы хотите устроить дуэль?

— Ну, если мы с вами условились, что разыграем сцену дуэли между Печориным и Грушницким, то получается…

— Я ни о чем с вами не уславливался! — перебил его режиссер.

Топорков, пропустив это замечание мимо ушей, принялся спокойно разъяснять правила поединка:

— Значит, вы, Исидор Маркович… то есть господин Грушницкий… Вы, господин Грушницкий, останетесь стоять здесь. Наши с вами незабываемые прототипы дрались на скале, но здесь скалы нет, так что я просто отойду от вас на десять шагов… Ах да, сначала вы должны выбрать пистолет. Пожалуйста! — Актер протянул Иннокентьевскому коробку с оружием.

— Я не буду, не буду ничего выбирать! — заговорил режиссер. — Это безумие!

— Одно и то же, одно и то же, — вздохнул Топорков. — Все вы как будто одним миром мазаны… кинорежиссеры… На площадке — короли, а вне ее? Мыльные пузыри! Поверите ли, почти все ваши предшественники в аналогичной ситуации говорили то же самое: я не буду, я отказываюсь, это сумасшествие… Впрочем, есть и исключения…

— Вы об Овчинине? — воскликнул Иннокентьевский. — Вы с ним не справились, потому что он…

— Мне просто помешали! — оборвал его Топорков. — А вам не об Овчинине сейчас надо думать, Исидор Маркович, а о себе самом. У вас есть шанс выжить, понимаете? Воля ваша — можете отказаться. Но тогда я разряжу оба пистолета в вас. Хотите так?

Иннокентьевский молчал. Со стороны могло показаться, что он впал в ступор, но на самом деле он лихорадочно размышлял. Что делать? Кричать? Едва ли кто-то услышит… И дернуло же его сегодня не уйти вместе со всеми!.. А если убежать?

Режиссер наконец очнулся и взглянул на терпеливо (пока еще терпеливо) ожидающего Топоркова. Нет, он не шутит. При попытке побега запросто выстрелит в спину… Да и какие могут быть шутки, если он стольких уже укокошил…

— Исидор Маркович, — сказал наконец актер, — вы испытываете мое терпение… Кстати, забыл сказать — может, хоть это вас немного обрадует — один из пистолетов не заряжен. Пуля только в одном из них, понимаете? Я сделал это чтобы полнее соответствовать первоисточнику. Если помните, драгунский капитан, будучи секундантом Грушницкого, зарядил только его пистолет… Правда, Печорин оказался в курсе этой нечистой затеи и перед самым своим выстрелом настоял на том, чтобы и в его пистолет положили пулю… Но я рассудил, что это слишком натянутый ход: здесь Михаил Юрьевич, признаться, дал слабину… И раз уж мы стреляемся не на скале, то хотя бы обойдемся без этих лермонтовских поддавков, в которые автор играл со своим героем…

Внимательно слушавший Иннокентьевский решил наконец возразить:

— Вы бы хоть определились, чего хотите? Наибольшего соответствия роману, как вы сказали, или вольного с ним обращения?

— Ну, не придирайтесь, Исидор Маркович, — поморщился Топорков. — Зачем это? Я же предоставляю вам шанс, можно сказать, на выживание. В награду за ваше мужественное поведение перед лицом смерти…

Иннокентьевский почувствовал в этих словах издевку и немного разозлился.

— Я вам не верю! — выкрикнул он.

— Чему вы не верите? — наклонил голову Топорков.

— Что вы зарядили только один пистолет!

— Зачем же мне лгать? — развел руками актер. — Начнем драться, и вы сами убедитесь, что это правда. Если ваш пистолет не выстрелит…

— А если выстрелит? — быстро спросил Иннокентьевский.

— Тогда вы победили.

— И я могу выбрать любой?

— Безусловно. — Топорков в третий раз протянул коробку с пистолетами к самому носу режиссера. — Прошу. Они ничем друг от друга не отличаются, за исключением того, что пуля только в одном. Берите. Курки уже взведены…

65

Иннокентьевский долго смотрел на пистолеты. В конце концов медленно потянулся к одному из них.

«Я не стану брать, я не собираюсь в этом участвовать, это безумие…» — повторял режиссер, на этот раз про себя, словно ему было совестно обнаружить свою слабость перед лицом убийцы.

Как будто помимо его воли, рука Иннокентьевского все-таки схватила один из пистолетов (он взял не тот, который был к нему ближе), и Топорков удовлетворенно воскликнул:

— Брау, брау!.. Это, помните, у Тургенева — в «Записках охотника», что ли, — какой-то герой так восклицал… Впрочем, нынче на повестке дня Лермонтов.

Топорков взял второй пистолет, поставил коробку на пол и принялся пятиться назад, отсчитывая десять шагов.

Иннокентьевский понуро смотрел на него. Его руки повисли безвольно, как плети.

— Ну же, господин Грушницкий! Прошу вас, стреляйте! — услышал режиссер бодрый голос. Словно очнувшись, он осознал, что напротив него стоит человек с пистолетом, который называет его чужим именем и желает, чтобы он, Иннокентьевский, в него выстрелил.

«Но с какой стати? — мучился режиссер. — Зачем?.. А может, выстрелить в воздух? То есть в потолок… Надеюсь, пуля не отрикошетит мне в голову… Впрочем, может, этот негодяй как раз и ждет, чтобы я выстрелил в воздух?.. А сам потом преспокойно меня застрелит…»

— Стреляйте! — уже громче и настойчивее потребовал Топорков.

Иннокентьевский обессиленно стал поднимать свой пистолет, но, так и не приведя его в горизонтальное положение, опустил руку обратно и с видом мученика проговорил:

— Не могу…

— Трус! — рявкнул противник.

«Ладно, ладно… — Режиссеру показалось, что в этот миг он все-таки набрался решимости. — Надо стрелять, пока я готов… Он все равно не отстанет… Выстрелю, потом пусть делает, что хочет… Мне уже будет не важно… Не важно и не нужно…»

Иннокентьевский вскинул руку с пистолетом прямо перед собой и, не прицеливаясь, надавил на спуск…

Ничего не произошло. Только в пистолете что-то негромко щелкнуло.

Режиссер, точно отказываясь верить, еще раз поспешно взвел курок и нажал на спуск, на этот раз держа оружие дулом вверх. Результат был тот же. Пистолет был без пули.

— Брау, брау! — снова не к месту процитировал Тургенева Топорков. — Теперь, стало быть, моя очередь…

Актер вытянул руку с пистолетом. Иннокентьевскому почудилось, что он метит ему прямо в переносицу, и режиссер почему-то зажмурился…

Раздался выстрел — Иннокентьевского что-то резко толкнуло в сторону. Он кубарем покатился на пол. Его бок — режиссер не мог сейчас сосредоточиться и осознать, какой именно бок: правый или левый, — терзала невыносимая боль. Корчась на полу, он потянул руку к ране, и ему показалось, что она потонула в густой вязкой массе…

«Куда это он меня? Куда? Я умираю…» — думал Иннокентьевский и старался держать глаза закрытыми. Ему почему-то вдруг подумалось, что если он закроет глаза, то тут же умрет…

Над раненым склонился безжалостный визитер в фуражке.

— «Скорую»… «Скорую»… — Губы режиссера с трудом двигались. — Врача… Пожалуйста… Скорее…

— Я избавлю вас от мук, господин Грушницкий, — негромко произнес Топорков. — Вы упали со скалы и разбились. Но, к сожалению, еще не умерли. Мой долг — докончить начатое.

Иннокентьевский хотел было загородиться от убийцы руками, возразить, но силы уже отказывали ему.

В ужасе режиссер наблюдал за тем, как его противник взвел курок, наставил пистолет в грудь раненого и выстрелил.

Когда дым рассеялся, режиссера Иннокентьевского уже не существовало.

66

Майор Жаверов никак не мог избавиться от гнетущего чувства вины. В тот вечер, когда убивали Иннокентьевского, он допоздна прогулял с девушкой, вместо того чтобы предупредить всех, кого можно, об опасности, угрожающей режиссеру.

Конечно, просто так совпало, что именно в этот вечер майору неоткуда было позвонить… Но разве не обязан он был любой ценой отыскать действующий аппарат как можно скорее? Однако он махнул рукой, понадеялся на авось, тем более что рядом была девушка, красивее которой Жаверов никогда раньше не встречал.

«Хорош, хорош! — не уставал мысленно терзать себя майор. — Прельстился барышней и забыл о долге! Там человека убивают, а он знает о вероятности преступления и преспокойно продолжает гулять! Вот до чего женщины доводят…»

«Да, но если бы не эта барышня, — поправлял сам себя майор, — я так и не узнал бы о пресловутой вероятности. Надо было сказать Марусе спасибо за ценную информацию, может, даже расцеловать ее в знак благодарности». При мысли об этом Жаверов на секунду блаженно зажмурился и пулей полетел к телефону…

«Однако не мог же я бросить девушку одну на темной улице! — Майор пытался защищаться от самого себя. И тут же давал самому себе отпор: — Значит, надо было сразу довести ее до дома, а там, невзирая на ее возражения, подняться в квартиру и позвонить… А ты, — майор уже перешел в разговоре с собой на местоимение второго лица, — и этого не сделал… Прямо как будто испугался жалкого немого дворника… то есть тьфу — уборщика!.. Впрочем, бедолага Иннокентьевский к тому времени, наверно, уже не ждал ни от кого помощи… Минуточку! — вдруг почти вслух воскликнул майор. — А что, если его вообще не было тогда дома, дяди Васи этого? Что, если это он и убил? Тогда все бы сошлось… На Овчинина покушался загадочный двойник Топоркова, а Иннокентьевского убил Лихонин! Что, если они на пару действуют — подложный Топорков и дядя Вася?

Осел, осел! — Жаверов даже хлопнул себя по лбу. — У меня был прекрасный шанс убедиться в невиновности Лихонина, но я и этого не сделал… Если бы он оказался дома, я бы, пожалуй, с чистой совестью, перестал подозревать дядюшку прекрасной Маруси…

Впрочем, об этом можно спросить как раз у нее! — осенило майора. — Просто невзначай поинтересоваться при следующей встрече. Марусе незачем врать, едва ли дядюшка держит ее в курсе своих злодеяний…

Боже мой, да что я несу! — одернул себя майор. — Каких, к черту, злодеяний?! Я и так почти уверен, что Лихонин здесь ни при чем… А если и при чем, то Маруся не в курсе — это безоговорочно. Стало быть, все, что она мне про своего дядю скажет, можно будет считать истиной в последней инстанции…»

Разумеется, всеми этими мыслями Жаверов не смел поделиться ни с кем. Ему было бы невыносимо стыдно кому-то поведать об этом. Как же, майор Жаверов, издавна слывущий безупречным профессионалом, опростоволосился как школьник! Школьник, увлекшийся милой девочкой в юбочке, которая сама — вчерашняя школьница…

«А Маруся? — с досадой подумал майор. — Ведь ей-то в любом случае придется рассказать… Точнее, у нас неминуемо состоится разговор про Иннокентьевского. „Мне очень жаль, Маруся, но его все-таки убили“, — глубоко вздохну я. „Кого?“ — ахнет она. „Иннокентьевского“, — отвечу я. „Как — его? — ужаснется она. — Мы же о нем в прошлый раз говорили. Вот так зловещее совпадение!..“

И что я, спрашивается, ей на это скажу? „Я мог его спасти, Маруся, но из-за вас…“

Нет, так я не скажу и под угрозой смерти. Я ведь ей даже не объяснил, в чем дело, а сама она ни о чем и не подозревала… Иначе сама бы погнала меня на работу или оперативно привела к себе домой, чтобы я все-таки позвонил оттуда… Словом, как ни крути, кругом я виноват. И нет мне никакого прощения…»

С этими невеселыми мыслями майор Жаверов вошел в кабинет полковника Видова.

67

— Значит, кинорежиссера Иннокентьевского, — задумчиво произнес полковник Видов, — убили точно так же, как этого, как его…

— Войномирова, — подсказал майор Жаверов.

— Да, точно! Стало быть, преступник уже начинает повторяться?

— Лишь в том же смысле, — криво улыбнулся Жаверов, — в каком одни русские писатели повторяли других… Пушкин писал про дуэль, и об этом снял фильм Войномиров. Потом Лермонтов писал про дуэль…

— Ну ясно-ясно, — перебил Видов. — Мы и сами кое-что читали… И пистолетами эти литературные герои тоже орудовали одинаковыми?

— По крайней мере, наш убийца, как всегда, оставил орудие на месте преступления. Это точно такие же старинные дуэльные пистолеты, что и в прошлом аналогичном случае.

— И где он их берет только?.. — процедил полковник.

— На «Мосфильме», говорят, такого добра навалом, — махнул рукой майор.

— Конфисковать бы их оружейный арсенал, — поморщился полковник.

— Да там сам черт ногу сломит, — посетовал Жаверов. — Это надо с каждой отдельной штуковиной разбираться — где бутафорская, а где — нет… Киношники — они же часть фальшивым делают, а часть покупают с рук у коллекционеров… И эти самые пистолеты вполне могли у кого-то приобрести…

— А потом хранили их вместе с боевыми патронами, — покачал головой Видов.

— Художники, что с них взять, — протянул майор. «Художники» он произнес как ругательное слово.

— Значит, убийство Иннокентьевского во всех деталях совпадает с прошлым? С тем, где Войномирова этого грохнули?

— Не совсем, — отвечал Жаверов. — На этот раз убийца стрелял дважды. Видимо, сначала выстрелил с расстояния, как на настоящей дуэли. А потом подошел к лежащему, еще живому, режиссеру вплотную и добил его.

— Хорошенькая дуэль, — поморщился полковник. — И он вновь предоставил жертве шанс стреляться с ним на равных?

— Как будто бы, — сказал майор. — Но, как и в случае с Войномировым, пуля в пистолете жертвы осталась неиспользованной.

— Что же это они оба даже не попытались спастись? — недоверчиво заметил Видов. — Или все режиссеры — трусы?

— Как знать, — пожал плечами Жаверов. — Актеры точно — все. А режиссеры… Вот Овчинин — тот, который выжил, — человек, я бы сказал, отчаянной смелости…

— Все-то у них крайности. Либо отчаянная смелость, либо неспособность выстрелить в того, кто в тебя целится… А убийца, выходит, по-своему благороден. Это, конечно, тоже следствие повреждения рассудка, но тем не менее…

— Я вот в этом не уверен, — признался майор. — Помните, как было с Муминым? Две порции с ядом. Сам преступник явно не собирался жрать такое мороженое, но приготовил две порции… Видимо, тоже хотел обставить дело как дуэль…

— Ты к чему это ведешь? — хмыкнул Видов. — Что дуэль он разыгрывает по-настоящему, а в других случаях мухлюет?

— Так, может, и в дуэлях мухлюет? Может, он эти пули в пистолеты жертв уже задним числом подкладывает?

— Ну, это уж как-то слишком сложно, — усомнился полковник.

— На то он и поврежденный, как вы сами говорите, рассудком, чтобы идти на всякие такие усложнения… Он, вероятно, хладнокровно все это делает… С другой стороны, Овчинин описывал его, как весьма нервного…

— А ты уверен, что тот, кто приходил к Овчинину, — перебил подчиненного Видов, — наведывался и ко всем остальным?

— Если нет, то мы опять упираемся в версию психов-сообщников.

— Не просто психов, а актеров, — уточнил полковник. — Например, уборщик плюс тот, кто гримируется под самоубийцу.

— Не исключено, — согласился Жаверов, с неудовольствием ловя себя на мысли, что ему уже не хочется всерьез подозревать Лихонина — дядю такой прекрасной племянницы…

68

— А, вы тут как тут, — кивнул майор Жаверов артисту Носикову, в который уже раз нагнавшему его в одном из коридоров «Мосфильма».

— Вас трудно не заметить, — улыбнулся Носиков. — Даже когда вы без формы… А уж в этой фуражке…

— Жаль, что вы ничего другого позавчера не заметили, — перебил его Жаверов.

— Виноват, товарищ майор, — поник артист. — Кабы я знал, так уж, конечно бы…

— Я вас ни в чем не виню, — счел необходимым сказать майор, — тем более что одну жизнь вы уже спасли… Но все-таки вы согласны, что оплошали, когда делали свои выводы? С Овчининым вы угадали, молодец, ну а Иннокентьевского почему же упустили?

— Упустил, — печально согласился Носиков. — Когда я перебирал разные произведения, которые у нас экранизировали, я, конечно, вспомнил о «Герое нашего времени». И сразу на ум пришел одноименный фильм Ростоцкого. А Ростоцкий, знаете, экранизировал не те части романа, где Печорин кого-то убивает… Вот я и решил, что Ростоцкому ничего не грозит, и, думаю, правильно решил… Но совершенно, представьте, вылетело из головы, что еще задолго до Ростоцкого Иннокентьевский снял «Княжну Мери». Именно там была дуэль эта проклятая…

— Ясно, — вздохнул Жаверов. — Ну, не огорчайтесь, товарищ Носиков, вы и так помогли, чем могли… Это вообще наша работа — предотвращать, так что… Хотя вы вот говорили про какие-то отряды, которые недурно бы собрать… Вроде дружинников, как я вас понял… Ну и как с этим?

— Увы, никак, — развел руками актер. — Никто не захотел с этим связываться.

— Значит, вы один-единственный на студии такой энтузиаст? — добродушно усмехнулся майор.

— Выходит, один… Я бы, конечно, за Иннокентьевским тоже пронаблюдал бы, как за Овчининым, — горячо заговорил Носиков. — Но не ожидал ничего подобного… Думал, если убийца снова пойдет на дело, то опять на Овчинина покусится… А он вон чего выкинул!

— А вы не допускаете, — спросил Жаверов, — что Иннокентьевского убил не тот, кто приходил к Овчинину?

— А кто же? — удивился актер. — То есть кто тогда, если не он?

— Сообщник, — просто сказал майор.

— Сообщник, — повторил Носиков и схватился за подбородок. — Хм, а почему бы и нет?.. Я же и сам раньше думал, что он, может, и не один действует… Но после того как я его практически увидел — со спины, правда, — я почему-то перестал о сообщниках думать. Я ведь и какую-то часть его разговора с Григорием Михайловичем слышал. Из этого выходило, что вряд ли такому психу станет кто-то помогать…

— Вы тоже считаете, что он — псих?

— Ну а кто ж еще, товарищ майор? Призраком себя называет и так далее…

— Может, он так шутит? Вернее, издевается…

— Ну, не знаю, товарищ майор, — протянул артист. — Стало быть, вы не исключаете сообщника?

— Не исключаю, — подтвердил Жаверов.

— А знаете, что мне сейчас в голову пришло? — широко улыбнулся Носиков. — Только не смейтесь! Я вот подумал, что вы и меня очень даже можете подозревать… Мол, ходит тут какой-то такой, живо интересуется следствием и вообще на детективах помешан. И когда на Овчинина было покушение, он тут как тут! Это же гениальное алиби, не правда ли? Я, мол, спас очередную жертву, меня теперь нельзя подозревать! А сам после этого иду и убиваю кого-то уже по-настоящему. А визит к Овчинину — это все для отвода глаз, чтобы подозрения отвести…

— Ну и фантазия у вас, товарищ Носиков! — рассмеялся майор. — Тогда этот ваш напарник — какая-то исключительно благородная личность, если ради того, чтобы алиби вам обеспечить, он с открытым, так сказать, забралом заявился к известному режиссеру и стал ему угрожать… Его же теперь опознать могут.

— Так ведь опознали уже, — напомнил актер. — Воскресший Топорков к Овчинину явился — вот что получается. То есть, если б мы действительно были напарниками, этот его невероятный фокус и впрямь мог бы обеспечить алиби и мне, и ему самому, кем бы он там на самом деле ни был…

69

Режиссер Овчинин по-прежнему пренебрегал правилами собственной безопасности — словно нарочно, подолгу оставался на территории студии в одиночестве и задерживался по вечерам.

Пару раз он ловил артиста Носикова на том, что тот продолжает приглядывать за ним, и отнесся к этому крайне негативно. В первый раз он всего лишь сухо заметил актеру:

— Товарищ Носиков, прекратите свои наблюдения. Мне это неприятно, понимаете, когда за мной шпионят. Знаю, вы делаете это из благородных побуждений, но тем не менее прошу вас прекратить.

Во второй раз режиссер был более строг:

— Я вас, кажется, просил оставить меня в покое…

— Но, Григорий Михайлович… — взмолился было актер, однако Овчинин резко оборвал его:

— Никаких «но»! Слышать ничего не желаю. Я вас и впрямь хотел снять в следующем фильме, но теперь уже не знаю…

— Товарищ Овчинин, — укоризненно произнес Носиков, — как будто я об этом пекусь…

— Знаю, что не об этом, — кивнул режиссер, — однако благими намерениями дорога в любом случае вымощена сами знаете куда… Так что живите своей жизнью. Да и что с того, если меня, допустим, убьют? Для вас-то это разве большая потеря будет? Вы ведь даже не рветесь у меня сниматься. И экранизации Шекспира вам не нравятся…

— А вы не подумали, Григорий Михайлович, — обиженно возразил актер, — что меня потом совесть замучает, если с вами действительно что-то произойдет… Я же всю жизнь буду себя винить: мол, мог помочь и не помог!

Овчинин усмехнулся:

— Что ж, если у вас такая суровая совесть, то, когда она пристанет к вам насчет меня, вы ей скажите: «Я все сделал, чтобы ему помочь, но этот надменный осел Овчинин не позволил мне этого. Так что с меня взятки гладки». Вот и вся недолга, товарищ Носиков.

— Эх, Григорий Михалыч, Григорий Михалыч, — скорбно произнес артист. Но все-таки оставил Овчинина в покое — своих вечерних наблюдений за ним уже не возобновлял.

Однако после этого разговора оставшийся без опеки Носикова режиссер и сам прекратил свои демонстративные одинокие задержки по вечерам. Теперь он почему-то уходил вместе со всеми, хотя никто в его съемочной группе не придал этому значения. Если об Иннокентьевском действительно могли сказать, что он не на шутку опасается встречи с убийцей, то заподозрить Овчинина в трусости не мог ни один знавший его человек.

Общее мнение об Овчинине было таким, что это человек себе на уме. Он всегда все сделает по-своему и проявит полное равнодушие к тому, как расценит тот или иной его поступок кто-то другой.

Однажды к режиссеру в павильон зашел майор Жаверов, чтобы поговорить с ним с глазу на глаз во время перерыва.

— Слушаю вас, товарищ майор, — бесстрастно сказал объявивший перерыв Овчинин, садясь в кресло и закуривая. Жаверову он не предложил ни стул, ни сигарету.

— Товарищ Овчинин, — начал майор, — я зашел только напомнить вам о необходимых мерах предосторожности… После недавней гибели вашего коллеги, режиссера Иннокентьевского, нельзя исключать вероятность того, что убийца снова заявится к вам. От него, как вы сами понимаете, всего можно ожидать…

— Ха! — воскликнул режиссер. — Это вас артист Носиков подослал?

— Меня никто не подсылал! — резко отрезал Жаверов.

— Извините, — кивнул Овчинин, — не так выразился. Я хотел сказать: это он вам передал, что я, дескать, не соблюдаю мер предосторожности?

— Я пришел по собственной инициативе просто предупредить вас, — сухо сказал майор. — Не приказываю, не умоляю и не действую по чьему-либо наущению, а всего лишь прошу вас: берегите себя. Всего доброго.

Жаверов покинул павильон в полной уверенности, что режиссер теперь нарочно станет выказывать свою неразумную смелость.

Однако майор ошибся. Овчинин на самом деле всегда поступал не благодаря или вопреки чему-то, а только так, как считал нужным. О том же, почему он так считает, режиссер предпочитал ни с кем не объясняться.

70

Поздним вечером, когда «Мосфильм» опустел, в седьмой павильон осторожно проник уборщик Лихонин. Он подошел к световому прибору, стоящему неподалеку от входа и направленному лампой на противоположную — самую дальнюю — стену. Лихонин несколько раз подряд включил и выключил свет, после чего замер в ожидании.

Через полминуты из-за декораций вышел Топорков.

— Приветствую, Василий Николаевич, — с улыбкой сказал он, подходя к уборщику.

Лихонин тоже улыбнулся и кивнул.

— Никак соскучились? — лукаво спросил его Топорков.

Лихонин с готовностью кивнул.

— Я думаю, не столько по мне, сколько по моим замечательным вылазкам, не так ли? — Топорков наклонил голову набок.

Лихонин кивнул с еще большей готовностью.

— Мне и самому надоело медлить, — с досадой произнес Топорков. — Но, понимаете ли, Василий Николаевич, я всерьез нацелился на Овчинина. Прямо покоя он мне не дает. С тех пор как в первый раз я не успел его заколоть, только о нем проклятом и думаю… Мне казалось, надо пока на остальных перейти — их все-таки еще хватает… Но, верите ли, расправа с Иннокентьевским не принесла мне никакого удовлетворения… Овчинин, что и говорить, пока единственный мой достойный противник. И я должен, должен с ним покончить! Пока я с ним не разберусь, за других не примусь, извините за рифму… Такой я себе теперь обет дал: первым делом — Овчинин! Остальные режиссеришки — потом… Знал бы ему цену заранее, конечно, первым бы его и ухлопал… Но он мне только сейчас раскрылся. Когда я у него на кинопробах был, то не заметил, что это такая уж сильная личность… Да я, впрочем, тогда всего одну минуту его и наблюдал-то и всего одно слово от него услышал: «Следующий!»

