Андрей Посняков

Тайна синих озер

Художник — Алексей Дурасов

© Посняков А. А., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Пролог

Окрестности Озерска,

октябрь 1943 г.

Вечерело. Низко над лесом стелились темно-синие тучи, дождь — мелкий и нудный — то переставал, то начинался вновь. Дорога давно раскисла и превратилась в грязное непроходимое месиво, сквозь которое мужественно продирался вечный труженик вермахта, грузовик «Опель Блиц» с выкрашенной в сине-серый цвет — фельдграу — кабиной и поцарапанным кузовом.

Продирался, но все-таки застрял! Застрял, завыл двигателем, но… безуспешно.

— Доннерветтер! — выругался сутулый майор в голубовато-серой шинели и выпрыгнул из кабины. Впрочем, судя по петлицам с грозными белыми рунами, это был не майор, а штурмбаннфюрер СС.

Узкое бледное лицо, ввалившиеся от усталости глаза, щетина… Не до бритья сейчас, нынче не сорок первый и даже не сорок второй — конец сорок третьего! Русские прут, как паровой каток, не дают покоя ни днем ни ночью. А ведь как все хорошо начиналось! Эх… Думали, новый сорок второй год в Москве встретить. Встретили… тьфу!

— Хельмут, Ханс!

Услышав приказ, из кузова выпрыгнули солдаты. Всего-то двое. Да больше там и не было. Был еще шофер. Про него штурмбаннфюрер не позабыл:

— Выходите, поможете… Я сам сяду за руль.

Уселся, выжал сцепление… Вновь завыл двигатель, завертелись в грязи колеса… Застрявший в непролазной грязи грузовик толкали трое. Ну-ну!

— Так. Нарубите лапника, живо! — высунувшись из кабины, распорядился эсэсовец.

Солдаты бросились к елям. Еще пуще припустил дождь.

— Пошевеливайтесь, если не хотите заночевать в лесу, — угрюмо напутствовал их штурбманнфюрер.

Проводив взглядом солдат, он вытащил из-за пазухи карту. Эта грунтовка вела из Озерска на Тянск и далее — к Петербургу. Туда было нельзя. Не доезжая Тянска, нужно повернуть к северу, там дорога к большой реке Свирь, там союзники — финны. Вообще-то до Свири есть еще одна дорога — вот прямо отсюда… Только по такой распутице не проедешь, увы…

А может, бросить к черту все эти ящики с документами и пробираться пешком? Не-ет, герр Брюкнер, о чем это вы? Тогда уж лучше было бы отсидеться в бункере, на болоте. Там и оружие, и патроны, и гранаты тоже. Однако о бункере знает агент! Связной, тот, что курирует своего человека у партизан. Прямо сказать — тот еще куратор! Юноша исполнительный, но безынициативный.

Эсэсовец неожиданно улыбнулся внезапно пришедшим в голову мыслям. Только улыбка вышла какая-то невеселая, кривая. Черт с ними, с агентами… Унтерменши… — пусть уж теперь сами как-нибудь… А вот ящики бросать никак нельзя. В них — картотека, агентурные донесения, адреса и клички связных — все! Неизвестно еще, как дальше война сложится, а с таким ценным грузом нигде не пропадешь! Главное сейчас — выбраться.

Сплюнув, Брюкнер выбрался их кабины и сурово посмотрел на копошащихся с лапником солдат:

— Эй, скоро вы там?

— Стараемся, господин штурмбаннфюрер!

— Плохо стараетесь! А ну поднажали…

Офицер вновь уселся за руль. Завыл, заурчал двигатель…

Трое вышли на лесную опушку. Двоим — лет двадцать пять — тридцать, один — совсем еще молодой, безусый. Одеты примерно одинаково — в ватных телогрейках с военными портупеями, в сапогах. Все вооружены: пистолеты, трофейные немецкие автоматы МР-40, те самые, что кличут «шмайсерами».

Тот, что помоложе, вдруг затаил дыхание, прислушался, даже потянул носом воздух, словно вышедший на охоту волк. Обернулся к своим:

— Слышите? Вроде как машина!

Его напарники быстро переглянулись:

— Точно — машина. А чьи тут машины могут быть?

— Да только немецкие! Вдарим, Иван, а?

Покусав губу, Иван опустил автомат, вслушался:

— Судя по звуку — грузовик. Видать, в грязи застряли.

— Так и поделом, сукам фашистским! — зло прищурился молодой. — Небось, награбленное вывозят. Товарищ старший лейтенант, Иван Аркадьевич, догоним, а?

— Машину — на своих двоих?

— Так, может, не выбрались еще?

— Ну… черт с тобой — глянем. Только осторожно — там полно фрицев может быть.

Прибавив шагу, партизаны двинулись по опушке и вышли на раскисшую от дождей дорогу.

— Вот он! Грузовик! Черт… выехали… Вот уж, мать немецкую…

Выругавшись, парнишка выскочил прямо на дорогу.

— Куда ты! — старший лейтенант тут же рванул за ним, схватил за руку.

С борта удаляющегося грузовика рыкнула пулеметная очередь.

Парнишка нелепо взмахнул руками и кувырнулся в кювет, словно споткнулся. Старлей схватился за локоть — левую руку словно пронзило копьем или, скорее, ударило оглоблей!

— Ах, ты ж черт… Кольша, ты как?

— Нормально, товарищ старшей лей…

— Догнали грузовичок, — зло сплюнул третий. — Ладно, будем уходить. Вань?

— Да локоть…

— Хреново. Рука бездвижной может остаться. Давай-ка перевяжем.

— Сперва Кольшу.

— Давай. О, ё-моё! Нога-то! Кровищи! Ты, Коль, лежи, не двигайся, я сейчас. А грузовик… Там дальше дорога-то заминирована. Далеко не уедут!

«Опель Блиц» цвета фельдграу выбрался на более-менее приличную грунтовку и покатил со скоростью километров сорок в час. Солдаты — да и щтурмбаннфюрер Брюкнер — заметно повеселели. Усевшись обратно за баранку, шофер даже принялся насвистывать что-то из репертуара знаменитой певицы Ильзе Вернер. Какое-то танго… или пасодобль…

Только недолго он свистел. Что-то вдруг ударило прямо под кузов! Грузовик с адским грохотом подбросило, казалось, прямо в небо.

Когда Брюкнер пришел в себя, вокруг валялись одни обломки да окровавленные ошметки. В голове шумело. Руки-ноги сделались ватными. Покачиваясь, штурмбаннфюрер все же поднялся на ноги и, вытирая со лба кровь, глянул на показавшееся из-за облаков солнце — маленькое, желтое, похожее на мячик.

— Однако повезло тебе, Курт… Как говорят русские — в рубашке родился.

Эсэсовец криво усмехнулся и вдруг услыхал быстро приближавшийся треск мотоцикла, точнее — сразу нескольких. Серо-зеленые БМВ с колясками! Пулеметы, солдаты в плащах и касках. На шеях — бляхи на цепочках с ленточкой и орлом! Фельджандармы! Боже, как повезло…

— Эй, эй, стой! — со всей мочи закричал штурмбаннфюрер. — Стойте, говорю! Мины!

Похоже, услышали. Остановились.

Выбравшись из седла, бравый унтер — похоже, опытный вояка — подобрался по самой обочине к обломкам грузовика:

— Вахтмейстер Фогт. Фельджандармерия. Вы в порядке, герр штурмбаннфюрер?

— Да где уж тут — в порядке! Ящики… документы… Соберите все, что сможете… Быстро! Тут еще русские в лесу.

Что смогли, собрали. Далеко не все. Однако штурмбаннфюрер СС Курт Брюкнер и правда в рубашке родился. Повезло. И не только в этот раз…

Глава 1

деревня Койвола — Озерск,

май 1963 г.

— Ну Аркадьич, ну ты пойми, ну… — тракторист колхоза «Путь Ильича» Семен Крокотов, не старый еще — лет сорока пяти — мужик с круглым красным лицом и трехдневной щетиной, помял в руках замасленную кепку и, опустив глаза, виновато глянул на собственные грязные сапоги. Нет, сапоги-то новые, и кирза хорошая, да вот — грязь… Так а где ее в деревне нету, коли два дня кряду дождило и только сегодня с утра распогодилось?

— Ну Иван Аркадьевич… Ну ты… ну… Я ж это…

— Вот именно — ты ж… Ты у нас кто? Тракторист! А я — председатель. И у меня за все голова болит!

Иван Аркадьевич поднялся из-за стола, заваленного табелями, скоросшивателями и прочим канцелярско-конторским хламом, и, осторожно поправив бронзовый письменный прибор в виде знаменитой скульптуры Мухиной «Рабочий и колхозница», исподлобья глянул на посетителя.

Пожилой, с недвигающейся левой рукой — рана еще с войны, — председатель колхоза Иван Аркадьевич Чайкин был на селе уважаемым человеком. Да не только на селе, но и в райцентре, в Озерске. Еще бы — фронтовик, партизан с двадцатилетним партийным стажем, да еще и колхоз за три года из отстающих… ну, не прямо чтоб сразу в передовики, но все же из ямы вытащил, за что второй секретарь райкома по сельскому хозяйству товарищ Сатин выразил ему личную благодарность. Ну и грамоту, конечно, выдали — «За вклад в развитие…». Вон она, на стене висит, рядом с портретом товарища Хрущева.

— Ну, это… Аркадьич…

Виноватился Семен — видно было. Потому как человек он совестливый, не какой-нибудь там городской шабашник, а свой, деревенский. А раз просил — значит, очень надо было.

— Эх, быстро вы трудодни позабыли. — Иван Аркадьевич вздохнул, пригладил остатки волос и, одернув синий пиджак с орденскими планками, уселся обратно на стул. Седые усы его уныло повисли, вытянутое морщинистое лицо на миг сделалось каким-то плаксивым, женским. Но тут же вновь стало строгим:

— Тебе зачем отгулы-то?

— Говорю же, сын в институт хочет… Надо в Ленинград ехать, родичей проведать. Что там да как…

— Дак в общежитие же можно.

— Да будет ли еще общежитие-то?

— Эх, Семен, Семен, без ножа ты меня режешь… В самую страду!

— Так пахоту-то закончили… Уж и проборонили.

— А сенокос?

— Побойся бога, Аркадьич! До сенокоса-то еще недели две как раз и будет. Я к тому времени вернусь.

Тракторист вытер выступивший на лбу пот: на левом запястье его было наколото небольшое сердечко и две буквы — «И» и «М». Имя давней зазнобы, грехи юности…

Стоявший на несгораемом шкафу, слева от портрета товарища Хрущева, репродуктор вдруг захрипел и разродился гнусавым голосом диктора:

— А теперь — концерт по заявкам радиослушателей. Для знатной доярки Ирины Матвеевны Кузяевой из колхоза имени Девятнадцатого партсъезда передаем песню Лидии Руслановой…

— Вот и с фермы навоз вывозить некому… — убавив звук, посетовал председатель. — В эмтээсе-то тебя бы не отпустили!

Семен Крокотов лет семь проработал тем же трактористом на машинно-тракторной станции, которая обслуживала пять местных колхозов и два совхоза. Вот уж там — да… там работы хватало: здесь пахоту кончишь, давай в соседний колхоз, потом — в совхозы… Только поздней осенью и отдыхали. А вот когда МТС ликвидировали да технику по колхозам-совхозам раздали, тогда полегче стало… трактористам-то. Председателям же — только лишняя головная боль! ГСМ достань, запчасти выбей, механиков толковых найди…

— В эмтээсе — да-а… — согласно кивнув, Крокотов спрятал улыбку — понял уже: сдался председатель, отпустит.

— Слышь, Семен… Ну давай хоть неделю, не две…

Сошлись на десяти днях — на декаде. Отпустил Иван Аркадьевич своего колхозника, коль такое дело — сын. Да и тракторист Семен — толковый.

— Вот спасибо, дорогой ты мой Иван Аркадьич! Вот спасибо! Вернусь — отработаю.

— Ты еще поклонись! — хмыкнув, пригладил усы Чайкин. — Погодь прощаться-то. Про укрупнение районов слышал?

— Дак по радио говорили…

— Смотри, не дай бог в Озерск лыжи навостришь! А что? В леспромхозе, говорят, заработать можно.

— Да ты что, Аркадьич! — выкатив светлые глаза, Крокотов вполне искренне всплеснул руками. — Чего еще не хватало — Озерск! Там и жить-то негде…

— Говорят, общежитие в бараках дают. Только неизвестно, на самом-то деле дают ли?

— В бараках! — Семен сплюнул бы, да постеснялся. И только презрительно хмыкнул: — Зачем мне барак, когда у меня своя изба имеется? Да и не поедет Зинка в барак.

Зинка — Зинаида — так звали жену Крокотова, доярку.

— Ну и молодец, что не поедет, — председатель довольно усмехнулся, но на всякий случай погрозил пальцем. — Ладно. Успешно съездить. Деньги подальше положи, спрячь, а то в дороге-то люди всякие… Вот у меня в прошлом году сват… А впрочем, ты слышал, наверное…

Зайдя домой, Семен быстро переоделся, натянул синие довоенные галифе, еще вполне хорошие и имеющие вид. Почистил наконец сапоги, набросил на плечи недавно купленный в сельпо серый шевиотовый пиджак, на голову — серую кепку и, прихватив небольшой чемоданчик, споро зашагал на большак.

Недолго и стоял — минут через двадцать поймал попутный лесовоз. Забравшись в высокую кабину, благодарно кивнул водителю — молодому белобрысому парню:

— Вот спасибо, друг! Не знаешь, в Озерске в Доме крестьянина места есть?

— Так должны быть. Шабашников сейчас нет, шефов тоже — не сезон.

Парень с треском врубил передачу, и тяжелый ЗИС-151 с прицепом-роспуском, полным только что напиленных хлыстов, медленно пополз по грунтовке, шумно ныряя в глубокие коричневато-бурые лужи.

Часа через полтора показался Озерск, недавний райцентр, насчитывающий около двух тысяч жителей. Леспромхоз, колхоз «Авангард», кустовая больница, промкомбинат… Еще — школа, почта, сберкасса, Дом пионеров и школьников. Да, и сельскохозяйственное училище на сто человек. Вообще-то центральная усадьба колхоза, но — раз уж был райцентром — считался городом.

— Ну, однако, приехали…

Водитель лесовоза тормознул недалеко от главной площади, никакого названия не имевшей, вернее, называвшейся просто — Площадь. Рядом на пригорке — стадион, за ним — клуб, построенный еще пленными немцами. На самой же площади — кирпичный автобусный павильон, универмаг райпо, продуктовый магазин и отдельно стоящий винно-водочный, красиво называющийся — «Заря». Тут же — большое двухэтажное здание, обшитое выкрашенными в синий цвет досками. На первом этаже — сберкасса и какие-то конторы, на втором — квартиры преподавателей училища.

— Вон он, твой Дом крестьянина, — водитель указал рукой.

— Знаю.

Подхватив чемоданчик, Крокотов выскочил из кабины и, махнув рукой шоферу, направился к двухэтажному бревенчатому дому с высоким крыльцом и тремя вывесками: «Хлеб», «Обувь» и «Дом крестьянина».

Места в Доме крестьянина были. Кроме Крокотова как раз заселялся еще один постоялец, судя по виду — из городских. Светло-бежевый костюм — «пара» — коричневые кожаные сандалии, шляпа, рубаха с узеньким галстуком. Остренькая «чеховская» бородка, усики, тонкие губы… Интеллигент! Можно было бы назвать пижоном, кабы не возраст — немолодой уже, верно, Крокотову ровесник. Да нет — пижон! Вон как с девчонкой-администратором заигрывает!

— Ах, Леночка, какие же красивые у вас тут места!

— Тут у нас и охота, и рыбалка, и ягоды скоро пойдут! — милая блондиночка с косами широко улыбнулась в ответ.

— Ах, не зря мне здешние места порекомендовали. А полдома-дом тут у вас никто не сдает? Так, недельки на три… Ого! — тут «пижон» заметил Семена, скривил доброжелательно губы в улыбке, кивнул: — Мельников Михаил Петрович, инженер и… ботаник-любитель. Гербарии собираю, здесь их — непочатый край!

— Крокотов Семен… из деревни мы.

— Очень приятно! О, да тут и кроме нас уже постояльцы есть. Вон вещи-то… А, Леночка?

— Да, товарищи, — юная администраторша одернула модный, с накладными карманами пиджачок, накинутый поверх платья. — Тут еще с вами двое заготовителей из райпотребсоюза. Люди приличные.

— И мы — приличные, — Мельников подмигнул девушке и, хохотнув, повернулся к Крокотову: — Идемте. А что, Семен… как вас по батюшке?..

— Иваныч.

— А что, Семен Иваныч, «пулечку» вечерком не распишем? С товарищами из райпотребсоюза?

— Чего?

— В картишки, говорю, перекинемся?

— Это можно. Но лучше — в домино.

— В домино так в домино, — махнул рукой инженер и уселся на свободную койку. — Ну что, распаковываем чемоданы?

Вечером играли. В преферанс умели не все, потому сошлись на более простом варианте — «козле». Соседи — товарищи из райпотребсоюза — оказались молодыми и компанейскими, на четверых раздавили поллитровочку под вареные яйца, плавленый сырок и пироги с рыбой. Хоть и запрещено строго-настрого, а все же за знакомство как не выпить? Тем более с такими-то приятственными людьми? Но — интеллигентно все, под разговоры за жизнь и без всякого особого шума.

Поиграли, выпили и ровно в одиннадцать вечера, по распорядку, улеглись спать. А ночью случилась гроза…

Поначалу все было тихо, лишь на площади гомонили подростки, слышались смех да гитарный перебор. Ну что поделать — лето…

Откуда взялась грозовая туча — черт ее знает, но вот нагрянула. Подобралась незаметно, словно голодный хищник, и очень даже быстро заволокла тихой сапой полнеба, оглянуться не успели — а уже и гром! Поначалу отдаленный такой… скорее даже не гром, а глухое ворчание, будто где-то за лесом ворочался да недовольно урчал медведь.

А потом вдруг резко засверкали молнии, пронеслись канонадой громовые раскаты — над лесом, над городком, над озерами. Туда, в межозерье, и ударила молния — казалось, близко совсем. Громыхнуло так, что заложило уши, и тут же хлынул ливень!

Подростки с площади укрылись под спасительной сенью автобусной остановки, разом погасли редкие уличные фонари — дежурная смена местной подстанции вырубила электричество, опасаясь грозы.

Темно стало кругом, неуютно, мокро. Сверкали молнии, громовые раскаты прокатывались, словно волны в бурю, дождь лил стеной. Недолго, правда. Немного погодя поутих, но молнии так и сверкали, и гром еще гремел…

В этакую-то непогодь и пробирался окраиной городка припозднившийся путник. Спасаясь от дождя, он поднял воротник плаща, натянул на самые уши кепку. Зачем-то оглянулся, потом нырнул под спасительную сень крыльца одиноко стоявшего дома. Не изба то была, а именно дом — не по-деревенски длинный, обшитый досками, с высоким крыльцом.

По жестяному козырьку крыльца дробно стучали капли. Путник снова оглянулся, бросив быстрый взгляд на видневшийся в полусотне метров двухэтажный бревенчатый барак. Постоял, посмотрел и, таясь по-воровски, вытащил из-за пазухи плоский карманный фонарик. Включил на миг, осветив синюю, с серебристыми буквами вывеску — «Озерский районный дом пионеров и школьников». Старая была вывеска — район-то нынче отменили, так что быть ли здесь Дому пионеров — бог весть…

Удовлетворенно кивнув, неизвестный глянул на небо и, поежившись, спустился с крыльца. Обошел здание, прячась за кустами малины, затем, подойдя к окну, сноровисто выставил стекло! Тихо все, быстро…

Дождь уже почти кончился, но гром все гремел, а невдалеке, над лесом, сверкали синие молнии. Аккуратно прислонив выставленное стекло к высокому цоколю, мужчина просунул руку в окно, нащупав запор и распахнув створку, ловко забрался внутрь. Послышался глухой звон разбитого стекла, какое-то лязганье…

Снова ударил гром.

* * *

— Ну вот сами смотрите, товарищ… — встав посреди небольшого зала, заведующий Домом пионеров Аркадий Ильич Говоров растерянно развел руками. Еще не старый — сорок два года, — но уже сутулый и несколько рохля, Аркадий Ильич должностью своей гордился и много чего делал: и кружководов находил, и общественников привлекал, и средства в гороно выбивал — короче говоря, был на хорошем счету. А тут вдруг такое!

— Они вот через это окно влезли. Вот, товарищ участковый, тут и следы еще не высохли…

— Да уж вижу.

Совсем еще молоденький участковый в новенькой синей форме внимательно осмотрел следы, смазанные, честно-то говоря, или нарочно затертые. Посмотрел, вздохнул и перевел взгляд на заведующего:

— Так что, говорите, украли-то?

— Два фотоаппарата из фотокружка, — с готовностью перечислил Аркадий Ильич. — «Любитель» и «Смена». «Любитель» — на широкую пленку, а «Смена»…

— …да знаю я, — прохаживаясь вдоль стен, участковый внимательно осматривал разбитые выставочные витрины. — А тут у вас что было? Драгоценные камни? Скифское золото?

— Да уж скажете! — заведующий фыркнул. — Военная экспозиция. Партизанский отряд у нас в войну был… Но медали не взяли — сами видите. Да и фотографии, документы целы, только вон… разбросаны.

— Похоже, вашими ценными бумагами воры подоконник протерли… и следы, — усмехнулся милиционер.

— Варвары!

— Значит, кроме фотоаппаратов, ничего больше ценного не пропало…

— Ой… стойте, стойте! — Говоров неожиданно заволновался. — Как же ничего ценного? А «Спидола»! У меня в кабинете была… взломали замок…

— Да у вас такие замки, что ногтем откроешь! Говорите, «Спидола»?

— Ну да. Ценный подарок от райкома партии! — не удержавшись, похвалился заведующий. — За хорошее воспитание школьников.

Участковый согласно кивнул:

— «Спидола», конечно, вещь недешевая. Поди рублей шестьдесят?

— Семьдесят три рубля сорок копеек! Новыми, — с гордостью пояснил Аркадий Ильич. — По-старому — семьсот тридцать четыре рубля!

К «новым» ценам, введенным в оборот после прошлогодней денежной реформы, люди еще не привыкли и постоянно переводили «новые» цены в «старые».

— Хороший приемник, пластмассовый, легкий. На транзисторах! — заведующий горестно вздохнул. — Какая-то сволочь его теперь слушает?

— Так… — участковый взял брошенную на подоконник полевую сумку-планшет. — Где бы у вас показания записать… и протокол осмотра?

— А вот, прошу, пожалуйста, в мой кабинет.

— Мне еще понятые нужны.

— Так это… сейчас сотрудники как раз придут на работу. У нас совещание! Да вы проходите, товарищ милиционер.

Сквозь оконное стекло сверкало чистое, умытое вчерашним дождем солнце. Войдя в кабинет, участковый невольно прищурился, потом уселся за старый конторский стол спиной к окну. Снял фуражку, вытащил из полевой сумки листы бумаги и перьевую ручку, буркнул себе под нос:

— Однако, начнем. Мной, участковым уполномоченным отделения внутренних дел Озерского райисполкома младшим лейтенантом милиции Дорожкиным Игорем Яковлевичем, составлен настоящий протокол…

— Товарищ милиционер, а собаку привлекать будете?

— Так дождь же был. Что толку-то?

— И правда…

Вообще-то никакой собаки в Озерском отделении милиции не было. После недавней реорганизации остались только три участковых, два опера, вечно пьяный техник-криминалист, да дежурка. Ну и начальник, само собой. Следователи — при особой нужде — приезжали из нынешнего районного центра, соседнего Тянска. Правда, ездить в Озерск они не особо любили, предпочитая рассылать «отдельные поручения». А кому эти поручения исполнять-то? Коли из трех участковых — один на курсах, другой уволился, а об оперативниках и говорить нечего. Должности есть, а людей нету. Прислали тут из Тянска одного старлея, Ревякина Игната. Вроде парень ничего, да вот пока в курс дела войдет…

Дорожкин вздохнул и пригладил светлую, упавшую на глаза челку. Вот ведь угораздило сразу после армии в участковые податься. Лучше бы на сверхсрочную остался. Так нет же, соблазнился обещанной комнатой.

— Документы на «Спидолу» имеются?

— А как же! Вот, пожалуйста. Ой! Еще радиодетали пропали. Лампы там всякие, диоды-триоды… разный, знаете, хлам. Это и не важно, в общем-то…

— Нет уж, — насторожился участковый. — Как раз — важно! Радиодетали только конкретным людям нужны — радиолюбителям. Вот их и поищем. Вы вообще кого-то подозреваете?

— Ах, бросьте! Кого тут подозревать?

— Что ж, ладно. Вот здесь распишитесь… и здесь… Понятые-то где?

— А, сейчас, сейчас позову… я быстро…

Вообще-то хорошо бы все это прекратить за малозначительностью да материал проверки списать в архивное дело. Однако не выйдет. Тут ведь не просто кража, а — со взломом! Пусть даже и насчет «группы лиц» еще бабушка надвое сказала. И «Спидола» — семьсот тридцать… тьфу ты — семьдесят три рубля. Почти как зарплата. Да и фотоаппараты еще — «Любитель» со «Сменой», конечно, дешевые, но…

— Вот, пожалуйста — понятые! Проходите, товарищи.

— Аркадий Ильич…

— Да-да?

— У вас фотоаппараты на балансе стоят?

* * *

Матушка-природа наградила бывший райцентр весьма щедро: кроме бескрайних лесов, ореховых и рябиновых рощиц имелись еще река и целых три озера, именовавшихся без затей — Маленькое, Среднее и Большое. На самом дальнем и рыбном — Большом — раскинулись песчаные пляжи, на Маленьком и Среднем — мостки. Впрочем, рыбой и эти обижены не были.

После ночного ливня солнышко словно на волю вырвалось — жарило уже совсем по-летнему, припекало прямо с утра! Возникшие за ночь лужи на глазах исходили паром, в кустах акации перед исполкомом радостно щебетали птицы. Девушки уже переоделись в платья — крепдешиновые, ситцевые, — яркие, с короткими рукавами, в горошек, в цветочек, в клеточку…

Мальчишки шли в школу в одних рубашках, а младшекласснники — так те вообще в коротких, на помочах, штанах. Лишь девчонки, как всегда, парились в коричневых своих платьях с передниками. Передники, правда, нынче были белые, праздничные, как и рубашки у парней.

Молодой человек — юноша в белой рубашке и светлых парусиновых брюках — слез с велосипеда у почты. Прислонил велосипед к забору, уселся на парапет и стал кого-то ждать, лениво посматривая на ожидавших автобус пассажиров.

Тетки в жакетах, двое мужиков с котомками, командировочные с чемоданчиками — немного, все же рабочий день. Автобус «Озерск — Тянск» нынче ходил часто — три раза в день! А по субботам, воскресеньям и понедельникам ездили еще и по деревням. Совсем красота! Не как в старые времена — добирайся как знаешь. Это, кончено, хорошо. От укрупнения районов хоть какая-то польза. Но вместе с тем… Озерск раньше был райцентр, а теперь что?

Юноша пригладил темно-русые волосы. Подстриженные когда-то «полечкой», они сейчас лезли в глаза, приходилось зачесывать челку назад, однако ветер быстро трепал прическу.

Вытащив из кармана расческу, юноша тщательно причесался, поймав на себе заинтересованные взгляды проходивших мимо школьниц, судя по виду — семиклассниц или еще младше. Мелкота! Ишь, вылупились!

Одна даже набралась храбрости — поздоровалась:

— Максим, привет.

Темненькая, востроглазая, стройненькая… Знакомая…

Максим улыбнулся, снизошел до ответа:

— Привет, Женька, привет. В школу?

— Ну а куда ж? Последний день нынче, забыл?

— Х-ха! То-то я смотрю — такие красивые все.

— А у тебя когда экзамен?

— Послезавтра. Русский язык.

— Ну, ни пуха, ни пера.

— К черту, к черту. Мне бы, главное, французский сдать. Насчет остальных я не волнуюсь.

— Сдашь.

— Сдам.

— Увидимся, Макс!

Макс… хм… Ну и что с того, что младшей сестры одноклассница? Никакого уважения. Совсем. Ох уж эти пионеры… А вообще Женька — счастливая. Никаких экзаменов нынче в седьмом классе сдавать не надо — сразу в восьмой, он выпускным считается, не как раньше — седьмой. Потому как реформа: не семилетняя школа, а восьмилетняя, не десять классов, а одиннадцать, и два дня в неделю изволь на производственной практике отработать: на ферме, в леспромхозе или еще где… Чтобы стаж шел. Без стажа — никуда.

Вот и Максим одиннадцатый заканчивал, экзамены остались — и все.

Кстати, а Женьку эту в детстве Горемыкой прозвали! За то, что в разные истории попадала: то в детском саду кипятком руку ошпарила, то в парке потерялась, а как-то ее с рейсового автобуса сняли — решила просто так покататься. Но все это давно: Катька, сестра Максима, иногда вспоминала, а вот Женька прозвища своего старого не любила. Да и позабылось оно уже.

К остановке наконец подъехал автобус из Тянска — желто-красный тупоносый ЗИС-155. Остановился, распахнул двери-гармошки, старых пассажиров выпустил, новых — впустил.

Макс посмотрел с любопытством: всегда интересно, кто в город приехал, может, знакомый кто… Нет. Знакомые — да, но все — народ пожилой и не интересный ничуть.

— Бонжур, Макс! Извини, припоздала.

— Бонжур, Лидия… Борисовна.

Молодая женщина — девушка двадцати трех лет отроду — спрыгнула с дамского, с низкой рамой, велосипеда. Красивая такая шатенка. Учительница французского языка, точнее сказать — практикантка. Старая-то учительница уволилась, вот ее и попросили до конца года поработать — сам директор попросил. А кого еще брать-то?

Ну да, «бабетту» носит — прическу такую, с начесом, как у героини французской актрисы Бриджит Бардо в кинофильме «Бабетта идет на войну». Так, «бабетту» в больших-то городах все молодые женщины носят, это вот в Озерске только косятся да всякие слова нехорошие говорят.

А Лидии Борисовне… Лиде… хоть бы что! Да и «бабетта» — это же не «колдунья», когда волосы распущены по плечам, без всякого к общественной нравственности уважения. Опять же, по фильму «Колдунья» — его в ДК недавно показывали — с Мариной Влади. Показывать-то показывали, а с такой прической не то что в школу не пустили бы, а и запросто могли бы привод в милицию оформить! Как за мелкое хулиганство. Стиляг же таскали…

Красивая Лидия Борисовна, уверенная в себе, ничего не скажешь! Волосы осветленные; большущие, серые, с подведенными стрелками глаза. Вся из себя стройная, ноги — ух… и грудь… ничего так себе грудь, парни вслед оборачивались… и не только парни, но и взрослые женатые мужики. Мужики оборачивались, тетки — плевались. Обещали на директора школы общественную кляузу написать.

Красивая… И велосипед у нее шикарный, дамский, так весь и сияет, не то что «колхозный» Максов «Урал», бог весть из каких деталей собранный.

— Еще раз извини — экскьюзе муа.

Лидия Борисовна поправила привязанный к багажнику небольшой саквояж.

— Спасибо, что помочь согласились, — поблагодарил Макс. — Мерси боку.

— Пустое, — учительница обворожительно улыбнулась. — Ну, Максим, где заниматься будем? Предлагаю на озеро. На дальнее. Там такой тихий пляж…

Юноша молча кивнул — согласился. Еще бы! Усевшись в седло, Лидия Борисовна закрутила педали. Максим выждал минуты три — для конспирации — и неспешно поехал следом. Чтобы не вместе. А то потом слухи пойдут — городок-то маленький.

Проехав мимо двухэтажной деревянной библиотеки, велосипедисты один за другим свернули по улице вниз, к бане, и, проехав краем ближнего — Среднего — озера, покатили по деревянным мосткам, ведущим к кустовой больнице. За больницей, на пологом холме, уже начиналась деревня, а сразу за ней синело озеро.

За деревней Максим наконец догнал свою спутницу. Дальше поехали рядом, а потом и вообще пошли пешком, зашагали по узенькой тропке. Вдалеке на склоне холма копошился колхозный трактор — что-то там боронил, поднимая тучи желтоватой пыли.

— К дальнему пляжу поедем? — обернулся шагавший впереди Максим.

Учительница пожала плечами:

— Наверное… Там ведь пусто сейчас.

— Ну да. Рабочий день, да и малышня вся в школе.

Спустившись с холма, тропинка нырнула в заросли орешника, затем пересекла луг, золотисто-желтый от лютиков и купавниц. И вот он — пляж! Узкая полоска песка, кусты, травища… И — пусто. Совсем никого.

— Ну, вот здесь.

Лидия Борисовна положила велосипед в тенечек, достала из саквояжа покрывало и… фотоаппарат «Зоркий» в коричневом кожаном футляре. Очень даже неплохой фотоаппарат, с автоспуском и объективом «Индустар» — Максим во всем этом разбирался.

— Ну что… Для начала повторим грамматику, а потом — диалоги.

Сняв сандалии, учительница уселась на покрывало и, вытянув босые ноги, принялась что-то быстро говорить по-французски. Максим понимал через слово. В пятом классе у них недолго был немецкий, с седьмого до девятого — французский, а потом вообще никакого иностранного языка не было — некому было вести.

Потом говорили о Ленинграде. Тоже по-французски. Не о Москве, как в учебнике, а именно о Ленинграде. Москву Лидия Борисовна не любила, а в Ленинград ездила часто, обожала этот город, так и говорила:

— Ж’адор!

Восхищалась Кировским театром, театром имени Пушкина, музкомедии… Вспоминала многие постановки — «Лебединое озеро», «Аиду», «Жизель»… Честно сказать, Максим во всем этом не разбирался, никаких театров в Озерске не было, в Тянске, правда, был, но и тот — народный.

— А что ты не загораешь? — Лидия Борисовна склонила голову набок. — Стесняешься?

— Да нет. Часы у вас… у тебя красивые.

— Еще бы! «Заря»! Золотые, между прочим.

Не особо-то Макс и стеснялся. Подумаешь, вместо плавок — черные семейные трусы! Не у всех эти самые плавки имелись… как и школьная форма. Провинция — это вам не Москва и не Ленинград, трудно живет народ, бедновато. Во многих семьях отцы с войны не пришли, а те, что пришли, частенько пили…

Он все же разделся. Тела своего он тем более не стеснялся — все же спортсмен-разрядник, значкист ГТО!

Лидия Борисовна повернулась спиною:

— Расстегни…

Сзади — пуговицы на платье, маленькие такие, пластмассовые.

— Будешь меня фотографировать! А сейчас я тебя на память щелкну.

— Да не надо меня…

— Ага, есть! Теперь закрой глаза. Ну закрой же!

— Закрыл.

— Все… Можешь открыть.

— Ой!

Вот это действительно было — ой! И даже — ой-ой-ой! Не испытывая никакого стеснения, юная красотка-учительница предстала перед учеником… хм… не то чтобы совсем голой, но около того. Узкие — желтые в красный горошек — плавки, такой же узенький лиф. Это называлось «бикини», но такого слова Максим тогда еще не знал.

— Это такой купальник. Как у Бриджит Бардо! Нравится?

— Д-да…

— Ну, бери же фотоаппарат! Я буду позировать. Да, и перестань мне «выкать». Договорились же, когда мы одни — просто Лида. Ву компрене?

— Уи.

Лидия Борисовна — точнее, уже просто Лида — зашла по колено в воду, поморщилась…

— У-у! Холодновато. Хотя… А давай окунемся?

— Давай-те… давай!

Положив фотоаппарат на покрывало, Максим вбежал в воду, подняв тучу брызг.

— Нет, нет, не брызгайся! Ай! — громко засмеялась Лида.

— Ну! — Макс, вынырнув, обернулся: — Ныряй же, ныряй!

— Ага, «ныряй»! У меня вся прическа погибнет.

Девушка осторожно зашла в воду по пояс, наклонилась и поплыла.

— Уф-ф! Пойдем скорее греться.

Они улеглись рядом на покрывале. А дальше все случилось словно само собой — то, что, наверное, и должно было случиться.

— Хочу ровный загар. Расстегни мне, ну вот так… так… Иди сюда…

Поцелуй… поцелуи — сначала робкие, потом — все горячее… Правда, до большего дело не дошло, постеснялись, что ли…

— Лида, ты… ты такая… — молодой человек не смог подобрать нужных слов и снова поцеловал девушку в губы.

— Ты тоже хороший, Макс. Нравится Ив Монтан? А Пари… или «Опавшие листья»?

— Я как-то пластинку слушал. Сестра у подружки проигрыватель брала. Та просила починить — я починил.

— А у вас радиолы нет?

— Нет. Приемник только. Мать одна, отец от ран умер, еще в пятьдесят восьмом.

— Извини… Нет, ты хороший, Максим. И славно, что вот так… чинить можешь.

— У нас в Доме пионеров когда-то радиокружок был. Я ходил.

— Здо́рово! А ты знаешь, я шить могу. Вот платье это, купальник… Подружка как-то журнал дала. Я как увидела фотку Бриджит в таком вот купальнике, так и… вот, сшила. Правда красиво?

— Очень! Только ты это… при всех так не ходи.

— Ну, я ж не дура, Макс! И так все косятся.

Поглощенные друг другом, молодые люди и не заметили, что за ними давно уже наблюдают. На середине озера виднелся небольшой островок, поросший разнотравьем и вереском. Там, на отмели, в камышах, прятал свою лодку рыбак в надвинутой на самые глаза шляпе. Усмехаясь, пялился он на парочку в бинокль, даже присвистнул в самом интересном месте. Похоже, кого-то узнал.

Посмотрев еще пару минут, рыбак опустил бинокль и осторожно, чтобы не заметили с берега, погреб за острова, а там и дальше — прочь…

Максим вернулся домой уже ближе к ужину. Построенный еще до войны большой дом-пятистенок стоял на тенистой улице в числе таких же точно домов, с огородами и палисадниками. Младшая сестра Катя — высокая, со светлой косой и уже заметной грудью девчонка — как раз приготовила обед: сварила щи и картошку. Пару дней назад в винном «выкинули» селедку — вот и пригодилась.

— М-м, — Максим орудовал ложкой, как галерный гребец веслом, — проголодался. — Вкусно!

— Еще бы не вкусно. — Катя довольно одернула платье, посмотрела в окно. — Ого! Милиция! Кажись, к нам… Симпатичный какой!

— Милиция? — Макс отложил ложку. — И впрямь — к нам. Интересно, зачем?

Никакого страха молодой человек не испытывал — ничего такого он не совершал. А что милиционер во двор заглянул — так мало ли зачем милиция ходит?

— Здравствуйте! Мезенцевы здесь проживают? — зайдя во двор, молодой светлоголовый милиционер вежливо поздоровался с выглянувшей в окно девчонкой.

— Мы Мезенцевы, — улыбнулась Катя. — Ой, а мама на работе сейчас. В конторе.

— Да мне бы не маму, мне бы Максима Петровича Мезенцева.

— Ой, — Катерина удивленно моргнула и оглянулась: — Максим! Кажись, к тебе…

— Ну, пусть проходит.

— Здравствуйте, — войдя, еще раз поздоровался милиционер. — Я — участковый ваш. Младший лейтенант Дорожкин, Игорь… Яковлевич, — посмотрев на Катю, почему-то поспешно добавил участковый. — А вы, значит, Максим?

— Да, я Максим.

— Тут сигнал один поступил. Надо бы проверить.

— Ну, проверяйте, если надо. Вот, присаживайтесь.

— Спасибо.

Участковый положил фуражку на стол и важно раскрыл полевую сумку. Бумага, ручка — все как положено.

— Тебе, Максим, ведь шестнадцать лет есть, так?

— Восемнадцать уж скоро! А что случилось-то?

— Ты, говорят, когда-то в радиокружке занимался?

— Занимался, — согласно кивнул Максим.

Как и у подавляющего большинства советских людей, участковый уполномоченный не вызвал в нем никакого страха или, тем более, ненависти. Скорее наоборот. А Катька так во все глаза на милиционера и таращилась. Видать, понравился.

— Товарищ участковый, а может, вам молочка налить? Холодненькое, с погреба. Мы у соседей от коровы берем.

— Это сестра моя, Катерина.

— Спасибо, я обедал уже, — младший лейтенант несколько сконфузился и напомнил: — Так я про радиокружок.

— А, это давно было, — сидя на стуле, потянулся Максим. — Классе в шестом — в седьмом… А потом преподаватель наш, Артемий Викторович, в Ленинград уехал. Так бы, может, и сейчас бы занимался.

— Нравилось?

— Еще бы!

Говоря так, Максим вовсе не кривил душой. Позанимавшись некоторое время в радиокружке, он увлекся этим делом всерьез и даже сейчас еще любил собирать радиоприемники, чинить радиолы и все такое прочее, за что ему были признательны многие, а лучшая подружка сестры — семиклассница Женька — так та его вообще обожала. Особенно после того, как он ей переносной проигрыватель починил. Хороший такой проигрыватель, в виде небольшого раскладного чемоданчика — «Юбилейный». Женька на нем пластинки Ива Монтана слушала, которые из Риги привезла, а в Риге у нее старшая сестра замужем за каким-то старпомом.

Да что там проигрыватель! В школе и в местном клубе без Макса не обходится практически ни один вечер танцев. Там ведь тоже надо что-то паять, чинить, звук налаживать. Все не так просто — надо, чтобы работало.

— Так, а кто еще с тобой занимался? Активным был?

— Да много кто, — молодой человек задумался. — Мишка Рашников, он в ремесленном сейчас, ну, в училище… Еще Колька Федотов, в десятый «Б» перешел… Ванька Мошников — это вообще восьмиклассник…

— А живут они…

Пожав плечами, Макс продиктовал адреса. А что бы и не сказать? В милиции-то, почитай, и так все адреса известны. Зачем тогда участковый их спрашивал? А черт его знает.

— Теперь вот еще… Ночью ты где был?

Вот тут Максим по-настоящему удивился:

— Так дома, спал.

— Домашние подтвердить могут?

— Вот это вряд ли! Я летом в сарайке сплю. Там хорошо, нежарко.

— Да, он в сарайке спит, — подтвердила, хотя никто ее и не спрашивал, Катя. — Там, за домом. Удобно… — девочка завистливо вздохнула. — Когда хочешь — пришел, кода хочешь — ушел. Никто и слова не скажет.

— Так-та-ак… — покусав губу, протянул участковый. — Так-так…

— Да что случилось-то? — Макс искоса посмотрел на милиционера.

— Да так… — прощаясь, уклончиво отозвался тот. — Узнаете, если что.

— Симпатичный… — захлопнув за гостем дверь, улыбнулась Катя. — Вот интересно, девушек в милиционеры берут?

— Сиди уж… девушка!

— А что? Ой! — округлив глаза, сестра вдруг всплеснула руками: — Самое главное-то я тебе не сказала! И у милиционера забыла спросить.

— Да что случилось-то?

— Дом пионеров ночью ограбили! Говорят, имущества вынесли — на большие тыщи!

— Да откуда там тыщи? Стой! Дом пионеров? Ночью? Так это что же, это милиция думает, что это я, мы…

Мотнув головой, словно прогоняя какое-то наваждение, Максим заморгал и беспомощно посмотрел на сестру:

— Кать, а как так может быть-то?

Глава 2

Озерск и окрестности,

май-июнь 1963 г.

Ночью Макс спал плохо, ворочался, все думал о происшествии, об этой чертовой краже! Фотоаппараты, видите ли, украли… Да какие там фотоаппараты-то? Одно старье — «Любитель» да «Смена», кому они вообще понадобились? Другое дело — «Спидола», вещь нужная, дефицитная. Семьдесят рублей стоит — новыми. Ну, такую можно и за сотню продать! Радиодетали еще… Нет, они что же, всерьез на него думают? Как же так? Участковый, вон, про друзей выспрашивал.

А что друзья? Мишка Рашников, Колька Федотов. Мошников… Мишка в ремеслухе… в училище учится, в Тянске. На столяра. Никогда особо с ним не дружили, так, приятельствовали, и то потому, что в один кружок ходили. Да и не видались давно уже — целую жизнь. Ну да, с тех пор как Рашников в Тянск уехал, тетка там у него. Хотя… нет, по осени как-то встретились в клубе на танцах. Повзрослел Мишка, не то чтобы вытянулся — наглее как-то стал, выпендрежнее. Пальто себе черное справил, сапоги хромовые, кепку-«лондонку» и белый пижонский шарф. В уголке рта сигаретка-«гвоздик» прилипла… Так блатные ходят. Или приблатненные… Смог бы Мишка Дом пионеров ограбить? А черт его знает… Наверное, смог бы. Только вот нет его в городке. Да и радиолампы, и фотики старые ему ни к чему. Вот «Спидола» — другое дело. Но ради этого на кражу со взломом идти?

Максим поднялся с койки, натянул трико. Пробежаться, что ли? Нет, лучше Горького почитать, вдруг вопрос по нему на экзамене попадется? Там по Горькому много…

Так, вот и хрестоматия, на столе, как раз на нужной странице открыта. Пролетарский писатель Алексей Максимович Горький родился… уехал… Капри… «На дне»…

А Колька Федотов? А Ванька Мошников?

…изображение сурового быта рабочего класса…

Колька — темная лошадка. Ни с кем особо не дружит, все время сам по себе, наособицу. Рыбалку любит — да и в кружок недолго ходил. Мог украсть? Кто его знает…

…в романе «Жизнь Клима Самгина» великий пролетарский писатель описывает…

Мошников? По мелочи хулиганит, и дружки у него такие же. Мог и этот… Но только если что плохо лежит. Но чтобы забраться да замки ломать — пожалуй, нет.

…встречался с Владимиром Ильичем… вред богостроительства в литературе…

— Макс! — снаружи послышался звонкий голос сестренки Кати. — Макс, ты проснулся уже?

— Занимаюсь, — он отложил книжку, распахнул дверь.

Катя немедленно заглянула внутрь:

— Ого — хрестоматия!

— А ты думала!

— Есть будешь? Я глазунью приготовлю. Мама на работе уже — у них там отчет какой-то.

— Глазунью, говоришь? Ну, давай.

Щурясь от солнца, Максим невольно залюбовался сестрой: высокая, стройная, с распущенными по плечам волнами светлых спутанных со сна волос, она выглядела чуть старше своих четырнадцати лет и уже притягивала взгляды парней. Конечно, приятно иметь такую красавицу-сестру, однако за девкой глаз да глаз нужен!

А как ей шло синее ситцевое платье! Вот вроде бы и простое, и чуть маловато уже…

— Ты что смотришь-то? Не нравится глазунья, могу омлет.

— Нет, уж лучше глазунью.

— Как скажешь. Ну и бардак тут у тебя! И как ты только тут что-то находишь?

— Да легко! — юноша усмехнулся и показал сестренке язык. — Бардак, говоришь? А у тебя на голове — «колдунья»! Прическа, конечно, модная, не спорю, но ходить в таком виде по улицам в нашем городке не рекомендуется.

— Вот дурак-то! — без всякой обиды рассмеялась Катя. — А еще взрослый… почти. Косу-то я заплету, а вот ты когда порядок наведешь в сарайке?

— Да я…

— А! Сам не знаешь. То-то! Ну, жду на завтрак. Читай свою хрестоматию.

Рано повзрослела сестренка… Теперь по попе не шлепнешь! Да и с сараем вишь как утерла!

Усевшись на койку, Максим бросил беглый взгляд на свое летнее обиталище и вздохнул. Чего тут только не было! Накопилось за много лет. Велосипедные колеса, ржавые рамы, неисправный насос (все руки не доходили починить), старые часы-ходики, радиолампы, еще какие-то детали, пачка старых журналов для радиолюбителей, заигранные до полной невозможности грампластинки, даже довоенный патефон со сломанной иглой и много чего прочего. Что-то — действительно нужное, а что-то — откровенный хлам, который, однако, рука не поднималась выкинуть. А вдруг да сгодится? Выкинуть-то легко, а потом обыщешься!

Максим покачал головой: ишь ты — бардак. Кому бардак, а кому — так надо. Все вещи — на своих местах, что понадобится — всегда отыскать можно. Хотя сестрица иногда приникала в сарай и даже в отсутствие брата что-то брала — обычно журналы или открытки… Вот и вчера, верно, заглядывала — вон, чемодан не так лежит, он должен строго у стеночки стоять, а не так вот…

Пнул чемодан ногой — тот быстро переместился на свое место. Максим опять завалился на койку и, закинув руки за голову, уставился в потолок. На губах его блуждала немного глупая, но счастливая улыбка. Лежал он, вчерашний день вспоминал, озеро. Лидию Борисовну… Лиду. Как там у Ярослава Смелякова? «Хорошая девочка Лида»…

Как они вчера целовалсь! Даже представить невозможно, чтобы вот так… А может, ничего и не было? Показалось все, приснилось? И Лида приснилась, и желтое бикини в горошек, как у Бриджит Бардо, и бесстыдно-темная ямочка пупка. И волнующе-упругая грудь, и все, что там дальше было…

Ах, как сладостно защемило сердце! Лида, Лида… Было ли все это? Было! И, очень даже возможно, будет еще…

Так, верно, не зря про Лидию Борисовну всякое болтали… И пусть! И что? Действительно — и что? Что дальше-то? Можно ли назвать это любовью? Вряд ли. Да точно — нет. Скорее влечение… к очень красивой девушке, да.

Макс пытался разобраться в себе. С одной стороны, ему, как комсомольцу и советскому человеку, должно быть стыдно, однако вот незадача, никакого стыда он почему-то не испытывал, мало того — мечтал повторить! Да и на его отношение к юной учительнице-практикантке случившееся никак не повлияло, разве что в лучшую сторону.

Ах, Лида. Лида… Так Смелякова и не вспомнил, только одну строчку. Надо у Катьки спросить — как все девчонки, она в толстую тетрадку записывает и стихи, и модные песни типа «Бабушка, научи меня танцевать чарльстон».

— Макс! Глазунья готова, — донесся с крыльца голос сестры. — Есть иди. А я потом в школу.

— Так каникулы же вроде начались? — выйдя из сарайки, Максим недоумевающее моргал глазами.

Катя подбоченилась — уже успела заплести косу:

— А учебники сдать? Да и Христина Федоровна просила с цветами в классе помочь.

Христина Федоровна была классным руководителем седьмого «А», где учились Катерина и Женька. Преподаватель математики — женщина строгая, но душевная.

— Вот поедим, и пойду. А ты учи!

— Да как-нибудь без сопливых…

Оставив брата готовиться к экзаменам, Катя аккуратно перевязала оставшиеся учебники бечевкой и зашагала в школу, намереваясь еще заглянуть к Женьке — та жила как раз по пути, рядом с колодцем.

В Озерске с недавних пор стало две школы. Одна — новая, светлая и просторная, построенная два года назад по типовому проекту для городских школ, и вторая — старая, деревянная, бывшая земская гимназия. Старая школа располагалась невдалеке от новой, на вершине крутого холма, поросшего высокими соснами и осиной. В этом учебном году в старом здании еще учились несколько классов начальной школы. Но уже с сентября их должны были перевести в новую школу, старую же передать на баланс Тянского гороно, для устройства в ней летнего трудового лагеря. Там же, в старом здании, пока находился и школьный музей.

На углу Пролетарской и Советской девушка остановилась отдохнуть у книжного магазина, где кроме книг продавались всякие школьно-канцелярские товары. Магазин оказался закрыт, хотя, судя по вывеске, уже полчаса как должен был работать.

Поставив связку учебников на крыльцо, Катя с любопытством смотрела, как прямо напротив, через дорогу, грузился старенький колхозный грузовик с самодельной будкой-фургоном. В двухэтажном деревянном здании располагались редакция местной газеты и архив, из которого как раз и выносили пыльные ящики и папки.

— Переезжают, — остановился у магазина седенький старичок в старом пиджачке и летней соломенной шляпе.

— Здрасьте, Иван Петрович, — вежливо поздоровалась Катя.

В Озерске все друг друга знали, а старичок этот когда-то работал в школе учителем, правда, Катя тех древних времен не застала.

— Переезжают, говорю, — Иван Петрович был глуховат на левое ухо и всегда говорил громко. — Теперь уж мы не райцентр. Ни архива нам не полагается, ни военкомата. Газету — и ту в Тянск переведут. Такие вот дела. Эх, как они долго грузят-то… Вон, девчушки все… Архивные. Что, грузчиков не могли в колхозе попросить, что ли?

Насчет грузчиков Катя была не в курсе, потому просто пожала плечами.

— Интересно, где Авдотья-то? — старичок вытащил старинные карманные часы в виде серебристой луковицы, — пол-одиннадцатого уже. Пора бы и открыть.

Катя рассеянно покивала — да, мол, пора. Авдотьей звали продавщицу. Вообще-то с собой у Катерины было двадцать копеек новыми, и в книжном она намеревалась купить линейку. Не обычную деревянную линейку за три копейки, а прозрачную голубовато-синюю, плексигласовую, красивую — не оторвать глаз. Катя ее еще вчера заприметила и пожалела, что не взяла с собой денег. Теперь вот переживала — не купил ли кто? Так ведь обычно и случается: понравится вещь, на следующий день придешь — а ее уже и нет. Линейка, к слову сказать, стоила целых пятнадцать копеек — две порции фруктового мороженого можно скушать и еще копейка на спички останется. А спички в каждом доме нужны!

— А, вот она, Авдотья-то! — заприметил старичок. — И что ей в архиве делать?

— Бегу-бегу! — завидев покупателей, еще от архива закричала Авдотья, дебелая тетка в синем сарафане и косынке в горошек. — Сейчас я… сейчас…

Пропустив рейсовый автобус из Тянска — все тот же желто-красный тупорылый ЗИС, — продавщица наконец пересекла улицу:

— Доброго вам здоровьица, Иван Петрович. И тебе…

— Здравствуйте.

— Ой! — отперев большой висячий замок, Авдотья резко обернулась. — А что в архиве случилось-то, а!

— А что там такого случилось? — Иван Петрович приставил ладонь к левому уху.

— Ограбили архив-то — вот!

— Ну! — развел руками старичок.

Катя тоже удивилась:

— А что там грабить-то?

— Да не знаю. Ну-ка, засов подержи. Ага…

Опустив тяжелый засов, продавщица обернулась:

— Не знаю, взяли там чего али нет, а только забрались. Дверь подломили да влезли. Там ведь замок-то — хуже, чем здесь. Говорят, рыбаки воров-то спугнули! Мимо с озера шли, видят — в окнах свет мелькает. Ну, фонариком кто-то светил. Они и прикрикнули — мол, мальчишки шалят. Кто-то в окно и выскочил, да прытко так — по кусточкам…

— Про архив рассказываешь? — к магазину подошел еще один покупатель — пенсионер Галиев, пожилой, в широченных светлых брюках и вышитой летней рубахе. — Тетради по копейке есть?

— Да найдутся, чай. Про архив-то слыхал?

— Слыхал. Воровать-то там особенно нечего, так сказали — радиоточку и чайник забрали. Вот ведь, крохоборы чертовы!

— Значит, не мальчишки, — отворив дверь, убежденно промолвила продавщица. — Значит — алкашня. Глотов, да Дебелый, да Ванька Кущак. Они вон на площади или у «Зари» завсегда пасутся, на винище сшибают. Как раз молдавское вчера привезли, белое — «Альб де десерт»…

После ухода сестры Максим деятельно позанимался, заодно наколол на вечер дров — мать как раз стирать собиралась. Еще хотел поправить забор, там доска одна отходила: мало ли чья собака на огород забежит, лук да укроп уже вылезать начинают — потопчет! Конечно, большие, как раньше, огороды нынче держать не разрешалось, но маленькие участки у всех остались. Озерск ведь считай что и не город вовсе — деревня. А как в деревне без своего огородика?

Подойдя к забору, он озадаченно присвистнул: оказались выломанными две доски! Именно выломаны — кто-то оторвал их вместе с гвоздями. Наверное, ребята соседские, только непонятно — зачем? На огороде еще ничего не выросло, а друг у друга воровать как-то не по-соседски да и не принято, все жили одинаково бедно.

Зачем тогда доски отрывать? Хулиганили или собаку свою ловили. А вообще могли путь спрямить — по чужому участку, скажем, к клубу пройти. Да, так, наверное, оно и было.

А, на велосипеде кто-то пробирался. Или на мопеде, шины-то толстые! Катил. Ну, тогда вообще — жлоб! Вполне мог бы и объехать.

Быстро приколотив доски обратно, Макс понес молоток в сарай. Тут его и окликнули с улицы. Давешний участковый и с ним еще какой-то незнакомый парень в сером костюме, здоровый такой, с круглым лицом и короткой — ежиком — стрижкой.

— Старший лейтенант Ревякин, уголовный розыск, — здоровяк вытащил красную книжечку — удостоверение.

— Мать дома? — тут же справился участковый.

— Так на работе ж.

— А на обед когда придет?

— Скоро. Вот-вот уже и должна.

— Так… Игорь! — мордатый обернулся к участковому: — Ты пока понятых организуй, а я здесь…

Тут и мать как раз на обед явилась. И наступил полный позор!

И в доме, и в сарае, и во дворе сотрудники милиции произвели самый настоящий обыск! Даже постановление показали: какой-то районный следователь возбудил уголовное дело по факту тайного хищения государственного имущества путем проникновения.

— Вы хотите сказать, что мой сын — вор? — занервничала мать.

— Успокойтесь, Вера Ивановна, — участковый махнул рукой. — Никто его ни в чем не обвиняет. По крайней мере пока.

Хорошо, сестра Катя из школы поздно вернулась — как раз к самому концу. Ужаснулась, едва не заплакала! Еще бы, когда тут такое!

Главное, и понятые-то — соседи! Господи, вот позор-то, позор…

Сам Максим просто одеревенел, почти не воспринимая происходящее. Это они все всерьез, что ли?

— Внимание, понятые! — Здоровяк вытащил чемодан, распахнул крышку: — Обратите внимание — радиодетали… А вот и фотоаппараты — «Любитель» и «Смена». О! Да тут и инвентарный номер имеется. Ну, Максим, откуда дровишки, фотоаппараты сиречь?

— А еще интересно — «Спидола» где? — вставил свой вопрос участковый Дорожкин.

«Спидола» нашлась к вечеру. Нет, не в доме, не во дворе и не в сарае Мезенцовых, и даже не где-то рядом, а…

…а в Доме пионеров, где ей и положено было быть. Сам заведующий приемник и нашел, Говоров Аркадий Ильич! Нашел — и тут же побежал с находкой в милицию. А там один дежурный, он его к Мезенцевым и послал.

— Понимаете, у меня кружководы в отпусках, вот я и заглядываю везде… — прижимая к груди «Спидолу», объяснял Аркадий Ильич. — Тут вот в методкабинет заглянул зачем-то… Ну, типа красного уголка у нас, мы там обычно совещания проводим. Гляжу — вот она, «Спидола»! Стоит себе на подоконнике за шторой. Извините уж, сразу-то не заметил.

— Не заметил, — мордатый оперативник с укоризной покачал головой. — А фотоаппараты, я так понимаю, на балансе у вас не стоят?

— Да уж три года как списаны. Выкинуть бы их давно или отдать кому — да все как-то некогда.

Уголовное дело, впопыхах возбужденное по факту кражи, дальнейшим производством, естественно, прекратили. Прокурор не глядя подписал — материального ущерба-то нету! А на «нет» и суда нет.

Правда, Максиму Мезенцеву это дело аукнулось: кроме позора на весь городок еще и на учет поставили к участковому. Как лицо, склонное к…

Мать, правда, сына вором не считала.

— Подбросил кто-то. Так и запишите, товарищ младший лейтенант. Да и на учет — это уж больно строго.

— Через полгода снимем, — успокоил Дорожкин, почему-то уже больше не казавшийся Кате таким уж симпатичным. — Если ничего больше такого не совершит. А пока — пусть сдает экзамены. И, как говорится, ни пуха ни пера.

Вечером все того же наполненного многочисленными недобрыми событиями дня Катя за ужином сообщила между прочим, что по пути из школы видела какого-то незнакомца, явно городского, нездешнего.

— В костюме светлом, рубаха белая, при галстучке, как стиляга какой! А сам немолодой уже, с бородкой. Веселый такой, все с улыбкою. Меня про Потаповых, соседушек наших, спрашивал. Мол, не сдают ли комнату? Я сказала, что не знаю. А сейчас вот Нюшку Потапову встретила, та за коровой пошла, говорит, городской-то у них поселился, комнату в летней пристройке снял — сговорились. Вечерком на беседу звала Нюшка-то… Вера Ивановна, говорит, пусть приходит.

— Ага, — Вера Ивановна скорбно поджала губы. — Мне сейчас только по чужим домам и ходить!

— А я бы на твоем месте пошел! — поднял глаза Максим. — Чтобы знали…

Что — знали, он не уточнил. И так было ясно.

Веру Ивановну — стройную, еще не утратившую обаяния и красоты женщину сорока двух лет — соседи любили за легкость в общении и надежный характер: сказала — сделала. Еще и сплетни никогда не разводит. Потому и звали — и в гости, и просто так, «на беседу», послушать о городской жизни.

— Конечно, иди, мама! — поддержала брата Катя. — А то еще подумают черт-те что. Тем более звали же!

— Звали…

На беседу Вера Ивановна все-таки пошла — дети уговорили. Вернулась поздно и — видно было — довольная. Никто ей на сына не пенял, да и дачник оказался на высоте. Правда, несколько задержался на озере, на рыбалке, зато очень интересно рассказывал о Ленинграде и еще расспрашивал про Озерск, про рыбные места, про дороги… Мол, насчет мотоцикла он у хозяев сговорился, от автобусов теперь не зависит. У Потаповых и впрямь был мотоцикл, да не какой-нибудь, а немецкий! Серый трофейный БМВ с коляской.

— К нему обычно еще пулемет прилагался, — шутил постоялец. Звали его Михаил Петрович Мельников. Интеллигентный человек, инженер. И немного — ботаник. Так, для души.

* * *

Колхозный грузовик ГАЗ-51 с самодельным фургоном-будкой деловито пылил по грунтовке со скоростью пятьдесят километров в час. Дорога шла лесом, густой непролазною чащей, огибая многочисленные урочища и болота. Деревень по пути попадалось мало, больше лесные повертки с синими указателями: «Лаврики — 2 км», «Верховье — 1 км», «Новинка — 4 км»…

— У меня в Новинке золовка, — перекладывая на повороте руль, зачем-то похвастался шофер — пожилой вислоусый дядька в черной спецовке и кепке. — А мужик ейный — на заводе, в Тянске. Вот он мне эту робу и справил.

— Хорошая роба, Евсеич, — согласно покивала сидевшая рядом женщина лет тридцати, с узеньким хитроватым лицом и завитой на бигуди прической, покрытой невесомой газовой косынкой. Длинная серая юбка, жакет, желтоватая блузка — экая модница!

Это и водитель заметил:

— Моднявая ты девка, Галя!

— А то! — женщина поджала губы и справилась, как скоро они будут в городе.

— Так часа полтора — и там!

— В парикмахерскую не успею, да универмаг закроется, эх… Зря, выходит, съездим! Припозднились. И понес же черт в эту Койволу!

— Не черт, а председатель! — Евсеич наставительно поднял вверх указательный палец. — Мне тоже, знаешь, не велик праздник туда-сюда кататься. Однако ж у тебя, Галина, свое начальство, у меня — свое. Сказали — сначала в Койволу, значит — в Койволу. Не зря ведь и ездили — запчасти к трансформаторной будке везли. А то вся деревня без света — смекай! Да и аванс надо было завезти. Выходной скоро. Как людям без денег?

— Да на кой им там, в Койволе, деньги-то? Там и магазинов-то нормальных нет, одно сельпо.

— Были бы деньги! А уж куда тратить — найдут. Ну припозднились, и что ж…

— Да уж, — вздохнула Галя. — Хотелось бы и в парикмахерскую, и в универмаг… Говорят, там креп-жоржет недавно выбрасывали, эх…

— Да чего уж теперь, — шофер покачал головой. — Лишь бы архив твой открыли.

— Откроют, куда денутся. Там ждать нас будут, начальство звонило уже.

— Да-а… — Евсеич достал папиросы и спички, прикурил, неспешно выпустил дым в окно. — Вот ведь… укрупнили район. Где теперь все конторские работать будут? Военкомат, газеты, опять же — архив?

— Да уж, архивариусы теперь только в Тянске нужны, — задумчиво протянула Галина. — Звали уже, предлагали комнату в бараке. А оно мне надо? У меня же муж, дочка… Дом свой да какой-никакой огородик.

— И что делать будешь?

— Ничего. Говорят, в леспромхозе делопроизводитель нужен. Вот завтра и загляну.

— Осторожней, сейчас пыли-то поглотаем! — предупредил шофер. — Чертова балка, ага…

Сбавив скорость, грузовик, переваливаясь на ухабах, покатил под гору, осторожно пересек мост через неглубокий овраг с журчащим на дне ручьем и снова перевалил через колдобины.

— Ничего! Скоро на шоссе выедем — повеселей покатим.

Евсеич улыбнулся. Скрипнула зубами Галина.

И тут вдруг раздалась очередь! Настоящая автоматная очередь! Или пулеметная… Как в кино про войну!

Ни архивариус, ни водитель поначалу ничего не поняли. Только в капоте вдруг появились дырки, да из пробитого радиатора повалил густой пар. Заскрипев, грузовик резко остановился.

— Бежим, Галя, — первым сообразил шофер. — Давай живенько, через твою дверь. Пригнись! Шибче, шибче…

Выскочив из кабины, Евсеич с Галиной нырнули в кювет, а выбравшись из него, скрылись в лесу.

Навалилось над самой чащей низкое белесое небо. В здешних местах нынче темнело поздно. Белые ночи, мать их растак…

— Давай, давай, милая! Лес большой — не поймают, спрячемся.

— Ох, Евсеич, туфли жмут, не могу!

— Да скинь ты их! Жизнь дороже…

* * *

Наутро весь городок всколыхнула жуткая новость — вечером по дороге в новый райцентр ограблена колхозная машина. Едва не убили водителя и женщину-архивариуса — бедолаги спаслись в лесу, а под утро на попутке добрались до Озерска. Что нужно было бандитам — ясно. Деньги! Как раз конец месяца — на этой машине обычно возили получку и аванс.

Так аванс и нынче везли… Только в Койволу.

Местное отделение милиции, конечно, уже было на ногах. Участковый, опер, вся дежурка, техник-криминалист, сам начальник, майор Иван Дормидонтович Верховцев, и тот явился, наплевав на отгул. Что ж, дело такое.

Уже завелся темно-синий милицейский газик с тентовым верхом.

— Едем, — хлопнув дверцей, распорядился майор.

— Иван Дормидонтович, автоматы брать?

В отделении числились три автомата: два АК-47 и один оставшийся еще с войны ППШ. В оружейке, в несгораемом шкафу, хранились. Так, на всякий случай. Теперь, похоже, такой случай настал.

— Автоматы? — начальник, крупный седоватый мужчина с короткой стрижкой, чем-то похожий на колхозного бугая, задумчиво побарабанил по дверце. — Думаю, ловить-то там уже некого. Но на всякий случай возьмем. Быстрей только… Африканыч, ты чемоданчик свой не забудь. А то как в прошлый раз выйдет — явился на место происшествия с одним фотоаппаратом. Фотограф, едрена мать!

Все посмеялись. Молодец начальник — разрядил обстановку.

Техник-криминалист Матвей Африканыч Теркин был родом из дальних староверских деревень, потому и отчество такое необычное. Из староверов, а пил как лошадь! Ну, так при Советской-то власти никаких староверов нет. При Советской власти все — атеисты! Так что можно и выпить, чего уж там…

— Ох, Африканыч… — как только техник-криминалист забрался в машину, майор потянул носом воздух и скривился: — Опять?

— Ну, выпил немножко… — Теркин не шибко-то боялся начальства, однако же уважал. — У деверя именины, нельзя, что ли?

— У тебя вечно: то именины, то крестины, то еще черт знает что… Дорожкин! Что там с автоматами? Получили?

— Уже, Иван Дормидонтович.

— Так шевелитесь!

— Ага.

— Так, едем! Эх, и попадет нам нынче от начальства. Скажут — банду тут развели.

Водитель, молодой сержант из недавно демобилизованных, врубил передачу, и милицейский ГАЗ-67, именуемый ласково «козлик» или просто — «козел», ходко покатил по Советской улице.

— Надо бы военных привлечь, — высказал идею Дорожкин. — Лес бы прочесали.

— Ага, прочесали бы! — майор невесело хохотнул. — Тут до самой Вологды можно чесать. Или до Белого моря. Хотя… да, военным сообщить надо. И в КГБ. Пущай и они займутся. Автоматы, ага… Евсеич, так, говоришь, пули прямо над головой свистели?

— Так говорю же — едва ушли!

Шофер-свидетель был прихвачен с собой. Чтобы на месте все показал. С колхозным его начальством договорились. Еще из Тянска должен был подъехать следователь, дело-то серьезное.

Да уж, нападение на машину — это вам не Дом пионеров! Пусть и не взяли ничего — не было денег, но автомат! Правда, в лесах такого добра с войны — навалом. Неоднократно уже находили, особенно пацаны.

На месте происшествия, у Чертовой балки, прямо на мосточке, неподалеку от застрявшего в кювете грузовика, сидел как-то городской пижон в черных солнцезащитных очках и курил сигарету. Еще довольно молодой — чуть за тридцать — высокий, худощавый, спортивный, с красивым лицом и стрижкой под полубокс, мужичина был одет в кремовый однобортный пиджак и синие, слегка зауженные брюки. Дополняла образ светло-серая сорочка с расстегнутым воротником.

Такой модный наряд вполне уместно смотрелся бы в каком-нибудь ресторане или, скажем, на выставке, но здесь, среди девственно-бескрайнего леса, он выглядел несколько чужеродно. Как и прислоненный к парапету моста новенький темно-синий мотоцикл, сияющий никелем и хромом.

— Ух ты — «Восход»! — с завистью прошептал Дорожкин.

У самого участкового имелся «Ковровец», еще старой модели, одноместный, с пружинным, почти что велосипедным седлом. Этот же: длинное сиденье — при необходимости втроем можно сесть, — багажник, защита ног… Техника! Вещь!

— Старший следователь прокуратуры Алтуфьев Владимир Андреевич, — подойдя к «газику», пижон вытащил из кармана удостоверение. — Сообщили, банда тут у вас. С автоматическим оружием. Так?

— Да сами еще толком не разобрались, — вылезая из машины, недовольно буркнул начальник. — Майор Верховцев Иван Дормидонтович. Это вон — люди мои. Младший лейтенант Дорожкин, участковый…

Дорожкин протянул руку:

— Игорь.

— Владимир…

— Оперативник наш…

— Игнат.

— Техник-криминалист… Африканыч! Эй, следователю-то представься!

— Ничего, ничего, пусть работает. Вы пока мне все обскажите.

— А у нас тут как раз и свидетель с собой! Евсеич, расскажи.

Ничего нового к тому, что уже рассказал милиционерам, шофер не добавил. Но тут уж следователь сам инициативу проявил, начал задавать уточняющие вопросы, время от времени оглядываясь на копошившегося у грузовика криминалиста.

— Ну, что там?

— Пули! Девять миллиметров. Под пистолетный патрон. Скорее всего, под парабеллум, я их еще с войны помню. Мальчишкой был, а вот поди ж ты…

— Ясненько. Значит, МР тридцать восьмой или сороковой. Немецкий пистолет-пулемет, ошибочно именуемый «шмайссером». Так вы, Прохор Евсеевич, говорите, никого не видели?

— Только слышал. Очередь. Потом пули по капоту — бам-бам… Ну а дальше мы с Галиной и сбежали. Не стали дожидаться, пока убьют.

— Правильно сделали, — записывая, покивал Алтуфьев. — Жаль, конечно, что не видели никого. Сами как думаете, сколько их было? Один или несколько?

Следователь по-хозяйски расположился на заднем — продольном — сиденье «козлика», вместо стола использовав собственный фибровый чемоданчик. Новенький, коричневый, с никелированными сверкающими уголками.

— Да кто ж их знает, сколько…

Между тем озерские милиционеры тоже не бездельничали: определив примерную биссектрису огня, рассредоточились по прилегающему участку леса. Ну и были вознаграждены!

— Товарищ майор! Есть! Гильзы!

— Молодец, младший лейтенант! Осторожней, там и следы должны быть.

Алтуфьев тоже заинтересовался: выскочил из машины, побежал к лесу.

Отыскать следы обуви на мягком мху, конечно, оказалось сложно. Нет, следы-то имелись — примятости в орешнике, там, где гильзы, — только вот для конкретной идентификации они, увы, не подходили.

— Так, Прохор Евсеевич, продолжим, — следователь вновь вернулся к машине. — Сейчас внимательно посмотрим в грузовике — в кабине и в кузове. Что не так лежит, что пропало. Эх, жаль, понятых не прихватили… ладно, придумаем что-нибудь. Водителя хотя бы запишем.

Из кабины ничего не пропало — да там ничего и не было, разве что начатая пачка крепких сигарет «Памир» стоимостью десять копеек. А вот в кузове…

— Ящики вскрыты, — Евсеич хмыкнул. — Да вы сами видите. Видать, деньги искали, думали, аванс в Огоньково везу. Я его и вез… только вчера утром. Ишь, шишиги, прознали.

Да, такая вот версия выстраивалась. Колхозный грузовик с самодельным фургоном — а лучше сказать, полуфургоном — был в Озерске машиной приметной, и то, что в нем возят колхозникам деньги — получку и аванс, — знала каждая собака. Да и как скроешь-то?

— Тогда и экспедитор садился, Иван Иваныч, с наганом, — пояснил Верховцев. — Хотя наган супротив автомата — ничто. Представление буду писать — пусть колхоз своим деньгам охрану организовывает. Вот хотя бы нас выпишет. Хоть и людей нет, да надо. Вдруг бы и впрямь вчера деньги повезли? И что тогда? Ищи потом свищи…

— Грузовик в Озерск буксировать будете? — задумчиво поинтересовался следователь.

Майор развел руками:

— Само собой. Скоро лесовоз приедет — утащат.

— Пусть архивные внимательно все пересмотрят, — пояснил Алтуфьев. — Мало ли, бумажки какие пропали.

— Да нужны тут кому эти бумажки!

— И все-таки.

— Понял, товарищ следователь. Исполним. Отдельное поручение писать будете?

— Да, вот прямо сейчас и выпишу.

Усевшись на парапет, Алтуфьев положил на колени чемоданчик.

— Товарищ следователь, — чуть погодя подошел Верховцев. — Извиняюсь за личный вопрос, но… что-то я вас раньше в прокуратуре не видел.

— Так и не могли, — следователь поднял глаза. — Я только недавно перевелся. Из Нарвы.

— И сразу в нашу глушь?

— Там тоже глушь. Только эстонская.

Алтуфьев улыбнулся и вытащил из кармана пачку «Памира»:

— Курите, Иван Дормидонтович.

Дешевое — десять копеек за пачку — курево как-то не очень вязалось с пижонским обликом следователя. И тот это понял, улыбнулся:

— Еще в армии к таким привык.

— А служил где?

— В ГДР, срочную. Да угощайтесь!

— Благодарствую.

Чиркнув спичкой, майор закурил и покривился. Вовсе не от того, что сигареты оказались крепкими или неприятными, нет. Просто задумался, хотел понять: следователь-новичок, вишь ты, назвал его по имени-отчеству — с первого раза запомнил. Это он всегда такой хваткий или какой-то напасти от прокуратуры ждать?

— Так насчет архивных документов постарайтесь побыстрее исполнить.

— Да сделаем. Думаете, недобитки фашистские? — чуть помолчав, напрямую спросил Верховцев.

Следователь прищурил глаза:

— А вы сами-то почему полагаете, что я именно так думаю?

— Так, а что тут полагать-то? — нервно рассмеялся майор. — Ящиками архивными заинтересовались, автомат, опять же, немецкий или автоматы… Вот что я вам скажу, уважаемый Владимир Андреевич, не в ту сторону смотрите! Да, была у нас банда недобитков, старост да полицаев бывших. Прятались по лесам. Так их еще в пятьдесят втором выловили, уже больше десяти лет назад. Говорите, архив? Да нет, деньги им нужны были. А что автоматы немецкие — так этого добра по оврагам да болотам полно.

— Честно сказать, Иван Дормидонтович, я тоже так считаю, — покачав головой, успокоил его Алтуфьев. — Просто одной версии в любом деле мало. Начальство потребует. Или у вас не так?

— Да так, как же иначе?

— Я так думаю, если это не лесная банда, они должны были сюда как-то добраться.

— Думаете, наши, озерские? — снова насторожился Верховцев.

— Насколько я знаю, там у вас и пришлого народу полно.

— Ну да. Колхоз коровник строит — шабашники. Да и в леспромхозе еще…

— Все же ноги из Озерска растут, сами понимаете.

— Да уж как не понять. И грузовик там грузился, и знали все. Африканыч, Дорожкин! Давайте-ка по лесным дорогам проедемся. Поглядим, может, где какой транспорт стоял.

— И я на мотоцикле. В помощь дадите кого?

— Оперативника дам. Игнат! Вы — тянское направление, мы — озерское. Километра три в обе стороны, думаю, хватит.

— Да, вряд ли дальше.

Никаких конкретных следов сотрудники правоохранительных органов, увы, не обнаружили. Жара, пыль! Да еще многие лесные дорожки оказались разбиты лесовозами, они вон и сейчас ездили, хлысты возили.

— Игнат, не забудьте опросить водителей.

— Само собой. Вот тут, похоже, мотоцикл с коляской. Рыбаки, верно. Ну да — вон чешуя.

Тут — мотоцикл, там — легковая машина, а здесь вот — вообще телега. Ничего конкретного.

И все же ясно было: нужно искать транспорт. На чем-то ведь они сюда добрались, ну не на рейсовом же автобусе — с автоматами-то! Значит — мотоцикл, машина, что еще? Мопед может быть, если преступник один, опять же — мотороллеры. Легковые машины в основном только в организациях, частных — раз-два и обчелся. Мотоциклов, правда, хватает, о мопедах и говорить нечего.

— Что ж, будем искать, — простившись со следователем, Верховцев уселся в машину. — Вооруженное нападение — это вам, братцы, не шутки. В этот раз повезло — легким испугом отделались. А в следующий?

— Думаете, будет следующий?

— Обязательно будет, раз уж начали, — убежденно отозвался майор. — Но не сейчас, позже. Сейчас они затаятся, залягут на дно. Обдумают все, тщательно подготовятся. А, скажем, в августе, в сентябре… А следователь-то ничего, ушлый. Интересно, за что его из Нарвы поперли?

— Наверное, за аморалку, — техник-криминалист ухмыльнулся, поерзав на обитом кожзамом сиденье. — Больно уж лицо смазливое.

— Вот я и говорю, — глядя на стелющуюся под капот дорогу, негромко продолжал Верховцев. — Дело-то, похоже, не прокурорское. А его послали, хотя могли бы обычного следователя прислать, из РОВД. Вопрос — почему?

— Почему, Иван Дормидонтович?

— А потому как новенький! Вот и шпыняют, проверяют на вшивость, посылают на всякую ерунду. Районный-то прокурор, товарищ Тенякин, — тот еще черт! И пижонов да всяких стиляг не жалует.

Вот тут все засмеялись. Так вот, под смех, домой в Озерск и приехали. Только вот дома-то оказалось вовсе не до смеха!

Утром в старой школе, в кабинете истории, уборщица тетя Валя обнаружила два распластавшихся на полу под партами тела — мужское и женское… И тут же прибавила к ним собственное.

Придя в себя, тут же побежала в милицию.

Одно из тел — школьный конюх Шалькин, пьяный в дым, он был увезен в милицию для протрезвления.

Второе тело под диктовку начальника скорбно описывал участковый Дорожкин:

— Труп девушки расположен ногами к окнам, головой к двери. На затылке — след удара и кровоподтек, блузка на груди расстегнута. На расстоянии полуметра от трупа, на полу, валяется статуэтка…

— Хм… Это Чехов, кажется?

— Сам ты Чехов, — резко обернулся начальник. — Дон Кихот это!

Внимательно осматривавший окна оперативник Игнат Ревякин покачал головой:

— Не, Иван Дормидонтыч. Не Дон Кихот это. Скорее Сервантес.

— Дак что писать-то? — занервничал участковый.

— Пиши — статуэтка из твердого вещества грязно-белого цвета, — майор покусал губу и прикрикнул: — Да не трогай ты! Вон подтеки — явно кровь. И пальчики могут быть… Да где этот чертов Теркин?

— Так послали уже, — развел руками Игнат.

И сам тут же попал под начальственный окрик:

— А ты что тут ошиваешься? Иди опрашивай. Устанавливай — чей труп.

— Да тут и устанавливать нечего, — Ревякин нахмурился и присел рядом с убитой на корточки. — Лида это. Лидия Кирпонос, отчества не помню. Хорошая девушка… была. Учительница, практикантка. Французский преподавала.

— А-а, — Верховцев присел рядом с опером. — То-то я смотрю — знакомая. Учительница, значит…

— Практикантка. Ого! И юбка расстегнута, и трусики…

— Ла-адно, — начальник брезгливо поморщился и заходил по классу. — Интересно, что она тут, в старой школе, делала?

— Так тут школьный музей, кажется, — Ревякин почесал затылок. — Может, материалы разбирала?

— Кажется ему! Вот и узнай. Да появится, наконец, криминалист или как?

Техник-криминалист Теркин явился минуты через две. Доставили его на милицейском «козлике». Не одного — вместе с местным патологоанатомом, судебно-медицинским экспертом, вальяжным сухоньким старичком Андреем Варфоломеичем, бывшим акушером.

Махнув рукой, Теркин тут же раскрыл свой чемоданчик, сделал пару снимков казенным ФЭДом и принялся орудовать кисточкой и порошком для выявления отпечатков пальцев.

Судмедэксперт, вежливо поздоровавшись, склонился над трупом.

— Ну что там, Варфоломеич? — нетерпеливо поинтересовался начальник.

— Череп проломлен. Похоже, это и есть причина смерти.

— Да, мы так и думали. А когда?

— Судя по состоянию тканей, скорее всего, вчера вечером… или даже днем. Вань, юбочку подержи-ка, я мазок возьму. На половой контакт проверим.

Майор насупился и поманил участкового:

— Дорожкин! Подержи юбку. Красивая девчонка! Эх! И какой же гниде понадобилось? Неужто Шалькин? Набухался, пристал… А она не захотела. Вот он ее и по голове. В пьяном-то угаре — запросто. Ну, Шалькин, допился, гад!

— А что ты, Иван Дормидонтыч, на меня-то смотришь? — обиженно протянул техник-криминалист. — Между прочим, на статуэтке отпечатки имеются. Вполне пригодные для идентификации.

— А вот это очень даже хорошо! — потерев руки, Верховцев уселся на парту и усмехнулся: — Спорим, знаю, кого из прокуратуры пришлют? Этого вчерашнего пижона, Алтуфьева.

Предположив, майор попал в самую точку! Алтуфьев приехал уже к обеду. И не на мотоцикле, а на служебной прокурорской «Волге», черной, с хромированным оленем на капоте! Все местные мальчишки к отделению сбежались — смотреть. Хорошо, прокурорский шофер оказался человеком строгим, шикнул на пацанов, отогнал. Иначе не видать бы оленя!

— Угу, угу, так…

Расположившись в выделенном специально для него кабинете, следователь внимательно прочитал протокол осмотра и перевел взгляд на опера:

— Игнат, что там говорят-то?

— Ну, это — практикантка, значит… Французский язык. И в школьном музее помогала — попросили. Документы там всякие, фотографии. Гороно старую школу к июлю освободить велело. Вот они и старались. Короче, разбирали — что-то выбрасывали, что-то в новую школу переносили. Со слов директора и учителей, в старую школу убитая…

— …Лидия Борисовна Кирпонос, двадцати трех лет от роду, — еще раз про себя прочитал Алтуфьев. — Так что — убитая?

— …пришла в старую школу около полудня. Не одна, с гражданкой Матвеевой, историчкой, заведующей школьным музеем. Матвеева около двух часов дня ушла домой, а Лида осталась, мол, еще посмотрю, интересно. А что ей делать-то? Семьи нет, молодая… Вот и осталась, на свою голову.

— А подозреваемый?

— Шалькин Федор Иванович. Десятого года рождения, инвалид — хромает. Осколок с войны.

— Воевал?

— Да. После войны вернулся в родные места. Вот директор его и пристроил конюхом. Он же — ночной сторож, плотник да и вообще — на все руки мастер. Характеризуется положительно, только что пьет. Не каждый день, но частенько.

— И на работу пьяным приходил?

— Так поди его пойми! Закроется у себя в конюшне…

— А конюшня далеко?

— Рядом со старой школой.

— Так пойдем пройдемся, взглянем. Тут ведь недалеко?

— Ну-у, километра полтора будет. Может, на машине?

— Да я уж свою отправил. — Алтуфьев совсем по-мальчишески расхохотался: — У вас тут с недельку поживу, пока дело. А что? Места здесь красивые, командировочные выписаны… Вот только в Дом крестьянина не хочется — людно. Может, комнату кто-нибудь сдаст?

— С теткой своей поговорю, двоюродной, — спускаясь с крыльца, обнадежил оперативник. — Дочка ее на геолога учится. Как раз сейчас на практике, в Сибири. Дома в августе только будет. Так что уговорю.

— Вот спасибо! — пригладив волосы, следователь неспешно зашагал по обочине, с любопытством осматривая городок. — А красиво тут у вас! И зелень, и озеро вон видно. Рыба-то есть?

— Да уж не без рыбы.

Центральная городская улица Советская — по сути, бывшее шоссе — пока что была заасфальтирована лишь наполовину, до поворота на Койволу. Однако широкие тротуары имелись на всем ее протяжении, а по вечерам вдоль улицы зажигались фонари.

Слева и справа от главной улицы виднелись двухэтажные деревянные дома, выстроенные колхозным самостроем, так называемым «хозяйственным способом». Обшитые досками и выкрашенные в разные приятные глазу цвета — ярко-голубой, травянисто-зеленый, темно-красный, — они смотрелись очень даже нарядно, придавая городку открыточно-праздничный вид.

— О, у вас и столовая есть! — кивнув на приземистое кирпичное здание, обрадовался Алтуфьев. — Очень хорошо.

— Еще и рюмочная имеется, — оперативник махнул рукой. — Там, за аптекой. И чайная. А эта вот, красная, — ветлечебница. Там дальше — архив, библиотека…

— А училище механизаторов где?

— Это за школой. В конце города.

Пока шли, следователь выспрашивал своего спутника об убитой. Игнат рассказывал — и что знал, и что узнал только что, буквально сегодня.

Лида Кирпонос была девушкой красивой и общительной, ее многие знали, со многими она состояла в дружеских отношениях, и даже больше чем в дружеских.

— И, конечно же, завистницы имелись…

— Ну, не без этого. Кляузы на нее анонимные подавали, жаловались… На собрании как-то пропесочили за внешний вид.

— А что там было не так?

— Ну, дескать, слишком уж модная, — Игнат искоса глянул на следователя и, не удержавшись, хмыкнул.

— Так я тоже модный, — поправив темные очки, весело рассмеялся Алтуфьев. — В Эстонии все так ходят, вот и я привык. Кстати, читал статью в «Юности», дискуссию о ширине брюк? Так там сказано: в соответствии с современной модой нормальная ширина штанины составляет двадцать четыре сантиметра. У меня — двадцать один. Так это в Эстонии сшито!

Конюшня располагалась метрах в двадцати от двухэтажного деревянного здания старой школы, на пологом склоне холма. К двухстворчатым деревянным воротам вела песчаная дорога с накатанной тележною колеей. На воротах висел большой амбарный замок.

— Сейчас откроем. — Ревякин вытащил из кармана ключ. — Мы ж тут осматривали.

В распахнувшихся воротах тут же возникла пегая конская морда! Сверкнула зубищами, заржала…

— Тихо, тихо, Пегас. Свои.

Погладив лошадь по гриве, милиционер обернулся:

— Ну, заходите. Это Пегас — школьный мерин. У, старичок… Жаль яблок не принесли — он яблоки любит.

— Кто же теперь с ним? — боком протиснувшись внутрь, поинтересовался Алтуфьев. — Конюха-то я арестую. У вас пока посидит.

— Директор найдет кого-нибудь. Не переживайте, никто Пегаса не бросит. У-у, Пегасище, хороший, хороший… Вон там кандейка Иваныча. Проходите.

— Давай уж на «ты», что ли…

— Угу. Проходи, не стесняйся.

Сильно пахло навозом и еще чем-то кислым — протухшей капустой, похоже. Кислотный запах исходил из большой бочки в углу прилегающего к конюшне помещения с небольшим оконцем, забранном мутноватым стеклом, крепившимся на четырех загнутых гвоздиках. Кроме бочки был еще старый топчан в углу, самодельный покосившийся стол, колченогая табуреточка, а на стене — придавленный кнопками вырезанный из «Огонька» календарь на нынешний, 1963-й, год.

На пыльной столешнице виднелись круглые проплешины от бутылок и стаканов.

— Бутылки со стаканами мы изъяли. В протоколе отмечено.

— Хорошо. А конюх, значит, добрейшей души человек?

— Мухи не обидит. Правда, как выпьет — может и в ухо дать.

— Понятненько.

Ничего интересного или нового ни на конюшне, ни в старой школе следователь не отыскал — все уже было осмотрено весьма тщательно. Еще бы — убийство! Слава богу, не каждый день случается. Наверное, кому-то со стороны сотрудники милиции и прокуратуры, а также судмедэксперт Варфоломеич могли показаться недобрыми и циничными людьми с каменным сердцем, что, однако, было вовсе не так. Убитую девушку жалели все и переживали вполне искренне… Но одно дело — переживать, и совсем другое — работать, раскрывать преступление.

К вечеру Ревякин отвез следователя на квартиру к своей двоюродной тетке, что проживала на тенистой улице Южной, почти у самого клуба. Определившись с бытом, Алтуфьев явился в отделение с утра пораньше и с ходу допросил кое-как проспавшегося конюха.

— Федор Иваныч, так вы с кем пили-то?

— Дак один…

— Что, всю четверть один выкушали? А в школу зачем пошли?

— Я что, еще и в школу заходил? Хоть убей, начальник, не помню! Хоть на куски режь.

Судя по протоколу осмотра, в кандейке Шалькина нашли бутыль с остатками ядреного самогона такой крепости, что, выпив такого, вполне можно было позабыть все на свете. Еще обнаружились следы волочения… Но это Шалькин объяснил — мешки с овсом самолично таскал, мерина-то кормить надо.

Арестовав конюха, Алтуфьев еще раз перечитал протокол осмотра, а также заключение судебно-медицинской экспертизы, из которого следовало, что несчастная девушка имела незадолго до смерти половой контакт, причем насильственного характера.

— Ну Шалькин, ну гад! — ругался начальник. — Он еще и насильник!

Пока вырисовывалась одна довольно простая версия: с обеда конюх изрядно выпил, опьянел и зачем-то пошел в старую школу, где стал домогаться Лиды, а получив от ворот поворот, рассвирепел, изнасиловал девушку, а затем в припадке гнева ударил по голове подвернувшейся под руку статуэткой.

Что ж… Скорее всего, так оно и было.

— Да так, так, — майор довольно кивнул. — Чего тут огород городить? В пьянском-то виде не то еще вытворяют! Вон у нас в Кошкове, в деревне, мужик один жил, дядя Коля Моськин. Золотой мужик! А как-то напился, так троих топором зарубил, а потом полдеревни сжег! Вот так-то. Все водка проклятая. А я всегда говорил: не умеешь пить — не пей.

— Ладно, посмотрим, — задумчиво протянул Алтуфьев. — Пока, похоже, действительно Шалькин. Однако свидетельская база маловата. Надо будет поискать, кого бы еще допросить… Да, а это дело, с нападением на машину, я приостановил.

— Вот, Владимир Андреевич, и правильно! — Верховцев посветлел лицом. — Лучше бы и прекратить вообще. Незачем из-за ерунды «глухаря» на отделение вешать. Не пострадал ведь никто. Из архива ничего не пропало, а что двигатель — так в мастерских починят. Ущерб малозначительный, справку принесли.

— Справка-то справкой, но все равно — автоматическое оружие… — закурив, следователь протянул пачку майору. — Угощайтесь.

— Благодарствую, ныне я свои — покрепче.

Усмехнувшись, Верховцев задымил «Беломором».

— Иван Дормидонтович, а что, у вас в последнее время никаких таких странных краж или грабежей не происходило? — неожиданно поинтересовался Алтуфьев. — Просто интересно.

— Да была кражонка одна… — затянувшись, майор махнул рукой. — По сути, и не кража вовсе. В Доме пионеров старые фотоаппараты украли. Списанные, на балансе давно уже не стояли. Мальчишки местные. Дорожкин занимался. Если что — у него спросить можно.

Глава 3

Озерск,

начало июня 1963 г.

О жестоком убийстве Лиды Максим узнал от сестры. Русский он уже сдал, теперь у себя в сарайке готовился к литературе и физике: учил стихи да тупо зубрил формулы.

— Я доставал из широких штанин… бесценным грузом… Ах, как там? Достаю! Достаю из широких штанин дубликатом бесценного груза… дубликатом… дубликатом… Читайте, завидуйте, я — гражданин Советского Союза!

Снаружи послышались чьи-то торопливые шаги, в распахнутую настежь дверь вбежала-ворвалась сестра Катя:

— Слышал новость? Лидию Борисовну убили!

Макс поначалу не понял:

— Что? Кого-то убили? Кого? Лидию Борисовну? Лидию… Да не может быть! Кто тебе сказал? Кто?

Юноша и сам не заметил, как уже тряс сестренку за плечи.

— Пусти! — вырвалась та. — Пусти, говорю! Больно же.

— Ой… Да что там случилось-то? Неужели правда?

— Весь город только об этом и говорит. В старой школе ее… Шалькин, конюх, ударил по голове. Сразу насмерть.

Не дослушав, Макс выбежал на улицу, побежал на площадь, там, на лавке у магазина, сидели знакомые пацаны.

«Может, не так? Может, перепутала все сестрица?»

— Максим, ты новость слышал?

— Лидию Борисовну?

— Да!

У парня в груди похолодело. Он ведь до последнего надеялся, что это не так, что это не Лидию… не Лиду…

Но как так может быть? Убили! Мы же не в Чикаго каком-нибудь, а здесь, у себя, в родной советской стране… И вдруг — убийство! Да еще кого…

Весь день до самого вечера Максим провел в полной прострации. Учить ничего не хотелось, просто не лезло в голову. Бросив учебники, он убежал подальше от всех, на реку, уселся в зарослях клонившейся к самой воде ивы.

«Лида… Лида…»

— Молодой человек, не подскажете, отсюда в город как ближе?

Рыбак. Кирзовые сапоги, удочка, кукан с насаженной рыбой. Незнакомый, явно приезжий, городской — дачник. Остренькая «чеховская» бородка, усики, тонкие губы, слегка примятая шляпа. Интеллигент!

— Так не подскажете, направо мне повернуть или все же прямо?

— Прямо, — буркнул Макс, махнул рукой и быстро зашагал по берегу прочь, куда глаза глядят, подальше…

А вокруг поднималась по колено в рост таволга, желтели россыпью мохнатые солнышки — одуванчики, легкий ветерок колыхал ветки ив и вербы, над зарослями шиповника порхали разноцветные бабочки, где-то совсем рядом запела-засвистела малиновка, а в прозрачной воде, на отмели, шумно плеснула рыба.

Вернувшись домой ближе к вечеру, он нехотя поел — мать наварила щей из капустного крошева. Вообще-то Максим их очень любил, но сейчас кусок не лез в горло.

Вера Ивановна даже встревожилась:

— Ты не заболел ли? Или в школе что?

— Да так…

Не доев, молодой человек отправился в сарайку. Улегся, забылся в беспокойном сне.

Очнулся лишь утром. Мать уже ушла на работу, а в сарай заглянула Катя. Серьезная, одетая по-рабочему: подкатанные синие треники, кеды и старая Максова рубашка.

— Долго спишь! Короче, я в школу, на отработку. Парты будем мыть. Потом красить.

— Успехов в труде!

— Ой, ладно издеваться-то. Я там блинчики испекла… На обед и мама придет, и я. Вместе пообедаем. Ладно, я пошла.

— Ага…

Интересно, когда Лиду будут хоронить? Впрочем, какая разница? Все равно ведь не на озерском кладбище. Она ведь не здешняя — из Тянска. Лидия Борисовна… Лида… Теперь уж не скажет: «Бонжур, камон са ва?» Не напоет Ива Монтана, не улыбнется лукаво… Нет. Никогда уже. Никогда…

Что же это за сволочь такие дела натворила? Неужели и вправду Шалькин? Обычный, вполне незлобивый дядька. С чего бы так? Водка? Наверное, да.

Макс вспомнил, как Лидия Борисовна впервые появилась в их одиннадцатом «Б». Как поначалу скромненько сидела на задней парте, а урок вела старая «француженка», Маргарита Александровна, по прозвищу Марго.

Как все тогда удивились! Оглядывались, перешептывались. Еще бы — нейлоновая блузка, «бабетта» на голове. Как такую мадемуазель вообще в школу пустили?

А через месяц Марго уволилась, переехала в другой город. А Лидия Борисовна осталась.

— Бонжур, мез анфан!

— Бонжур, Лидия Борисовна.

Как же здорово было! А теперь вот… Ну, как же так? Не верится, что Лиды больше нет. Не верится!

Снаружи, от калитки, послышался чей-то голос:

— Эй, есть кто дома?

Макс неохотно поднялся, выглянул наружу:

— Привет, Женька. А Катька уже ушла. Прямо спозаранку и усвистала.

— Ну и ладно. Можно я зайду?

— Заходи, чего уж. На практику только не опоздай. Блины будешь?

— Нет. А вообще-то давай.

— Тогда жди, сейчас чайник поставлю. Да ты в дом-то проходи, садись.

Женька разулась на крыльце, аккуратно поставив кеды на ступеньку. Точно такая же одежка, что и у сестры: подвернутые треники, клетчатая рубашка с закатанными рукавами.

— Садись, садись, Жень… — Макс вставил в розетку шнур от электрической плитки. Цивилизация! Не какой-нибудь там керогаз.

Даже в Озерске электроплитки далеко не у всех имелись, не говоря уж о деревнях — всяких там Койволах и прочих.

— Тебе с вареньем или с маслом?

— Все равно.

Женька опустила глаза.

«Ишь ты, какая скромница. Интересно, что ей надо-то? Наверное, опять проигрыватель сломался, а сразу попросить починить стесняется. Ладно, пей пока чай»…

— У нас заварен недавно. Катька заваривала. Тебе холодного подлить?

— Нет, я из блюдца.

Налив чай в блюдце, девушка смешно вытянула губки, подула… темная челка упала на глаза — синие, большие, блестящие…

— Ты что, плакала, что ли?

— Нет! С чего ты взял?

Как-то слишком поспешно дернулась. Едва чай не разлила.

— А ты сам-то чего не пьешь?

— Так сейчас… На вот, варенье. Черничное. С прошлого года осталось.

— Этим летом тоже черники много будет.

— Ага, — Максим уселся рядом, скосил глаза: — Ты пластинки-то слушаешь?

— Слушаю. Мы иглу новую купили, теперь очень даже хорошо.

«А чего пришла тогда?» — хотел было поинтересоваться Максим, однако не успел…

— Макс, ты про Лидию Борисовну уже слышал, наверное?

«О! И эта туда же!»

— Да уж, слышал, — юноша поник головой. — Вот ведь… Как гнусно все, мерзко!

— Только дядя Федя Лидию Борисовну не убивал! — сверкнув глазищами, с вызовом выпалила девчонка.

Макс хлопнул глазами:

— Какой еще дядя Федя?

— Ну, конюх школьный! Он вообще-то не мой дядя — мамин, но мы его дядей Федей зовем. Он хороший, добрый. А как выпьет, всегда спит. Он не мог…

Женька опустила голову и разрыдалась. Горько, безнадежно, с обидой.

— Да ты это… не плачь, — принялся успокаивать ее Максим. — На вот, водички выпей!

— Не мог он, не мог… Думаю теперь — как доказать-то, что не он? Как помочь? Ничего не придумывается… ничего-о…

Девочка зарыдала еще громче.

«Эх, не зря, видно, в детстве Горемыкой прозвали».

— Да не реви, говорю! Хочешь, вместе подумаем? Давай?

— Давай! Только ты… Ты тоже считаешь, что это он?

Подняв голову, Женька с подозрением глянула на Макса. Пышные ресницы ее дрожали, по уже успевшим загореть щекам текли крупные злые слезы.

«Красивая девчонка, — неожиданно для себя вдруг подумал Максим. — Будет. Когда чуток подрастет».

— Э-эй, хватит плакать! Договорились же.

— Ага…

Девушка послушно успокоилась, утерла слезы носовым платком.

— Знаешь, — негромко произнес Макс. — Очень может быть, что и твоего дядьку тоже подставили. Как вот недавно — меня.

— А, ты про тот случай, с фотиками? — вспомнила Женька. — А я вот не верила, что это ты. И сейчас не верю.

— Ты-то не веришь. А другие? — Макс обиженно засопел и набычился. — По всему городу слухи ползут — Мезенцев Максим на старый хлам польстился! Вор! Фу как мерзко!

— Вот и дядю моего, может быть, кто-то так же…

— Да понятно, — Макс шмыгнул носом и признался: — Я вот, к примеру, очень хочу разобраться. Кто это надо мной так нехорошо подшутил и зачем?

— Подшутил, — хмыкнула гостья. — Скажешь тоже! Тут не шутки уже.

— Согласен! — с азартом выпалил парень. — И я слово себе дал: обязательно во всем разберусь. Сперва хотел — сразу после экзаменов. А теперь вот думаю — время терять нельзя.

— Ой, у тебя же экзамены, правда!

— Ничего! Не помешают. А вдруг за это время еще кого-нибудь убьют? Как Лидию Борисовну… — Максим поспешно отвернулся, сглотнул образовавшийся в горле комок и продолжил: — Я, между прочим, уже все рассчитал. Смотри. Между экзаменами — по два-три дня на подготовку. Утром и днем я готовлюсь, вечером мы с тобой все расследуем! А то на нашу милицию надеяться… особенно на Дорожкина… Не намного-то он нас и старше! Подумаешь, младший лейтенант!

— Вот именно! — тут же поддержала гостья. В ее глазах, синих, словно высокое весеннее небо, вспыхнула нешуточная надежда.

А как она смотрела на Макса! И раньше-то неравнодушна была, а уж сейчас…

— Только, чур, Катьку ни во что не посвящать! — сразу же предупредил Максим. — Она матушке сразу все расскажет, к бабке не ходи. Не умеет она тайны хранить, совсем. Ты же умеешь?

— Умею. Честное пионерское!

— Вот и хорошо. — По правде сказать, возникшая так быстро идея несколько отвлекла парня от прострации и грустных мыслей. Идея эта требовала действий и тщательного планирования.

— Значит, мы вот как с тобой поступим… — Максим задумчиво заходил по кухне. — Во-первых, нам нужно определить секретное место для встреч. Дома Катька, при ней ничего обсуждать нельзя! Во-вторых, составить план. В-третьих…

— Предлагаю на Маленьком озерке встречаться, — быстро выпалила Женька. — Там кругом лес, и озерских нет почти никого. К тому же до школы недалеко.

— Отлично! — Максим уже что-то прикидывал в уме. — У тебя велик есть?

— Есть. Правда, старый.

— Плевать. На ходу? Если нет — починим.

— Ой! — обрадовалась девчонка. — Вот было бы хорошо.

— Починим, починим, — обнадежил Макс. — И это… запомни. На людях держимся по отдельности. Чтоб никто ничего не заподозрил!

— Само собой! — Женька сверкнула глазами.

Злые слезы ее давно уже высохли, а в сердце зародилась надежда. Да что там надежда — уверенность! Да и Максиму снова захотелось жить.

* * *

— Значит, с кем пил, ты не помнишь? Хорошо, тогда скажи — что пил?

Алтуфьев снова допрашивал конюха. Пока в качестве подозреваемого, а уже скоро нужно будет предъявлять обвинение. А на основании чего? Что потом в обвинительном заключении писать?

Хорошо хоть экспертиза все подтверждала. Пальчики-то на статуэтке — Шалькина! Значит, он и убил, больше некому.

Однако начальство сразу спросит про свидетельскую базу. Ведь не в космосе этот чертов конюх жил, и не в космосе все происходило, где из свидетелей разве что Белка со Стрелкой да еще куча инопланетян, про которых Володя читал в фантастических книжках. Очень он подобное чтение уважал.

Но Озерск — не космос… отнюдь. Обязательно кто-то что-то видел — хотя бы как, когда и в каком состоянии конюх на работу пришел. Ну и, может быть, видели и того, кто принес злосчастную четверть? Бутыль изрядная, такую точно бы заметили.

— Так это… самогон пил… Один… Потом пришли… ну, эти… я уж и не вспомню…

— Один? Целую четверть?

— Дак там на донышке было…

— «На донышке-е» — передразнил следователь. — А кто ее принес, четверть-то твою?

— Так это… я и принес. Привез. Вот на Пегасе и привез, в телеге, да… Положил в телегу, на солому, и привез. А чего добру пропадать?

Невысокий, коренастенький, крепкий, с круглым добродушным лицом, обрамленным рыжеватой бородкой, Федор Иванович Шалькин производил самое благоприятное впечатление. И это — несмотря на стойкий запах ядреного перегара!

Одет хоть и бедновато, но чистенько — застиранная гимнастерка, такие же брюки-галифе, сапоги, однако же, дорогие — яловые. В руках подозреваемый мял серую кепочку, все остальные вещи перед посадкой в камеру были у него изъяты. Ремень, трофейные швейцарские часы с треснутым стеклышком, перочинный ножик.

Интересно, пьяница-то пьяница, а часы не пропил. Часы хорошие, дорогие, а треснутое стекло заменить недолго. Если был бы уж совсем алкаш конченый — пропил бы их давно. Значит, не конченый, не совсем алкаш. Так, бывает, сорвался человек… А причина?

— Самогонку ты где взял? Только не ври, что сам нагнал.

Обыск в скромном жилище конюха уже был проведен — ничего, стоящего внимания, обнаружено не было. Супруга Шалькина умерла сразу после войны, детей у них не было, вот и проживал конюх в полном одиночестве в небольшом — два окна по фасаду — домике, или, лучше сказать, избенке на улице Северной, невдалеке от почты и магазина ОРС.

Небольшой огородик (большие-то сейчас запретили держать), дровяник, в избе — обычная деревенская мебель, большей частью самодельная: комод, шкаф, табуретки-скамейки. Фабричная — только кровать. Большая, с никелированными шариками и продавленной панцирной сеткой, верно, еще дореволюционная. На стене — большой портрет покойной жены и фронтовые фотографии в большой черной рамке. Однополчане. Да, Шалькин воевал и на фронте от пуль не прятался. Награжден медалями. «За отвагу», «За взятие Будапешта»… Там, в Венгрии, Шалькин свой боевой путь и закончил — контузило, попал в госпиталь, а затем был комиссован вчистую. Биография вполне героическая. Впрочем, сколько их таких…

Алтуфьев не поленился, безо всяких запросов лично посетил местный военкомат, покуда тот не переехал. Там все про Шалькина и узнал. Фронтовик. Можно сказать — герой. Обычная по тем временам биография. Воевал, вернулся контуженым… Контузия! Вот! Может быть, все случившееся — это ее последствия?

Выпил, увидел в окно красивую молодую девушку. Вот и компания! Почему не поболтать? Изрядно уже пьяненький зашел в старую школу. Там — одна Лидия. Жарко, девчонка одета легко, по-летнему — юбка, блузка… Еще и прическа — «Бабетта идет на войну». Такие прически в деревне развратными считаются. Ведь понятно же, если девчонка такую прическу носит — значит, всем дает, короче — шлюха. Так и на улице в спину могли крикнуть, даже если волосы просто распущены по плечам. У честной девушки, ясно всем, косы должны быть. Или завивка на бигудях. А уж коли «бабетта» и прочие вавилоны на голове…

Вот и взалкал Шалькин после самогонки-то! Вот кровь-то и взыграла. Нет, поначалу, наверное, все мирно-хорошо было… А потом… Потом лапать начал, с приставаниями полез. Лида ему — от ворот поворот, вот он ее и статуэткой…

Кстати, два раза удар нанес. Так в судебно-медицинском заключении сказано. От первого удара девушка лишь сознание потеряла… вот тогда, похоже, ее и изнасиловали. А потом добили. Так вот расчетливо и цинично все и было.

Хм… Что-то на пьяный эксцесс не очень похоже. Хотя, так сказать, в процессе девчонка вполне могла и очнуться, сопротивление оказать. Вот тут ее еще разок и приложили. Теперь уже смертельно.

Ну да, отсюда и синяки, и царапины. Вон на левой руке, на запястье. На запястье… Похоже, будто часики сдернули. Проверить, не забыть!

И что, Шалькин все это сделал? Фронтовик и добрейшей души человек, как о нем тут все отзываются. Так-то оно так, но ведь он же контуженый. Да еще и выпил немало. Вполне мог контроль над собой потерять. Или не мог? Да что тут гадать — психиатрическую экспертизу назначать надо! В Тянск ехать, с психиатрами договариваться, заодно смену белья взять и обратно — на мотоцикле. А то от общественного транспорта зависеть — не наездишься. На автобусе-то до Тянска два с половиной часа трястись да каждому столбу кланяться. На мотоцикле — часа полтора, запросто! Быстрее да и приятнее, особенно в такую жару.

— Командир… — негромко попросил Шалькин. — Дозволь сапоги переобуть. А то портянки словно черти наматывали!

— Переобувай.

Лично водворив подозреваемого обратно в камеру («Посиди, подумай!»), Алтуфьев заглянул в кабинет к оперу — того на месте не оказалось. А вот участковый был, как раз только пришел, весь потный…

— Игорь, ты мне список обещал. Тех, с кем Шалькин общался. Друзья-приятели, родственники и все такое.

— Ой! — Дорожкин схватился за голову. — Совсем забыл. У нас тут рейд по самогоноварению. С утра в деревнях четыре аппарата изъяли! А список я напишу, вот прямо сейчас и сяду.

— Хорошо. Слышь, а Игнат где?

— Спозаранку с начальником в Тянск укатили. Новый мотоцикл на отделение получать. «Эм шестьдесят два»! Ну, типа БМВ что-то… Говорят, зверь, а не машина!

— А опер там зачем? — удивился следователь.

— Так он у нас за технику отвечает. А я — за культмассовый сектор.

— Ага, вот, значит, как… Ну вот что, культмассовый сектор, ты мне список не забудь. Автобус на Тянск когда?

— В двенадцать тридцать.

Удивительно, но на полуденный рейс до Тянска подали шикарный автобус, просто невероятно шикарный для здешних мест. Серебристый, похожий на космический корабль ЗИС-127, такие обычно использовались на рейсах Ленинград — Таллин, как раз через Нарву шли. Эх, Нарва, Нарва…

Усевшись в мягкое кресло, Алтуфьев и не заметил, как задремал. Проснулся уже на автовокзале, в Тянске.

Покинув транспорт, следователь сразу же направился в прокуратуру, так было быстрее, нежели тащиться домой на служебную квартиру через три квартала. Тянск, конечно, не Озерск, городской транспорт там вообще-то ходит… только вот пока его дождешься!

Новый начальник Алтуфьева, прокурор Тянского Сельскохозяйственного района товарищ Тенякин, к затее с психиатрической экспертизой отнесся неодобрительно:

— Владимир Андреевич, ну что тянуть-то? Там в деле, насколько я понимаю, ясно все изначально. Добейте вы этого — как его? — Шачкина, и дело с концом. Пусть признанку напишет.

— Так, Сергей Афанасьевич, на одной-то признанке в суд — сами знаете… Хорошо бы свидетельскую базу собрать.

— Вот! Собирай!

Прокурор — грузный пожилой мужчина в синем расстегнутом мундире и белой рубашке с галстуком — вытер платком обширную лысину и потянулся к стоявшему на столе графину:

— Ох и жарища стоит… Водички?

— Да, с удовольствием. Спасибо, Сергей Афанасьевич.

— Пейте, пейте. А с делом тем не возитесь! У нас Прощенков по графику в отпуск уходит… Вот вы за двоих и будете работать. А свидетельскую базу — да, подбейте. Как там с экспертизами дела? Версию подтверждают?

— Да вроде да.

— Что значит «вроде»? — нацепив на нос очки в коричневатой роговой оправе, прокурор стал похож на строгого школьного учителя. — Недели вам хватит?

— Так одна экспертиза же десять дней! Пока еще доберутся… или самим везти.

— Хорошо — две! А экспертизу сегодня же и назначьте. Коль уж она вам так нужна. Ладно, согласен — для суда у нас всякое лыко в строку!

— Вот постановление, Сергей Афанасьевич. Подпишите.

— Приготовили уже? Молодец! — прокурор окунул в чернильницу перо и, подписав, вскинул глаза на Алтуфьева: — Подозреваемого советую на экспертизу все-таки привезти. А то пока они там в Озерск соберутся. Они ж медицина — нам не подвластны.

— Спасибо, Сергей Афанасьевич, так я и сделаю.

На самом деле Алтуфьев именно так и собирался сделать: всегда лучше доставить подозреваемого на место, нежели целую комиссию врачей. Постановление подписано, с врачами еще с утра по телефону договорился, как раз на послезавтра. С местными вопросов быть не должно — доставят.

Казенная квартира располагалась почти на самой окраине города, на пятом этаже возведенной лет пять назад пятиэтажки. Вполне еще новая, необжитая, обставленная казенной мебелью и пока еще без телефона. Мебели, правда, маловато: обеденный стол, пара стульев, койка и несуразно огромный шкаф с инвентарной биркой.

Полки для книг Владимир Андреевич прибил уже сам, пока что они оставались полупустыми: с момента переезда стопки книг так и стояли в углу неразвязанные. Чехов, Достоевский, Толстой, много фантастики — Беляев, Казанцев… даже новенький сборник «Фантастика-62». Этот не худо бы забрать с собой в Озерск, вдруг дело затянется?

Да. Но сначала — позвонить. Обязательно позвонить, из Озерска неудобно было да и некогда. Или просто — страшно? Просто позвонить, напомнить о себе, а уж там — как сложится. Просто позвонить… Или все же в Озерске? Нет! Вот прямо сейчас, сегодня! Сколько можно откладывать? В конце-то концов…

Наскоро приняв холодный душ — горячей воды в Тянске летом не бывало никогда, — Владимир Андреевич растерся махровым полотенцем, крякнул, выпил купленный по пути кефир и, натянув брюки и синюю спортивную блузу, бегом спустился по лестнице.

Хорошо, что дом на окраине, — легко удалось арендовать гараж для «Восхода». Выкатив мотоцикл, Алтуфьев аккуратно затворил двери и, набирая скорость, поехал в центр. Громко трещал двигатель. Ветер дул в лицо. Хорошо! Приятно!

Вот и четырехэтажное здание с большим кумачовым лозунгом: «Планы семилетки — досрочно!» Главпочтамт.

— Девушка, мне бы Таллин.

— Шестая кабина. Ваш номер? Ожидайте…

Владимир сел, нервно забарабанил пальцами по лавке.

— Таллин. Кабина номер шесть. Проходите, товарищ!

Небольшая кабинка, телефон без диска. Черная эбонитовая трубка.

— Алло! Алло! Это милиция? Ага… Старший следователь прокуратуры Алтуфьев, Тянск. Мне бы Марту Яновну Кюйд, следователя. Спасибо. Жду… Марта? Марта! Это я, Владимир. Тере!

Что-то щелкнуло в трубке. Разговор прервался, так толком и не начавшись.

— Девушка! Девушка! — раздосадованный, Алтуфьев распахнул дверцу. — Почему прервали разговор? Все же оплачено! Как — не вы? Что-что? Ах, там положили трубку…

* * *

Ровно в семнадцать ноль-ноль Максим был на площади. Остановился за промтоварным магазином, но с велосипеда не слез. Ждал. В семнадцать ноль две на Советской около книжного магазина «Лентагиз» появилась Женька. Тоже на велосипеде, в черных спортивных трусах с белым кантом и в синей майке «Динамо». Никто не удивился — Женьку знали как спортсменку. Она и в велокроссе участвовала, и бегала, и прыгала — значкист ГТО!

Оглядевшись вокруг, юноша махнул подружке рукой, та ответила — тоже помахала, мол, вижу. Помахала и, нажав на педали, скрылась за поворотом. Лишь мелькнули белая парусиновая сумка да черные волосы, аккуратно подстриженные в каре. Не косы, но… спортсменкам можно. Это не «бабетта» и не «колдунья» какая-нибудь!

Немного выждав, Максим поехал следом и минут через двадцать оказался на берегу лесного озера, у Михайловских мостков, названных так по расположенной рядом одноименной деревне.

— Привет! — Женька уже забралась в лодку, уселась на нос и даже попыталась ухватить кувшинку… не дотянулась и просто брызнула водой на парня. — На весла садись. Поплыли.

На корме, под скамеечкой-банкой, виднелись ее сброшенные кеды.

— Ты бы лучше на корму перебралась, — выгребая из камышей, обернулся Макс. — А то как же мы разговаривать будем? Неудобно как-то… спиной-то.

Девушка послушно перебралась на корму, едва не упала — хорошо, Максим поддержал, подхватил за талию.

— Рубашку-то сними — жарко, — поудобней устроившись на корме, девчонка вытянула загорелые ноги и, закатав майку, завязала на животе узлом. Потянулась, прищурилась:

— У меня вот тетрадка… — Женька вытащила из сумки толстую клеенчатую тетрадь. — Тут все записывать буду. Чтобы не забыть.

— А если кто прочитает? — озаботился Макс. Снял рубашку, бросил напарнице:

— Держи. Эх, намокла…

— Да высохнет, — девушка беспечно засмеялась и, нагнувшись, опустила руку в воду. — Теплая… Можно будет искупаться. Я тут знаю одно местечко… Вон к тем ивам греби!

— Говорю, может, не надо ничего записывать? — послушно развернув лодку, повторил Максим.

Женька лишь отмахнулась:

— Прочитают, говоришь? Да кому мы нужны?

— Вообще-то да, — согласно кивнул Максим, вдруг поймав себя на мысли, что почему-то он во всем соглашается с этой мелкой девчонкой, даже вот вроде бы в мелочах. Выходило, что она как-то исподволь, тихой сапой стала в их тандеме главной? Почему? Понравилась, что ли? Вообще-то Женка — девчонка ничего, симпатичная, красивая даже. Но вот… соплячка же, еще совсем маленькая. Ишь, сидит, сверкает глазищами своими синими.

— Еще, еще левее… ага…

— Так сосна-то не там.

— Я кувшинку хочу сорвать!

— А-а… — Максим сделал пару гребков. — Ну?

— Еще чуть-чуть… Достала, ага!

— Кувшинка-то тебе зачем?

— Так… Венок потом сплету — пригодится.

Венок она сплетет… Тетрадку завела… Дите малое. Вот ведь угораздило же связаться! Была бы постарше, хотя бы десятиклассница, а так… Соплячка — соплячка и есть. В сыщиков поиграть решила. С другой стороны, хоть какая-то помощь. Девчонки вообще во всех новостях больше парней в курсе. Даже не в новостях — в сплетнях. А сплетни сейчас важны!

— Ты что замолк? — сорвав кувшинку, Женька склонила голову набок. Темные волосы ее упали на левое плечико, тронутое первым золотистым загаром. — Все насчет тетрадки волнуешься? Так мне так легче. Люблю, что все по порядку, чтобы по пунктам записано, — так нагляднее как-то. Ты вот уверен, что все запомнишь? Мы тут ведь много чего придумаем, а?

— Да пиши уж, — юноша махнул рукой и скривился. Вот ведь — мелочь, а уже все по-своему делает. Девчонка!

— И я вот тут еще… — Женька протянула парню тетрадь. — Да брось ты весла. Смотри!

— «Детективная повесть», — взяв в руки тетрадь, вслух прочитал Макс. — Ну ты это… конспиратор!

— А то! Ну, давай, поплыли. У мыска встанем, позагораем и все спокойно обговорим. Там ветер всегда — нежарко и слепней сносит. Максим, а ты чего кепку не носишь?

— А ты?

— Я вообще головных уборов не люблю.

— И я. А лодку там не отнесет ветром?

— А мы зацепимся! Вон веревка. Ну, давай, греби!

У мыска Женька выпрыгнула из лодки, благо глубина-то была — по пояс. Взбаламутив воду, привязала лодку к коряге. Улыбнулась:

— Ну, вот теперь хорошо. Искупаться не хочешь? Айда!

В чем была — в спортивных трусах и в майке, — в том и нырнула, поплыла… перевернулась на спину, фыркнула:

— Ах! Хорошо!

Максим живо скинул сандалии и брюки. Нырнул прямо с лодки, вынырнул рядом с напарницей:

— Ну да, неплохо… Главное — нет никого.

— Так я же и говорю. Наши сюда не ходят, а местные, из Михайлова, за мысом купаются или на мостках. Давай до того берега наперегонки?

— С тобой?!

— Ага! Слабо? Испугался? Ладно, не хочешь — не надо А я поплыву!

Макс все же поплыл за ней, крупными быстрыми гребками… догнал… перегнал…

— Нечестно! Нечестно! Ты не тем стилем плывешь!

— Так насчет стиля мы не договаривались!

Искупавшись, молодые люди вновь забрались в лодку.

— Ну вот, — тряхнув мокрыми волосами, со всей серьезностью промолвила Женька. — С чего начнем? — Сама спросила — сама же и ответила: — С главного! У нас сколько дел? Два. Вот так и запишем. Здесь вот — «Фотоаппараты», а вот тут… — девушка быстро пролистнула пару страниц. — Вот здесь — «Дядя Федя».

«Дядя Федя» — название немного коробило. Честнее было бы как-то по-другому назвать. Хотя… Детский сад какой-то! Эх, Лидия Борисовна… Лида… Знала бы ты…

Максиму вдруг остро захотелось бросить все это детское «расследование», плюнуть, уйти. Жалко было Женьку. Вон она как… Так и черт с ней, с мелочью! Ишь, удумала — «Детективная повесть». Ну, точно — детский сад!

— О чем задумался?

— Так… Жень, тебе сколько лет?

— Четырнадцать… в июле будет. А почему ты спросил?

— Просто… — Макс покусал губу… и вдруг улыбнулся. Ну а почему бы и нет? Раз уж задумали. В конце концов, что-то же надо делать! Женьке вон еще хуже, чем ему. У него что — просто «позор», а у нее родственника в убийстве обвиняют. Такие вот дела. Так что пусть уж — «Детективная повесть», хуже-то не будет.