Лихонин поморщился.

— Ага, вижу, он и вам не нравится, — обрадовался поддержке Топорков. — Впрочем, он никому не нравится. Слишком высокомерный… Так что о нем, думаю, никто и не всплакнет. А вы как мыслите?

Лихонин изобразил усмешку: конечно, кто же о таком плакать станет…

— Мало того что он высокомерный, — неприязненно продолжал Топорков, — он еще и хитрый… Трусливым его не назову — это, очевидно, не так. Но хитрый — весьма и весьма… Как-то вот он предвидел, что второй раз я с ним только через какое-то время пожелаю увидеться. И не успел я еще этого пожелать, а он вдруг резко меняет стратегию: осторожным становится… Как будто специально, чтобы меня позлить…

Лихонин приложил ладонь к шее и изобразил: может, все-таки за свою шкуру опасается?

— Это не основной его мотив, — покачал головой Топорков. — Если такой мотив вообще у него есть… Убежден, он делает это все лично для меня — устраивает спектакль, как Гамлет устраивал Клавдию. Видно, хочет мне показать и доказать, кто тут «истинный Гамлет»! Он сам, мол, со Свистуновским своим… И пока он своего добивается. Я, как видите, в замешательстве. Ума не приложу, как к нему подобраться…

Лихонин изобразил одной рукой тряпку и потряс на нее из другой руки, как из бутылки. А затем обхватил себе рот.

— Да здесь даже хлороформ нет возможности применить, — вздохнул Топорков. — Он, говорю же, один не остается… Не при свидетелях же его усыплять или тем более закалывать…

Лихонин стал тыкать указательным пальцем в грудь: мол, может, я смогу чем-то помочь?

— Даже не знаю, — с сомнением отозвался Топорков. — Не сомневаюсь, что вы бы смогли, но для вас это небезопасно… Вас ведь уже брал на подозрение майор этот… как там его?.. Нет, Василий Николаевич, не надо вам рисковать…

Лихонин усердно замотал головой: я не боюсь и хочу рискнуть!

Топорков еще раз глубоко вздохнул:

— Вы уверены?

Да, да, да! — радостно закивал Лихонин…

71

Следующим вечером, когда освобождался седьмой павильон, Лихонин стоял неподалеку от входа с ведром и шваброй. Завидев выходящего Овчинина, он выдвинулся вперед и поманил его пальцем.

— Что такое? — нахмурился Овчинин, но все-таки подошел.

Лихонин вытащил из кармана раскрытый блокнот и показал ему запись: «Задержитесь, пожалуйста».

— Зачем? — спросил режиссер.

Лихонин перевернул страницу: «Узнаете».

— Да не хочу я ничего узнавать! — взорвался Овчинин. — Если не хотите говорить толком…

Тут режиссер осекся и замолчал, увидев, что Лихонин в одну секунду стал багровым. Кулаки уборщика с силой сжались и слегка затряслись, хотя он и не пытался их поднять.

— Да, вы не можете говорить, я помню, — перешел на более спокойный тон Овчинин. — Но что вам стоило написать подробно, что вам… вас… Нет, я вообще не понимаю и не хочу понимать, зачем это я должен сейчас задерживаться!..

Кто-то из съемочной группы подошел к режиссеру:

— Григорий Михайлович, что-то не так?

— Все в порядке, — отмахнулся Овчинин. — Идите-идите, не беспокойтесь… Всего доброго, до завтра.

— Ну, хорошо, — пожал плечами коллега. — До свиданья, до завтра.

— Так вот, — продолжил Овчинин, обращаясь к Лихонину, — откровенно говоря, я вообще не понимаю, зачем вам понадобилась эта демонстрация: стать уборщиком! Почему вы так сразу уверовали в свою невостребованность? Во-первых, любого актера можно переозвучить — я сам постоянно это делаю. Конечно, с немыми актерами вроде вас у меня не было опыта работы… Но сколько я знал актеров разговаривающих, которые были ничем не лучше немых! Их постоянно приходилось переозвучивать, и не мне одному… Во-вторых, дорогой товарищ, почти в каждом фильме есть достаточное количество бессловесных ролей. Конечно, в основном это роли крохотные, но все-таки работа… Слышали такую фразу: «Нет маленьких ролей — есть маленькие актеры»?.. Михаил Семеныч Щепкин… Словом, если вы ко мне по поводу возвращения в профессию, то, пожалуйста, я готов вам помочь… В моем фильме уже все роли распределены, но я поговорю с другими режиссерами… Однако, друг мой, вам стоит быть поуважительнее. Никто не злорадствует по вашему поводу, так что зря вы строите из себя униженного и оскорбленного… Швабра эта, ведро… И уж совсем необязательно разыгрывать эту сценку с блокнотом. Если вы хотите разговора, заготовленными ответами в любом ведь случае не обойдетесь… Давайте-ка с вами сейчас присядем — где бы только?.. Да вот здесь хотя бы, в павильоне. — Овчинин обернулся к дверям, у которых уже никого не было. — Сядем, значит, и я буду спрашивать, а вы мне коротко писать в вашем блокноте ответы. Договорились?

Лихонин кивнул.

— Ну, так пройдемте же. — Овчинин энергичным шагом проследовал в павильон.

Лихонин нерешительно пошел за ним.

— Присаживайтесь. — Режиссер подвинул уборщику стул.

Лихонин сел. Овчинин поставил второй стул рядом и уселся так, чтобы удобно было видеть лицо, руки и блокнот уборщика во время разговора.

— Итак, — начал Овчинин, — для начала я предлагаю вот что. Завтра же пойдите в отдел кадров и увольтесь с этой вашей работы. Хорошо?

Лихонин оставался недвижим.

— Вы слышите? — настаивал Овчинин. — Сделаете, как я говорю?

Лихонин пожал плечами.

— Друг мой, — покачал головой режиссер, — я вас не понимаю. Вам жалко расстаться со шваброй? Если так, то…

Внезапно громко хлопнула дверь — Овчинин с Лихониным одновременно обернулись на шум.

На пороге стоял Топорков в костюме Гамлета.

72

Топорков сделал большой шаг в сторону сидящих и провозгласил:

— Кто тут, горюя, кричит на целый мир, так что над ним участливо толпятся в небе звезды, как нищий сброд? К его услугам я, принц Гамлет Датский…

— Та-ак, — протянул Овчинин. — Вторая серия, значит?.. Только вы, товарищ Гамлет, процитировали сейчас фрагмент из последнего действия. Может, немного раньше стоило начать? И какую роль мы уготовим моему другу? — Режиссер обернулся к Лихонину. — Вы, верно, не заметили, но сегодня я не один…

— Вижу, — усмехнулся Топорков. — Так ведь один вы уже и не остаетесь.

— Что поделать, — отвечал режиссер. — Тянусь к людям на старости лет. Одиночество мне уже трудно переносить…

— Врете! — выкрикнул Топорков. — Вы боитесь! Боитесь меня!

— Вас? — насмешливо переспросил Овчинин. — Принца Гамлета Датского. Призрака актера Топоркова… Нет, вы видели? — Режиссер обернулся к уборщику. — И текст-то прочитать как следует не умеет, а претендует на то, чтобы страх внушать… Побойтесь бога, милый вы мой, — продолжал он, обращаясь к Топоркову. — Вы слишком много о себе думаете. С чего это я буду вас бояться? Смех да и только…

— Хотя бы вот с чего! — воскликнул актер и выхватил из ножен рапиру.

— О! — воскликнул Овчинин. — Сегодня захватили ножичек подлиннее?

— Да, — подтвердил Топорков, — потому что сегодня я назначил вас Лаэртом. Можете считать, что вы смогли увеличить свою значимость в моих глазах… Из Полония стали Лаэртом!

— Но до Клавдия все же еще не дотягиваю? — усмехнулся режиссер. — Однако вы не ответили, кем назначите моего друга Василия. Раз уж вы возомнили себя режиссером, дайте и ему роль. Может, он будет Озриком?

— Это дело касается только нас двоих! — отрезал Топорков. — Меня и вас.

— Полноте, Озрик нам не помешает, — возразил Овчинин. — Он и в пьесе никому не мешал.

— В этот раз, Григорий Михайлович, вы меня не заговорите, — неприязненно произнес актер. — Вам осталось жить несколько минут — так и знайте. Сегодня я вас точно заколю!

— Заколете? — приподнял брови Овчинин. — Помилуйте, вы опять запамятовали первоисточник? Гамлет заколол именно Полония, а с Лаэртом у них был поединок. Так что потрудитесь и мне вручить рапиру, тогда и продолжим. Но должен вас предупредить: в молодости я недурно фехтовал.

— У меня только одна рапира, — покачал головой Топорков.

— Значит, подыгрывать я вам не буду, — сказал Овчинин.

— Вас никто и не спрашивает, — брезгливо отозвался актер.

— Вот вы как действуете, — протянул режиссер. — Даже рисковать не желаете… Какой же вы Гамлет?.. Знаете, поначалу я еще сомневался: может, вы хоть и плохой актер, но близки к шекспировскому герою своей собственной историей… Однако теперь я понимаю: ничего от благородного мстителя в вас нет, ничегошеньки! Так и знайте!

В этот момент Лихонин встал с места и, ни на кого не глядя, поспешно вышел из павильона. Овчинин и Топорков проводили его взглядами.

— Не боитесь, что он сейчас позовет на помощь? — поинтересовался режиссер.

— Не боюсь! — усмехнулся Топорков.

— Что ж, хоть какая-то смелость, — сказал Овчинин. — А рапиру-то ядом смазали?

— Ядом была смазана рапира Лаэрта, — гордо пояснил актер.

— Однако в ходе поединка Гамлет и Лаэрт обменялись рапирами, — напомнил Овчинин. — Впрочем, о чем я говорю? — махнул он рукой. — Вы ведь предпочитаете оставить Лаэрта вовсе без рапиры. Слишком вольно вы обращаетесь с классикой, вот что я вам скажу. Понимаю, вы надеетесь, что убьете меня, и о вашей постыдной подтасовке никто не узнает. А как же Василий Лихонин, который сейчас вышел? — кивнул режиссер в сторону двери.

— С Василием Лихониным я как-нибудь разберусь, — хищно улыбнулся Топорков.

Вдруг уборщик так же спешно вернулся обратно. В вытянутой руке он держал вторую рапиру.

73

— Вот спасибо! — воскликнул Овчинин. — Вы и впрямь настоящий друг, Василий.

— А вы уверены, что он принес ее вам? — насмешливо спросил Топорков, глядя на нерешительно остановившегося поодаль Лихонина.

— Ну а кому же, если не мне? — хмыкнул Овчинин. — Вы же на меня нападаете, а не на кого-то еще.

— А может, он тоже хочет вас пронзить, так же как и я? — усмехнулся Топорков.

— Да что вы городите! — поморщился режиссер. — Василий, я вас еще раз благодарю. Можете вручить мне оружие.

Лихонин подошел к Овчинину и протянул ему рапиру.

— Василий Николаевич… — растерянно сказал Топорков.

Лихонин робко взглянул на него и пожал плечами. Овчинин заметил это и слегка нахмурился.

— Василий, может, у вас и яд есть? — спросил режиссер.

Лихонин развел руками и покачал головой.

— Ладно, — вздохнул Овчинин, — обойдемся тем реквизитом, который есть…

Режиссер вскочил с места и ловко перебросил рапиру из одной руки в другую.

Топорков, сам того не желая, слегка отступил.

— Как там по тексту-то?.. — на мгновение задумался Овчинин. — А! В глубине души, где ненависти, собственно, и место, я вас прощу. Иное дело честь: тут свой закон, и я прощать не вправе, пока подобных споров знатоки не разберут, могу ли я мириться…

Режиссер подскочил к Топоркову, и тот еле увернулся от его резкого выпада.

— Вы что, с ума сошли? — закричал Овчинину актер.

— С ума сошли вы, — весело ответил Овчинин, — это ведь вы у нас Гамлет! Защищайтесь!

Топорков скрестил с ним рапиру, и на какое-то время стали слышны только звон оружия и тяжелое дыхание дерущихся.

Наконец Топорков не выдержал: он внезапно отбежал от противника и оперся свободной рукой о стену, желая отдышаться.

Овчинин не стал его нагонять.

— Нет, теперь я вижу, — тоже переводя дух, произнес режиссер, — что в вас и правда есть что-то от Гамлета… «Он тучен и одышлив», помните? Вы, конечно, отнюдь не тучны, но одышливы — прямо не по годам, я бы сказал…

Топорков вдруг издал непонятный крик и с вытянутой вперед рапирой бросился на Овчинина.

Схватка продолжилась.

Отошедший на безопасное расстояние Лихонин напряженно следил за поединком. В какой-то момент ему показалось, что Топорков начинает брать верх. Актер и сам это почувствовал и в приливе радостной самоуверенности задекламировал:

— На этот раз, Лаэрт, без баловства. Я попрошу вас нападать, как надо. Боюсь, вы лишь играли до сих пор.

— Вы думаете? Ладно, — отозвался Овчинин и через две секунды воскликнул: — Так вот же вам!

Рапира вонзилась Топоркову в бок — тот истошно закричал, схватившись за рану рукой и отбегая в сторону.

Лихонин скривился от ужаса, но как завороженный смотрел на дорожку из крупных капель крови, оставленную за собой Топорковым.

— Вот теперь мы должны поменяться рапирами! — крикнул Овчинин и стал приближаться к раненому.

— Не подходите! Не подходите ко мне! — заорал Топорков. — Я ранен!

— Все как в пьесе, — изумленно сказал Овчинин. — Вы разве не этого хотели?

— А вы… хотите, чтобы Лаэрт… убил Гамлета? — отчаянно выкрикнул Топорков. — Так тоже не было… в пьесе.

— Вы ошибаетесь, в пьесе именно так и было, — возразил Овчинин. — Правда, Лаэрт там тоже умер, а этого в наших теперешних обстоятельствах мне, признаться, не хочется…

— Ну вот и… вот и… — забормотал Топорков, не зная, что сказать. В конце концов он молча выбежал из павильона, сгибаясь пополам и старательно сдерживая рвущийся наружу стон.

— Вот тебе и призрак, — насмешливо сказал Овчинин, повернувшись к Лихонину.

Уборщик выглядел крайне подавленным.

— Знаете что, — сказал ему режиссер. — Давайте-ка никому не будем говорить, что здесь сегодня произошло. Сделаем вид, что ничего не было. Хорошо?

Лихонин с готовностью несколько раз кивнул, робко улыбнулся Овчинину и поспешил покинуть павильон.

74

— Что ж это вы, Василий Николаевич, — морщась от боли, говорил Топорков, пока Лихонин обрабатывал ему йодом рану. — Зачем принесли ему рапиру? Он ведь мог меня убить!

Это была всего лишь царапина, пусть и глубокая. Закончив обработку, уборщик заклеил рану пластырем, и Топорков с облегчением опустил задранную рубашку с огромным алым пятном.

Лихонин вздохнул, достал блокнот и быстро написал: «Принес, чтобы все по-честному».

— По-честному! — фыркнул Топорков. — А Гамлета он мне по-честному дал сыграть? По-честному отдал роль бездарному Свистуновскому?.. А вас, Василий Николаевич, по-честному, что ли, все эти режиссеришки перестали снимать?

Лихонин написал: «К Г.М. у меня лично нет претензий».

— К Г.М.! — опять повторил Топорков. — Он уже для вас Григорий Михайлович! Что он вам такого успел наплести до меня?

«Он обещал мне работу», — написал Лихонин.

— Работу! — поморщился Топорков. — Полы у него дома помыть?

Лихонин нахмурился: «Нет, вернуться в кино!»

— Экие большие буквы, — проговорил Топорков, глядя на запись. — Да, вы, конечно, изголодались по работе, и я вас очень понимаю… Но, Василий Николаевич, миленький, неужели вы ему поверили?

Лихонин пожал плечами и написал: «А зачем ему врать?»

— Но это же режиссеришка! — ответил Топорков. — Все они обещают и потом не выполняют. С чего вы взяли, что Овчинин лучше остальных?

Лихонин написал: «Он отнесся ко мне по-человечески. Первый человек с того самого случая». Потом подумал немного и дописал: «После вас».

Топорков прочитал и тут же выпалил:

— Вот именно: «после меня»! Этим первым человеком был я, именно я! А он уже второй… И простите, что разбиваю ваши иллюзии, но надежды на него никакой. А на меня вы можете рассчитывать! Я тоже актер, я ваш брат по несчастью… У вас они отняли голос, а вместе с ним и профессию. У меня они отняли жизнь!.. Я не хочу сказать, что настрадался больше вашего, но я был так рад встретить в вашем лице такого верного… друга, соратника… А сегодня какой-то Овчинин напел вам сладким голосом, и вы сразу встали на его сторону!

Лихонин покачал головой и написал: «Я не вставал на его сторону. Я хотел, чтобы вы сражались на равных. По-моему, он этого заслужил».

— А по-моему, нет! — воскликнул Топорков. — Что вы на это скажете? Сражаться с ним все равно буду я, а не вы!

Лихонин с угрюмым видом написал: «Я к нему больше не пойду. Я теперь не могу смотреть ему в глаза. И помощью его не воспользуюсь».

— Скажите, какой вы деликатный, — разочарованно протянул Топорков. — И даже помощью не воспользуетесь… По-моему, вы просто сами прекрасно понимаете, что никакой помощи вам не будет! Не хотите, видно, разочаровываться в золотом человеке Овчинине… Ну ладно… Только я ведь на вас рассчитывал, Василий Николаевич, — уже другим голосом сказал после паузы Топорков. — Как я теперь к нему подберусь?

Лихонин написал: «Может, не надо больше к нему подбираться? Двух попыток достаточно. Пусть живет».

— Ну уж нет! — Топорков вскочил на ноги и тут же снова схватился за больной бок. — Он пролил мою кровь, а я пролью — его! И это неизменно. С вами или без вас, Василий Николаевич, но я сделаю это!

Окончательно помрачневший Лихонин написал: «Значит, без меня».

— Ну, и всего доброго, — буркнул Топорков и нарочно повернулся к уборщику спиной.

Лихонин неподвижно посидел на месте еще полминуты, после чего встал и ушел, понурив голову.

75

Следующим вечером в темном павильоне, где сутки назад Лихонин оставил Топоркова, кто-то стал подавать условные сигналы: определенным образом включать и выключать свет.

— Вы все-таки пришли! — послышался радостный голос из-за декораций. — А я в вас и не сомневался, Василий Николаевич…

Топорков вышел на свет и осекся. Рядом с понурившимся Лихониным стояла необычайно миловидная девушка, с интересом смотрящая на Топоркова.

— Василий Николаевич… — растерянно пробормотал последний, нерешительно приближаясь к уборщику и барышне. — Как это понимать?.. Я же вас просил: никому ни слова…

— Простите дядю Васю, — с милейшей улыбкой сказала вдруг девушка и протянула Топоркову руку. — Меня зовут Маруся, я племянница дяди Васи…

— Очень приятно, — не слишком уверенно проговорил Топорков и аккуратно пожал Марусину руку. — Я — Петр.

— Знаю, знаю, — закивала Маруся. — И еще раз прошу за дядю Васю прощения… Он и сам просит. Верно, дядя Вася?

Лихонин коротко кивнул.

— Он вам про меня не рассказывал, — продолжила Маруся, обращаясь к Топоркову, — но зато мне он рассказывает все. У нас нет друг от друга тайн. Мы проживаем вместе, мы самые родные друг другу люди, понимаете? Других родственников у меня нет… В общем, он не мог не рассказать мне про вас, Петр, но, честное слово, вам не о чем беспокоиться! Я никому ничего про вас не скажу, можете мне поверить… И потому, что вы друг дяди Васи, и потому, что… Знаете, я вами прямо восхищаюсь! — неожиданно заключила девушка.

— Да что вы… — не поверил Топорков.

— Правда-правда, — закивала Маруся. — Вы ведь единственный из актерской братии, кто дал отпор этим противным, нахальным, бесцеремонным кинорежиссерам. Своими… я бы сказала, акциями вы воздаете представителям этой отвратительной профессии за все то, что они сделали с такими, как… дядя Вася и многие другие… Я думаю, вы уже вошли в историю кино — пусть не как звезда экрана, но как подлинный кумир всех угнетенных актеров. Даже если о вас не станут писать книги (хотя я уверена, что они появятся), все равно из уст в уста, от одного поколения артистов к другому будет передаваться прекрасная воодушевляющая быль о Призраке «Мосфильма»…

— Что касается призрака… — начал было Топорков, но Маруся перебила его:

— Петр, мне не важно, призрак вы или нет! Что бы там ни было, значение имеет только то, что вы делаете. А делаете вы замечательное дело!

— Спасибо, — растрогался Топорков. — Слышать такие слова от такой красавицы… у которой к тому же так великолепно поставлена речь… Вы, вероятно, тоже актриса? Может быть, учитесь в театральном?

— Нет, — покачала головой Маруся. — Актерство не для меня, при всем моем уважении к тем, кто занимается столь благородным искусством. Я просто с детства насмотрелась на дядю Васю и поняла, что я так не смогу. Я не смогу вечно унижаться перед гадкими режиссерами… То есть я всегда безмерно уважала дядю Васю и выбранную им стезю, но во мне самой не настолько силен этот энтузиазм… и как еще говорят — горение!.. То есть, например, дядя Вася при его уме, энергичности, обширных способностях… Да он мог бы стать кем угодно! Кем захотел бы, тем и стал… Но любовь к драматическому искусству была настолько сильна в нем, что он, заранее прекрасно сознавая все тяготы и горести, присущие этой профессии, не мог не выбрать ее… Перед такими людьми можно только благоговеть, не правда ли?.. И перед такими, как вы, — тоже…

— Вашему дяде невероятно повезло, что у него такая племянница, — проговорил Топорков, зачарованно глядя в большие Марусины глаза.

— Что вы, это мне с ним повезло! — возразила Маруся и еще раз ослепительно улыбнулась Топоркову.

76

— Ой, что это я? — вдруг будто очнулся Топорков. — Проходите, пожалуйста, сюда — там у меня столик, стулья, чай, все, что надо…

Лихонин с Марусей проследовали за декорации и обнаружили там множество аппетитной снеди, расставленной на столе.

— Вот это да! — захлопала в ладоши Маруся. — Откуда у вас столько дефицита?

— Из буфета, — скромно отвечал Топорков.

— Однако вас, киношников, неплохо кормят, — обратилась девушка к обоим мужчинам. — А что же ты, дядя Вася, — она легонько толкнула его в бок, — никогда ничего не принесешь из вашего буфета?

Лихонин небрежно пожал плечами.

— Не догадался, видимо, — подсказал Топорков.

— Нет, не так, — возразила Маруся. — Он у нас просто слишком деликатный, чтобы заимствовать еду из буфета. И даже если он там себе что-то покупает, то за пределы студии не выносит… Верно, дядя Вася?

Лихонин сконфуженно отвернулся.

— Что ж, это делает Василию Николаевичу честь, — заметил Топорков. — А вот я отнюдь не такой деликатный. Беру по ночам в буфете что хочу и никаких денег не оставляю.

— И правильно делаете, — поддержала его Маруся. — Учитывая, сколько крови вам попортила советская кинематография, им бы следовало вас пожизненно бесплатно кормить…

Все трое сели за стол. Топорков разлил чай по большим чашкам, после чего придвинул к Марусе тарелки с сыром, колбасой, пирожными…

— Что вы, что вы, спасибо. — Маруся слегка зарделась — Топорков нашел, что от этого она стала еще прелестнее.

Мучительно стараясь отпустить ей какой-нибудь комплимент, Топорков наконец выдавил:

— У такого интеллигентного дяди и племянница соответствующая…

— Ой, что вы говорите! — Маруся засмеялась с набитым ртом и чуть не поперхнулась. Прожевав, она продолжала: — Петр, боюсь вас разочаровать, но я за собой ничего интеллигентного как раз не замечаю… Я простой парикмахер, если хотите знать.

— Прекрасная профессия, — зачарованно прокомментировал Топорков. — А что касается интеллигентности, — добавил он, подумав, — то и во мне ее, признаться, негусто…

— И очень хорошо! — снова одобрила Маруся. — Тому же дяде Васе моему, — с улыбкой покосилась она на все еще смущенного Лихонина, — интеллигентность эта самая всю жизнь только вредит… Вот он бы никак не смог убить кинорежиссера… Даже того самого, из-за которого у него голос пропал… Жаль, что тот уже умер.

— Почему жаль? — удивился Топорков.

— Потому что он заслужил наказания, а не обычной смерти, — пояснила Маруся. — Вот если бы вы его убили… — мечтательно проговорила она.

— Я бы конечно, — с готовностью отозвался Топорков. — Хотя бы для того, чтобы доставить вам удовольствие!

— Какой вы галантный, — признательно произнесла девушка.

— Сейчас мне один живой режиссеришка покоя не дает, — задумчиво проговорил Топорков.

— Овчинин, — кивнула Маруся. — Да, я его знаю. Я знаю все, что известно дяде. И даже то, как глупо он себя вел вчера… Когда саблю ему принес.

— Рапиру, — поправил Топорков. — Да, не ожидал я такого от Василия Николаевича… Кстати, Маруся, — он вдруг оживился, — может, хоть вы его уговорите еще раз Овчинина задержать? А то, я чувствую, теперь режиссеришку нашего вообще не выцепить…

— Я и сама уже пыталась дядю Васю уговорить, — вздохнула девушка. — Но он ни в какую… Однако у нас остается еще один способ.

— Какой же? — заинтересованно спросил Топорков.

— Теперь вашего Овчинина попытаюсь задержать я! — радостно объявила Маруся.

77

Следующим вечером члены съемочной группы, выходившие из третьего павильона, заметили стоявшую неподалеку девушку с необычайно стройной фигуркой. «Какая-то начинающая актриса», — подумали они.

По настоянию Лихонина Маруся надела большие черные очки, а волосы полностью спрятала под шляпу с широкими полями, как у Одри Хепбёрн в «Завтраке у Тиффани».

В таком виде она подошла к Овчинину, едва только тот показался в дверях павильона.

— Здравствуйте, Григорий Михайлович! — с милой улыбкой промолвила Маруся и протянула режиссеру руку в перчатке.

Овчинин растерянно пожал ее.

— Здравствуйте…

Овчинина трудно было застать врасплох, но Марусе это удалось. Осознав это, девушка, не теряя времени, продолжила свой натиск, против которого не устоял бы ни один мужчина:

— Григорий Михайлович! — Маруся слегка наклонила голову в знак признательности к знаменитому режиссеру. — А я к вам!

— Я уже понял, — против своей воли широко улыбнулся Овчинин.

— Могу я с вами поговорить? — Теперь Маруся склонила голову набок.

— Пожалуйста, — кивнул ей Овчинин.

— Здесь? — изумленно произнесла Маруся, нисколько не опасаясь, что режиссер заподозрит подвох. Он и не заподозрил.

— Ах ну да, — спохватился Овчинин. — Пожалуйста, пройдемте.

Он открыл дверь в павильон и пропустил ее вперед. Маруся окинула помещение взглядом и с удовлетворением убедилась, что в павильоне никого не осталось.

— Вот, прошу вас. — Режиссер поднес гостье стул.

— О, благодарю вас, — улыбнулась Маруся, присаживаясь.

Овчинин присел напротив.

— Вы так и не снимете очки? — не удержался он.

— Конечно. — Маруся исполнила его просьбу.

— Ого! — нескромно воскликнул режиссер. — Сударыня, да вы просто красавица! И зачем, спрашивается, потребовалось скрывать столь совершенное личико такими гипертрофированными стеклами? Очки-авиаторы — так ведь, кажется, эту модель называют?

— Возможно, — уклончиво ответила Маруся. — И спасибо, конечно, за комплимент.

— О нет, — покачал головой Овчинин. — Комплимент предполагает долю лести, я же лишь констатировал факт.

— Еще раз благодарю вас, — скромно сказала Маруся.

— Так чем, собственно, могу?.. — поинтересовался режиссер, даже не решаясь закурить в присутствии прекрасной незнакомки. — Да, и как вас, простите, зовут?

— Маруся, — не стала скрывать девушка.

— Прелестно… Маруся… — Овчинин словно попробовал это имя на вкус. — Вы, вероятно, актриса, Маруся?

— Нисколько, — покачала головой барышня. — То есть я совсем не актриса. И даже не хотела бы ею быть.

— Вы не устаете меня удивлять, я бы даже сказал — приятно удивлять, — развел руками режиссер. — Если вы мной заинтересовались и при этом вы не актриса, то я чувствую себя польщенным.

— Сейчас я вас, должно быть, разочарую, — перебила его Маруся. — Я не актриса, но то, что я вами заинтересовалась, все-таки связано с вашей профессией… Я ваша поклонница.

— Ушам своим не верю, — восхищенно всплеснул руками Овчинин. — Признаться, впервые в жизни слышу такие слова: «Я ваша поклонница». Причем от столь юной и столь обворожительной… Ну, да не буду вас больше смущать, хотя мог бы, не сходя с места, наградить вас еще десятками комплиментов…

78

— И поскольку я ваша поклонница, — невозмутимо продолжила Маруся, — то я к вам, конечно, не с пустыми руками… — Она полезла в сумочку и извлекла оттуда бутылку красного вина. — Вот, Григорий Михайлович! — Она со стуком поставила бутылку на стол.

— Что вы, не стоило, — расплылся в улыбке Овчинин.

— Стоило, стоило, — убежденно сказала Маруся. — У вас найдутся штопор, бокалы?

— Да, конечно, сейчас. — Режиссер вскочил с места и поспешно удалился за декорации. Через минуту он появился со штопором в одной руке и двумя бокалами в другой.

— Вы маг и волшебник, — с ироническим восхищением промолвила Маруся.

— Я кинорежиссер, — скромно уточнил Овчинин. — У нашего брата… — Тут он сделал паузу, поскольку откупоривал бутылку… — Готово! — удовлетворенно произнес он наконец, вытащив издавшую характерный звук пробку. — У нашего, говорю, брата, кинематографиста, всегда найдутся в закромах подобные принадлежности…

— Может, у вас и закуска найдется? — лукаво спросила Маруся.

— Боже милостивый! — Овчинин хлопнул себя по лбу. — Я с вами совсем голову потерял, дорогая Маруся… Сейчас принесу…

— Жду не дождусь, — промурлыкала девушка.

Еще через две минуты режиссер вернулся с большой тарелкой, на которой перекатывались несколько яблок.

— Замечательно, — одобрила Маруся.

Овчинин взял в руки бокал и торжественно произнес:

— Выпьем за наше знакомство, очаровательная Маруся!

— Я не против, — согласилась гостья. — Но вы можете сесть.

— Ни в коем случае! — Режиссер сделал отрицательный жест. — По такому прекрасному поводу я обязан выпить стоя.

— Однако я, с вашего позволения, останусь сидеть, — сказала девушка, беря свой бокал.

— Конечно! — гусарским голосом ответил Овчинин, после чего наклонился, аккуратно стукнул своим бокалом о бокал Маруси и залпом осушил свою порцию.

— Ну вот теперь и я могу сесть, — довольно произнес Овчинин.

Через несколько секунд его рука уже потянулась к Марусиной руке, но девушка, заметив это, непринужденно убрала ее под стол.

Режиссер осекся и чуть кашлянул:

— М-м, так вы, значит, моя поклонница?

— Я уже сказала, — сладкоголосо напомнила Маруся.

— И какая из моих картин вам импонирует в наибольшей степени? — спросил Овчинин, одновременно досадуя на внезапную вычурность своего языка.

— Конечно, «Гамлет», — немедленно ответила девушка.

— Прекрасный выбор, — одобрил Овчинин.

— Мне и пьеса всегда нравилась, — подхватила Маруся. — Особенно вот это место: «Не пей вина, Гертруда!»

— «Я пить хочу. Прошу, позвольте мне», — кивнул Овчинин. — Вам, наверно, и Шекспир в целом нравится?

— Не без этого, — согласилась барышня.

— А я, представьте, сейчас снимаю «Короля Лира»… Но до ключевых сцен еще не дошел, и даже некоторые актеры еще не утверждены… Вы, может, не поверите, но и Корделии у меня до сих пор нет…

— Охотно верю, — сказала Маруся.

— А знаете, Маруся, — продолжил режиссер, — я вот сейчас на вас смотрю и совершенно ясно вижу перед собой самую настоящую Корделию! Если бы вы согласились…

— …сняться в кино? — догадалась девушка. — Ну уж нет. Об этом и не просите.

— Очень жаль, — сказал Овчинин и вдруг схватился обеими руками за столик, так что едва не слетела посуда. — Что-то мне нехорошо… — с отчаянием прошептал режиссер.

79

В этот момент в павильон вошел Топорков.

— Ну наконец-то! — Маруся вскочила ему навстречу. — Я уже заждалась! Битый час беседую здесь о Шекспире…

Овчинин, не без усилий удерживающийся в сидячем положении, переводил отчаянный взгляд с Топоркова на Марусю.

— Что происходит? — наконец хрипло выдавил режиссер.

— А вы еще не поняли? — шагнул в его сторону Топорков. — Сейчас поймете… — И, резко изменив высоту и интонацию своего голоса, задекламировал: — «Средь нас измена! Кто ее виновник? Найти его!»

— Браво! — захлопала в ладоши Маруся. — Настоящий Гамлет! Таким я его всегда и представляла!

Овчинин усиленно замотал головой.

— Вы что-то хотели сказать? — учтиво осведомился Топорков.

— Без-дарно, — с напряжением проговорил режиссер. — Без-дарно…

— Нет, вы видели? — иронически обратился актер к Марусе. — Он и на смертном одре не успокоится… Настоящий Клавдий. Так что мы с ним друг друга стоим…

Внезапно Овчинин, который, казалось, через несколько секунд окончательно сползет со стула, заставил себя подтянуться и крепко схватился обеими руками за столик.

— Стало быть, сегодня вы все-таки повысили меня до Клавдия? — отчетливо спросил режиссер и даже сумел усмехнуться.

— Да, — сказал Топорков. — Простите уж, сразу не разглядел в вас короля, пусть и подложного. Это была моя ошибка. Если бы я сообразил вовремя, не пришлось бы наведываться к вам три раза.

Овчинин посмотрел на него глазами, в которых читалось: «Вы безнадежны», после чего перевел взгляд на Марусю:

— А вы?.. Как вы могли?.. Такая очаровательная девушка… Зачем вы связались с этим… Зачем вам это… Зачем?..

Маруся задумалась и вдруг шепнула Топоркову:

— Подскажите мне что-нибудь из «Гамлета». Что ему можно на это ответить?

После некоторой паузы Топорков неуверенно произнес:

— «Я, королева, пью за твой успех…»

— Отлично! — воскликнула Маруся, но тут же осеклась: — Нет, эти слова обращены к Гамлету… Впрочем, нашему Клавдию, — девушка посмотрела на обмякшего Овчинина, — они тоже кое-что подскажут…

С этими словами Маруся подошла к столику, налила в свой бокал вина и провозгласила в сторону Топоркова:

— Я, королева, пью за твой успех!

Осушив бокал, девушка аккуратно поставила его на стол.

— Почему же вы себе не подмешали яд? — страдальчески улыбнулся Овчинин. — Если вы Гертруда, то тоже должны… были…

— Мы интерпретируем Шекспира по-своему, — вступился Топорков.

— Я заметил, — сказал ему режиссер, стараясь придать своему голосу злобные нотки. — Гертруда отравляет Клавдия! Старик Вильям в гробу перевернется… А вы… вы, Гамлет доморощенный… Вы так и не пронзили меня рапирой… Опять все позабыли? Гамлет не только Лаэрта, но и Клавдия ранил отравленной сталью!

— Считайте, что я над вами смилостивился, — самодовольно парировал Топорков. — Довольно с вас будет и отравленного питья. Вы разделили участь вашего коллеги Мумина — радуйтесь!

Овчинин хотел сказать еще что-то, но только слабо махнул рукой.

— Вот и все, — тихо произнесла стоящая поодаль Маруся.

Топорков подошел вплотную к столику и, глядя в затухающие глаза режиссера, продекламировал:

— «Так на же, самозванец-душегуб! Глотай свою жемчужину в растворе!»

Глаза Овчинина закрылись, и он повалился со стула на пол.

80

Топорков печально смотрел на поверженного противника, как вдруг ему на шею внезапно кинулась Маруся.

— Вы мой герой! Просто молодец!

— Да ну, бросьте, — засмущался Топорков. — Это все вы… Это вы у нас героиня. И вы молодец.

— Однако план-то был ваш, — напомнила Маруся и впилась своими губами в губы актера.

Глаза Топоркова округлились, тогда как Марусины были блаженно прикрыты. Топорков мысленно пожал плечами и с удовольствием стал отвечать на страстный Марусин поцелуй.

Потом они долго стояли в обнимку, Топорков заметно смущался:

— Маруся, вы… вы…

— Мы с вами молодцы! — вдруг заключила девушка. — Давайте так? Тем более это правда. И мы друг друга стоим, верно?

— Я сомневаюсь, что я стою вас, — честно признался Топорков.

— Не скромничайте. — Маруся приподнялась на цыпочки и чмокнула его в нос. — Для меня вы действительно герой. Уверена, что и в любви вы так же хороши, как в мести…

— Вместе? — не понял Топорков.

— Я про вашу месть, — пояснила Маруся. — Вы же мстите за себя и за всех ваших натерпевшихся коллег вроде моего бедного дядюшки… Сознайтесь, наедине с девушкой вы столь же замечательны?

— Не знаю, — сказал озадаченный Топорков. — Вот сейчас мы с вами наедине вроде, так что вам виднее.

— Пока все хорошо, — с прелестной улыбкой проворковала Маруся. — Но мы ведь только начали…

— Что — начали? — не понял актер.

— Заниматься любовью, — без смущения отозвалась барышня.

— А мы уже это делаем?.. — вконец растерялся Топорков.

— По-моему, да, но я не уверена, — сказала Маруся. — Насколько я знаю, стоя это не делается. И в одежде тоже.

Такие откровенные намеки наконец придали Топоркову уверенности — наклонившись, он проворно взял Марусю на руки.

— О, это мне уже нравится! — одобрила она.

Топорков торжественно пронес девушку в глубь декораций и аккуратно уложил на просторный диван.

— Вы меня разденете? — прошептала она, глядя на кавалера снизу вверх широко распахнутыми глазами.

— Обязательно, — с восторгом отвечал Топорков и немедленно приступил к этой процедуре. — Какая вы… какая вы… прекрасная… — самозабвенно бормотал он, разглядывая открывающиеся ему прелести.

— И при этом, — добавила Маруся, — я еще девушка.

— Что ж, — самодовольно усмехнулся Топорков, — сейчас я впервые окроплю «Мосфильм» миролюбивой кровью…

— Петр… Петя… — томно тянула Маруся. — Идите ко мне, мой желанный…

Топорков стал торопливо снимать черный костюм Гамлета, под которым обнаружилось белое одеяние Пьеро.

— Сколько на вас всего… — посетовала Маруся.

— Я же не знал, что мне сегодня предстоит, — оправдался Топорков.

— Выходит, если бы я сама не начала, вы бы и не подумали? — разочарованно спросила девушка.

— Я бы не посмел, — сознался Топорков, замерев на месте.

— Ну раздевайтесь же, раздевайтесь! — поторопила Маруся.

Через минуту два обнаженных тела жарко прильнули друг к другу.

81

Полковник Видов строго смотрел на майора Жаверова. Тот понуро мял в руке фуражку.

— Садитесь, — небрежно предложил Видов. Майор сел. — Значит, еще одно наше кинематографическое светило закатилось, — вздохнул полковник. — Как же вы допустили?..

— Товарищ полковник, — отчаянно посмотрел на него Жаверов. — Ну кто мог предположить, что он такой настойчивый…

— Ах, вы и не предполагали даже? — повысил голос Видов. — Псих уже один раз покушался, и вы решили: раз он потерпел неудачу, значит, больше и не покусится… Жаверов, ну это же детское оправдание совершенно! Выходит, вы и никаких мер заранее не приняли после той, первой попытки? Так вас надо понимать?

Майор молчал. Ему было мучительно стыдно. Он чувствовал, что не сделал всего, что следовало сделать: не устроил засаду в павильоне Овчинина, не организовал наблюдение, не продумал операцию по поимке психа…

Возможно, преступник уже был бы в его руках, но что поделать, если именно в это время в жизни Жаверова появилась девушка, которую никак нельзя было упускать. Ради нее майор был готов на все: даже совсем лишиться работы, а не то что пожертвовать очередным киношным светилом…

Пока еще ничего не было: они только гуляли вместе, посещали кафе, кино… Но одно то, что такая ослепительная Маруся соглашается проводить столько времени с ним, жалким Жаверовым, приводило майора в восторг: подобных чувств он не испытывал за всю свою жизнь. Еще с юности Жаверов тянулся к красивым, самым желанным и видным девушкам, которые, естественно, не обращали на будущего майора никакого внимания. И вдруг одна из таких сверхкрасавиц что-то в нем разглядела! Ну как тут не позабыть обо всем на свете, в том числе и о постылой работе!..

Около недели они встречались каждый вечер. Только в последние два дня Маруся перестала с ним видеться. Без объяснений. Просто сказала майору по телефону: «Сегодня я не могу». И на следующий день тоже.

Жаверов даже не стал расспрашивать, почему именно Маруся не может. Он до смерти боялся показаться ей назойливым. Уж лучше он будет молча принимать и соглашаться со всем, что она скажет. Довольствоваться тем, что она сама захочет ему объяснить.

Майор не мог не признаться себе, что пока он не видит в Марусе каких-либо признаков ее влюбленности в него. Скорее всего, она проводит с ним время, потому что больше ей на данный момент не с кем… А как только подвернется кто-нибудь более достойный, она немедленно распрощается с майором.

Жаверов отдавал себе отчет в том, что все может закончиться таким плачевным для него образом. Но он питал надежду, что никого более достойного Маруся в ближайшее время не встретит. И будет продолжать гулять с Жаверовым по московским улицам месяц, два месяца, полгода, год… Майор был готов ждать сколько угодно!

И когда Жаверов наконец разглядит в Марусе признаки ее особого к нему расположения, он предложит ей расписаться. И она вполне может согласиться. Почему нет? Пусть даже у нее так и не появится любви к майору, но она привыкнет к нему, оценит силу его чувства, его постоянство, его предупредительность.

Исходя из этого, Жаверов положил себе за правило ничем не огорчать Марусю, не говорить ей ничего неприятного, тем более — боже упаси! — никогда не поучать ее, ни на чем не настаивать, принимать такой, какая она есть, и смиренно удовлетворяться этим, до поры до времени не претендуя на большее…

Он всегда будет с ней истинным джентльменом. «Джентльмен Жаверов» — звучит! «Леди Маруся» — звучит еще замечательнее. А уж «Маруся Жаверова»…

Само это сочетание дорогого для него имени с собственной фамилией заставляло майора блаженно жмуриться и преисполняться самых радужных надежд… Он будет, будет, будет счастлив. Должен быть. Ну неужели он этого не заслужил?..

82

— Вы заслуживаете самого строгого выговора!

Резкий голос полковника заставил Жаверова очнуться.

«Ну что за напасть? — мысленно поморщился майор. — Я уже даже лицом к лицу с начальством начинаю думать о ней… До чего это меня в конце концов доведет?..»

— Я заслуживаю, — только и согласился Жаверов вслух.

— Хоть какие-то зацепки у вас есть на данный момент? — спросил Видов, раздраженно закуривая.

— Никак нет, — тихо сказал майор. — С каждым разом все еще больше запутывается… Вчера все видели, что вечером Овчинина поджидала какая-то девушка…

— Девушка? — оживился Видов и откинулся на спинку кресла, тщательно затягиваясь сигаретой. — Так, значит, их все-таки несколько. И дамский пол среди них есть. Банда спятивших актеришек. Что скажешь, Жаверов?

— Ну, это уж слишком, по-моему, — вяло отозвался майор.

— Да что с тобой происходит? — недовольно напрягся полковник. — Где твой хваленый энтузиазм? Перед тобой серия групповых убийств, а ты как неживой!

— Ну, нет ведь еще никаких доказательств, что это групповые, — упирался Жаверов.

— А когда ты примешь это во внимание? Когда вахтер «Мосфильма» лично задержит на месте следующего убийства пятерых человек?

— Их уже пять? — невольно усмехнулся майор.

— Да прекрати, — скривился Видов. — Точнее говоря, отставить… Сам посуди: один, который гримируется под самоубийцу, — это раз. Потом уборщик этот твой — два. Теперь девушка… Слушай! — Полковник вдруг поднял брови, вдавил недокуренную сигарету в пепельницу и доверительно наклонился в сторону Жаверова: — Уборщик с кем живет? С племянницей! Вот тебе и девушка!

Майор вздрогнул. Ему это предположение даже не приходило в голову. Он вообще больше не рассматривал Лихонина как участника этого дела. Не говоря уже о Марусе… Мысль о ее причастности к чему-то порочному была для Жаверова не просто немыслимой — кощунственной.

— Да нет, я же ее видел, — стараясь не выдавать своего волнения, заговорил майор. — Абсолютно приличная барышня. Таких сейчас и не бывает почти…

— Это как раз и странно, — парировал полковник. — Откуда она такая взялась — уникальная? Причем с таким-то родственником?

— С родственником всего лишь произошел несчастный случай, и он вынужден был поменять работу, — мрачно напомнил Жаверов.

— Все-таки отбросил уборщика? — покачал головой Видов. — Напрасно, я ведь тебе говорил. В общем, сегодня же проверь и его, и эту девчонку. Вот если у обоих железное алиби на вчерашний вечер, тогда… Впрочем, нет, их и тогда нельзя освобождать от подозрений… Они меняются, Жаверов. В этом все дело. Не исключено, что и твой Носиков среди них…

— Да что вы, — страдальчески вздохнул майор. — Еще и Носиков теперь. Известный артист… Ему-то это зачем?

— Секта, — сказал Видов. — Условно говоря. Я раньше не задумывался над этим, но теперь размышляю и вспоминаю, когда сам сталкивался с театральными там разными людьми… Они же все не в себе. И вполне могут собраться в тайную группу единомышленников для осуществления преступного замысла.

— Единомышленников-злоумышленников, — пробормотал Жаверов.

— Именно! — подхватил полковник. — Как эти… помнишь?.. В Штатах-то не так давно были… Сектанты-хиппи, которые убивали там кого-то…

— Вы про банду Мэнсона? Ну это были опустившиеся бродяги, наркоманы к тому же… Подобное только в капстране возможно…

— Ну а с тем, что звездной болезнью и в нашей замечательной соцстране актеры могут страдать, ты тоже поспоришь? — спросил Видов.

Жаверов хотел возразить, что «звездная болезнь» — это уже что-то совсем другое и здесь неуместное, но промолчал. Упоминание полковником Маруси вконец охладило его к этому делу.

83

Вечером Жаверов наконец снова встретился с Марусей.

— Что вы такой подавленный сегодня? — спросила девушка после чересчур долгого молчания, воцарившегося во время их прогулки.

— Отвык от вас, — улыбнулся Жаверов, глядя на девушку. — Вот теперь тихо радуюсь.

— Очень мило, — без интонации сказала Маруся. — Ну а что нового в вашем знаменитом деле?

Майор махнул рукой:

— А-а… Как вы там вспоминали в прошлый раз из «Алисы в Стране чудес»? «Все страньше и страньше»… Вот и здесь тот же случай.

— Что вы говорите! — воскликнула Маруся. — И какие там новые странности появились?

— Девушка там появилась, — вздохнул Жаверов.

— Девушка? — удивленно протянула Маруся. — Девушка-убийца?

— Не знаю, — сказал Жаверов. — Скорее просто сообщница… Вообще как-то не хочется об этом говорить…

— Ну мне же интересно, — укоризненно протянула Маруся.

— Поверьте, нет там ничего интересного. — Майор даже приложил ладонь к сердцу, словно хотел поклясться. — Просто какой-то… или какие-то… Наш полковник, например, называет их «бандой психов»…

— Так это уже целая банда? — покачала головой девушка.

— Вот и у меня была такая же реакция, — усмехнулся Жаверов. — Какая там банда… Попросил этот отравитель какую-то свою знакомую задержать Овчинина… Может, она и не знала, зачем ему это: задержала, а потом ушла… Конечно, хорошо было бы ее найти, но она была так одета, что лица свидетели не разглядели…

— Значит, она неспроста так оделась, — убежденно сказала Маруся. — Значит, была в курсе.

— Честное слово, Маруся, не хочется об этом и думать…

— Но это же ваша работа, — уколола его девушка.

— По-моему, с вами я имею право забыть о работе, — нашелся Жаверов, полагая, что высказал удачный комплимент. Однако Маруся не оценила.

— А по-моему, нет, — продолжала она. — По-моему, вы даже со мной не должны… забывать.

— Какая вы правильная, — произнес майор с умилением.

— Какой отравой они его отравили? — внезапно спросила Маруся.

— Отравой? — опешил Жаверов. — Откуда вы узнали?

— Вы же сами только что сказали про отравителя, — фыркнула девушка.

— Ах да, простите, — смешался майор. — Вы правы: отрава. Крысиный яд. Как и в случае с Муминым. Только там было отравленное мороженое, а тут — вино.

— И кто, по-вашему, подмешал ему этот яд в вино? Не та ли девушка?

— Кто ее знает, — почесал затылок Жаверов. — На бутылке отпечатки только Овчинина.

— А он из бутылки отхлебывал? — прыснула Маруся.

— Нет, из бокала, конечно.

— Значит, кто-то незаметно добавил ему яд в бокал? Как это возможно?

— Да, еще одна странность, — согласился майор. — Вот если бы он с кем-то выпивал… Но бокал только один, так что…

— …так что никого там больше не было, — заключила Маруся. — И ваш режиссер просто покончил с собой.

— Нет, ну это уже слишком, — усомнился Жаверов. — Вероятно, режиссер все-таки распивал с преступником. Но свой бокал тот забрал, и правильно сделал, с его точки зрения… Да-да, может, оно и так…

— А еще логичнее предположить, — добавила Маруся, — что это та самая девушка и распивала с убитым, и отравила его. Разве нет?

— Маруся, — засмеялся Жаверов, — вам можно смело идти к нам в органы. Не хотите поменять профессию?

— Нет, — мгновенно отозвалась девушка. — К представителям милиции я отношусь ненамного лучше, чем к киношникам.