— Итак, что нам известно по первому делу, — подняв голову, она задумчиво посмотрела вдаль. Синие глаза ее затуманились, тонкие пальцы забарабанили по борту лодки… — Пункт первый: кто мог украсть фотоаппараты из Дома пионеров?

— Не украсть, а взять, — протянув руку, Максим сорвал с берега травинку, сунул в рот, пожевал — так ему лучше думалось. — Они же списанные.

— Списанные… А кто там думает, списанные они или нет? — резонно возразила напарница. — Взяли — считай, что украли.

— Ну да, выходит так.

Кто бы это мог? Кому вообще старые фотоаппараты понадобились? Ладно бы там «Киев» или ФЭД, да тот же «Зоркий». У этих хоть камеры! Одна оптика чего стоит! Но широкопленочный «Любитель», «Смена» — там даже перемотки нет. Фотоаппараты для начинающих.

— Взял тот, у кого фотика нет. Но очень хочется, чтобы был, — высказала идею Женька. — Знаешь таких?

— Ну-у… фотографировать хотят многие. В том же Доме пионеров, — выплюнув изо рта травинку, Макс покачал головой. — Но они же пионеры все. Воровать точно не станут! Тем более фотики любой мог и так взять, на время. У Аркадия Ильича попросить — так многие делают.

— Но тут — как бы свой получается.

— Ага, свой. А что, фотоаппарат-то потом в чулане хранить? Это же тебе не брильянт, он работать должен, снимать! — не на шутку разволновавшись, Макс даже привстал, сильно качнув лодку…

— Ой! — Женька едва не свалилась с кормы в воду — хорошо, Максим успел схватить ее за руку:

— Держись! Извини.

— Да ладно. Хорошо, тетрадь не намокла.

— К тому же пойми, — усевшись обратно, он все так же взволнованно продолжил: — К фотоаппарату ведь еще много чего надо. Бачок, ванночки, увеличитель, красный фонарь. Это не говоря уже о химикатах. А где это все у нас в Озерске взять? В фотокружке только. Так что кто-то из ребят — вряд ли. Скорее ханыги местные, на пропой. Но зачем тогда украденные камеры мне подбрасывать? Как-то нелогично выходит…

— Вот и я о том! — девушка сверкнула глазами. — Значит, все же ребята. Скорее даже кто-то один. Просто взял… может, постеснялся у Аркадия Ильича спросить — есть ведь такие.

— Спросить постеснялся, а украсть — нет?

— Ну-у… может, он хотел лишь на время. А потом увидел милицию, испугался и подбросил тебе. Кстати, как?

Максим тут же припомнил оторванные доски и передвинутый чемодан.

— Эх, мне б его сразу открыть да глянуть! Видел же, что не так лежит. Да посмотреть лень было. Ну и… как-то не думал, да.

— Это уже у нас пункт второй будет, — послюнявив красно-синий химический карандаш, Женька сделала отметку в тетради. — Как похищенные фотоаппараты оказались в сарае. Кто-то подбросил — ясно. Почему именно тебе? Кто вообще знал, что ты летом в сарайке ночуешь?

— Ой! — искоса глянув на девушку, молодой человек неожиданно засмеялся: — А у тебя губы красные!

— Так это карандаш!

— Ну, это мы с тобой знаем, что карандаш, — спрятав улыбку, Макс сделал самое серьезное лицо. — А вот мимо магазина поедешь, где бабуси, они-то потом на весь город расскажут — мол, Женька Колесникова, от горшка два вершка, а уже губы красит! С этих-то пор! Сначала — губы, потом — вавилоны на голове, ну и дальше — по наклонной. Сегодня слушает он джаз, а завтра Родину продаст. Так-то, Женечка!

— Сам ты… от горшка два вершка, — напарница, похоже, обиделась.

— За прическу еще тебе от бабуль не попадало? — не отставал Максим. — Попадет. И за то, что без кос, и за то, что без платья, в трусах на велосипеде катаешься — это уж ни в какие ворота!

— Да ну тебя! Это же спортивные трусы… Щас ка-а-к стукну тетрадкой, будешь знать!

— Ладно, не обижайся. А вообще ты молодец — вопросы правильно поставила. Почему именно мне подбросили? Кто про сарайку знал? Ну, последнее, наверное, не очень-то важно. Просто на наш двор подбросили — и все. Тогда еще одна подозреваемая прибавится — Катька. Нет — и мама еще.

— Кроме фотоаппарата еще радиолампы, — напомнила Женька. — Знали, что ты приемники ремонтируешь.

— Ну, это многие знают.

— Тогда, может, к тебе — просто удобнее было. Узнали про милицию, и…

Макс подскочил:

— А ведь верно! Скорее всего, так оно и есть. Что тут думать-то! Никто меня специально не подставлял — кому я нужен? Просто вышло так, получилось. И тогда…

— …и тогда нужно посмотреть, кому это удобно? Соседям? Кто с тобой рядом живет? Доски-то с какой стороны оторвали?

— С огорода… — потер руки Максим. — Там почти сразу другой огород примыкает… не один — два даже. Раньше-то большие огороды были, это сейчас заросли. Репейник там, чертополох, крапива. Незаметно очень даже можно подобраться…

— Так чьи огороды-то? — Женька нетерпеливо вскочила, едва не выронив из рук тетрадь.

— Не прыгай так, — сурово набычившись, предупредил ее Макс. — Перевернешь лодку.

— Да что я, корова, что ли?

— Не скачи, говорю.

Если бы на Женькином месте была сейчас какая-нибудь взрослая девушка, Максим, конечно же, чувствовал бы себя неловко. Уж точно бы не разделся и купаться не стал. А так, с Женькой… ее и подначить можно, и вот травинкой по носу легонько стукнуть. Пионерка — чего там! Соплячка совсем. А он-то уже взрослый, почти дядька — скоро восемнадцать, в армию пора.

— Веревкиных там огороды, — припомнил Максим. — И Мошниковых.

— Ванька Мошников? — закусив губу, напарница снова встрепенулась. — Это двоечник-то из восьмого «А»? Еще и хулиган.

— Да какой он хулиган… Так, по мелочи. Но взять что плохо лежит, — может. Хотя… — юноша повел плечом. — Фотоаппараты ему ни к чему. Он в радиокружок ходил, фотографией не занимался.

— Так плохо лежали, вот и взял, — Женька поджала губы. — Соблазнился. Вроде и ни к чему, а коли можно взять, так почему бы не слямзить? Не нравится мне этот Мошников! И компашка его… Кошкин из девятого «А», Курицын — второгодник. Еще Митька Дылда, по которому колония плачет. — Вздохнув, она шмыгнула носом: — Знаешь, по улице иногда не пройти. Сидят у сарая на лавке, курят втихаря. Увидят кого — обязательно привяжутся, даже к девчонкам. Шуточки всякие отпускают, гаденько так в спину смеются… обзываются… Фу! А Галку Веткину из шестого «Б» как-то завели за сарай, юбку задрали и облапали всю! Галка никому, кроме нас, подруг, не сказала. Постеснялась. Так ведь и не доказать ничего!

— Мошников… — тихо протянул Макс. — Думаешь, мог?

— Запросто! — напарница отозвалась со всем убеждением. — Говорю же — тот еще гад! А фотоаппараты, пусть даже и старые, ему очень даже зачем. Не продать, так перед дружками похвастаться — вот я какой ловкий!

— Хорошо, пусть так. Пометь — «срочно проверить».

— Есть, товарищ полковник! — Женька, вскочив, шутливо приложила руку к виску. Пригладив волосы, застыла на миг в золотистых солнечных лучиках, вся такая легонькая, стройненькая, красивая…

— Ну что ж, — опустив голову, резко помрачнел Макс. — Переходим к следующему делу — к убийству.

— Э, нет, рано еще, — напарница уселась обратно, вытянула длинные ноги. — Тут еще и по первому делу третий пункт есть. «Спидола»!

— А при чем здесь «Спидола»? — удивился молодой человек. — Ее ведь и не крали вовсе, как выяснилось. Просто Аркадий Ильич не там искал.

— А вдруг все же украли? А потом подбросили. Испугались, что милиция начнет искать.

— Ну, ты уж это…

— Ничего и не «это». Как версия — годится. Запишем, — Женька вытянула губы трубочкой. — Ту-ту-ту-у… А вот теперь переходим к следующему делу. Или сначала искупаемся?

— Давай.

— Эх, жаль, перекусить ничего не взяли! Ладно… Наперегонки?

— Да не угонишься.

— А вот поглядим! Раз-два…

По делу об убийстве больше говорила Женька. Максим молчал, не отошел он еще после гибели Лиды. Кстати, похоронили ее в Тянске, вчера. Кто-то из знакомых сказал.

Относительно предполагаемого убийцы Женька настаивала, что ее дядя Федя — человек очень добрый, мухи не обидит, а когда выпьет — всегда спит. На это Макс ничего возразить не мог — школьного конюха знали все ребята, именно таким Иваныч всегда и был: доброжелательным, незлобивым. Малышей катал: летом — на телеге, зимой — на санях. По хрустящему снежку!

— Он ведь сидел, кажется… — припомнил парень.

Напарница вскинула глаза:

— А кто у нас не сидел? Полгорода. И что срок дали — так он за маму на танцах вступился! Да не мог дядя Федя никого убить, его просто подставили! Напоили… притащили… Тем более рядом.

Ну да, школьная конюшня располагалась рядом со старой школой. Невдалеке, под горой, была построена школа кирпичная, новая, там все и учились, а в старой — лишь лаборатории, какие-то реактивы остались и все такое прочее. Там же и школьный музей, вернее — выставка, витрина. Еще не все перевезли.

Что там делала Лидия Борисовна? Так вполне могла и по школьной надобности зайти — в школьном музее имелись документы на немецком: письма солдат и прочее — ее просили перевести, ведь кроме французского Лида еще знала и немецкий. Вот и пришла, ничего необычного…

Но зачем туда конюх приперся? Или… его привели? Кто-то же его напоил! Надо искать.

— Знать бы, как там точно все было, — вздохнув, промолвила девушка. — Да кто же расскажет?

— Значит, ищем тех, кто мог Иваныча напоить. Кто в тот день у конюшни шлялся! — Максим взъерошил челку: — Если кто там был, кто-то другой мог видеть. Кто? Учителя — вряд ли, они все в новой школе. Если кто и заходил в старую, так того допросили уже — мы бы знали.

— Вообще хорошо бы там посмотреть все самим. Ну, у старой школы, — Женька вновь высказала вполне здравую мысль. Макс удивленно моргнул — вот уж не знал, что напарница, оказывается, такая умная!

— Жень, ты не отличница, часом?

— В прошлом году была. А сейчас — хорошистка. Почти… — девушка неожиданно покраснела и призналась: — По физике только — три. Одна — за год. Ты же Евгения Лукича знаешь — принципиальный. Ничего! Я в следующем году подтянусь, вот увидишь! Как раз выпускной класс будет — восьмой. На «четыре» вытяну! Не веришь?

— Верю, — спокойно кивнул Макс. — Все у тебя получится. Ты такая… такая… не знаю, как и сказать.

— Хорошо хоть не сказал, что зануда. Я бы, между прочим, обиделась.

— Ну что ты, Жень…

Максим взял напарницу за руку и заглянул в глаза — синие-синие, как море, как небо, как сияющий океан!

Закусив губу, Женька подалась вперед. И вдруг вздрогнула! Отпрянула, указала рукой куда-то Максу за спину:

— Там!

— Что «там»? — парень бросил настороженный взгляд на берег. — Нет там никого.

— Нет есть! Был… Вон там он стоял, за ивами. Какой-то мужик в плаще.

— Ну, может, рыбак какой? Крючки проверял или с удочками…

— Может, и рыбак, — девушка снова покраснела. — Может, и крючки. Только взгляд у него был очень уж нехороший. Недобрый такой. Пристальный.

— Так ты и взгляд заметила! А лицо? Узнала, нет? А ну пойдем посмотрим.

Напарники мигом выскочили из лодки и заглянули за ивы. Никого! Лишь налетевший ветер раскачивал ветки, шумел в камышах.

— Осока смята! И трава…

— И вон — камышинка сломана!

— Это рогоз, Жень. А ну пойдем глянем.

Как были — полуодетые, босые — они выбрались на холм, на ведущую к дороге тропинку. Встали, по колено в траве. Ветер раскачивал одуванчики, пахло чем-то пряным, а еще — дегтем. От смазанных сапог?

— Нет никого, — Макс внимательно осмотрелся вокруг. — Ты точно кого-то заметила, Жень?

— Мельком только, — сорвав одуванчик, покивала девушка. — Глаза такие… Ну, я говорила уже. А лицо… нет, не видела. Он в капюшоне был.

— А борода, усы?

— Тоже не видела — там же заросли… Только фигуру — высокий такой.

— Куда ж, интересно, он делся-то?

— Спрятался. — Женя неожиданно хмыкнула, сверкнула глазами презрительно и зло. — Думаю, он за нами не следил специально. Просто случайно увидел и решил подсмотреть. Ну, подумал, что мы с тобой… всякими глупостями тут начнем заниматься. Не на таких напал!

— Вот уж точно. Ну что, теперь к старой школе?

Естественно, старая школа оказалась закрыта, а вот конюшня — нет! Школьного мерина Пегаса куда прикажете девать? Его ведь и кормить надо, да и так использовать — те же оставшиеся вещи из старой школы вывозить. Реактивы, реторты, папки с гербариями и все такое прочее.

Вместо арестованного Шалькина с мерином теперь хлопотал школьный кочегар дядя Вася Розмахов. Летом ему все равно делать нечего. Вне отопительного сезона Розмахов обычно подрабатывал сменным сторожем, как, собственно говоря, и сейчас.

Только вот нынче добавилась новая обязанность — Пегас. Мерина кочегар не обижал, но и не холил так, как Шалькин, да и вообще, Розмахов слыл мужиком серьезным. Десять лет ходки по хулиганской («бакланской») статье за пьяную драку — это ухитриться нужно! Правда, все десять лет дядя Вася не отсидел — отмотав «шестерик», вышел по УДО, но… тем не менее. Вышел, поработал немного в колхозе скотником, а затем устроился в школу кочегаром. В войну они с директором в одном партизанском отряде были. А кого еще брать-то, коли в городке через одного — «сидельцы». Как и везде в провинции, в общем-то.

Подойдя к конюшне, ребята остановились, услыхав доносившееся изнутри радио. И. о. конюха любил послушать новости да разные познавательные передачи. Вот и сейчас слушал что-то про марсиан.

— А он от «Спидолы» не отказался бы! — негромко промолвила Женя.

— Так его тогда тут и не было, — Максим покачал головой.

Напарница фыркнула:

— Можно подумать, отсюда до новой школы далеко!

Резонно! И возразить нечего. Кочегара тоже стоило взять на заметку.

Обойдя конюшню, молодые люди вышли на старый школьный стадион, ныне заросший чертополохом и лопухами, и уселись на скамеечку — думать. О том, что их могут увидеть вместе, волновались не особенно, потому как не больно-то людное было место. Заброшенный стадион — это ведь не клуб, не автостанция, не стройка даже. Если кто здесь и ошивался, так какая-нибудь мелочь класса из пятого.

— Помню, здесь как-то стометровку сдавали. — Максим собрался было поностальгировать, да не дали, перебили не особенно-то вежливо:

— Смори-ка! Палочки, ямки… Совсем недавно в «чижа» кто-то играл.

— Ну да. Играли.

Ишь ты, глазастая!

— Интересно — кто? Может, они кого-то видели?

— Чего же тогда милиции не сказали?

— Просто не придали значения. Знаешь ведь, как у младших мозги устроены. Дети еще!

— А ты откуда знаешь? — удивился Макс.

Напарница усмехнулась:

— Да уж знаю. У меня октябрята в третьем классе — подшефные. Целая «звездочка»!

— Это понятно. Только вот как мы узнаем, кто здесь был?

— Так и узнавать не надо! — негромко рассмеялась девчонка. — Просто здесь немножко посидим. Ну, раз играли, так и еще придут! Не сегодня, так завтра.

— Они могут и с утра играть.

— С утра я посмотрю. У нас же практика рядом.

Ребята проторчали на лавочке около часа. Сидели, разговаривали… Не только о расследовании, но и так, за жизнь. Женька про Ригу рассказывала, у нее там старшая сестра жила. Максим с интересом слушал — в Риге он никогда не был.

— Там старый город, красивый — вообще-е! Домский собор, там орган играет. Лена, сестра, — инженер, на ВЭФе работает, в комсомольско-молодежной бригаде.

— «Спидолы» делают?

— Не только. Много всего еще. В Риге музыкальные магазины хорошие. Я там Монтана купила, Армстронга. А Янис, муж Лены, «Серенаду солнечной долины» подарил. Там такая музыка!

— Слышал.

Так и просидели, никого не дождавшись.

— Ладно, завтра загляну, — Женька подняла аккуратно положенный на землю велосипед, оглянулась. — Завтра вечером встретимся? Как всегда?

— Нет, — Макс покачал головой. — Завтра я в клуб загляну, на танцы. — Ты же со мной не пойдешь?

— Мама не пустит, — с сожалением пояснила девчонка. — А так… хотела бы.

— Так пошли!

— Не. Обязательно кто-нибудь да заметит, матери расскажут. Знаешь же наших. Потом соседи продыху не дадут — все косточки перемоют.

— Ну да, ну да, — Максим спрятал улыбку, но все же не удержался: — Так и скажут — вот она, наша пионерка-то! По танцам-шманцам шастает. Да еще и джаз… Ты еще волосы подлинней отрасти, так и ходи — «колдуньей»…

— О, тогда совсем съедят! Да ты издеваешься!

— Есть немного. Ладно, не обижайся. Перед танцами свидимся, где бы только?

— А давай на нашей улице! На углу, у колодца. — Женька посветлела лицом. — Только ты с ведром приходи. К нам многие ходят. Знают — вода у нас вкусная.

После отъезда напарницы Максим выждал еще минут пять-десять и, усевшись в седло, тоже покатил домой. По пути надо было еще заглянуть в магазин райпо за сметаной. Вдруг привезли? Вдруг да «выкинули»? Блины-то есть, вот к ним бы сметанки!

Очередь у деревянного магазина райпо Макс заметил еще издали и прибавил ходу. Прислонив велосипед к дереву, подбежал к крыльцу:

— А кто последний? Сметану привезли?

— И сметану. И еще творог!

— Творог! Вот здорово. Так я за вами буду.

В очереди, как всегда, не молчали — лениво поругивали власть, причем привычно и без всякого страха. А чего бояться-то? Чай, не прежние времена, двадцатым съездом осужденные.

— Уж раньше бы за сметанкой так не ломились! Своя бы была. И молочко свое, и творог. Коров-то многие держали. А сейчас что? Раз-два — и обчелся.

— Так ведь некогда, мать! Все же работают — когда и косить-то? А на корову, считай, два-три стога на зиму надобно.

— Это еще смотря где косить! Вот Потаповым покосы выделили — тьфу! В заовражье, самая неудобь. Попробуй-ка там покоси.

— И все равно есть еще коровушки.

— В колхозном-то стаде? Конечно, есть.

— Коровушка, она богатым не сделает. Однако и с голоду помереть не даст.

— А комбикорм? Купи сейчас комбикорм попробуй!

— То-то вы весь хлеб скупили!

— Кто скупил-то?

— Да вы! Бывалыча в столовой бесплатно хлеб-то брали. Не так уж и давно.

— Ну и где он, твой бесплатный хлеб? Там же, где и творог, и молоко.

— Зато в космос летаем!

— Подождите, вот целину поднимем. Выстроим агрогорода!

— Ой, граждане! Я так думаю — лишь бы войны не было. А уж это все мы переживем. Чай, не такое переживали.

— У нас и без войны людей убивают. Вон учительницу-то… Говорят — конюх!

Максим навострил уши.

— Это Иваныч-то? Врут. Он и мухи не обидит.

— Это когда трезвый. Пьяные-то все мы хороши!

— Ой, да она уж такая была, учительница эта…

— Какая бы ни была, все одно — живой человек! Жалко. Молодая совсем.

— Да я не об том, что такая… Молодежь, она нынче вся другая. Думаю, милиции бы ревнивцев проверить, а не первого попавшегося хватать.

«А ведь верно!» — Макс закусил губу.

Как же он сам-то не догадался! Ведь убийство-то вполне могло и из ревности быть!

Глава 4

Озерск,

начало июня 1963 г.

Свой «Восход» Владимир Андреевич теперь оставлял под навесом. Хозяйка дома, тетя Глаша, у которой следователь снимал комнату, раньше держала корову и под навесом развешивала для просушки сено. Нынче же, в свете последних постановлений партии и правительства, буренку стало держать накладно, вот и пришлось сменить на козу. А коза — не корова, сена столько не ест. Вот и осталось место для мотоцикла. Ну, чтобы не под дождем.

— Владимир Андреевич! Завтракать идите! — пожарив глазунью с салом, тетя Глаша стукнула в комнату постояльца.

Тот тут же откликнулся:

— Спасибо! Иду.

Отказываться было нельзя — обида. Опер Игнат строго-настрого предупредил.

Сквозь распахнутое настежь окно на кухню заглядывало солнце. Стоявшие на подоконнике цветы в разномастных горшках отбрасывали на стол причудливые угловатые тени. В углу, у печки, мурлыкая, лакала молоко кошка.

— Ох, быстро же вы управились, Глафира Ивановна! — следователь вымыл под рукомойником руки, уселся за стол. — Ну, тут на пятерых, не иначе!

— Кушайте, кушайте! — Тетя Глаша — румяная женщина лет пятидесяти с круглым добродушным лицом — подвинула поближе к гостю изрядных размеров сковороду. Озерск населяли в основном выходцы из близлежащих деревень, а кто же в деревне из отдельной тарелки ест? Только все вместе, из одной сковородки. Да и щи хлебали — из общей миски.

— Вот, сметанку берите. Вчера в раймаг привезли — так сразу очередища!

По проводному радио звучала бравурная фортепьянная музыка — передавали производственную гимнастику. «Поставьте ноги на ширину плеч… И-и… раз-два… три-четыре… Поднимаем колени выше, товарищи!»

— В магазине вчера девчонку убитую вспоминали. — Усевшись напротив, тетя Глаша взяла вилку и зацепила прозрачно-золотистую зажаристую шкварку. — Хорошая она была, Лида-то. Всегда такая приветливая. Хоть и болтали про нее разное.

Алтуфьев задержал вилку над сковородой:

— А что болтали, Глафира Ивановна?

— А то и болтали. Будто бы гулящая она была. С разными парнями шуры-муры крутила. Не знаю уж, серьезно или нет. Ну, в больших-то городах, верно, так и принято — позору нет.

— Хлебушка подайте, пожалуйста. Мерси! А что за парни? — как бы между прочим поинтересовался следователь.

Хозяйка отмахнулась:

— Да всякие. Вон хоть Мишка Замятин, тракторист, или Чудаков Иван из гаража… Тот хоть холостой, а Мишка-то — женатый. А жена его, Валька, — не девка, а чистый черт! Бывало, Мишку-то ка-ак саданет ухватом!

— Серьезная, я смотрю, женщина…

— Уж куда серьезней-то! Не смотри, что антилигенция — агроном… Еще и Виталий Федорович, счетовод колхозный, — и тот к Лиде подкатывал. Мужчина немолодой, положительный. Вдовец.

— Ну, подумаешь, трое всего, — усмехнулся Алтуфьев. — Экое дело. Для молодой да красивой!

— А еще Котька Хренков, молодой совсем, только с армии. Они и на танцульках, говорят, жимкались… А Котька с Копытиным Витькой подрались еще по весне в клубе. Дак тоже, говорят, из-за нее.

— Значит, пятеро получается, — следователь потянулся к стакану с только что налитым чаем.

Хозяйка согласно кивнула:

— Получается так. Хотя кто его знает? Может, еще кто был. А вот эти-то — всем известные.

— Спасибо, Глафира Ивановна. Пойду.

— Удачи, — пожелала тетя Глаша. — Вы уж, Владимир Иваныч, разберитесь там. Не верит народ-то, что конюх убил. Больно уж мужик-то он хороший.

— Обязательно разберемся! — Алтуфьев оглянулся с порога. — На то я сюда и послан.

Заглянув в свою комнату, следователь присел на минутку за стол, записал карандашиком в блокнот фамилии-имена: Константин Хренков, Копытин Виктор, Виталий Федорович, счетовод, Иван Чудаков (гараж), тракторист Михаил Замятин.

Записал, подумал и дополнил список агрономом Замятиной Валентиной. Раз уж она родного мужа ухватом гоняла, то садануть сопернице по голове статуэткой — очень даже могла. Особенно в припадке гнева.

Вообще-то версию убийства из ревности Алтуфьев всегда держал в голове, пусть даже и подозреваемый уже имелся, и все улики — против него. Так-то оно так, да только не похож Шалькин на насильника. Убить — да, по пьянке, наверное, мог. Но чтобы так обстоятельно, хладнокровно — сначала оглушить, затем изнасиловать, а уж потом — тут же! — добить. Это совсем нужно быть изувером, извергом! Хотя не зря ведь говорят, чужая душа — потемки. Будем надеяться, психиатрическая экспертиза что-то покажет. В пользу Шалькина… или наоборот. Вообще же начальство две недели дало. Можно и по версии ревности поработать. Не забывая, конечно, о главном — о подозреваемом. Раз он уже есть. Да еще, по сути, взятый с поличным.

Конюха на допрос следователь больше не вызывал — не видел особого смысла. Подозреваемый упорно стоял на своем — то ли и вправду ничего не помнил, то ли хитрил. Да и черт с ним, пускай вину свою не признает! Под давлением неопровержимых улик на суде обвинение в одни ворота прокатит. Тем более сейчас не старые времена, и признание — не царица доказательств. Обойдемся без его признания, не впервой! Возможных свидетелей только надо установить, понятно, что косвенных. Без них — не обвинение, а третий сорт, нечистая работа.

Свидетели… Что бы они могли по этому делу знать или видеть? Если считать, что убийство и изнасилование произошли спонтанно, на кураже… Кто-то мог с Шалькиным выпивать, это да… Собутыльников искать надо — опера с участковым поторопить. Еще кто-то мог видеть, как конюх в старую школу заходил, ну, или слышать что-нибудь, вряд ли там все по-тихому прошло. Два часа дня — не ночь же глубокая и не раннее утро. Может, кто-то проходил мимо, местные — те, кто рядом живет… Там недалеко — на Школьной — парочка двухэтажных бараков имеется. Так, на Среднее озеро, на Школьные мостки идти как раз через старую школу. Правда, не сезон еще. Хотя жарко сейчас, пусть и вода холодноватая, еще не успела толком нагреться, но все равно — многие уже купаются. Особенно дети, подростки. Вот пусть Дорожкин детей этих и установит.

Внезапно зазвонил телефон. Алтуфьев услышал в трубке голос судебно-медицинского эксперта, местного врача-патологоанатома.

— Окончательная экспертиза? В смысле — окончательная? Да, помню, мы по травмам поскорее просили… Что-что? Беременна? Пять недель? Хм, однако…

Вот так-то вот, братцы!

Положив трубку, Владимир Иванович поднялся из-за стола и задумчиво посмотрел в окно, выходившее на главную — Советскую — улицу.

Погибшая-то был беременной! На пятом месяце, незаметно еще. От кого, интересно? И еще интересней — имеет ли это отношение к делу? Если убийца — Шалькин, то, конечно, нет. Не от него же она забеременела! Тут много есть от кого… Если убийца — Шалькин, так и черт с ней, с этой беременностью. А если не Шалькин? Конечно, девяносто девять процентов, что он. Но один-то процент погрешности все-таки остается…

* * *

Как и договаривались, вечером следующего дня Макс и Женька встретились у колодца. Как раз была суббота — танцы, да еще и получка в леспромхозе. Последнее было видно уже от колодца — на углу Советской и Исполкомовской.

На пологом холме, поросшем вербою и тамянкой, виднелось основательное злачное заведение — сложенная из крепких бревен рюмочная, после знаменитого фильма «Великолепная семерка» именуемая в народе — «Бар». Прямо напротив него, рядом с аптекой, располагалась небольшая, но уютная чайная, где подавали вкуснейшие пирожки! В «Баре» же всегда продавали дешевые конфеты «Барбарис» местного производства, а потому там кроме любителей пива постоянно толклась детвора.

Нынче детворы не было — получка. И в рюмочной, и в чайной публика собралась серьезная — пили пиво, водку и дешевое плодово-ягодное вино, прозванное в народе «чернила».

В целях конспирации Максим притащился с ведром, как и Женя, давно дожидавшаяся его на притулившейся к колодезному срубу скамеечке. Темные волосы ее на этот раз были собраны в хвостик, а спортивную форму — «динамовскую» майку и трусы — девочка сменила на платьице из синего в белый горошек крепдешина.

— Ничего себе! — вместо приветствия заценил юноша. — Вот это наряд! Что-то я у тебя такого раньше не видел.

Покривив губки, Женька дернула шеей:

— Тебе не нравится?

— Наоборот! Очень даже нравится, что ты! — поспешно оправдался Максим, глядя на подкативший к рюмочной новенький милицейский мотоцикл с коляской. За рулем сидел участковый Дорожкин.

— Драка, наверное, — философски заметила девушка. — Заколебутся сегодня пьяных возить. Получка — такое дело.

— А ты откуда знаешь, что получка?

— А не видно, что ли? Да и мама у меня в конторе бухгалтером. Ой, автобус! Смотри какой!

Автобус и впрямь нынче подали большой и красивый. Бело-зеленый, с большими окнами, не то что всегдашний старенький ЗИС, который того гляди развалится. Народу в салоне было много — впритык. Суббота. Из Тянска заводчане все на природу — в Озерск да по деревням, так сказать, на малую родину. Недавно построенный в Тянске металлургический завод, как пылесосом, высосал почти все деревни. А что? Там и профессия, и квартиры. Да и работа — это тебе не в колхозе в страду: паши с утра до ночи.

— ЗИЛ сто пятьдесят восьмой! — Макс согнал с лица готовую вот-вот сорваться улыбку, несколько покровительственную — ну что девчонки в технике понимают?

Однако ошибся…

— Знаю, — широко улыбнулась Женька. — Тридцать два посадочных места. А вообще рассчитан на шестьдесят человек. Это городской автобус вообще-то… Что так смотришь? У меня папа — шофер, забыл?

— Забыл.

Вообще-то и не знал, если честно. С этой немножко взбалмошной, но упертой девчонкой Максим как-то до последнего времени не очень-то и общался. Не принято было, чтобы серьезный, практически взрослый человек, выпускник — и с какой-то там мелочью, семиклассницей… Нет, ну, разговаривали, конечно, — Женька частенько забегала к сестре, все-таки подруги. Макс еще Женькин проигрыватель починил, портативный. Да там и чинить-то особо нечего было — так, чуток припаять.

— Вообще я и ездить могу, — чуть потупив глаза, как бы между прочим похвалилась девушка.

А это — чтобы знал! Чтобы видел — не такая уж она и мелочь.

— На автобусе?

— Издеваешься? На легковой. Запросто! Папа учил. Хотя автобус — что, не машина, что ли?

— Слыхал, слыхал…

Максим хмыкнул: что-то такое он еще по весне краем уха слышал от Катьки: про Женечку Колесникову, про колхозный автобус и кювет!

Послышался треск — мимо проехал белобрысый пацан на мопеде. Максим посмотрел вслед с невольной завистью.

— Вэ девятьсот один Харьковского завода, — тут же вставила слово Женя. — Теперь такие еще и во Львове производят.

— Хороший мопед.

— Мотовелосипед, скорее. Мопед — это «Рига».

Ну да, вообще-то В-901 от обычного «взрослого» велика отличался мало. Разве что колеса чуть-чуть потолще да на раме небольшой бак, а внизу — двигатель. А так все такое же — седло, крылья, педали. Багажник точно такой же, как у Макса на велосипеде «Урал». Не, не мопед — права Женька. Просто велосипед с моторчиком. Иное дело — «Рига»! Элегантный красно-белый красавец, больше на мотоцикл похожий.

— Папа говорит, «девятьсот первый» надежней. А с «Ригой» еще навозишься! О, вон еще один!

На этот раз на «девятьсот первом» проехал почтальон дядя Слава с большой матерчатой сумкой.

Вскочив, Женька замахала рукой:

— Эй! Дядь Слава, нам есть что?

Вряд ли почтальон разобрал в этом треске ее слова, но на отмашку среагировал, остановился, заглушил двигатель.

Высокий, всегда улыбчивый, с пышными каштановыми усами и аккуратной стрижкой «полубокс» с челочкой, почтальон был в Озерске человеком известным и уважаемым. Как и в любой деревне. Хоть и появился здесь не так давно, года полтора назад. Откуда-то с северов переехал.

Почтальон… Письма, газеты, журналы… Радость, а как же!

— Колесниковым есть кое-что, — по-гусарски подкрутив усы, почтальон поправил на голове старую железнодорожную фуражку (говорят, он когда-то работал проводником).

— Вот вам бандероль. Пляши!

— Ой, из Риги! Здорово!

— Газетки: «Пионерская правда», «Комсомолочка», «Сельская жизнь»…

— Спасибочки, дядя Слава!

— Да не за что, — вручив корреспонденцию Женьке, почтовый работник снова полез в сумку. — Тут соседям вашим, Потаповым, открыточка. И постояльцу ихнему, гражданину Мельникову, извещение на заказное письмо. Кстати, тоже из Прибалтики. Из Риги, кажется… Да, потом на почту забеги — за бандерольку распишешься.

— Спасибо вам большое!

— Да ладно! Посылку-то я б, честно сказать, не повез. А бандероль — легкая. Да и все же — мопед. Не самому педали крутить!

Дядя Слава горделиво погладил руль своего Вэ девятьсот первого и, вытащив из кармана пачку «Памира», закурил.

Мопедов, к слову сказать, в последнее время в Озерске развелось очень много! В основном «девятьсот первые», но встречались и «Риги». Покупали их вовсе не детям — до такой степени еще не разбаловали. Нет, брали взрослые мужики — для себя. На охоту съездить, на рыбалку, за грибами в лес, да мало ли. Прав ведь не надо, купил да и езди себе. Особенно хорошо тем, кто на автобазе, — бензин можно свободно достать. Хотя он и так — копейки.

— Ах, милиция, милиция, — глядя, как младший лейтенант Дорожкин усаживает в коляску пьяного, почтальон снял свою старую фуражку. — Лучше бы убийство раскрыли. Эх, жалко девочку. Да и машину в лесу обстреляли недавно… Говорят, аванс везли. Что нового-то, не слыхали?

— Ну, уж тут, дядя Слава, вам лучше знать, — резонно возразила Женька. — Вы же везде бываете.

— Говорят, банда в лесу завелась, — выпустив дым, почтальон стряхнул пепел и подкрутил усы. — Вооруженная!

— Да ну, врут! — вступил в разговор Максим. — Откуда тут банда-то?

Дядя Слава щелчком отбросил окурок и повел плечом:

— Может, и врут. А может, и не врут. Кто знает. Вы, значит, ничего не слыхали?

— Не-е… — хором откликнулись ребята.

— Жаль. Думал, хоть кого-то нашли. А то ведь по деревням езжу — страшновато. Ладно, бывайте. Поеду.

— Всего доброго, дядя Слава!

Надев фуражку, почтальон закрутил педали, разогнал мопед — затарахтел двигатель. Проводив его взглядом, Женька уселась на лавочку и принялась распаковывать бандероль — любопытство взыграло!

Мимо вновь проехал автобус. Тот же самый — «ЗИЛ сто пятьдесят восьмой». На этот раз — в Тянск. Последний вечерний рейс.

— Ой, смотри — Михаил Петрович! — отвлекаясь от бандероли, Женька кивнула на автобус. — Сзади сидит. С бородкой и в шляпе… Ну, дачник городской, Мельников. Что у Потаповых комнату снял. Ботаник! У нас гербарии собирает. Как я!

— А-а…

— Интересно, что же он, насовсем уехал? А как же заказное письмо? Дядя Слава просил…

— Да разберутся они как-нибудь с письмом, Женя. Ладно, пора мне.

— Макс, стой! — ухватив парня за руку, Женька протянула пакет. — Помоги, а то тут бумага такая твердая…

— Давай. — Максим быстро справился с бандеролью.

— Открытка! Это мне на день рождения! — девушка радостно хлопнула в ладоши. — И какие-то странные пленки. Это что, Макс? Рентген, что ли?

— Это пластинки, Женя, — покровительственно хохотнул Максим. Ну, хоть в чем-то сегодня он эту приставучую мелочь уел! А то и про автобусы она все знает, и про мопеды… Гляди-ка — «папа шофер»!

— Видишь, вон — звуковая нарезка. Так и называются — записи на костях. Их стиляги слушают.

— Так, по-твоему, я — стиляга? — Женька сердито сверкнула глазами.

— А вот хвостик распустишь — будешь очень даже похожа!

— Я?

— Смотри-ка, тут и подписано…

— Дай! «Армстронг» — ого! Ой — «Под небом Парижа»! Как здорово-то! Давно хотела эту песню иметь. Еще какой-то Элвис Пресли — такого не знаю…

— Зато я знаю! Это стиль такой — рокенрол. Мы как-то на танцах ставили. Говорю же — стиляга!

— Сам ты — стиляга!

— Слышь, Жень. Ты ребят-то мелких нашла? Ну, тех, что у старой школы в «чижа» резались?

— Ой… нашла! — смутилась девчонка. — За всем этим… совсем забыла рассказать. Там Ракитников Вовик рядом живет, из третьего «А». Ну, мой подопечный, из «звездочки». Так вот, из взрослых он там в тот день никого не видел.

Максим разочарованно свистнул.

— Зато видел ребят. Ну, тех, что в «чижа». Все знакомые, кстати, и Ванька Мошников, а с ним двое помладше, класса из пятого-шестого. Как их зовут, Вовик не знает. Я так думаю… — чуть помолчав, Женька покусала губу, — думаю, вдруг они могли кого-то видеть? Ну, у школы. У конюшни… как раз в тот день, в то время, когда… Хотя бы мельком. А?

— Могли — не могли, — отмахнулся Макс. — Гадание какое-то на кофейной гуще.

Напарница упрямо набычилась:

— И все же проверить надо!

— Ну что сказать? Проверяй. Кстати, Мошникова с компашкой, скорей, я сегодня найду. В клубе, на танцах.

Справку Дорожкин так еще и не написал! Впрочем, и некогда было — то по самогонщикам рейд, то вот в леспромхозе получка — надо пьяниц собирать. Придется подогнать, чего уж… В деле без такой справки никак, в суде обязательно придерутся, скажут: почему это вы, товарищ следователь, не допросили возможных свидетелей? Сами не смогли, так отдельное поручение бы выписали, чтобы ответ в деле имелся. Если уж там совсем никто ничего — так хотя бы в виде справки от участкового или опера.

Выйдя из выделенного ему кабинета, Алтуфьев сунулся было к участковому. Не тут-то было! Нету!

— Они со старшиной к «Бару» поехали, — проходя мимо, пояснил усатый капитан — дежурный. — Получка сегодня в леспромхозе. Но, к девятнадцати ноль-ноль должны быть.

Владимир удивленно моргнул:

— Откуда такая точность?

— Собрание нынче у нас. Комсомольское. Ну и партийное — кто партийный, — солидно пояснил капитан. — Вон ленкомната-то. Уж всяко Дорожкин мимо вас не проскочит.

Кстати, дверь с синей табличкой «Инспектор уголовного розыска старший лейтенант милиции Ревякин И. С.» тоже оказалось запертой.

— Этого-то где черти носят?

Задав сам себе этот риторический вопрос, Алтуфьев сам себе же и высказал предположение, что к собранию и оперативник обязательно объявится! Если не комсомолец Ревякин, то коммунист или хотя бы кандидат в члены, как и сам Владимир.

Правда, после Нарвы кандидатство приостановилось. Однако новое начальство намекнуло, что, ежели косяков да особых залетов не будет, то… в общем, работайте, Владимир Андреевич, пока что без отпуска и почти без выходных. Как говорится, флаг вам в руки, барабан через плечо и попутного ветра в широкую спину! Так, глядишь, снова из юриста первого класса в младшие советники юстиции попадете. Говоря понятным для гражданских языком: из капитанов — в майоры.

Ах, Нарва, Нарва… Да черт с ней, с Нарвой! Зато Марту не подставил! Правда, она что-то совсем разговаривать не хочет. Обиделась? За что — знать бы. Да еще гладко прошло все — в кандидатах оставили, а то ведь у нас беспартийному следователю одна дорога — в ОВД где-нибудь в Мухосранске. Озерск как раз подойдет, кстати.

А что, Владимир Андреевич, неплохая мысль! Будете тут за грибами да на рыбалку ездить — милое дело, красота. Ссылка! И не видать вам Марты Яновны, как своих ушей.

Снаружи, на улице, послышался рокот тяжелого мотоцикла, а затем — песня. Лихая такая, казацкая. Про Стеньку Разина и княжну. Исполнитель, правда, здорово фальшивил и путал слова, зато пел громко, от всей души!

— И з-за борт ее броса-а-ет! В набежавшую волну…

— Я сейчас тебя сам брошу! Никакой волны не надо будет, — донесся знакомый голос Дорожкина. — Давай шагай, гад ползучий, а то как дам сейчас!

Следователь улыбнулся: ой, зря ты так, Игорь Яковлевич, зря! Не надо граждан — даже сильно пьяненьких — этакими погаными словами ругать, обзывать «ползучими гадами». Протрезвеют — запросто могут жалобу в прокуратуру накатать о нарушении социалистической законности. Поди потом отписывайся. Еще и выговор на ровном месте схватишь — бывало и такое.

А между прочим, до объявленного дежурным собрания еще полчаса оставалось.

— Игорь! Я все про списки, про справку…

— Дак это… уже написал! — затолкав задержанного в решетчатый «аквариум», обернулся Дорожкин. — Артачился! Фуражку с меня сбил, гадина. Погоди, оформлю я его по мелкому. А потом и по хулиганке пойдет… белым лебедем! Слыхал, Глот?

— Ну, ты это… командир… Я же не нарочно!

Не такой и пьяный оказался задержанный! И на зону «белым лебедем» плыть не хотел.

— Глотов Илья Вадимович, — понизив голос, пояснил участковый. — Он же — Глот. Из той компании, что в справке. Сейчас я его оформлю, а после собрания и допросить можно будет!

— Так а чего ждать-то? — следователь радостно потер руки: и впрямь повезло. — Давай его ко мне прямо сейчас. Мне-то все ваши собрания до лампочки!

— Хоть кому-то хорошо! — пошутил объявившийся в дежурке Ревякин. — Володь, кое-что есть… Потом почирикаем.

— Та-ак! А ну-ка давайте все живо в ленкомнату! — из кабинета грозно выглянул начальник, майор Вострецов. — Ага… Дорожкин здесь — хорошо! Игнат… Дежурка… Постовые… Ха! Теркин где? Опять, поди, пьяный?

— Так пять минут еще, Иван Дормидонтович, — вступился Ревякин.

— И вовсе я не пьяный! — из приоткрытой двери кабинета техника-криминалиста просипел простуженный обиженный голос. — Фототаблицу вот к протоколу осмотра делаю. И вот тут следы еще дополнительно обнаружились — к идентификации, увы, непригодные.

Услыхав такое, Алтуфьев сразу же сделал стойку, как хороший охотничий пес:

— А почему непригодные-то, Африканыч?

— Туфли парусиновые ты как идентифицируешь? Даже размер — и тот примерно. Сорок второй — сорок третий.

— Постой-постой… — заволновался следователь. — Это ты про старую школу?

— Про нее… — в коридоре появилась тощая фигура криминалиста с фототаблицей в руках. — У Шалькина-то — сапоги яловые, с характерными такими гвоздиками подошва. Ну а у погибшей и у этой еще, Матвеевой, вообще «лодочки». Я тут карандашиком красным отметил — где туфли на парусинку накладываются, а где — наоборот.

— Выходит, был кто-то третий. В одно и то же время…

— Вот уж выводы не мне делать. Но похоже, что так.

— Ладно, потом договорите, — жестко промолвил начальник. — Африканыч, давай дуй на собрание. Ага… Это что еще за чудо?

Из дежурки притащили пьяного Глотова.

— Это ко мне, Иван Дормидонтович, — Алтуфьев быстро схватил задержанного за локоть. Крепко так схватил, будто опасался, что и Глотова майор ничтоже сумняшеся тоже загонит в ленкомнату.

— А! — добродушно улыбнулся начальник. — Работайте, Владимир Андреевич. Если что надо, мы тут.

— Спасибо.

Введя задержанного в кабинет, Алтуфьев прикрыл за собой дверь и указал на стул:

— Присаживайся. Следователь районной прокуратуры Алтуфьев Владимир Андреевич.

— Ой! А мы ничего такого…

— А ты у нас, значит, Глотов… э…

— Точно так! Стало быть, Глотов Илья Вадимович. Ранее привлекался… По сто сорок четвертой… часть два… мопед там это… случайно укатили… А потом, стало быть, — по УДО! Все честь по чести.

— Так, Илья Вадимович… — Алтуфьев строго взглянул на Глотова, так что тот — плечистый, хоть изрядно уже и потрепанный жизнью бугай с квадратной челюстью — вдруг вжался в стул, словно захотел спрятаться, укрыться от этого тяжелого взгляда, сделаться как-то незаметнее, меньше. — Скрывать не стану: времени у нас с тобой мало. Про убийство небось уже слышал?

— Это в старой школе-то? — ханыга изменился в лице. — Начальник! Это не мы. Вот, ей-богу, не мы, клянусь.

— На конюшне в тот день были? — следователь форсировал допрос. — В глаза смотреть! Не врать! Отвечать быстро, кратко. Были? Да или нет?

— Да… нет… То есть были. Но мы не…

— С кем?

— Ну, это… с кем всегда… — облизнув губы, Глотов жалобно посмотрел на стоявший на столе графин. — Попить можно, гражданин следователь?

— Попей. Ах, ты ж в наручниках…

Алтуфьев распахнул дверь:

— Дежурный! Ключи от наручников принесите!

Отомкнув наручники, следователь кивнул на графин:

— Пей. И рассказывай. Итак, с кем?

— Так говорю ж… Стало быть — Ванька Кущак и еще Дебелый… Дебелов Николай. Они щас оба в ауте. Со вчерашнего дня еще.

— Доберемся и до них, — зловеще заверил Владимир Андреевич. — Что пили?

— Так это… стало быть, «четверть» у Шалькина была. С самогоном. Ну, конечно, не полная…

— А что, и повод имелся?

— Да! — Глотов обрадовался. — Был! Был повод. Мы ж не так просто пришли — помогали кровати грузить… ну, на телегу. Кровати-то, ну, сетки панцирные, потом ребята, пацаны, в новой школе разгружали. А уж опосля мы, стало быть, на конюшню-то и пошли. Федор — мужик хороший.

— Ушли когда? — следователь поднял глаза. — Давай-ка со временем теперь определимся. Ну, день был или, может, уже вечер?

— Два с четвертью, — с неожиданной твердостью пояснил задержанный. — У Шалькина часы были. Ой, товарищ следователь…

— Значит, Шалькин упился, уснул. А часы его вы стащили…

— Это все Ванька Кущак!

— Пусть так. А почему самогон не допили? Немного оставили.

— Да что мы, звери, что ли? — Глотов обижено моргнул. — Уж не фашисты какие — точно. Похмеляться-то Шалькину потом чем? Часы — понятно. А тут, стало быть, совсем другое дело… А насчет часов не будет Федор заявлять.

— На, читай протокол.

Часы… часы… Черт побери! Часы же! А почему бы и нет? Вот откуда царапина на левом запястье убитой! Наверняка убийца часики и сорвал. Или — не убийца… Но сорвали же, определенно сорвали. Если так, то ведь должны же эти часики где-нибудь всплыть?

— Прочитал? Пиши: «Мной прочитано, с моих слов записано верно». Распишись. Здесь, здесь и здесь. Ну, все! Теперь — в камеру.

— А в камеру-то, начальник, за что? — испуганно взмолился Глот.

— За что и попался — за мелкое хулиганство.

— А, за мелкое… Это, стало быть, мы завсегда…

В дежурке оставался лишь один помощник — стриженный ежиком сержант из бывших постовых. Сидел себе за пультом да что-то писал.

Препроводив задержанного в камеру, сержант вдруг обернулся, вспомнил:

— Товарищ следователь! Тут вам из Старой Руссы звонили.

— Отку-уда? — неподдельно удивился Алтуфьев. В Старой Руссе у него никого из знакомых отродясь не было.

— Сказали, что еще перезвонят, и телефон оставили — я записал, вот.

Сержант протянул бумажку…

— Спасибо. «Санаторий «Надежда», дежурная по этажу. Для Матвеевой Т. П.», — задумчиво прочел Владимир. — Теперь хорошо бы узнать, кто такая эта Матвеева Т. П.? Матвеева… Матвеева? Так это же… Сержант, у вас по межгороду откуда можно?

— Да хоть с вашего кабинета. Через коммутатор — семерка.

Татьяна Петровна Матвеева. Учитель истории и заведующая школьным музеем. Скорее всего, именно она последней видела практикантку в живых. Кроме убийцы, разумеется. Если не предположить, что именно она и убила! Что тоже могло быть. Правда, как тогда объяснить изнасилование? Сообщник? Тот же Шалькин, к примеру…

— Алло, алло… Коммутатор? Девушка, мне пожалуйста…

Слава богу, с Матвеевой поговорить удалось! Правда, ничего интересного заведующая школьным музеем не рассказала, да и не могла бы: по складывающейся версии, все «самое интересное» как раз-таки произошло после ее ухода. А про то, что в конюшне пили (уходя, женщина слышала пьяные голоса), Алтуфьев и так знал. Тем не менее поблагодарил:

— Спасибо, Татьяна Петровна, что позвонили!

— Так я ж понимаю. Господи, горе-то какое… Если надо будет приехать на официальный допрос — я готова! В субботу.

— Вот и славненько! Буду вас ждать. М-м… — следователь глянул на висевший на стене календарь из журнала «Работница». — Скажем, в двенадцать дня устроит? Ну, вот и договорились. Еще раз спасибо. Да, Татьяна Петровна, случайно, не помните, часы у погибшей имелись? Какие-какие, говорите? «Заря»? С малиновым циферблатом, плоские, позолоченные… И такой же браслет…

Значит, точно — вот откуда царапина на запястье убитой! Ну, точно — часики сорвали. Как он и предполагал! Небось за золотые приняли. Впрочем, «Заря» — вещь качественная, дефицитная. Скорее всего, убийца и сорвал. Тот самый, в парусиновых туфлях? Или все-таки Шалькин?

При обыске в доме подозреваемого никаких женских часиков не нашли, но это еще ничего не значило! Мог спрятать где-нибудь на чердаке, закопать в огороде, продать, наконец, проиграть в карты тем же ханыгам! Искать надо, искать. Еще раз обыск назначить — теперь уж все перевернуть вверх дном: и в доме, и на чердаке, и на огороде. Ближайшее окружение конюха еще раз опросить: не видали ли, случайно, у Шалькина часики «золотые», не предлагал ли купить?

Засунув в печатную машинку лист бумаги, Алтуфьев принялся печатать постановление. Сквозь приоткрытую дверь — жарко! — слышен был весь ход комсомольского собрания — в ленкомнате дверь тоже не закрывали.

— Вот взять старшего лейтенанта Ревякина, — громким голосом распекал начальник Иван Дормидонтович. — Ты когда, Игнат, на газету «Правда» подпишешься? Забыл?! А мне уже из райкома звонили, напомнили. Еще и справились — не жмут ли погоны! А вот вчера как раз разнарядка пришла. О повышении культурного облика советского милиционера. Дорожкин, ты у нас культмассовый сектор! Зачитай!

— Есть, товарищ майор!

По разнарядке от Озерского отделения милиции требовали двух человек — в спортивную секцию, всех — в библиотеку, кто еще не записан, не менее трех каждый месяц — на лекции общества «Знания» и одного — в танцевальную студию.

— Вот ты, Дорожкин, в танцевальную студию и пойдешь! — сурово припечатал начальник.

— Товарищ майор! У меня же дела…

— У всех дела, Дорожкин! Но… Партия сказала — надо, комсомол ответил — есть. Остальные… — майор сделал многозначительную паузу. — Остальные все — в библиотеку! Сегодня же!

— Так закрыта она уже, товарищ майор.

— Тогда — как откроют! Потом мне доложите, лично!

Сразу после собрания, как и обещал, к следователю заглянул Ревякин. Ухмыльнулся, вытащил из кармана блокнот:

— Значит, по этим всем чертям. Ну, которые с убитой шуры-муры крутили.

— Давай-давай! — обрадованно потерев руки, Алтуфьев угостил опера сигаретой. — Ну, что там у тебя?

Закурив, Ревякин выпустил дым в приоткрытое окно, забранное снаружи решеткой:

— Замятин Михаил — не при делах, как и жена его Валентина. В день убийства оба находились на работе, на полевом стане. Там же обедали. Он — тракторист, она — рабочая открытого грунта.

— Ясно…

— Виталий Федорович Катков, счетовод колхозный… — Игнат неожиданно хохотнул. — Я тебе скажу, тот еще тип! Тридцать восемь лет, до сих пор холостой, женат никогда не был, что для деревни, сам понимаешь, ненормально. Выглядит на все пятьдесят — сутулый, с лысиной, но каждую субботу — на танцах в клубе!

— Так танцевать любит?

— Девок молодых щупать он любит, вот чего! — стряхнул пепел опер. — Не раз уже Дорожкину жаловались. А по зиме так и сами морду набили. Ну, счетоводу — девки. Надоел, видать. Так вот, он и погибшую Лиду не пропускал. На первое мая всю облапал да еще ущипнул за попу… Так она ему пощечину влепила — при всех!

— Вот молодец! — Алтуфьев одобрительно присвистнул и хлопнул себя по коленкам. — Так это же — мотив. Оскорбился, затаил зло и…

— Не, Володь, не он это. Алиби. Катков весь тот день проторчал в конторе — готовил авансовый отчет. Это все видели.

— Жаль… Что ж, пусть Дорожкин профилактирует.

— Особо-то не попрофилактируешь: председатель за Каткова — горой! Специалист, говорят, отменный. Где еще такого счетовода найдешь?

Ревякин затушил окурок в фаянсовой пепельнице с отбитым краем и продолжил:

— Чудаков Иван, механик из гаража. Тоже немолод уже. Вдовец. Но у того интерес другой…

— В смысле?

— В прямом. Он французским языком увлекается, с довойны еще. Вот на этой почве с убитой и сошлись. Соседи говорят — общались вполне уважительно. Чаще даже в читальном зале встречались. Да и алиби у Чудакова имеется.

— Весь день на работе?

— Нет. Отгул брал. Ездили со сватом на рыбалку. В Койволу на мотоцикле ездили, на трофейном БМВ свата, Потапова Ефима Палыча, колхозного бригадира. В Койволе заезжали в чайную — по стакану водки выпили.

— Что ж без своей-то водки на рыбалку? — удивился Алтуфьев.

— Так свою-то, думаю, под ущицу берегли. А потом захотелось еще.

— Так ты в Койволу, что ли, смотался?

— Звонил, — опер потянулся. — Из твоего списка двое остались. Константин Хренков и Копытин Виктор. Те, что месяц назад на танцах подрались. Говорят, из-за убитой.

— Что, сильно подрались?

— У обоих — легкий вред здоровью. Дорожкин отказняк вынес — в связи с примирением сторон. Копытин уже две недели как на северах — в Котлас на все лето завербовался. А Хренков… этот третий день дома не ночует!

— О как!

— Мать говорит: горюет очень. Ну, из-за убитой… В «Заре» — это винно-водочный наш — водку вчера брал. Василиса, продавщица, сообщила: в шалаше отлеживается. На озере у него где-то шалаш, для рыбалки. А сегодня на танцы собрался.

— Это тебе тоже продавщица поведала?

— Она. Да и вообще, Хренков, как с армии в апреле пришел, ни одних танцев не пропустил. На «точке» где-то в Заполярье служил, видать, по девкам соскучился. А к убитой он чувства испытывал. Если Василисе верить. Да не только она так говорит — вон и завклубом тоже.

Алтуфьев покачал головой:

— Хороши чувства! Ну, напиться с горя — это я еще понимаю. Но чтоб на танцы…

— Так чтоб драку учинить! Именно с этой целью… — Опер вдруг улыбнулся. — Послушай, Володь. Так, может, мы его там и возьмем, а? На танцах-то…

— Уж лучше бы на подходе к клубу… Вообще я — за! — следователь подвинул поближе машинку. — Сейчас вот постановление закончу, и поедем.

— Не, лучше пешком. Если на машине — полклуба разбежится. Тем более мотоциклом трещать! Хотя Дорожкин со старшиной все равно собирались. Так что можем и с ними… Володь! — невольно заглянув в постановление, Ревякин вдруг хлопнул себя по лбу. — Это ты на судебно-психиатрическую экспертизу печатаешь?

— Ну да.

— Шалькина в Тянск повезешь?

— В Тянск, в психушку, — закрыв сейф, обернулся Алтуфьев. — Ты чего хотел-то?

— Да понимаешь, на заочном учусь в Ленинграде… — оперативник пригладил волосы рукой. — Через неделю на сессию. Мне б это… учебник хоть какой почитать. Ты бы не мог — в библиотеку? В нашей-то ничего на эту тему нет.

— И не надо ни в какую библиотеку, — со смехом заверил Владимир. — Юридическая литература, друг мой, чай, и у меня найдется. «Советское уголовное право» подойдет? Меньшагина и Вышинской.

— Спрашиваешь!

Радиола в клубе была солидная — «Дайна». Да еще к ней Максим присоединил по особой схеме большие динамики, списанные из кинобудки, потому звук стал что надо! Кроме радиолы и пластинок еще имелся и магнитофон. Старый, он все время капризничал, а магнитную головку приходилось постоянно протирать одеколоном. Тем не менее как-то выкручивались, когда не было духового оркестра.

А вот когда был, тогда — да! Но это по праздникам только — оркестр. Нынче же, как всегда, — радиола: «Бабушка, научи меня танцевать чарльстон»! Ну и подпольные буги-вуги…

Компанию приблатненных парней Макс заметил сразу же, как только пришел. Сидели на скамейке у танцплощадки, курили. Не очень-то взрослые — лет по четырнадцать-пятнадцать, — но уже много чего о себе думающие.

Длинный, с начесанным коком на голове, в синих зауженных брючках — Леха Кошкин из девятого «А», нынче перешел в десятый. Ботинки на «манной каше» — где только такие взял? — модная курточка на застежке-«молнии», с кокеткой и накладными карманами. Такие курточки в Москве называли «ленинградками», а в Ленинграде — «московками». Еще «хулиганками» звали. Не то чтоб стиляга, а так… около. Но любил, чтоб его звали Алексом.

Рядом — совершенная противоположность: коренастый, стриженный ежиком второгодник Курицын, одетый всегда одинаково — старые широкие штаны и серая бесформенная рубаха, больше напоминавшая тюремную робу. Круглое, ничего не выражающее лицо.

На самом краю скамеечки примостился Митька Евсюков, по кличке Дылда. Лет ему было где-то семнадцать, школу бросил, работал на каких-то складах — или, скорее, числился. Тельник, широкие штаны, блатная кепчонка-«лондонка» — предмет зависти всей малолетней шпаны. Узкое, вытянутое, как у лошади, лицо, тонкие злые губы, постоянно искривленные в недоброй ухмылке. Говорили, что Дылда всегда носит при себе финку. Правда, порезанных никто не видел, но… слухи ходили.

Компашка эта — или, лучше сказать, кодлочка — в ожидании танцев занималась своим обычным делом: курили, щелкали семечки и задирали проходивших мимо девчонок. Точнее, задирал Кошкин — Алекс и остальные тупо ржали, лишь иногда вставляя колкие, по их мнению, замечания.

— О, сма-арите-ка, какая фифа! — Кошкин всегда га-аварил «по-московски», старательно растягивая «а-а». — А ножки-то ничего, а?

— Фу ты, ну ты — ножки гнуты! — сквозь зубы процедил Дылда.

Вся компания дружно загоготала. Девушка тут же ускорила шаг.

— Вот это булки! Ой, сма-арите, паца-аны, хто ето? Ето ж Ленка Тяпкина! Одноклассница… Лена, что не здороваешься?

— Ну, привет…

Тяпкина была не одна — с высоким красивым парнем.

— Ой, Миха! Ты что, с Ленкой, что ли? Ой, отстань! Она знаешь какая фифа? Точно тебе не пара.

Парнишка, однако, оказался не из боязливых:

— Да уж как-нибудь сам разберусь!

— Ой, глядите-ка, он разберется! Ты слышал, Митя? А может, ему помочь? Миха! Давай вместе разберемся — что за фифа-то? Платье пусть снимет, а мы поглядим!

— Пойдем, Миш… — девушка поспешно увела своего ухажера к кассе. — Нам два билета, пожалуйста.

— Четыре рубля! Ой, извините — сорок копеек. Все никак к новым деньгам не привыкну.

— Ха, Макс! — заметив Максима, Кошкин приподнялся с лавки. — На-аше вам с кисточкой! Что, замутим рокенрол сегодня?

— Если бригадмильцев не будет — замутим, — пообещал Макс.

— А что ты так их боишься-то, а? — компания вновь загоготала.

— Мошникова Ваньку не видали?