Эта фраза задела майора, и он снова замолчал.

84

На следующий день на «Мосфильме» майор Жаверов встретился с артистом Носиковым, на этот раз по активному настоянию последнего. Актер позвонил майору на его рабочий номер и сказал, что у него важнейшая информация, «но это не телефонный разговор».

— Ладно, — согласился Жаверов, — я сегодня к четырем приеду на «Мосфильм», там и поговорим.

Едва завидев входящего на студию милиционера, Носиков кинулся к нему и запальчиво заговорил:

— На этот раз я просчитал уже все-превсе возможные варианты! Если убийца еще раз на кого-то покусится и при этом будет придерживаться своей прежней линии, то я точно знаю, кому именно угрожает опасность!

— Так, — спокойно сказал майор, — а теперь по порядку.

Носиков глубоко вздохнул.

— В общем, я составил список всех режиссеров. — Актер старался говорить медленно, но это у него не очень получалось. — Всех, которые сейчас работают на «Мосфильме». Включая тех, кто пока отсутствует: в отпуске там, в командировке, в больнице или еще где. Ну и тех, конечно, кто сейчас дома сценарии пишет, но в обозримом будущем приступит к съемкам…

— Понятно-понятно, — перебил его Жаверов, — можно и не так подробно.

— Короче говоря, всех учел! — не без гордости тряхнул головой Носиков. — Остался один-единственный вариант…

— Вы и насчет Овчинина то же самое говорили, — скептически отозвался майор.

— Но ведь я был прав!

— Наполовину. Про Иннокентьевского ведь забыли.

— Вот теперь точно ничего не забыл! — убежденно отчеканил актер. — То есть — никого.

— Ну и кто же этот ваш избранник? — не очень заинтересованно спросил Жаверов.

— Кинорежиссер Шара, — прошептал Носиков.

— Шара? — изумился майор. — Что за фамилия такая?

— Нормальная, — пожал плечами артист. — Это, знаете, слово такое есть сибирское — «шара». Спитой чай так называют.

— А-а, — протянул Жаверов. — Значит, не еврей?

— Кто — я? — удивился Носиков.

— Да при чем здесь вы? Я про Шару вашего.

— Не думаю. Как будто бы русский. А это имеет какое-то значение?

— Вообще-то нет, — сказал майор, — но вы заметили, товарищ Носиков, что ваш мосфильмовский «призрак» убивает только русских режиссеров? Хотя в этой профессии, насколько мне известно, куда больше евреев…

— Я как-то даже не смотрел с этой точки зрения, — задумался артист. — Но вообще все объяснимо. «Призрак» ведь расправляется с теми, кто экранизировал русскую или мировую классику. А этим в основном как раз русские режиссеры занимаются… Ей-богу, зря вы это, товарищ майор…

— Что — зря? — нахмурился Жаверов.

— Про национальность, говорю, вспомнили. Пятый пункт пресловутый. А если выяснится, что убийца — еврей? Ему и это зачтется? Что он, еврей, русских убивал?

— Товарищ Носиков, я вас не понимаю… Вы уже заботитесь о том, как будут судить непойманного преступника? Не волнуйтесь — будут судить строго по советским законам. Хотя ему в любом случае грозит высшая мера…

— Да, конечно, извините, — закивал Носиков. — Просто не одобряю антисемитизма, не могу промолчать, когда что-то такое слышу.

— Я не антисемит, товарищ артист, — строго заметил Жаверов. — Но вам, как любителю детективов, надо бы знать, что в расследовании таких тяжких преступлений, как убийство, решительно все может иметь значение. И тот, кто такие дела расследует, не должен останавливаться перед выяснением любых подробностей, вплоть до сугубо интимных. А вы тут про национальность распереживались…

— Понял, товарищ майор, — вытянулся по струнке Носиков. — Признаю свою неправоту. Разрешите докладывать дальше?

— Разрешаю, — усмехнулся Жаверов.

85

— Так вот, — вдохновенно продолжал Носиков, — почему именно Шара? Потому что, представьте, не осталось на «Мосфильме» других живых режиссеров, экранизировавших какое-либо классическое литературное произведение с мотивом убийства…

— Ядкевич, — сказал вдруг Жаверов.

— Что Ядкевич? — не понял артист.

— Я говорю: вы, пожалуй, правы, — объяснил майор, — не одних только русских он или они убивают. Ядкевич — ведь не русский…

— А может, белорусский? — ехидно спросил Носиков.

— Не думаю, — серьезно ответил Жаверов.

— Вообще-то — да, он караим, — сказал актер, — но какое это имеет значение?

— Не выражайтесь, — поморщился майор.

— Да я просто… — начал было Носиков, но тут же махнул рукой: — А, ладно… Так про Шару рассказывать или вам неинтересно совсем?

— Говорите-говорите, я слушаю, — равнодушно сказал Жаверов.

— Ну так вот, — уже без энтузиазма заговорил артист, — одно-единственное классическое произведение, экранизированное у нас на «Мосфильме» живым и по-прежнему работающим тут режиссером, это знаете какое?

— Обойдемся без загадок и отгадок, — сухо отреагировал майор.

— «Мастер и Маргарита», — торжественно произнес Носиков.

— Какое же это классическое? — разочарованно усмехнулся Жаверов.

— По-вашему, нет? — изумился актер.

— Оно же совсем недавно было написано…

— Не так уж и недавно — в тридцатых.

— Это не срок для того, чтобы объявить его классикой или неклассикой, — упрямо покачал головой майор.

— Хорошо, — сказал Носиков, — а «Тихий Дон»? Примерно тогда же написан.

— Ну, это другое дело, — протянул Жаверов. — Это действительно бесспорная классика.

— Вот видите!

— Постойте-постойте, — вспомнил майор, — ведь и фильм же такой был — «Тихий Дон»! И убийств там — выше крыши…

— Да, да, — закивал Носиков, — и фильм этот снимал Мумин. Который уже не живой. Так что…

— Ах ну да, — сразу успокоился Жаверов. — Это он хорошо сделал, Мумин, что один сразу много классики экранизировал. А то уступил бы «Тихий Дон» кому-нибудь, и было бы сейчас у нас одним трупом больше… Но послушайте, товарищ Носиков, — напряженно наморщился майор, — фильм «Тихий Дон» я прекрасно помню… В кино смотрел, все три серии… А вот о фильме «Мастер и Маргарита» первый раз слышу…

— Это понятно, — вздохнул Носиков, — мало кто о нем слышал, кроме нашего брата. Его запретили. То есть фильм, а не брата.

— Запретили, — недоуменно повторил майор. — Ну так и какие могут быть претензии к создателю запрещенного фильма? В смысле, у нашего психа разве могут быть?

— Если псих мстит за Топоркова, — убежденно сказал артист, — то для него, пожалуй, невелика разница. Топорков пробовался на роль Воланда, но взяли другого актера. И фильм был снят. А то, что его положили на полку…

— Куда-куда положили? — перебил Жаверов.

— Ну, это такой наш профессиональный термин, — объяснил Носиков. — Так называют фильмы, которые были сняты, но не выпущены в прокат. Вот и лежат вроде как на полке — ждут своего часа.

— И вы думаете, дождутся? — усмехнулся майор.

— Не сомневаюсь, — ответил артист.

86

— Ладно, так что там с «Мастером»? — спросил майор. — Кого там убивают?

— А вы не читали? — удивился Носиков.

— Не довелось пока что, — развел руками Жаверов. — Наслышан, конечно, но вот прочитать до сих пор не удосужился.

— Вообще-то в романе вроде как никого не убивают, — просветил актер. — Но в самом начале там погибает такой Берлиоз. Попадает под трамвай.

— И вы думаете, наш убийца толкнет режиссера Шару под трамвай? — недоверчиво усмехнулся майор.

— Не знаю, но…

— Значит, за режиссером Шарой нам придется ходить буквально по пятам, чтоб его не толкнули на рельсы, так, выходит? — продолжал ерничать Жаверов.

— Товарищ майор, я вообще не уверен, что ему угрожает опасность, — вздохнул Носиков. — Я лишь почти, подчеркиваю — почти, не сомневаюсь, что если убийца на кого еще и покусится из режиссеров, то им будет Шара. Потому что больше просто никого не осталось.

— Если это действительно так, — с расстановкой произнес майор, — то нам остается устроить засаду в павильоне и дожидаться визита убийцы или убийц… Но вы сказали про трамвай, из этого выходит, что вашему Шаре грозит смерть вне стен «Мосфильма»… Не приставлять же нам, в самом деле, охрану к режиссеру из-за этого!

— Товарищ Жаверов, но ведь и засада — не решение вопроса. От убийцы это не скроешь, он тогда просто не полезет в этот павильон…

— Что бы вы предложили? — устало поинтересовался майор.

— Я бы предложил предостеречь товарища Шару. Чтобы он не вздумал приближаться к трамвайным путям.

— Резонно, — кивнул Жаверов. — А что еще?

— Еще, — перешел на свой излюбленный доверительный шепот Носиков, — я бы подговорил Шафта…

— Кого-кого?

— Шафт — это такой негр, — объяснил Носиков. — Вообще он из Берега Слоновой Кости, но давно уже принял советское гражданство и постоянно живет здесь. После того, как закончил МГИМО… Еще когда Шафт учился, его пригласили сняться в одном нашем фильме. Потом еще раз позвали — ну и пошло-поехало. Почти всех чернокожих персонажей в советских фильмах последних лет играл именно Шафт…

— А, я теперь, кажется, понимаю, о ком вы говорите, — кивнул майор. — Только я не знал, что у него такая фамилия простая… Мне казалось, там что-то куда труднее вы-го-ва-ри-ва-емое, — последнее слово Жаверов произнес с усилием.

— Так и есть, — подтвердил актер. — Раньше он под своей настоящей фамилией снимался — ее в самом деле не выговорить. Но потом он посмотрел какой-то американский боевик и взял себе псевдоним в честь героя того боевика… Вот с тех пор он — Шафт.

— Ясно, но к чему вы про него вообще начали?

— К тому, что этот Шафт — лучший друг Шары. Точнее, Шара — его лучший друг. Шафт считает себя очень ему обязанным, потому что Шара снимает его во всех своих фильмах и всегда выигрышные роли ему дает…

— Что — и в «Мастере» Шафт снялся? — удивился майор.

— Да, в роли Воланда, — подтвердил Носиков. — Воланд же по сюжету вроде как иностранец, ну Шара и решил: пусть его играет негр…

— Та-ак, — изрек Жаверов. — Ну а подговорить вы его на что хотите?

— Дело в том, товарищ майор, что Шафт в последнее время буквально не расстается с Шарой. А при таком телохранителе — вы же помните этого черного здоровяка? — никто в здравом уме на Шару не станет покушаться. Ну а мы, то есть вы, подговорите Шафта на время исчезнуть. Чтобы Шара остался один, а к нему потом пожаловал бы убийца. И на этот случай вы или другие милиционеры будут поблизости… А я, например, или кто еще, подам вам сигнал, и убийца будет схвачен… Как вам? — широко улыбнулся Носиков, не сомневаясь, что его план будет одобрен майором.

— Надо поразмыслить, — хмыкнул Жаверов.

87

Глубокой ночью в шестом павильоне «Мосфильма» уютно сидели за столом и не спеша разговаривали трое: Маруся, Топорков и Лихонин. Точнее, разговаривали, конечно, двое, последний лишь слушал, кивал и изредка прибегал к мимике.

— В общем, Шара, — вздохнул Топорков в завершение своего долгого монолога. — Будет последним.

— Я одобряю названную кандидатуру, — сказала Маруся. — А как ты, дядя Вася? — посмотрела она на Лихонина.

Тот пожал плечами.

— Опять воздерживаешься? — фыркнула девушка. — Что у тебя за позиция такая вечно? Ты либо соглашайся, либо нет, а выбирать среднее оставим… м-м, кому же мы это оставим, а, Петя?

— Дуракам, — не придумал ничего более оригинального Топорков.

— Грубовато, — поморщилась Маруся, — но пусть так… Дуракам, значит. Однако я точно знаю, что дядя Вася у нас — далеко не дурак. Верно, дядь Вась?

Лихонин уже приподнял было плечи, чтобы опять засомневаться, но вовремя одумался и утвердительно кивнул.

— Так-то лучше, — одобрила племянница. — Вот и по поводу кинорежиссера Шары выскажись, пожалуйста, столь же однозначно. Да или нет?

Лихонин вздохнул и сделал не очень охотный кивок.

— Принято единогласно! — просияла Маруся. — Не жить, стало быть, кинорежиссеру Шаре.

— Лучше пока не делать таких утверждений, — заметил Топорков.

— А у тебя есть сомнения? — удивилась девушка. — Или сглазить боишься? Не знала, что ты суеверный…

— Просто с Шарой будет сложнее, чем с прочими, — задумчиво произнес Топорков.

— С Овчининым тоже было сложно, — напомнила Маруся. — Но с третьего раза ты до него все же добрался.

— Исключительно с твоей помощью, — улыбнулся актер и поцеловал ей руку.

Маруся вытянула губы в его сторону и издала чмок.

— Вот и насчет Шары я тебе помогу… Ой, дядя Вася, не делай такие большие глаза! Ничего мне не угрожает. Я же не одна буду, а с Петей…

— Честно говоря, к Шаре я тебя и сам не хотел бы подпускать, — пробормотал Топорков.

— А что, он у вас какой-то жуткий насильник? — рассмеялась Маруся.

— Да нет, Шара тихий малый. Если, например, подловить его, когда он один, то укокошить его будет проще пареной репы…

— Ну, так за чем же дело стало? — удивилась девушка. — Как Овчинина «оставили одного», так и Шару оставим…

— В том-то и штука, что один он не остается ни при каких обстоятельствах, — вздохнул Топорков.

— Нет, дядя Вася, ты слышал? — иронически воскликнула Маруся, толкая Лихонина локтем в бок. — «Ни при каких обстоятельствах»! Неужели даже при таких, когда такое «само очарование» — я лишь повторяю твои слова, Петя! — такое, значит, «очарование», как я, предстанет перед твоим Шарой в образе его пламенной поклонницы?! Он и тут не захочет остаться один, то есть — наедине со мной?

— Думаю, если бы он пригласил тебя, скажем, к себе домой, — задумчиво изрек Топорков, — то там наверняка больше никого не будет… Но этого я уж точно не допущу ни в коем случае! Слишком рискованно, и вообще…

— И еще кто-то — слишком ревнивый, — понимающе закивала Маруся. — Но при чем тут его дом? Почему на «Мосфильме», по-твоему, не получится?

— Потому что у него есть, можно сказать, телохранитель, — пояснил актер.

— Вот это номер! — Девушка окончательно покатилась со смеху. — И зачем он ему нужен?

— Я же говорю, что так «можно сказать», — повторил Топорков. — Понятно, что на самом деле он ему не телохранитель, а просто такой человек, который всегда рядом. По крайней мере, тут, на «Мосфильме», Шару уже давно без этого спутника никто не видел…

88

Маруся повернулась к Лихонину:

— Дядя Вася, а он меня не разыгрывает сейчас?

Лихонин бесшумно вздохнул и изобразил: нет, все так и есть.

— Вот это номер! — воскликнула Маруся. — Я требую объяснений. — Она повернулась к Топоркову: — Петя, слышишь?

— Короче говоря, есть такой актер Шафт, — приступил к разъяснениям Топорков. — Негр. Ты, наверно, знаешь. Он у нас играл и дядю Тома, и дядюшку Римуса, и Джима из «Гекльберри Финна»… Практически всех негров в советском кино, кроме разве что Отелло…

— Да, я помню, — вставила Маруся, — Отелло сыграл никчемный Бездарчук… Что сразу обнаружило, какая бездна вкуса наличествовала в голове режиссера Ядкевича, — ядовито добавила она.

— Справедливости ради, — уточнил Топорков, — когда снимался «Отелло», Шафт еще не был актером. Кажется, в то время он уже учился здесь, но о нем никто не знал… А потом снимали у нас какую-то дрянную картину, потребовался громила-негр. Где такого взять? Обратились в Университет дружбы народов…

— …имени Патриса Лумумбы, — кивнула Маруся.

— Да. Вот там и нашли этого Лумумбу или Мумбуюмбу (у данного негра настоящая фамилия непроизносимая совершенно), он сыграл кого надо. И возомнил себя звездой. Принял советское гражданство, бросил университет, взял себе псевдоним Шафт, теперь вовсю снимается…

— Он и есть телохранитель Шары, — заключила сообразительная Маруся.

— Точно.

— Странно как-то, — покачала головой девушка. — Почему он именно к Шаре так прикипел? Ниже среднего ведь режиссеришка…

— Можно подумать, Шафт — большой актер, — усмехнулся Топорков. — Я бы сказал: две бездарности нашли друг друга.

— То есть Шафт снимается у Шары?

— Постоянно.

— Неужели в этом все дело? — с сомнением спросила Маруся. — Может, там что-то другое?

— Что именно? — не понял Топорков.

— Например, гомосексуализм, — выдала Маруся.

— Я первый раз такое слово слышу, — сознался простодушный актер.

— Ну ты даешь, — протянула Маруся. — Вон даже дядя Вася знает… Знаешь ведь, дядь Вась?

Лихонин пожал плечами.

— Знает-знает, — убежденно продолжала девушка. — Да и ты, Петя, наверняка знаешь, просто забыл. «Двенадцать стульев» читал?

— Ну, читал, — сказал Топорков.

— «Фиме Собак было известно одно такое слово, которое Эллочке даже не могло присниться», — наизусть процитировала Маруся.

— А, понял, понял, — наконец дошло до Топоркова. — Нет, ну что ты, Марусенька, это уж гадость какая-то… Здесь совершенно не тот случай.

— Ну а какой тогда? — весело спросила барышня.

— Я думаю, — глубокомысленно изрек Топорков, — Шафт просто чувствует себя глубоко обязанным Шаре. Здесь, может, у Шафта сыграл его негритянский инстинкт, и он стал поклоняться Шаре, как божеству. Как, помнишь, Пятница относился к Робинзону? Вот и здесь что-то такое. Ну а Шара не возражает…

— Чего ж он не возражает-то? — усмехнулась Маруся.

— Ну а что, — развел руками Топорков, — он наверняка единственный режиссер в Союзе, у которого есть личный негр. Пожалуй, не то что режиссер, а вообще ни один другой советский человек подобным похвастаться не может…

89

В двенадцатом павильоне режиссер Шара снимал свой новый фильм. У актера Шафта в нем была совсем маленькая роль, но он все равно присутствовал на съемках постоянно.

Во время перерывов Шара разговаривал исключительно с Шафтом. Все к этому привыкли и старались лишний раз не обращаться к режиссеру. Если же кто-то все-таки приближался к Шаре в его свободные минуты и о чем-то его спрашивал, то тотчас натыкался на неприязненную реакцию Шафта. Негр принимался исподлобья смотреть на подошедшего ненавидящим взглядом, как-то странно при этом пыхтеть и яростно сжимать подрагивающие кулаки. Подошедшему становилось не по себе, и он предпочитал поскорее ретироваться.

В конце концов с Шарой перестали разговаривать на студии все, кроме Шафта. Когда шла съемка, режиссер давал краткие указания актерам и другим членам группы — этим все и ограничивалось. Многие даже считали, что с Шарой работать легко. «У Шары ни к кому не бывает претензий», — одобрительно говорили про него.

Про Шафта же предпочитали не говорить даже за глаза и даже что-то хорошее — настолько он всех страшил уже одним своим видом. Страх, повсеместно внушаемый Шафтом, был сродни трепету, который обычный человек испытывает при виде большого хищного зверя, свободно разгуливающего по улице.

Любопытным образом трепет этот трансформировался в почти повальное уважение Шары. До того как он сдружился с Шафтом, над режиссером частенько насмехались, называли его «худшим постановщиком в СССР». Считалось хорошим тоном бешено хохотать на мосфильмовских премьерах шаровских картин (при том что в жанре комедии режиссер не работал никогда).

Теперь же про Шару говорили, что он не так прост, раз приручил такого дикого зверя, как Шафт. Шара явно наслаждался своей славой «укротителя» и потому не просто поощрял шафтовскую преданность, но старался всячески ее выпячивать. По коридорам «Мосфильма» Шара теперь вышагивал гоголем, а встречные инстинктивно сторонились и уступали ему дорогу, поскольку на втором плане за невысоким режиссером беспрестанно маячила двухметровая чернокожая громадина.

…Вскоре после отравления Овчинина Шара завел с Шафтом разговор на эту тему.

— Слышал про последнее убийство? — спросил режиссер.

— Шафт слышал, масса. — Актер слегка склонил голову, как делал всегда при разговоре с Шарой.

— Что думаешь?

— Шафт думает: нехорошо убивать режиссеров, масса.

— Ты прав, приятель! — одобрительно воскликнул Шара. — Нехорошо! Тем паче что рано или поздно этот паскудник — или эти паскудники — могут добраться и до меня.

— Шафт этого не допустит, масса, — угрожающим голосом прорычал актер, сжимая кулаки.

— Да, но они могут подослать девушку, — заметил Шара. — Так было с Овчининым… И если эта девушка окажется красивой, твой масса, боюсь, не устоит…

— Шафт будет сторожить массу.

— Скажи еще: свечку будешь держать, — усмехнулся Шара.

— Что есть «свечка»? — спросил не слишком хорошо понимающий нюансы русского языка актер.

— Свечка — это член, — пошутил режиссер. Ему почему-то доставляло удовольствие дурачить бедолагу, так забавно путающегося в неизвестных словах.

— Думаю, масса и сам подержит свою свечку, — брезгливо отвечал артист.

— Шучу-шучу, — миролюбиво сказал Шара. — Я к тому говорю, что смотри в оба. Если вдруг заявится на студию какая-нибудь незнакомая краля и станет искать моего общества, мы с тобой поймем, что к чему. А если я не пойму, ты мне напомнишь.

— Шафт напомнит массе, — подтвердил актер.

— Если что, выйдешь из павильона и посторожишь снаружи, — расфантазировался Шара. — А вино я с ней все равно не буду распивать. Другим я с ней займусь, милый Шафт, вот что!

90

Вскоре после этого разговора к Шаре пришел майор Жаверов, как следует пораздумавший и в итоге согласившийся с дельным предложением артиста Носикова.

— Здравствуйте, товарищ Шара. — С этими словами майор спокойно подошел к режиссеру, не обращая никакого внимания на оскалившегося Шафта.

— Спокойно, Шафт, спокойно, — кивнул Шара телохранителю. — Это, как видишь, товарищ милиционер. А товарищам милиционерам у нас все можно. Даже приближаться к твоему массе.

Жаверов не обратил внимания на явную издевку в словах режиссера. Он без приглашения сел на ближайший к Шаре стул и без обиняков начал:

— У меня к вам серьезное дело. Имеются существенные основания полагать, что на вас готовится покушение.

— Ты слышал, Шафт? — иронически воскликнул режиссер, склонив голову в сторону актера, но продолжая глядеть на Жаверова. — Милиция считает, что кое-кто хочет на меня покуситься.

— Шафт не допустит, — лаконично высказался артист.

— Конечно, не допустит, — согласился Шара. — Так что товарищ милиционер, можно сказать, зря беспокоится… Все в порядке. Не беспокойтесь, пожалуйста. Я и сам в силах справиться со всякими покусителями… или, как правильнее выразиться, — покушателями?

— Режиссер Овчинин утверждал то же самое, — напомнил майор. — Теперь он в могиле.

— Увы, — цокнул языком Шара. — Но мне это, поверьте, не грозит. Вы видели эту махину? — Он кивнул на Шафта. — Ну сами посудите: что мне с такой махиной может угрожать?..

— Но он же, наверно, не круглосуточно вместе с вами, — неуверенно заметил Жаверов.

— Вы правы, — кивнул Шара, — не круглосуточно. Но он всегда со мной здесь, на «Мосфильме». Всегда рядом. Всегда-всегда.

— Товарищ Шара, а вы пользуетесь трамваем? — неожиданно спросил майор.

— В каком смысле? — не понял постановщик.

— Ездите ли вы на трамвае? — разъяснил Жаверов.

— А, вот вы о чем… — протянул Шара. — Нет, у меня личная автомашина. И даже личный шофер… Все тот же мой африканский друг… А почему вы, собственно, спросили?

— Вам должно быть виднее, — ответил майор. — Вы снимали «Мастера и Маргариту», а там, как мне сказывали, по сюжету было убийство…

— Кто же вам так пересказывал? — покачал головой режиссер. — Если вы про Берлиоза, то это было не убийство. Скорее — пророчество… Вот Шафт играл — он помнит. Как там, дорогой Шафт, было?

Шафт выпучил глаза и чеканно произнес:

— «Вы умрете другою смертью… Вам отрежут голову! Русская женщина, комсомолка…»

— Вот видите, — довольно обратился Шара к Жаверову. — Русская женщина — это вагоновожатая. Она управляла трамваем. И она, разумеется, не специально отрезала Берлиозу голову… Так что это было не убийство, согласитесь?

— Строго говоря — да, — вздохнул майор, — но наш реальный, а не книжный убийца может считать по-другому.

— В любом случае, — твердо промолвил Шара, — мы уже выяснили, что трамваем я не пользуюсь. Так что участь Берлиоза мне не грозит. Да и какая-либо другая незавидная участь — тоже, покуда рядом со мной этот замечательный детина. — Режиссер еще раз с комическим почтением указал Жаверову на Шафта.

— Вас могут попытаться одурачить, — счел нужным предупредить майор. — Например, подослать к вам девушку.

— Ну уж с девушкою-то, — с улыбкой отвечал Шара, — я не то что при помощи миляги Шафта, а и совершенно самостоятельно справляюсь, поверьте мне на слово. Так что еще раз, дорогой товарищ милиционер, повторяю: зря вы, право же, беспокоитесь…

91

В ближайшее воскресенье Шара вышел с утра пораньше погулять по своему двору — «поразмять костяшки», как он это называл.

Походив туда-сюда с четверть часа, Шара сел на скамейку, стоявшую в тени деревьев подле пустующей сейчас песочницы, и прикрыл глаза.

Когда через некоторое время режиссер их открыл, то с удивлением обнаружил, что рядом с ним на скамейке сидит молодая рыжеволосая женщина довольно привлекательной внешности.

У Шары сразу же что-то щелкнуло в голове: «Вот оно, началось». И следом за этим: «И именно тогда, когда я без Шафта!»

Женщина тем временем придвинулась к постановщику немного ближе и вдруг заговорила страстным, ненатуральным шепотом:

— Я верую! Я верую! Что-то произойдет!

Шара сглотнул и робко спросил:

— Что вам угодно?

Больше всего ему хотелось прямо сейчас вскочить со скамейки и побежать домой, но он убеждал себя, что бояться какой-то дамочки, тем более такой хрупкой на вид, по меньшей мере нелепо.

На самом деле чуть глубже в сознании Шары зародилась еще одна мыслишка, в которой ему совестно было признаться даже самому себе. Заключалась эта мыслишка, вернее сказать, подозрение в том, что неподалеку, возможно, прячутся сообщники подосланной дамочки и что, как только Шара сиганет к подъезду, его схватят и куда-нибудь потащат. Поэтому лучше пока потянуть время и посидеть на месте. А как только во дворе станет более людно, он сможет спокойно уйти домой. Не станут же его хватать при свидетелях!

Но все эти умозаключения промелькнули в голове у Шары почти незаметно для него самого, а на поверхность выплыло самолюбивое: «Никого я не боюсь, буду тут сидеть столько, сколько пожелаю».

Дамочка тем временем придвинулась к режиссеру еще ближе и продолжила свою взволнованную речь:

— Сознаюсь, что я лгала и обманывала, жила тайною жизнью, скрытой от людей, но все же нельзя за это наказывать так жестоко. Что-то случится непременно, потому что не бывает так, чтобы что-нибудь тянулось вечно. А кроме того, мой сон был вещий, за это я ручаюсь…

Поначалу то, что говорила незнакомка, показалось Шаре каким-то горячечным бредом, но вскоре ему послышалось в ее словах нечто смутно ему знакомое.

«Надо с ней разговориться, — подумал Шара. — А то она еще решит, что я ее боюсь. А я ее не боюсь».

— Гражданка, — каким-то непривычно слабым для себя голосом сказал режиссер и тут же откашлялся. — Простите, как вас зовут?

— Маргарита Николаевна, — с достоинством сказала незнакомка.

— Очень приятно, — растерянно отвечал Шара. — А меня… э-э… Николай Иванович, — зачем-то соврал он.

— А вот и неправда, — немедленно ответила ему женщина с какой-то змеиной, как показалось Шаре, улыбкой. — Вас зовут Михаил Александрович, вот как вас зовут.

Тут уж режиссер еле сдержался, чтобы не встать и не пойти прочь — куда угодно, лишь бы подальше от этой ненормальной. Только невероятным усилием воли он заставил себя остаться на месте.

— Вы что-то не то говорите, — жалко улыбнулся в свою очередь Шара. — Что-то путаете… Я никакой не Михаил и никакой не Александрович…

— Но ведь и не Николай, — резонно заметила женщина. — И уж тем более не Иванович.

— Я вас не понимаю, — нелепо пролепетал режиссер и оглянулся по сторонам, стараясь, чтобы это не бросилось собеседнице в глаза. Двор, как назло, по-прежнему пустовал.

92

— Какой же вы непонятливый, — проворковала женщина и еще ближе придвинулась к Шаре. Тот инстинктивно отодвинулся дальше, хотя при других обстоятельствах был бы польщен, что такая симпатичная дамочка настойчиво ищет его общества.

«А может, она просто актриса? — мелькнула у режиссера спасительная мысль. — И никакого отношения к пресловутым убийцам не имеет…»

— Маргарита… э-э… — начал было Шара.

— Николаевна.

— Да, — кивнул режиссер. — Маргарита, значит, Николаевна, вы, простите, чем занимаетесь?

— Летаю на метле, — не задумываясь ответила рыжеволосая и тут же бешено расхохоталась.

Шара еще раз быстро оглянулся по сторонам. Как назло, поблизости все еще никого не было.

— А меня вы откуда знаете? — нервно пробормотал режиссер.

— Как же вас не знать, Михаил Александрович, — укоризненно произнесла Маргарита.

— Мы же договорились, что вы ошиблись, — покачал головой режиссер. — Или вы не за того меня принимаете?

— А может, зайдем к вам домой? — томно предложила женщина. — Там и поговорим.

— Вот еще! — фальшиво возмутился Шара. — Почему вы вообще так навязываетесь?

— А вы меня боитесь? — грудным голосом спросила Маргарита и еще больше придвинулась к режиссеру. Шара уже сидел на самом краю скамейки, так что отступать было некуда.

— Я не боюсь женщин, — очень ненатурально усмехнулся режиссер.

— Что вы говорите! — промычала Маргарита, почти не раскрывая рта, и вдруг запустила длинные изящные пальцы в волосы Шары. — Какой же вы привлекательный, — добавила она, широко улыбаясь. Ее губы в ярко-красной помаде показались режиссеру совершенно хищническими.

«Так они это и делают», — подумал режиссер, не уточняя в своих мыслях, кого он имеет в виду.

— Нет, я вижу, вы меня все-таки не за того принимаете, — сказал Шара, сидевший как истукан и испытывая мучительно-сладкие ощущения от прикосновений холодных пальцев соблазнительницы или, вернее сказать, псевдособлазнительницы. — Вы, может, думаете, что я… не знаю даже, кинозвезда какая-нибудь…

— Конечно, думаю и даже знаю, — подтвердила Маргарита. — Вы — звезда кинорежиссуры.

— А вы… актриса? — спросил Шара.

— Вы угадали, — почти простонала женщина, дохнув на него чем-то душистым. — Правда, я непрофессиональная актриса, но очень хотела бы ею стать.

На эту несколько неграмотную фразу режиссер ответил первой глупостью, какая пришла ему в голову:

— В таком случае вам повезло. — И он издал что-то смутно похожее на смешок.

— Я это сразу поняла, — ответила Маргарита, ее нос уже почти касался щеки Шары.

— Сразу как — что? — уточнил режиссер.

— Как увидела вас здесь, на этой скамейке… Я поняла, что это мой шанс, мой звездный билет… И я заранее безмерно благодарна вам за него…

— Не стоит, — хмыкнул Шара. — Вы… хотите сниматься в кино, правильно я вас понимаю?

— А кто не хочет? — слегка рассмеялась Маргарита.

— В таком случае, — находчиво сказал режиссер, — приходите завтра вечером в тринадцатый… то есть нет, в двенадцатый павильон «Мосфильма».

— И вы меня там будете ждать?

— Не сомневайтесь.

— А вы будете один?

— Безусловно, — соврал Шара.

— Тогда договорились, — удовлетворенно прошептала Маргарита.

— Что ж, — режиссер с облегчением положил руки себе на колени, собираясь вставать, — в таком случае до завтра, Маргарита… э-э… Николаевна… Я вас буду ждать.

Шара встал и, не оглядываясь и стараясь идти неспешно, пошел к своему подъезду. Сердце его с каждым шагом колотилось все бешенее — он как будто ожидал, что вот-вот на него накинутся сзади и заломят ему руки.

Лишь закрыв за собой дверь квартиры на все замки, Шара шумно выдохнул и начал успокаиваться.

«Теперь без Шафта вообще никуда выходить не буду», — зарекся он.

93

Майор Жаверов оставил Шаре свой рабочий телефон, так что режиссер смог до него дозвониться лишь в понедельник утром.

— Слушаю, — ответил Жаверов.

— Товарищ майор, — с облегчением выдохнул Шара. — Я вас хотел предупредить… рассказать вам… Вчера со мной познакомилась женщина, сегодня она придет ко мне в павильон…

— Что ж, поздравляю, — хмыкнул Жаверов.

— Да нет же, товарищ… простите, забыл вашу фамилию… Товарищ майор, это явно та самая женщина, которая… В общем, они все-таки хотят до меня добраться, как до Овчинина и прочих. Они прекрасно обойдутся без трамвая, я уверен!.. Товарищ майор, вы слушаете?

— Слушаю, слушаю, — спокойно ответил голос на другом конце. — Вы уверяли, что вам ничего не угрожает. Что у вас есть такой замечательный товарищ из солнечной Африки, рядом с которым вам нечего опасаться…

— Да, я так говорил, — глупо закивал не видящему его майору режиссер. — Но вчера, понимаете, меня как током ударило, когда эта женщина ко мне подсела… И я понял… понял свою ошибку. Понял, что Шафт Шафтом, но он ведь не может быть со мной круглосуточно… А они вот уже и адрес мой узнали тем временем… Да и вообще, Шафт же их не арестует. А вы арестуете.

— Они заслуживают большего, — заметил Жаверов. — Если это действительно они и если их действительно несколько… В любом случае я рад, товарищ Шара, что вы одумались и готовы сотрудничать.

— Конечно, готов, товарищ… Жа-ве-ров. — Шара наконец догадался прочитать фамилию по бумажке с телефоном. — Прямо даже рад стараться, как говорится…

— За это хвалю, — отозвался майор. — Значит, говорите, на сегодня вы назначили этой женщине встречу?

— Да-да, в шесть часов! Шесть часов вечера после смены. В моем павильоне — в двенадцатом.

— Хорошо, мы будем поблизости, — сказал Жаверов.

— Спасибо, — с чувством произнес Шара. — Только, товарищ майор, я обещал этой дамочке, что буду один. Боюсь, если я буду не один, она сразу убежит и ее сообщники тоже.

— Ну так за чем же дело стало? — не понял Жаверов. — Вот и оставайтесь один. Или ваш африканский друг не согласится покинуть вас хоть на время?

— Да нет, он на все согласится, что я ему скажу, но я не о том… Я же и впрямь останусь там один, а вы… говорите, что будете поблизости… Но… извините, что я так настойчиво спрашиваю, однако дело как-никак касается моей репутации… то есть даже не репутации — о чем это я вообще? — а моей единственной, как говорится, жизни… Так вот, насколько вы будете… сможете контролировать ситуацию? Я к тому, чтобы вы успели, покуда… не случилось, что называется, непоправимое…

— Не волнуйтесь, успеем, — небрежно бросил майор. — Что-то еще?

— Нет-нет, все, — снова энергично закивал Шара. — Я вам доверяю. Вы сказали — значит, так и будет. И я смогу смело оставаться один.

— Всего доброго, до вечера, — сказал Жаверов и положил трубку.

Режиссер лихорадочно стал думать, не упустил ли он чего. Его как будто что-то беспокоило. Он никогда в жизни не попадал в такие истории и теперь даже жалел об этом. У него не было ни малейшего опыта по взаимодействию с милицией, а тем более с преступными элементами.

«Так, — размышлял Шара. — Значит, вечером остаюсь один, без Шафта. Потом придет эта рыжая. Предложит выпить! Ага, вот же, что я забыл сказать этому майору! То есть он меня даже не предупредил, чтобы я ничего не распивал с этой рыжей! Вот так милиция, вот так забота о беззащитных гражданах… А если вслед за рыжей в павильон вломятся головорезы, с ног до головы обвешанные оружием?! Точно ли милиция уследит за всем этим? И справится ли она с ними?.. Ой-ой-ой, и во что же я вляпался! И за что мне все это? Боже милостивый, за что?..»

94

В сегодняшнюю съемочную смену Шара, и без того редко проявлявший режиссерскую инициативу, просидел весь день, почти не шевелясь и глядя поверх остальных отсутствующим взором. Даже с Шафтом он в этот день не разговаривал, даже забывал командовать: «Мотор!» За него это сегодня делал тот же Шафт.

— Ма-аторр! — угрожающе рычал негр и резко махал при этом рукой, словно зарубая кого-то топором.

Лишь ближе к пяти часам вечера Шара неожиданно взял рупор и объявил:

— Все свободны!

Обрадованная группа в несколько минут собралась и покинула помещение, после чего Шафт спросил у режиссера:

— Масса не в настроении?

— Более чем, — вздохнул Шара. — Это ты прямо-таки виртуозно подметил.

— Шафт старается, — польщенно ответил актер, не поняв иронии.

— Да, — словно спохватился режиссер, — тебе сейчас придется уйти…

— Уйти без массы? — нахмурился Шафт.

— Да хоть без веса, — вновь не к месту пошутил Шара. — Ко мне кое-кто придет…

— Кто придет к массе? — перебил Шафт, заметно хмурясь.

— Ну это уж мое дело! — возмутился режиссер.

— Женщина? — не унимался негр.

— Вот именно. — Шара понизил голос, хотя в павильоне никого уже не было. — Так что ты — третий лишний, как говорится. Сам должен понять.

— Шафт никогда не лишний для массы, — упрямо покачал головой африканец.

— Это переходит всякие границы! — Режиссер даже с места вскочил. — Что это значит, спрашивается?! Я уже с женщиной не могу остаться наедине по твоей милости?!

— Масса просил напомнить, — спокойно сказал Шафт, — что когда к нему напросится женщина, ему нельзя давать забываться.

У Шары как будто действительно вылетело из головы, что у него с Шафтом был такой разговор. Конечно, разговор был шутливый, но Шара вечно упускал из виду, что у Шафта отсутствует чувство юмора… И сейчас режиссер пришел практически в ярость, считая, что Шафт нарочно выдумывает какие-то небылицы:

— Ничего такого я не просил! Так что убирайся прочь, несчастный!

— Масса прогоняет Шафта? — сквозь зубы спросил актер.

— Вот именно! — подтвердил Шара. — Наконец-то дошло! Пока в твою черную башку что-то вобьешь, с ума сойти можно! И как только ты многословную роль Воланда выучил?! До сих пор диву даюсь…

— Шафт очень разочарован, — предельно низким голосом сказал негр и тяжело выдул воздух из широких ноздрей. Затем встал и, не оборачиваясь, пошел к выходу.

Несколько секунд Шара смотрел ему вслед. Вдруг в голове у него стрельнула отложенная было мысль: «Милиция меня не защитит! На милицию надежды нет!»

— Шафт, Шафт, дружище, подожди! — Режиссер сорвался с места, но негр, не реагируя, продолжал удаляться.

Шара обогнал его и, стараясь заглядывать негру прямо в глаза, засеменил рядом:

— Шафт, я оплошал! Прости меня, дурака! Ты мне нужен! Это не просто женщина сейчас ко мне придет, это та самая придет, которая убить меня хочет!

Тут наконец Шафт остановился и пристально посмотрел на режиссера:

— Массу хотят убить? Зачем же масса хотел прогнать Шафта?

— Дурак — говорю же! — Шара постучал себе по лбу. — На милиционеров понадеялся… А какая на них надежда, сам посуди! Недаром в народе говорят: на органы уповай, а сам не плошай…

95

— Значит, Шафт остается? — недоверчиво спросил актер.

— Остается, — кивнул Шара. — Но не здесь. А снаружи. Встань где-нибудь там, чтобы тебя не было видно… Или зайди, не знаю, в соседний павильон какой-нибудь… Часы же у тебя есть?

— Масса подарил. — Шафт улыбнулся всеми тридцатью двумя белоснежными зубами, демонстрируя позабывшему режиссеру «Ракету» на своей левой руке.

— Ну вот, чудно, — сказал Шара. — Значит, спрячься, а полседьмого, в шесть то есть тридцать, осторожно подойди к нашему павильону. Прислушаешься, заглянешь и, если что, вмешаешься.

— Если — что? — не понял Шафт.

— Ну, если меня убивать будут, — с нервным смешком пояснил режиссер.

— А если массу раньше убивать будут? — засомневался негр.

— Да не должны, — поморщился Шара. — В любом случае полчаса я уж как-нибудь протяну…

— Когда Шафту уходить? — все еще с сомнением спросил актер.

— Чем раньше, тем лучше, — ответил режиссер. — Вдруг она загодя придет.

— А кто она? — переминаясь с ноги на ногу, уточнил Шафт.

— Маргарита, представь себе, Николаевна, — усмехнулся Шара. — Ну это она соврамши, конечно, как говорил наш Коровьев, не так ее зовут.

— А как? — хмыкнул негр.

— Шафтушка, ну что за вопросы! — умоляюще посмотрел на него режиссер. — Я-то откуда знаю?.. Я даже не уверен, в парике она была или нет… Хотя, признаться по совести, — Шара неожиданно перешел на мечтательный тон, — мне она показалась вылитой Маргаритой. Если бы такая у нас снялась… А впрочем, один черт, — точно очнувшись, махнул он рукой. — Все равно на полку положили, так что без разницы, кто там вообще снимался… Нет, Шафт, ну ты-то, понятно, в любом случае незаменим был, — поспешил добавить режиссер, заметив, что негр обиженно надул губы.

— Я люблю рыжих, — вдруг высказался Шафт.

— Это я заметил, когда мы снимали, — хохотнул Шара. — Жаль только, Маргарита из нашего фильма совсем не переносила черных… А то бы у тебя, конечно, все получилось, — дружелюбно уверил он актера.

— Шафту горестно вспоминать, — произнес негр, закрывая глаза.

— Да, но с этим доморощенным Мастером у нее тоже ничего не было! — горячо воскликнул Шара. — Так что зря ты ему врезал…

— Шафт зря не режет, — утробным голосом ответил актер. — Шафт знает, что ничего не было. Но Шафт знает, что он очень хотел, чтобы было…

— Ты все про этого горе-Мастера? — вздохнул Шара. — Да мало ли кто чего хочет! Актрис все хотят, уже хотя бы потому, что они легкодоступные… Ну не все, не все, конечно. Маргариточка наша пресловутая не из таких была… Вот поэтому не то что у ничтожества Мастера, но и у такого рубахи-парня, как ты, не было шансов… Так что не горюй уж особо-то…

— Шафт будет горевать всю жизнь, — упрямо покачал головой негр. — Это есть неизгладимая рана в сердце Шафта.

— Лучше говорить: неизлечимая, — заметил режиссер, чуть ли не впервые не вводя Шафта в заблуждение относительно русского слова. — Но ты очень скоро излечишься — даже пари могу с тобой держать. Встретишь еще какую-нибудь такую — рыжую — не рыжую, скромницу там или бесстыжую… Встретишь, Шафтушка, встретишь, помяни мое слово… А об актрисочке этой и не вспомнишь больше…

— Шафт никогда ее не забудет. Шафт даже никогда не забудет Мастера, хотя он его очень бы хотел никогда не помнить.

— Воланд приревновал Маргариту к Мастеру, — вздохнул Шара. — Старик Булгаков в гробу бы перевернулся… Забудь ты об этом, право слово, забудь!.. И знаешь, — режиссер посмотрел на часы, — давай, пожалуй, на выход. Я ей обещал, что буду один… Ну и, в общем, помни — в полседьмого.

96

Когда Шафт ушел, Шара снова начал нервничать.

«Все-таки он на меня как-то благотворно действует, — думал режиссер о негре. — Спокойно с ним. Кабы на баб периодически не тянуло, вообще бы с ним не расставался. Поселил бы у себя в квартире в качестве прислуги».

От этих мыслишек Шару отвлекла осторожно приоткрываемая кем-то дверь…

«Ну все, собраться! — приказал себе режиссер. — Эх, она раньше пришла… Может, надо было Шафту сказать, чтоб он тоже все-таки пораньше?.. А милиция? Нет, чует мое сердце, милиция подведет. Так что надо будет ждать Шафта. Тянуть время…»

В павильон вошла Маргарита Николаевна, увидела издали Шару, улыбнулась и энергичным шагом направилась к нему навстречу.

Режиссер с облегчением отметил, что в руках у нее ничего не было.

«Значит, по крайней мере, травить меня она не собирается. Разве только захочет подсыпать что-нибудь в мое вино… Но на эту удочку я не попадусь. Нету, скажу, вина. А она спросит: а чай?.. Да, чай придется налить, а то уж совсем как-то получится… Но я тогда от своей чашки глаз не отведу… В общем, черта с два она меня отравит!»

Подойдя к Шаре, Маргарита Николаевна улыбнулась и протянула ему руку. Тот, не вставая с кресла, вяло пожал ее.

— Вы мне как будто не рады, — огорчилась девушка.

— Да нет, нет, — забормотал режиссер. — Устал просто.

— Понимаю, — протянула Маргарита Николаевна. — А можно присесть?

— Да, пожалуйста, — кивнул Шара. — Стульев вокруг — хоть завались, так что садитесь на любой…

Девушка выбрала один, поставила его вплотную к креслу, в котором сидел режиссер.

«Зачем это? — подумал Шара. — Что она хочет? Сесть рядом, совсем близко? Как тогда, на скамейке… И что дальше? Не нравится мне это. Надо было сказать Шафту, чтобы пришел в шесть пятнадцать. Или даже в шесть десять…»

Маргарита Николаевна присела рядом и, улыбнувшись длинной улыбкой, заговорила неспешным шепотом:

— Товарищ Шара, вы такой любопытный мужчина, просто с ума сойти можно…

— Что вы говорите! — холодно хихикнул режиссер.

— Я поражаюсь, как это вы так удачно экранизировали такой шедевр, как «Мастер и Маргарита»…

— Удачно? — переспросил Шара. — А вы разве его видели?

— Видела, — подтвердила девушка.

«Ну конечно, врет», — подумал режиссер, а вслух поинтересовался:

— Где же?

— Да здесь, на «Мосфильме». Меня знакомый актер привел, когда тут у вас был какой-то показ… «Внутренняя премьера» — так он мне, кажется, сказал…

— Дальше внутренней не пошло, — почти всхлипнул Шара, впервые в присутствии Маргариты Николаевны задумавшись о чем-то постороннем.

— И вы мне, знаете, — продолжала девушка, — когда я вас тогда увидела на той скамейке, вы мне сразу напомнили того актера, который у вас Берлиоза играл… Я потому ведь вас и назвала Михаилом Александровичем в тот раз… Пошутила просто. Вы меня извините, если что…

— Так вы только поэтому назвали? — невольно улыбнулся режиссер.

— Ну да.

— А я, признаться, подумал… — начал было Шара, но тут же осекся. «Да она просто прикидывается. Не забываться, не забываться! Не верить ни одному слову». Вслух же строго произнес: — И вовсе я не похож на этого самого актера!

— Похожи, похожи, — возразила Маргарита Николаевна. — Даже очки те же самые.

— Ну да, очки, — еще раз машинально улыбнулся Шара. — Это действительно кто-то так постарался — принес ему очки точно такие же, как у меня.

— И усы, — напомнила девушка.

— Да-да, — кивнул режиссер, — и усы зачем-то такие же наклеили. Вот он и стал похож. А так-то он не похож, совсем даже не похож…

97

— Ну, будь по-вашему, — миролюбиво согласилась Маргарита Николаевна. — А можно… извините, может, это глупо, но… можно потрогать вас за усы?

«Разрешить или нет? — забеспокоился Шара. — Вроде здесь ничего такого… Ничего опасного. Пусть, наверно, трогает. Все равно время надо тянуть, так что придется чем-то ее занимать…»

— Ну, потрогайте, — тихо сказал режиссер.

— Спасибо, — прошептала девушка и потянулась своими длинными пальцами к его усам. — Вы меня простите, я просто никогда не имела дела с усатыми мужчинами… Вот просто — никогда! И у меня страсть появилась, еще когда мы с вами на скамейке познакомились — до смерти захотелось дотронуться до ваших усов. Но тогда я не посмела. А сейчас… — Тут Маргарита Николаевна замолчала и осторожно прикоснулась рукой к жесткой щетке над верхней губой Шары. — О! — простонала она.

— Что «о»? — нервно поинтересовался режиссер.

— Как же они прекрасны… — прошептала девушка.

— Кто?

— Ваши усы… Я и не думала, что они такие, такие… У меня слов нет, какие они… Я представляю, какое удовольствие — целовать усатого мужчину…

К Шаре неожиданно вернулось его чувство юмора:

— Я никогда не целовался с усатым мужчиной, так что ничего по этому поводу не могу вам сказать.

— Ха-ха-ха! — заливисто захохотала Маргарита Николаевна. — Какой же вы чудный, смешной, замечательный… — заговорила она, отсмеявшись. И вдруг резким движением припала к губам режиссера.

Шара выпучил глаза от неожиданности.

«Не отвлекающий ли это маневр? Она меня целует, а тем временем кто-то подкрадывается — и…»

Режиссер стал бешено вращать глазами, но скоро убедился, что в павильоне по-прежнему никого не было.

Маргарита Николаевна была до крайности увлечена поцелуем: она плотно прикрыла глаза, энергично двигала губами и издавала еле слышное постанывание — какое-то утробное, как показалось Шаре, словно доносящееся из самого ее чрева.