— Мошку? А зачем он тебе? Может, он сегодня и будет, мы ж его не па-асем.

Сплюнув, Максим кивнул контролерам и быстро прошел к сцене.

— Сма-арите-ка — на халяву! — тотчас же прокомментировал Алекс.

— Нам так не жить!

Зазвучала музыка — медленный танец. Закружились пары. Девушки в крепдешиновых платьях и модных блузках, парни — в белых рубашках. Все — от шестнадцати и старше. Были даже совсем взрослые, и даже много. Этих компашка Дылды не задирала. Боялись. Механизаторы — парни крепкие: ежели что, могут и в морду — не заржавеет!

Поболтав с завклубом, молодым парнем лет двадцати пяти, звали его Сергеем, Максим направился к выходу. После гибели Лиды танцевать ему ни с кем не хотелось, да еще нужно было перекинуться парой слов с гопниками — узнать, где же все-таки Мошников?

Медленный танец кончился, начался быстрый:

Нам бы, нам бы, нам бы, нам бы всем на дно,

Там бы, там бы, там бы, там бы пить вино!

Кодлочка песенку оценила:

— О, стиль! Айда!

Дылда с Алексом тут же бросились на середину танцевальной площадки, где принялись выделываться «стилем». На скамейке остался один второгодник Курицын. Танцевать он не любил, не умел, да и вообще — стеснялся. А вот позадираться да зубы кому-нибудь выбить — это не худо! За тем ведь, собственно говоря, и пришел.

«Как же его зовут-то? — на ходу мучительно припоминал Макс. — Ваня? Валя? Игорь? Нет, не Игорь… Но как-то так, похоже… Гоша — во!»

Что ж, именно для такого случая Максим и припас пару сигарет. В чайной купил, там продавали поштучно.

Подошел, присел на скамеечку:

— Угощайся, Гош. Спички есть?

— Дак это… есть, во…

Оба закурили. Макс едва не закашлялся — не курил, спортсмен все-таки.

На дальней скамейке у трансформаторной будки, свесив голову, сидел, или скорее дремал, парень в грязной белой рубахе и расстегнутой модной куртке-«ленинградке», почти такой же, как у «стиляги» Кошкина, только не на «молнии», а на трех больших пуговицах.

Парня Максим знал. Да его тут все знали — Хренков Костя. Недавно из армии. На Севере где-то служил. Сейчас вот в колхоз устроился, техником или шофером. А еще говорили, будто Хренков был влюблен в Лиду… Лидию Борисовну. Прямо проходу ей не давал!

Молодой человек поморщился — и придет же такое в голову! Усмехнулся, искоса глянул на Курицына:

— Я, вишь, хотел у Ваньки Мошникова лампы для радиолы спросить. Не знаешь, есть у него?

— Не-а, не знаю. Ваще Ванька — парень злой!

— Да мне пофиг, злой он или добрый. Мне бы лампы.

— Приемник хочешь делать? — выказал некоторое понимание Курицын.

Макс кивнул:

— Да. Не знаю, выйдет ли.

— А Ванька сейчас на Школьной, поди. — Подумав, второгодник выпустил дым. — С мальками своими. Хаза там у них! За ямами. Ну, где картошка.

— Вот спасибо, Гош! Пойду гляну. Бывай!

Не то чтобы Максиму так уж сильно был нужен Мошников вот прямо сейчас. Просто что-то неспокойно стало на душе. Женька-то запросто могла эту малолетнюю компашку отыскать — вот прямо сейчас, еще ведь не поздно. Разыщет да вопросы начнет задавать — кому понравится? Тем более Мошников и впрямь парень злой, завистливый и злопамятный. Любитель тех, кто послабее, унизить. А Женька ведь слабей! И сам же рассказывал, что они там с девчонками делают.

Покинув клуб, Максим свернул на лесную дорогу. Так было быстрее до Школьной, напрямик, многие этим путем и ходили… вот хотя бы встретившийся на пути почтальон, дядя Слава Столетов. Он, кстати, где-то там же, на Школьной, жил, в двухэтажном деревянном доме.

— Еще раз вам здрасьте, дядя Слава! Что, решили тряхнуть стариной? Так фокстроты уже не танцуют!

— Ничего! Мы и стилем могем!

Да, почтальон на танцплощадку заглядывал часто. Как и многие в его возрасте. Польку под баян танцевали, вальсы, падеспань. А какой у него возраст-то? Да пес его знает. Лет пятьдесят, наверное, или сорок. В общем, старик, пожилой уже. А свободных женщин примерно такого же возраста — море. Мужей-то на фронте поубивало…

— Дядь Слав, вы по пути, случайно, Женьку Колесникову не встречали? Ну, девчонку, что у колодца была?

— Не, не встречал, — подкрутив усы, почтальон весело рассмеялся: — А что, должен был?

— Ну… не знаю.

— Ты мне вот что лучше скажи: Котьку Хренкова давно не видал? А то письмо ему заказное, срочное. Зашел домой — его нет.

— Так тут он, у трансформаторной будки. На лавке сидит.

— На лавке, говоришь? — обрадованно переспросил Столетов. — Вот я ему письмишко-то и вручу! Чтобы потом сто раз не бегать.

Между тем быстрый танец сменился медленным вальсом. Вальс заказал Хренков. Проспался на лавочке да, благополучно купив в будке билет, сразу подошел к сцене, где радиола, магнитофон, пластинки… и распоряжавшийся всем этим заведующий.

Обдав перегаром, попросил вежливо:

— Серый, медленную поставь. Ну, вальс там какой-нибудь или что там… Желательно — погрустнее.

— Вот, «Блак тромбоне». Французская! Из Ленинграда недавно привезли, еле достали! Какой-то Серж Гейнсбур. Кто такой — не знаю, но поет хорошо, не хуже Монтана. Ставить?

— Давай…

Снова закружились пары.

Сам Котька не танцевал. Уселся на траву, прислонился спиной к сцене, достал из кармана початого «малька», допил единым глотком. Посидел, помотал головой…

— Сергей Иваныч! — после окончания танца у сцены возник Алекс Кошкин. — А рок-н-ролл слабо? Бригадмильцев нету.

Комсомольцы из бригады содействия милиции (бригадмильцы) были люди серьезные и никаких музыкальных эксцессов не жаловали. Как и стиляг. К слову сказать, в больших городах стиляги к тому времени уже повывелись, а вот здесь, в провинции, еще остались, и даже только еще начинали входить в моду.

— Хм… рок-н-ролл…

— Че, нету?

— Да есть… Билл Хэйли. Сейчас…

Вытащив самопальную пластиночку на костях, заведующий поставил «Рок вокруг часов». Кошкин тут же принялся кривляться, нелепо дергаясь и размахивая ногами. Собственно, он один только и танцевал, все остальные не рисковали. Мало того, начали возмущаться!

Первым был Костя Хренков, уже в умат пьяный:

— Серый, ну просил же медленную…

— Так ставил уже…

— А че? Рок-н-ролл не танцуем? — вылупился Алекс. И сразу же нарвался на удар…

Котька Хренков еще до армии слыл парнем резким. Тем более боксом когда-то занимался, не все еще позабыл. Хотя на вид — этакий птенчик. Щуплый, как цыпленок. Еще и челочка блондинистая, и совершенно девичьи ресницы. Не парень, а… соплей перешибить!

— Ми-и-и-ть! Наших бью-ут! — схватившись за скулу, истошно завопил Кошкин.

К пьяному тотчас подскочил Дылда, а за ним и Курицын.

— Милиция-а! — заорала какая-то женщина.

Несколько дюжих мужиков соизволили обратить внимание на буянов.

— Нет, — обернувшись к Курицыну, цыкнул Дылда. — Тут нам не катит. Э, Котька! Пойдем, выйдем, что ли?

— Да пошли!

Хренкову явно хотелось подраться! Он с охотой зашагал следом за кодлочкой, по пути бросив на землю модную свою курточку. Хорошо, кто-то подхватил да повесил на спинку скамейки.

Между тем драчуны завернули за клуб, к уборной. Там и начали. Первым ударил Хренков — вырубил хуком слева подвернувшегося под руку Курицына. Тот так кувырком и полетел!

Кошкин опасливо держался подальше и лишь подначивал:

— Дай ему, Митя, дай! Покажи, где раки зимуют!

— Ну, давайте, давайте! — Котька уже, кажется, протрезвел и даже хлопнул в ладоши. — Хотите — по одному. А хотите — все разом. Подходи, отоварю!

Видя такое дело, Дылда выхватил финку. Махнул!

— Щас посмотрим, кто кого отоварит!

— Дылда, ата-ас! — благим матом вдруг заорал пришедший в себя Курицын. — Атас, пацаны! Милиция!

Глава 5

Озерск,

начало июня 1963 г.

Сразу за Школьной улицей начинался лес. Ельник, сосны, осины. На склонах холмов рассыпались мелкие цветки земляники, чуть выше, в тени деревьев, — черника с брусникою. Пойдут скоро и ягоды, и грибы, ходить далеко не надо — только успевай, не ленись. Кто рано встает, тому Бог подает.

На пологом холме в ельнике, сразу за огородами, располагались выносные погреба, называемые просто «ямы». Почти вся улица была в двухэтажных, барачного типа, леспромхозовских домах. Личный подвал-погреб устроить было сложно, а на огороде — жалко земли, которой после постановления любимой партии об ограничении приусадебных участков и так осталось мало. Вот и копали погреба неподалеку, в лесочке. В каждом доме — четыре квартиры, а всего домов — с полдюжины будет, вот и «ям» — много. А то ведь картошку где хранить прикажете? В сарайке, в дровянике, — померзнет, а дома, в тепле, — сгниет. Вот погреба и пригождались. Просто копалась обычная яма, обшивалась толстыми досками, сверху ставилась небольшая — шалашиком — будка, в ней дверь и навесной замок, чтоб кто попало не лазил!

В дни войны в этих местах были укрытия от бомбежек — «щели», артиллерийские капониры, землянки. Этого добра с тех огненных лет в лесу оставалось множество. Вот одну из таких землянок и приспособили под собственный «штаб» ребята из компании Ваньки Мошникова. Не одни они — подобных «штабов» по лесам много было, каждая ребячья компания ревниво охраняла свое убежище, держала его втайне.

Старшеклассники такими делами не занимались — уже неинтересно было. Землянки обустраивал народ помладше, классов из пятых-шестых. В казаки-разбойники играли, в «немцев и партизан». Разрушить чужой «штаб» — милое дело, дело чести, доблести и геройства. Потому компашки друг за другом следили и место своего «штаба» охраняли строго. Частенько брали «языков», все честь по чести — завязывали им глаза да неподалеку, в старом карьере, «пытали»: зимой напихают снега за шиворот, летом — настегают крапивой. Неприятно.

О таком вот штабе Ваньки Мошникова Женька узнала от третьеклассника Вовика из своей подшефной «звездочки». У пионеров звенья были, а у октябрят «звездочки» — по пять человек. Даже книжка такая была «Командир звездочки», Женя читала.

Солнце садилось, над вершинами сосен играли золотистые сполохи. Темнело нынче поздно, и высокое небо долго оставалось светлым. Дневная жара немного спала, сразу же активизировались комары, слепни и прочая кровососущая сволочь. Девочка даже пожалела, что не переоделась, — так в платье и пошла. Ноги, плечи и руки голые — кусай не хочу!

Пройдя по лесной дорожке до старой водонапорной башни, Женька свернула на холм, к ямам. Где-то невдалеке, между ямами и карьером, и находился «штаб». Именно так говорил Вовка.

Встав между соснами, девушка огляделась. Ну, вот они — ямы. Там вот — карьер… Значит, теперь — по южному склону. По южному… хм… а знает ли Вовка, где юг?

Женька ойкнула — едва не упала, сильно зашибла ногу об упавшее дерево. Постояла немножко, прошла чуть ближе к карьеру, осмотрелась. Пошла дальше, того не замечая, что за ней уже давно наблюдает пара внимательных глаз.

Ага! Девушка засмеялась, увидев особую примету — старую катушку от проводов. Большая! Ее вместо стола можно приспособить — многие так и делали. На огороде, конечно, не дома же. А еще…

— А ну стой! — прозвучала властная команда. — Женька на секунду опешила, не зная, что делать. — Стой, кому говорят!

Из-за можжевельника прямо на нее вдруг выскочили двое парней, на вид — лет по двенадцать-тринадцать. Один — здоровый, толстый, с круглым, каким-то поросячьим лицом и белобрысой, падающей прямо на глаза челкой. Второй, наоборот, — длинный и тощий, стриженный почти наголо. Узкое вытянутое лицо, большие оттопыренные уши… Оба одеты одинаково — треники, кеды, рубахи. У толстого на руке — часы.

— Ага, попалась! — Парни схватили девчонку за руки и как-то нехорошо засмеялись: — Попалась! Ну, теперь держи-ись.

Эх, вот ведь угораздило! Девушка закусила губу: ну, точно — Горемыка! На ровном месте себе приключений нашла.

— Шныга, куда ее? В штаб? — не отпуская Женьку, деловито справился толстяк.

Лопоухий Шныга покусал тонкие губы и отрывисто кивнул:

— В штаб! Командир пусть решает.

— А ну шагай! — толстяк больно пнул девочку под колено.

Женька дернулась:

— Никуда я с вами не пойду!

— Пойдешь! — недобро ухмыльнулся Шныга. — Иначе прямо здесь изобьем. Будешь знать, как подглядывать! По мордасам врежем — поняла?

— Да что с ней разговаривать?

Толстяк потащил Женку за руку прямо через колючие кусты.

— Платье порвете, дураки!

Девушка поначалу упиралась, но скоро поняла — бесполезно. Толстяк пер, как танк! Длинный едва поспевал сзади, подгоняя пленницу чувствительными тумаками.

Женька не плакала — ругалась и гордо сопела. Хотя и ноги уже все были в царапинах, и платье порвалось на подоле.

— Ничего-о! Попадет еще вам! Ох, попадет!

Шли недолго. За кустами вдруг показалась небольшая полянка и… самый настоящий блиндаж — с бревнами вместо крыши! Вероятно, это и был «штаб». Возле блиндажа горел небольшой костерок. Рядом, на старом пне, сидел коренастый пацан с короткой стрижкой и деловито раскуривал папиросу.

«Мошников!» — узнала Женька.

— А, пионерочка! — пацан ее тоже узнал.

Нет, раньше они с ним не встречались, как, кстати, и со Шныгой, и с толстяком, вместе в одной компании не играли, и, как бы сказали в старые времена, — представлены друг другу не были. Но как все примерно одного возраста школьники, друг друга знали, по крайней мере в лицо.

— Вот, Вань, шпионку поймали! — горделиво похвастался Шныга.

— «Штаб» наш искала, зараза! — дополнил толстяк. — Ходила тут кругами, высматривала…

— Да ничего я не высматривала! Я вообще в эти игры не играю, я…

— Заткнись! — Шныга хлестко ударил пленницу ладоннью по губам. Не до крови, но обидно и больно!

Женька шмыгнула носом, но сдержалась, не заплакала. Перед этими-то козлятами? Вот еще!

— Молчи, пока не спрашивают, — закурив, Мошников поднялся на ноги и, подойдя к девочке, выпустил дым прямо ей в лицо.

— Да пошел ты! — пленница дернулась… и тут же получила удар под дых! Скрючилась, злые слезы полились по щекам…

— Плачь, плачь, — удовлетворенно протянул Мошников. — Сейчас еще пытать тебя будем. Как шпионку! Давай ее к дереву! Шныга, за крапивой к оврагу слетай.

— О! Это я сейчас!

Заломив пленнице руки, привязали к смолистой сосне старой грязной веревкой.

— Платье испачкали, гады! Отвечать будете!

— Ответим.

Мошников криво улыбнулся и вдруг, запустив руку Женьке за пазуху, принялся лапать грудь!

— Т-ты… что делаешь?!

— А титьки-то есть уже… Правда, маленькие, — ухмылялся мучитель.

Толстяк радостно засопел:

— Вань, а можно мне?.. Можно мне тоже потрогать?

— Дак кто не дает? Она даже рада будет…

Закусив губу, Женька закрыла глаза — было противно и горько. И еще — очень обидно от осознания своей полной беспомощности.

Тут подоспел Шныга с крапивой. Пленнице задрали подол, ожгли по бедрам.

— Ой, Вань, ой, не могу! — громко захохотал лопоухий.

— Вам же… это с рук не сойдет! — сквозь рыдания угрожала девчонка.

Мошников неожиданно осклабился и взял пленницу за подбородок:

— Очень даже сойдет! С Веткиной и еще кое с кем сошло. Мы же тебя не насильничаем, а так, пытаем… ты сама с нами решила поиграть. Тебе ведь самой приятно! Молчать не будешь — мы школе расскажем. Все расскажем, всем… И мильтонами нас не пугай. Что мы с тобой делали-то? Просто в шпионов играли. Сама же к нам пришла… Верно, парни?

— Ага! — радостно подхватили Шныга. — Слышь, Вань, а давай ее совсем разденем!

— Давай!

— Толстяк, подмогни…

Женька зарыдала в голос:

— Не-е-е-ет!

Услыхав крик, Макс прибавил ходу, потом побежал… Вот ведь — все-таки попалась! Говорил же… Ну, что уж теперь. Теперь выручать надо.

— Ах вы, сволочи!

Лопоухого он ударил с разбега ногой. Толстяка тут же двинул локтем в скулу, а вот Мошникова основательно приложил прямым в челюсть!

Длинный Шныга сразу же ударился в бега — только пятки в кустах засверкали. Толстяк после очередного удара осел под дерево и заплакал. Мошников же поднялся с земли и сплюнул:

— Не знал, что она — твоя краля. Извиняй. Сама нарвалась.

— Ах сама?

Еще удар! Ногой в челюсть, а потом ногой еще, еще, еще… Выбить кастет! Еще ударить! Убить! Растоптать к черту проклятого смрадного гада!

И убил бы. Хорошо, Женька помешала, подскочила, схватила за руку:

— Хватит, Макс! Остановись!

Опомнившись, Максим обернулся…

— Да у тебя кровь на губе! Ах ты, гнус!

Мошникову, несомненно, досталось бы еще… Кабы он не сообразил дать деру по примеру своего лопоухого товарища.

А вот толстяк так и рыдал под деревом! Видать, был в шоке.

Макс присел рядом:

— А ну, хватит ныть! Говори, кто такой? Кажется, я тебя в школе видел.

— Не бей! — перестав хныкать, толстяк закрыл руками лицо. — Не на-адо! Мы играли просто… Она сама… пришла. Шпионила. А я… мы… меня Владиком звать. Я в пятом «А» учусь… в шестом уже… Не бей!

— Не ту ты компанию выбрал, Владик, — Женька пришла в себя на удивление быстро. И тут же вспомнила, зачем она сюда явилась. — Я вообще-то поговорить пришла.

— П-поговрить? — Владик испуганно уставился на девчонку.

— Ну да, спросить хотела… — быстро, словно сами собой, высохли слезы на Женькиных щеках, истерика прекратилась, вернее — была отложена на потом. Сейчас главное — дело. Иначе все, что только что случилось, весь этот гнусный кошмар — зря.

— Это вы в «чижа» у старой школы играли? — быстро спросила Женька. — В тот день, когда Лидию Борисовну убили?

— Ну-у… не помню…

— Вспоминай! — Макс отвесил толстяку смачного «леща». — Недавно ведь совсем было.

— Да, мы там всегда играем, — закивал Владик. — С мелкими. Когда Ваньки нет. А когда Ванька — здесь, в «штабе».

— «В шта-абе»! — передразнил Макс и зло прищурился. — Поубивать бы вас всех за такие дела.

— Да мы не хоте-е-ли, — опасливо косясь на Женьку, заканючил толстяк. — Мы и вправду думали — шпионка. Геньки Смирнова команда — рядом. Они у Дома пионеров обычно шатаются, давно хотят наш «штаб» сжечь — завидуют! Вот мы со Шныгой и подумали — шпиона послали. Шпионку…

— Сам ты шпион! — не выдержала Колесникова. — Ка-ак двину сейчас! Платье еще разорвали, сволочи дефективные. Чем теперь зашивать? Где я такие нитки возьму?

— Я-я… принесу н-нитки… — неожиданно заверил «дефективный». — У меня сестра в бытовых, закройщица… Я принесу.

Максим хмыкнул:

— Принесет он… Вспоминай давай! Кого видели?

— Парень был на мопеде… или мужик… длинный такой, в кепке, в плаще…

— Так полгорода ходит, — хмыкнула Женька. — Лица не видел?

— Не. Он спиной стоял. Да я и не присматривался — за палочками бегал, водил. А мопед — помню. Обычный, как велик, только с мотором. Темно-серый такой. Как у почтальона нашего, дяди Славы.

— Так, может, это почтальон и был? Он же везде с почтой своей ездит.

— Не. У дяди Славы багажник сзади, а у этого — нет.

— Та-ак… — Женька присела на корточки рядом с Владиком. — А теперь припомни — точно это тот день был? Ну, когда…

— Да точно! Мне тогда еще от матери чуть не попало. За то, что поздно пришел. А потом тетя Вера зашла за солью. Она про убийство и рассказала. Вот мать про меня и забыла.

— Теперь с временем определимся, — не отставала Колесникова. — Вот когда ты этого, на мопеде, видел, это утро было, или обед, или вообще ближе к вечеру?

— Три часа сорок минут, — толстячок неожиданно улыбнулся. — Ну, без двадцати четыре.

Юные следопыты удивленно переглянулись:

— Откуда такая точность?

— Так у меня же часы, вот! «Победа»! — вытянув руку, похвастался пухлик. — Дядька родной в мае подарил, на день рождения. Я все время на них смотрю — точные! Вот тебя, например, мы со Шныгой в восемь шестнадцать заметили. Сучьями хрустела, как медведь!

— Сам ты медведь… Так! — Женька вдруг покусала губу. — Ты про какого-то Геньку говорил? Ну, что компания у него у Дома пионеров ошивается…

— А, да! — охотно вспомнил Владик. — Генька Смирнов из шестого «Б». Завистливый, черт! Он бы давно наш «штаб» нашел и сжег, да Ваньку боится.

— Мошникова?

— Его.

* * *

Общими усилиями собравшихся на танцплощадке пьяного хулигана Котьку Хренкова водворили-таки в КПЗ.

— Вот ведь гад, еще артачится! — громко возмущался Дорожкин. — Игнат, мне его на себя записать?

— Ну да.

— Отлично! Прям сейчас протокол и составлю. Сразу за весь месяц показатели сделаю.

— Все «палочки» считаете, — усевшись на подоконник, усмехнулся Алтуфьев.

Опер хмыкнул:

— А у вас не так?

— Везде так, — покивав, следователь вытащил сигареты. — Система. Кури, Игнат… Игорь, ты будешь?

— Не, бросаю.

— Молодец, — уныло похвалил Ревякин. — Недаром — культмассовый сектор. Кстати, не забудь записаться в танцевальный кружок.

— А ты — в библиотеку. И на газету «Правда». Так… — положив перед собой листок желтоватой бумаги, участковый посмотрел на помощника дежурного, усатого старшину. — Степаныч, там у него что в куртке-то?

— Как раз досматриваю… Ключ белого металла, кошелек… рубль и два пятака… Не густо… Опа!

— Что там такое? — Разом поинтересовались все.

— Часики женские! Похоже, золотые.

Ревякин подошел к решетке КПЗ:

— Хренков! Про часики слышал? Откуда дровишки?

— Не мое это!

— Давай колись, у кого подрезал? Все равно ведь найдем.

— Погоди-ка! — бросив недокуренную сигарету в жестяную банку, Алтуфьев соскочил с подоконника. — А ну, что за часики? Дай-ка сюда. Ага… Плоские, позолоченные, марки «Заря», производства Пензенского часового завода. Малиновый циферблат… Точно такие имелись у гражданки Лидии Борисовны Кирпонос, недавно убитой.

— Лида-а! — задержанный закричал, завыл даже, заколотил в обитую железным листом дверь, сбивая в кровь руки. — Лида-а!

— Откуда часы, спрашиваю? — снова напомнил опер.

— Говорю же, не знаю!

— А как в твою куртку попали?

— Подбросили. Ну, командир, — точно не мое! Ну вот честное слово. А Лиду я любил, да…

— Поговорим? — переглянувшись с Ревякиным, предложил следователь. — Или ты трезветь еще будешь?

— Не, начальник! Протрезвел уже. Протрезвел.

Хренков и впрямь держался вполне вменяемо. Поплакавшись «за Лиду», даже вспомнил, что куртку-то перед дракой он снял… вот только не помнил, куда бросил.

— Добрые люди на скамейку повесили, — усмехнулся Игнат. — Потом нам передали.

Алтуфьев насторожился:

— А кто именно передал?

— Да там много народу было… — задумчиво протянул оперативник. — Хотя установить можно. Дорожкин поможет.

Распахнув дверь, Ревякин громко покричал в коридор:

— Дорожкин! Игорь! Кто куртку передал?

— Да теперь уж поди вспомни, — участковый выглянул из дежурки. — Там народу было! А! Так завклубом и передал — Серега.

— Надо будет его допросить, — мотнув головой, следователь повернулся к задержанному: — Значит, как данные часики оказались у тебя в куртке, ты не знаешь?

— Так сказал же — нет! Ну, командир… Ну вот ей-богу, честное комсомольское!

— Комсомолец, а Бога поминаешь! Не стыдно? Ладно… В камере пока посиди… Дежурный!

Выпроводив Хренкова, опер плотно закрыл дверь:

— Володь, кажется, мы что-то лишнее сейчас делаем. Обвиняемый-то у нас есть — Шалькин! Железный. Там и отпечатки пальцев, и все…

— Так, а часы теперь куда девать прикажешь? — возразил Владимир Андреевич. — Сейчас оформим протоколом выемки и будем к делу приобщать. Так что Хренков?

— Ну… — Ревякин задумался. — Думаю, он в школу случайно зашел. Ну, искал свою Лиду… Вот и нашел. Убитой! А часики прихватил на память.

— Но ведь он ничего такого не говорит!

— Так стыдно же — ясно дело. Ничего, протрезвеет — скажет.

— А если это он, а не Шалькин? — выйдя из-за стола, Алтуфьев достал сигаретную пачку. — Теперь придется еще раз все проверять. А времени-то осталось мало! Не успею — начальство с меня семь шкур спустит. Экспертиза эта еще… Черт! Полдня терять, это как минимум.

— Ты когда едешь-то?

— Завтра.

— Про учебник не забудь! А я пока Хренкова проверю. Так, без протокола. В рамках уголовного дела опрошу.

Генька Смирнов оказался обычным мальчишкой, выглядевшим на свои тринадцать. Веснушки, рыжеватый чуб, нос картошкой. Зеленовато-серые глаза смотрели на мир с хитроватым прищуром.

Колесникова отыскала его на следующий день утром. Да и искать-то особо не надо было — Генька вместе с половиной своего класса проходил трудовую практику здесь же, в школе. Таскали и красили парты, подновляли стенды, аккуратно стопкой складывали стенные газеты — для пионерского архива.

— Ген, стенд помоги снять, — Женька начала издалека, с хитрости.

Помочь Смирнов не отказался, он вообще, похоже, был добродушным малым, если его не трогать.

— Ты сама-то не лезь — тяжело, — первым делом Генька отогнал девчонку от стенда. — Я сейчас пацанов позову. Эй, сюда давайте!

Тут же стенд и сняли. Смирнов обернулся:

— Куда нести-то?

— Да хоть в пионерскую, — повела плечом Женька. И тут же спохватилась: — Ой, я сейчас барабаны уберу с горнами. А вы пока к стеночке прислоните.

— Чего еще? — парнишка пригладил чубчик. — Ты говори, если надо.

Девушка покусала губы:

— Да есть она просьба к тебе… Ты ж у Дома пионеров живешь?

— Ну, — подозрительно прищурился Генька. — Допустим, живу. И что?

— Я хотела у Аркадия Ильича, заведующего, приемник попросить на вечер. Ну, у нас гости будут. Вот думаю — даст ли?

— Не знаю, — Генька почесал затылок. — Наверное, даст. Он вообще-то мужик невредный. «Спидолу» хочешь спросить? Так он ее уже давал кому-то.

— Давал? — насторожилась Колесникова. — Откуда ты знаешь?

— Видел. Мужик какой-то в Дом пионеров потом приносил. Я видел, как край «Спидолы» из сумки торчал.

— А что за мужик?

— Да не знаю я, не присматривался. Он как раз на крыльцо поднимался, а я из дому на рыбалку шел. А «Спидолу» не хочешь, да заметишь — приметная. Кажется, еще мопед был…

— Мопед?

— Ну, я слышал, как мотор трещал… до мужика еще, — пацан потеребил угол воротника, рубаха у него была старая, застиранная… Так ведь и сказано — приходить в рабочей одежде. Женька вон тоже не в платье пришла, а в трениках. Заодно и царапин на коленках не видно.

— А ты мопед-то сам видел? И того, кто на нем?

— Говорю же, слышал только.

— Так, может, это мотоцикл был? — не отставала девочка.

Мальчишка обиженно поджал губы:

— Да что я, мопеда от мотоцикла не отличу?

— Я не сомневаюсь!

— Даже могу сказать, что за мопед! Точно не «Рига», у нее помощней рев. Обычный, «газовик». Ну, на велик похожий. Как у всех. Я еще думал, сосед мой, дядя Коля, на рыбалку поехал. Хотя, может, это дядя Коля и был… Или почтальон.

— Так это дядя Коля «Спидолу» принес? — не поняла Женька.

— Да говорю же, не видел! Он спиной стоял. Как раз на крыльцо поднимался.

— Так поднимался или стоял?

— Да ну тебя! — вконец запутался парень. — Пошел я красить.

— Ген! Спасибо!

Женька прокричала ему в спину, уселась на стул между барабанами и горном и, вытянув ноги, задумчиво посмотрела на висевший в простенке портрет Ленина в строгой черной раме. Портрет этот Колесниковой нравился. Владимир Ильич тут был какой-то свой — добродушный и веселый. И так хитро щурился, будто спрашивал — ну, как там у вас дела?

В дверь вдруг заглянул Генька:

— Слышь… Я это… вспомнил про мужика.

Вскочив со стула, девчонка радостно всплеснула руками:

— Правда?

— Это не тот, что со «Спидолой», другой, наверное… Он все по кустам шарился, таился. Я еще подумал: в уборную хочет. Или за кем следит, чего-то высматривает. Не наш мужик, не озерский. Но я его где-то видел… У автостанции, что ли… Здоровый такой бугай, рожа красная, небритый. Кепка еще промасленная у него, как у тракториста.

— Так это он «Спидолу» принес?

— Да не знаю я! Может, и он. Говорю же — не увидел.

— Так тот, со «Спидолой», в кепке был?

— Да не помню… О! В капюшоне!

* * *

Инспектор уголовного розыска старший лейтенант милиции Игнат Ревякин был парнем добросовестным и честным. Хотя немножко грубоватым, это да. За словом в карман не лез и к начальству особого пиетета не испытывал. Насядут — мог и ответить прямо в глаза. Вот и перевели его из Тянска в провинцию.

С другой стороны, не так уж и плохо — Озерск! Ягоды-грибы, охота-рыбалка, да и вообще — красивейшие места. Еще и родственница тут — тетя Глаша. У нее Ревякин немножко пожил, пока комнату в бараке не дали. Ну и что, что в бараке? Зато отдельная, своя! Да и соседи попались хорошие.

И все же Игнат был не местный, а потому школьного конюха Шалькина толком не знал и в невиновность его не верил. Точнее сказать, верил фактам. А факты упрямо твердили — Шалькин убийца и есть. И месторасположение тела, и отпечатки пальцев на орудии убийства — все один к одному.

Что же касается Котьки Хренкова… Часы, конечно, он мог взять уже и после убийства. Но мог оказаться и соучастником! Да и вообще, поручение следователя нужно выполнять, тем более что с Алтуфьевым Игнат уже был в отношениях дружеских.

Все показания Хренкова опер тщательно зафиксировал, а особо важные выписал на отдельный листок красным (уж какой попался под руку) карандашом. Теперь надо было все проверить, чем Игнат и занялся уже следующим утром.

Придя в кабинет, еще раз просмотрел листок. Подумав, вытащил из КПЗ Котьку, еще разу уточнил — правильно ли написано.

— Да все верно, начальник! Я же не такой пьяный вчера был. Все, как сейчас, помню.

— Ладно. Иди пока, отдыхай.

— Командир, мне бы сигаретку…

— Вон пачка — бери.

Водворив задержанного обратно в камеру, Ревякин вернулся в кабинет и принялся думать, время от времени что-то черкая в листочке. Вычеркивал ненужное, по крупицам восстанавливая весь день Хренкова. День жестокого убийства Лидии Кирпонос!

Итак…

Утром, около восьми часов, пришел на работу — вычеркиваем, рано еще. До обеда ремонтировали колхозный автобус марки КАВЗ-651 (на шасси пятьдесят первого «газона»). Капиталили. До обеда — это тоже можно было вычеркивать.

А вот после обеда… Часика в два…

Около двух часов Котька Хренков выехал на автобусе за пределы машинного двора — так сказать, провести испытания. Заодно должен был заехать в деревню Орехово, на полевой стан — отвезти бидоны. Ну а потом…

А потом Котька просто катался! Молодой парень, чего там… Возился с этим чертовым автобусом две недели, двигатель перебрал, в салоне заново закрепил все сиденья, кузов самолично покрасил.

Как именно покрасил, опытный опер сразу же уточнил и записал очень подробно. Кузов — темно-синий, крыша и стоки — белые, даже передний бампер — белый, и еще осталась краска на диски колес. Красивый стал автобус! Не автобус, а пионер в белых гольфиках! Это хорошо — приметный…

В два часа Хренков выехал на полевой стан. К трем уже вернулся. Ну да, средняя скорость автобуса по сельской дороге — километров пятьдесят в час, а то и сорок. То на то и выйдет.

Вернувшись в Тянск… где его могли видеть? На площади? — Котька на машинный двор не свернул, а поехал на озеро, на пляж — захотел, вишь ты, искупнуться, а пуще того — пофрантить перед девчонками. Девчонок там, правда, не было. Да и к самому пляжу на автобусе не подъехать — застрянет. Кто это мог видеть? Кто купался или на пляж шел? Автобус большой — не спрячешь и мимо не пройдешь.

А вот теперь поподробнее! Здесь все тщательно надо проверить: где Хренков на автобусе был до восьми часов! В восемь — или около того — Котька загнал автобус на машинный двор, тут все точно — Игнат уже справился, позвонил.

Итак, с двух до восьми…

Ревякин взял в руки карандаш. Не любил он чернила, даже дорогие авторучки, — вечно от них кляксы!

14:00–15:00 (плюс-минус пять-десять минут) — полевой стан у дер. Орехово.

15:00–15:20 — Озерск, дорога — ул. Советская — автостанция, площадь.

15:20–18:00 (последнее — приблизительно) — повернул на Большое озеро у дер. Моськово.

18:00–19:00 — ужинал дома (мать уже подтвердила, но хорошо, чтобы еще и соседи).

19:00–20:00 — «просто катался по шоссе, по дороге на Тянск». Подвез по пути в Озерск двух девчонок.

Что ж! Бросив карандаш, Игнат потер руки. Теперь придется все проверять. Что-то можно по телефону, а что-то и вообще никак не проверить! Ну где тех девчонок искать?

На полевом стане, естественно, никакого телефона не было… Имелся он в Орехове, в медпункте. Туда инспектор и позвонил, решив слезно уговорить фельдшера прогуляться до полевого стана. Между прочим — километров пять!

Хотя… зачем фельдшера? У того своя работа есть.

Хмыкнув, Ревякин снял трубку:

— Орехово? Фельдшерский пункт? Это из милиции звонят. Старший лейтенант Ревякин, уголовный розыск. Такой вопрос. У вас там, в деревне, мальчишки на велосипедах катаются? Что-что? Ах, и девчонки тоже… Ага… Вот и ладненько! — повесив трубку, Игнат потер руки, полистал самодельный телефонный справочник, распечатанный на трех листах под ядовито-фиолетовую копирку, и снова пододвинул к себе телефон.

— Алло, это Игнатьевы? Северная, пять? Нет? А кто? Ах, Игнатовы… Извините… Ага… Алло! Северная, дом пять? Игнатьевы? Ну наконец-то… Это из милиции… Не подскажете… июня… около двух часов дня… колхозный автобус… Ах, видели? Стоял? Красивый? Спасибо большое!

Та-ак… Теперь — девчонки. Для начала хотя бы установить. Хренков подвез их в Озерск, до площади. Около восьми. Так, скорее всего, это они на вечерний автобус опоздали. Ну да — не просто же гуляли себе по дороге, а потом решили на колхозном попутном чуде — и в Озерск. Опоздали, ловили попутку… Значит, нужно было в Озерск! Танцев сегодня нету. Может, просто в гости к кому-нибудь? Или в кино… Кино!

Телефон. Завклубом.

— Сергей? Привет. Это Игнат, инспектор… ну да, милиция! Случайно, не помнишь, что у вас в начале месяца на вечерних сеансах шло? «Бабетта идет на войну»? Спасибо…

Ни в какие не в гости — в кино! Раз «Бабетта»… Как девочки выглядели? Ревякин взял в руки протокол допроса.

Вполне подходяще! Одна — Таня или Галя (тут Хренков путался и, как кого звали, точно не помнил): узкая черная юбка, приталенная блузка без рукавов, светло-желтая, с большим вырезом. Яркая блондинка, скорее всего крашеная. Прическа — «бабетта», ага-а!

Вторая — Юля или Гуля: голубое платье с короткими рукавами-фонариками, пояс. Волосы каштановые, «каре».

Обе девушки — в туфлях на шпильках, это Хренков точно утверждал. Ну да, куда же еще шоферу смотреть, как не на женские ножки? Не на дорогу же!

Шпильки! В такой обуви гулять по сельским дорогам не ходят. Точно — в кино. Эх, жаль остановку Котька не помнит, так бы знали, из какой деревни. Впрочем, таких модниц и в клубе не пропустят. Уж точно запомнили.

Кстати, они должны были как-то возвратиться. Или заночевали у кого? Да могли и просто часов до четырех утра на остановке просидеть, с молодежью. Полпятого тентовый «газон» доярок на первую дойку развозит. Раньше доярки почти все по дальним деревням жили, там и покосы, и ферма. А нынче, раз уж партия объявила про агрогорода, многих из деревень переселили на центральную усадьбу колхоза — в Озерск. Тут и школа, и два детских садика, и дома двухэтажные — чем не агрогород?

Подумав, Игнат заглянул в дежурку, справился, ходил ли кто на «Бабетту»? Именно в тот вечер.

— Дак мы с женой ходили, — припомнил усатый старшина, помощник дежурного, звали его Иваньков. — Лучше бы не пошли. Жена платье такое же захотела. Ну, как у этой… у артистки-то…

— У Бриджит Бардо! — подсказал заглянувший в дежурку Дорожкин. — Михалыч, мне материалов нет?

— Серьезных нету, — Иваньков покопался в бумагах. — Мелочь только. Каштанкина опять жалуется — спать ей молодежь не дает. Все на дальней остановке костры жгут… она там живет рядом.

— Да не так уж она близко и живет, — взяв бумаги, вздохнул участковый. — Просто вредная. Да и любопытная — спасу нет.

— Любопытная? — Ревякин почесал затылок. — Так это же наш кадр. Михалыч, ты, когда в кино был, девок перед фильмом разглядывал? Ну, в фойе…

— Окстись! Я же с женой.

— А втихаря? Там такие две фифы были — уж точно заметил бы.

— А, вон ты про кого, — старшина усмехнулся в усы. — На шпильках которые… Одна с «бабеттой», другая… тоже ничего.

— Как были одеты, вспомни!

— Ну, это… в платьях. Не! Одна вроде в юбке… Точно, в юбке! И в блузке такой… желтой, развратной, ну, просвечивает… шатенка. А та, что с «бабеттой», — крашеная.

— Отлично! — потерев руки, опер посмотрел на Дорожкина. — Игорь! Ты не против, если я твою Каштанкину навещу? Вдруг да повезет?

В дежурке вдруг зазвонил телефон. Помощник снял трубку и тут же протянул ее Игнату:

— Тебя! Какой-то фельдшер, что ли…

— Фельдшер? Ага… Слушаю! Ах видели, да… Автобус на полевом стане. Синий с белым, да-да… КАВЗ! Девчонки-то надежные, не соврут? Ах пионерки? Тогда конечно…

— Ну вот, — повесив трубку, Ревякин довольно рассмеялся. — Хоть что-то выяснил. Теперь еще бы старушка не подвела. Ну, та самая, Каштанкина. Опрошу ее — и на пляж.

— Я бы тоже на пляж, — глянув в окно, завистливо протянул участковый.

Игнат прищурился от солнца:

— Так давай! Только имей в виду — я туда работать еду. Возможно, в соседней деревне подворовый обход делать придется.

— По «отдельному поручению»-то? — живо смекнул Дорожкин. — Так оно и мне в зачет.

— Ну, тогда покатили.

— Игнат, — младший лейтенант вдруг смутился. — Ты это… К Каштанкиной давай без меня. А то, понимаешь, такая уж она нудная… А тебя не знает, приставать не будет… пока…

Гражданка Каштанкина оказалась сухонькой проворной старушкой в длинной, до пола, юбке, телогрее и зеленом цветастом платке. Опера она встретила с ухватом наперевес! Правда, увидев удостоверение, заулыбалась:

— А я вот, мил человек, пшенку поставила. На молоке! Ой… вы, верно, по заявлению моему? Так это костер! То песни там, то драки, да завсегда — хохот. Никакого сладу с молодежью этой нет. А девки там какие! Лахудры, а не девки! Их бы всех… на Колыму, золото добывать! Ага… вам, верно, записать что-то надо? Так не стесняйтесь, вот, садитесь к столу, я сейчас вытру… А звание у вас какое, не разглядела? Ах, старший лейтенант!

— Каштанкина Ираида Степановна, — расположившись, записал Игнат. — Год рождения?

— Одна тысяча восемьсот восемьдесят девятый.

— Ого! — опер присвистнул. — Это ж при царе еще!

— При Александре Александровиче, Миротворце, — скромно уточнила старушка. — В Париже в честь него мост построили! Я там в десятом году была, до войны еще…

— До империалистической? Ясно… Место рождения?

— Ревель. Ну, Таллин сейчас…

Игнат был сотрудником не только добросовестным, но и терпеливым, а потому слушал возможную свидетельницу внимательно, не перебивая. Исписал мелким почерком целых пять тетрадных листов, покуда в авторучке не закончились чернила.

— Значит, говорите, две лахудры были? Почти всю ночь… А число не помните?

— Помню. Аккурат в тот день, когда учительницу убили.

— Отлично!

В оперативной — да и в следственной тоже — работе именно так и бывает, когда ничего-ничего, а потом — оп! — и повезло, нашлась ниточка. Только никакое это не везение и не рояль в кустах! Всего лишь добросовестное отношение к делу и внимание к мелочам, ничего на первый взгляд не значащим. А по сути — работа, работа и еще раз работа.

— Лахудры эти как выглядели?

Старушка описала довольно подробно — настолько, что Ревякин заподозрил неладное. Ладно, в полпятого утра уже достаточно светло, но расстояние-то! Прав был Дорожкин: от дома Каштанкиной до бетонного павильона остановки — навскидку метров двести. Что тут разглядишь?

— А у меня, товарищ старший лейтенант, бинокль есть! — бабуля словно прочитала его мысли! — Хороший, цейсовский… От покойного мужа остался. Он ведь у меня красный командир был. Под Халхин-Голом погиб. А бинокль — вот он…

Ревякин с почтением вытащил оптику из футляра, глянул. Да уж! Цейс есть Цейс, он дерьма не делал. Остановка — как на ладони. Во всех подробностях. Даже рисунки видны и похабные надписи. Ну, собиралась молодежь, костер жгла, а углями — вот, остановку разрисовывали. Как неандертальцы — пещеры!

Задумавшийся опер невольно прочел вслух:

— «Вся жизнь — бардак, все бабы — б…ди», — сказал Бальзак слезая с Нади».

— Это Лешка Кошкин написал, я видела! — тут же сообщила бабуся.

Этого Кошкина тоже не худо бы опросить… Но лучше — позвонить в гараж, справиться, кто тогда был на утреннем рейсе водителем. Да и пассажиры…

— Спасибо, Ираида Степановна! Большое спасибо. К вам еще участковый обязательно зайдет.

— Надеюсь! Может, чайку?

— Извините, Ираида Степановна. Служба. Но… буду иметь вас в виду.

— Всегда пожалуйста. У меня муж покойный — красный командир!

С начальником колхозного гаража Ревякин связался сразу же, как только вернулся в отделение. Водитель утреннего рейса как раз оказался на месте. Начальник даже предложил его прислать.

— Спасибо, мы сами заедем, — с ходу отказался инспектор. — Как раз по пути. Игорь! Ты скоро там?

— Иду… Как там Каштанкина?

— Мировая бабуся!

— Ну, это кому как…

Водитель колхозного грузовика ГАЗ-51 — именно такой транспорт возил на смену скотников и доярок — ждал милиционеров в конторе. Высокий симпатичный мужик с открытой улыбкой. На выцветшей гимнастерке — нашивки за ранения. Фронтовик.

— Колесников Александр Федорович, шофер. Можно просто — Саша. Ребята на фронте «Керенским» дразнили. Ну, по имени-отчеству. Одинаковые они у нас.

«Лахудр» Александр Федорович подвозил как раз в то утро. После того как убили практикантку Лиду Кирпонос. Правда, столь категоричен, как Ираида Степановна, Колесников не был:

— Девчонки как девчонки. Веселые. Одеты модняво, да.

— А с чего вы взяли, что веселые? Они же в кузове ехали?

— Так как залезли, сразу песни начали петь. С доярками нашими. Городские девочки, из Тянска. Одна — Юля — в Моськино к тетке приехала, погостить. Ну а подружка — с ней.

— А вы откуда…

— Доярки потом рассказывали. Все песню пытались вспомнить, что девчонки те пели, модную. Из «Человека-амфибии». «Нам бы, нам бы, нам бы, нам бы всем на дно» — знаете?

Ревякин хмыкнул:

— Да уж слыхали! Спасибо, Александр Федорович.

— Не за что. Постойте… — Колесников немного замялся, потупил глаза. — Товарищ… можно у вас кое-что спросить?

— Да, спрашивайте!

— Парень у нас в гараже есть… Костя Хренков. Немножко шебутной, но — золотые руки! И работу свою любит. Он у вас сейчас… не спрашиваю, по какому делу. Я вот о чем… Если надо там на поруки взять или еще что, так мы… всем гаражом.

— Что ж, Александр Федорович. Обязательно учтем ваше мнение.

К озеру свернули у Моськина — и сразу поехали прямо по лесной дорожке, не заезжая в деревню. Мощный рев двигателя тяжелого мотоцикла распугал местную фауну: белок, ящериц да многочисленных пичуг, что пели-чирикали по кусточкам.

Близ орешника на полянке виднелись следы двускатных колес.

Ревякин заглушил мотоцикл:

— Похоже, здесь вот автобус и был.

— Или грузовик. — Дорожкин выбрался из коляски, нагнулся, погладил пальцами траву — таволгу, пастушью сумку…

— Или грузовик, — согласно покивал опер и, завидев стайку ребятишек, усмехнулся. — А вот у местных аборигенов и спросим. Здорово, ребята! Что, водичка-то нынче теплая?

— Теплая! Здрасьте.

— Как парное молоко!

— Купаться можно!

Игнат потер руки:

— Ну и славно! А на мотоцикле проедем?

— На вашем — да!

Ребята с уважением взглянули на новую милицейскую технику.

— А вообще на машинах тут ездят?

— Да, на «газике».

— На «козле»! На нем хоть куда проедешь.

— Недавно вообще на автобусе приезжали! — вспомнил белоголовый парнишка в черных сатиновых трусах и тюбетейке. — Тут вон, на поляне, ставили.

— А что за автобус-то был? — сняв фуражку, участковый вытер со лба пот. — Рейсовый?

Мальчишка засмеялся — небольшой совсем, лет восьми:

— Не-а, дяденька милицанер. Рейсовый — он с тупым носом, а у того капот как у газика.

— А цвет какой, помнишь?

— Синий. С белым.

Такой же автобус видели и его приятели, с их слов оперативники уточнили и дату, и время. Все сходилось. Похоже, не врал Хренков.

Рассказали ребята и про девчонок. Про «лахудр». Правда, «лахудрами» пацаны их не звали, для них они были просто «городские», а для кого-то и вообще — «тетеньки».

— Одну Таней зовут, а другая — Юля!

— Они к бабе Шуре Вощенковой приехали. В конце мая еще.

— В Моськино, значит? — уточнил Игнат.

— Ну да!

— А сейчас они на озере, загорают.

— Ого! А покажете где?

Мальчишки вдруг замялись, зашушукались, потом самый старший — лет десяти — вышел вперед:

— Дяденьки милицанеры, а вы нас на мотоцикле прокатить можете?

Ревякин громко расхохотался:

— Конечно! Игорь, пешочком пройдешься? Ну, залезай, пацаны! Один — сзади, остальные в коляску…

— Ура-а-!

Так вот и подкатили к озеру: Ревякин за рулем, а с ним — толпа радостно орущей ребятни! Наверное, человек десять. И как только поместились-то?

— Дяденька милицанер! А вокруг озера можете?

— Э нет, пацаны! Хватит. Где, говорите, девчонки-то загорают?

— А вон, большой камень на мысу видите?

Девушки Таня и Юля подтвердили все. Да, действительно, их подвозил на автобусе симпатичный молодой парнишка.

— Мы в кино на «Бабетту» собрались. — Юля, шатенка, поправила на носу большие солнцезащитные очки. — А рейсовый как-то рано прошел. Так иногда бывает — смотря какой шофер. Ну, думаем, попутка только…

— Согласны уже были на грузовик! — со смехом подтвердила крашеная блондиночка Таня. — Да что там на грузовик! На трактор с телегой! Ведь «Бабетта» же! Хоть уже и смотрели, а все равно интересно.

Юля сняла очки и, щурясь от солнца, склонила голову набок:

— Ловили грузовик, а поймали автобус.

— Красивый такой. Синий, с белым капотом и верхом.

— Как королевны ехали. Одни!

Так что алиби Хренкова полностью подтвердилось.

— Откуда же тогда часы? — одеваясь, недоумевал Дорожкин.

— Да мало ли. — Прыгая на одной ноге, Ревякин выбивал попавшую в ухо воду. Милиционеры все-таки выкупались, правда, не с девчонками, а чуть подальше. Плавок-то не прихватили — одни синие форменные трусы! Не то что у девчонок…

— А купальники у них классные! — мечтательно прищурился участковый. — Сразу видно — импортные.

— Скорее сами шили. В «Работнице» недавно выкройка была.

— А ты откуда знаешь?

— Так. Знаю. — Натянув брюки, Игнат быстренько перевел разговор в деловое русло: — Говорю, часы-то и подбросить кто-нибудь мог.

— Или сам Хренков. Уже ночь. Забрел по пьяни в старую школу. Ну, пассию свою искал. Нашел. И прихватил часы на память.

— Ну, это, конечно, вряд ли! — усомнился опер. — Однако по пьяной-то лавочке чего только не случается! Но скорее подбросили… Кто его куртку принес? Завклубом?

— Да там рядом полно народу шаталось! И вообще… — Усевшись в траву, участковый натянул штиблеты. — Учительница вполне могла эти часы и до убийства потерять. У нее же велик! Поехала в лес, за ветку зацепилась — вот тебе и царапина! Дома спохватилась — ан поздно уже. Так ведь могло быть? Могло.

— Но могли и подбросить, — все же возразил Игнат. — Костя Хренков — парень молодой, конфликтный. С кем он там из-за той же Лиды подрался-то?

— С Копытиным Витькой из ПМК. Но тот с мая на северах, в Котласе. До конца лета завербовался.

— Хм… — опер пригладил мокрые волосы и задумчиво посмотрел на купающихся невдалеке ребятишек. — А ведь у Копытина друзья должны быть…

— Придется проверить. — Дорожкин сорвал травинку, сунул в рот, пожевал, выплюнул. — А пока выходит, у Хренкова — полное алиби! Только вот часы всю картину портят. Даже если подбросили… Кто-то же их взял! Пусть даже не убийца. Но мог убийцу видеть! Конечно, могла и сама потерять… Теперь уж не спросишь.

— Искать надо, кто у лавки с курткой стоял, — негромко протянул опер. — Да хоть того же Серегу, завклубом, опросить. Кстати, у него самого-то конфликтов с Хренковым не было?

— Серега не при делах, — подходя к мотоциклу, с сомнением покачал головой Дорожкин. — Одноклассник он мой. Хороший парень, совестливый. Комсоргом у нас в классе был.

— Ну, раз одноклассник — тебе и карты в руки. Поговори с ним. Может, кого вспомнит?

* * *

Сначала Женька хотела дождаться Максима с экзаменов, а потом уже вместе с ним пойти домой — жили-то они в одной стороне, считай, что рядом. Так вот и пошли бы вместе…

Она резко тряхнула головой: ага, размечталась! Кто она — и кто он! Максим — выпускник, взрослый парень, а она — пигалица, восьмиклассница. Даже экзамены теперь после седьмого класса не сдают — потому что восьмилетка!

И так видят, что они вместе. Но чтобы вот так, прямо от школы, никого не стыдясь… У Макса друзей-одноклассников много — засмеют! Да и девчонка у него была, Верка Енукова из одиннадцатого «Б». Они год встречались — или, как говорят, «ходили». Может, даже и целовались уже! Правда, весной поссорились. В апреле еще. Из-за чего — Катя, Максова сестра, не рассказывала, а Женька подробностей не выспрашивала — стыдно.

Ну, поссорятся — помирятся, мало ли… Девушка шмыгнула носом — и чего она себе тут нафантазировала? Они с Максом просто сейчас одним делом занимаются, ну, вот получилось так, вышло. И одно это — уже здорово! А чтобы «ходить»… Будущая восьмиклассница с выпускником… Да бабки на родной улице заклевали бы! А вообще, как тогда Макс на нее смотрел — на озере, в лодке… И как потом вступился! Мошникова, гада, так треснул — мама не горюй! И поделом. Нечего тут. Если бы не дело — так, верно, плакала бы до сих пор, еще бы!

Вспомнив обидчиков и гнусный недавний случай, Женька загрустила. На душе вновь сделалось мерзко, как тогда… Это ж надо было так глупо попасться! Вот уж точно — сама виновата! Именно так все и сказали бы.

Откровенно говоря, девушка со страхом ждала осуждающе-жалостливых взглядов, шушуканий за спиной, да что там — показывали бы пальцем! Даже школьная мелюзга. «А вон, видите, Колесникова идет! Так ее недавно облапали и чуть не раздели! Сама к пацанам пришла. А еще вожатая! Чему такая может октябрят научить? Ничему хорошему, уж точно! Недаром не нашу музыку слушает, всяких там монтанов и прочих».

Пока, правда, не шушукались и пальцами в спину не тыкали. Может, потому что лето? В школе почти никого нет. Ничего, вот настанет сентябрь, уж тогда… Или, наоборот, забудется все. И она, Женька, тоже забудет. Неужели забудет? Эту всю мерзость, пальцы эти липкие, беспомощность, страх…

В таких вот мыслях Колесникова вышла на школьный двор — и нос к носу столкнулась с толстяком Владиком! Из тех самых…

Правда, вел он себя не сказать чтобы нахально, даже наоборот.

— Ой! А я это… тебя по всей школе ищу. Нитки обещал… вот… Ну это, зашить платье. А хочешь, я скажу сестре, она сама зашьет — совсем незаметно будет. Она портниха, закройщица.

— Нитки? — Женька сначала не поняла, а потом вспомнила — действительно обещал.

Хорошие были нитки. Синие, мулине — целый моток. Как раз такие, как платье.

— Ты это мне, что ли?

— А кому же? — Влад захлопал глазами. — Но если хочешь, сестра может зашить…

— Да я сама зашью. А за нитки — спасибо.

Вязла, развернулась и пошла.

— Жень, — робко послышалось позади. — Мы ведь и впрямь думали, ты шпионка…

Думали они…

— Слышь… — он ее все же нагнал.

Девушка обернулась, бросила с презрительным прищуром:

— Чего еще?

— Ты это… И Макс… вы про тех, кто у старой школы крутился, спрашивали, — несмело моргнул Влад.

Женька насторожилась:

— Ну?

— Я тогда про мопедиста сказал…

— Да не тяни ты кота!

— Там еще один был. Не у школы — в кустах. Из Койволы. Морда такая красная, кепка в солярке. А в Койволе у меня деревня.

— Деревня у помещиков, а у тебя — бабушкина изба или дедушкин дом, — презрительно бросила Колесникова.

— Ну, так.

— Так что за мужик? — Женька переспросила нарочито равнодушным тоном, пытаясь скрыть нарастающий интерес. Не очень-то получилось — выдавали загоревшиеся глаза!

— Да я его так-то не знаю, — повел плечами Влад. — Но в Койволе часто видал. Он там на тракторе. Бордовый такой, «Беларусь».

Глава 6

Озерск,

середина июня 1963 г.

Утром Алтуфьев пришел в отделение рано, еще до «летучки». Вчера, хоть и приехал не поздно, да умаялся — после судебно-медицинской экспертизы Шалькина еще заезжал в прокуратуру, где присутствовал на совещании «Об укреплении социалистической законности в свете решений двадцать первого партсъезда», после снова имел не очень-то приятный разговор с начальством. По поводу все того же дела. Торопили! Еще бы — дело-то резонансное. Молодую учительницу убили, да еще с особой жестокостью!

— Из Москвы звонили, интересовались, — наставительно напомнил прокурор, кивая на висевший сзади портрет Никиты Сергеевича Хрущева. — Плохой знак! Так что поспешай, Владимир Андреевич, поспешай!

Поспешай…

И что же оставалось делать? Валить все на Шалькина? Коли уж все улики против него? Хотя какие там улики? Самая главная — «пальчики» на орудии убийства. Затем — нахождение тела… там же. Но тут как раз нестыковочка — что же это, он вот так убил, а потом здесь же, на месте преступления, и уснул сном младенца? Даже не попытался хоть как-то замести следы, уйти, скрыться. Пьяный-пьяный, а ведь изнасиловал! А потом добил. Уж сообразил бы и убежать, да и орудие убийства куда-нибудь выбросить. Почему же так не сделал? Что, совсем умом тронулся? Да нет. Экспертиза показала: вменяем, осознавал, что делал, — или мог осознавать.

Что же тогда получается? Подставили Шалькина? Кто? Котька Хренков? А что? Убил из ревности, в ходе ссоры, так сказать, на почве внезапно возникших неприязненных отношений… А может быть, и наоборот — хладнокровненько все обдумал, присмотрел, на кого вину свалить, и, дождавшись подходящего момента, — исполнил. Мотив имеется — убитая беременная была, вот, верно, ему и сказала, мол, женись… А Хренков не захотел, ну и…

Зачем только Шалькина в школу приволок? Достаточно было просто подбросить ему на конюшню улику — ту же статуэтку. Зачем еще и пьяного тащить? А просто переволновался преступник! Или сглупил. Умных-то преступлений не так уж и много, процентов девяносто именно что по-дурацки и совершаются, особенно когда вот так — спонтанно. Убийство — это, знаете ли, не фунт изюму скушать! От волнения в башке все переклинить может. И вот это вот пьяное тело на месте преступления — явная ошибка. Тем более следы волочения в протоколе отмечены. Но там много чего могли волочить — те же мешки со стекловатой. Здание-то в другую организацию передавалось — кое-что ремонтировали.

С другой стороны, и следов Шалькина — яловые сапоги с гвоздиками — на месте преступления полным-полно! И еще — парусиновые туфли неопределенного размера. Чьи? Кто там еще был? До преступления или после…

А с Хренковым все неплохо сложиться может. Только вот улики пока против него только косвенные — часы. Интересно, есть у него парусиновые туфли? Наверняка есть. У кого их нет.

Свидетелей надо искать, вот что! Не может такого быть, чтоб никто ничего — там же улица почти рядом, дома. На Малое озеро, опять же, прямая дорога. На Среднее, кстати, тоже, к дальним — Койвольским — мосткам. Старый стадион… Неужели ребятня местная здесь не гуляет? Участок школьный — рукой подать. Правда, ничего там еще не поспело, рановато еще. И все же надо поручить Дорожкину… Впрочем, поручил же уже! Поторопить!

И все же — если допустить, что Шалькина просто подставили, притащили, — тогда откуда его следы, да еще в таком количестве? Тем более сам он утверждает, что в старую школу с зимы не заглядывал, учителя даже помочь чего притащить не звали, сами справлялись.

Значит, в тот день и заглянул! Про который толком ни черта не помнит. Нет, с утра-то помнит, что пили, а дальше — все. Провал! Психиатры сказали — бывает. Какой-то там синдром. Собутыльников опросили, и что? Еще раз! Пожестче! Может, кто Хренкова поблизости видел?

И вот эти еще следы… Ну как так?

Переставив на подоконник портфель, Алтуфьев погремел ключами и вытащил из сейфа папку с материалами дела, возбужденного по факту убийства практикантки Лидии Борисовны Кирпонос. Раскрыл, нашел протокол осмотра, фототаблицу…

Ну, вот они, следы яловых сапог, идентичных тем, что имелись на подозреваемом! Техник-криминалист Африканыч их даже выделил фиолетовыми стрелками — химическим карандашом. Вот — вдоль стены, теперь — поперек, а вот — взад-вперед — и по диагонали. Это с чего там Шалькин так разгулялся-то? И впрямь — словно на праздничном шествии. Много следов, слишком много! Шпилек и парусиновых туфель по сравнению с сапогами — всего ничего. И зачем так выхаживать? К чему? Разве что…

Убрав дело в сейф (привычка!), Владимир сбегал в дежурку и, вытащив из камеры Шалькина, привел к себе в кабинет.