Когда режиссер почувствовал горячий верткий язык Маргариты Николаевны, у него закружилась голова. Его мысли приняли неожиданный для него самого оборот: «Что ж, умереть, целуясь с такой страстной красавицей, — это, пожалуй, не так уж и плохо… А еще лучше было бы, если бы дело у нас успело зайти дальше поцелуев…»

Словно прочитав его мысли, Маргарита Николаевна оторвалась от губ Шары, заглянула ему в очки своими огромными глазами и стала нежно гладить одной рукой по его щеке, по уху, подбородку. Другая рука тем временем расстегнула несколько пуговиц на рубашке режиссера и стала ощупывать его тело.

— Знаете, — робко улыбнулся Шара, — это первый раз, когда девушка перед поцелуем даже не попросила меня снять очки…

— Вы мне нравитесь в очках и усах, — проворковала Маргарита Николаевна и вдруг провела языком по левой стороне лица режиссера: от челюсти до глаза. Шара чуть не задохнулся от восторга, тотчас почувствовав в себе острое желание. Немного смутившись, он попытался закинуть ногу на ногу, но не смог. Под воздействием манипуляций перегнувшейся к нему со своего стула Маргариты Николаевны он уже практически сполз на пол.

Мысли Шары окончательно приняли совсем не то направление, в каком текли весь день до этого момента: «Вот уж не думал, что до этого дойдет… А если она увидит?.. Ну и пусть. Чего она ожидала?.. А если она не только ожидала, но и хотела этого? Если она и впрямь меня хочет? Хочет! Здесь и сейчас! Вот так дела! Кому рассказать — не поверят… Боже мой, она уже полностью расстегнула мне рубашку! Нет, если я ее сейчас не возьму, никогда себе этого не прощу! Возьму — а потом хоть трава не расти…»

98

Шара больше не в силах был сопротивляться охватившему его приливу возбуждения. Привстав с кресла, он схватил Маргариту Николаевну и буквально взвалил ее себе на колени. Девушка захохотала, а режиссер уже лез ей под блузку, ощупывал грудь, одновременно пылко и неуклюже целуя в шею. Маргарита Николаевна запрокинула вверх голову, зажмурилась, покусывая губы, постанывая и испытывая, казалось, неизъяснимое блаженство…

И тут послышались чьи-то быстрые шаги. Маргарита Николаевна соскочила с колен Шары, одернула на себе одежду и встала за кресло, на котором продолжал сидеть разгоряченный режиссер.

Это был Шафт, впервые Шара почувствовал, что не рад видеть своего верного помощника. Сознание того, что он сам велел негру явиться в это время, только усугубляло раздражение Шары.

— С массой все в порядке? — спросил Шафт, подозрительно глядя в лицо режиссера, на котором блуждало выражение крайней досады.

— В порядке, в порядке, разве не видно! — зло заговорил Шара. — Зачем вообще так врываться?

— Масса сам просил. — Негр развел руками.

— Мало ли чего масса просил… Тебе следовало заглянуть тихонько в щелочку, убедиться, что масса занят, и на цыпочках уйти прочь… Неужели даже на это не хватило ума?

— Масса не давал таких указаний, — тяжело покачал головой Шафт.

— А сам ты ни до чего не можешь додуматься?

Растерянный негр не знал, что ответить, и предпочел сменить тему:

— А женщина? Масса говорил, чтобы Шафт напомнил ему насчет женщины…

— Да что ты мелешь?! — замахал на него Шара. — Надо больно — о женщинах с тобой говорить… С женщинами я, милый друг, и сам как-нибудь разберусь…

Шафт окончательно помрачнел. Не в силах больше смотреть на трясущегося от злобы режиссера, детина наконец поднял глаза на стоящую в стороне Маргариту Николаевну и в ту же секунду буквально ахнул.

Никогда еще Шафт не встречал настолько красивой женщины, даром что Москва была полна самых прелестных девушек со всей планеты. Однако эта… эта… богиня превзошла всех, кого Шафт когда-либо видел или воображал себе. Негр почувствовал, что впервые в жизни у него задрожали руки, он еле удержался от того, чтобы не рухнуть на колени перед этой неописуемой красавицей…

— Ну, чего уставился? — прикрикнул на актера Шара.

Негр будто очнулся.

— Да, да, Шафт уходит, — пробормотал он, и, не найдя в себе сил, чтобы бросить еще один взгляд на ослепительно сияющую богиню, африканец развернулся к выходу.

Но тут случилось то, чего никак не ожидал ни Шара, ни тем более Шафт.

Маргарита Николаевна, увидев, что негр собирается уйти, вдруг быстро настигла его и дотронулась рукой до его полуобнаженного плеча (Шафт предпочитал носить футболки).

Пораженный актер обернулся и вытаращил свои глаза-блюдца на улыбавшуюся девушку.

— Простите, вы ведь артист Шафт? — проговорила она, зачарованно глядя в лицо смоляного атланта.

— Это есть я, — еле слышно подтвердил актер и робко кивнул.

— Ой, что вы говорите! — выдохнула девушка, словно испытав моментальное облегчение. — А я ведь ваша большая поклонница! Я бы даже сказала — большущая! Вы так сыграли Воланда, что лучше просто никто бы не сыграл… Вы потрясающий артист, товарищ Шафт!

— Шафт очень, очень благодарит вас, — прошептал негр едва ли не со слезами на глазах.

Затем он осторожно взял огромными лапищами ручку Маргариты Николаевны, наклонился и запечатлел на ней своими толстыми губами почти неосязаемый поцелуй.

99

Тут Шара не выдержал, вскочил с кресла и подбежал к негру и красавице, которые не моргая глядели друг другу в глаза, словно ничего вокруг них сейчас не существовало.

— Ну ты чего застрял? — зашипел режиссер на Шафта, но тот будто не слышал его. Тогда Шара подошел к девушке и заговорил с ней: — Маргарита Николаевна, я вас прошу, вернемся к нашему… м-м, собеседованию…

Но и Маргарита Николаевна не смотрела на Шару. Шафт по-прежнему держал ее изящную ручку в своей черной лапище и как загипнотизированный смотрел девушке в глаза. Она зачарованно улыбалась ему в ответ.

Шаре показалось невыносимым это зрелище. Он не знал, что предпринять и куда деться, как вдруг, к величайшему его облегчению, в павильон ворвались трое в милицейской форме.

Режиссер сразу узнал среди них Жаверова и поспешил ему навстречу.

— Товарищ майор, ну наконец-то! — радостно воскликнул Шара. — Сколько можно ждать?

— Ну, как я вижу, ничего плохого не случилось, — заметил Жаверов, внимательно присматриваясь к застывшим в монументально-романтической позе Шафту и Маргарите Николаевне.

— Пока еще не случилось, — уточнил Шара. — Вы, к счастью, успели.

— К чему? — хмыкнул майор. Двое его подручных переминались за спиной майора.

— К тому, что ее сообщники, — режиссер обернулся и показал пальцем на Маргариту Николаевну, — не пришли. Вы их, видимо, спугнули.

— Ну так, стало быть, мы поторопились? — уточнил майор.

— Выходит, что так, — развел руками Шара.

— Поблизости никого не было, — сухо сказал Жаверов. — Возможно, эти самые сообщники, если они вообще есть, должны были прийти позже. Так что мы можем подождать.

— Как это — «если они вообще есть»? — возмутился режиссер. — По-вашему, я сам это все устроил, для смеха?

— Что устроили?

— То, что эта девица пришла, — вновь обернулся Шара на Маргариту Николаевну и Шафта, которые по-прежнему не обращали внимания на присутствующих.

— Вы ведь сами ей назначили, — напомнил Жаверов.

— А у нас с вами какой был разговор на той неделе?! — взорвался режиссер. — Вы же мне тут расписывали: возможно, придет девица, поставьте нас в известность… Ну вот я и поставил! И вы же теперь меня в чем-то обвиняете!

— Вас никто ни в чем не обвиняет, успокойтесь, товарищ Шара, — невозмутимо проговорил майор.

— Ну так, может, вы ее допросите? — Режиссер в третий раз махнул рукой в сторону девушки.

— Мы сами разберемся, — строго сказал Жаверов и, покосившись на своих подручных, направился к Маргарите Николаевне. — Гражданка! — громко произнес майор, подойдя к девушке. — Вы слышите?

Маргарита Николаевна вздрогнула и с легким испугом посмотрела на Жаверова. Шафт тоже повернул голову в сторону майора и нахмурился. Только сейчас он выпустил руку девушки из своей ладони.

— Вам придется пройти с нами, — сказал майор девушке.

Негр заволновался:

— Шафт тоже пройдет с вами!

— Как хотите, — небрежно бросил Жаверов.

— Шафт, голубчик, ты что? — подбежал к нему Шара. — Бросишь меня здесь одного? В такой час?

— А вы, товарищ Шара, ехали бы домой, — вместо Шафта ответил ему майор. — Вдруг, как только мы уйдем, пресловутые сообщники за вами явятся… Так что идите-ка лучше с нами. Можем даже подбросить.

— Спасибо, у меня машина, — буркнул режиссер, совершенно забыв в этот момент, что он не умеет водить и что всегда и всюду его возит Шафт.

100

— То есть как это «ни при чем»?! — воскликнул полковник Видов, изумленно глядя на майора Жаверова.

— А почему она обязательно должна быть при чем… — устало буркнул майор.

— То есть как это «почему»?! — практически взорвался Видов. — Девица предположительно травит или помогает отравить одного режиссера, потом заявляется к другому, причем есть веские основания полагать, что этот последний режиссер намечен преступной группировкой в качестве следующей жертвы… И вот ты ловишь эту девицу — и либерализм разводишь! Как это понимать?!

— Товарищ полковник, — чуть не плача, заговорил Жаверов. — Нет абсолютно никаких доказательств, что это та же самая девица… Я даже уверен, что не та.

— Поселил в себе такую уверенность, значит, — усмехнулся Видов, — и отпустил подозреваемую с миром. Даже не попытался ее расколоть, как я понимаю?

— Раскалывать можно преступников, — не выдержал майор. — А обычных граждан мы не раскалываем.

— Ладно. — Полковник постарался взять себя в руки. — Говори по порядку. Может, я с тобой и соглашусь.

— Значит, так, — начал Жаверов. — Во-первых, эта самая вчерашняя девица явно не в себе…

— А та, которая Овчинина ядом напоила, в себе была? — сразу перебил его Видов.

— Вы послушайте, — взмолился майор. — Она называет себя Маргаритой Николаевной, а по паспорту она просто Мария. И даже не Николаевна. Я ей говорю: «Гражданка, зачем вводите в заблуждение милицию?» А она: «Уж и пошутить нельзя». И вообще она очень странная. Манерная какая-то, неестественная…

— Ну так, может, следовало ее на психиатрическую экспертизу направить? — предложил полковник.

— Нет, ну она не до такой степени… Она не душевнобольная. И потом, к чему экспертиза, если она ничего не совершила?..

— Ты почему так в этом уверен? — опять повысил голос Видов.

— Товарищ полковник, — серьезно сказал Жаверов, — если вы хоть сколько-нибудь доверяете моему опыту…

— Это неуместное объяснение, — поморщился Видов. — Факты?

— В том-то и штука, что фактов нет! Нам даже задержать ее не за что было — ни на каких основаниях. Просто какая-то безумная особа случайно встретила на улице известного режиссера, познакомилась… За это арестовывают?

— Случайно ли встретила-то?

— Случайности происходят, — философски произнес майор.

— Извини, в такие случайности я не верю, — покачал головой полковник. — В обоих случаях — режиссер, в обоих случаях — девица…

— Да, но в последнем случае не было ничего похожего на покушение. Эта самая Мария-Маргарита пришла к Шаре с пустыми руками, никого за собой не привела… Что бы она с ним сделала? Заколола шпилькой для волос?

— Не остри только, — раздраженно отмахнулся Видов. — Самого Шару-то допросил?

— Нет еще…

— Вот те на! — всплеснул руками полковник.

— Я допросил его верного подручного, — поспешил добавить Жаверов. — Шафта. Он все рассказал. Но против этой девушки — ни слова…

— А что за Шарф такой?

— Шафт, — поправил майор. — Негр. Африканец. То есть сейчас уже советский гражданин. Артист известный.

— Так, может, и он здесь замешан? — предположил Видов.

— Ну уж ему это вовсе ни к чему.

— Что ж, — выдохнул полковник, — надеюсь, ты знаешь, что делаешь… Если и Шару прихлопнут, я за тебя ни перед кем заступаться не буду.

— Я это учту, товарищ полковник, — быстро согласился Жаверов.

— Свободен, — без интонации произнес Видов, коротко кивнув майору.

101

Топорков, Лихонин и Маруся вновь укрылись вечером в одном из пустующих павильонов, чтобы вернуться к обсуждению расправы над Шарой.

После небольшого ужина и болтовни о пустяках Топорков радостно сообщил Марусе последнюю мосфильмовскую новость:

— Шара остался без телохранителя!

— Любопытно, — улыбнулась девушка. — Что с ним стряслось? Попал под лошадь?

— Еще лучше! — продолжал сиять Топорков. — Шафт отыскал себе какую-то кралю, ну и совершенно плюнул на своего покровителя. В фильме, который Шара сейчас снимает, Шафт уже полностью сыграл свою небольшую рольку и теперь вообще не показывается на съемочной площадке. И Шара сидит там теперь в одиночестве, как в воду опущенный. Над ним уже снова начинают посмеиваться. Опять пошли разговоры о том, какая он на самом деле бездарность и так далее…

— Неплохо, — заключила Маруся.

Тут Лихонин привлек внимание племянницы — сделал выразительное лицо.

— Что это он? — спросил Топорков.

— Он хочет сказать, что Шара уже достаточно наказан, — вздохнула Маруся. — Добрый дядя Вася…

— Мы можем проголосовать, — предложил Топорков, — и так решить участь этого якобы достаточно наказанного.

— Вот я тоже, считаю, что «якобы», — поддакнула Маруся. — Я, разумеется, голосую «за». Два против одного, дядя Вася, — посмотрела она на Лихонина. — Тебе снова смириться придется.

Лихонин изобразил, что он расстроился, но все-таки согласно кивнул.

— Ну, все, — хлопнула в ладоши Маруся, — Шаре не жить. Сколько мы ему еще отведем времени? — обратилась она к Топоркову.

— Да мы можем хоть завтра к нему наведаться, — ответил тот.

Маруся задумалась:

— Нет, давай лучше отложим… А то у меня что-то нехорошее предчувствие… Знаешь, — серьезно посмотрела она на Топоркова, — а вдруг Шара с Шафтом не по-настоящему рассорились?..

— Они вроде и не ссорились, — неуверенно протянул актер.

— Ну, расстались, или как это назвать? Так вот, может, они в сговоре с милицией это сделали? А на самом деле это засада?

— Мне это как-то и в голову не пришло, — простодушно сознался Топорков.

— И что бы ты без меня делал, Петя? — ласково покачала головой Маруся. — Давай не будем пороть горячку. Лучше я сначала разузнаю все как следует у своего майора, а потом уж…

— Он уже «твой»? — недовольно перебил ее Топорков.

— Милый, только не надо ревновать, — умоляющим голосом сказала Маруся. — Ты же знаешь, что я только ради дела с ним вижусь.

— Надеюсь, что так, — сухо согласился актер.

— Обещаю, что после Шары и на сто метров к нему не подойду, — заявила Маруся и, поймав руку Топоркова, чмокнула тыльную сторону его ладони. Девушка уже неоднократно проделывала этот жест, поскольку усвоила, что ее возлюбленного он неизменно приводит в умиротворенное состояние.

Тут Лихонин потрогал племянницу за плечо. Она обернулась к дяде — тот, как сказал бы посторонний наблюдатель, «скорчил рожу».

— Что-что он говорит? — заинтересовался Топорков.

— Он предлагает пойти с тобой к Шаре, — перевела Маруся. — То есть чтобы вы пошли вдвоем, а меня бы там не было.

— Это очень разумно, — поддержал Лихонина Топорков.

— Теперь, значит, голосование большинством против меня? — усмехнулась девушка. — Ну что ж, если оба моих любимых мужчины так дружно на чем-то настаивают, я, конечно, не могу им отказать.

102

Примерно через сутки Маруся прогуливалась с майором Жаверовым по темнеющим улицам.

Разговор сегодня не клеился.

— Мы видимся все реже, — заметил майор после очередной затянувшейся паузы.

Маруся остановилась и выразительно посмотрела на него. Жаверов тотчас прикусил язык.

«Эх, и как это я не удержался? — с досадой подумал он. — Говорил же себе: ни в коем случае никаких упреков или намеков на упреки. И — никаких расспросов. Теперь она, чего доброго, еще вспылит. Скажет: „Ну, если вас что-то не устраивает, мы можем вообще не видеться“. И гордо удалится. Что мне тогда делать? Останется только пойти в другую сторону и повеситься…»

С замиранием сердца майор смотрел на изучающую его лицо Марусю и ждал ее реакции. Однако девушка неожиданно улыбнулась ему и… двинулась дальше. Жаверов с облегчением последовал за ней.

— Как там у вас на работе? — как будто невзначай спросила Маруся.

— Обыкновенно, — пробурчал майор. — Ничего нового.

— Неужели? — с легким оттенком недовольства хмыкнула девушка. — А я вот слышала, что вы там какую-то даму арестовали на «Мосфильме».

— Откуда вы знаете? — спросил Жаверов.

— Товарищ майор, — с напускной строгостью сказала Маруся, — сколько еще вы будете удивляться моей осведомленности? Мой дядя работает на «Мосфильме».

Жаверов, смутившись, хлопнул себя по лбу:

— Да-да, простите… Все время вылетает из головы. Никак до сих пор не могу увязать, что ваш дядя — это ваш дядя. То есть что бывший артист Лихонин — ваш кровный и сравнительно близкий родственник.

— Бывших артистов не бывает, товарищ майор, — серьезно заметила Маруся.

— Да, извините, — сконфузился Жаверов. И тут же горячо заговорил: — Маруся, молю вас, давайте без «товарища майора»!

— Я могу говорить «товарищ Жаверов».

— Но неужели вы до сих пор не можете обращаться ко мне по имени?

— То есть — Жора? — усмехнулась девушка. — Нет, прошу прощения. Это слишком ужасное имя для моего нежного девичьего слуха. Я ничего не могу с этим поделать.

— Тогда называйте меня Георгий! — взмолился майор.

— Слишком длинно, — безжалостно отрезала Маруся. — Разве вас так уж не устраивает «товарищ майор»?

— Из ваших уст меня устраивает все что угодно, — смирился Жаверов.

— Ну вот и чудно… Так что там про арестованную даму?

— Это был не арест, — покачал головой майор. — Мы только задержали ее как подозреваемую и тут же отпустили, поскольку выяснили, что она не та, кого мы планировали арестовать. То есть не та дама, что приходила к Овчинину в день его насильственной смерти.

— А как вы можете быть в этом уверены? — спросила Маруся. — Что она не та же самая?

— Вы прямо как наш полковник Видов, — нервно рассмеялся Жаверов. — Он часто так повторяет: «А как ты можешь быть уверен?» Но если нет уверенности, значит, нет веских доказательств. А без них мы никого не имеем права арестовывать…

— Но, значит, все-таки нельзя исключать, что это была та же самая девушка?

— Строго говоря — нельзя, — согласился майор. — Однако лично я практически исключаю эту возможность.

— «Практически» — это насколько? — со смехом уточнила Маруся.

Жаверов задумался:

— Ну вот, скажем, возможность того, что в отравлении Овчинина могли принимать участие… не знаю, ну, например, извините, вы, Маруся… Вот ваше участие в этом деле я исключаю целиком и полностью, на сто процентов. То есть даже мысли подобной у меня нет… Вот так. Ну а если про ту самую даму, то в ней я уверен не настолько, как в вас… Но процентов на девяносто девять уверен в ее непричастности…

103

— Ну вот вы ее отпустили, — продолжила Маруся, — а что дальше? Будете ждать, когда к Шаре придет другая дама?

— Вовсе не обязательно, что она придет, — покачал головой Жаверов. — Здесь вообще ни в чем нельзя быть уверенным. Например, артист Носиков считает, что, если убийца, или группа убийц, еще на кого-то покусится, то этой жертвой будет именно режиссер Шара…

— Артист Носиков? — изумленно переспросила девушка. — А он здесь при чем?

— Он энтузиаст, — усмехнулся майор. — Добровольно помогает следствию.

— Зачем ему это? — брезгливо отозвалась Маруся.

— Просто хочет помочь милиции, — слегка обиженно ответил Жаверов. — Встречаются такие граждане — иногда нам от них большая польза.

— И как же этот Носиков вычислил, что из всех режиссеров убийца придет именно к Шаре?

— Он считает, что разгадал схему, по которой действует убийца, — пояснил майор. — И в общем-то пока в нее все вписывается. То есть все уже умерщвленные режиссеры… всех их убили способами, взятыми из их же фильмов. Причем убийцу интересуют только те, кто экранизировал классику. И вот Шара вроде бы остался последним таким. Он снял картину по «Мастеру и Маргарите», а этот роман уже считается современной классикой…

— Какой он умный, этот Носиков, — напряженно проговорила Маруся. — И вы ему верите? — повернулась она к Жаверову.

— Его гипотеза убедительна, — вяло ответил майор. — Но, Маруся, опять мы все о моей работе… Давайте о чем-нибудь другом…

— Я вас не понимаю, товарищ Жаверов, — холодно сказала девушка. — У вас такая интересная работа, а вы предпочитаете отмалчиваться на ее счет. Это же, наоборот, ваш главный козырь — такая работа.

— А я полагал, что у меня есть и другие достоинства, — не удержался майор.

— У вас есть достоинства, — коротко кивнула Маруся. — Но работу свою тоже не стоит сбрасывать со счетов. Она вас украшает. Как и эта форма.

— Правда? — довольно улыбнулся Жаверов. На свидания с Марусей он специально приходил в форме, полагая, что девушке импонирует, когда все прохожие видят ее в паре с милиционером.

— Правда, правда… Ну так вы расскажете мне про Шару?

— А… что именно?

— Какие у вас на него планы? В смысле, чтобы его не дай бог не убили?

— Да нет никаких планов, — пожал плечами майор.

— То есть как это? — удивилась девушка. — Убьют так убьют — так вы, что ли, на это смотрите?

— Ну, не приставлять же к нему охрану, — протянул Жаверов. — Тем более что у него фактически уже есть личный телохранитель — артист Шафт… Потом, все тот же артист Носиков вроде как приглядывает за Шарой, поскольку в грозящей Шаре опасности Носиков уверен больше, чем кто-либо…

— Значит, вы, милиция, со своей стороны ничего не будете предпринимать? Засаду там устраивать или еще что-нибудь?

— Пока для этого нет причин. Повторяю: злоумышленники могут прийти к Шаре, а могут и не прийти. Мы же ничего определенного не знаем… Но в данном случае есть хотя бы на кого надеяться — на Шафта и на того же Носикова…

— Так-так, — сказала Маруся. — Ну что ж, спасибо, товарищ майор. Когда вы говорите о своей работе, вы сразу становитесь для меня еще интереснее…

— Рад стараться, — просиял Жаверов. — Хотите, еще что-нибудь расскажу?

— Да нет, — покачала головой девушка. — Лучше до дома меня проводите. Поздно уже.

— Так мы уже возле него, — засмеялся майор, показывая рукой на Марусин дом. — Пришли уже.

— Ой, а я и не заметила! — всплеснула Маруся руками. — Вот видите, какой вы увлекательный сегодня были… Ну, ладно, до свидания, всего доброго.

И, словно не заметив жаверовской руки, потянувшейся было к ней, Маруся мелкими шажками побежала к своему подъезду.

— И не обернулась даже, — печально сказал вслух майор, когда за девушкой захлопнулась подъездная дверь.

104

— В общем, — закончила Маруся, — этот Носиков, как я поняла, всюду сует свой длинный носик. Так что с ним надо быть начеку.

— С Носиковым или с его носиком? — усмехнулся Топорков.

— Это не смешно! — оборвала его Маруся. — Я не хочу, чтобы ты попал в тюрьму, тем более из-за своего же брата-актера…

— А если не из-за актера, а из-за кого-нибудь другого, тогда ничего? — не удержался от шутки Топорков.

— Все, я с тобой не разговариваю. — Девушка надула губы и отвернулась, скрестив руки на груди.

— Марусенька, ну перестань. — Топорков ласково обнял ее за плечи. — Я ведь тоже мог бы обидеться, однако держу себя в руках…

— Тебе-то на что обижаться? — пробурчала Маруся.

— Хотя бы на твоего майора, — сказал Топорков и сразу помрачнел.

Девушка тотчас обернулась к нему:

— Петя, милый, ну ты успокоишься когда-нибудь? Я для тебя, между прочим, стараюсь! И про этого Носикова я для кого выясняла? Для тебя ведь!

— Что там было выяснять, — вздохнул Топорков, — если именно этот Носиков помешал мне расправиться с Овчининым в первый же мой визит к нему…

— Да, но ты думал, что он случайно там оказался. А он, оказывается, специально следит и выясняет. Я ведь как чувствовала, что милиция в курсе насчет Шары… А все потому, что Носиков подсказал это майору!

— Маруся, но ведь и здесь ничего нового ты не открыла. После того как задержали обычную поклонницу Шары, приняв ее… за тебя, видимо… уже тогда все стало понятно. Да, они в курсе. Но мы их перехитрим.