— Ну, Федор Иваныч, ничего больше не вспомнил?

— Да голову всю сломал… — конюх махнул рукой и тяжело вздохнул: — Хоть и против меня все, а все ж не мог я вот так… молодую девчонку… Пьяный-пьяный, а сообразил бы. Я как выпью, так сразу в сон. С войны еще! Пушкой не разбудишь.

— А ты, Федор Иваныч, на каком фронте был?

— Я-то? На Втором Белорусском! — Услыхав про фронт, Шалькин словно помолодел, улыбнулся даже, расправил плечи. — Все в «царице полей» — в пехоте. Данциг, правда, на танковой броне брали. Но на улицах пострелять пришлось. Как и в Берлине…

— Часы у тебя неплохие, — прищурился следователь. — Поди, наградные, а?

— Сам командующий, Константин Константинович Рокоссовский, лично вручил! За Восточно-Померанскую операцию! Старшиной войну закончил. В сорок третьем призвался, красноармейцем простым. А теперь вот — девчушку молодою убил…

По небритым щекам конюха покатились слезы. Алтуфьев налил из графина воды, протянул конюху. Шалькин жадно выпил, поблагодарил:

— Спасибо. И вообще спасибо, товарищ следователь, что со мной так долго возитесь. Я понимаю, отпечатки пальцев и все такое… Другой бы…

— Скажи-ка, Федор Иваныч, ты сапоги как носишь?

— С портянками. А как еще? — удивленно отозвался конюх. — Я их по-особому, по-фронтовому наматываю — и аккуратно, и быстро.

— А помнишь, ты их переобуть захотел… Ну, сапоги-то!

— А… — подозреваемый потряс головой. — Так портянки-то перемотал, да. А то неудобно — будто не я и обувался. Не как у нас, а по-немецки, «конвертом».

— Что значит — по-немецки? — насторожился следователь.

— Ну, говорю же, конвертиком, — Шалькин повел плечом. — Так немцы в войну мотали, ну, вермахт ихний, армия. Нога сначала на портянку ставится, а потом заматываешь, вроде как в конверт запечатываешь. У фрицев меньше портянки-то, у нас — длинней. А конверт потом, ежели промок, дак на сухую не перемотать. У нас-то еще сухое место сыщется, а у фрицев — нет.

— Немецкий способ, правильно я понимаю?

— Так я ж и говорю! Никогда так не мотал. Непривычно! Как так вышло — ума не приложу. По пьяни, наверно.

— Так, Федор Иваныч! Я сегодня же вызову защитника, положено тебе, и по-новому тебя допрошу. И эти твои слова в протокол добавлю.

— Ну, гражданин следователь, я разве против? Надо так надо. Добавляй. Только вот объяснить я это не могу. Ну никак! Разве черт попутал. Так и то — немецкий.

Адвокатом-«положняком» у Шалькина был старичок из Тянской коллегии, Крестовский Борис Арнольдович. Он вообще-то считался въедливым, но по этому делу особого рвения не проявлял, что и понятно. Правда, приехать согласился в любое время:

— Только автобусом, молодой человек, автобусом. Личного транспорта у меня нет. Как там у вас, батенька, автобусы-то? Три раза в день? Вот в обед и ждите. А на вечернем уеду. Что, задумались-таки? — голос защитника внезапно стал ехидным. — Выпил, убил, заснул? Что-то уж как-то простовато, батенька, будет.

— Спасибо большое, Борис Арнольдович! До скорой встречи. Жду.

Как раз в это время в кабинет заглянул Ревякин. Усмехнулся, невольно услышав последнюю фразу:

— Адвоката вызвал? Шалькина будешь терзать? Смотри, Арнольдыч — старичок душный. Еще при царе начинал, присяжным поверенным.

Следователь поднял глаза:

— Здорово, Игнат. Что там у нас с Хренковым?

— А плохо все. — Достав из папки толстую пачку допросных протоколов, оперативник протянул их Алтуфьеву. — То есть это для нас плохо, для него-то — хорошо. Алиби полное! Там, сверху, листок с моей схемой — кто когда чего видел. И результат.

— Вижу, поработали неплохо, — оценил Владимир Андреевич. — Что ж, алиби так алиби. Но Хренков пусть еще посидит. Так, по-мелкому… Вдруг еще понадобится? Да и наука будет впредь. А скажи-ка мне, Игнат, у вас тут спецучет предателей Родины есть? Ну, бывших полицаев и прочих.

— Кого? — удивленно переспросил Ревякин. — Это в Комитете, в бывшем МГБ… Хотя у Дорожкина спросить надо. Участковый — такая должность, что всем заниматься должен. И подростками, и судимыми, и вот, по уголовным делам. А предатели Родины, я так понимаю, кто не расстрелян, так те судимы. А раз судимы — у Дорожкина отмечаться должны.

— Ну, будем надеяться, — улыбнувшись, следователь достал из портфеля толстую книжку в сером переплете. — Держи вот! Раз обещал.

— Меньшагин и Вышинская! «Уголовное право»! — обрадованно завопил опер. — Ну, Володя, спасибо! С меня причитается. Кстати, сегодня вечерком можем и посидеть. Я загляну к тетушке…

— Посидим, — Алтуфьев пожал плечами. — Почему бы не посидеть? Охотно.

— Уж теперь-то я все экзамены сдам! — довольно потер руки Игнат. — Уж теперь-то… А то ведь, главное, в нашей-то библиотеке таких книжек нет!

— У тебя когда сессия-то?

— Через три дня! Я уж и рапорт написал. Начальник подписал.

— Завидую! — Владимир Андреевич рассмеялся. — Нет, в самом деле! Через три дня, значит, у тебя студенческая жизнь начнется. Вино, женщины, песни!

— Ну уж так-то сразу… — виновато потупился оперативник.

— Да знаю я! — Алтуфьев весело подмигнул. — От казенной-то службы — да на волю! Чего бы и не погулять?

* * *

На этот раз Максим встретился с Женькой у библиотеки, что располагалась в одном здании с архивом, только на втором этаже. Говорили, что, как только архив переедет, первый этаж тоже займет библиотека. Скоро уже.

Когда Макс подъехал, напарница уже дожидалась на лавочке, велосипед был прислонен к спинке. Темноволосая, худенькая, все в том же синем платье. Зашила уже.

— Привет, — юноша тормознул рядом. — Есть что новенькое? Да ты что грустная-то такая? Опять пристали? Так я им!

— Мошникова видела, — тихо проговорила Женька. — Все лицо в йоде.

— Да я его так и не бил! — Максим возмущенно всплеснул руками. — Просто поучил малость. — И поделом.

— Он меня заметил — на другую сторону перешел. И смотрел так испуганно, словно я на него вот-вот налечу!

— Так это же хорошо, что он так от тебя шарахнулся! — засмеялся Макс. — А ты еще боялась.

— Хорошо? Не знаю… — пожав плечами, девушка задумчиво покусала губу. — Я думаю, не меня он боится. И даже не тебя…

— Да ну, — прислонив велосипед к березе, молодой человек уселся на лавочку. — Выдумаешь… Ой, глянь-ко! Стиляга наш идет! Я бы даже сказал — шествует.

Из-за аптеки на улицу Советскую — местный «Бродвей» — вырулил знаменитый на весь городок Леха Кошкин, именуемый Алексом. Большие темные очки, кок на голове, узкие брючки, ботинки на «манной каше», белая нейлоновая рубашка и прямо-таки умопомрачительный галстук — синий в белый горошек. Точно такой же, как Женькино платье! Верно, из одного материала и шили.

— «Вот, собой любуясь, встал, на других глазея, — Максим процитировал на память ехидный стишок из «Крокодила». — Книг да-авно он не читал, не бывал в музеях!»

— И как он не боится так ходить-то? — наконец улыбнулась Женька. — Люди ведь смотрят. Могут и побить! Или бригадмильцы брюки разрежут. Представляешь? Это ж на весь город позор!

— Кому позор, а кому — слава, — Макс с философским видом развел руками.

Сказать по правде, чужой внешний вид его нисколечко не трогал. Ну, носит Кошкин узкие брючки и этот дурацкий кок — и на здоровье! Никому же не мешает — наоборот, всех только смешит.

— А вообще, кого ему бояться-то? — зевнув, продолжал Макс. — Бригадмильцы днем не ходят. Насчет побить — так у него своя кодла имеется. Митька Евсюков по кличке Дылда, Курицын да тот же Мошников. Так что кто кому еще наваляет! Что же касается людей — так ему, похоже, всеобщее внимание нравится. Посмотри, как идет! Ну, чистый петух в курятнике. Сейчас кукарекать начнет.

Женька прыснула. Идущие навстречу стиляге Кошкину бабули перешли на другую сторону улицы, плюнули и дружно перекрестились.

А Кошкин, между прочим, свернул к библиотеке!

— Ага-а! — засмеялась Женька. — Книг, говоришь, давно не читал? Не бывал в музеях?

— Это не я, это в «Крокодиле» так пишут.

— Да я читала.

— Наше вам с кисточкой! — подойдя, издевательски поклонился Алекс. — Какие люди в Голливуде! Вы-то мне и нужны. И ты, Макс… ну и вы, мадемуазель Колесникова.

— Джаз пойдем слушать? — хихикнула «мадемуазель».

— Ой, ой, — усевшись на край скамьи, Кошкин вытянул тощие ноги.

Максим едва не захохотал в голос: не, не петух — цыпленок!

— Вот только не надо этих ваших дурацких стишков про то, что сегодня слушает он джаз… — жеманничал Алекс. — Джаз я теперь почти не слушаю. Вчерашний день, знаете ли!

Колесникова хитро прищурилась:

— А что же ты слушаешь?

— О! Вам, мадемуазель, не понять. Вы и слов-то таких не знаете.

— Ну а все-таки?

— Все-таки — рок-н-ролл! Вот это музон настоящий! — Сняв очки, стиляга блаженно прищурился. — Элвис Пресли, Пэт Бун, Литл Ричард… О, тутти-рутти, ов рури…

— И мне Пресли нравится, — неожиданно призналась Женька. — Лав ми тендер…

Она мило напела «Люби меня нежно». Запомнила с самопальной пластиночки. С той, что прислала сестра из Риги.

От удивления Алекс выпал в осадок!

— Ты… Ты Пресли знаешь?!

— Так у нас тобой и портной один, — рассмеялась девушка. — Ага!

— Ого! — тут только Кошкин соизволил глянуть на Женькино платье. — Слушай, Колесникова, ну, правда, откуда знаешь-то?

— Чего к девчонке пристал? — грозно вступился Максим.

Стиляга, однако, не отставал:

— Может, у тебя и пластинки есть?

— Может, и есть! — А Женька и рада!

— Что, в натуре? — удивленно уточнил Алекс.

— Пресли есть. — Колесникова сидела сама скромность, лишь в уголках больших синих глаз прятались золотистые чертики. — А еще — Эллингтон и «Серенада солнечной долины».

— Отпад! Пресли у нее… Слушай, чувиха, а ты крута! В реале! Дашь Пресли послушать?

— Но у меня самодельные…

— На костях, что ли? Так и у меня на костях, — явно оживился Кошкин. — Давай так: ты мне — Пресли, а я тебе Литтл Ричарда и… и Билла Хейли. «Рок вокруг часов» — такая вещица! Уан, чу, файв о клок — рок! Ну так как?

— А давай! — искоса взглянув на слегка ошалевшего Макса, согласилась девчонка.

— Здесь же, у библиотеки, и встретимся…

— Нет. Давай лучше у колодца. Ну, вон, на углу Советской, знаешь…

— Ну о’кей! Во сколько?

— Вечером, в семь. Только ты с ведром приходи.

— С ведром? — Алекс хлопнул себя по коленкам. — Ну ты, чувиха, даешь! Никогда еще не носил пластинки ведрами.

Из дверей архива вышла пожилая женщина в темно-синем халате, как видно — уборщица. Глянув на Алекса, не стесняясь, плюнула:

— Тьфу! Куда только милиция смотрит? — и пошла дальше.

Кошкин захохотал — понравилось! Отсмеявшись, поправил очки:

— Я чего к вам подошел-то. Извиниться хочу.

— За что-о? — удивленно протянул Максим.

— Не за себя, за корешей беспокоюсь.

— За Мошникова?

— И за кодлу его. — Сняв очки, Алекс повернулся к Женьке: — Мы это… не знали, что дядя Саша из колхозного гаража — твой отец. Его же все «Керенским» зовут. Ну, за глаза… Мировой мужик! Главное, кореш наш, Котька Хренков, за него горло перегрызет любому. Ну, теперь, значит, и за тебя, коли ты дяди-Сашина дочка… Ладно, покеда… А у колодца мы с тобой встретимся! Не забудь.

— Который час? — проводив глазами стилягу, вдруг забеспокоилась Женька.

Макс глянул на часы на широком кожаном ремешке — от отца остались, на память:

— Полпятого. Точнее — шестнадцать двадцать девять.

— Ага, — удовлетворенно кивнула Женька. — Ну, что новенького? Так ведь и не спросила.

— Да пока ничего, — Максим усмехнулся. — Разве что вот, физику на четыре сдал!

— Поздравляю! — искренне обрадовалась Колесникова. — Нет — молодец, честное слово. Я вот вообще в физике не очень. Не знаю, как буду сдавать…

— Ты у нас лирик, — рассмеялся Максим.

— Ой… — Женька вдруг напряглась, показав на выбежавшего из-за книжного магазина толстяка Влада. Тот выглядел растерянным и каким-то взбалмошным: клетчатая рубаха топорщилась, белобрысая челка растрепалась. Кажется, он кого-то искал или высматривал.

Заметив ребят, толстяк быстро пересек улицу, прошмыгнув под самым носом у ехавшего на своем мопеде почтальона дяди Славы Столетова.

— Эй, едрит-твою! — притормозив, почтальон выругался, по привычке подкрутил усы и, погрозив сорванцу кулаком, поехал дальше. В фуражке, с толстой сумкой на ремне. Хороший человек был дядя Слава, невредный. Другой бы так сейчас раскричался…

— Это что еще? — недобро прищурился Макс. — Сейчас я ему…

— Это ко мне, наверное, — Женька покусала губу. — Иваньков Влад. Он мне рассказал кое-что в школе… Про то, кого видел. Почти узнал. Ты тихонько сиди, ладно? А то он тебя боится.

— И правильно делает! В другой раз будет знать.

— Он там, там… туда идет! — подбежав к скамейке, взволнованно сообщил толстяк. Махнув рукой, Иваньков показал куда-то вдоль Советской улицы. Там много народу шло — кто на автостанцию, кто в магазины.

— Да кто он-то? — деловито уточнила Колесникова.

— Ну, это, помнишь, я тебе рассказывал… который у старой школы… Ну, следил за кем-то… Из Койволы… Тракторист!

— А!

— Вон он! У аптеки!

— Айда! — девушка решительно схватила Максима за руку. — Идем. Проследим! А ты, Влад, показывай.

— Ага…

Всю компанию со скамейки как ветром сдуло. В единый миг! Двое — Женя и Макс — ехали на велосипедах, третий — толстяк Влад — едва за ними поспевал.

— В чем дело-то? — нагнав напарницу, на ходу осведомился Мезенцев.

Женька повернула голову:

— Ой, Макс! Не успела рассказать, извини. Этот помешал… Алекс. Короче, Влад нам сейчас покажет того мужика, который следил за кем-то у старой школы и у Дома пионеров. Вполне может быть, что он и к краже, и к убийству причастный! Ну, или видел кого… Я еще в тетрадку даже не записала. Вечером запишу! Ой, не слишком быстро мы едем?

— Вот именно! Пухлый, похоже, отстал.

Ребята остановились на углу, у аптеки.

— Вон он! — Запыхавшийся Иваньков указал пальцем на шагавшего по тротуару мужика в серой рубахе и кепке. Мужик как мужик, лет за сорок, здоровый такой, а вообще — обычный. Разве что физиономия неприятная — красная.

— Мне с вами? — отдышавшись осведомился толстяк. — А то мне еще в магазин…

— Спасибо, Влад. Дальше мы сами.

Женька вскочила в седло и, нагло перегнав краснолицего, развернулась у столовой и поехала обратно. А кто обратит внимания на девчонку? Катается себе — и все тут! Туда-сюда ездит.

Вот и краснолицый не обратил.

— Я Иванькову ничего не рассказывала, — тормознув рядом с Максом, оправдалась Женька. — Так, сказала, что знакомого ищу… Не только Влад его видел, еще и Генька Смирнов, но тот — у Дома пионеров. Когда «Спидолу» нашли. Может, он ее и принес, ну, этот, краснолицый. Только тут Генька не уверен. Говорит, похоже, что тот кого-то высматривал, таился в кустах… Я понятно рассказываю?

— Почти, — усмехнулся Максим. — Ладно. Посмотрим за этим краснорожим. Надо бы установить — кто это вообще такой.

— Мы, да не установим? Едем!

Усевшись в седло, Женька закрутила педали.

Пройдя мимо выкрашенной в бордовый цвет ветлечебницы, краснолицый повернул направо, к почте. Там уселся на лавочку, снял кепку и закурил, поглядывая на прислоненный к невысокой ограде мопед. Темно-серый, с багажником. Мопед почтальона дяди Славы Столетова.

Не вызывая подозрений, преследователи остановились напротив, у киноафиши с большим темно-красным плакатом.

Девушка обернулась, якобы просто так. Занятый своими мыслями тракторист не обратил на нее никакого внимания. А вот Женя кое-что заметила: татуировку на левом запястье — сердечко и буквы «И» и «М».

«Ив Монтан? Хм, как же!»

— Гусарская баллада! — подъехав к афише, обрадовалась Женька. — Классный фильм! Смешной! Я смотрела.

— А я нет еще. Сходить, что ли?

— Здравствуйте, молодые люди!

Ребята обернулись разом, заметив только что подошедшего мужчину. Немолод, но весьма привлекателен, улыбчив. Одет по-городскому: светло-бежевый костюм, коричневые кожаные сандалии, рубаха с узеньким галстуком. Остренькая «чеховская» бородка, усы…

— Ой, Михаил Петрович… Здрасьте! — улыбнулась Женька. — Вы как здесь?

— Так за письмом заказным явился. Ты же сама, Евгения, мне весточку принесла, за что самое искренное спасибо. Как твой гербарий?

— Собираю, — девушка улыбнулась. — Правда, много чего еще нет.

— А я вот не далее как вчера такие изумительные вещи нашел! Ты вот что, Евгения, загляни ко мне прямо хоть завтра.

— Обязательно загляну! Даже, может, сегодня.

— Кстати, молодой человек, я — Мельников Михаил Петрович, инженер. Ныне — дачник.

— Максим… Макс.

— Очень приятно! Ладно, не буду вам мешать, — приподняв шляпу, Михаил Петрович откланялся.

— Новый наш сосед, Мельников, — наскоро пояснила Женя. — Ну, помнишь, я тебе говорила? Дачник, у Потаповых комнату снял. Ну, где мы молоко берем.

— А-а! Я его уже где-то видел.

— Он гербарий собирает, ну и я тоже… В школе по биологии задали. Как-то разговорились…

Между тем дачник вдруг подошел к сидевшему на лавочке краснолицему и приподнял шляпу:

— Ба! Семен Иваныч! Смотрю, не уехали еще в Ленинград? Как поживаете?

— Да неплохо, Михаил Петрович, неплохо, — вежливо отозвался бугай. — На почту, гляжу, собрались?

— Они что же, знакомы? — ошарашенно моргнула Женька. — Давай-ка отъедем. Вон туда, к кустам. Чтобы не на глазах.

Ребята переместились к зарослям акации.

— Да-да, на почту, — Мельников уселся на лавку. — Надобно заказное письмо получить. Сестра из Риги пишет. А вы какими путями здесь?

— Да вот, это… по межгороду только что говорил…

Макс скривил губы, прошептал:

— Ни фига он по межгороду не говорил!

— Врет, — так же тихо откликнулась Женя. — Значит, есть что скрывать! Все ясно — при делах он. Слышь, Макс, а может, в милицию надо?

— И с чем мы к ним придем? Проследим сначала, — юноша прищурился. — Да-а… Не так-то прост этот краснорожий! Как его…

— …Семен Иваныч. В Ленинград собирался ехать. А смотри-ка, он явно встрече не рад! Тяготится как-то, ерзает, глазами по сторонам стреляет!

Похоже, это заметил и дачник. Встал, приподнял шляпу:

— Хорошего вечера, Семен Иваныч!

— И вам.

Поднимаясь на крыльцо, Мельников едва не столкнулся с почтальоном. Дядя Слава посторонился, подкрутил усы.

— Извините. — Дачник зашел было внутрь, но тут же вышел: — Извините еще раз.

— Да ничего.

Спустившись по ступенькам, почтальон подошел к краснолицему, что-то негромко сказал, прикурил, уселся на мопед и уехал, чадя и треща двигателем.

Краснолицый тут же поднялся, оглянулся по сторонам и быстро зашагал обратно, в направлении Советской улицы. Зачем, спрашивается, приходил? Не звонил, ни письма, ни телеграммы никому не отправил. Вообще на почту не заходил!

Женька закусила губу:

— Тут явно что-то нечисто!

Переглянувшись, ребята поехали следом.

Выйдя на Советскую, краснолицый пошел тем же путем, что и прибыл, — все прямо и прямо, лишь за аптекой свернул в чайную. Поднявшись на невысокое крыльцо, оглянулся, скользнув по юным сыщикам равнодушным взглядом, и толкнул дверь…

— Смотри-ка! — Макс кивнул на знакомый мопед, прислоненный к теневой стене чайной. — У них тут встреча, что ли?

— А поглядим! — решительно заявила напарница. — Вот сейчас зайдем в чайную и лимонаду выпьем!

Положив велосипед на землю, Женька бросилась к двери.

— Постой! А, ладно…

Махнув рукой, Макс прислонил велосипед к забору и вошел следом. В конце концов, ну, катаются ребята — мало ли? Посмотрели у почты афишу, теперь вот заглянули в чайную — попить. Жарко же!

— Нам лимонад, два стакана! — подойдя к прилавку, быстро распорядилась Женька.

— Хорошо не пива! — пошутил буфетчик. — У нас только «Дюшес». Мест, правда, нет — сами видите. Здесь, стоя, выпьете?

— Ну да, дядя Жора. Выпьем.

В маленьком городке все друг друга знали. Ну, почти все…

Мест в чайной и в самом деле не было. Все четыре столика заняты, что и понятно — конец рабочего дня. Леспромхозовцы уже закончили работу, вон сидят теперь, дуют свое пиво, а кто и водку с бутербродами и котлетой.

Почтальон и краснорожий нашлись за дальним столиком у распахнутого настежь окна.

— Ну, я же говорила! — выдохнув, Женька поставила на стойку пустой стакан. — Спасибо, дядя Жора!

— Не за что. Шесть копеек с вас.

— Ой… — девушка растерянно моргнула. — А денег-то я и не взяла.

— У меня есть гривенник! — успокоил ее Макс. — Вот, получите.

— Ага, вот вам сдача. Женечка, отцу привет!

— Идем, — напарница потянула Максима за руку. — Там, под окном…

Выскочив из чайной, ребята расположились прямо у заборчика, напротив распахнутого окошка. Притащили велосипеды, Макс отцепил от держателей на раме насос и сделал вид, что подкачивает колеса.

Увы, слышно было плохо — мешал общий гул.

— Ну, во-от, — поправив носочки, разочарованно протянула Женя.

— Ничего, — Макс закрутил на колесе колпачок. Пластмассовый, красный — такие почему-то ценились среди ребятни куда больше черных, их постоянно свинчивали. — По крайней мере, кое-что уже ясно. Наш почтальон и краснолицый знакомы. Сейчас еще чуток последим…

— Ой, Михаил Петрович!

Оглянувшись на звук шагов, Женька увидела Мельникова. Ну да — он как раз с почты и шел. Верно, получил уже свое письмо — радостный.

— А я вот думаю, не выпить ли мне стаканчик портвейна? — подмигнув ребятам, расхохотался дачник. — Вам еще рано, а мне можно. Грешен, иногда балуюсь. Но — только стаканчик! Не знаете, есть здесь портвейн?

Женька взялась за руль:

— Не, Михаил Петрович, не знаем.

— Ах, ну да, откуда вам знать? Ладно! — еще раз подмигнув, Мельников сдвинул на затылок шляпу. — Зайду гляну. Ежели нет, пойду напротив, в рюмочную. Уж там-то, верно, есть.

— Веселый дядька, — проводив глазами скрывшегося в недрах чайной дачника, усмехнулся Максим.

Напарница согласно кивнула:

— Веселый. А сколько всяких историй знает! Я же за молоком захожу к Потаповым…

— Смотри, смотри!

Из чайной, один за другим, вышли двое — дядя Слава-почтальон и краснолицый. Почтальон сразу пошел к мопеду, завел и тут же уехал куда-то по своим делам, краснолицый же неспешно зашагал к автостанции.

— Уедет, наверное, — вслух предположила Женя. — Он же в Ленинград собирался.

— До автобуса-то еще почти три часа, — Макс глянул на часы и фыркнул: — Странно как-то они расстались. Не попрощались, ни слова друг другу не сказали. Рукой не махнули даже.

— Так, может, они в чайной уже попрощались?

— Может…

На автостанцию краснолицый не заходил, билеты в кассе не спрашивал, а завернул в продмаг, где купил себе тюльки, пачку грузинского чая, конфет-подушечек и жестяную коробочку бульонных кубиков.

— На ужин себе взял, — глянув на авоську подозреваемого, усмехнулся Макс. — Только еще хлеба нужно.

— Так он туда и идет… — напарница кивнула, смахнув упавшую на глаза челку. — Вон, в хлебный…

— Может, и в хлебный… а может, и в Дом крестьянина… — задумчиво протянул молодой человек. — Так и есть! Если он из деревни, приезжий — так где ж ему еще ночевать? Родственников, может, нет или идти к ним не хочет. Сейчас подождем: если не выйдет — заглянем!

— С ума сошел!

— Да мы осторожно. Вернее, я. Ты на улице подождешь. Иначе и впрямь подозрительно.

Подождав минут пять, Макс, оставив велосипед на попечение напарницы, быстро зашагал к магазину. В хлебном отделе краснолицего не было, так же как и напротив — в обувном. Встав у лестницы, ведущей на второй этаж, юноша прислушался и решительно поднялся наверх.

— Максим! — сидевшая за столом юная администраторша повернула голову: — Ты как здесь?

— Ой, Лен, привет! Да вот, знакомый тут… вроде. Ты как поживаешь-то?

— Так сам видишь — не поступила. Стаж не набрала. А осенью опять буду, да!

— Поступишь. Ты у нас упорная.

С Ленкой Авдеевой Макс когда-то ходил в Дом пионеров. Ленка занималась выжиганием, немного рисовала, а потом вообще перешла в лыжную секцию, чтобы лыжи на физкультуру не таскать: тем, кто занимался в секции, давали школьные.

Вообще Ленка была красивая — этакая фигуристая блондиночка с пышной грудью… ух! Они даже как-то раз танцевали в клубе. Хотя у Ленки парень был: она с Вадиком из леспромхоза ходила… или, может, уже и не только ходила…

— А ты повзрослел, изменился! Как экзамены?

— Да сдаю…

— Да ты садись вот, на диванчик, не стой. Сейчас чайку…

— Ой, Лен, некогда!

— Ну ладно. Так, поболтаем. Ты посмотри, жара-то какая стоит!

Усевшись рядом, красотка расстегнула пуговицу на блузке, потом еще две… Невольно скосив глаза, Максим закусил губу: узкая полоска лифчика не могла сдержать грудь, вызывающе тугую, красивую… даже сосочки сквозь лифчик просматривались…

— А я с Вадькой поссорилась, — администраторша облизнула губы и, словно невзначай, положила ладонь Максиму на колено. — Ты, как экзамены сдашь, сможешь меня поднатаскать по русскому и литературе? А то, боюсь, не сдам…

Авдеева вновь собралась поступать в пединститут в Новгороде, там у нее жила тетка. В прошлом году, сразу после школы, не поступила — не хватило производственного стажа, который должны были зарабатывать школьники. Недаром два дня в неделю у старшеклассников была практика «в народном хозяйстве»: в леспромхозе, на посадках, или в колхозе, на молочной ферме. Ленке вот практики не хватило, а без стажа в институт не брали. Ну, зато теперь…

— Конечно, помогу! — заверил Максим.

Сказал — и тут же почувствовал укол совести. Нет, не из-за Женьки — что между ними было-то? Да и не могло быть — Женька еще соплячка вообще. Так, по делу сошлись — разбежались. Иное дело — Лидия Борисовна, Лида… Как они с ней… как она… И так вот страшно погибла! Просто не верится…

— Ты что загрустил?

— Так… Знакомого ищу, не поможешь? Он из деревни приехать должен.

— Из какой деревни? — Ленка прижалась к нему бедром — горячим-горячим.

— Из… Койволы.

— Из Койволы у нас один — дядя Миша Крокотов, тракторист.

— Краснолицый такой, здоровый?

— Он… Ах, Макс, какой ты уже… взрослый!

Чуть отстранившись, Максим потянул носом воздух:

— От тебя так вкусно пахнет!

— Тебе нравится? В самом деле? Между прочим — «Красная Москва»! У нас такие духи днем с огнем не достанешь. Дефицит страшный!

— Знаю… Ой, кажется, кашляет кто-то… там, за дверью… Ладно, пойду я. Спасибо!

— Давай иди. — Ленка тут же переместилась за стол и, застегнув блузку, многозначительно посмотрела на парня: — Ну, мы еще увидимся. Не забывай, Макс!

Выйдя на улицу, он отмахнулся от слепня, подошел к напарнице и доложил:

— Михаил Крокотов, из Койволы. Тракторист.

— А от тебя чем-то таким пахнет… — принюхалась Женька. — Духами женскими — «Красной Москвой».

* * *

— Сегодня, шестнадцатого июня одна тысяча девятьсот шестьдесят третьего года… — Торжественный голос диктора напомнил военные годы. Привстав с табуретки, Ревякин настороженно сделал репродуктор погромче: — … Стартовал космический корабль «Восток-6»… Первая в мире женщина-космонавт! Валентина Терешкова! Позывной — «Чайка»…

— Слава богу, не война! — ухмыльнувшись, опер потянулся к початой бутылке водки, налил по полстакана. — Ну вот и выпьем. За первую женщину-космонавта! За Валентину… Терешонкову!

— Циник ты, Игнат, — поднимая стакан, посетовал сидевший напротив Алтуфьев. — И не за Терешонкову, а за Терешкову! Давай!

Друзья чокнулись и единым махом опростали граненые, по сто грамм, стаканы — по местным меркам, почти что стопочки. Посидеть сговорились еще с утра, сразу после работы купили в «Заре» две поллитры. Уж какая была — по два восемьдесят семь, с зеленой этикеткой, в народе прозываемая «коленвалом». Не за вкусовые качества так прозвали, а потому что белые буквы «ВОДКА» на этикетке располагались ступенчато — как коленвал получалось.

— Хорошая водка! — Крякнув, Ревякин осадил выпитое соленым огурчиком — тетя Глаша славно огурцы солила: с дубовым листом, с укропом и еще какими-то травами, отчего огурцы получались крепенькими и так вкусно на зубах хрустели, что тотчас хотелось налить и выпить вторую. Что Игнат незамедлительно и проделал.

— Ну, за наш советский космос! Еще разок!

Приятели снова чокнулись. Владимир Андреевич потянулся за пучком мелкого зеленого лука-порея. Прямо с огорода, первый пошел!

— Да где ж эти черти-то? — Ревякин подцепил вилкой серебристую рыбинку пряного посола — тюльку, взятую там же, в винном магазине «Заря», или, как говорили местные, — «на горке».

— Придут, куда они денутся, — закуривая, рассмеялся следователь.

Ревякин тоже потянулся к лежавшей на подоконнике пачке «Памира», чиркнул спичкой, выпустил дым в распахнутое окно. Нынче сидели по-летнему, на веранде — красота!

С шумом открылась дверь — та, что вела в дом, — толстая, обитая черным дерматином. На пороге появилась хозяйка с дымящимся котелком в руке, обмотанным толстым полотенцем.

— А ну-ка, картошечки! Игнат, тарелку давай. Там возьми, на залавке… Сейчас еще сала нарежу!

— Ну, тетя Глаша! — Ревякин умильно прищурил глаза. — Садись с нами, по стопочке…

Высыпав картошку в тарелку, женщина замахала руками:

— Да ну вас! Мне еще за молоком идти.

— Ну хоть полстопочки? За первую женщину-космонавта… А?

— Вот ведь послал Бог племянничка! Мертвого уговорит.

Здесь же, на веранде, стоял старый обшарпанный буфет с узкими стеклышками в дверцах. Основательный такой, на кривых ножках. Еще в прошлом году вместо буфета был куплен сервант, ну а старую мебель на селе и в небольших городках выкидывать было не принято. Чай, не баре, не капиталисты какие-нибудь!

Хмыкнув, тетя Глаша достала из буфета рюмочку толстого голубого стекла — граммов, наверное, на тридцать, не больше:

— Раз такое дело, плесните, чего уж. Первая женщина-космонавт! Ну как за такое не выпить?

Звякнуло стекло. Выпили.

Поморщившись, тетя Глаша зажевала лучком:

— Хороша беленькая-то! А то вон как-то соседи, Белякины, красного взяли. Меня еще угостили — так еле выпила! Кислятина — сил нет. И как только его, красное это, пьют-то? Ладно… еще одну, да пойду. За молоком надо.

Снова выпили. За первую женщину-космонавта.

— Слышь, Игнат, там у меня сало, сами нарежете. Вдруг я задержусь. Белякины-то на беседу звали.

— Хорошо, тетя Глаша, — согласно покивал опер. — И сало порежем, и посуду помоем, ага!

— Ну, посуду-то и без вас… О! Идут ваши мильтоны! — хозяйка кивнула на улицу, где уже распахнули калитку двое милиционеров: один — младший лейтенант, участковый Дорожкин, а второй — старшина Теркин, техник-криминалист, частенько припахиваемый и помощником дежурного.

— Здоров, Африканыч! Здравствуйте!

— И ты будь здорова, Глафира.

— О, ридикюль-то у тебя — как у фельдшера в нашей деревне!

— У Евграф Аполлоныча? По-омню.

Тетка Глафира и Теркин были родом из соседних деревень, располагавшихся километрах в пятнадцати друг от друга, в глухих, почти непроходимых лесах — считай, рядом.

Попрощавшись с вновь прибывшими, тетя Глаша ушла, закрыв за собой калитку на проволоку.

— Присаживайтесь! — Ревякин гостеприимно кивнул на стоящую вдоль окон лавку. — Вы чего в форме-то?

— Так что нам, домой переодеваться идти? — Теркин поставил саквояж под ноги и потер руки. — Туда только приди. Сами знаете, моя кракатинда ни за что не выпустит! Как еще на работу-то отпускает?

«Кракатиндой» техник-криминалист звал свою добрейшей души супругу.

— Ну, ты-то ладно… А ты, Игорь, чего?

А Дорожкину было просто лень идти в общежитие, переодеваться, потом переться на другой конец городка… Тем более тут и Теркин — вместе вот и пошли.

— Вам-то хорошо, вам форма не положена, — положив фуражку на полку, участковый подставил стакан.

— Вообще-то положена, — фыркнул Владимир Андреевич. — Только в ХОЗУ не все выдают.

Опер со следователем сидели по-домашнему, по-простецки — в майках и трениках.

Оперативники обычно надевали форму на строевые смотры, ну и на какие-нибудь парады, оцепления — если привлекали. Следователям же вместо формы выдавали гражданские костюмы, правда плохонькие — чтобы свое не мять. Еще прокурорским выдавали синие — с погонами на петлицах — пиджаки и фуражки, но носить их почему-то считалось моветоном — никто и не носил.

Первые две поллитры пролетели ласточкой — и не заметили. Еще бы, на четверых-то!

— Эх, что бы вы без меня делали! — хмыкнул Теркин и вытащил из саквояжа объемистую бутыль с мутноватой хренью. — Первач! Вчера с Дорожкиным изымали.

— Тьфу ты! — скривился следователь. — Акт об уничтожении хоть составили?

— А как же! — Африканыч потянулся к картошке. — Ну и закуски у вас! Прямо какая-то оргия, как у древних греков!

— Тогда уж — у римлян. Не отравимся?

— Обижаете, Владимир Андреевич! Пробовали уже. Все живы.

Пошла и самогонка — чего там, народ привычный, насчет спиртного непривередливый. Сразу же договорились — о работе ни слова, только о внешней политике да о бабах. Ну, о космосе еще.

Минут за пять — как раз между стаканами — собравшиеся деятельно обсудили внешнюю и внутреннюю политику нового президента Израиля Залмана Шазара, убийство на митинге в Салониках известного борца за мир Григориса Ламбракиса, присвоение кубинскому лидеру Фиделю Кастро звания Героя Советского Союза, кончину папы римского Иоанна Двадцать Третьего и еще много чего еще. После этого, миновав космос и баб, как всегда, перешли к работе.

— Вызывает меня сегодня Верховцев, — уписывая тюльку, жаловался Дорожкин. — Да ка-ак пропесочит! И, думаете, за что? За то, что в танцевальную студию не записался! Ему, мол, из райкома звонили, спрашивали…

— Так запишись, Игорь! — Владимир Андреевич махнул вилкой.

— Так некогда же!

— А ты по телефону. Кстати, что там про фашистских недобитков? Не забыл?

Тут пошли параллельно сразу две беседы. Одна — между следователем прокуратуры и участковым, и вторая — между техником-криминалистом и опером, точнее сказать, инспектором уголовного розыска. Последние от работы плавно перешли к рыбалке. Причем все разговаривали одновременно, через стол, закусывали и периодически поднимали стаканы.

— Нет, я тебе говорю, Африканыч, ты такого клева еще не видел!

— Да не забыл я про недобитков. Есть у меня такой учет, секретный, его из КГБ проверяют регулярно.

— Тю! Да разве здесь клев? Разве это рыба? Вот на Муг-озере — там да-а!

— Так что там по учету-то?

— Да до твоего Муг-озера два дня лесом топать! Никаких дорог нет. Ведь нет же?

— Пара человек сыщется… остальные еще не вышли. Там срока-то по двадцать пять! Ну, некоторым — пятнаха… Так те еще сидят.

— Зато с бродцом походить — мило дело!

— Слышь, Игорь, ты мне ребят подгони… ну, которые там живут, со старой школой рядом… да с Домом пионеров. Поворошим старое дело. Раз фашист — так его может архив интересовать, документы какие… фотографии.

— А потом как рыбу нести? В котомке, что ли? Так стухнет.

— Так и машину с архивом обстрелял… тоже этот фашист! Что же… Тогда он запросто мог и Шалькина подставить? Притащил, сапоги с него снял, надел, следы оставил… опять сапоги надел пьяному Шалькину…

— А по следам, похоже, так оно и было, — Африканыч вновь перешел с рыбы на работу.

— Что-то уж больно запутанно все, сложно, — наполняя стаканы, покачал головой Ревякин.

— Так и правильно — запутанно! — следователь азартно взмахнул рукой. — Не забывайте, он же только что убил молодую симпатичную девушку, с которой имел половой контакт. Ударил. Добил. Кровь. Стоны… Тут, какие бы крепкие нервы ни были… Бросился бежать… Увидел конюшню, заглянул… может, хотел туда труп спрятать… или рядом, в кусты… Искал место. Не забывайте, это все средь бела дня было! Потом вдруг Шалькин… А дальше — спонтанно. Или — нет, не спонтанно? Наоборот — логично все. Мол, зашел конюх, дальше — конфликт, удар. В пьяном угаре! Убил, там же и вырубился. Все — самогонка. Скажете, не бывает так?

— Да еще и не так бывает!

— Володь, что с Хренковым-то? Так и будет сидеть?

— Будет! Пока в клубе всех не допросим. Кто тогда был, кто мог часики в куртку подбросить… А вот коли мы этого гада найдем, вычислим… хотя бы примерно знать будем…

— Тогда, можно считать, дело раскрыто! — громко захохотал Ревякин. — Убийство! Не хухры-мухры. Эх, жаль уезжаю!

— Учись-учись, — следователь поставил стакан. — Клубом я лично займусь. А ты, Игорь, — ребятней этой. Поищи, поспрошай. Ну, не может быть, чтобы они дома целыми днями сидели… Кто-нибудь что-нибудь да видел! Просто внимания не обратил.

Опер вновь разлил по стаканам — чего руку менять, — прищурился:

— Лихо вы промеж собой все распределили! А я?

— А ты, Игнат, нам поможешь. Пока не уехал.

— Хм… Ну, что? За советский космос?

— За него!

Опьяневшего участкового уложили спать здесь же, на лавке. Правда, он тут же проснулся, заявил, что пойдет домой.

— Вот вместе с Африканычем и пойдем. Правильно, Африканыч?

Техник-криминалист сурово кивнул. Он умел «собираться» и выглядел сейчас практически трезвым. Ну, разве что иногда слегка пошатывался.

— Африканыч-то дойдет, — с сомнением глядя на участкового, протянул Игнат. — А вот ты… сомневаюсь!

— Я Игоря доведу! — техник-криминалист отважно приложил руку к сердцу.

— Короче, мужики, сделаем так… — Ревякин решительно поднялся на ноги и накинул на плечи висевший на гвоздике пиджак. — Я сейчас к соседям, на телефон. Вызову нашу машину — и все дела.

— Так это… — Дорожкин вдруг протрезвел и погрозил всем пальцем. — Не надо машину. Начальник узнает… Иван Дормидонтович…

— Он и так узнает, — философски заметил Теркин. — Скажу больше — знает уже. У него же в «Заре» — золовка. Забыли?

Пока ждали машину, успели выпить еще по одной, потом распрощались…

— А что-то я и не опьянел! — повесив пиджак обратно на гвоздь, заявил опер. — Нет, правда.

— Скорее протрезвел, — Алтуфьев потянулся за куревом. — Эх, собирался ведь бросить… Да вот никак. Как говорят, коль пошла такая пьянка, режь последний огурец! Огурцы у твоей тетушки знатные. Что-то ее долго нет.

— Так на беседе… — чиркнул спичкой Ревякин.

Оба закурили.

— Так до женщин и не дошло, — выпустив дым, следователь протянул с неожиданной грустью. — Ну, до разговора… Вот ты, Игнат, не женатый же?

— Так молодой еще! — хохотнул оперативник. — А вообще-то есть в Тянске одна… Но как там дальше пойдет — не знаю.

— Вот и я не знаю, — Владимир бросил окурок в пепельницу. — Не знаю, есть у меня кто-нибудь или нет. Я же был женат, Игнат… А потом — развелся.

— А! Вот почему тебя из Нарвы поперли! Ой, извини.

— Ничего. Поперли — это еще мягко сказано! Целое судилище было. И бывшая моя там выступала, и меня краснеть заставили. А самое главное — еще одному человеку… Марте… просто жизнь сломали!

— Ну-у!

— Ты бы налил, Игнат…

Выпив, следователь закурил и продолжил:

— Понимаешь, мы с женой… ну, словно чужие люди друг другу были. Поженились сразу после института, думали — по любви, а оно вон как вышло. Супруга первой другого встретила, потом уж и мне повезло… Распределили в Нарву. Потом и ее… Марта ее звали, Марта Яновна. Молодая, но уже с ребенком — Инга, дочка лет трех. Откуда, как, была ли замужем — она только потом рассказала, когда мы… ну, встречаться стали, чего уж. Оказывается, ее… Ладно, налей еще… Будем! Так вот… Жену потом любовник турнул — шишкой какой-то оказался. Другого нашла, совсем молодого парня, нищего, без жилья. А у меня — квартира служебная. Вроде и не положено бы ей, но…

— Она тоже юрист?

— Нет. Институт советской торговли. Женщина хваткая. Ладно, Бог ей судья… Понимаешь, кто-то потом донос написал… про нас с Мартой! Мол, коммунисты так себя не ведут и все такое прочее. Короче, аморалку пришили. Словно ушат помоев вылили! Главное, ей-то за что? На партсобрании разбирали — выговор, строгача влепили… А после уж что говорить… Меня — к вам, в Тянск. А Марта… в Таллин уехала. Дядя там у нее. Помог… Что там по радио-то?

— Последняя… — Игнат снова налил.

Загрохотавший в репродукторе марш прервался словами диктора:

— Ракета-носитель… космический корабль «Восток-6»… Валентина Терешкова… Позывной «Чайка»…

Глава 7

Озерск,

вторая половина июня 1963 г.

Начальник о пьянке, конечно, узнал. Но ничего не сказал и неудовольствия не выразил. На работу ведь все явились вовремя! Даже Африканыч — Теркин. Ну да, самый молодой, младший лейтенант Дорожкин, выглядел малость помято, но это бывает, чего уж. Зато инспектор уголовного розыска — как огурец! На щеках румянец, глаза блестят, да и вообще — весь так и пышет здоровьем. Не опер — орел!

Что же касается следователя прокуратуры Алтуфьева, то он никакого отношения к Озерскому отделению милиции не имел, а следовательно, мог делать что хочет, хоть вообще на работу не приходить. А насчет морального облика — так у него свое начальство имеется, в лице районного прокурора товарища Тенякина. Нет, конечно, можно было бы сигнализировать… Но не нужно!

— Так… — собрав сотрудников у себя в кабинете, Верховцев обвел всех строгим начальственным взором и хмыкнул: — Дорожкин! Ты где фуражку потерял?

— Так это, в кабинете…

Младший лейтенант вздрогнул и с тоской посмотрел в окно. Вот если бы сегодня был выходной! Выспался бы, зашел бы в бар, выпил кружечку пива… или даже две… Впрочем, пива и так можно, только не в баре — слишком там людно. Просто взять в магазине пару бутылочек, сегодня как раз должны «Жигулевское» привезти…

— Предупреждаю — пива на работе не пить! — жестко осадил Иван Дормидонтович. — Планы сюда давайте!

Все протянули тетрадки.

— «Работа по уголовному делу… по поручению следователя…», — вслух прочитал начальник — первым попался младший лейтенант. — По уголовному делу — это все хорошо, конечно! Но, товарищ Дорожкин, не забывай, что ты еще и участковый. О профилактике не забывай! По пьянке сколько протоколов составлено?

— Семь… нет, восемь, товарищ майор.

— Вот! Всего-то восемь! — начальник недовольно нахмурил брови. — А в мае было двадцать пять! А?

— Так в мае же праздники!

— А скоро, между прочим, конец месяца! Как отчитываться будешь, товарищ младший лейтенант? Кстати, напомню — скоро в леспромхозе аванс! Так что, Игорь, бери старшину и технику — и к чайной, а лучше — к рюмочной. Да, и по «мелкому» мне там оформи, а то вон вчера, говорят, Ванька Кущак на всю площадь матерился. Совсем страх потерял! Давно пора его упечь! Твоя, Игорь, недоработка!

— Оформим, товарищ майор! — вытянулся по стойке «смирно» участковый.

Верховцев махнул рукой:

— Да сядь ты, не маячь. Игнат! А ты что как царский червонец сверкаешь? Ах да — учебный отпуск! А показатели на отделение, между прочим, никто не отменял!

— Иван Дормидонтович, да я…

— Вот только не надо бить себя кулаком в грудь, — отмахнулся начальник. — Ты когда едешь?

Ревякин поспешно согнал с лица улыбку:

— Так завтра же!

— Чтобы сегодня же все оперативно-разыскные дела подбил. И сдал мне лично!

— Так уже, товарищ майор!

— Еще раз проверь! Чтобы комар носа… Все! Пошли работать. Вечером жду у себя с докладами.

Сквозь приоткрытую дверь Алтуфьев хорошо слышал разносы Верховцева и даже где-то в глубине души пожалел ребят. Не сильно — все же Иван Дормидонтович был мужиком нормальным: своих никогда не подставлял и вышестоящему начальству особо не угождал, что по нынешним временам — редкость.

Вытащив из сейфа дело, Владимир Андреевич принялся еще раз перечитывать показания свидетелей. Правда, до конца так и не дочитал — не дали. Планерка закончилась, в коридоре послышались голоса, и в выделенный следователю кабинет заглянули участковый с опером.

— Начальство приказало в первой половине дня отработать по уголовному делу. — Закурив, Ревякин уселся на стул и вытянул ноги. — Так что если что для нас есть…

— Да уж найдется, — ухмыльнулся следователь. — Ты, Игнат, еще раз с хануриками теми переговори, что с Шалькиным пьянствовали. Может, что-то необычное в тот день видели, что-то вспомнят.

— Ага, эти вспомнят, — скептически усмехнулся инспектор и махнул рукой. — Ладно, опрошу. Небось, вся компашка с одиннадцати у «Зари» ошиваться будет. Пиво бутылочное привезут.

Алтуфьев сглотнул слюну:

— Пиво — это хорошо…

— Начальник сказал, чтобы на работе — ни-ни! — пожаловался Дорожкин.

— Так мы же не на работе! — Игнат хлопнул участкового по плечу. — Мы на обеде! И пива сами покупать не будем. Знакомых пошлем.

— До обеда еще дожить надо!

Следователь потер руки:

— Вот-вот! Значит, ты, Игорь, подростков мне обещал. Ну, которые рядом со старой школой живут.

— Да помню я… Найду, невелико дело. Фуражку бы вот найти.

— Фуражку ты у нас оставил, у тети Глаши, — вспомнил Ревякин. — Так что заглядывай. Ну, мы пошли, что ли…

— Удачки… Да! — Владимир Андреевич окликнул участкового на пороге: — Ты всех-то подростков сюда не тащи. Только тех, кто что-то интересное скажет.

Выпроводив помощников, Алтуфьев принялся составлять дальнейший план расследования с учетом новых обстоятельств и того, что еще хотелось бы выяснить. Честно сказать, в виновность Шалькина или Котьки Хренкова следователь теперь не очень-то верил. Однако все эти «верю — не верю» — категория не юридическая, и к делу их не пришьешь. Нужны доказательства! Если Шалькин невиновен — значит, кто-то его привел, притащил пьяного, так сказать, в отключке. Да, мог выпить, уснуть и ничего потом не помнить — так после контузии бывает, и в заключении судебно-психиатрической экспертизы это отмечено.

А мог и убить… тоже в отключке. И тоже — не помнить. Свидетелей, надо искать свидетелей. Хотя бы кого-то, кто бы мог хоть что-то прояснить. Еще и сапоги эти, вернее — портянки… Неужели и правда, — немецкий след? Того, кто работал на немцев… Тогда он же вполне мог совершить и нападение на грузовик с архивом. Немецкий автомат с войны припасти — не проблема. Здесь и бои шли, и партизаны были. Оружия хватает! До сих пор находят в лесу.

Молодой Котька Хренков — шофер, механик — золотые руки. В гараже его ценят, готовы на поруки взять. Часы! Выяснить: откуда у него часы убитой? Сегодня же в клубе и поговорить. Лично зайти — раз уж помощнички только на первую половину дня даны. Ну так и правильно: участковый, оперативник — все должности хлопотные, у них и своих дел полно. Тем более Игнат сваливает в учебный отпуск, в Тянск, на филиал юрфака. Выездной, так сказать, филиал.

А хорошо ведь придумали, удобно: чтобы людям по столицам не ездить, не отрываться надолго от работы и семьи, у кого она имеется. Сами профессора приезжают. Читают лекции, здесь же — зачеты принимают, экзамены. Красота!

Первым явился Ревякин. Все нужные ханыги, как и предвидел опер, с самого утра ошивались у магазина «Заря» — занимали очередь да сшибали по копейке деньгу. Нет, так-то все — и Глотов, и Дебелый, и Ванька Кущак — работали на леспромхозовских складах грузчиками. Склады располагались здесь же, совсем недалеко от магазина. Попробуй они не работать — давно бы упекли за тунеядство по 209-й статье УК, — это самые конченые пьяницы понимали!

— Все то же самое, Володь, — усевшись на подоконник, Игнат вытащил из пачки папиросу, помял в руках, словно раздумывая, закурить или нет? — Они и то, что в прошлый раз говорили, — забыли. Но!

— Да кури ты! — Встав, следователь чиркнул спичкой. Чуть подумав, закурил сам, за компанию. — Так что — «но»?

— Почти все забыли, но кое-что вспомнили, — выпустив дым в распахнутое окно, хитровато прищурился опер. — В день убийства видели в кустах у старой школы мопед. Точнее, мотовелосипед марки Вэ девятьсот один, темно-серого цвета, без багажника.

— Ну-у, — Алтуфьев покусал губу. — И что с того? Хотя надо бы, конечно, установить владельца. Эх, был бы это мотоцикл — по крайней мере с номером…

— Если из деревни — вполне без номера может быть. Особенно если сборная самоделка.

Потянувшись, Ревякин смачно зевнул, прикрыв рот рукой:

— Ладно! Пойду дела готовить. Если что, я у себя.

Куда больше повезло сегодня Дорожкину. Среди пацанов, проживающих неподалеку от старой школы, отыскался некий Влад Иваньков, который кое-кого видел, да мало того что видел…

— Он в коридоре дожидается, — похвастал участковый. — Сейчас еще и Тая, вожатая, придет. Ну, чтобы в присутствии взрослого. Я ее по пути вызвал.

— Хорошо, — следователь потер руки, приготовив листы бумаги и пишущую машинку. — Давай своего парня! Если и вожатая уже подошла — совсем хорошо будет.

Честно говоря, найденный Дорожкиным свидетель особого доверия у следователя не вызвал. Хитроглазый здоровячок, явно перекормленный, с белобрысой, падающей прямо на глаза челкой, он чем-то напомнил Алтуфьеву мальчиша-плохиша из книжки детского писателя Гайдара.

Показания он дал весьма путаные — похоже, и сам запутался.

— Значит, говоришь, двое их было? — уточнил Владимир Андреевич.

— Ну да…

— Ты честно все расскажи, Влад! — влезла в разговор старшая школьная пионервожатая Тая, завитая пухленькая шатенка лет двадцати пяти, одетая в длинное светлое платье и босоножки с белыми носочками. — Ты же пионер!

— Да я и рассказываю! — Влад поморгал белесыми, как у поросенка, ресницами. — Двое их было. Один — на мопеде, спиной стоял… Обычный такой мопед, как у нашего почтальона.

— Так, может, это почтальон и был?

Мальчишка хмыкнул:

— Почтальон, дядя Слава, всегда в фуражке, а этот мужик в кепке был. И мопед у дяди Славы с багажником, а у этого — нет.

— Понятно, — стукнув по клавишам машинки, покивал Алтуфьев. — Ну а второй? Он что делал?

— Ну-у… просто стоял… поджидал кого-то. А может… — Иваньков вдруг округлил глаза. — Может, и за тем, что с мопедом, следил. Ну да, я вот только теперь понял: он же в кустах прятался. Ну, тракторист этот…

— Что, прямо на тракторе прятался? — следователь искоса посмотрел на вожатую. Светлое платье девушке совсем не шло — слишком уж для нее узкое, длинное.

— Не-а! — засмеялся Влад. — Не на тракторе. Так стоял, пешком.

— Так и запишем — стоял пешком…

Тая удивленно поморгала ресницами, едва скрывая свое раздражение. По ее мнению, такое важное лицо, как следователь, вовсе не должно было опускаться до всяких там шуточек. Дело-то серьезное…

А следователь и шутил — серьезно! С самой серьезной целью — расположить к себе мальчишку-свидетеля.

— А из чего было видно, что он следит за тем, кто с мопедом? — вновь уточнил Алтуфьев. — Он за кустами прятался?

— Вот именно — прятался, — Владик обрадованно закивал. — Там густая такая акация или сирень… Так вот, он за ветками. Осторожно так ветку от себя…

— А на тебя внимания не обратил?

— Хо! Он же не за мной следил. Да я как ветер — мимо. Мы же в «чижа», там зевать некогда!

— И в какой момент ты его узнал?

— Да как увидел — сразу. Тракторист это, из Койволы. Там деревня у нас. Трактор такой, бордовый, колесный. «Беларусь», во! Дядя Миша, что ли, или дядя Петя — не помню, забыл. Я его потом у Дома крестьянина видел. И в чайной. Краснорожий такой, здоровый. В кепке.

— Фамилию, конечно, не вспомнишь?

— Не-е.

Крокотов Семен Иванович, тракторист колхоза «Путь Ильича». Уроженец деревни Койвола. Краснолицый, здоровый… Проживает в Доме крестьянина уже больше недели. При себе имеет отпускное свидетельство, выданное председателем колхоза.

Все эти сведения Алтуфьев получил сразу же, по телефону, просто позвонив на вахту дежурной. Теперь оставалось только опознать и допросить. Хотя бы что-то отработать. Вряд ли это убийца. Тогда зачем скрывался в кустах, за кем следил, кого высматривал? Вполне возможно — убийцу.

В Дом крестьянина Владимир Андреевич добрался на служебном газике со старшиной и сержантом — мало ли что. Вдруг Крокотов заартачится или попытается сбежать? Кому нужны такие глупые эксцессы?

Владу было сказано сегодня гулять около дома, чтобы можно было его быстро найти и опознать Крокотова. От опознания мальчишка не отказался, правда, нужно было переговорить еще и с его родителями. Но это уже — дело техники.

— А нету постояльца! — заявила администратор Дома крестьянина, тетя Маруся, — сухонькая подвижная женщина лет пятидесяти с лишним, с узким смуглым лицом и остреньким носиком. — Со вчерашнего вечера и не было. Постояльцы говорят — утром раненько заходил за вещами. Съехал! И пятьдесят шесть копеек за последний день не заплатил! Хотя до этого — всегда аккуратно.

— Ага. — Усевшись за старый конторский стол, для пущей солидности покрытый темно-зеленой скатертью, Алтуфьев забарабанил пальцами. — Съехал, значит… А что, собирался?

— Как раз таки собирался, — подтвердила администраторша. — Всем говорил, что скоро поедет в Ленинград. К родственникам. Сын у него школу закончил, в техникум будет поступать.

— Ну и ехал бы себе, — следователь задумчиво покусал губы. — Здесь-то он чего ждал?

— А здесь у него тоже какие-то дела были. В заготконторе, что ли…

— Проверим. Ага… Говорите, вчера вечером поздно ушел, пришел утром? Так вы его видели?

Женщина качнула плечами:

— Говорю же, нет. Ленка Авдеева на вахте была, сменщица. Но она, знаете, такая, может и проспать, не увидеть. Одно слово — молодежь!

Две последние фразы администраторша произнесла с укоризной.

— Авдеева Елена…

— Елена Никандровна, — подсказала тетя Маруся. — Только дома ее сейчас нет. Я в окно видела: промчалась на мотоциклете с ухажером. С каким точно — не знаю, ухажеров у нее хватает. И куда только комсомол смотрит? А еще в институт собралась поступать! — администраторша неожиданно улыбнулась. — А коли вы ее хотите найти, так вечерком к клубу подъезжайте. Там ее тепленькой и возьмете! Уж всяко в кино с дружками своими придет. Уж не заржавеет — явится. Развлекаться — это вам не работать, тут она завсегда. А третьего дня вообще волосы по плечам распустила, бесстыдница! Такая вот она распущенная и есть.

— В клуб, говорите…

— В клуб, в клуб! Нынче кино новое казать будут — «Гусарская баллада». Из старинной жизни. Смешное, говорят.

— Хорошо, Марья Федоровна, — Алтуфьев искренне рассмеялся. — В кино так в кино. Тем более такой фильм. Завклубом-то эту вашу Авдееву, надеюсь, знает?

— Да кто ее не знает! Говорю же — распущенная! Тьфу…

— Девчонка как девчонка, — скупо прошептал стоявший невдалеке молоденький сержант.

Следователь поднялся на ноги:

— А что, Марья Федоровна, из постояльцев кто-то сейчас есть?

— Да почти все вчера днем и съехали. Заготовители были… А нынче один остался, пчеловод. Кузякин Ефим Платонович. Мужчина серьезный. Дремлет сейчас. Разбудить?

— Да уж, сделайте одолжение.

Пчеловод Кузякин — плотненький пожилой дядька с обширной лысиной и рыжими, щеточкой усиками — все подтвердил. Да, жил Крокотов Семен, спал на соседней койке. Вчера вечером, часов в десять, ушел, при этом был весел и даже что-то про себя напевал. Под утро заходил за вещами. Не прощался, видно, не хотел будить.

— А вы все же проснулись? — уточнил Алтуфьев.

— Ну, не то чтобы совсем проснулся… так, сквозь сон. Шаги услыхал — вижу, у шкафа мужик стоит. В пиджаке, в кепке, в сапогах — Семен Крокотов, сосед.

— А лицо вы видели? Точно это Крокотов был?

— Да кому же еще-то? Пожитки свои забрал, котомку. А лица… нет, не видел. Он спиной стоял. Я уснул потом. Как ушел, не помню. Он как-то говорил, что в Ленинград собирался — родственники там у него. А они пока на югах. Вот он тут и ждал, пока приедут с югов-то. Ну и дела какие-то были здесь, в заготконторе.

Выйдя из Дома крестьянина, Альтуфьев отпустил «газик» и пошел к клубу пешком. Благо идти-то было всего ничего — мимо автостанции, на горку, пересечь стадион — и вот он уже, клуб, точнее — Дом культуры.

Погода стояла чудесная, дул легкий ветерок, нес по асфальту конфетные фантики и старые автобусные билеты, летнее солнышко золотило облака — не холодно и не жарко. Уже заканчивался рабочий день, люди расползались по магазинам, стояли в очередях в киосках — интересно зачем? У винно-водочного магазина «Заря» очередь выходила аж на крыльцо, даже спускалась по ступенькам. Оно и понятно — привезли свежее пиво, да и два леспромхозовских фургона только что подъехали — привезли с делянок мужиков.

Пиво у Алтуфьева было — Ревякин купил еще утром, так в обед и не выпили, некогда было обедать вообще! С этим Крокотовым… А что с Крокотовым? Ну, встречался с кем-то ночью, может, пил, всякое бывает! Утром по-быстренькому вещички забрал — и в Тянск, а оттуда в Ленинград — коли уж собирался. Да, надо бы допросить этого тракториста — что видел, за кем следил? По телефону вряд ли расскажет. Не-ет, тут нужен личный контакт! Сколько он в Ленинграде пробудет у этих своих родственников? Это надобно установить — прозвонить, узнать, договориться о встрече. Или сразу на допрос вызвать?

Проходя мимо автостанции, следователь завернул в буфет, съел два пирожка с ливером и выпил компот. Глянул на расписание. Первый автобус на Тянск отходил в восемь тридцать утра. А не рановато Крокотов гостиницу покинул? Так мог и на попутке… Или просто сидел, вон, на лавочке, потягивал себе пиво, трезвел…

В киоске у стадиона продавали мороженое. Пломбир и фруктовое за семь копеек. Подумав, Владимир Андреевич купил фруктовое — пломбир он не очень любил — и неспешно зашагал к клубу. Деревянное, с каменной кинобудкой здание ДК построили еще пленные немцы лет пятнадцать назад. На пригорке, в окружении высоких смолистых сосен, оно смотрелось очень даже красиво, прекрасно вписываясь в пейзаж.

На стадионе бегали футболисты — тренировались, закатывали в ворота мячи. Впрочем, какой там стадион — одно название. Беговая дорожка да ворота — ни тебе кассы, ни ограды, ни трибун. Зрители обычно располагались на редких скамеечках либо вовсе на травке, на пологом склоне холма.

Сразу за воротами лениво мычали коровы. Пастух уже пригнал частное стадо. Старый город, улица Школьная — рядом… Не так уж много осталось буренок по нынешним временам.

Хотя до сеанса еще оставалось минут сорок, у клуба уже собрался народ, в основном подростки. Сидели на лавочках, втихаря курили, щелкали семечки, смеялись… Кто-то рассматривал афишу — большую, темно-красную, с нарисованными портретами артистов Голубкиной и Яковлева. Яковлева Алтуфьев недавно видел в «Идиоте». Понравился. Верно, и здесь не подведет. Тем более режиссер-то — Рязанов! «Карнавальная ночь»!

Так… Теперь нужно дождаться Леночку Авдееву. Хорошо бы пораньше пришла… Да и поговорить с завклубом… Но это и после фильма можно. Заведующий обычно на работе засиживался — заглядывал на репетицию оркестра, курировал самодеятельность и вообще…

Расположившись чуть поодаль, на пустой скамеечке под пушистой липой, следователь неспешно ел мороженое, исподволь рассматривая проходящих мимо девушек. Яркую, «распущенную» блондинку Леночку он уж никак не мог пропустить!

* * *

Женька Колесникова пришла в клуб в компании со своей одноклассницей и подружкой Катей, младшей сестрой Максима. Девушка специально зашла к Мезенцевым домой, надеясь, что и Макс пойдет вместе с ними. Ведь собирались же… Однако напарник Женьки по самодеятельному расследованию уже давно усвистал по каким-то своим делам.

— Он в школу пошел, насчет выпускных фотографий, — вплетая в косы красивые голубые ленты, пояснила Катя. — Потом сразу в клуб придет со своими.

Со своими… Это слово как-то покоробило Женечку — получалось, что она-то была не своя. Ну, оно и понятно: восьмиклассница выпускнику не компания. Сопля, которой еще и четырнадцати нет, и — взрослый парень! Горемыка — вот это точно! Какая уж тут компания! А как тогда, на озере…

— Ты что такая смурная? — уже на улице поинтересовалась Катерина. — Случилось чего?

— Да ничего, так…

— Сейчас мороженое в ларьке купим… Фруктовое! На скамеечку нашу сядем, под липой…

Мороженое девчонки купили. Правда, дешевое фруктовое уже кончилось, пришлось брать пломбир. А вот скамеечка под липой, где подружки так любили сидеть, оказалась занята! Вытянув ноги, там сидел и лопал мороженое какой-то незнакомый дядька в узких стиляжьих брюках и больших солнцезащитных очках.

— Тоже мне Элвис Пресли, — проходя мимо, хмыкнула про себя Женька.

Катя удивилась:

— Кто-кто?

— Певец такой… Короче — стиляга.

— Ой, Женька! А тебя вчера у колодца со стилягой видели! С этим, как его… Алексом! — Катерина вдруг затеребила подружку: — Правда, да?

— Так за водой никому не запрещено приходить. Даже стилягам. А вообще мы пластинками обменялись, — неожиданно улыбнулась девушка. Чего уж от лучшей подруги скрывать! — Я ему — Пресли с Ивом Монтаном, а он мне — Литтл Ричарда и Билла Хейли. Ну, правда, самодельные, на костях. Заходи завтра, послушаем.

— Ой, Женька! — понизив голос, Катерина радостно ахнула и всплеснула руками. — А если узнает кто? Нам же еще в комсомол вступать…

— А мы на всю громкость включать не будем. Придешь?

— Конечно! Ну ты даешь, Женечка! А еще бывшая отличница…

Охая, Катерина ничуть не осуждала подружку, наоборот — восхищалась! Вот ведь, с детского сада дружили, и не знала она, что Женька — такая вот! Даже не сказать какая… Ишь ты, записи у нее на костях! С Алексом-стилягой встречалась! Про которого… ой, чего только не говорят! Ну да, запретный плод сладок.

— А вон и Макс! — Катя толкнула подружку под локоть. — С кем это он? Ха! С Ленкой Авдеевой!

— С Авдеевой? — Женька прищурилась. — Ну да, с ней. Она же старше его!

— Да на год всего-то… Или на два…

— Девушки! — сидевший под липой мужчина в темных очках поднялся на ноги. — Вы, случайно, Лену Авдееву здесь не видали?

— Случайно, видали, — усмехнувшись, Катерина махнула рукой: — Вон она! С кавалером.

Последнее слово сильно задело Женьку.

* * *

Быстро догнав парочку, Алтуфьев вытащил из кармана «красную корочку»:

— Здравствуйте. Авдеева Елена вы будете?

— Я… — неподдельно удивилась блондинка. Бежевое тесноватое платье из креп-жоржета ей не очень-то шло. Зато было модным и выгодно подчеркивало фигуру, точнее, почти ничего не скрывало. Совсем.

— Алтуфьев Владимир Андреевич, следователь. Можно вас на пять минут? С вашего разрешения, молодой человек?

— Да пожалуйста…

— Вот и славненько. Ну, давайте хоть вот сюда, под липу, присядем.

Следователь и Леночка уселись все на ту же скамейку. А Макс пошел догонять девчонок — сестру и Женьку.

— Крокотов? Семен Иванович? — администраторша похлопала подведенными глазками. — Да, есть у нас такой постоялец. Из Койволы, кажется. Ничего плохого про него не скажу. Со вчерашнего вечера я его не видела, нет… Утром? Рано? Нет-нет, не было никого!

Леночка врала, и это было видно сразу! Крокотов явился рано утром. Кто-то же должен был его впустить, открыть дверь. Отбой в Доме крестьянина с одиннадцати вечера до шести утра.

— Нет-нет — у нас до полшестого.

Ну, тогда мог и зайти. Тем более Леночка уже должна была бы проснуться — даже если и спала, — откинуть с двери крючок. Можно ли снаружи как-то пробраться? Впрочем, это потом. Сейчас — администратор! Что-то она скрывает, вон глазки-то как бегают, да и покраснела вся. Ах, не умеешь ты врать, Лена! А что такого может скрывать молодая красивая девушка?

— Ухажер ваш вчера во сколько пришел?

— Какой такой ухажер? Да не было никого! Нам не положено.

Леночка явно разволновалась, следователь понял — угодил в точку! Правда, вести опрос дальше ему помешали.

Помешал!

Здоровенный растрепанный парень в белой сорочке, расстегнутой на широкой груди, в уголке рта прилепилась тоненькая сигаретка-«гвоздик». Подскочил, поставил на край скамейки ногу в ярко начищенном штиблете:

— О чем беседа, а?

Широко улыбнувшись, Алтуфьев сверкнул ксивой:

— Владимир Андреевич, следователь. Так, значит, вы были вчера в Доме крестьянина с утра?

— Ну я! — выплюнув сигарету, насторожился парень. — А что, нельзя?

Леночка испуганно дернулась:

— Ой, Вадик… Вадик…

— Нет, а что такое, начальник?

— Да ничего. Просто ищу одного человека. Уточняю…

Следователь спрятал улыбку — слишком уж недоуменно выглядел Леночкин ухажер. Этакая потрясенная орясина!

— Да-да, — поспешно закивала Авдеева. — Ничего такого.

— Так вы, молодой человек, кто? И во сколько пришли?

Алтуфьев говорил быстро, напористо, не давая парню опомниться:

— Я Реготов… Вадим… Вадим Иваныч. В леспромхозе работаю. Вальщиком, но когда и на сплаве… А утром это… часов в пять пришел, рано… С рыбалки приехал…

Реготов что-то хотел сказать, но, видно, не мог подобрать слов.

— Мириться он пришел, — загадочно улыбнулась Леночка. — Мы поссорились, третьего дня еще. Так вот он…

— Цветов… это… принес! — Вадик горделиво приосанился и наконец догадался убрать со скамейки ногу.

— Сирени нарвал, — потупившись, пояснила девушка. — Целую охапку. Отцветает уже…

Так вот и выяснилось, что сегодняшнее утро, примерно с пяти до полшестого, влюбленная парочка провела на лавке за Домом крестьянина. Миловались…

— Там такая сирень густая!

— Не сирень, а акация.

Входную дверь, конечно же, не закрыли, куда там! Ну и, естественно, никого не видели. Коль уж такое дело…

— А после вы, значит…

— …Я сразу на площадь пошел — на работу, — Реготов пригладил волосы и достал сигаретную пачку. — Ну, там машина наша, леспромхозовская. Забрался в кузов — и покатили.

— Никого у автостанции, на лавке, не видели?

— Видеть не видел, — задумчиво помяв пачку, Вадим взъерошил затылок. — А слышать — слышал.

— Что слышали? — насторожился Алтуфьев.

— Да мопед завелся. Там, за автостанцией, за кустами…

— То есть самого мопеда вы не видели?

— Говорю же — слышал только…

— Точно — мопед? Не мотоцикл, не инвалидка?

Реготов хохотнул и скривился:

— Да что ж я, начальник, мопеда от мотоцикла не отличу? Двигатели-то — разные, и работают разно — слышно же. Этот вот — стрекотал, как стрекоза. Значит, «газовик» — не «Рига».

— «Газовик», — тихо повторил следователь. — Вэ девятьсот первый?

— Он. А мотоцикл я завсегда отличу… Бывало, и мотористом работал. Мотоцикл! Вот вы тут допрашиваете, — Вадим неожиданно усмехнулся и скривил губы. — А по лесам фашисты на мотоциклах ездят!

— Какие еще фашисты?

— Обыкновенные. Немцы! Точнее сказать — немец, один. И мотоцикл у него БМВ, уж я-то разбираюсь. У нас, в Озерске, такие есть. А немец за рулем — ну чистый фашист! Главное, плащ фашистский и шлем!

— Ой, Вадик… — вдруг замахала руками Леночка. — Ты про этого фашиста уже десятый раз рассказываешь! Особенно когда выпивши… Все смеются уже! Не надоело? Не слушайте вы его, товарищ следователь, это с пьяных глаз все!

— Ничего и не с пьяных! — Реготов резко махнул рукой, едва не выронив сигарету. — Что я, фашистов в детстве не видал? Уж будьте спокойны — на всю жизнь запомнил! Хоть и шесть лет всего-то было…

«Фашист на мотоцикле… — Владимир Андреевич почувствовал томление под ложечкой. — Неужели свидетель? Неужели хоть что-то по тому странному делу о нападении на машину с архивом?»

— А когда вы этого фашиста видели?

— Ну… теперь не помню уже. Недели две назад примерно. Я тогда на рыбалку в Новинку ездил. Вот он мне на лесной дорожке и встретился. Я как увидел — сразу в кусты. Хорошо, фашист не заметил, а то бы, верно, пальнул!

— Да-а, ситуация серьезная. Надо бы мне вас в отделении подробненько допросить.

— Дак я подойду, если надо. Еще вот машину-то недавно с авансом обстреляли — не этот ли фашист?

Алтуфьев нервно потер руки:

— А приметы? Ну как он выглядел-то? Лицо…

— Лица не видел — очки немецкие были и рожа шарфом замотана… да и не так чтобы…

— Тогда, может быть, высокий… плотный… худой?

— Да говорю же — в плаще! Да и мельком.

— А мотоцикл — точно БМВ?

— А вот это — точно! У него еще коляска камнем покоцана, внизу слева…

Фильм следователю понравился. И Яковлев оказался на высоте, и Лариса Голубкина, да и вообще — все.

На поиски заведующего клубом Владимир Андреевич отправился, напевая привязавшуюся песенку:

— Давным-давно, давным-давно, давным-давно… Девушки, вы завклубом не видели?

Две девчушки лет двадцати в костюмах Арлекинов заинтересованно взглянули на следователя:

— Сергея, что ли? В хореографии был, на кружке. Да вон он идет! Сергей! Сережа-а! Тебя тут мужчина спрашивает.

Завклубом — молодой лохматый парень в клетчатой рубахе и брезентовых штанах с широким командирским ремнем — на вопросы следователя отвечал не слишком уверенно:

— Ну да, Котьку Хренкова помню. Пьяный пришел, хотел драку затеять. Приключений искал. Куртка? Не, вроде он без куртки был, в рубахе… Ах да — куртку он сбросил, прямо вот наземь. А потом кто-то куртку поднял, на скамейку, на спинку повесил. Ага, так дядя Слава Столетов и поднял, почтальон наш. Он вообще мужик аккуратный. Поднял, еще от земли этак долго отряхивал…

— И часто ваш почтальон на танцы заглядывает? Он ведь немолодой уже…

— Да никогда почти и не бывает. На Новый год разве что.

— А с чего бы это он в тот раз заглянул? Может, искал кого? Случайно, не Хренкова?

— А ведь искал, точно! — заведующий округлил глаза. — Только не Хренкова, нет… Электрика нашего спрашивал. Что-то там с проводкой у него.

— Нашел, электрика-то?

— А вот этого я не знаю, — виновато развел руками Сергей. — У него самого спросите, у Столетова…

Почтальона допросили утром. Дорожкин заглянул на почту по какой-то своей надобности, ну и заодно…

Столетов и впрямь в клуб заходил, искал электрика, но, правда, не нашел, и поломку — дома у него пара роликов открутилась — исправил самостоятельно.

— Пара роликов… — хмыкнул Алтуфьев. — А насчет куртки что?

— Куртку — да, поднял, отряхнул. Хорошая, — говорит, — такая куртка, жалко! А Хренкову — хоть бы хны.

— Да уж, этому точно не до куртки было… раз уж так влюблен…

До обеда Владимир Андреевич снова разбирал старое дело — о нападении на машину с архивом. Еще раз перечитал протоколы, фототаблицы пересмотрел. Все же, похоже, стрелявший был один. Пришел пешком, спрятался… Заранее знал маршрут? Так тут в город одна дорога — чего его знать? Пришел, выбрал удобное местечко, затаился, а мотоцикл — если это был мотоцикл — оставил где-то неподалеку. А где? Следы-то нашли, да слишком уж их было много. Реготов совершенно прав: трофейный мотоцикл — штука нередкая, есть у многих…

Слева на коляске вмятина! Так надо бы установить да осмотреть. Только осторожненько, не спугнуть! С ГАИ в Тянске связаться… Вот прямо сейчас! Или все же лучше отправить официальный запрос? Правда, потом ответа не дождешься… Черт! Так ведь Озерск, чай, не Москва, не Тянск даже! Городок маленький, все друг друга знают. А мотоциклисты уж всяко должны бы…

— Трофейный БМВ? — старшина в дежурке пригладил усы. — Ну-у, примерно можно прикинуть. Десятка полтора таких точно есть, а может, и больше. Немцы улепетывали — только пятки сверкали. Многие — на катерах, по реке. Вот и побросали мотоциклы. Да и непогодь была, грязь… Асфальт-то тогда еще не положили. Список? Да вот, Теркин должен знать.

К технику-криминалисту Алтуфьев заглянул с обеда, прихватив по пути из дома в чайной две бутылочки «Жигулевского», — просто повезло, иначе не скажешь! Случайно привезли и больше двух бутылок в руки не давали. Что ж, две так две. Как раз на пару с Африканычем и выпили, пока составляли список, благо начальство укатило в Тянск, на совещание по укреплению соцзаконности.

Как говорил старшина, примерно так и вышло — восемнадцать фамилий.

— Африканыч, ты мне адреса рядышком напиши. Что смогу — сам проверю. Дорожкина попрошу, постовых… Только втайности все — чтобы не знали, для чего именно все это.

Выйдя от техника-криминалиста, Алтуфьев нос к носу столкнулся с дежурным старшиной.

— Тут письмецо принесли, без подписи, — старшина протянул обычный почтовый конверт с изображением Гагарина и корабля «Восток» в левом верхнем углу. — С почты принесли, говорят, так и в почтовый ящик бросили. Судя по штемпелю — в Озерске, у нас… Думаю — вам.

Действительно, в адресной строке крупными печатными буквами было написано: «Озерское ОМ, следователю по убийству учительницы».

— Спасибо. Странное послание… Ладно, поглядим. А кто принес-то?

— Так Михайловна, почтальонша.

— Ага.

Аккуратно взяв конверт за уголок, Владимир Андреевич сразу же отнес его Африканычу на предмет отпечатков. Там же потом и вскрыл.

— Пара пригодных есть, — поколдовав порошком, обнадежил Теркин. — Правда, это почтовики скорей… Вон захватан весь.

В конверте оказались сложенный вдвое тетрадный листок и три фотографии. На двух фотографиях — красивая полуголая девушка в открытом купальнике, на третьей — юноша, подросток, в трусах. Снимали где-то на берегу озера.

— На Большом это. Дальний пляж, — место техник-криминалист определил сразу. Как и девушку: — А это вот — Лида. Убитая учительница. Постой-постой… И паренька этого я где-то видел. Наш паренек, озерский.

— Пальчики глянь.

— Ага…

Пока Теркин аккуратно сыпал кисточкой порошок, следователь прочитал послание:

— «Убитая учительница состояла в тайной связи с Мезенцевым Максимом, выпускником. Он же мог и убить».

— Он же мог и убить… — тихо повторил Алтуфьев. — Бумага тетрадная, в косую линейку.

— Первоклашки на такой пишут, — Африканыч отвлекся от фотографий. — Дефицит! А пальчиков нет, видно — перчатки. Думаю, и на письме мы тоже ничего подходящего не найдем.

— Ты все же глянь, — вытащив пачку сигарет, Владимир Андреевич хотел было закурить, да раздумал. — Про чернила да про перо что скажешь?

— Написано аккуратно, — криминалист достал из ящика стола лупу. — И перо хорошее. Не казенное — свое. Скорей ручка. Не «Паркер», но что-то вроде. А чернила обычные, голубые — «Радуга».

— А купальник-то, глянь! — хмыкнул Алтуфьев. — Часто в таких на ваших озерах загорают?

Теркин хохотнул:

— Срамной купальник! В таком только на дальнем пляжу… Хотя там и голыми можно!

— М-м-м, фотографии… — вытащив сигарету, следователь все же закурил, предложил и коллеге. — Какие-то они странные… зеленоватые, не находишь?

— Так фотобумага такая — «Йодоконт», — пожал плечами техник. — Такие снимки и выходят. Да, тут лампа в увеличителе нужна — яркая. Или контактная печать, но сам видишь, фотки-то — девять на двенадцать. Вряд ли контактная. Увеличитель — точно!

Вернувшись к себе в кабинет, Владимир Андреевич разложил на столе фотографии, невольно любуясь погибшей девушкой. Красивая была, чего уж там. И — смелая… В таком-то купальнике случайному человеку не покажешься! Тем более еще и фотки… И не украдкой сделанные! Она же позирует — это видно! Вон как ножку выставила, подбоченилась… Не учительница, а Бриджит Бардо какая-то. Не стесняется, нет… А вот парень — явно смущен. Не хотел фотографироваться? Почему? Та-ак… А не от него ли учительница беременна? Тогда, может, и прав анонимщик. Фотограф — кто-то еще третий был. Или — третья. Кому Лида точно так же вот доверяла, кого не стеснялась? Этот третий (или третья) и есть аноним? Или просто фотографии к нему каким-то образом попали? Надо искать фотографа! И срочно допросить парня. Хорошо бы надавить, закрыть в камеру. Жаль, веских оснований нет! Не анонимка же. А фото… подумаешь, с девушкой купался! Ну и что с того, что учительница, практикантка… Ладно, посмотрим. Итак, Мезенцев Максим… Знакомое лицо… Ну да — вчера у клуба! С Авдеевой Леночкой шел…

* * *

Максим готовился к химии, зубрил валентность, когда на улице послышался треск мотоцикла и чей-то крик. Звали кого-то… Кого? Мать была на работе, сестра только что ушла за хлебом — пока привезут, пока очередь… Пришлось выглянуть самому.

— Мезенцев Максим ты будешь? — сурового вида старшина протянул какую-то серую бумажку.

— «Повестка», — прочел Макс. — «В девять ноль-ноль явиться»… Ой, я не могу в девять — у нас экзамен! Химия!

— Ну-у… — милиционер прищурился. — Тебе ведь шестнадцать есть?

— Восемнадцать почти…

— Тогда давай сейчас, с нами. Пока следователь не ушел. Договоришься на другое время. Или — прямо сейчас.

— Ага. Только дверь закрою.

Конечно, молодой человек несколько растерялся, но особого удивления не испытал. Верно, вызвали все по тому же делу — по краже в Доме пионеров. Вот и хорошо! Можно будет все рассказать! То, что они с Женькой Колесниковой узнали. Даже лучше! Не сам со своими идеями пришел, а вот, вызвали. Жаль, что на мотоцикле — соседи-то глазастые! Да и черт с ними — про Дом пионеров все равно все уже знали. Тоже мне, нашли ворюгу…

Следователь оказался вовсе не тот, что допрашивал Макса про Дом пионеров. Тот был круглолицый, здоровый, этот же — поджарый, подтянутый, резкий. В модной белой рубашке с узеньким галстуком, в узких синих брюках — почти как у стиляг…

«Так это же он вчера встретился у клуба! — вспомнил Максим. — Ленку Авдееву искал. Нашел потом, разговаривал… Ну да — он!»

— Товарищ следователь! Тут вот, к вам… — доложил старшина.

— Мезенцев Максим. Вы мне на завтра назначили, а у меня — химия, экзамен…

— А, Максим! Хорошо, что пришел. Ну, пошли в кабинет, поговорим. Заходи, заходи, не стесняйся… Я — Владимир Андреевич Алтуфьев, следователь. Впрочем, мы, кажется, знакомы.

Максим уселся на предложенный стул, искоса глянув на потрет Ленина, висевший прямо над следователем. Казалось, Владимир Ильич как-то грозно прищурился.

— В каких отношениях вы находились с Лидией Борисовной Кирпонос, практиканткой? — огорошил с порога Алтуфьев.

Юноша невольно вздрогнул — вот тебе и Дом пионеров!

— Ну-у… в хороших. Она у нас французский вела.

— А в личном плане? — следователь как-то ехидно прищурился. Или это просто так показалось?

— Что значит в личном? — покусав губы, переспросил Максим. — Она — учительница, я — ученик… был…

— А на это что скажете? — Владимир Андреевич выложил на стол фотографии. Одну за другой: Лида в купальнике… Сам Максим…

«Это ж тогда, на озере! Но откуда?! Хотя…»

— Если вам плохо, можете водички попить. Вон графин.

— Да нет, не плохо. Это… мы на озере… французским занимались. Лидия Борисовна меня подтягивала.

— В таком вот виде?

— Так ведь на пляже! Не в одежде же сидеть.

Макс не сразу понял, в чем его подозревают, а когда дошло, нервно вскочил со стула:

— Вы что, правда думаете, будто Лиду… Лидию Борисовну я… убил?

— Так. Успокойтесь. Успокойся, я сказал! Сядь!

Следователь самолично налил из графина воды в граненый стакан, подал парню:

— Пей! Вот так, молодец… Давай рассказывай!

— Что рассказывать?

— Все!

Максим и рассказал — все. Все, что они с Женькой давно хотели рассказать, но как-то побаивались. Правда, про напарницу свою Макс не упомянул — к чему? — но все остальное поведал без утайки. И о подозрительных людях, про которых узнали от Иванькова Влада и Смирнова Геньки, тоже.

— Как-как? Геннадий Смирнов? Ага… — торопливо записал следователь.

…В том числе и о Крокотове:

— Правда, мы его так больше и не видели.

— Так, говоришь, Крокотов с почтальоном встречался?

— В чайной пиво пили. Или водку, это уж я не знаю, — охотно подтвердил Максим. — Да, с почтальоном, с дядей Славой Столетовым. Мопед еще у него.

Покачав головой, Владимир Андреевич потер руки:

— А что еще о почтальоне расскажешь? Он, кажется, в клубе на танцах был… Когда некто Константин Хренков пытался затеять драку.

— Так он его и искал! — тут же припомнил Максим. — Дядя Слава-почтальон — Хренкова. У нас… у меня про него еще спрашивал, не видал ли. Искал, искал!

— Вот как, значит, искал! Ага…

— Там письмо какое-то Хренкову вручить надо было. Вот почтальон Костю и искал.

Потом следователь задал неприятный и очень даже личный вопрос: не имел ли Максим сексуальных контактов с Лидой где-то по весне?

Что ж, на прямой вопрос Максим отвечал столь же прямо — по весне не имел. А поди проверь! Свечку-то никто не держал.

— А вы, значит, убийцу ищете… Хорошо бы, поскорее нашли этого гада!

— Жалко Лиду?

— Спрашиваете!

— Ладно, ладно, — Владимир Андреевич замахал руками. — Водички?

— Да спасибо, нет, — отказался Макс.

— А про фотографии что скажешь? Кто снимал?

— Так я же и фотографировал. Я — Лиду… Лидию Борисовну… Она — меня. Я не хотел еще…

— Так вы только вдвоем были?

— Ну да, вдвоем.

— А фотоаппарат чей?

— Лиды. Хороший — «Зоркий четыре», в коричневом кожаном чехле.

— «Зоркий четыре»… Ага…

— Там еще автоспуск, но мы им не пользовались. Да, вы про фотки спрашивали… — вдруг насторожился Максим. — Бумага — «Йодоконт», по цвету видно. Не самая лучшая, но уж какую привезли.

Следователь поднял брови:

— Что значит — какую привезли?

— Так у нас все фототовары только в книжном и продают, ну, в «Лентагизе», напротив библиотеки, — пояснил молодой человек. — Так там то одного нет, то другого. Пленка есть — нет проявителя. Есть проявитель — нет бумаги или, там, закрепителя-фиксажа. Иногда вообще ничего нет…

— Так-так… — Владимир Андреевич задумчиво посмотрел на фотографии. — А много в Озерске фотолюбителей?

— Да хватает. В основном ребята, конечно. Но есть и взрослые. Да продавцы там всех знают — бывает, кому-нибудь и оставят чего.

Покинув милицию в смятенных чувствах, Максим тут же отправился к Женьке. Надо же было ей все рассказать!

— Максим, здравствуйте! — из калитки дома Колесниковых вдруг вышел… дачник Мельников! Тот самый, с кем ребята встречались у почты, как его… Михаил Петрович, что ли?

— Здрасьте.

— А я вот тут к Женечке заходил. Договорились насчет гербария! Ах, знаете, Женечка такая увлеченная натура! Ну, до свидания, молодой человек, еще обязательно с вами увидимся.

Приподняв шляпу, дачник откланялся и быстро пошел прочь.

— Ой, Макс! — на крыльцо выскочила Женька в летнем ситцевом платьице — светлом, с мелким рисунком в виде каких-то цветов и ягод. — Ты Михаила Петровича сейчас, случайно, не встретил?

— Случайно встретил, — улыбнулся Максим. — Он на Советскую пошел. В магазин, наверное.

— Вот и хорошо. А то я на минутку выскочила — тетя Маша, соседка, за солью зашла. А он в моей комнате ждал. Прихожу — нету. Значит, ушел. Мы скоро на дальние луга поедем. На мотоцикле. Ну, для гербария! Там такие цветы, травы! А Михаил Петрович ботаникой увлекается сильно! Ой, может, и ты с нами?

— Нет уж, спасибо, — засмеялся молодой человек. — Уж как-нибудь обойдусь без гербариев.

— Ну да, они теперь тебе ни к чему. Да ты проходи, не стой. Сейчас пластинки послушаем!

— Да я вообще-то…

— Ничего и слышать не хочу!

Девушка со смехом схватила гостя за руку и потащила в дом.

Женькина комната располагалась сразу у входа, за круглой печкой-голландкой. Небольшая, но уютная, оклеенная вырезками из журналов мод, фотографиями и цветными открытками с видами Риги.

— Это вот — ратушная площадь, а это — Домский собор с органом, — юная хозяйка тут же принялась показывать и рассказывать. — Самый большой в мире орган, представляешь? А это — церковь Святого Петра… без шпиля. Ну, когда-нибудь и шпиль восстановят. Ой! Сейчас музыку включу… Давай Хейли? Ну, ту, что Алекс дал…

Откинув крышку портативного проигрывателя «Юбилейный», недавно починенного Максимом, Женька поставила самодельную пластинку.

После шипения послышалась бодрая музычка — рок-н-ролл…

— Весело! — заценил гость.

Взгляд его упал на раскрытую тетрадку, лежавшую на столе рядом с книжкой «Всадник без головы» Майн Рида.

— «Влад видел кого-то… Это Крокотов. Койвола. Тракторист… Почтальон? Рассказать милиции?»

Знакомая тетрадка. Та самая.

— Слышь, Жень, а я в милиции уже все рассказал! Но про тебя не упомянул ни разу.

Глава 8

Озерск — Тянск,

вторая половина июня 1963 г.

Владимир Андреевич никогда формалистом не был, а потому допросил Максима Мезенцева лишь в качестве свидетеля. Пусть пока так. Если что — в подозреваемые перевести недолго, как и избрать меру пресечения. Впрочем, в виновность юноши следователь не верил, слишком уж тот был непосредственным, да и, что греха таить, сильно помог расследованию своими показаниями.

А вот тот, кто написал анонимку, кто прислал фотографии, — это действительно тот еще фрукт! Вот бы кого в качестве подозреваемого-то привлечь. А потом и обвинение предъявить — чем черт не шутит, когда Бог спит?

Пока же подозреваемых вырисовалось двое: этот вот анонимщик и Крокотов. Ну, еще весьма подозрителен почтальон Столетов — слишком уж он суетится. С курткой опять же… Ведь Котьку Хренкова в клубе он все же специально искал… в чем не признался. Письмо… А Сергею, завклубом, сказал, что электрика ищет! Соврал. Почему? Хм…

Так что пока трое получается, если не считать злосчастного Шалькина и того же Хренкова. А вдруг все проще? Вдруг и впрямь убийца — Шалькин? И тогда прав районный прокурор товарищ Тенякин, а он, следователь Алтуфьев, лишь разводит лишние турусы на колесах да затягивает расследование. На пустом месте…

Ан нет, все же не на пустом! Вон сколько новых обстоятельств открылось! И в убийстве, и в краже из Дома пионеров, и в нападении на автомашину с архивом. Везде Владимир Андреевич подспудно чувствовал одну и ту же вражескую руку, одну шайку-лейку. Еще этот немецкий след — портянки…

Что все три дела связывает? Понять бы. Хотя уже можно предположить, если отталкиваться именно от фашистского следа, от вооруженного нападения на машину.

Представим, что там не аванс хотели взять, а какие-то архивные документы! И в Дом пионеров не за старыми фотоаппаратами забрались, а тоже документы искали — там ведь выставка военных лет… Тогда, выходит, смерть Лиды — случайная. Ее тоже из-за документов убили, она ведь не так просто в старую школу пришла, а в школьный музей. Разбиралась там… на свою голову.

Может быть, что все три вроде бы не связанных между собой дела — звенья одной цепи? Может, вполне. А может, и нет! Мало, мало фактов, а предположения, как говорит товарищ Тенякин, к делу не пришьешь. Что ж, работать надо, искать… И ни в коем разе не торопиться, не валить все на Шалькина! Ну и что с того, что начальство подгоняет? По закону, срок расследования — два месяца, а пока еще и месяца не прошло! Вот и надо копать вдумчиво, а начальство… Такая уж у него работа — давить, подгонять и по голове стучать.

Рассуждая таким образом, Алтуфьев зашел в кабинет и, погремев ключами, вытащил из сейфа дело. Разложил на столе, глянул на часы — уже совсем скоро должна была явиться гражданка Матвеева, та самая учительница, заведующая школьным музеем, с которой уже состоялась телефонная беседа. Нынче же Матвеева специально приехала из санатория, из Старой Руссы, — дать показания под протокол. Ну а что, дело такое! Да и человек она, видно, ответственный — коммунист.

— Можно?

В дверь заглянула моложавая женщина лет пятидесяти, в длинной темной юбке, какие, наверное, носили еще в царских гимназиях, и такой же старообразной блузке с рюшами. Узкое серьезное лицо, поджатые губки, шляпка на голове. Ну как же, городская интеллигентная женщина — и без шляпки?

— Матвеева Татьяна Петровна? — Алтуфьев расплылся в улыбке.

— Она самая. А вы, значит, следователь?

— Да-да — следователь. Проходите, Татьяна Петровна, садитесь. Начнем, так сказать, разговор.

Ничего нового к тому, что уже рассказала по телефону, свидетельница не добавила. Тем не менее запротоколировать показания было нужно, и Владимир добросовестно напечатал про то, как гражданка Матвеева пришла с Лидой в старую школу «по музейным делам», как потом ушла — «около часов трех» и слышала по пути пьяные голоса на конюшне. Не забыли и про позолоченные часики марки «Заря», что были у несчастной девушки, а потом каким-то образом оказались у молодого Котьки Хренкова.

Покончив с уже известным, Алтуфьев предложил свидетельнице воды и начал задавать вопросы.

— Был ли у Лиды фотоаппарат?

— Да, был, она с ним и пришла, собиралась кое-что переснять из документов. А то, знаете, многие такие ветхие.

В фотоаппаратах Татьяна Петровна не разбиралась, пояснила только, что «такой блестящий, красивый, в коричневом кожаном футляре»… Насчет мопеда — задумалась.

— У старой школы — нет… и у конюшни тоже. А вот внизу, у новой школы, у кочегарки, вроде стоял… Мопед или велосипед — я не присматривалась. Цвет? Ну, темный такой. Да-да, темно-серый.

Про документы свидетельница пояснила куда более подробно:

— У нас и оккупанты были, и полицаи с комендатурой. И партизанский отряд! Так, знаете, много всего… Заведующей музеем меня недавно поставили, директор лично просил. Не смогла отказать. А Лидия Борисовна мне помогала — она же на практике, да и часов по французскому у нее не так много было. Тем более лето уже… Знала ли она немецкий? Да, но плоховато — сама учила. Кое-что понимала, да… А с немецким, знаете, мне повезло! — Татьяна Петровна вдруг всплеснула руками. — К нам девочка перевелась из Тянска, переехала к тетке. Там мать умерла, грустная такая история…

— Понимаю.

— Так вот, девочка эта — Епифанова Зоя — у нас в девятом училась, сейчас в десятый перешла, «Б». Она у себя в Тянске как раз немецкий учила. А у нас, знаете, только французский, не знали, как с нею и быть, пока директор не решил…

— Так что эта Зоя? — Владимир Андреевич не то чтобы перебил, а умело направил разговор в нужное русло. — Вам тоже помогала с музеем?

— Да! Я ей документы домой давала — переводить. А Лида… Лидия Борисовна заодно и оценки ставила. Отношения между Зоей и Лидией Борисовной были очень хорошие, но без всякого панибратства… хоть и говорили про Лидию Борисовну всякое… Ну, поводы давала… хотя чего уж теперь. А с Зоей у них все было хорошо, Лидия Борисовна даже ей открытки дарила, с артистами и так, праздничные, — Зоя увлекается, собирает… Вообще она девушка серьезная — трудовой сектор! Не то что некоторые…

После обеда в комнате погибшей провели повторный обыск. Напечатав постановление, Алтуфьев позвонил начальнику, прокурору, — тот, конечно, сделал очередной втык за «затягивание дела», но постановление обещал подписать.

— Быстрее, Владимир Андреевич, быстрее! Не копайтесь там. А то, знаете ли, у нас и кроме вас имеются… молодые да резвые!

Так вот… обнадежил.

На обыск Владимир Андреевич прихватил с собой техника-криминалиста и сержанта из постовых. Участковый Дорожкин был сильно занят — сочинял очередной отчет «о профилактике преступлений среди несовершеннолетних».

Хорошо, соседки Лиды по общежитию — практикантки-бухгалтерши — оказались дома, как раз пришли на обед. Их и записали понятыми. Одну — полненькую крашеную блондинку — звали Верой, другую — худую шатенку — Алиной. Вопреки расхожим штампам, толстушка оказалась девицей довольно угрюмой, а ее худая подружка, наоборот — хохотушкой.

— Ну что ж, девушки, начнем! Смотрите внимательно.

Искали фотоаппарат. Просмотрели везде — благо комнатушка была невелика, — все тщетно!

— Да был бы — так еще в прошлый раз нашли бы! — погладив казенный ФЭД, хмыкнул Теркин. — Надо бы в других местах поглядеть… мы ж там не искали.

Про «другие места» следователь и без него знал — за тем и явился. Осмотрели длинный коридор, кухню. Теркин даже не поленился заглянуть в уборную во дворе. Ничего не отыскав, вернулись в комнату убитой.

— Да вы чего ищете-то? — крашеная блондинка Вера недовольно поджала губы, намазанные ярко-красной — модной! — помадой. — Фотоаппарат? Да, был у нее какой-то. Как-то раз даже нас щелкнула. Фоток, правда, не дождались.

— Так она сама же не делала, вот еще! — неожиданно хихикнула тощенькая Алина. — Вы, товарищи милиционеры, даже проявочного бачка у нее не найдете. Все фотки ей в Тянске печатали, в ателье. Вот ведь у людей денег!

— С таким-то любовником! — хмыкнула Вера.

— Так-так-так, девушки, — следователь ничем не выдал своего азарта, разве что глаза заблестели да внутри все запело — не зря, не зря пришел! Эх, если бы в прошлый-то раз… Так в прошлый раз этих девчонок не было, понятых с улицы брали. Допрос же соседей Алтуфьев тогда отложил на потом… да вот как-то все некогда было. Ошибка — да. Однако не ошибается тот, кто ничего не делает. А впрочем, не надо себя оправдывать, любезный Владимир Андреевич! Признайся — сглупил, прошляпил. Хорошо хоть сейчас…

— И что за любовник?

— Ой… — подружки смущенно переглянулись. — Да мы и не видели его никогда.

— Они переговаривались иногда по межгороду — Лидка на почту бегала, — смешно наморщив лоб, припомнила Алина. — Да как-то обмолвилась, мол, здешних-то кавалеров она у нас не отобьет. Есть и получше — из Ленинграда. Похоже, женатый. Иначе бы давно к ней приехал, навестил. Да и не хвасталась она особо. Небось настропалил, чтобы меньше болтала. Видать, ответственный работник — у них с этим строго.

— Еще открытки пару раз присылал. — Вера поправила воротничок на желтой крепдешиновой блузке. — Вот, на Восьмое марта…

— Открыток мы и в прошлый раз не находили, — хмыкнув, напомнил Теркин. — Уж были бы, так нашли бы. Выкинула, наверное.

— Открытки…

Вот насчет открыток у следователя совсем другое предположение имелось!

По пути заглянули на почту, просмотрели журнал междугородних звонков. И вот он — ленинградский номер! А вот — еще один.

— Это Кузищины звонили родственникам, — охолонул их начальник почты, худой вислоусый дядька с выбритой наголо головой. — А это — Лена Авдеева, у нее в Ленинграде подруга.

Следователь повел плечом:

— А что, гражданка Лидия Кирпонос, учительница, у вас звонками никак не отметилась?

— Та все переговоры заказывала, — усмехнулся в усы начальник. — Или ее вызывали. Номер? А номера никакого нет. С почтамта на Московском звонили.

Что ж — опять облом.

Адрес десятиклассницы Зои Епифановой Алтуфьев отыскал быстро — просто позвонил в школу, секретарю. Девушка жила у тетки, Анны Павловны Курочкиной, работавшей в местной кустовой больнице сестрой-хозяйкой. Дом располагался недалеко, на углу Пролетарской и Южной. Небольшая, в два оконца, изба с ухоженным палисадником и огородом. Огород когда-то был большим, но после указа об урезании приусадебных участков значительная часть его заросла бурьяном.

Зоя оказалась дома — пропалывала грядки. Синие аккуратные треники в обтяг и старая блузка, завязанная узлом на загорелом животике, как-то не очень вязались со строгим лицом отличницы в роговых очках и с аккуратно заплетенными косами.

Между прочим, красивая девочка! Этакая сероглазка брюнеточка, и совсем ничего, что очки. Красивая, да. Только, похоже, пока не осознает своей красоты, стесняется… Или тетка воли не дает.

Следователь подошел к калитке:

— Здравствуйте!

— Ой… — девушка выпрямилась. И — закусила губу, явно стесняясь своего голого живота, даже руками прикрылась… — А тетя Нюра на работе сейчас. Вечером только будет.

— А я не к тете Нюре, я к вам, — гость достал удостоверение. — Следователь прокуратуры Алтуфьев. Епифанова Зоя вы будете?

— Д-да. Епифанова — я… — Девушка сняла очки и часто заморгала. — Но я… ничего такого…

— Мне бы с вами поговорить.

— Ой, а я только полы намыла.

— А мы в дом не пойдем. На лавочке здесь присядем. Красиво как у вас! Цветы сами сажали?

— Тетя Нюра все… Ну и я помогала.

Открытку Зоя принесла сразу — с желтыми мимозами, к Восьмому марта.

«Милая моя Лидочка»… ну и так далее, в том же духе. Ничего необычного, но самое плохое — обратного адреса нет, только подпись — «Любящий тебя Г.».

«Г» — Гена, Георгий? Да хоть Герасим и Муму, адреса-то обратного нет! Есть только штемпель почтового отделения. Ну, хоть что-то. И образец почерка.

— Спасибо большое, Зоя.

Поблагодарив еще больше смутившуюся девчонку, Алтуфьев справился насчет школьного музея, Лиды Кирпонос и документов.

Об убийстве Зоя уже знала и Лидию Борисовну очень жалела. Правда, насчет личной жизни они с учительницей не откровенничали. Что же касается документов, то там, по словам Зои, работы было — непочатый край. До переезда в новое здание школьным музеем всерьез никто не занимался, да и музеем-то он считался лишь на словах, поскольку зарегистрирован в гороно не был. Так — просто выставка.

Вызвавшись помочь, вернее, получив комсомольское поручение, Зоя, будучи человеком добросовестным, периодически брала в школе пачку бумаг — переводила, сортировала по фотографиям.

— Да вот, сами смотрите!

Старые партизанские фотографии, боевые листки, немецкие листовки, приказы. Нет, никаким секретным архивом тут и не пахло!

— И все же, Зоя, ты пока из школы ничего не бери, — уходя, на всякий случай предупредил Алтуфьев. — Позагорай, отдохни малость. А то вон какая бледненькая!

Позагорай, ага… Девчонка еще больше смутилась.

И снова — почта, и снова — бритоголовый начальник. На этот раз разбирались со штемпелем на открытке. Много времени это не заняло — начальник просто открыл толстый ведомственный гроссбух со строгой пометкой «Для служебного пользования».

— Так-так-так… ага… вот… Есть отделение! Московский район, улица Варшавская. Неподалеку от Кузнецовской, ага.

И что это давало? Объявить неведомого воздыхателя в розыск следователь никак не мог — не хватало данных, увы.

Зато можно было наконец заняться фотобумагой. Той самой, на которой анонимный «доброжелатель» отпечатал пикантные карточки с пляжа.

— Йодоконт? — продавщица навалилась на прилавок своим объемистым бюстом. — Сейчас, по прейскуранту гляну. Мне-то все одно, как она там называлась. Фотобумага и фотобумага.

— Вы, Анфиса Федотовна, лучше припомните, кто ее у вас брал?

— Так все брали, — тряхнув грудью, хмыкнула продавщица. — Ну, фотолюбители — кто всегда берет. Пленку там, проявители-закрепители… я во всем этом не разбираюсь.

— Ну а все-таки… кто? — не отставал Алтуфьев. — Не так-то и много у вас фотолюбителей. Озерск — городок небольшой.

— Зато ребятни много. Эти-то завсегда прибегают — то бумаги, то пленки им дай. Я иногда даже придерживаю, для взрослых, а то ведь эти-то говна… сами знаете, на уме баловство одно.

«Говнами» или «говнами собачьими» в окрестных деревнях издавна называли детей лет до тринадцати-четырнадцати. В этом возрасте они уже становились «робятами», с них и спрашивали почти наравне со взрослыми, и так же усаживали за стол, могли и рюмку самогонки налить, а уж бражки-то — запросто. «Говны» же бражку крали и пили где-нибудь в лесочке, тайком. Никто их за полноценных людей не считал и жизнью их особенно не интересовался. Играются себе — и пусть.

Из взрослых фотобумагу в последнее время покупали человек восемь. Именно «Йодоконт» — другой в продаже не было уже месяца два.

— Василий Иванович, доктор, — загибая пальцы, припоминала тетка Анфиса. — Он всегда по десять пачек берет, но в этот раз я ему только пять отпустила — мало привезли. Затем Говоров Аркадий Ильич из Дома пионеров, директор. Их так-то бумагой снабжают, для кружка. Но для себя он завсегда в магазине берет. Очень уж честный.

Говоров, заведующий Домом пионеров, — следователь взял его себе на заметку. А почему бы и нет? Тем более — фотографии…

— Еще Миша Светлов, корреспондент бывший. Авдотьин, пенсионер… Еще кто-то… А! Почтальон наш, Столетов! — улыбнулась продавщица. — Тот для соседа, дяди Толи Ващенкова, брал. Еще и проявитель, и фиксаж. Ой! Он как-то и для пленки проявитель спрашивал! Тоже для соседа.

— А сам-то почтальон?

— Сам не увлекается, нет. Ни бумагу, ни пленку — ничего такого. А Ващенков, тот — да. Да и то уж давненько. Разве что знакомые на свадьбах пощелкать попросят. Да! — вдруг вспомнила продавщица. — Столетов еще тетрадки дефицитные взял — в косую линейку, для первоклассников. Я еще смеялась — у него же детей нет! Ну, какие были, такие и взял, штук десять.

Записка! Аноним именно на таком листке свое послание написал! Значит, что же получается? Столетов? Все-таки почтальон? А при чем тогда Крокотов?

— Анфиса Федотовна… А многие такие тетрадки брали?

— Да почти все. Я тоже брала. Других-то вот уж месяц как нет. Обещали к сентябрю…

Вот и думай!

Анатолий Вадимович Ващенков работал водителем первого класса на рейсовом автобусе. На Доске почета висел!

Кассирша на автостанции сказала, что Ващенков сегодня в рейсе.

— Дневной из Тянска вот-вот придет. Сто шестьдесят пятый — дяди Толин маршрут. Так вы обождите.

Поблагодарив, следователь так и сделал — купил в киоске свежий номер «Комсомолки», мороженое и уселся на лавочку под липы — ждать.

На первой странице писали об открытии очередного Пленума ЦК КПСС. «Пленум избрал Председателя Президиума Верховного Совета СССР Л. И. Брежнева и Первого секретаря ЦК Компартии Украины Н. В. Подгорного секретарями ЦК КПСС».

Подобные новости особо следователя не заинтересовали, как и репортаж об освоении целинных земель… Да, честно говоря, и ждать-то пришлось недолго: вдали на Советской показался бело-зеленый автобус ЗИЛ-158 — судя по оживлению скопившихся у посадочной платформы людей, как раз из Тянска.

Плавно, словно океанский корабль, причалил он к платформе, распахнул створки дверей, выпуская пассажиров.

Алтуфьев обошел машину спереди:

— Анатолий Вадимович?

— Ну я. — Шофер, плотный круглоголовый дядька в светло-синей рубашке с расстегнутым воротником и форменной фуражке «Пассажиравтотранса» глянул на следователя с высоты кабины. — А что случилось?

— Да вот, профилактируем, — Владимир Андреевич показал удостоверение. Прикидываться журналистом или кем-то еще не имело смысла — городок-то маленький, все друг друга знали. Но и всей правды говорить не хотелось, мало ли что…

— Фотопринадлежности в Доме пионеров украли, наверное, слыхали?

— Ну да, краем уха… — водитель подозрительно кивнул. — А что?

— Вы же занимаетесь фотоделом. Может, что слышали? Может, кто купить предлагал? Фотобумагу, например? Все-таки дефицит, в магазине не всегда бывает.

Ващенков неожиданно расхохотался:

— Да, вещь нужная. Как понадобится — так никогда нет. Но вы, дорогой товарищ, сейчас не по адресу обратились. Я уже давно от этих дел отошел.

— А соседи ваши? Тот же Столетов?

— Слава-то? Почтальон? Да он фотографией никогда в жизни не занимался.

— И вам фотобумагу не предлагал? И вы его купить не просили?

— Да что вы! Нет, конечно. Говорю же, давно от этих дел отошел.

Пообедав в столовой райпо, Владимир Андреевич вернулся в отделение и задумался. Для фотографий ведь много чего необходимо, не только фотобумага и химикаты. Еще и пленку надо где-то проявить — бачок нужен, а для печати — фотоувеличитель, фонарь, ванночки… Глянцеватель опять же — фотки сушить, чтобы красивые, с глянцем, стали.

Если предположить, что всем этим занимался почтальон Столетов или пропавший Крокотов… Это же сколько возни! И фотопринадлежности где-то надо доставать. А где? По знакомым? Или… в Доме пионеров? Ничего, интересно, у них больше не пропадало?

Захваченный новой мыслью, следователь бросился в дежурку — так было быстрей:

— Мужики, в Дом пионеров как позвонить!

— Так не дозвонишься, Владимир Андреевич, — засмеялся дежурный. — Нет там никого. В отпусках все. Лето!

Алтуфьев озадаченно почесал голову:

— Что, вообще никого нет?

— Ну, разве что ночной сторож.

— А сигнализация?

— Ну, Владимир Андреевич! Сигнализация! Это тебе магазин, что ли?

Снаружи, за окном, послышался треск мотоцикла, и скоро в отделение заскочил участковый Дорожкин. Выглядел он крайне озабоченно и, можно сказать, по-деловому.

— В Пяльево собираюсь, на ферму, — просматривая книгу записи происшествий, пояснил Дорожкин. — По стеклам разбитым материал горит.

— Удочки не забудь! — убрав книгу, дежурный ухмыльнулся в усы. — Там Койвола-река рядом — рыбалка! Красной рыбки привезешь.

— Слышь, Игорь, — вдруг спохватился Алтуфьев. — Ты мне в Койволе Крокотова жену допроси, Зинаиду, кажется… А я тебе потом пива поставлю.

— Лучше — отдельное поручение, — участковый облизнулся и хмыкнул: — «Палочки»-то всем нужны!

Сторож в Доме пионеров заступал на смену в восемь вечера, именно к этому времени и подъехал Алтуфьев. Поставил свой «Восход» у входа.

Поехал на мотоцикле вот почему — Дом пионеров располагался на самой окраине городка, и тащиться туда пешком не хотелось. Милицейский же транспорт нынче оказался весь занят: мотоцикл забрал Дорожкин в Койволу, на «козлике» дежурный с нарядом уехал разбираться по каким-то кастрюльным делам: то ли муж жену хватил ухватом, то ли жена — мужа.

В ожидании сторожа Владимир Андреевич не терял времени даром — обошел строение, внимательно осмотрел все подходы. Почуяв табачный дым, обнаружил за кустами компанию куривших ребят. Небольших — лет по десять-двенадцать.

— А что это вы тут?

Пацаны тут же рванули в разные стороны, но одного — с папиросой — Алтуфьев все же прихватил за ухо.

— Ой, дяденька, пусти-и-и! — заверещал шкет. — Я больше не буд-у-у-у!

— Ага, отпусти тебя… — следователь вполне дружелюбно отвесил парню леща. — Потом набегаешься. Больно уж вы народ прыткий. Тебя как звать-то?

— Лешка, — шмыгнув носом, мальчишка искоса посмотрел на Алтуфьева карими блестящими глазами.

Пацан как пацан — короткие, на помочах, штаны, штопаная рубаха, кеды. Под левым глазом — заплывший желтоватый синяк, на коленке — царапина. Голова давненько не стриженная — патлы нечесаные во все стороны.

— А меня Владимир Андреевич зовут, — Алтуфьев протянул руку. — Я вообще-то следователь по уголовным делам. Поможешь мне кое в чем?

— Помочь — это можно, — пацан с сожалением взглянул на выброшенный в траву окурок. — А вы родителям не расскажете, что мы курили? Это Васька все из третьего «Б», он папиросу принес! У отца спер, гад ползучий.

— Вы всегда здесь играете? — улыбнулся следователь.

— Ну-у, когда больших нет — Геньки Смирнова и его компахи. Они нас к себе не принимают, гонят, — пацан обиженно засопел и сплюнул.

Про Геньку Смирнова Алтуфьев уже слышал.

— Значит, часто. А никого тут подозрительного не видели? Ну, скажем, кто-то под окнами шарился, у дверей возился?

— Не-е…

— Может, окно какое отрыто было?

— А ведь было! — тут же припомнил пацан. — Утром, позавчера. Только не распахнуто, а так, приоткрыто. Дядя Вася, сторож, проветривал.

— Так ты сторожа прямо своими глазами видел?

— Да! Он как раз окно закрывал. Рукой мне еще помахал, из-за занавески. Я тоже ему махнул.

— Это точно сторож был?

— А кто же еще?

— А в чем он одет был? А на голове — кепка?

— Да не видел я! Говорю же, он за занавеской стоял, руку только и видно.

— А времени сколько было? Ну, семь утра или, может, девять?

Лешка наморщил нос:

— Да попозже… «Пионерская зорька» уже кончилась. Как кончилась, я и побежал…

Сторож явился ближе к девяти, приехал на мопеде — живенький пожилой дядечка с широким приветливым лицом, в синей безрукавке «Динамо», старых галифе и сандалиях, надетых на синие казенные носки. Мопед у него был хороший, солидный — «Рига».

— Василий Иванович Ромкин? Сторож?

— Я… А в чем дело?

К визиту следователя сторож отнесся спокойно — надо так надо.

— Проходите, пожалуйста. Только у нас не пропадало ничего. Ну, с тех пор как тогда… это… Все ценные вещи — в кабинете заведующего, заперты на замок. Да и ценного-то там — разве что одна «Спидола».

— А в фотокружке? Увеличители, ванночки, глянцеватели?

— Ну, вы нашли ценности! Кому они нужны-то? Разве что пацанве… Пьяницам их не пропить — они же все с инвентарными номерами!

— И все же пойдемте посмотрим.

— Смотрите, чего уж… Вон, по коридору. Сейчас вам отопру.

Пока сторож гремел ключами, Алтуфьев внимательно осмотрел подоконник, окно, шпингалеты. Заметив комочек земли — явно с улицы! — потянул створку на себя, дернул… Она и открылась!

— Да шпингалет тут старый. Все собираюсь поменять, — обернувшись, пояснил Ромкин. — Вот, проходите, смотрите. Все на месте! Да что тут воровать-то?

На узком столе чернели проявительные бачки — для широкоформатной пленки и для обычной, на тридцать пять миллиметров. Напротив стояли увеличители — целых три — и прочие фотопринадлежности: фонари, ванночки, рамки с пинцетами. На полке — проявители-закрепители, три пачки фотобумаги «Унибром» размером восемнадцать на двадцать четыре; два больших глянцевателя виднелись под столом, внизу.

Пачки с фотобумагой оказались пустыми. Вытащив глянцеватель, Владимир Андреевич откинул прижимной фартук из плотной ткани. К зеркальной глянцующей пластине прилип обрывок фотобумаги! Именно что прилип, Алтуфьев едва его оторвал. Зеленоватый цвет… «Йодоконт»!

Надо сюда Африканыча отправить — срочно! Вдруг «пальчики» засветились? Тут ведь много всего — ванночки, фонарь, пинцеты…

— Фотобумагу давно уж не поставляли, — посетовал сторож. — Аркадий Ильич уж сколько ходил, жаловался. Даже по почте заказывал! Не так давно. Но вот не прислали еще.

— По почте, говорите… А что, Василий Иваныч, вы тут частенько проветриваете?

— Форточки иногда открываю — жарко же!

— А окна?

— Окна — никогда.

— А позавчера? Припомните-ка… Вы рукой пацанам из окна не махали?

— Не махал, — громко рассмеялся сторож. — Ни позавчера, да и вообще — никогда. Пацанам каким-то махать… Вот еще!

— И последний вопрос. Вы утром обычно во сколько уходите?

— Так до восьми дежурство.

Что и следовало доказать! В Дом пионеров явно кто-то забирался. Не с целью кражи, а чтобы напечатать фотки! И как можно быстрей. Фотобумагу прихватил с собой, на всякий случай, или точно знал, что нету. Проник через окно примерно в пол-одиннадцатого — как раз по радио «Пионерская зорька» закончилась, она в каникулы поздно выходит. Проник — и чуть было не попался на глаза невзначай появившемуся шкету Лешке. Пришлось прятаться за занавеску… Сообразил рукой махнуть — типа, сторож.

Значит, здесь снимки и отпечатали. А где проявляли пленку? Впрочем, пленку-то проявить легко — бачок найти можно. На работе, у знакомых спросить. У соседа не спрашивал — осторожный. Если это почтальон… А может, все-таки Крокотов?

Подъезжая к отделению, Алтуфьев еще издалека заметил стоявший рядом с крыльцом мотоцикл с коляской. Значит, Дорожкин уже вернулся.

Ну да, точно — в дежурке пьет чай.

Следователю тоже предложили.

— Да можно, — усевшись на колченогий стул, Алтуфьев подмигнул участковому: — Ну, как там в Койволе? Много рыбы поймал?

— Рыбы-то не поймал, — рассмеялся Дорожкин. — А с женой Крокотова побеседовал…

— Ну-ка, ну-ка, — поставив стакан с недопитым чаем, следователь повлек приятеля к себе в кабинет. — Давай, Игорек, рассказывай!

— Так а что рассказывать-то? — усевшись на подоконник, участковый распахнул форточку и вытащил пачку «Памира». — Будешь?

— Давай…

Закурили.

— Так вот, — выпустив дым, продолжал Дорожкин. — По словам супруги, Крокотов уехал в Ленинград, к родственникам. Адрес их есть. Ну, сын скоро поедет поступать, так договориться, чтобы пожил у них.

— Так до сих пор и едет! — Алтуфьев покачал головой. — Жена-то в курсе, что не доехал еще?

— Да нет. Он ей последний раз звонил с неделю назад. Там плоховато со связью… — Докурив, участковый ткнул окурок в пепельницу и потянулся. — А уезжая, говорил, что скоро они при деньгах будут.

— Прямо так и сказал?

— Ну да. Именно так. Мол, заживем и при деньгах будем.

— А конкретно?

— А конкретно ничего не пояснял. Просто какой-то возбужденный был в последнее время. Возбужденный и радостный. Так жена сказала.

— Что значит — заживем? — принялся рассуждать следователь. — А ведь Крокотов явно надеялся на какие-то доходы! Занимался чем-то незаконным? Лида Кирпонос случайно об этом узнала, он ее выследил и убил…

— Почувствовал, что горячо, и скрылся! В розыск бы объявить надо.

— А вот для розыска пока никаких оснований нет, — глянув в окно, Алтуфьев грустно покачал головой. — Одни наши предположения и догадки. Ладно, будем дальше искать. Может, и Крокотов скоро объявится. А вот почтальона Столетова уже пора вызвать да прижать как следует!

«Вызвать да прижать» Столетова не получилось — почтальон исчез! То есть, конечно же, не растворился волшебным образом в воздухе, а, как пояснили на работе, срочно взял отпуск за свой счет и уехал. На похороны, сказал, какой-то у него родственник умер в Перми… или в Подмосковье.

Родственник? Умер? Тут было над чем подумать. Точно ли почтальон уехал на похороны? Или просто исчез, сбежал? Значит, Столетов — убийца? А ведь похоже, что так и есть…

И анонимку на Максима Мезенцева, судя по всему, написал он. И в Дом пионеров залез — напечатал фотографии. Если он там и раньше был, то вполне мог знать, что шпингалет плохо работает и снаружи можно спокойно открыть окно. Или просто наобум вломился… Что, Столетова — тоже в розыск? Вместе с Крокотовым? Прокурор не поймет. Скажет: «Издеваешься, товарищ Алтуфьев. Может, прикажешь весь ваш Озерск во всесоюзный розыск объявить?»