— И я даже знаю как, — заговорщически прошептала Маруся.

— Ну, поделись, — насторожился Топорков. — Очень любопытно.

— Ты не станешь убивать Шару, а убьешь другого режиссера! — провозгласила девушка.

— Да? — недовольно переспросил актер. — И кого же именно?

— Ну… кого-нибудь, — пожала плечами Маруся. — Все они одним миром мазаны…

— Но не у всех я пробовался! — возразил Топорков.

— А это для тебя так принципиально? — протянула Маруся.

— Да, — твердо сказал он.

Девушка вздохнула, покачала головой и вдруг оживилась:

— Подожди-ка, Петя! Но ведь не хочешь же ты сказать, что уже убил всех, у кого пробовался?

— Я прошел через кинопробы вообще всех мосфильмовских режиссеров, — ответил Топорков. — Но это не значит, что всех их теперь надо убивать!

— Почему бы и нет? — снова дернула плечиком Маруся.

— Потому что! — отрезал Топорков. — Шара будет последним. Хватит убийств! После Шары я буду отомщен сполна.

— А дядя Вася? — напомнила девушка.

— И он тоже. Тем более ему это вообще не нужно…

— Хорошо, — медленно кивнула Маруся. — Я готова с тобой согласиться. Еще одно убийство — и все. И мы навсегда оставим этот проклятый «Мосфильм», правда?

— Конечно, — подтвердил Топорков.

— Ну, так давай заменим Шару на кого-нибудь другого. И тем перехитрим моего… то есть не моего, а просто этого самого майора со всей его милицейской кодлой.

— А Шара, значит, пусть живет? — тяжело посмотрел на возлюбленную актер.

— Пусть живет, — беззаботно повторила Маруся. — Дядя Вася вообще считает, что он уже и так наказан…

— Твой дядя Вася, наверно, и комаров готов пожалеть, — усмехнулся Топорков. — Пусть, мол, сосут мою кровь, мне не жалко, им и так нелегко приходится…

— Не смейся над дядей Васей, — с предельной серьезностью произнесла Маруся. — Я могу простить все что угодно, но не это.

— Хорошо, — столь же серьезно поспешил пообещать Топорков. — Больше не буду.

105

— И вот что я еще придумала, — снова заулыбалась Маруся. — Поскольку к Шаре ты пойдешь с дядей Васей, то я позабочусь о Носикове…

— Каким это образом? — нахмурился Топорков.

— Ну а каким ты думаешь? — притворно шлепнула его по щеке Маруся. — Петенька, и отчего ты такой ревнивый?

— Как тебя можно не ревновать, — вздохнул актер. — Ты ведь лучшая девушка в СССР.

— Это из «Еще раз про любовь», — опознала Маруся.

— Точно, — подтвердил Топорков.

— А вот если бы ты сказал, что я — «лучшая девушка Москвы и Московской области», я бы назвала тебя дураком. Как в том же фильме.

— Ты и так можешь назвать меня дураком, — усмехнулся актер. — Я должен бы назвать тебя не лучшей девушкой в СССР, а лучшей девушкой во всем мире, во всей Вселенной!

— Разве ты был на других планетах? — со смехом отозвалась красавица. — Или хотя бы в других странах?

— Я точно знаю, что среди скольких угодно миллионов и миллиардов девушек ни одна не сравнится с тобой, — предельно серьезно заверил Топорков.

— Какой же ты мастак отпускать комплименты, — блаженно прошептала Маруся. — И как с тобой хорошо… Милый, может, вообще пошлем всех подальше? И этого Шару, и вообще всех! Будем только вдвоем, и абсолютно никто нам больше не будет нужен. Ну, разве что дядю Васю станем иногда навещать…

— А пять минут назад ты предлагала убить всех мосфильмовских режиссеров, — напомнил Топорков.

— Я просто хочу тебе угодить, — призналась девушка. — Если бы ты захотел, я бы до конца жизни помогала тебе убивать режиссеров. Хоть по шесть штук в день.

Актер расхохотался.

— При такой производительности мы бы за несколько недель очистили от режиссеров весь Советский Союз! — давясь от смеха, воскликнул он.

— И потом поехали бы за границу, — расфантазировалась Маруся, — и там бы продолжили свое дело.

— Нет-нет, — наконец отсмеялся и посерьезнел Топорков. — Давай уж придерживаться изначального плана.

— Давай, — глубоко кивнула Маруся. — Значит, остался один Шара — и только он? И что мы с ним сделаем? То есть ты сделаешь?

— Ну, ты ведь помнишь «Мастера и Маргариту»…

— Отлично помню, но только книгу, а не фильм.

— Фильма никто и не видел, — отмахнулся Топорков. — Но там почти все по тексту… Ты помнишь того единственного персонажа, который умер насильственной смертью?

— Я помню двух таких персонажей, — заявила Маруся.

— Ого! — удивился Топорков. — И кто второй?

— А кого ты имеешь в виду первым?

— Берлиоза, естественно.

— Ну а второй — это барон Майгель, — сказала обладающая прекрасной памятью девушка.

— Что-то я не помню такого, — пробормотал Топорков.

— Эх ты, знаток литературы, — иронически укорила его Маруся. — Барон Майгель появляется на балу у Воланда. Ему там пускают кровь.

— Неплохо, — хмыкнул актер. — Но все-таки Шаре я предпочту поручить роль Берлиоза.

— То бишь отрезать ему голову? — с притворным испугом ахнула девушка.

— Именно, — плотоядно улыбнувшись, подтвердил Топорков.

— Вос-хи-ти-тель-но, — по слогам произнесла обрадованная Маруся и, крепко обняв своего возлюбленного, повисла на его шее.

106

В назначенный вечер злоумышленники принялись воплощать в жизнь свой тщательно продуманный план.

Незадолго до окончания съемочной смены в павильоне Шары к привычно (он занимался этим ежедневно с тех пор, как остался без Шафта) слоняющемуся неподалеку артисту Носикову быстрым шагом подошла непонятно откуда появившаяся Маруся.

Актер с любопытством уставился на незнакомую красавицу.

— Товарищ Носиков! — воскликнула она, подойдя вплотную.

— Да… — приподнял брови артист. — Простите, мы знакомы?

— Вы меня не знаете, — замотала головой девушка. — А вот я вас прекрасно знаю.

— Откуда? — удивился актер.

— Ну что вы, товарищ Носиков? — робко улыбнулась Маруся. — Вы же знаменитый киноартист. Вас вся страна знает.

— Так уж и вся… — засмущался Носиков.

— Конечно, вся! — уверенно сказала Маруся. — Каждый советский человек смотрит и любит кино. И ни к кому у нас не относятся с такой единодушной любовью, как к киноартистам…

— Интересная мысль, — одобрительно хмыкнул актер. — Как-то мне это раньше не приходило в голову, а ведь действительно, кино объединяет всех нас…

— Вот именно, вот именно, — закивала красавица. — И поэтому к киноактеру можно подойти как к хорошо знакомому человеку. Я вообще никогда не обращаюсь к тем, кто меня не знает, даже если очень нужно, но к вам, как видите, смогла…

— Я очень тронут, — разулыбался Носиков. — Вы хотите автограф?

Он уже полез в карман за авторучкой или за припасенной заранее на такой случай подписанной открыткой с собственным изображением, но Маруся отрицательно замахала руками — и актер осекся, замерев в нелепой позе.

— В другой раз я была бы счастлива получить ваш автограф, — горячо заговорила девушка, — но сейчас мне, простите, совсем не до этого… Я весь день ищу дядю Васю… Вы ведь знаете Василия Лихонина?

— Василия Николаевича? — переспросил актер. — Да, конечно…

— Так вот это мой дядя! Я его племянница. Маруся меня зовут.

— Что вы говорите? — почему-то удивился Носиков. — А я и не знал, что у него… Так вы не можете его найти?

— Дело в том, что он сегодня плохо себя чувствовал, и я ему с утра наказала: ни на какую работу сегодня не ходи… Он вроде согласился, а потом я прихожу домой на обед — а его нет! Ну я сразу сюда. Но и здесь не могу его найти. И никто его как будто сегодня не видел…

— Да, я тоже не видел, — растерянно кивнул Носиков. Ему очень хотелось помочь очаровательной девушке, но совершенно не знал как. В этот момент он даже забыл о своих детективных инстинктах…

Маруся же изо всех сил пыталась заставить актера вспомнить о его общеизвестном пристрастии:

— Я не знаю, что думать. Это настолько таинственно. Никогда он себе ничего подобного не позволял. Наверное, впутался в какую-то историю… И мне никто не может помочь! Все почему-то отказываются…

— Неужели? — не поверил потрясенный артист. — Чтобы вам — и отказывали? Да такого быть не может!

— Ну как не может, когда так и есть! — чуть не плакала Маруся. — Вот и вы собираетесь отказаться — я по глазам вижу… Ой, простите меня, простите, товарищ Носиков, я сама не знаю, что говорю… Я в таком состоянии…

— Успокойтесь, Маруся, успокойтесь, — не на шутку разволновался актер. Он даже хотел взять расстроившуюся девушку за плечи и слегка приобнять, чтобы попытаться утешить, но не решился. — Я не отказываюсь! Я готов вам помочь. Я хочу вам помочь. Я полностью в вашем распоряжении!

— Правда? — благодарно посмотрела на него Маруся, утирая слезы.

— Правда! — подтвердил Носиков, приложив руку к сердцу.

107

Лихонина действительно в этот день никто не видел на студии.

Еще ранним утром уборщик проник в пустующий до начала съемочной смены двенадцатый павильон и забрался там в огромный сундук, стоящий в самом дальнем углу.

Этот сундук заранее облюбовал для Лихонина Топорков.

— Непонятно, зачем он вообще там стоит, — пожал плечами убийца. — Пустой совершенно. А вокруг всякое барахло… В общем, можно быть уверенным, что за весь завтрашний день в него никто не сунется…

— А если все-таки сунется? — забеспокоилась Маруся.

— Ну, значит, Василий Николаевич притворится пьяным, — нашелся Топорков.

— Понял, дядя Вася? — строго посмотрела на него Маруся. — Изобразишь пьяного, если что. Сможешь?

Лихонин укоризненно поглядел на племянницу и покачал головой.

— Ой, прости! — воскликнула девушка, обнимая дядю. — И как я могла такое ляпнуть?.. Конечно, ты у меня все что угодно сыграешь…

Однако воспользоваться своими актерскими способностями уборщику в этот день не пришлось. Сундук действительно никто и не думал открывать. Никто даже не приближался к нему.

Лихонин устлал дно сундука тряпьем и вполне удобно там устроился. Почти весь съемочный день он проспал. Киностудийный шум, к которому уборщик давно привык, ему не мешал, да и сам он не мог привлечь ничьего внимания. Немота Лихонина была настолько всеобъемлющей, что он даже никогда не храпел.

Во время обеда, когда все до одного члены съемочной группы покинули павильон и в помещении воцарилась гробовая тишина, Лихонин проснулся. Немного полежав, прислушиваясь для надежности в тишину, уборщик в конце концов вылез из сундука.

В соответствии с планом, ему предстояло спрятать какую-нибудь из вещей Шары — такую, без которой режиссер не смог бы отправиться домой.

Лихонин осторожно вышел из-за декораций и стал осматриваться. На одном из стульев, аккуратно придвинутом к стенке, он заметил пиджак Шары.

Предчувствуя удачу, уборщик поспешил к этому стулу, и все получилось даже лучше, чем заговорщики могли предположить. В боковом кармане пиджака Лихонин обнаружил связку ключей.

Сжав находку в кулаке, он спокойно вернулся в свой сундук и принялся ждать, когда настанет время осуществить заключительное действие в предназначенной для него части сегодняшнего действия.

Эта часть сама собой начала воплощаться, когда вечером Шара прокричал:

— На сегодня отбой! Все свободны!

Все спешно засобирались, а сам режиссер облачился в пиджак и, похлопав себя по карманам, недоуменно нахмурился. Он посмотрел под стулом, вокруг, потом стал рассеянно ходить среди декораций.

— Послушайте! — прервал он гул собирающихся домой работников. — Ключи! Ключи мои кто-нибудь видел?

Все молчали и мотали головами. Кто-то дурашливым голосом выкрикнул:

— Ключи от неба?

Шара со злостью махнул рукой в сторону шутника:

— Мне не до хохм сейчас! Ключи были, а теперь нет! Это не смешно абсолютно!

— От машины, что ли, ключи? — спросил кто-то.

— Если бы только от машины, — криво усмехнулся режиссер. — Я ведь не вожу до сих пор… От квартиры ключей нет! Куда мне идти без ключей от квартиры?..

Члены съемочной группы повздыхали, кое-кто для вида походил по павильону, глядя себе под ноги, но постепенно все как-то незаметно рассеялись… Никто особенно не сочувствовал Шариной неприятности и даже не пытался этого скрыть…

В конце концов раздосадованный режиссер остался в павильоне один.

Но это он, конечно, только так думал, что один…

108

Шара зажег световые приборы, только что погашенные осветителями, и стал ходить по ослепительно яркому павильону, скрупулезно осматривая каждый квадратный метр, обшаривая каждую декорацию, переставляя каждый предмет, попадавшийся ему по дороге…

Наконец режиссер добрался до захламленного угла и принялся яростно разметать скопившуюся там рухлядь. Шара был уверен, что среди этого хлама его ключей уж никак не может оказаться, но он уже дошел до такого состояния, что ему необходимо было хоть на чем-то выместить свое раздражение…

Однако весь гнев режиссера схлынул в одно мгновение, едва только он увидел, как приподнимается крышка здоровенного сундука, оставшегося здесь с каких-то прошлых съемок.

Шара в ужасе замер и похолодел.

«Призрак „Мосфильма“!» — Эти слова сами собой возникли в его сознании.

Когда тот, кого режиссер посчитал призраком, полностью откинул крышку и вытянулся во весь свой рост, продолжая стоять в сундуке, Шаре понадобилось еще несколько секунд, чтобы опознать его.

— Боже правый, Лихонин! — с облегчением выдохнул режиссер. — Какого черта ты здесь забыл?

Лихонин спокойно шагнул из сундука навстречу Шаре, однако последний и не думал отступать.

— Ты напился, что ли? — продолжал неприязненно выговаривать уборщику режиссер. — Неужто весь день тут прокемарил?.. Вот так потеха! Рассказать кому — не поверят…

Не обращая внимания на эти насмешливые возгласы, Лихонин невозмутимо вытащил из кармана стеклянный пузырек, а следом платок. Обильно смочив платок прозрачным жидким раствором, уборщик поднял глаза на Шару.

— Ну, и что это за ерунда? — по-прежнему совершенно не чувствуя угрозы, недоуменно воскликнул режиссер.

Ответом ему послужил резкий рывок уборщика ему навстречу.

Шара не успел опомниться, как Лихонин одной рукой обхватил его грудь, а другой прижал мокрый платок к его лицу.

Режиссер отчаянно забился в железных объятиях силача, но очень скоро обмяк. Его руки бессильно повисли вдоль тела.

Лихонин с облегчением выпустил Шару — тот с грохотом рухнул на пол. Тут же в павильон летящей походкой впорхнул Топорков.

Он был облачен в элегантный серый костюм, в такого же цвета берет, перчатки и туфли. Под мышкой актер зажимал черную трость, одна его бровь была неестественно приподнятой, производя впечатление нарисованной.

Подлетев к бессознательно валявшемуся Шаре и неподвижно стоящему над ним Лихонину, Топорков улыбнулся, обнаружив кусочки золотой фольги, наклеенные на его зубы.

— Сколько он еще продрыхнет? — спросил актер, ткнув режиссера носком туфли в бок.

Лихонин изобразил: вам должно быть виднее, вы ведь специалист по хлороформу.

— Да, вы правы, Василий Николаевич, — кивнул Топорков. — Мне должно быть виднее… Ну что ж, я думаю, максимум через полчаса наш Берлиоз соизволит очнуться… Как-то там Маруся сейчас? — добавил он, побарабанив пальцами по трости.

Лихонин изобразил: за Марусю можно не беспокоиться, она в порядке, она сейчас с безобидным Носиковым.

— С безобидным, да, — хмыкнул Топорков и вдруг оживился: — Василий Николаевич! Пока этот кемарит, — он брезгливо кивнул в сторону Шары, — не поможете мне перетащить сюда кое-что из соседнего павильона?.. Прямо чрезвычайно удачно получилось, что эта штука сейчас там. Сама, я бы сказал, судьба благоволит нам, предоставляя недвусмысленные знаки…

И, не дожидаясь реакции ничего не разобравшего в последних словах Лихонина, Топорков все тем же спешным подпрыгивающим шагом направился к выходу.

109

Через десять минут Лихонин и Топорков втащили в двенадцатый павильон некую здоровенную конструкцию.

Уборщик приблизился к лежавшему Шаре и тотчас выразительно посмотрел на Топоркова.

— Уже просыпается? — подбежал тот к лежащему режиссеру.

— Чт-то случ-чилось? — с трудом произнес Шара. Он уже открыл глаза, но смотрел на склонившихся над ним людей явно невидящим взором.

— Если я не ослышался, вы изволили говорить, что Иисуса не было на свете? — выпалил ему Топорков.

Тут Шара как будто окончательно очнулся.

— Что такое? Что? Когда я такое говорил? — Режиссер сел на полу.

— Простите мою навязчивость, — продолжал Топорков, — но я так понял, что вы, помимо всего прочего, еще и не верите в бога?

— Конечно, не верю! — неприязненно нахмурился Шара. — Неужели вы верите?.. Да что происходит, в конце концов?..

Режиссер наконец медленно встал на ноги и вдруг изумленно посмотрел на уборщика:

— Лихонин, это ты, что ли, меня сейчас? Что ты со мной сделал?

Лихонин состроил виноватую физиономию.

Топорков же внезапно пожал Шаре руку и заявил:

— Позвольте вас поблагодарить от всей души!

— Да вы-то кто такой, черт вас возьми? — Режиссер брезгливо вырвал свою руку и даже вытер ее о полу пиджака.

— Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды, — продолжал невпопад восклицать Топорков. — Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус!

— Лихонин, — недоуменно посмотрел на уборщика Шара. — Ты знаешь, кто это? — Он кивнул в сторону Топоркова. — Ты этого психа привел сюда?

— Меня никто не приводит, — резко изменившимся голосом заговорил Топорков. — Я прихожу сам. Я — Призрак «Мосфильма»!

Шара нервно рассмеялся:

— Слушай, призрак, это не ты мои ключи свистнул?

Топорков посмотрел на Лихонина, тот, понимающе кивнув, извлек из своего кармана связку ключей и бросил ее ошеломленному Шаре.

— Ну, вот спасибо, ребята! — моментально просиял режиссер. — Я понимаю, разыграть меня захотели… Это ничего, я не обижаюсь… Зато вот ключи нашлись! А то я прямо обыскался… — Режиссер повернулся к Топоркову: — Как это вы там загнули, товарищ… простите, не знаю вашей фамилии… «Человек внезапно смертен»? Ха-ха. Это ничего… Забавно…

— Моя фамилия — Топорков, — заявил актер.

— К-как? — осекся Шара.

— Топорков. Я у вас пробовался. Неужто не помните?

— Не очень, — пролепетал режиссер, во все глаза глядя на странного субъекта и искренне пытаясь вспомнить его. Никак не получалось.

— А вот так? — осведомился Топорков и задекламировал: — «Кирпич ни с того ни с сего никому и никогда на голову не свалится. В частности же, уверяю вас, вам он ни в каком случае не угрожает. Вы умрете другою смертью».

— Это из «Мастера и Маргариты», да? — рассеянно улыбаясь, проговорил Шара.

— Да, и из той самой роли, на которую я пробовался.

— Ах, так вы у меня пробовались? — Режиссер выдохнул с облегчением. — То-то я не могу вас узнать… Я на эту роль, видите ли, ну вообще всех перепробовал. Даже самых бездарных. Искал, понимаете, на ощупь. Вдруг, думаю, кто-то попадет в яблочко… Так что теперь я при всем желании не вспомню и половины тех, кого пробовал! Топорков, вы говорите, вас зовут? Нет, вас я точно не припомню…

110

Топорков тем временем вновь вошел в образ. Смерив Шару безумным взглядом, он горячечно заговорил:

— Раз, два… Меркурий во втором доме… луна ушла… шесть — несчастье… вечер — семь… Вам отрежут голову!

Тут режиссер уже не выдержал и поморщился. Шутка явно затянулась.

— Ладно, — нахмурившись, произнес Шара. — Я пойду, поздно уже… Еще раз спасибо, товарищи, — вяло помахал он в воздухе ключами.

Топорков тотчас перегородил ему дорогу:

— Вы никуда не пойдете.

— То есть… что вы себе позволяете? — выкрикнул режиссер. — Я пойду, и прямо сейчас пойду, слышите?

Но почему-то при этом Шара не двигался с места, а только опасливо косился на Лихонина. Тот подошел ближе и всем своим видом выражал готовность удержать режиссера.

— Я же сказал, — ласково произнес Топорков, — вам отрежут голову.

— Я вас понял, — отрывисто произнес режиссер. — Вы злитесь, что не вы сыграли в моем фильме. Ну что ж, выражаю вам свое сочувствие. Даже готов попросить за это прощения, если надо. Но… — Шару вдруг осенило, и он вскинул на актера просветленный взгляд. — Чего вы, собственно, кипятитесь, товарищ? Фильм-то все равно запрещен. Вон — на полке лежит. — Режиссер махнул рукой в сторону, словно полка, на которой лежал фильм, находилась в этом же павильоне.

— Это не играет роли, — отрезал Топорков. — Ибо эта роль — роль Воланда — даже в запрещенном фильме стоит того, чтобы…

— Чтобы — что? — нервно выкрикнул Шара.

— Отрезать вам голову, — спокойно закончил актер.

— И кто будет резать? — заволновался режиссер и так растянул в улыбке рот, что Топоркову стали видны все его зубы. — Уж не вы ли?

— Мы, — подтвердил Топорков. — Вы не заметили, что мы для вас здесь приготовили?

Актер кивнул на конструкцию, которую они с Лихониным притащили из соседнего павильона.

— Гильотина, — упавшим голосом произнес Шара.

— Именно, — подтвердил Топорков. — Там, в одиннадцатом, как раз снимают что-то подходящее. Лично я расцениваю это как знак судьбы.

— Вы спятили, — прошептал Шара. — При чем здесь гильотина? Вы строите из себя Воланда, это я понял. Меня вы считаете Берлиозом, так?

— Ну, — отозвался актер.

— Так Берлиоза же переехал трамвай! — воскликнул режиссер.

— Успокойтесь, я это знаю, — холодно отозвался Топорков. — Важен не трамвай, а отрезание головы…

— Нет-нет, я не согласен. — Шара выставил вперед обе руки.

— Ваше согласие уже не требуется, — грустно произнес Топорков. — Все предрешено.

В этот миг Лихонин заломил Шаре руки и повлек его на гильотину.

— Это бред! — закричал отчаянно вырывающийся режиссер. — Меня должна убить девушка — комсомолка! Где Аннушка? Где подсолнечное масло? Вы все переврали! Я требую, я настаиваю! Где Маргарита Николаевна? Приведите ее! Пусть покажется, эта ваша подлая сообщница! Я хочу поглядеть в ее бесстыжие глаза!

— Боже милосердный, да он помешался, — изумленно обратился Топорков к Лихонину.

Занятый делом уборщик лишь коротко кивнул в ответ.

С превеликим трудом Лихонину наконец удалось зафиксировать голову брыкающегося режиссера в ложе гильотины.

Проделав это, уборщик резко отбежал в сторону, неприязненно вытирая о штаны свои трясущиеся руки.

Топорков зашел за ширму, к которой была приставлена гильотина, и, встав на стул, нажал на рычаг, освобождающий огромное лезвие.

111

Этим же вечером Шафт прогуливался по вечерним московским улицам вместе с Маргаритой Николаевной.

— Шафт обожает Марго, — шептал негр, поминутно целуя спутнице руки. — Шафт хочет быть рабом Марго.

— Вот этого не надо! — засмеялась женщина. — Давайте лучше будем на равных.

— Давайте, — сразу согласился актер. — Но Шафт хочет, чтобы Марго знала: Шафт любит Марго. Шафт обожает Марго больше жизни.

— Вы мне тоже очень нравитесь, — негромко произнесла Маргарита Николаевна, опустив взгляд. — Но о любви и обожании говорить нам все-таки пока рано…

— Шафт не будет говорить, — немедля отозвался негр.

Маргарита Николаевна обернулась к актеру. Тот машинально взял обе ее руки и поднес к своим губам.

— Шафт, милый, не будьте вы таким… — заговорила женщина, глядя снизу вверх в невероятно добрые глаза африканца. — Таким… услужливым…

— Шафт хочет служить Марго, — объяснил актер.

— Не надо служить, — твердо сказала Маргарита Николаевна, помотав головой.

— Хорошо. — Ее спутник согласился и с этим. — Шафт не будет служить.

Они замолчали и пошли дальше. Маргарита Николаевна долго о чем-то думала, потом всплеснула руками:

— И вообще, откуда у вас эта идея — служить белому человеку? Вы же не из Соединенных Штатов с их рабством. Вы с Берега Слоновой Кости. Разве там тоже было рабство?