Раз сбежали, нужно искать! Иначе что делать-то? Только вот поди докажи, что сбежали…

* * *

В Тянске Ревякин жил у матери. Навестил, поселился на период сессии. Мать жила в двухэтажном кирпичном доме еще довоенной постройки, очень даже неплохом, с эркерами, на четыре квартиры. Покойный отец Игната когда-то занимал пост в райкоме, отсюда и квартира. Когда был жив отец, еще и телефон имелся, сейчас уже давно сняли.

Кроме сессии, Игнат еще занимался выполнением разного рода поручений, а потому каждый день заглядывал на почтамт — звонил в Озерск, в отделение и… еще одной девушке, Валентине, недавно распределенной на должность детского врача в местную кустовую больницу.

Что касаемо поручений…

Убитая в Озерске девушка, Лида Кирпонос, оказалась сиротой. Отец умер от ран сразу после войны, мать — недавно, года два назад. Остались родственники — дядюшка, тетки… Они и организовали похороны.

Никого из посторонних на похоронах Лиды не было. Но, как показала тетушка, в коммунальную квартиру, где была прописана убитая, недавно звонили по межгороду, спрашивали Лиду. Тетушка — тетя Лина — ответила со слезами… Звонил мужчина, судя по голосу — интеллигентный. Узнав о гибели Лиды, сильно расстроился, спрашивал, где похоронили и как отыскать могилку.

— Видать, на могилку приедет, — предположила тетушка Лина.

То же самое подумал и Ревякин. Раз уж влюблен — приедет, обязательно приедет этот гражданин «Г», или как там его?

За могилкой Игнат присматривал регулярно, заходил несколько раз в день — днем, в обед, и вечером, — да еще оставался свой «человечек» из кладбищенской шушеры, с давних еще времен «барабанщик»-стукачок.

Как-то увидев на могиле новый шикарный венок, опер сразу же догадался — нашелся-таки тайный возлюбленный, приехал! Теперь важно было его не упустить.

К сожалению, человечек не смог «подсветить» — пьян оказался, собака, в умат! Пришлось самому спроворить и в первую очередь «танцевать» от венка. Ясно же, что такой веночище питерский «гражданин Г.» не из Ленинграда с собой привез, а приобрел где-то здесь, и не в магазинчике у кладбища — там такой красоты не водилось. Черные муаровые ленты, золотая вязь, розы — почти как настоящие!

В магазинчике и подсказали — в Доме быта такие венки продают, на углу Карла Маркса и Энгельса.

Ну а дальше уж дело техники, благо зачет по средневековому праву Ревякин еще с утра сдал одним из первых. Не такой уж и сложный попался вопрос — «Салическая правда»: «Кто украдет дерево в саду свободного франка, тому платить десять солидов». Как-то примерно так…

Надо же, деревья друг у друга крали «свободные франки»! Ну да Бог им судья, с приезжим бы разобраться.

Вот и Дом быта. Игнат выскочил из автобуса…

— Где у вас тут венки?

— А вон, направо, — подсказала какая-то бабушка.

Мог бы и сам заметить, вывеска-то висела — «Ритуальные товары». И тут же три огромных венка с черными муаровыми лентами и вязью.

Продавщица — симпатичная такая блондиночка в белой нейлоновой блузке — на Игната ноль внимания: ногтями занималась, красила. Запах ацетона — по всему отделу!

— Венок? Какой еще венок? — от своего занятия девица оторвалась с явным неудовольствием. Но Ревякин изобразил на лице такую радостную улыбку, что продавщица не смогла устоять.

— Да, покупали, сегодня с утра. Симпатичный такой мужчина, молодой, с бородкой, в импортном коричневом костюме.

Молодец девочка! И бородку приметила, и костюм импортный…

— А такси? Вы вызывали?

Обязательно такси было. Не в автобусе же такой венок переть!

— Так он на такси и приехал. Шикарная бежевая «Победа», такие обычно у «Ленинградской» стоят.

Гостиница «Ленинградская» располагалась в центре города, недалеко отсюда.

Тут уж совсем нечего делать — подойти к стойке администратора, удостоверение показать…

Строгая тетенька с перманентом расплылась в улыбке:

— Да, товарищ старший лейтенант, слушаю. — Милицию уважали! — В коричневом костюме? Из Ленинграда? Да-да, есть такой. Вельков Игорь Викторович. Вчера вечером заселился.

Вот тут Ревякин засомневался: а почему Игорь? Подписывался же буквой «Г»… Или — не тот? Может быть, у Лидочки таких воздыхателей целая куча была! Ладно, какой есть, все равно проверить надо.

— Номер двести семь, говорите?

— Да-да — двести семь. По лестнице направо.

Дверь открыл худощавый мужчина в белой рубашке и коричневых брюках, с бородкой и бледным расстроенным лицом.

— Да — Вельков. Да — Игорь Викторович. Это я. Насчет Лиды?!

Ничего особенно интересного гражданин Вельков не поведал. Встречался с Лидочкой уже год. Женат. Развестись собирался — всерьез… Именно от него Лида и была беременна!

— Понимаете, мы расписаться хотели. А с женой я давно не живу.

Ясно все. Что ж, дело житейское.

Все показания Игнат подробнейшим образом записал. А уходя, обернулся на пороге:

— Игорь Викторович! Совсем забыл спросить. Почему вы открытки буквой «Г» подписывали?

— А? Ах это… Лидочка меня Гошей звала.

Пока инспектор уголовного розыска занимался таинственным гражданином из Ленинграда, Алтуфьев тоже времени зря не терял — вызвал на телефонные переговоры родственников пропавшего Крокотова, тоже из Ленинграда, к слову сказать.

— Ленинград! Вторая кабина! — выкрикнула из-за стойки девушка. — Проходите, товарищ.

— Спасибо… Алло! Это следователь прокуратуры Алтуфьев. Крокотов Семен Иванович? Ах родственник… ага… Собирался приехать? А что же не приехал? Ах, ни на какие юга вы не ездили… и не собирались даже… И он вам не звонил… Ясно…

Врал, получается, Крокотов! Ну тракторист…

Здесь, в Озерске, в заготконторе он тоже не был, не заходил. Значит, какие-то другие дела у него здесь имелись! Такие, о которых никому не полагалось знать.

Тут и участковый подсуетился: наконец опросил соседей Максима Мезенцева — и выяснил, что сразу после кражи в Доме пионеров они видели на участке Мезенцевых почтальона. Тот катил свой мопед, был с сумкой… Верно, срезал путь — так многие делают.

Пока все косвенное… Но, как говорится, каждое лыко — в строку! Не зря подался в бега почтальон Столетов, ох не зря! Ну так ведь долго-то не набегает! Не объявится через три дня — попадет в розыск!

И на ванночке, и на глянцевателе из Дома пионеров оказались несколько вполне пригодных для идентификации отпечатков. Главное — было бы с чем сравнить! Справедливо рассудив, что в квартиру почтальона пока что ломиться не стоит, Алтуфьев решил заглянуть в сарай. Кроме дров почтальон там держал мопед, ну и так, по мелочи…

Сарай как сарай: толстые, потемневшие от времени доски, над дверью оконце под самой крышей. Небольшое — только кошке пролезть. Навесной замок Теркин легко открыл отмычкой — были у него и такие, на всякий пожарный, как говорится…

Руль мопеда был тщательно протерт тряпкой. Однако кроме этого в сарае нашлись инструменты: топор, молоток, пила и прочее — то, про что беглец и думать позабыл… или просто некогда было.

Как бы то ни было, после идентификации — вручную, с «иголкой» — стало окончательно ясно: именно почтальон Столетов тайно отпечатал фотографии с пленки из фотоаппарата убитой.

Логично было предположить, что и автор анонимки на Максима Мезенцева — тоже он. Зачем написал? Отвести от себя подозрение в убийстве. Значит, получается, Столетов и убил Лиду Кирпонос? За что? Хм…

Если вспомнить портянки Шалькина — «немецкий след», то, скорее всего, девушка что-то такое нашла в архивах школьного музея, что разоблачало Столетова как предателя Родины! Наверное, почтальон предложил договориться — но почему-то не вышло…

Или, наоборот, ничего такого не предлагал, просто случайно все получилось. Явился в старую школу глянуть документы в витринах, а там — Лида! Девушка обо всем догадалась… или не догадалась, но могла бы со временем догадаться — и этого оказалось достаточно… А может, все и случайно вышло — в ходе напряженного разговора.

Затем убийца стер отпечатки, притащил из конюшни пьяного Шалькина, вложил в его руку орудие убийства — статуэтку. Затем стянул с него сапоги — составил следы, снова надел, накрутив портянки на немецкий манер… торопился.

Мопед его видели у новой школы, у кочегарки — рядом… Хотя нет — тот мопед был без багажника. Но, при нужде, багажник легко снять!

Пока что только косвенные улики… Ну, а откуда взять прямые-то? Никто же не видел, как почтальон убивал Лиду, никто при этом не присутствовал. Так что докажи еще попробуй!

Однако пусть тогда объяснит, как у него оказался фотоаппарат убитой, зачем он сделал фотографии с оставшейся в фотоаппарате пленки, зачем подставил юного Мезенцева? Интересно было бы послушать его объяснения!

Кстати, о Мезенцеве…

Закурив, следователь вышел из кабинета и заглянул к Теркину:

— Слышь, Африканыч! Помнишь те списанные фотоаппараты, ну, из Дома пионеров?

— А! — Техник-криминалист оторвался от разложенной на столе схемы. — Да помню. «Смена» там и «Любитель», кажется. Их в сарае у Максимки Мезенцева нашли. Но дело возбуждать не стали — материального ущерба-то нет, фотоаппараты на балансе не числятся. Дорожкин отказной выносил. Или Ревякин. Кто-то из них. А ты чего спросил-то?

— Да хорошо бы с них отпечатки… Вдруг есть?

— Это опять в Дом пионеров тащиться? — посетовал Теркин.

Алтуфьев ухмыльнулся:

— Так вечерком и заглянули бы. Я б тебя на своем «Восходе» отвез. Ну а по пути — по кружечке. Или по две.

— Ах, Владимир Андреевич, — хохотнув, техник махнул рукой. — Ты ж мертвого уговоришь. Ну, лады, съездим.

На «Смене» и на «Любителе» отпечатков оказалось много — кто их только не хватал! И все же… среди многих нашлась и пара пальчиков почтальона! Откуда? Значит, и впрямь — подбросил. Так, на всякий случай.

Что же выходит, Столетов — не только убийца, но еще и предатель? Получается так… И еще у него были какие-то дела с трактористом Семеном Крокотовым, тоже пропавшим… Также очень похоже, что кто-то из них, Кроктов или Столетов, обстрелял машину с архивом! Да-да, еще не забыть про архив! Ну, тут надо ждать, когда все мотоциклы проверят. Дорожкин уже штук пять осмотрел, да примерно столько же — сам Алтуфьев. Восемь всего и осталось-то! Хотя, конечно, вмятина на коляске — никакая не улика, но все же будет от чего плясать.

Кстати, архив… Интересно, разобрались там уже, что за бумаги пропали? Поначалу сказали, что ничего не потерялось, но вдруг сейчас что-то поконкретнее выяснили?

В архив Алтуфьев позвонил на следующий день, прямо с утра. Поговорил не с начальником, а с секретарем, напомнил про дело…

Секретарь — судя по голосу, молодая девушка — про обстрел озерской машины вспомнила сразу, еще бы такое забыть! Но, по описи, все документы оказались на месте, правда, разбросаны по всему кузову — пришлось собирать.

— Там, знаете, на немецком много, архив 18-й армии, абвера, СД, гестапо… Все на месте!

— Ну и славно. А никто их больше не запрашивал? — на всякий случай поинтересовался следователь.

— Запрашивали, — секретарша отозвалась без запинки. — Дня два назад из Риги запрос пришел.

— Из Риги? — удивленно переспросил Алтуфьев. — А конкретно откуда и что за запрос?

— Знаете, мы такие сведения не можем по телефону сообщать…

— Девушка, милая! — взмолился Владимир Андреевич. — Так ведь и я не в колхозе трактористом работаю. Я — старший следователь прокуратуры.

Секретарша оказалась неумолима — приезжайте и привозите официальный запрос. А так — ни-ни.

Ну что тут скажешь? Права, в общем-то…

Сразу после обеда Алтуфьеву позвонил непосредственный начальник, старший советник юстиции Сергей Афанасьевич Тенякин. Начальник изволил гневаться и, не тратя времени на предисловия, самолично пригласил нерадивого подчиненного «на ковер», то есть на производственное совещание, посвященное чему-то там партийному и законному. Однако тон этого короткого разговора не оставил у Владимира никаких сомнений, зачем именно его туда зовут. Еще бы — «заволокитил» простейшее дело! Снова будут давить и требовать! Хотя, если по закону, — время еще есть. Но какой там закон, когда главное — отчитаться! Небось дело заранее уже июнем провели как «законченное производство»… А уже июль на носу!

Так все и случилось, как представлял себе умудренный жизненным и служебным опытом Владимир Андреевич. Начальник оставил его после совещания, был придирчиво-вежлив, называя Алтуфьева по имени-отчеству, а чаще — по специальному званию: товарищ юрист первого класса или — чуть проще — товарищ юрист…

— Так что, товарищ юрист первого класса? Вы что же, и здесь, у нас, не хотите работать как следует? Обычное рядовое дело до такой степени заволокитили! С таким не каждый справится, да… Что-что? Какие, к черту, сроки! Уголовно-процессуальный кодекс мне напоминать не надо, уважаемый Владимир Андреевич! Я его и без ваших напоминаний знаю! Очень даже хорошо. А делом уже из Москвы интересовались! Не первый раз уже… В связи с этим у меня к вам, товарищ следователь, один конкретный вопрос: когда? Я все понимаю: и доказательная база нужна, и экспертизы, но… Положа руку на сердце, чего там расследовать-то? И так все яснее ясного… Вы что же, Владимир Андреевич, не умеете работать с подозреваемыми? Может, в этом и есть истинная причина вашего выдворения из Нарвы? Неумение работать, а не какой-то там… выдуманный адюльтер! Вы все поняли, товарищ юрист первого класса? Если поняли, идите работайте. Работайте, а не груши там… Да. Так я и не услышал ответа на поставленный мною вопрос! Что-что? В установленные законом сроки? Ах, Владимир Андреевич! Я с вами по-человечески пытаюсь… а вы вот так, да? Неделя! Все. Разговор окончен. В следующий раз будем разговаривать на комиссии и в парткоме! Ступайте.

— Прямо так и сказал: ступайте? — наливая водку, удивился Ревякин. — Как какой-нибудь этот… феодал?

— Прямо так и сказал, — Владимир Андреевич грустно подцепил килечку. — Парткомом грозился…

— Вот гад! Прямо-таки ирод. Ну… чтобы все!

Приятели чокнулись и быстро, единым духом, выпили. Это уже был третий стакан, вернее — полстакана, наливали-то аккуратно. Так и сидели в общественном месте, в рюмочной напротив автовокзала. Кроме водки и коньяка там еще имелась закуска — бутербродики с засохшим пластмассовым сыром и пирожки. Ах, какие тут были пирожки! С фаршем, с рыбой, с картошкой, с рисом и яйцом… Такие вкусные, пожалуй, бывают только в рюмочных — прямо таяли во рту!

Единственное, слишком уж людно было, да и пить приходилось стоя — сидячие места в рюмочной отсутствовали как класс.

— Вкусные у них тут пироги, — Ревякин втянул носом воздух. — Всегда такие были.

— Ну да, ты же местный…

— Родился тут. А ты, Володь, что, прямо из Нарвы?

— Из Ярославля я, детдомовский… После учебы сначала в Кингисепп распределили, а потом уже в Нарву перевели. В Кингисеппе должности младшего советника не было.

Опер покачал головой:

— Младший советник… Так ты уже и майора получил?

— Да. Потом сняли. Ну, после того случая… рассказывал уже…

— А у тебя с той… женщиной серьезно все было?

— Спрашиваешь! Только вот она теперь со мной и знаться не хочет, — криво улыбнувшись, Алтуфьев дунул в пустой стакан. — Однако наливай…

— Ага… Еще одну взять надо.

— Тогда — ко мне. А то сидим тут, как в аквариуме.

Следователь посмотрел в окно, вернее сказать, в панорамную витрину, выходившую прямо на автовокзал. Туда-сюда озабоченно сновали пассажиры с поклажей, приезжали-отъезжали «Победы» и «Волги» — такси, неторопливо выруливали автобусы — ЗИЛы и старые ЗИСы… Вот даже показался «Икарус» с выпяченным позади двигателем.

— В Ригу такие ходят. Понимаешь? Запрос в архив поступил, а они не говорят так просто! Завтра с запросом пойду.

— Форму еще надень, — подумав, посоветовал Ревякин. — Женщины любят, когда в форме.

— Какие еще женщины?

— Ну, архивные. Там же, в архивах, бабы одни.

Глава 9

Тянск — Озерск,

вторая половина июня 1963 г.

В последнее время Максим Мезенцев как-то совсем позабыл про младшенькую свою напарницу. Последний экзамен, подготовка к выпускному балу, к дальнейшей своей — уже взрослой — жизни. Все это отвлекало… да и вообще, что их связывало-то? Только преступления, смешные самодеятельные расследования, о которых молодой человек уже рассказал следователю. Теперь бы еще с учета сняли… Снимут — сам участковый младший лейтенант Дорожкин в этом Максима лично заверил не далее как вчера! Только попросил подождать до конца квартала — чтобы «не портить отчетность». Что ж, конец квартала скоро уже, можно и подождать.

Женька же грустила. Просматривая иногда тетрадку, вспоминала, как они с Максом… в лодке на Маленьком озере, как он защитил ее от хулиганов… Здорово было, когда вместе. А сейчас… бывшие напарники почти не виделись, хотя Женька частенько забегала к Мезенцевым домой, к подружке своей Катерине.

Максим все время был занят: то готовился к экзаменам, то — теперь вот — к балу. Частенько его и дома-то не было — пропадал в школе. Хорошо хоть никуда уезжать не собирался — нужно матери с сестрой помогать. Поэтому и учиться, как рассказала Катя, братец ее собрался здесь, в Озерске, в училище. На шофера. А ведь хотел на радиомастера, была у него такая мечта. Однако увы… Хорошо хоть здесь еще год почти будет. А потом — в армию. На три года! Это же целая жизнь.

Откинувшись на спинку стула, Женька шмыгнула носом. Три года! А что с ней-то за это время будет? Это уже наступит шестьдесят шестой год. Уже почти коммунизм построят! А она, Женька Колесникова, так и будет еще школьницей. В одиннадцатый класс пойдет… Если бы не реформа — так уж и школу бы окончила, куда-нибудь поступила… Куда-нибудь — это куда? Как-то всерьез она об этом еще не думала. Рановато.

Нет, представляла, конечно, в мечтах. Вот она врач: стетоскоп на груди, халат белый… «А повернитесь. Дышите — не дышите… Вот вам направление на анализы. И хорошо бы поколоть витаминчики».

Или не врач — учитель. «Здравствуйте, дети! Наша сегодняшняя тема — Александр Сергеевич Пушкин. Кто не выучил? А ну-ка к доске!»

Или… агроном! А что? По биологии у Женьки очень даже неплохо выходило. Да и потаповский дачник, Михаил Петрович, обещал, что по ботанике, если что, подтянет. Только где он будет через три… нет, через четыре — учитывая одиннадцатый класс — года? Хорошо бы приехал. Вот каждый год бы и приезжал. Михаил Петрович — человек хороший. Дружелюбный, веселый и много чего знающий! Вот бы таким стать… такой…

«Так, товарищ председатель! На этом поле мы нынче будем сеять овес, а не лен. А то вообще оставим под паром. И урожай — вот увидите! Что-что?» — «Слушаюсь, товарищ агроном!» — «Вот то-то же…»

Женька неожиданно улыбнулась, все грустные мысли ее как-то сразу улетели. Все-таки хорошо жить в советской стране — все дороги для тебя открыты. Как в старой песне! Хочешь — агрономом будь, хочешь — врачом, а хочешь — учителем…

А если бы — страшно представить! — она жила бы в какой-нибудь Англии или Америке?! При капитализме, в мире чистогана и наживы. Разве смогла бы она на кого-то учиться? Там же все за деньги. Вот и была бы безработной. То ли дело у нас!

Кстати, Михаил Петрович звал на дальние луга — там много редких растений. Да, рвать краснокнижные цветочки не стоит, но ведь их можно же зарисовать, сфотографировать. И у нее, Жени Колесниковой, будет лучший гербарий в школе! Обязательно будет. Только надо про Михаила Петровича не забыть. Про его предложение.

Да, агрономом — очень даже неплохо. Служебную комнату дадут. Или даже квартиру — колхоз нынче много домов настроил! Деревянные, правда, — ну и что? Хорошо бы комнату на втором этаже, чтобы вид был такой — дух захватило!

С другой стороны, и врачам комнаты дают… и учителям. Так, может, все же учителем? Как убитая… Лидия Борисовна…

Нет, рано еще сдаваться! Дядю Федю ведь до сих пор не выпустили. Значит, подозревают. Хоть Максим им все и рассказал. Да, видать, мало… И кто же убийца? Тот тракторист, Крокотов? Не зря же он куда-то пропал. Почтальон дядя Слава Столетов — тоже весьма подозрителен. На убийцу, правда, не тянет — хороший же человек, сразу видно. Всегда с улыбкой, слова грубого не скажет… Нет, он не убийца. Но он мог убийцу знать! Почтальона и у старой школы видели, и у Дома пионеров — похожего… и у дома Мезенцевых, и у сарая… Ну, там просто короткий путь. Но зачем забор ломать? Макс сказал — две доски выломали. Одно дело, когда так просто, без всяких преград можно краешком чужого огорода пройти, и совсем другое — когда заколочено. Значит, не хотят, чтобы ходили. Зачем же ломать?

Открыв тетрадку — ту самую! — девушка взяла остро отточенный карандаш и аккуратненько записала: «Почтальон. Проверить».

Написала и задумалась. А как его проверить? И — самое главное — что? Ну вот, к примеру, мопед. Как там багажник — легко ли снять? Может, там вообще гайки так приржавели, что намучаешься!

А где он мопед держит? В сарае у своего дома, на Школьной. Так что же, лезть в сарай? Б-р-р… еще попадешься! Лучше у почты. Но там обычно много народу на лавке сидит. Значит, сарай… Позвать Макса? А что? Напарники они или кто?

Женька собралась быстро: причесалась, надела красивое платье — синее, крепдешиновое, не забыла и белые гольфики и белые туфли. Подумав, подошла к зеркалу, взяла с полки мамины духи «Красная Москва». Запах приятный, м-м! Может, еще тушью стрелки на глазах подвести? Нет, это уже слишком. Еще мимо колодца идти, а там народ. Скажут: «Ничего себе! Отличница, а глазки подводит. С этих-то пор!»

Девушка не шла — летела! Мимо колодца…

— Здрасьте, тетя Таня… Баба Лида, здрасьте…

— Здравствуй, здравствуй, Женечка. Ты куда это такая красивая?

— Да так… по делам.

— Эх, молодежь. Все у них какие-то тайны. Вот в наши-то времена…

— Ивановна! А ты танцы-то их видела?

— Одни фокстроты, поди?

— Сама ты фокстрот! Про почтальона-то слышала?

Вот тут Женечка навострила уши. Остановилась, нагнулась, делая вид, что поправляет гольфы…

— Ты, Танюша, про нашего, что ль, почтальона говоришь, про Славу Столетова?

— Ну да, про него. Про кого же еще-то? Говорят, милиция про него справлялась.

— Да ты что!

— Да-а. Никандровна сама слышала, когда с письмом приходила. А почтальон-то на похороны уехал. Умер у него кто-то.

— А! То-то, смотрю, его не видать, Авдотья почту носит.

«Нет почтальона! Уехал. Тем лучше! Никто тогда и не помешает… Так! Сначала — за Максом. Скорее».

Скорее не вышло — задержалась у дома Потаповых. Дачник Мельников как раз выкатывал мотоцикл. Распахнул тяжелые воротные створки, некогда выкрашенные в голубой цвет, от которого остались одни ошметки.

— Здравствуйте, Женечка! Какая вы нынче нарядная! Про гербарий помните? Можем хоть прямо сейчас.

Дачник, как всегда, выглядел франтом. И пусть кирзовые сапоги, старые галифе и куртка — зато белая выглаженная рубашка и тоненький, веревочкой, галстук, на зависть всем местным модникам!

— Ой, Михаил Петрович, здравствуйте. Не, сейчас я не могу, спешу. Давайте в другой раз.

— Как скажете, душа моя! Договоримся. А куда вы спешите, если не секрет? А то подвезу, — Мельников радушно кивнул на мотоцикл. — Нет, в самом деле.

— Спасибо, Михаил Петрович, мне тут рядом…

Максим оказался дома. Один. Мать была на работе, сестра Катя тоже куда-то ушла.

— А, это ты… — он выглянул из сарая на стук в дверь. — А Катька в школу ушла, в бригаду записываться. Говорит, с завтрашнего дня у вас практика на учхозе. Ну, палки да камешки за трактором подбирать.

— Ой, а я и забыла! — совершенно искренне воскликнула Женечка. — И правда ведь — на учхозе. И мне надо записаться…

— Да Катька запишет!

— Ага… Макс, я не к Кате — к тебе.

Девушка сбивчиво рассказала про почтальона. Вернее сказать, напомнила.

— В сарай? — насмешливо прищурился Макс. — И что ты там найти хочешь? Чистосердечное признание почтальона? Отпечатанное на машинке в трех экземплярах?

— Издеваешься? — Женька сверкнула глазами. — Ну так я сама…

— В таком виде только по чужим сараям лазить! А вообще глупая затея, Жень. Милиция уже все…

— Это с тобой — все! А со мной… с дядей Федей… А, да что с тобой говорить!

Обиженно скривив губы, девчонка развернулась и побежала прочь.

— Эй, ты куда? Да постой же! Вот дурочка-то… — Максим с усмешкой покачал головой и сплюнул. — Ну, флаг тебе в руки. Барабан через плечо! Ветер в широкую спину!

Как раз в это время к забору подъехал мотоцикл с коляской. Мотоциклист заглушил двигатель и помахал рукой:

— День добрый, молодой человек! Хороша нынче погодка, не правда ли?

— Да уж… Здравствуйте.

Узнав соседского дачника Мельникова, юноша вежливо поздоровался и улыбнулся.

— А куда же это подружка ваша сломя голову бросилась? — хитровато прищурился Мельников. — Этак только в милицию — со всех ног… Паспорт получать.

— До паспорта ей еще как до Парижа пешком. — Максим покусал губу, задумчиво почесал подбородок, уже тронутый первым юношеским пушком. — Говорил же, так нет… Все по-своему!

— Что же вы хотите, молодой человек? Женщины — они такие.

Тем более эта. Не зря ведь Горемыкой прозвали…

«Не хочет помогать — и не надо! Обойдемся и без него. — Женька уже не бежала — шла быстрым шагом, растрепанная, в расстроенных чувствах… — Нет, ну надо же, даже не захотел! Хоть бы до сарая проводил, постоял бы на стреме… помог бы открыть — вдруг там замок? Да, наверняка замок — почтальон же уехал. И что же тогда идти? Зачем? А вот затем! Потому что так надо. Пусть знает!»

Двухэтажный деревянный дом в конце Школьной улицы, на самой окраине. Уютный чистенький дворик, тополя. За домом — огороды, сараи, сразу за ними — лес.

Два этажа — четыре квартиры. На двух — издалека видно — замки. Обычные, навесные. Значит, нет никого. Ну, понятно — люди на работе. Сейчас разве что ребята могут быть — каникулы. Ну, или в отпуске кто…

— Ваня, Ванечка… — дверь нижней квартиры распахнулась, и на крыльце показалась женщина лет тридцати, в светлом летнем платье и шляпке.

Женька поспешно спряталась за тополь.

— Ванечка, ты пока посиди дома… — женщина оглянулась, говоря кому-то, кто остался дома, судя по всему — ребенку. — Ну, часик, ага… А я пока в парикмахерскую. Нет-нет, на улицу пока нельзя. Вот я вернусь, и погуляешь. Телевизор? Так там сейчас нет детских передач. В кубики пока поиграй. Или с машинкой… Ладно, можешь и с новой… Все, я ушла. Я тебя закрыла!

Захлопнув дверь, дама загремела ключами.

«Телевизор… — провожая женщину глазами, завистливо подумала Женька. — Живут же люди! Ага, вон и антенна на крыше»…

Телевещание на Озерск началось еще год назад, из Тянска, но телевизоры были далеко не в каждой семье, больше — в организациях. Эти громоздкие аппараты были по карману не всем, да и качество сигнала оставляло желать лучшего. Правда, в планах семилетки значилась постройка телевышки в самом Озерске, но… Пока что даже и не начинали.

Постучав в оставшуюся квартиру — никто не отозвался! — Женька побежала за дом, к сараям. Какой из них — почтальона? Похоже, вот этот, крайний, где следы мопедных колес. От велосипеда, пожалуй, потоньше будут…

От сарая к сараю тянулись веревки с развешенным для просушки бельем — пододеяльники, простыни… какие-то мужские штаны, майки…

«Замок! Здоровый какой! И не вскроешь! И что теперь? Получается, зря шла?»

Покусав губу, девчонка задумчиво посмотрела на узенькое оконце прямо над дверью, под самой крышей сарая. Половина оконца была забрана пыльным стеклом. Если это стеклышко вытащить…

«Черт! Знала бы — по-другому бы оделась. Треники там, футболка. Эх… Платье-то жалко, еще бы! Очень красивое. И ткань — не из дешевых, мать говорила, шестнадцать рублей метр, да еще за пошив заплатили…

Ага… Белье! Вон они, майки! И еще надо подумать, как пролезть… Да вот подкатить бочку или старый картофельный ящик»…

Бочку Женька не подкатила — просто не смогла, не осилила, а вот ящик оказался по силам! Теперь встать, подтянуться… Стоп! Платье!

Оглядевшись по сторонам, она быстро сбросила туфли, стянула с себя гольфы, платье и, надев старую мужскую майку, встала на ящик. Еще не до конца высохшая майка приятно холодила тело…

Аккуратно вынув стекло — получилось просто и быстро, — Женька подтянулась и, обдирая коленки, полезла в окошко!

Пролезла. Спрыгнула на какую-то ветошь, едва не ударившись о прислоненный к стенке мопед. Темно-серый, «газовый», с одной скоростью и стартером от хода. Обычный. А вот он — багажник.

Девушка потянула багажник на себя, и тот вдруг резко отстегнулся! Пружина! А ниже — на гайках, хорошо смазанных, так чтобы легко открутить.

«Вот и разгадка, — усмехнулась Женька. — Видели мопед без багажника… так, верно, этот и был. Иначе к чему такие хитрости? Интересно, что тут есть еще?»

Летнее солнце било в окошко и щели, мелкая пыль висела в горячем воздухе танцующей золотистой взвесью.

Внимательно осмотрев сарай, девушка не нашла ничего, что привлекло бы ее внимание. Обычные вещи: разного рода старье, которое вроде бы уже и не нужно, а выкинуть жалко. Да и не было еще у людей такой привычки — что-то выкидывать, война-то еще не так давно закончилась, восемнадцать лет всего. Что и говорить, бедновато жили, особенно в небольших городах. Да и в крупных-то не особенно жировали, разве что в Ленинграде и Москве. Но и там далеко не все, а только люди особенного склада — куркули, жлобье…

Из хорошего только, пожалуй, биноколь, да и тот какой-то покоцаный. Старая куртка, рубахи; на гвоздике — фуражка, та самая, железнодорожная, какую почтальон носил почти всегда; рядом, в груде ветоши, — промасленная кепка… Такая же, как у тракториста Крокотова. Ну да, один фасон… да мало ли кепок?

Женька все же взяла ее в руки. Кепка как кепка… А может, в ней что-то зашито, вот тут, под подкладкой? Ампула с цианистым калием! Что там у шпионов? А черт его знает… Женечка любила почитывать шпионские романы, но только те, что задавали на лето по школьной программе.

Вот и полюбопытствовала, посмотрела под подкладкой. Конечно же, никакой ампулы она там не нашла, зато увидела буквы — старую, едва заметную надпись хлоркой. Вернее сказать — подпись: «Крокотов Семен, 3-й взв». Это что же, с войны еще? Черт! Крокотов! Крокотов! Но откуда?

За дверями вдруг послышался лязг замка! Дверь распахнулась, поток солнца ударил Женьке прямом в глаза. Прикинуться ветошью ей, увы, не удалось… да и некогда было.

— Шпионим? — с ненавистью произнесла возникшая в дверях фигура. Очень даже знакомая…

— Дядя Слава?

— Какой я тебе дядя, сучка!

* * *

Несмотря на затянувшуюся до позднего вечера пьянку, утром старший следователь прокуратуры Алтуфьев выглядел как огурчик… и даже лучше! Выпив чаю и пожевав лавровый листок, Владимир Андреевич облачился в синий однобортный пиджак с погонами юриста первого класса — четыре звездочки, два просвета, только не как у армейского капитана, а в ряд; в такие же синие, отглаженные — порезаться можно — брюки, в белую в тонкую полоску рубашку с темно-синим галстуком и начищенные до блеска штиблеты. Не хватало только фуражки — потерял при переезде, да и вообще, прокурорские фуражки не жаловали и редко когда носили.

Не сказать что стиляга, но — франт, чистый франт! В таком виде Алтуфьев заявился в архив, представился секретарю — моложавой даме в темном платье с нарукавниками.

— Следователь? Из прокуратуры? — Даме явно поплохело…

— Да что вы так испугались-то? — Владимир Андреевич опрометью бросился к стоявшему на столе графину, плеснул в стаканчик воды. — Нате вот, выпейте. Я же не арестовывать вас пришел, а с запросом. Вчера вам звонил, помните?

— Ах да…

Через десять с половиной минут Алтуфьев покинул архив в состоянии полного морального удовлетворения. Выходя, глянул на часы: «Десять минут и тридцать три секунды. Всего-то, как говорится, и делов-то!»

Конечно, сам запрос ему на руки не выдали, но позволили рассмотреть и записать что нужно. Так сказать, сделать копию.

«В рамках расследования уголовного дела за № 12345, возбужденного следственным отделом при ОВД Рижского районного горисполкома, просим вас переслать заверенные копии документов архива 18-й немецкой армии, действующей в районе г. Озерск, Озерского района, Ленинградской области, за период с июня 1942 по октябрь 1943 года. Указанные материалы прошу направить по адресу: Латвийская ССР, г. Рига, улица Дзирнаву, дом 17. Отделение милиции Н-ского района, секретариат».

Дальше все как полагается — исходящий номер, печать, подпись: начальник отделения, майор милиции Райнис В. Н. Исполнил — неразборчиво. То ли Балте… То ли Валте…

Так-то вот!

Прочитав запрос еще в архиве, Алтуфьев попросил не спешить с отправкой — мол, будем проверять, что за запрос. И правда, проверить надо было. Может, из Риги ниточка какая потянется, может, стоит объединить дела? Можно, конечно, позвонить — да без официального запроса что толку-то?

Владимир Андреевич не поленился: все, что запрашивали, просмотрел сам. Никаких имен-кличек агентуры он там не нашел, хотя сведения попадались не безынтересные. Но для дела, увы, бесполезные.

«Ладно, разберемся!»

Покинув архив, следователь дождался своего автобуса и поехал домой.

Всю ночь шел дождь, лишь с утра посветлело, а потом и вообще выглянуло солнце. Сверкнуло в лужах, засияло в вымытых стеклах витрин, радостными зайчиками заскакало в свежей густо-зеленой листве.

Заскочив в универсам, Алтуфьев купил нарезной батон и бутылку кефира. Оставалось заскочить домой переодеться — и можно ехать обратно в Озерск. Теперь все вопросы можно было решить оттуда. Да и дело заканчивать пора — прав начальник. Эх, объявить бы пропавших в розыск! Тракториста и почтальона — обоих.

Поднявшись на пятый этаж, Владимир Андреевич замер. Дверь в его служебную квартиру оказалась приоткрытой! А ведь он точно помнил, что запирал. Вернее, уходя, захлопнул — замок-то английский, с защелкой.

«Интересно, кто же там? Звать милицию? Сообщить на службу? Или… сперва заглянуть самому? Может, как-то выманить?»

Эх, жаль, табельное оружие следователям прокуратуры выдавали только в особых районах и в особых случаях. Сейчас как раз такой случай и был — особый!

А может, просто выманить супостата да скрутить?

Владимир Андреевич резко напрягся и прижался к простенку — за дверью вдруг послышались шаги! В крайнем случае можно и бутылкой кефира садануть по башке — тоже дело!

* * *

— Ах ты, сучка! Шпионить за мной вздумала?

Женька бросилась было к выходу — почтальон ударил ее ладонью по лицу, хлестко и больно. Девчонка упала на землю, закусив и так уже разбитую до крови губу. Чужая майка сползла с худого плечика…

Подняв старую кепку, Столетов прищурился и нехорошо ухмыльнулся:

— Я тебе покажу, как шпионить…

Захлопнув дверь, он вытащил из ветоши веревку, обычную, бельевую, и, навалившись на Женьку всем своим потным и грузным телом, принялся связывать девушке руки, все время повторяя, словно ворча:

— Покажу-у… Покажу-у-у… От та-ак…

Девчонка попыталась вырваться — тщетно!

— Как с той… так и с тобой…

Похотливые руки преступника вовсю лапали упирающуюся девчонку… одним резким движением разорвали майку…

Женька закричала, отчаянно и тоскливо, понимая, что никто и ничто ей уже не поможет! Извернулась, укусила насильника за палец… Тот дернулся, ударил наотмашь:

— Ну, щас я тебя заткну! Та тоже дергалась. Поначалу… дурочка…

— Так это ты! Лидию Бо… — догадалась Женька… И снова дернулась, попыталась вывернуться, лягнула…

— Ах ты ж тварь! — отпрянув, мерзавец схватил с полки топор…

* * *

Подняв бутылку с кефиром, Алтуфьев затаил дыхание. Дверь приоткрылась…

— Ну? Есть тут кто? — раздался знакомый голос.

— Да есть… — расслабленно опустив руку, следователь улыбнулся Ревякину. — Ты вообще как здесь?

— Так ты же вчера еще мне ключи дал! — ухмыльнулся опер. — Я пива купил, картошки, тарань… А ты что с кефиром-то?

— Да так, — Владимир неестественно рассмеялся. — Позавтракать собрался. Или теперь уж — пообедать.

Пока чистили картошку, выпили по бутылочке свежего «Жигулевского», крепкого нынче не пили. Ревякин себя сдерживал ради завтрашнего зачета по римскому праву, Владимир Андреевич вообще не имел привычки похмеляться, хотя выпить мог много. А пиво хорошо пошло, тем более в такую-то духоту.

— Гроза, наверное, будет, — опер посмотрел в окно. — Эх, девчонки-то! В платьицах…

— Не, не будет грозы, — поджигая газовую горелку, хмыкнул Алтуфьев. — Дождь же прошел только что.

— Кстати, впервые тебя в форме вижу, — полив маслом, Игнат высыпал картошку на сковороду. — Экий пижон!

— Был бы советником — еще бы пижонистей выглядел, — засмеялся следователь. — Советникам юстиции двубортные пиджаки полагаются, посолидней. Я такой и заказать не успел. Получил звание… тут же и сняли. Хорошо, не вытурили… Да не соли ты, рано еще! Пусть прожарится.

— Потом забуду. А вытурили бы — куда бы пошел? — поинтересовался Ревякин. — Сейчас бывших военных без работы много — конкуренция.

— Так то военные, а у меня профессия все же… Преподавать бы пошел. Или юрисконсультом.

— Ну да, — неожиданно обрадовался Игнат. — Так ведь и у меня скоро юридическое образование будет! Еще пара сессий — и все. Так что ежели вдруг уволят, так я, как ты, — в юрисконсульты…

— Типун тебе на язык!

Помешав картошку большой алюминиевой ложкой, Владимир Андреевич открыл кухонный шкафчик и грустно вздохнул:

— Стаканы-то у меня разномастные. Да и маленькие…

— Ничего! Я так прямо из бутылки люблю. Тем более свежее. Так как там в архиве? Все гладко прошло?

— Более чем! Вот… — Алтуфьев вытащил из кармана бумажку. — Копия запроса. Вроде правильно все.

— Рига… — вчитался Игнат. — Улица Дзирнаву… Все верно, да… Исходящий, вон… номер дела…

— И подпись начальника, и печать… Думаю запрос отправить, узнать — что там за дело?

Взяв из шкафчика пачку соли, Ревякин хмыкнул:

— Эдак до морковкина заговенья провозишься.

— Да знаю, — с досадой отмахнулся следователь. — А по телефону вряд ли скажут. Тем более если дело секретное. Да говорю же, рано еще солить!

— Тебе — да, не скажут… А вот если соседи позвонят… — Все-таки посолив, опер открыл еще по бутылочке, с наслаждением отхлебнул, прищурился хитро: — Ну, из Таллина. Знаешь, Прибалтика — она хоть и советская, но свои особенности там есть. У нас на потоке Стасис, литовец, учится…

— Да знаю я это все! Постой… — Алтуфьев внимательно посмотрел на собеседника. — Намекаешь, чтобы я…

Ревякин расхохотался:

— Не намекаю! Говорю открытым текстом. Позвони Марте! Попроси помочь…

— Звонил уже, — погрустнел Владимир Андреевич. — Она разговаривать со мной не хочет!

— А ты еще разок позвони. Не ради себя, ради дела.

Хмыкнув, следователь одним махом опростал полбутылки:

— Знаешь ты кто, Игнат? Змей-искуситель, вот кто! Что ж… уговорил, красноречивый. Придется на почтамт идти.

— И я с тобой, за компанию, — Ревякин схватил со стула пиджак. — Там универсам хороший напротив. А то пиво-то у нас — все!

— А картошка?

— Она и остыть не успеет. Да и разогреем, если что.

* * *

Столетов все же опустил топор, ухмыльнулся:

— Нет уж, милая, так быстро ты не умрешь…

Глаза негодяя загорелись плотоядным огнем. Отбросив топор, он вновь навалился на девушку…

Снаружи, на улице, послышался рев тяжелого мотоцикла. Резко распахнулась дверь…

— Ах вон тут что!

Быстро, словно почуявший опасность зверь, почтальон отпрянул от своей жертвы и, с силой оттолкнув вошедшего, зигзагами ринулся в лес.

— Женька, ты как? Что он с тобой… — Максим бросился к девушке, принялся развязывать веревки.

— Ничего он со мной… — зло прищурилась Женя. — Не успел… А ты вовремя! Ну, что стоишь? Ловить гада надо!

— Да я же не один. Меня Мельников подвез, дачник… Я — к сараю… Смотрю — платье твое на бочке висит. Да сейчас догоним… попробуем… Михаил Петрович! Заводите мотоцикл! Скорее!

Выбежав из сарая, Макс прыгнул в коляску. Мотоцикл взревел и, подпрыгивая на кочках, помчался к лесу.

Негодяя не догнали — какое там! Он ломанулся через овраг, а уж дальше — лесной тропой…

Макс все же попытался… ну да у беглеца — сто дорог.

— Я ошибаюсь, или это был наш почтальон, товарищ Столетов? — Мельников ждал парня у мотоцикла.

— Почтальон, — кивнула Женька.

Она уже успела натянуть платье, только про гольфы и туфли забыла, так и прибежала — босиком.

— Знаешь, а это ведь он Лиду убил… Лидию Борисовну… Он, а не дядюшка.

Девушка неожиданно разрыдалась, закрыв лицо руками. Макс обнял ее за плечи, погладил по голове, стал утешать, как мог:

— Ну, не плачь… не надо… пожалуйста…

— Так, молодые люди, может, вас по домам развезти? — предложил Мельников.

— Женя! Давай домой, а?

— Нет! — девушка вскинула заплаканные глаза. — Не хочу домой. Не надо… Я лучше… пройдусь… прогуляюсь…

— Нет, Женечка, здесь тебе лучше не гулять! — Макс покусал губу. — Ну, если только со мной… А вообще — срочно в милицию надо!

* * *

Набрав знакомый номер, Алтуфьев попросил к телефону Марту. Снова попросил, как совсем недавно… Тогда Марта трубку не взяла, разговаривать не захотела. Обиделась? Что ж, имела право…

И в этот раз все как тогда.

— Следователь Алтуфьев. Прокуратура Озерского… тьфу — Тянского района. Мне бы Марту Яновну Кюйд. Что-что? Плохо слышно… Девушка, почему так плохо слышно? — Владимир Андреевич высунулся из телефонной кабинки.

— Помехи на линии, — отозвалась из-за стойки девушка-телефонистка. — Гражданин, ждите.

— Да я жду, жду… Ага, есть! Пожалуйста, позовите… Марта? Ты?! Да нет, никуда я не пропадал, это ты…

Хороший вышел разговор, добрый и обнадеживающий. Оказывается, в прошлый раз Марты просто не было на месте. Она бы перезвонила, но испугалась звонить в прокуратуру — все же официальное учреждение, опять слухи пойдут.

— Да, в прокуратуру не стоит. А знаешь что? Ты в Озерск звони, в отделение милиции. Я там в командировке сейчас… Что-что? Сам почему не перезвонил? Ну… как сказать-то…

Не перезвонил Владимир Андреевич потому, что напридумывал себе всякого, чего на самом деле и не было, и точно так же напридумала Марта… Вот так и жили бы в своих придумках, если бы не этот, в общем-то, случайный звонок. Если б не Игнат Ревякин…

— Как ты? Как Инга? А помнишь, мы…

Чувства захлестывали обоих, и это при том, что говорили они вовсе не один на один: на почтамте у кабинок была очередь, старушки — ушки на макушке… А Марта вообще разговаривала из учреждения.

— У тебя ведь отпуск… В ноябре? Понятно… А знаешь что? А приезжай в гости. Вместе с Ингой приезжай… А может быть, встретимся на выходных в Ленинграде? В Летнем саду посидим, сходим в кафе, в Русский музей… нет, лучше в Эрмитаж, ты же любишь импрессионистов? А помнишь, как ты учила меня отличать Моне от Ван Гога? И правда смешно… Ты что, тоже смеешься? Что-что? Знаешь, я тоже рад, что ты рада, что я рад… Вот ведь сказал! Сам себя запутал и тебя тоже… Не запуталась? Нет, просто так звоню…

Как-то было неловко переводить такой неожиданно хороший разговор на дела. Но найти убийцу было все-таки нужно.

— Хотя, да… кое о чем хотел тебя попросить… Если ты, конечно, не против… Не против? Я рад… И еще раз извини. Дело вот в чем…

Алтуфьев покинул почтамт, сияя, как медный таз на ярком солнце! Даже поджидавший его с пивом Ревякин это заметил и улыбнулся, поправив солнцезащитные очки:

— Вижу, все хорошо?

— Да уж, неплохо. Ладно… теперь можно и по пивку. И даже по рюмочке! Пошли, пошли, в ресторанчик заглянем!

* * *

Полученные Женькой потрясения — по большей части нервные — вовсе не были основанием для того, чтобы пропустить практику, тем более уже не в школе, а на учхозе, на поле.

В милицию Женечка с Максом явились в тот же день, почти сразу после всего случившегося — дачник Михаил Петрович Мельников на соседском мотоцикле и подвез. Сам, правда, в отделение не заходил, высадил ребят да умчался, сославшись на дела.

Кроме дежурного в Озерском отделении милиции оставался один Дорожкин. Он и допросил обоих и даже выписал Женьке направление на судмедэкспертизу.

— А это еще зачем? — фыркнула Колесникова. — Не пойду я ни к какому эксперту!

— Обязательно надо сходить! — младший лейтенант попытался сделать строгое официальное лицо, да не очень-то получилось — мешали курносый нос и предательски проступившие веснушки. — А как же? Преступника ведь надо поймать!

— А это поможет? — засомневалась девушка. — У меня же ничего не болит…

— Но ведь болело? И ссадины вон… Судмедэксперт как раз побои и зафиксирует. Или даже легкие телесные! — милиционер потер руки. — Даже если убийство долго доказывать будем, так уж одним этим злодея прижмем!

— Точно прижмете?

— Она еще сомневается! — возмутился Дорожкин. — На вот тебе постановление. Шагай! А ты, Максим, за ней проследи. Прямо отведи за руку.

— Слушаюсь, товарищ младший лейтенант!

Шутливо отдав честь, молодой человек взял Женьку за руку.

— А вы вообще молодцы, — на прощанье бросил участковый. — Только вот куда не надо лезете…

Ну вот и этот еще! На Горемыку намекает!

— Если бы не полезли, искали бы вы почтальона… лет пять, если не десять, — обернувшись на пороге, укорила девчонка. — Ловить-то его уже сегодня начнут?

Дорожкин потер щеку:

— Ну-у… следователь сегодня к вечеру будет, злодея в розыск объявит. Ко мне еще вопросы есть?

— У меня есть, — пригладил волосы Макс. — С учета когда снимете?

— Так мы же договорились! Сейчас вот квартальный отчет сдам… А уж в июле — обязательно, — участковый покивал и задумчиво посмотрел в потолок. — Эх, вот бы нам детского инспектора в отделение! Он бы эти отчеты и писал. А сейчас кто крайний? Правильно — участковый Дорожкин. Еще и подростками занимайся… Как будто у меня своей работы нет!

* * *

Школьное учебное хозяйство — учхоз — представляло собой обширное поле, недавно выделенное из колхозных земель на самой окраине городка, за улицей Школьной. Поле начиналось сразу же за павильоном автобусной остановки и тянулось до самого леса, занимая площадь около двух гектаров. Предполагалось, что именно здесь, в свете новой образовательной реформы, старшеклассники будут проходить практику, со временем даже агрономическую. Ну а пока… Пока учхоз нужно было привести в более-менее приличное состояние, выкорчевать кусты, убрать камни, палки и прочий мусор. Этим сейчас и занимались школьники.

К восторгу мальчишек, скрежетал гусеницами выделенный колхозом трактор, старенький ДТ-54, с квадратной, выкрашенной в светло-голубой цвет кабиной. Поднимала пыль прицепленная к трактору железная платформа — «пена», — на которую идущие следом школьники с восторгом кидали камни, палки и прочий мусор. Дневная норма была — четыре «пены», потому торопились, не обращая внимания на пыль и жару.

Работу организовали по звеньям, и уж конечно, подружки Катя и Женя попали в одно звено.

— Смотри, — вытерев со лба пот, Катя показала на видневшиеся впереди кусточки. — Вон там коряга, видишь?

— Вижу, — поправила платок Женька.

Девчонки на практике выглядели одинаково — заправленные в сапоги штаны, старые рубахи и платки — обязательно. В панамках же неудобно — слетают.

— Здоровая… — Колесникова прищурилась. — Вдвоем не осилим.

— Парней позовем, — успокоила подружка. — Зато сразу — «полпены»… Ну, почти…

Коряжина оказалась здоровой — целый ствол! — даже с мальчишками едва подняли, потащили… пришлось даже трактор остановить.

— И-и раз-два взяли! — командовал председатель совета отряда Лешка Петров, редкостный выпендрежник и зануда. Еще и ябеда — в младших классах его за это били.

— Нава-а-лись! Девчонки, а ну…

Никак не сдвигалась коряга! Несмотря на все героические усилия ребят и помощь классного руководителя и старшей пионервожатой. Да и чем они могли помочь-то? Женщины…

— Р-раз-два… А ну-ка, дружно!

Так и провозились с коряжиной почти до самого обеда, да и не вытащили бы, если бы Николай, тракторист, не помог. А что, парень молодой, сильный, недавно после армии.

— Ой, спасибо, Коля!

— В стакане не булькает! — Николай вообще слыл нелюдимым, но иногда мог позволить себе пошутить. Вот как сейчас. — Ла-адно, смеюсь… Девки, вы больше к таким корягам не лезьте — животики надорвете.

— И никакие мы не девки, а пионерки!

— Ишь ты, пионерки они. Пить хотите, пионерки?

Тут уж все грянули радостным хором:

— Да-а-а!

— Дя-а-а-а, — вернувшись к трактору, передразнил тракторист. — Там вон, у остановки, два бидона привезли.

— А-а! Мы видели.

— Один — вам пить, второй — умываться. Смотрите не перепутайте.

Женька сняла платок и сверкнула глазами:

— А как их не…

Тут старшая пионервожатая, глянув на часы, поспешно объявила обед. Громко так крикнула:

— Обедать!

Председатель совета отряда ябеда Лешка Петров тут же скомандовал:

— Становись! На обед шаг-о-ом… марш! Песню за-пе-вай!

По долинам и по взгорьям

Шла дивизия вперед,

Чтобы с бою взять Приморье,

Белой армии оплот…

Поднимая пыль, школьники через все поле зашагали к автобусной остановке. Кроме привезенных бидонов с водой там же были оставлены и вещи — курточки, котомки с едой…

Напились, по очереди черпая воду большой алюминиевой кружкой. Умывались, брызгались, хохотали…

Сняв сапоги, Женька уселась в траву, вытянув уставшие ноги. Да все уселись, развязали котомки, покидали все, что у кого было, на расстеленный вместо скатерти платок. Ну, не каждому же свое кушать! Чай, не какие-нибудь единоличники, а нормальные советские подростки.

Вареная прошлогодняя картошка, сало, первый лучок с редиской, у кого-то — соленые огурцы… Еще — вареные яйца да черный ноздреватый хлеб. Все. Жили небогато, особых разносолов не было.

Зато было весело! И все делили на всех.

— М-м… У вас уже лук, что ли?

— И редиска!

— У нас нету еще. Вкусная!

— Ой, девочки, в «Лентагиз», говорят, такие ленты привезли! Прямо сами в косы просятся! Синие, красные… Разные!

— Что-то не видела я там никаких лент. Вчера заходила.

— С утра?

— С обеда.

— Так ты бы еще дольше спала!

— Девочки, а в Дом быта креп-жоржет привезли. Синенький такой, в желтый цветочек… Вот бы такой на платье!

— И на блузку хорошо. С таким бы, знаете, воротничком…

— Ты еще скажи — на купальник!

— Ой! А видели, какой на Бриджит купальник?

Какой на артистке Бриджит Бардо купальник все, конечно же, видели, правда, слова «бикини» не знали. Конечно, советской девушке в таком неприлично, но…

Покраснев, девчонки переглянулись и замолчали. Сидевшим рядом мальчишкам о купальниках знать не следовало.

— Парни, — первой прищурилась Катя. — А не пошли бы вы… Трактористу картошечки бы не отнесли… или вот сала…

— Пошли, конечно, ребята, — здоровенный Игорек Бочаров, физорг, потянувшись, поднялся на ноги. — Чего тут с ним сидеть? Николай трактор обещал показать. Как заводится…

— Ага, глянем, — тут все парни разом вскочили, еще бы — трактор! — Поглядим!

— Ну наконец-то ушли, — проводив мальчишек глазами, Катя потерла руки. — Ой, девочки! Там такие трусики, тут вот — лиф и пупок — голый!

— Я б в таком на пляж не пошла.

— А я бы пошла!

— И я — тоже…

— Ну, если все вместе, то — да…

У мальчишек между тем была своя правда. Тракторист не обманул, раз уж обещал — показывал:

— Вот за этот тросик — видите? — тягаете… резко так… Раз! Заведете пускач. Потом вот эту ручку — туда, а эту — сюда. Заработает основной. Пускач вырубите…

Первым попробовал Бочаров. Дернул — затрещал пусковой движок! Запустился и основной… Трактор взревел, затрясся!

— Ой, и я хочу!

— И я!

— Цыц! Это что вам, игрушка, что ли? Давайте-ка за работу. Тем более обед уже кончился.

И в самом деле кончился, девчонки уже шли к «пене».

— А я и пописать не успел, — спохватился Петров.

— И я…

— Айда во-он к тем кустам.

На краю поля росли густые кусты барбариса и тамянки, дальше начинался малинник, а за ним уже — лес. Настоящий, густой, тянувшийся до самой Вологды. Или до Архангельска. В общем, далеко.

Подбежав к кустам, ребята неожиданно обернулись и закричали… Ябеда Петров даже кепку снял, замахал. Потом побежал к трактору, весь возбужденный, с округлившимися глазами:

— Там это… Мужик мертвый! Лежит. Прямо в кустах.

— Может, пьяный?

— Да мертвый же! Зуб даю! Честное пионерское, чтоб мне сдохнуть!

* * *

О трупе сообщил дежурный. Буднично так заглянул в кабинет к участковому, прямо с кружкой чая:

— Там мужика мертвого нашли. На учхозе, недалеко от Школьной. Начальник сказал — съезди. Если криминальный — так у нас как раз и следователь тут.

— Что еще за мужик? — услыхав разговор, вышел в коридор Алтуфьев. — Где?

— Говорю же, на учхозе, — дежурный поставил кружку на подоконник. — Учительница позвонила со Школьной. Там ребята на учхозе, на практике. Они и нашли. Девочка какая-то опознала. Говорит — тракторист из Койволы.

— Крокотов!

Переглянувшись, участковый и следователь, не сговариваясь, выбежали на улицу — к мотоциклу, по пути прихватив с собой еще и криминалиста Теркина.

— Михалыч! — Алтуфьев все же стукнул в окно дежурки. — Эскулапу нашему позвони.

— Кому?

— Судмедэскперту!

— А, Варфоломеичу? Так уже… Он сказал, на велосипеде приедет.

Охрану места происшествия организовал тракторист Николай, и вполне грамотно: всех детей велел увести прочь, оставив только непосредственных свидетелей и ту, что опознала, — симпатичную синеглазую девчушку с испуганно-бледным лицом.

— А, Женя! Опять ты, — узнал ее Дорожкин.

И тут же напустил на себя важный вид:

— Товарищ следователь, вот это та девочка, о которой я докладывал. Та, что с почтальоном… в сарае…

Алтуфьев ободряюще улыбнулся:

— Женя, нам с тобой обязательно нужно поговорить.

— Я понимаю… А Максим?

— Это тот, что ей помог. Мезенцев, — напомнил участковый.

— А! Ну да, и с Максимом — тоже. Женя, вечерком подойти сможешь?

— Смогу.

— Вот и славненько. Так, отошли все подальше! Спасибо!

Труп лежал на правом боку, неестественно изогнув руки. Круглое красное лицо, уже отекшее, на разбитом затылке запеклась кровь. Крокотов? Да пес его знает, тут и близкие родственники сразу не поймут — мышцы у мертвецов расслабляются, придавая лицу умиротворенное выражение, совершенно не свойственное человеку при жизни.

Отчего же тогда его так уверенно опознали?

Следователь обернулся:

— Женя! А ты, значит, Крокотова знала?

— Видела пару раз. У нас, в Доме крестьянина. И еще — на почте.

Девчонка явно что-то скрывала… или скорее просто не отошла еще — все же не каждый день трупы видит.

— И вот так сразу узнала?

— Я татуировку запомнила.

И правда! Это, Владимир Андреевич, между прочим, тебе в укор! Что, не видишь, на левом запястье убитого наколото небольшое сердечко в виде червовой масти и две буквы — «И» и «М». Имя зазнобы, надо полагать.

Но девчонка-то! Это увидеть пару раз — и сразу запомнить!

— Я бы и не запомнила, — неожиданно улыбнулась Женя. — Если бы не буквы «И» и «М».

— А что в них такого? — следователь посмотрел вдаль, заметив появившуюся на шоссе фигурку велосипедиста с чемоданом на багажнике. Верно, Варфоломеич, судмедэксперт.

— Так ведь это же Ив Монтан! Инициалы. Я потому и запомнила.

— Нравится? А Пари… ла-ла-ла… ла-ла-ла… — вдруг подмигнул и напел Владимир Андреевич.

— Очень! Ой, и вы тоже его любите? А у меня пластинка есть! Сестра в Риге купила. А вам какая песня больше нравится? Мне — так «Большие бульвары», и… вообще — все!

Так бывает. Шок пройдет, и люди начинают быстро и много говорить о чем-то не очень важном. Хотя, если бы не Ив Монтан, вряд ли бы эта девочка запомнила колхозного тракториста Крокотова, совсем чужого для нее человека.

— Игорь… Африканыч, что там, в карманах?

— Да пачка «Беломора». Полупустая уже. Еще спички… коробок.

— Жаль, бумажника нет, — подъехав, улыбнулся велосипедист — сухонький вальяжный старичок, Андрей Варфоломеевич, бывший акушер, ныне — патологоанатом и судмедэксперт.

— Ну, ты тоже скажешь, Варфоломеич! — здороваясь, засмеялся Теркин. — Бумажник — у сельского мужика?! Ты еще скажи — портмоне! Если что ценное и было — так уже давно прибрали. Тот же убийца.

Открыв чемоданчик, судмедэксперт натянул перчатки и полез к трупу.

— Следов борьбы пока не наблюдаю.

— Думаю, это знакомый был, — опросив подростков, Алтуфьев подошел к коллегам. — О чем-то говорили, судачили… А потом один отвернулся — другой ему камнем по башке. Не договорились! Камень, кстати, нашли?

— Отыскали. Метрах в трех, под кустом… Весь в крови! То есть в бурых потеках…

— Орелики! — вдруг выпрямился Варфоломеич. — А ведь его сначала ножом! В левую часть груди. В сердце — ребро помешало. И добили камнем. Чтобы, так сказать, не мучился.