— Шафт никогда не был рабом, — покачал головой негр. — Шафт согласился бы стать рабом лишь для Марго. Но раз Марго не хочет этого, Шафт не станет рабом… Служить белому человеку Шафт тоже не желает. Шафт желает служить белой женщине. Которую зовут Марго…

— Хорошо, хорошо, я поняла, — перебила его Маргарита Николаевна. — Ну а как же Шара? Ему вы почти служили…

— Масса, — задумчиво произнес Шафт. — Масса просто был очень добрый с Шафтом…

— Взять хотя бы это «масса»! — воскликнула женщина. — Почему вы его так называете?

— Масса сам просил, — объяснил Шафт.

— Ах вот как, — протянула Маргарита Николаевна. — Так он же просто негодяй после этого, мерзавец!

— Почему? — удивился Шафт.

— Боже правый, вы такой наивный, — вздохнула женщина. — Да знаете ли вы, что означает это слово — «масса»? Так негры-рабы обращались к своим хозяевам в тех самых кошмарных Соединенных Штатах!

Актера это так поразило, что он остановился на месте.

— Шафт не знал этого, — произнес он после паузы. — Шафт думал: это русское слово. Шафт думал: так у вас выражают уважение.

— Это тоже Шара вам наплел? — с презрением воскликнула Маргарита Николаевна.

Шафт коротко кивнул и сжал кулаки.

— Шафт должен немедленно пойти к нему, — сказал он дрожащим голосом. — Марго пойдет с Шафтом?

— Что? — испугалась Маргарита Николаевна. — Вы хотите сейчас пойти к Шаре? Умоляю, не надо!

Но Шафт уже не слушал. Он быстрым шагом двинулся в сторону «Мосфильма».

— Он еще там, он должен быть там, — шептал негр.

— Шафт, умоляю, остановитесь! — еле поспевала за ним Маргарита Николаевна. — Вы только что хотели стать моим рабом, станьте им сейчас, на один только вечер! И я вам прикажу немедленно остановиться и не ходить ни к какому Шаре! Плюньте вы на него… Тем более он дал вам сыграть такую хорошую роль…

Но Шафт уже не слушал Маргариту Николаевну. Он стремился на «Мосфильм», чтобы поквитаться за свое попранное достоинство.

112

Спустя полчаса разъяренный Шафт ворвался в двенадцатый павильон. За ним следом вбежала запыхавшаяся Маргарита Николаевна.

Как раз в эту минуту укрывшийся за ширмой Топорков нажал рычаг на гильотине. В тот же миг голова режиссера отделилась от его тела и быстро, как с силой брошенный мяч, покатилась в сторону Шафта и Маргариты Николаевны и остановилась прямо у их ног.

Женщина в ужасе посмотрела на этот странный круглый предмет и, узнав черты знакомого лица, грохнулась в обморок.

Шафт пронзительно завизжал неожиданным фальцетом. Его зрачки бешено заметались по пространству павильона, пока наконец не остановились на неподвижно стоявшем Лихонине.

— Ты… ты… — хрипло прошептал Шафт, показывая на уборщика трясущимся пальцем.

Не сумев выговорить ничего больше, негр угрожающе двинулся в сторону Лихонина.

Уборщик и глазом не моргнул, продолжая стоять в той же позе и невозмутимо глядя на приближающегося к нему здоровенного африканца.

Шафт заранее вскинул правую руку, чтобы нанести Лихонину сокрушающий удар, но уборщик стремительно выкинул свою цепкую кисть и на лету остановил огромный кулак негра.

Шафт хотел было ударить уборщика левой в живот, но и эта рука оказалась молниеносно блокирована проворным противником.

Негр впервые в жизни столкнулся с человеком, сумевшим одновременно обездвижить обе его руки, — на мгновение этот факт поразил его. Однако уже в следующий миг Шафт попытался отбиться, нацелив свое колено в пах Лихонина.

Уборщик вовремя увернулся и от этой атаки, но ему пришлось с силой оттолкнуть негра назад. Шафт едва не повалился на пол, но все-таки удержался на ногах, затем сгруппировался и резким рывком вцепился обеими руками в мощную шею Лихонина.

Уборщик беззвучно захрипел и, сжав кулак, с силой ударил Шафта в живот. Негр завопил от боли и тотчас отцепился от Лихонина.

Теперь пришла очередь атаковать уборщику. Хорошо поставленными боксерскими ударами он принялся загонять Шафта в угол. В конце концов негр заорал, пригнулся и, схватив Лихонина на руки, побежал с ним через весь павильон.

Резко остановившись вблизи декораций, Шафт навалился на Лихонина, и оба силача рухнули на пол. Даже придавленный тяжестью огромного негритянского тела, Лихонин легко бы скинул его с себя и взял реванш, но Шафт внезапно прибегнул к еще одному запрещенному приему. Он вскинул голову и несколько раз ударил ею уборщика в лицо.

Кровь залила лицо Лихонина. Негр вскочил на ноги, перевернул уборщика на живот, заметил неподалеку моток веревки и быстро связал противнику руки и ноги.

После этого африканец поспешил к лежащей без чувств Маргарите Николаевне.

Заметив прямо возле нее голову Шары, Шафт в ужасе отпихнул ее ногой. Голова покатилась прочь.

Негру впервые в жизни приходилось приводить женщину в чувства. Не придумав ничего лучше, он дал Маргарите Николаевне звонкую пощечину.

Маргарита Николаевна немедленно очнулась и испуганно уставилась на склонившееся над ней окровавленное лицо Шафта.

— Марго звонить в милицию, — прошептал он. — Шафт поймать убийцу массы.

Видимо, негр был в таком состоянии, что позабыл, как правильно склонять русские глаголы. Через несколько секунд он тоже потерял сознание.

113

— Мне очень жаль, Маруся, — упавшим голосом произнес майор Жаверов, не поднимая на девушку глаз, — но я бессилен что-либо сделать.

— Ах, вы бессильны?! — с презрением воскликнула она.

Майор поднял на нее глаза:

— Маруся, поймите, его задержали на месте преступления…

— Да кто задержал-то? — вспылила девушка. — Презренный негр! Может, он сам и есть настоящий убийца!

— Все может быть, — фальшивым голосом поддакнул Жаверов. — Но у Шафта есть свидетельница…

— Она с ним заодно! — выкрикнула Маруся. — Вы же сами говорили, что их несколько…

— Даже если я с вами соглашусь, — проговорил майор, — я… не имею права… мне никто не позволит… Я не могу отпустить вашего дядю даже на время, под подписку о невыезде… Он подозревается в слишком тяжких преступлениях…

— Которых он не совершал, — прошипела девушка.

— Возможно, — кивнул Жаверов. — Это выяснится на суде.

— Возможно? — еще больше повысила голос Маруся. — Так вы мне не верите?

— Маруся, — чуть не плача проговорил майор, — вам я верю больше, чем себе… Но вы же сами не можете знать наверняка, что ваш дядя ни в чем не виноват…

— Однако я это знаю! — возразила девушка. — И даже если бы я была не уверена… Неужели вы неспособны сделать хоть что-то ради меня?

— Что именно? — прошептал Жаверов.

— Освободить дядю.

— Не могу, я же сказал! Мне не позволят…

— А вам обязательно спрашивать чьего-то позволения?

— А как же… Я ведь далеко не начальник…

— И в этом ваша беда, — брезгливо заметила Маруся.

— Даже самый главный начальник не смог бы тут ничего сделать, — возразил уязвленный майор.

— А я-то думала, вы способны на подвиг, — с картинной укоризной вздохнула девушка.

— На подвиг? — осекся Жаверов. — Что вы имеете в виду?

— Господи, ну какой вы бестолковый! — всплеснула руками Маруся. — Я к тому, что вы ведь можете организовать дяде побег! Неужели так трудно догадаться?

— Что? — просипел майор. — Вы предлагаете мне пойти на должностное преступление?

— Так я и думала, — покачала головой девушка. — То есть я думала, что вы меня любите. А вы…

— Люблю, Маруся, люблю! — в отчаянии принялся уверять ее Жаверов.

— Как же, любите! — усмехнулась красавица. — И при этом не можете пойти на маленькое какое-то, — она показала пальцами, насколько оно маленькое, — должностное преступленьице…

— Не могу, Маруся, право, не могу, — замотал головой майор. — Меня ведь сразу уволят. И даже посадят.

— А то, что безвинный дядя понапрасну сидит и, может, даже понапрасну расстанется с жизнью?! — закричала девушка. — Это как?! Это для вас ничего?!

— Все выяснится, Маруся, все выяснится, — умоляющим тоном зашептал Жаверов. — Вот увидите. Не будем торопить события!

— Вы просто жалки, — собрав все свое презрение, бросила ему Маруся. — Не могу вас видеть больше…

С этими словами девушка резко повернулась на каблуках и стремительным шагом пошла прочь от застывшего на месте майора.

В эту минуту он почти готов был совершить не только должностное, а какое угодно преступление.

114

— Проклятый майор, — повторяла Маруся, — подлец, дешевка…

— Ну хватит, — поморщился Топорков. — Не могу уже о нем слышать.

— Я так на него надеялась! — воскликнула девушка.

— А вот я заранее знал, что он бесполезен, — проворчал актер. — Нечего тебе было с ним возиться…

— Я и не возилась, — обиженно возразила Маруся.

— Ну, водиться. В общем, не нужно было.

— Ты просто ревнуешь, — ласково погладила его по щеке Маруся. — Ну ничего, теперь-то я точно словом с ним больше не обмолвлюсь…

— А как же все-таки Василий Николаевич? — угрюмо спросил Топорков.

— Так ты предлагаешь не бросать пока майора? — изумленно посмотрела на него девушка.

— Что значит «не бросать»? — Топорков выдернул свою руку из Марусиных ладоней.

— Ой, да ничего у меня с ним не было! — простонала Маруся. — Чем хочешь клянусь! Я имела в виду: «не бросать», то есть «не оставлять попыток»… Да, возможно, стоит попытаться еще раз. Все-таки на кону судьба дяди. И даже жизнь…

— Нет, — отрезал Топорков. — Никаких больше майоров.

— Значит, бросим дядю на произвол судьбы? — огорчилась девушка.

— Разумеется, не бросим.

— А что же мы еще можем сделать?

— Что я могу сделать, — поправил Топорков.

— Ну так что ты можешь?

— Известно что, — небрежно пожал плечами актер. — Пойду сдаваться.

— Нет! Нет! — Маруся вновь вцепилась ему в руку, слегка вонзив в нее свои острые коготки. Топорков поморщился, но на этот раз не сделал попытки освободиться.

— Успокойся, Маруся. — Он старался оставаться хладнокровным. — Никакого другого способа нет. И ты сама это прекрасно знаешь.

Из глаз девушки брызнули слезы.

— Но ведь тебя посадят, посадят! — запричитала она.

— По крайней мере, это будет справедливее, чем если посадят Василия Николаевича, — возразил Топорков.

— Но он… прожил… куда больше… чем ты, — уже навзрыд рыдала Маруся.

— Маруся, что ты такое говоришь? — испуганно заговорил Топорков. — Ты хочешь пожертвовать своим дядей?

— Ради тебя — да! — отчетливо выкрикнула Маруся и уткнулась ему в плечо.

— Нет, так не делается! — замотал головой Топорков. — Все, что я доныне совершил, было продиктовано справедливостью… И вот теперь… Нет, я не могу поступить так несправедливо, никак не могу!

— Ты не понимаешь, — вновь заглянула ему в лицо Маруся. — Дядя не возражает. Он нас благословляет. Он согласен пострадать за тебя, за нас… Чтобы мы с тобой были счастливы…

— О чем ты говоришь, Маруся? — Теперь и Топорков всерьез разгорячился. — О каком счастье? Как ты сможешь быть счастлива со мной?! С актером, который за все годы сыграл только одну роль…

— Какое это имеет значение, дуралей ты мой! Я ведь люблю тебя!

— Ничего, еще кого-нибудь полюбишь, — страдальчески выдавил Топорков. — И будешь куда счастливее, чем воображаешь сейчас…

— Да не полюблю я больше никого! — Тут у Маруси как будто в один миг пропали все слезы — она стала говорить резко и убежденно: — Если я за всю жизнь не встретила никого, кроме тебя, значит, никого и не встречу… Мы должны быть вместе. Обязательно.

— Прости. — Топорков ласково отстранил ее руки. — Как бы мне ни хотелось тебя послушать, я должен сдаться. Я не могу иначе.

115

Маруся встречала Лихонина у ворот следственного изолятора.

Уборщик медленно подходил с внутренней стороны и сквозь зарешеченную ограду глядел на племянницу непроницаемым взором. Лишь когда он вышел наружу, приблизился к девушке вплотную, обхватил ее своими большими руками и прижал к груди, на глазах его показались слезы.

Заплакала и Маруся.

— Дядя Вася, дядя Вася… — прошептала она, тщетно стараясь обнять Лихонина с той же силой, с какой он сейчас обнимал ее.

Маруся подняла голову от дядиной груди и снизу вверх посмотрела на него мокрыми глазами.

— Значит, тебе не поверили? — прошептала она.

Лихонин сокрушенно покачал головой.

— Но если бы он не сдался, тебе бы продолжали верить?

Лихонин утвердительно кивнул.

— Ты должен был стоять на своем, — проговорила Маруся, кусая губы.

Лихонин сморщился и изобразил: я стоял до последнего.

— И что помешало? — прошептала Маруся.

Лихонин выразительно проговорил одними губами два слова.

— Очная ставка, — поняла девушка.

Лихонин кивнул.

— И, конечно, он рассказал, что ты был вообще ни при чем, — уже без вопросительной интонации, просто констатируя, произнесла Маруся.

Лихонин вновь кивнул.

— А про меня спрашивали? — еле слышно поинтересовалась девушка. — Его или тебя?..

Лихонин покачал головой.

— Возможно, Жаверов постарался, — задумчиво проговорила она. — Интересно, а сам-то он хоть немного меня подозревает?..

Лихонин изобразил: ну конечно, нет, какие глупости…

— Впрочем, это мне уже все равно, — махнула рукой Маруся. — Ты, слава богу, на свободе, а Пете… ему, видно, уже никто не поможет…

Лихонин поник: увы, так и есть.

— И зачем он только пошел? — простонала Маруся. — Почему меня не послушал?.. И тебя? Он ведь знал, что ты не против, что тебе даже приятно было бы взять все на себя…

Лихонин подтвердил: ради тебя мне было бы это очень приятно.

— Так почему же он так… зачем?..

Лихонин изобразил: он не мог иначе.

— Да, он мне то же самое сказал, — вздохнула девушка. — Как же теперь жить? — посмотрела она на уборщика. — Дядь Вась, как?

Лихонин положил руку ей на плечо: будем жить как прежде.

— Я уже не смогу как прежде, — пробормотала Маруся.

Она взяла дядю под руку, и вместе они поплелись к автобусной остановке.

Вдруг Лихонин остановился, хлопнул себя по лбу и стал что-то изображать племяннице. Та поначалу не понимала.

— Что? Ты о Пете? Что ты имеешь в виду?

Лихонин похлопал себя по карманам, как бы что-то ища, а потом вопросительно посмотрел на Марусю.

— Я не захватила блокнот, — покачала она головой. — Как-то не подумала… Попробуй все-таки так показать…

Лихонин продолжил мимическое представление.

— Так, Петя, Петя — это я поняла… — бормотала девушка. — Значит, они все выяснили? То есть он сам им рассказал?.. Ну конечно, разве эти тупицы могли догадаться…

Лихонин возразил: я тоже не догадался.

— А мне вообще все равно, — отмахнулась девушка. — Так что можешь дальше не рассказывать. Для меня он никогда и не был никаким Призраком. Напротив, он был самым живым и настоящим из всех, кого я встречала…

116

Маруся сидела на скамейке, положив руки на колени и глядя прямо перед собой. Рядом сидел майор Жаверов и увлеченно рассказывал:

— В общем, все выяснилось. Конечно, никакого призрака не было — призраков вообще не бывает…

— Что вы говорите, — усмехнулась Маруся, по-прежнему не удостаивая майора взглядом.

— Конечно, мы с вами это понимаем, — закивал Жаверов. — Но на «Мосфильме» считали иначе. Уж поверьте, я там столько времени провел — со всеми фактически перезнакомился. И большинство, представьте себе, верили во всю эту мистику…

— И даже режиссеры? — выдавила Маруся.

— Да, и они! — воскликнул майор. — Я полагал, что уж режиссеры-то должны быть поумнее актеров… Но в большинстве своем они такие же…

— А что вы имеете против актеров? — наконец повернулась к нему девушка, и глаза ее вспыхнули недобрым огнем.

— Ничего! — испуганно прижал руку к груди Жаверов. — Простите, я все забываю, что у вас дядя — актер… Я уверен, что он-то как раз — умнейший человек…

— …которого вы считали убийцей, — сквозь зубы процедила Маруся.

— Я так не считал, — отрекся майор. — Честное слово, Маруся, никогда не считал. Не верил. Знал, что все обойдется, образуется… И вот — пожалуйста…

— Да если бы не сдался… настоящий убийца, — заставила себя так отозваться о возлюбленном девушка, — вы бы так и засудили дядю Васю…

— На суде бы все выяснилось, — убежденно заявил Жаверов. — Ну так вы хотите дослушать про Топоркова?.. — И, не дождавшись ответа, майор продолжил историю: — В общем, все терялись в догадках: как же, мол, так? Топорков покончил с собой, что было достоверно засвидетельствовано, и вот он же является на студии в виде призрака и убивает людей… Мы-то долгое время полагали, что убийца намеренно выдает себя за покойного Топоркова. Но все оказалось еще занятнее. Оказывается, у Топоркова — вы только представьте себе! — был брат-близнец. То есть их было двое Топорковых. Но они это зачем-то от всех скрывали. С тех пор, как перебрались в Москву. Они же не местные — откуда-то там… Словом, два брата, похожие как две капли воды, приезжают в столицу и поступают в актерский вуз. То есть поступает только один из них, но у них все поровну. Занятия они посещали через день: сегодня — один брат, завтра — другой… И так до самого окончания вуза. То же самое было и потом — когда они стали работать… вернее, пытаться получить работу… Ни у одного, ни у второго так ничего и не выходило. Видно, они были одинаково бездарными. Да и вообще никто ничего не подозревал. И мысли ни у кого не было, что Топорковых двое!.. Маруся, вы слушаете?

— Слушаю, — глухим нервным голосом произнесла девушка.

Майор не обратил на это внимания и так же воодушевленно продолжил:

— И вот так они жили много лет! Ну, полные ведь психи. Никто в Москве никогда не видел их вдвоем. Причем они снимали какие-то комнатушки — всегда одну на двоих, но и там их никто не заставал… Хотя в это трудно поверить… Уж владельцы-то комнат не могли не знать, одному они человеку сдают или двоим… Но если взять последнее место жительства этих Топорковых — где-то у черта на куличках, там старушка-хозяйка и впрямь не знала, что сдавала жилье близнецам. Очень удивилась, когда ей об этом рассказали… Маруся, а вот вы как будто ничему не удивляетесь! Я думал вас поразить, а вы…

— Вы поразили, — глухо отозвалась красавица. — То есть я хотела сказать: вы — паразит.

— Ха-ха! — невесело рассмеялся Жаверов, сочтя услышанное шуткой. — Ну, дальнейшее-то вам, наверно, и так понятно? Вы ведь такая сообразительная…

— А вы — образина, — прошипела Маруся.

— Я вас не понимаю, — наконец осекся майор. — Что с вами сегодня?

— Ничего, — буркнула девушка и отвернулась от Жаверова так, чтобы он совсем перестал видеть ее лицо.

117

Майор растерянно замолчал. Но через какое-то время не выдержал, несколько раз кашлянул в кулак и осторожно продолжил свое повествование:

— Так вот, жили братья Топорковы таким макаром несколько лет. Но, как видно, и их упертость имеет свои пределы. Поняли они, что ничего не добьются ни вместе, ни порознь, и тогда-то созрел в их головах психопатский план. Братья постановили, что один из них совершит эффектное самоубийство, а другой после этого примется совершать еще более эффектные убийства… Признаться, я лично растерялся бы перед таким выбором. Что легче — убить себя или убивать других?.. Мне ведь, поверьте, Марусенька, никого еще не приходилось убивать. Вот все думают, что наша служба, как в песне поется, «и опасна и трудна». В моем, однако, случае никаких опасностей и трудностей покамест не было. То есть мне не то что в живого человека, даже в воздух по долгу службы ни разу не приходилось стрелять. Тренируюсь еженедельно по картонным мишеням — и только… Впрочем, речь не обо мне. Топорковы, короче говоря, тоже не могли вот так запросто решить, что легче. И бросили жребий… Леденящая история, не так ли?.. Вы, кстати, знаете, как звали второго братца?

Маруся невольно вздрогнула и машинально буркнула:

— Не знаю…

— Ну, это понятно, откуда ж вам знать, — протянул Жаверов. — Второго братишку звали Василий. Да, прямо как вашего дядю. Вот такие были близнецы-братья — Петя да Вася Топорковы… И, что самое любопытное, мы до сих пор не можем быть уверены, кто из братьев где — кто в могиле, а кто пока еще нет… Живой Топорков так и сказал: «Об этом я нарочно не скажу». Вот и гадай теперь, Петр перед нами или Василий… Впрочем, по большому счету это уже, конечно, не важно. Важно, что убийца пойман…

В этот момент Маруся медленно встала со скамейки.

— Что такое, Маруся? — Майор тоже привстал. — Прогуляться хотите?

— Да, — кивнула девушка. — Одна, — добавила она, глядя прямо перед собой, словно никакого Жаверова рядом с ней и не было.

— Хорошо, — покорно выдохнул майор. — Ну а когда мы снова увидимся?

— Никогда, — сказала девушка так резко, что Жаверову показалось, что сам воздух перед Марусиным лицом оказался разрезанным.

— Маруся, да что с вами сегодня? — пролепетал майор и попытался взять ее за руку.

Девушка резко одернула руку:

— Не прикасайтесь! И вообще не приближайтесь ко мне больше! Я никогда больше не хочу вас видеть, ясно?.. И слышать, — на всякий случай добавила она.

— Как скажете, — угрюмо проговорил Жаверов. — Но объясните, пожалуйста, в чем дело…

— Ничего я не буду объяснять, — бросила Маруся. — Прощайте! — И быстрым шагом пошла вперед.

Майору показалось, что она идет как заведенная: будто пристально смотрит в какую-то далекую точку и целенаправленно спешит к ней.

Некоторое время Жаверов как потерянный стоял на месте, провожая взглядом удаляющуюся красавицу. В конце концов не выдержал и бросился за ней вдогонку.

— Маруся, постойте, постойте! — нагнал он девушку. Та не реагировала. — Маруся, да выслушайте же меня! Пожалуйста! Я прошу!

Ничего не отвечая, Маруся продолжала чеканить шаги и смотреть прямо перед собой.

Тогда Жаверов обогнал ее и внезапно бросился перед девушкой на колени, так что она чуть не перелетела через него.

— Маруся, я люблю вас! — закричал майор на всю улицу. — Люблю! Люблю! Люблю больше жизни! Верьте мне! Вы для меня…

— Отстань, ненормальный, — прошипела Маруся, беспокойно оглядываясь по сторонам. И, не дожидаясь, пока Жаверов встанет с колен, со всех ног бросилась от него прочь.

Майор медленно поднялся. Вероятно, он снова бросился бы за ней, сделал бы еще одну попытку объясниться… Но то, что Маруся впервые обратилась к нему на «ты», почему-то так поразило Жаверова, что он уже не осмелился заниматься этим абсолютно безнадежным преследованием.

118

— Здравствуй, милый, — тихо проговорила Маруся, когда к ней вывели Топоркова.

— Здравствуй, милая, — ответил Топорков.

— Ну, как ты здесь? — Она осторожно дотронулась до его шеи.

— Нормально, — улыбнулся Топорков одним уголком рта.

— Мне тут рассказали… — начала было Маруся и запнулась. — Мне сказали, что ты… Ты Петя или… Впрочем, это действительно не важно, — твердо закончила она, словно обращаясь к самой себе. — Что же с тобой будет, Петенька? — прошептала девушка, прикасаясь горячими ладонями к холодным щекам Топоркова.

— Известно что — суд, — вздохнул Топорков.

— Это ужасно, — покачала головой Маруся.

— Это закономерно, — мягко возразил Топорков. — Другого финала и быть не могло.

— Но это еще не финал! — запротестовала Маруся. — Мы еще не знаем, чем закончится суд! Никто не знает!

— Я знаю, — со спокойной уверенностью ответил Топорков.

— И чем же? — затаив дыхание, спросила девушка, словно рассчитывала услышать в ответ неведомую тайну.

— Высшей мерой, — просто сказал Топорков.

— Ай! — негромко взвизгнула Маруся и закрыла ладонями лицо.

Топорков осторожно взял их и нежно поцеловал: сначала одну, потом другую.

— Все в порядке, Маруся, в порядке, — прошептал он. — Я знал, на что шел.

Маруся взяла себя в руки и, почти успокоившись, произнесла:

— Но неужели же непременно высшая мера?

— А как же! — протянул Топорков — и вновь улыбнулся: на этот раз широко и с неподдельной радостью. — Я ведь перебил весь цвет советского кино!

Маруся с силой обхватила Топоркова за шею — так крепко, что даже видавший виды пожилой надзиратель покачал головой и негромко хмыкнул в усы.

Content

Евгений Игоревич Новицкий
Смертельный дубль

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118