— Почему не ножом? — следователь задумчиво почмокал губами. — От волнения, наверно… Хотя, кто его знает? Поймаем — спросим.

— Думаешь — почтальон? — поинтересовался Дорожкин.

— Пожалуй. Учитывая, что ты мне рассказал… и найденную в сарае Столетова кепку… Зачем он ее туда притащил, интересно? Хотя… допустим, вызвал Крокотова на встречу, хотел убить. За этим и вызвал! После надел кепку, вошел — словно бы сам Крокотов — в Дом крестьянина… Вещи, документы забрал. Пока администраторша Леночка с ухажером своим в кустах миловались… А сосед по комнате спросонья принял убийцу за самого Крокотова.

— Да, так может быть, — согласно кивнул участковый. — И кепку он для этого и надел, чтобы походить… А потом так в ней и пошел, машинально. Нету здесь кепки-то!

— И ухажер Леночкин звук двигателя слышал… Мопед! «Газовик»! Такой же, как у почтальона, — Алтуфьев продолжал свои рассуждения. — Утверждает, что, как бывший моторист, никак не мог ошибиться. И тогда… кто-то же должен был видеть Столетова утром, примерно в полпятого-полшестого утра…

— В это время доярок на первую дойку возят, — заметил Дорожкин. — Я завтра могу поспрошать.

— Вот-вот, сделай милость, — Владимир Андреевич пригладил растрепавшиеся на ветру волосы. — А я с ребятами переговорю. С Мезенцевым и с этой вот Женей.

— Женечка Горемыка, так ее в детстве прозвали. Все время в истории попадала разные. Как-то по весне колхозный грузовик едва в кювет не опрокинула.

— Ну!

— Котька Хренков учил ездить…

— Опять Хренков! — Алтуфьев покачал головой. — Ну, в каждой бочке — затычка. Как, впрочем, и девочка эта, Женя.

— Эх, что же почтальон-то… кепку… в собственном сарае… — закурив предложенную следователем сигарету, задумчиво протянул участковый.

— А с чего ты взял, что любой преступник, пусть даже убийца, — обязательно умный? — затянувшись, Алтуфьев прищурился и выпустил дым. — Он может быть умным, глупым, среднего ума — разным! Обычный человек — вовсе не дьявол! А все обычные люди склонны к ошибкам. Тем более в необычных условиях. А убийство — это условие необычное. Вот и вышло… Как говорили древние, «эраре гуманум эст»! Вот и Столетов… Вернулся, поставил в сарай мопед, машинально повесил кепку… или бросил на полку… Мы ведь на нее и внимания не обратили.

— Вообще-то — да…

— Вообще-то с этим почтальоном уже многое более-менее ясно, — втоптав окурок в землю — чтобы, не дай бог, не загорелось, — продолжал Владимир Андреевич. — Это именно он подставил Максима Мезенцева — анонимка на листке из тетради в косую линейку, фотографии и все такое… Он же подбросил часы Хренкову. Скорее всего, он и Лиду убил, и Крокотова. Крокотова — специально, а Лиду все-таки случайно. Как убил бы и эту девочку Женю, не подоспей вовремя помощь. Что и говорить, повезло девчонке! Не такой уж и горемыкой оказалась.

— Да не то чтобы повезло, — загадочно улыбнулся Дорожкин. — Она ведь сама Макса Мезенцева с собой в сарай звала. Хотела, чтобы вместе… Он и отказался-то только для виду.

Хмыкнув, следователь посмотрел вдаль, на уходившую к автобусной остановке девчонку:

— Эх, Максим, Максим… Похоже, не все ты мне тогда рассказал, не все. И не про всех — точно.

Глава 10

Озерск,

конец июня 1963 г.

На этот раз Владимир Андреевич беседовал с ребятами долго, около двух часов. Сначала расспросил Максима, потом Женьку, потом — обоих вместе. Старался составить для себя целостную картину, причем последовательно — сначала на Крокотова, потом на почтальона Столетова.

Пропавшего почтальона следователь сразу же объявил в розыск — имелись все основания. Котьку Хренкова подозревать перестал, его выпустили — кончились «выписанные» по мелкому хулиганству «сутки».

Главный же подозреваемый, Шалькин, так до сих пор и сидел, и отпустить его пока что не представлялось возможным — начальство такого бы однозначно не поняло, не разрешило. Мало того, спокойно могли и дело это у Алтуфьева забрать, отдать кому-нибудь другому, «более расторопному», как уже намекал прокурор.

Итак…

Занявшись самодеятельным расследованием, Максим с Женей поначалу вышли именно на него. Тракториста видели и у Дома пионеров, и у старой школы, да и по времени все сходилось — вот и стали подозревать. Что же касалось почтальона, то тот заинтересовал ребят со времени своей встречи с Крокотовым, которого юные сыщики подозревали всерьез. Вот и почтальона посчитали сообщником, стали следить, что едва не привело к трагедии!

Да, очень похоже, что именно Столетов и есть убийца. Роль же Крокотова сводилась к чему-то другому… К чему? Сообщник? Да нет, скорее — шантажист. Недаром проговорился жене, что скоро они «хорошо заживут»… Вымогал у Столетова деньги? Да, похоже, что так. Видимо, почтальон во время войны был связан с немцами, о чем осталось упоминание в архиве — эти документы Столетов и искал. Для того и переехал в Озерск…

Поначалу действовал осторожно, неторопливо и, скорее всего, нужные ему бумаги рано или поздно отыскал бы… Если бы не грянувшее объединение районов, когда появилась серьезная угроза, что в ходе передачи архивов компромат может всплыть! Пришлось действовать нахраписто, быстро и — совершить кучу ошибок.

Убийство Лиды тоже стало такой ошибкой — роковой! — почтальон его явно не планировал, все произошло случайно. Ну а дальше убийца занервничал, запаниковал, попытался подставить Шалькина, Хренкова — подбросил в его куртку часы, — а потом и Максима. Это уже явный перебор! Ошибка на ошибке.

А вот Крокотова Столетов убил вполне осознанно, просто убрал ненужного свидетеля, шантажиста. Наивный сельский тракторист и не понял, в какую опасную игру ввязался! Да и ребята… Ну, что там такое? Дядя Слава почтальон! Всегда такой забавный, улыбчивый — свой. И вот вам — нате!

— Что же ты так, Максим? — отпустив Женьку, Алтуфьев с укоризной взглянул на Мезенцева. — Мог ведь и раньше мне все рассказать. Про ту же Женю…

Юноша опустил голову и, казалось, постарался вжаться в стул.

— А вообще, кое в чем вы все же молодцы! — улыбнулся Владимир Андреевич. — Нашли свидетелей, ребят, всех, кто мог что-то видеть…

— Знаете, я бы за Женькой тогда все равно пошел бы, — Макс поднял голову. — Ну, в тот сарай… Видел же, что обиделась… Да и самому любопытно было.

— Любопытно им… — отложив протокол, фыркнул Алтуфьев. — Самодеятельность это называется, вот что! Самодеятельность и самонадеянность. Прямо детский сад! Последить они решили, обыск сделать… Сыщики! Мисс Марпл и Эркюль Пуаро! Ладно, Женя — еще малолетняя, к тому же девочка, но ты-то, Максим! Выпускник, взрослый солидный парень. И такое ребячество!

— Понимаю, — шмыгнув носом, парень смущенно покраснел и развел руками. — Я поначалу просто оправдаться хотел… ну, что не крал никаких фотоаппаратов! А потом Женька с дядькой своим… Они с моей младшей сестрой одноклассницы, подружки…

— С каким еще дядькой? — перебил следователь.

— Да с дядей Федей Шалькиным…

— Шалькин — родственник Жени?

— Ну да.

Поднявшись со стула, Алтуфьев подошел к окну и взял с подоконника пачку «Памира». Вытащил сигарету, покрутил в руках, задумчиво посмотрел на проезжавший по улице грузовик ЗИС-5, принадлежащий местной пожарной охране.

Поздравляю, Владимир Андреевич! Чего же ты родственников Шалькина-то не пробил? Не всех… Женечку вот не приметил! А она, видишь, в сыщицы подалась, в мисс Марпл заигралась почти до смерти… до жуткой смерти… По твоей, между прочим, вине, пусть и косвенной! Да-а… Ребят ругаешь, а сам?

— Товарищ следователь, а мне идти можно? — тихо осведомился Мезенцев.

Владимир Андреевич резко обернулся:

— А? Ах да, иди, конечно… Удачи. Извини, сам знаешь за что. Бывает, ошиблись…

— Да ничего, — юноша задержался у выхода, одернул надетый, несмотря на жару, пиджак. — Владимир Андреевич… А можно спросить? Вот вы говорили только что… Мисс Мапл… и этот… Эркуль… Это кто такие?

— Мисс Марпл и Эркюль Пуаро?

Алтуфьев едва удержался от смеха. Ну откуда же провинции их знать? Фильмов в прокате не было, да и книг тоже.

— Есть такая писательница — Агата Кристи. Увлекательные детективы пишет.

— А-а…

— Но в вашей библиотеке ты их вряд ли найдешь, — улыбнулся следователь. — А вот если заглянешь сюда, скажем, через недельку, я тебе привезу почитать. Ну, или через Дорожкина, участкового, передам. Хочешь?

— Конечно!

В дверь осторожно постучали.

— Не заперто!

— Можно? — осторожно заглянула Женька. Этакая скромница в сером ситцевом платьице. — А можно Максиму сказать… А то мне на почту еще, за посылкой…

— Так он выходит уже, — следователь развел руками. — Опять на почту? Ой, Женя-Женя, и что тебя туда так тянет-то?

— Так бандероль! Сестра из Риги прислала!

— Из Риги? — невольно насторожился Алтуфьев. — Ну-ну…

— К нам мало кто из Риги пишет. Вот мне и недавно Михаилу Петровичу, дачнику, тоже из Риги было письмо.

— Что еще за дачник?

— Да Мельников, — Максим пригладил рукой волосы. — Тот, что на мотоцикле меня подвозил. К сараю…

— Ах да… Ну, пока, ребята! Не смею больше задерживать.

— До свидания.

«Мельников… Дачник… А мотоцикл у него откуда? Свой? Кстати, трофейный, немецкий… Эх, что же коляску-то не осмотрели? Так ведь не тем голова была занята. Ладно, успеем еще, осмотрим… Однако и письмо этому Мельникову — из Риги… Да мало ли кто кому пишет? И тем не менее…»

Выйдя из кабинета, Владимир Андреевич заглянул в паспортный стол, поболтал с паспортисткой Верочкой, симпатичной особой лет тридцати, увы, замужней. Попил предложенного чайку с печеньем, заодно спросил о Мельникове.

— Мельников? Нет, временной прописки не делал. Да он и ненадолго к нам. Уж точно — не на все лето.

— А вы откуда знаете, Верочка?

— Так Потаповы, что ему комнату сдали, — наши родственники. Не ближние, правда, но… Он из Ленинграда, какой-то научный работник, биолог, что ли…

— Вера, а мотоцикл у Потаповых есть?

— Есть. Старый такой, немецкий. А что?

— Да так…

Допив чай, Алтуфьев раскланялся, но вдруг обернулся на пороге… словно бы что-то торкнуло:

— Верочка, вы запрос на этого Мельникова отправьте. Кто такой, кем работает…

— Так если надо, я и позвонить могу, — хлопнула ресницами паспортистка. — Девочки все и выяснят. А запрос — это долго.

— С меня пастила! Вы ванильную любите?

— Ну что вы, Владимир Андреевич…

— Значит, ванильная. Вместе чайку и попьем! Уж не лишайте меня такой милости.

— О, вот ты где! — в коридоре уже отирался Дорожкин. — Я тут старушку забавную опросил.

— Что за старушка? — Алтуфьев вытащил сигареты. — Кури…

Оба закурили здесь же, в коридоре, у распахнутого окна.

— Хорошая старушка, боевая! — сняв фуражку, участковый выпустил дым. — Каштанкина Ираида Степановна. Одна тысяча восемьсот восемьдесят девятого года рождения. Как раз на Школьной живет. Любопытная — страсть! И бинокль у нее хороший — цейсовский. Любит в него смотреть, особенно дальнюю остановку разглядывать.

— Так-так-так… Ну, Игорек, не томи! Выкладывай, чего накопал?

Хмыкнув, Дорожкин положил недокуренную сигарету на край подоконника и вытащил из полевой сумки исписанный чернилами листок:

— В интересующее нас время гражданка Каштанкина не спала и видела в бинокль двух мужчин. Как раз у остановки, рядом с учхозом…

— Та-ак!

— Хорошо, что ночи-то нынче белые… Один на остановке сидел. Вроде как ждал кого-то. И не автобуса, таких поздних рейсов у нас в Озерске нет. Обычно там молодежь собирается, но попозже. Человек как человек — в кепке, в сапогах. А к нему на мопеде подъехал… — мопед без багажника… — подъехал мужчина в рубахе и светлых брюках, тоже в кепке, только в другой, побольше… с усами или нет — не разобрала. На почтальона Столетова похож, но точно не скажет, все же не день. А дальше мужчины скрылись за остановкой. То ли на учхоз пошли, то ли еще куда — так и не появились, а потом гражданка Каштанкина уснула. Что было дальше — не видела.

— А мопед?

— Мопед за остановку укатили.

— Так… — выбросив окурок в приспособленную под пепельницу жестяную баночку из-под чая, следователь потер руки. — Похоже, это наши знакомцы и были: Крокотов с почтальоном.

Участковый молча кивнул и взял с подоконника сигарету. Затянулся…

— А молодежь? — быстро сообразил Алтуфьев. — Те, что там обычно собираются, костер жгут?

— Откуда ты про костер знаешь?

— Вчера остановку краем глаза видел. И кострище там, и вся она углем изрисована… «Вся жизнь бардак, все бабы…» — ну и дальше все в том же декадентском духе… Так что молодежь?

— А ничего молодежь. В тот день танцы были почти до утра. Ребят провожали в армию.

— В армию? — следователь покачал головой. — Не поздновато, в июне-то?

— Так доучиться дали.

— Ах да, — хлопнув себя по лбу, рассмеялся Алтуфьев. Но тут же стал серьезным: — Вот что, Игорь, ты мне доярок установи! И водителя, кто их по утрам на первую дойку возит. Может, кто видел раненько поутру почтальона? На площади или у Дома крестьянина…

Зачем еще-то свидетели? Ведь и так почти все ясно.

Ясно-то ясно… Усевшись за стол, Владимир Андреевич снова потянулся за сигаретами… но раздумал. Только что ведь курил — и опять? Не слишком ли много? А вот возможные свидетели — это не сигареты, их слишком много не бывает. Тут уж каждое лыко в строку!

Так же как Мельников. Не то чтобы он казался каким-то подозрительным, нет — дачник как дачник, вполне симпатичный даже. Просто письмо ему было из Риги, ну и мотоцикл тяжелый в распоряжении имеется. Мотоцикл надо проверить, а вот насчет письма — тут, верно, перегиб. Мало ли кто кому из Риги пишет! Той же Женечке, вон, аж бандероли шлют!

Доярки почтальона видели! Как раз в тот день, рано утром.

— Он у крыльца, у хлебного, стоял. Я еще удивилась — очередь занимал да-ак?

Местные — из деревень — жители говорили, растягивая слова и делая ударение на последнее слово — так что человеку нездешнему и не понять, то ли утверждают, то ли спрашивают. Ну да Алтуфьев привык уже…

Кстати, про очередь с раннего утра за хлебом доярки не шутили. Занимали, бывало, что и с ночи, и только по буханке в одни руки давали. Озерск — это вам не Ленинград и не Рига!

Однако в тот день хлеб привезли к обеду. А хлебный отдел располагался на первом этаже в Доме крестьянина. Так что не за хлебом почтальон приходил, не занимать очередь. Совсем другой у него было интерес — криминальный. А именно — замести следы преступления! Пусть думают, что Крокотов просто уехал. А пока суд да дело, почтальон рассчитывал уладить свои дела…

И что дальше?

Владимир Андреевич попытался поставить себя на место преступника. Избавившись от Крокотова, почтальон явился за его вещами — верно, думал найти что-то интересное, почему нет? Нашел или нет — другое дело, но попытался — и вышло! А если бы юная администраторша Леночка Авдеева не миловалась со своим ухажером в кустах на заднем дворе, если бы находилась на своем месте… то — что? Что, Столетов ее тоже убил бы? Ну уж… американщина какая-то получается. Вестерн!

Скорее всего, убивать он ее не планировал. А что планировал? Усыпить? Черт! Так она и так спала бы! Такое-то юное создание, да еще рано утром…

Хм… Ну, допустим, спала бы, почему бы и нет? А дверь-то ведь не нараспашку: кто хочешь заходи, что хочешь бери! Не такая уж Леночка безответственная и вовсе не дура. Не-ет, дверь-то уж точно была бы заперта, и преступник не мог этого не знать. На что надеялся? Как он мог проникнуть в Дом крестьянина? Получается, только через окно… Окна в такую жару постояльцы вряд ли закрывали. Однако — второй этаж. Впрочем, ловкому человеку это раз плюнуть.

В обед Алтуфьев все-таки дошел до Дома крестьянина, убедился, что в комнате постояльцев все окна настежь, разве что занавешены марлей — от комаров. А на заднем дворе, прямо под окнами, в крапиве обнаружилась лестница. Обычная, деревянная, метра два. Как раз в окошко залезть!

Чья именно лестница, это уж потом младший лейтенант Дорожкин отыскал, при этом пальцем о палец не ударив. Хозяин к нему сам пришел, с заявлением. Украли, говорит…

«А не ваша ли лестница у Дома крестьянина?»

Съездили, посмотрели — его. И чего, спрашивается, было поднимать бучу?

«Дак это… спросил бы. Я бы и так дал. А то без спросу да-а-ак…»

Видно, день нынче такой для следователя выдался — удачный. Не успел с обеда прийти — звонок, да еще по межгороду, через дежурку!

— Владимир Андреевич, трубочку возьмите! Таллин!

Таллин!

— Здравствуй, Марта! Да, я… Как — нет такого дела? А кто же тогда делал запрос? Кто-то же посылал, ведь не сам же собой! Что? Тебе запрос прислать… фототелеграфом… Ну, как-то это… Ах, своих два дела в Риге? Ну, тогда бегу! Слушай, милая… Ты даже не представляешь, как я тебе рад! Представляешь? И — очень хорошо? Черт возьми, когда же мы… Я тоже… Обязательно! Что бы ни случилось, ловлю на слове! Хювясти! До свидания… Жду!

Вот так! Нет такого дела! Тогда все понятно… вернее, еще не совсем, но будет понятно уже очень скоро…

Кто в отделе милиции мог послать «левый» запрос? Тот, кто имеет доступ к печати и журналу исходящей корреспонденции. Секретарь! Или кто-то близкий к секретарю. В любом случае секретарь как-то причастен, ибо втайне сделать такое невозможно. Указанный в запросе взятый с потолка номер уголовного дела — это еще прокатит, если не будут проверять, а вот «левый» исходящий — совсем другое дело! В канцелярии обязательно заметят. Значит — в деле. Или — в доле. Там и «рыбку ловить». Удастся ли это Марте? Да и вообще — этично ли ее использовать? Хоть она сама предложила… заодно со своими делами…

Да хватит уже рефлексировать, Владимир Андреевич! Этично — не этично. Тебе дело об убийстве раскрывать! Значит, все в работу годится. Тем более любимой женщины помощь. Любимой… Эх! Вот ведь — жизнь-то…

Хлопнув рукой по столу, Алтуфьев придвинул к себе пишущую машинку, громоздкую, большую, с нарисованными на каретке звездочками. Звездочками этими местные остряки отмечали каждое законченное дело.

Напечатать запрос. Потом — в Тянск, подписать у начальника, и — на фототелеграф. Да-да, подписать, это лишь на бумаге следователь только закону подчиняется, на самом же деле — у-у-у!

Подпишет ли прокурор? Подпишет, куда он денется? Правда, дело может отобрать. Так оно уже почти и закончено! Подвижки есть…

Телефон… Секретарша…

— Мариночка, завтра шеф когда будет? Что значит — в августе? Ах, отпуск… Черт! Это мы про отпуска забываем, другие же… Нет-нет, это я так, про себя. Мариш, а кто же нынче и. о.? Так не знаю же! Гаврилов? Иван Михалыч? Ах, как славно-то! Ах, как славно-то…

* * *

А Женечка Колесникова загрустила нынче. Приходила усталая с практики, ставила пластинку Ива Монтана и слушала грустные французские песни. Про опавшие листья, Большие бульвары, улицу Лепик и почтовые карточки… Слушала и грустила.

Ну, вот все и кончилось. Вся дружба… Да и дружба ли? Они ведь с Максимом встречались просто ради дела. Ну какая дружба может быть у восьмиклассницы с выпускником? Так, в лучшем в случае — приятельство. Восьмиклассница… будущая. Пионерка еще. Такую мелочь взрослые парни игнорировали напрочь. Вот еще! Что, девок нормальных мало? Да полным-полно.

Полным-полно…

Дослушав «Улицу Лепик» — последнюю песенку с пластинки — девушка вздохнула и, взяв ведерко, отправилась к колодцу за водой, втайне надеясь встретить по пути Максима.

Увы, Максима она не встретила, зато встретила дачника Мельникова.

— Ах, Женечка, душа моя! Когда же мы с вами отправимся за растениями? Осмелюсь напомнить, кое-что скоро уже отцветет.

— Здрасьте, Михаил Петрович. А давайте не сегодня. Мне еще к Татьяне Петровне надо, по музею…

Мельников расплылся в улыбке:

— Ах, да-да, наслышан про ваш школьный музей, наслышан… Очень, знаете ли, хочется посмотреть! А им, значит, Татьяна Петровна заведует?

— Ну да. Матвеева, историчка наша. Она Зое Епифановой поручила, из десятого. Мы хотим целое представление сделать, ну, типа выставку в новой школе открыть! А я музыку подбирать буду. Вот надо и к Зое тоже зайти…

— Славно, славно! Ах, какие же вы молодцы! Жаль, меня уже не будет… жаль.

— Ну, может, приедете все-таки? — улыбнулась Женька.

Ей почему-то стало жалко этого забавного старичка. Ишь как расстраивается! Впрочем, какой же он старичок? Вполне еще крепкий, разве что бородка эта старорежимная, или — пиратская. Как у Зуриты из фильма «Человек-амфибия».

— Михаил Петрович. А вы фильм «Человек-амфибия» смотрели? Я — так два раза уже! В клуб привезут — еще пойду. Там такая музыка!

— Да, музыка там замечательная. И актеры очень даже, знаете, ничего… — Дачник прищурился от солнца и поправил соломенную шляпу с широкой темно-голубой лентой. — А что эта девочка, Зоя? На ней весь музей?

— Ну-у… Она документы переводит, на все лето задание!

— Переводит?

— Она недавно у нас, из Тянска. Там немецкий учила, — зачерпнув из колодца воды, пояснила Женька. — У нас же — французский.

— Понимаю, понимаю, — Мельников подмигнул собеседнице и засмеялся: — «Амур-тужур» куда лучше, чем «доннерветтер»!

— Ой… А вы немецкий знаете?

— Так… когда-то в университете учил… Ах, какие же вы молодцы! Просто сердце радуется, глядя на такую молодежь!

— Ну уж скажете… — засмущалась Женька.

— А вот эта девочка, Зоя… она что же, с родителями переехала?

— Не-ет, мать у нее умерла, она и переехала. К тете Нюре Курочкиной, она в больнице работает сестрой-хозяйкой. Да ее все знают…

— Хелло! — у самого колодца резко затормозил велосипедист в темных очках — Леха Кошкин, он же — Алекс.

Ах, какая на нем была рубашка! В цыганском таборе все бы умерли от зависти. Шелковая, ярко-желтая, с какими-то фиолетово-зелеными цветами и ярко-красными ягодками! От такой жуткой попугайской расцветки у неподготовленного человека, верно, мог бы приключиться нервный тик. Интересно, для чего вообще такую ткань производят? Наверное, диваны обивать…

— Ладно, молодые люди, увы, спешу. Всего доброго! — приподняв шляпу, Мельников поспешно зашагал прочь — куда-то в центр, к площади.

Алекс же… Нет, это надо было видеть! Не слезая с велосипеда — обычного, черного, ничем не примечательного, — приподнял очки, картинно упираясь ногами в землю.

— Привет, говорю, Колесникова. Ну, как тебе Хейли?

— Привет. А ничего! — улыбнулась девушка. — С удовольствием послушала. Ой! Ты, наверно, хочешь забрать?

— Да нет, слушай… Просто… скоро будет еще. Друзья подгонят. Клифф Ричардс, Фэтс Домино и этот… Джерри Ли Льюис! Слышала кого-нибудь?

Женька помотала головой:

— Нет. Хотя «Домино» — это же песня такая французская! Домино, домино, ла-ла-ла-ла…

— Ну уж, — фыркнул Алекс. — Это точно не французское. Честно сказать, я и сам толком никого не знаю. Но послушаю! Тебе надо?

— Спасибо! Хотелось бы…

— Тьфу! — подошедшие к колодцу тетушки покосились на Алекса и разом плюнули.

— Ну и молодежь!

— И куда только милиция смотрит?

— А эта-то с ним… любезничает! Волосы распущены — тьфу! А ведь комсомолка, наверное?

— Что т-ты, Ивановна! Кто таких в комсомол-то возьмет? Тюрьма по ним плачет! Тю! Это не Колесниковых ли дочка, да-ак?

Говорили тетушки громко, ничего и никого не стеснялись. А чего им стеснятся-то — они же не стиляги!

— Ох, надо участковому сказать, чтоб принял меры. А то ведь и до беды недалеко!

Покусав губу, Женька поспешно подняла ведерко:

— Ладно, Леш, пойду я. А пластинки…

— Да ты слушай пока. Потом уговоримся — встретимся.

На том и расстались. Стиляга Алекс Кошкин покатил себе по местному «Бродвею» — улице Советской, провожаемый возмущенными взглядами общественности и не всегда цензурными комментариями. Хорошо еще, камни вслед не кидали! Впрочем, Алекса все это даже заводило как-то!

А вот Женька расстроилась. И вовсе не из-за косых взглядов. Просто Макс к колодцу так и не пришел. Оно и понятно — выпускной скоро, да еще медкомиссию надо проходить. Некогда. Жаль…

* * *

Двадцать второго июня на площади рядом с братской могилой был митинг. Выступали ветераны, люди еще в большинстве своем не старые, уважаемые. Стояли, сверкая наградами и скорбно поджав губы.

Школьники пришли нарядные, парни — в белых рубашках, девчонки — в белых передниках. Была и милиция — в парадной форме. По приказу начальника младший лейтенант Дорожкин даже произвел салют, сделав пять выстрелов в воздух из карабина Симонова. Народ аплодировал.

Митинг закончился быстро, все понимали — это ведь никакой не праздник, а День памяти, черный, недобрый день.

Фронтовики — а воевали почти все, не в армии, так в партизанах — поминали павших товарищей и вообще — погибших, сгинувших в эту жуткую войну. Никакого пафоса не было и в помине — фронтовики не поняли бы, могли и в морду заехать. Да и почти все районное начальство тоже повоевало — и первый секретарь, и второй, и председатель колхоза…

Поминали кто где. Начальство — в сельсовете, а люди попроще — в рюмочной, в чайной или просто на природе. Милиции было указано в такой день пьяных не хватать. Да и пили-то по уму, не от радости — скорбно.

Даже в милиции — и то выпили. В кабинете начальника, в конце рабочего дня. Из воевавших были техник-криминалист Теркин — пехота, старшина Дьячков из дежурки — артиллерист, ну и сам начальник отделения Иван Дормидонтович — полковая разведка. Вот они-то потом втроем и остались. После всех.

— Володь, погоди-ка… — прощаясь, начальник задержал Алтуфьева на пороге. — Ты трофейными мотоциклами интересовался… Так один товарищ, Ревунков Митрий, раньше в МТС работал, ныне пенсионер. Да знаешь ты его — одноногий такой, с железным протезом. Инвалидка у него еще. Так вот, ездил он как-то в Новинку, к родственникам, и видел на лесной дорожке фашиста! Натуральный, говорит, такой фашист, на мотоцикле, в дождевике и каске, очки-консервы… Помятая коляска или нет — не приметил, от страха съехал в кювет, потом трактором вытаскивали. Это примерно в то время, когда грузовик обстреляли… Вот я теперь и думаю, может, и вправду — фашист? Схоронился в лесах, в бункере, и выезжает на промысел. Да шучу я, шучу, что ты так сморишь? Трофейных плащей да касок — что грязи. О мотоциклах я уж молчу. Кстати, все проверили?

— Проверяем… — следователь повел плечом. — А о фашисте этом, на мотоцикле, я уже не первый раз слышу.

* * *

Утром, часиков в девять, младший лейтенант Дорожкин, бросив мотоцикл на лесной тропинке, заглянул в Дом культуры и нос к носу столкнулся с заведующим клубом Сергеем, своим одноклассником.

— А! — сразу догадался тот. — Ты по вчерашней драке? Так там уже помирились все. Заявление писать не будут.

— Что еще за драка? — участковый напрягся было, но тут же махнул рукой. — Да черт с ней. Я вот по какому делу… Начальство напрягает. Культмассовый сектор… Танцевальный кружок ведь у вас есть?

— Конечно, есть! — обрадованно покивал завклубом. — И не кружок, а целая студия! Потапова Галина Михайловна — руководитель. Между прочим, бывшая балерина! Постой-постой… Так ты это… записаться, что ли, хочешь? Игорек, одобряю! Молодец! А то у нас там одни женщины… Заодно невесту тебе подберем!

Сдвинув фуражку на затылок, Дорожкин наморщил нос:

— Нет. Давай без невесты как-нибудь. Да и вообще, ты мне справку дай — что, мол, такой-то такой-то занимается в танцевальном кружке, проявил себя… ну и так далее. Только чтобы все честь по чести — исходящий, подпись, печать.

— Жаль… — искренне вздохнул Сергей. — Очень жаль, что не хочешь. А то бы…

— Ты справку дай!

— Да дам… И все-таки — зря ты. А вот, кстати, и руководитель — Галина Михайловна Потапова. Галина Михайловна, можно вас на минуточку?

— Так я как раз к вам!

— Это те Потаповы, что на Пролетарской живут?

— Ну да. Муж, Иван Савельевич, фронтовик, мотоцикл у него трофейный.

— Да знаю я Ивана Савельевича…

— Здравствуйте, — симпатичная моложавая женщина с короткой стрижкой вежливо поздоровалась с участковым. — Сергей Валентинович, разрешите мне проигрыватель на выходные взять? Надо вальсы подобрать для постановки, а у нас радиола сломалась. Хотела Максима Мезенцева, мальчишку соседского, попросить — он ремонтирует. Но экзамены у него — я и постеснялась. Уж попрошу после… Сергей Валентинович, я могу и расписку…

— Да не надо расписку, — завклубом махнул рукой. — Берите так. Только, боюсь, не дотащите — тяжеловат.

— А! Это вы про тот, что в красном уголке? Ничего, я два раза приду. Или попрошу на мотоцикле мужа.

— А давайте я вам помогу, — улыбнулся Дорожкин. — Я как раз при транспорте. Домчу вмиг!

— Было бы здорово! — Галина Михайловна отнекиваться не стала, обрадовалась и не скрывала этого. — Ой, как хорошо! Так идемте же…

— А это, между прочим, ваш клиент, Дорожкин Игорь… Пришел вот записаться к вам в студию.

— Ой, как славно! Нет, право же…

— Только ходить будет не часто, — охолонул балерину заведующий. — Прямо скажем, очень редко будет ходить.

Поймав осуждающий взгляд, Дорожкин виновато развел руками:

— Сами понимаете — служба.

— Ну, по пути и поговорите… А у меня — отчет!

Махнув рукой, Сергей скрылся в коридорах, а участковый с преподавательницей танцев отправились в красный уголок.

Проигрыватель занимал три чемодана! Один — собственно проигрыватель, и два — динамики.

— Стерео! — похвасталась Галина Михайловна. — Первая модель! Я корпус возьму, а вы — динамики…

— Хорошо, хорошо… — подхватив зеленоватые чемоданчики-колонки, участковый зашагал следом за Потаповой. — Галина Михайловна, а что, мотоцикл-то у вас трофейный?

— Ну да. Надежный такой, правда, шумит сильно. На нем сейчас жилец наш ездит, дачник. Мельников Михаил Петрович, на редкость интеллигентный человек. Он гербариями увлекается, вот и ездит… Мотоцикл-то у нас хороший, где хочешь пройдет. Правда вот Михаил Петрович коляску помял — на камень наехал. Сам вмятину выправил, деньги давал — пять рублей — да мы не взяли. Не такая уж там и большая вмятина-то! Так, чуть-чуть…

— Так-так, — Дорожкин осторожно поставил динамики в коляску. — А когда помял-то?

— Да я уж и не помню. Да как поселился у нас, взял мотоцикл… так и помял. Но хороший человек — совестливый.

О мотоцикле Потаповых и дачнике участковый тут же доложил Алтуфьеву, тот как раз курил на лавочке у отделения.

— Мельников, говоришь? Ну-ну… — выбросив окурок в стоявшее возле скамейки ведерко, следователь довольно потянулся. — А я Столетова в розыск объявил, почтальона. Постой! — Владимир Андреевич насторожился, услыхав знакомую фамилию. — Мельников? Что-то я про него уже слышал… А! Ему письмо законное приходило. Между прочим — из Риги! Интересно, что там могло быть?

— Ну, мало ли кто кому пишет, — Дорожкин пожал плечами. — Может, по работе что…

— Может, и по работе, — согласно покивав, Владимир Андреевич встал и отправился к себе в кабинет. Уселся за стол, задумался… И снова закурил.

Шалькин — не убийца. Как и Хренков. Хренков отпущен, Шалькин… пусть еще посидит. Убийца — почтальон Столетов — в бегах. В розыске. Что еще? Вроде бы, кроме сбежавшего почтальона, никого больше искать не надо. Логично. Получается — так.

Тогда при чем тут архивы? Этот странный рижский запрос? В Риге — сообщник Столетова? Хм… Вовсе не обязательно. Может быть, просто хороший знакомый, друг… И все же дачник Мельников как-то связан с Ригой…

— Владимир Андреевич, — в кабинет заглянула паспортистка Верочка. — Узнала я про вашего Мельникова. Прописан в Ленинграде. Там же и работает — в Невском райкоме партии.

— Ого!

— Инструктором.

— Хм… Ну, инструктор — не секретарь!

Алтуфьев с облегчением выдохнул. Не то чтобы он всерьез подозревал Мельникова — тут-то как раз просто совпадения… Однако вдруг совпадения эти — не просто так! Да и не совпадения это вовсе.

«Эх, Владимир Андреевич, не слишком ли подозрительным ты в последнее время стал? Видать, плохо изучал решения двадцатого съезда «О культе личности».

* * *

Вчера Женька заходила в «Лентагиз» за цветными карандашами — оформить заветную толстую тетрадь, какая имеется почти у каждой девчонки. В тетрадку эту записываются красивые стихи (в первую очередь о любви), песни, даже какие-то свои мысли. Еще можно вырезать из старых журналов и открыток какие-нибудь красивые картинки, приклеить аккуратно… И вот еще недавно появилось новое поветрие — анкеты. Все, кто их заполняет, — даже мальчишки! — должны ответить на разные вопросы — и на простые, и на сложные. Например — «Какие стихи тебе нравятся?» Или — «Что такое любовь»? Интересно, что Максим ответит? Или вообще откажется заполнять, скажет — детство какое-то.

Да нет же! Не скажет. Не должен…

Купив карандаши, Женька встретила на крыльце Татьяну Петровну Матвееву, ответственную за школьный музей, и та спросила про Епифанову Зою. Мол, заходила ли к ней Женя, подобрали ли музыку?

Женя, конечно же, не заходила… Просто некогда было… с такими-то делами! Не заходила, но обещала завтра же зайти. Сразу после практики на учхозе.

Вечером Женька заглянула к Мезенцевым. Успела вовремя, как раз начался дождь. Дома были все, как раз сели ужинать.

— Здрасьте, тетя Вера.

— Ой, Женечка! Вымокла-то вся. Давай-ка с нами ужинать.

— Да я…

— Садись-садись, ничего не знаем! — подружка-одноклассница Катя тут же поставила на стол еще одну тарелку, Максим бросился за стулом, принес, поклонился шутливо:

— Прошу вас, Ваше величество!

Тетя Вера положила гостье кусок жареной в омлете форели, прямо со сковороды:

— Угощайся, Женечка! Максим утром на рыбалку ходил. Ой, давай мы тебе Катин халатик дадим!

— Не-не-не! Не так уж я и промокла.

Женька опустила глаза. «Ага, на рыбалку у него есть время ходить! Ла-адно»…

— А я завтра к Зое Епифановой иду, — придвинув стул, как бы между прочим сообщила Женька. — Часиков в пять. Для выставки музыку подбирать будем.

— Так каникулы же! — тетя Вера и дома выглядела очень красивой и нарядной — стройная, с аккуратно прибранными темными волосами. Легкая длинная юбка, модная синяя блузка — явно из «Работницы» выкройка — в такой можно и в клуб! А Макс на мать похож, очень даже! А вот Катька — нет, светленькая, верно, в отца.

— Так мы осенью хотим, в сентябре уже… — Женя улыбнулась — Вкусная рыбка, спасибо. Так я хотела попросить… Там, у Зои, радиола старая, какая-то лампа не горит. Максим, ты бы посмотрел?

— Конечно, посмотрю, — со всей серьезностью обещал юноша. — Экое дело! Только завтра вряд ли — попросили в клубе на танцах подежурить. Давай в воскресенье, в любое время могу. А завтра ты во сколько к Зое?

— В пять.

— Ага… — Максим задумался. — Может, и завтра забегу, но точно не обещаю.

Вот так вот! Ну и пусть…

Назавтра, явившись с практики, Женька перекусила, переоделась и где-то полпятого вышла из дома.

На углу, напротив дома тети Нюры Курочкиной, опекунши Зои, стоял мотоцикл с коляской, похожий на тот, что был у Потаповых, и на котором сейчас ездил дачник Михаил Петрович.

Женька удивилась: и кто это, интересно, к тете Нюре приехал? Хотя та еще и с работы-то не пришла. Впрочем, может, и не к Курочкиной, может, в соседний дом…

Как назло, дождик начал накрапывать… Вот только что солнце сияло — и на тебе, застучали по кровлям тяжелые капли! Так иногда случается…

* * *

Алтуфьев целый день маялся, непрестанно курил и ждал звонка из Таллина, наверное, даже не затем, чтобы что-то прояснить, а просто еще раз услышать голос любимой женщины, ее дыхание… Ах, Марта, Марта…

Договаривались на сегодня-завтра.

Так и промаялся Владимир Андреевич почти до самого вечера. И только уже на излете рабочего дня наконец-то прозвенел звонок. Алтуфьев как раз вышел на улицу покурить — в кабинете уж больно стало жарко. Вышел — и тут же начался дождь!

Зато…

Услыхав через открытое окно длинную телефонную трель — междугороднюю! — Альтуфев рысью бросился к аппарату, споткнулся, едва не растянувшись в коридоре во весь рост.

— Таллин?! Да-да — Тянск! Отделение… Да, я… Марта! Ну, здравствуй… Как ты? Как вообще дела?..

Мария Балдене, так звали секретаря из отделения милиции на улице Дзирнаву в городе Риге. Уже не молодая… Надавили — призналась. Это она отправила «левый» запрос. По просьбе хорошего знакомого и даже, можно сказать, друга из Ленинграда. Между прочим, профессора. Он не так просто спрашивал, а для своей работы — сказал, что через милицию быстрее, а у него диссертация «горит».

Познакомились год назад в Ялте. Случайно. Зовут Михаил Петрович Мельников.

Мельников!

Вальяжный такой, представительный, сразу видно — интеллигент. Фото? Да, фотографировались, и много, но все — на его фотоаппарат, кажется, ФЭД или «Лейка», правда, снимков нет, потому что пленка случайно засветилась. Ах, какая жалость! Об этом Мельников потом написал в письме, дико извинялся… А сейчас вот попросил об одном одолжении…

Всю корреспонденцию Балдене отправляла с Рижского главпочтамта, так просил Мельников, поскольку, по его словам, был женат, а жена — ревнивая, стерва.

Рига, главпочтамт…

Проследить заказное отправление на почте было нетрудно.

Рига, главпочтамт. Отправитель — Балдене М. Я. Получатель — Озерск, почтовое отделение, до востребования, Мельникову М. П.

Так вот оно что! Кроме почтальона Столетова еще и гражданин Мельников интересовался озерским архивом периода войны! И мотоцикл в его распоряжении, немецкий БМВ! И оружие — пистолет-пулемет МР-38 или МР-40, без разницы.

Ну гад! Не вышло с нападением, так решил действовать в обход, через добрую знакомую в Риге. Еще бы, в отделении милиции работает, грех не использовать! Нечего сказать, хорош гусь! Ай да партийный инструктор!

Надо его брать! И срочно.

Черт… постановление, виза прокурора… Долго! Еще и этот, не дай боже, сбежит!

Тогда поначалу приземлить в камеру по мелкому хулиганству — выражался грубой нецензурной бранью в общественном месте, на площади! Или прямо в отделении милиции! Сотрудники и проходившие мимо граждане охотно подтвердят. Липа, зато быстро! А потом и с арестом выйти можно. Если это тот, кто стрелял в грузовик, то он ни перед чем не остановится. Волк матерый — надо брать!

* * *

Женька открыла калитку и прислушалась. Показалось, будто там, в доме, кто-то вскрикнул… А потом послышался какой-то шум…

Во двор выбежал… Мельников! Немножко взъерошенный, без шляпы… с какой-то серой папкой в руках.

— Михаил Петрович, здрасьте!

— Что? Кто? А, Женечка! Счастье мое…

Вообще дачник выглядел как-то растерянно: щеки раскраснелись, глаза радостно блестели…

— А я как раз к Зое…

— Ой, не надо вам к Зое! Там… нет ее… нет… Давайте-ка со мной… я как раз в поля… там такие цветы, знаете, такие… фиалки, анютины глазки, колокольчики, лютики…

— Так дождь же!

— Дождь? Так он же кончается… вон синь какая… Солнышко!

— Ну…

— Даже и слышать не хочу никаких возражений! Я ведь завтра уезжаю, а вас так никуда и не свозил!

С обычной милой улыбкой Мельников схватил девушку за руку и потащил к мотоциклу. Вроде бы в шутку, со смешком — но попробуй вырвись. Да Женька и не пыталась… Раз уж человек завтра уезжает… А к Зое можно будет зайти и завтра! Как раз воскресенье — на практику не надо! Тем более и Макса что-то не видать. А завтра он будет точно! А если сегодня придет? А вот и пускай себе! Эх, надо было Зою предупредить насчет радиолы. Да теперь уж чего…

Теперь уж действительно было поздно метаться: грохоча двигателем, трофейный мотоцикл свернул с шоссе на полевую дорогу и лихо запрыгал по ухабам. Так что у Женьки зуб на зуб не попадал! Вот это лихо!

* * *

Максим чуть припозднился — только проводил бешено мчащийся мотоцикл удивленным взглядом.

Мельников, дачник… А в коляске, похоже, Женька! Ну да, она — в синем своем платье. И куда они так спешат? Ладно… Звали-то к Зое…

Входная дверь оказалась распахнута настежь.

Максим покачал головой и негромко позвал:

— Эй, есть кто дома? Есть кто-нибудь, спрашиваю!

Вроде что-то послышалось. То ли зов, то ли стон… Неуверенный такой, слабый…

Пожав плечами, молодой человек вошел в горницу.

Зоя лежала на боку, у печки, бледная и, кажется, уже неживая. Волосы были в крови, лужа крови растеклась и по полу, возле головы девушки.

— Зоя! — Максим с порога бросился на колени, припал ухом к груди… пощупал на запястье пульс… И снова услышал стон. Закрытые веки Зои чуть дрогнули. Жива!

— Эй! Кто-нибудь! — что есть мочи заорал юноша, выскакивая на крыльцо.

Мимо проезжал на велике Алекс Кошкин — он тут где-то неподалеку и жил. Посмотрел удивленно, тормознул:

— Ты что орешь?

— Зоя! Зою убили! Почти…

— Так убили или «почти»?

— «Скорую» нужно, умник! И милицию!

Алекс сообразил быстро — тут же вскочил в седло и закрутил педали. Лишь обернулся на ходу:

— Я в библиотеку, там телефон!

Ну да, ближайший аппарат как раз там! Лишь бы только не закрыто было. Хотя там и площадь рядом — автостанция…

Макс вновь бросился дом:

— Зоя! Как ты?

Никакого ответа… Но дыхание все же есть, да… Забинтовать ей голову! Где тут аптечка-то? Да хоть вот марлей…

— А давайте-ка лучше мы, молодой человек.

Медики приехали быстро — пожилой фельдшер и молоденькая медсестричка. Оба действовали сноровисто и умело: аккуратно приподняли раненую, перевязали.

Максим дернулся:

— Она же выживет? Да?

— В больницу к себе заберем… — фельдшер обернулся. — Хорошо еще — вовремя. Ты бы позвал шофера — пусть носилки тащит.

В дверь уже заглядывал Алекс. Любопытный…

— Я скажу!

— А где милиция? — уже на улице Макс придержал Кошкина за плечо.

— На выезде где-то… Но участковый — обещали — сейчас будет. Да вон он едет уже!

И впрямь — новенький мотоцикл как раз поворачивал с Советской. За рулем сидел участковый в форме, в коляске — тот самый следователь, что не так давно беседовал с Максом.

Пока они тут разберутся, пока то да се…

А Женька, значит, с Мельниковым уехала… Что же, к Зое она не заглянула? Или…

— Алекс! Ты Колесникову на мотоцикле не видел?

— На мотоцикле? А, в коляске сидела. Вроде она. Мчались — аж собаки залаяли. На полевку свернули.

— На полевку? Ага… Ты милиции расскажи все!

Максим уже знал, что делать. На углу, у колодца, остановился сине-белый колхозный автобус. Шофер Котька Хренков, открыв капот, заливал в радиатор воду.

— Костя! — взмолился Макс. — Там Женька Колесникова! Ее увезли… Надо догнать… Скорее!

— Да кто увез-то?

— По пути расскажу! Быстрее! А то плохо кончится!

Максим знал, что Хренков не откажет. Константин слыл парнем авантюрным, а за дочку завгара Женьку горло перегрызет любому!

— Залезай!

Захлопнув капот, Костя прыгнул в кабину. Мезенцев едва успел заскочить.

Свернув на Пролетарскую, бело-синий нарядный КАВЗ покатил, поднимая пыль и быстро набирая скорость.

— Тут на полевку… Проедем?

— А то! — перекладывая руль, усмехнулся водитель. — Полевку проедем, по лесной — там поглядим…

— Скорее, Костя, скорее! Вон они!

Впереди, в туче дорожной пыли, показался мотоцикл с коляской.

— На старый зимник свернули, — включив пониженную, Хренков покачал головой. — Там и на мотоцикле — вряд ли. Болотина!

— Скорее!

Рыча двигателем, автобус выскочил на лесную дорогу, скорее даже гать. У большой коричневой лужи виднелся брошенный мотоцикл…

— В лесу скрылись. Теперь наищемся! — выпрыгнув из автобуса, Костя прислушался. — О! Еще один мотоцикл. Похоже, милиция. Ну что, Макс? Пошли поищем… Тут тропка одна есть… охотничья…

* * *

Женька уже поняла, кто такой Мельников. От былого добродушного дачника не осталось и следа! Злобный и сильный монстр быстро связал девушке руки и теперь тащил за собой по лесной тропе. Колючие ветки больно хлестали по голым ногам и по лицу, красивое синее платье порвалось…

— Отпустите! Зачем я вам?

— Узнаешь… Еще раз пикнешь — придушу!

Где-то позади послышался шум мотора… Машина! Женька закусила губу. Неужели — за ней?

— А вот не найдете, господа хорошие! — с недоброй улыбкой Мельников свернул с тропы, казалось, в самую непроходимую чащу, подогнав девчонку хорошим ударом в печень. Женька всхлипнула.

— Иди!

— Тут же болото!

— За мной, след в след. Иначе сгинешь!

Они пошли по колено в бурой болотной жиже. Под ногами предательски покачивалась старая гать… Впереди — не так и далеко — виднелся островок, выперший средь болота холмик, поросший чахлым кустарником.

Туда они и вышли.

Женька обернулась, глянула на росшую на самом краю болота березу.

— Стоять!

Мельников нагнулся. Что-то лязгнуло — распахнулся замаскированный люк! Бункер!

— Милости прошу, душа моя.

У Женьки душа давно уже ушла в пятки. И тем не менее девушка старательно гнала от себя страх, пыталась рассуждать. Если Мельников ее сюда притащил, значит, она ему зачем-то нужна. Зачем?

— Заходи, говорю!

Получив грубый пинок, девчонка кубарем скатилась вниз по гнилым ступенькам. Хорошо, ничего не сломала.

Мельников закрыл люк. Тускло вспыхнул фонарь.

— Ой!

Женька ахнула, увидев лежащее в углу тело. Мертвое… какое же еще… Господи, да это же…

— Вижу — узнала, — обернувшись, осклабился дачник.

Девушка опустила голову: «Почтальон. Дядя Слава Столетов… За что он его?»

Бункер оказался небольшим. Метра два на три. Стол, нары в углу, какие-то ящики, полки… Автоматы! Настоящие, немецкие, какие показывали в кино… Прорезиненный плащ, пара фашистских «рогатых» шлемов, мотоциклетные очки-консервы… А это что? Похоже на гранаты! Ну да — гранаты и есть. Длинные, как колотушки. Целый ящик!

— Ну! — рывком подняв пленницу, Мельников усадил ее на нары. — Давай рассказывай!

— Что рассказывать?

— Все, что записано у тебя в тетрадке!

В тетрадке… Так он знает про тетрадь? Откуда? Ах да, он же заходил в комнату, а тетрадка лежала на столе. Вполне мог прочесть! Ах, дура, дурочка… Вот уж точно — Горемыка!

— И постарайся, девочка, чтобы я тебе поверил. От этого будет зависеть — останешься ты жить или нет.

Мельников говорил глухо и зло. Женька ему не верила. Уж, конечно, он не оставит ее в живых, зачем ему лишний свидетель? А даже если и не убьет сразу, то просто оставит здесь, в бункере, про который ни одна собака не знает! Сиди и помирай.

Женька начала рассказывать… Про почтальона, про Крокотова…

— Про милицию давай, — перебил дачник — Вспоминай, что ты там наболтала?

— Да я там и не была! — пленница вскинула глаза и вдруг осеклась. — Мне трудно так вспомнить. Вот если бы бумага, карандаш…

— А! — глухо расхохотался бандит. — Привыкла все в тетрадку записывать! Знаем-знаем… Ну, бумагу я тебе, положим, найду. А вот карандаш…

— Да вон же они — в ящике! — девушка показала рукой и робко спросила: — А можно я к столу сяду?

— Давай… В каком ящике?

— Вон, внизу…

Мельников нагнулся, подслеповато щурясь…

Метнувшись от стола, Женька схватила с полки гранату и изо всех сил треснула негодяя по затылку!

Треснула — и со всех ног бросилась прочь! Прочь из бункера, с этого проклятого островка…

Болото… Невидимая зыбкая гать… На ту березу держать, на березу… Определив направление, девушка осторожно ступила в воду, сделала шаг, другой, дошла почти до конца… и провалилась в трясину. Словно кто-то ухватил за ноги и потянул на самое дно!

— Сейчас койвальскую дорогу проверим… — обернувшись, подмигнул Костя. — Потом зимник на Возгрино. Еще старые вырубки…

— А куда отсюда можно выбраться? — Макс напряженно прислушался… Нет, вроде все тихо, только птицы щебечут в кустах, да стучит где-то невдалеке дятел.

— Да много куда можно. И к заброшенным деревням, и к шоссе на Архангельск, и к железной дороге — много куда. Эх, что же она не кричит-то?

— Так она же не знает, что мы следом-то.

— Это верно…

Бросив бесполезный мотоцикл, Алтуфьев с Дорожкиным быстро зашагали пешком.

— Интере-е-сно, — следователь бегло осмотрел знакомый сине-белый КАВЗ. — Автобус-то здесь что делает?

— Котька Хренков сильно Женькиного отца уважает. Заметил что-то — и вот… Не одни мы тут!

— Ну да, ну да…

— Вот тут они в лес свернули, — участковый присмотрелся к кустам. — Смято все… А вон и следы!

— Сапоги… размер примерно сорок три — сорок четыре, — присев на корточки, определил следователь. И девичьи туфельки. Каблук низкий, размер… тридцать шестой, что ли. Ну, пошли. Хотя…

Алтуфьев свернул к мотоциклу, тому самому…

— А вот и вмятина… Теперь понятно, кто это.

Усмехнувшись, Владимир Андреевич оборвал провода системы зажигания и выбросил в кусты.

— На всякий случай. Вот теперь — ходу!

Лес казался непроходимым, опасным. Шевелили колючими лапами ели, высоченные сосны царапали вершинами небо, били прямо в лицо ветви осин, густой подлесок пах какой-то непонятной гнилью. Сумрачно, неуютно кругом. Вот так сойдешь с тропы — и не выйдешь.

— Они, верно, к болоту пошли, — на ходу предположил младший лейтенант. — Если Мельников старые гати знает — беда! Можем упустить… Интересно, девчонка-то ему зачем?

— Да ни за чем. — Владимир Андреевич старательно отводил хлеставшие по глазам ветки и жалел, что не прихватил сапоги. Ну кто же знал! Пришлось в чем есть — в белой рубашке, в туфлях… Пижон…

— Думаю, он просто хотел, чтобы о Зое раньше времени не узнали, — продолжил Алтуфьев. — Женю-то он еще во дворе перехватил. Посадил в коляску, увез. А избавиться по пути не вышло.

— По пути-то не вышло… — грустно вздохнул участковый. — Вот ведь гадина!

— А может, Мельников от нее что-то узнать хочет, — следователь задумался. — Недаром же гербарий собирать зазывал. О чем-то таком прознал или догадался. Сам знаешь, девчонки поболтать любят.

— Да уж. Ну, будем надеяться… Слышишь! Вроде кричит кто-то?

Оба застыли, прислушались…

* * *

Озерск — городок маленький, по сути, просто большая деревня, где главный работодатель — колхоз. И лес — вот он, рядом. Все жители сызмальства по грибы, по ягоды шастали, да и так — в походы. Слава богу, Женька Колесникова вовсе не была изнеженным городским ребенком — деревенская, не какая-нибудь там фифа!

Как справиться с болотом, знала. Ни в коем случае не паниковать, просто упасть грудью… Вот так — плюх! Только брызги грязные по сторонам полетели!

А теперь — грести под себя! Энергично работать руками, точно «по-собачьи» плывешь.

Под себя все, под себя… Ряску, ветки, листья какие-то, что-то холодное, скользкое… Змея?! Нет, ящерица… Ящерица?! Так вон уже — берег! Береза, трава…

— Стой! Стрелять буду! — сзади послышался крик и сразу за ним — автоматная очередь!

Выстрелы услыхали все. И Максим с Котькой Хренковым, и следователь с участковым. Между ними и было-то, наверное, метров сто. Но — лес кругом! И в десяти-то шагах друг друга не видно.

— А вот и автомат проявился, — усмехнулся Алтуфьев.

Дорожкин тоже сообразил:

— Архивная машина! Так это точно Мельников был. И как же мы этого гада раньше не раскусили?

— Табельный при тебе? — поинтересовался Владимир Андреевич.

Участковый махнул рукой:

— Какое там…

— Ладно. Пойдем-ка пока на звук, а там сообразим. Только осторожненько.

То же самое решили и Хренков с Максом.

* * *

Ага, будет она стоять, как же! Накось, выкуси!

Увидев, как пули отщепили ошметки от старой березы, Женька ничуть не испугалась. Автоматные очереди — это было где-то там, в кино про войну. Впрочем, все же девушка состорожничала — сразу на ноги не встала, поползла к можжевельнику и уже только там поднялась и кинулась в чащу.

Бежала куда глаза глядят, лишь бы прочь от этого чертова болота, от бункера, от дачника Мельникова, вдруг оказавшегося матерым бандитом! Хотя… не-ет, не бандит он, а гораздо хуже — фашистский недобиток, наймит, шпион! От такого пощады ждать нечего.

Ноги сами собой вынесли девушку на лесную тропу — по ней и бежать было легче…

…Как, впрочем, и Мельникову. Снова затрещала очередь! Просвистели — казалось, прямо над головой — пули…

Женька выглядела сейчас как болотная кикимора — грязная, мокрая, вся в тине! Бежала… бежала… насколько хватало дыхания… как могла…

Кругом посветлело. Впереди, за кустами, что-то блеснуло. Что-то большое, синее… белое… Автобус! Автобус! Значит, там — свои!

Женька прибавила ходу, рванула из последних сил, словно спортсмен перед финишной ленточкой…

— По-мо-ги-те-е-е!

Никто не откликнулся, не выбежал навстречу.

— Сто-ой!

Что же, там нет никого?

Рванув дверцу, Женька запрыгнула в кабину… В замке зажигания торчал оставленный ключ!

Что ж, думать тут нечего…

Только заведись, миленький… Только заведись! Ну!

Двигатель схватился с полоборота! Врубив заднюю скорость, Женька поддала газку…

…Из лесу выбежал Мельников, вскинул автомат… Лобовое стекло разлетелось вдребезги!

Женька пригнулась, упрямо сжала губы, не обращая внимания на израненные осколками руки…

Бодро сдав назад, автобус развернулся на поле и, набирая скорость, покатил по грунтовке — прочь!

Вторая передача… Третья… Четвертая…

Позади вновь затарахтела очередь… Да куда там теперь! Стреляй!

— Да чтоб тебя! — злобно выругавшись, Мельников отстегнул опустевший магазин.

Тут-то и взяли гада!

Алтуфьев с Дорожкиным выскочили из кустов разом. Навалились, словно хищники на дичь…

А с другого конца опушки уже бежали Максим с Котькой Хренковым. Константин на бегу таращил глаза и ругался:

— Автобус-то мой где? Куда дели, сволочи?!

Эпилог

Озерск,

начало июля 1963 г.

— Ну не смотри ты так. Не смотри! — Женька обиженно поджала губы.

— Да я и не смотрю, — Максим опустил глаза. — Вообще, здорово тебе досталось.

И вправду — здорово. Женька нынче выглядела словно раненый красный командир из знаменитой песни про Щорса — «голова обвязана, кровь на рукаве»… И руки в бинтах, и лоб, еще и щеки залеплены пластырем. Ладно — порезы, так еще и ребро сломано! Такие вот дела, хорошо хоть живая осталась.

— Ну, говори, говори же! — девушка вскочила с дивана. — Что тебе следователь рассказал?

— Да то же, что и тебе.

— Мне-то он особенно ничего не рассказывал. Улыбался только. Сказал, что я молодец… и что это… осторожнее надо.

— Ну, это все знают, что ты молодец. Надо же, гада фашистского гранатой по башке саданула!

— Издеваешься?

— Вовсе нет!

— Сейчас вот как тресну линейкой!

— Только не логарифмической! Она уж больно тяжелая… Ладно-ладно, — Макс шутливо поднял руки. — Сдаюсь! Рассказываю как на духу. Только предупреждаю — кое-о чем я сам догадался… предположил даже.

— Ну, не тяни!

— Итак, начнем с главных. Почтальон Столетов — на самом деле никакой не Столетов, как и Мельников — никакой не Мельников.

— Само собой! — скривилась девчонка. — Макс! Ты меня за дурочку держишь?

— Короче, так…

Почтальон Столетов появился в Озерске не просто так. Во время войны он какое-то время, недолго, был в партизанском отряде и одновременно находился на связи у немцев. Курировал его Мельников, тайный агент абвера, а чуть позже — гестапо, а нынче — секретарь одного из ленинградских райкомов. Виделись они раза три от силы, в основном Столетов оставлял сообщения в условленном месте.

Обоих сильно взволновало известие об укрупнении районов и передаче всех архивных дел в Тянск. При передаче могло что-то и всплыть — запросто, — вот оба и решили перестраховаться, кое-что подчистить. Решили — независимо друг от друга.

Мельников к этому времени полностью изменил внешность — отрастил бородку, округлел, вообще стал очень вальяжным и представительным. Столетов его не узнал, а вот Мельников опознал Столетова чисто случайно — по характерному жесту. Любил почтальон этак по-гусарски покрутить усы!

И в Дом пионеров, и в старую школу забирался именно почтальон, он же потом подставил Макса. Лиду Кирпонос убил тоже он — случайно… Заглянул в старую школу, а там Лида разбирала документы — учетные дела абвера… Столетов испугался, запаниковал. Оглушил ее, изнасиловал — любил женский пол, похотливец чертов. Потом добил свою жертву. Притащил в дымину пьяного конюха Шалькина, вложил ему в руку статуэтку, которой убивал Лиду.

Далее, чтобы запутать следствие, Столетов подбросил часы убитой девушки Хренкову. Именно Столетов случайно увидел на берегу озера Максима и Лиду. Как они целовались, фотографировались… А потом, уже паникуя, решил использовать еще и это.

Тракторист Семен Крокотов во время войны был в партизанском отряде и помнил, что кое-кто подозревал Столетова в предательстве. Правда, тогда ничего не доказали…

Встретив в Озерске нового почтальона, Крокотов узнал его и не на шутку насторожился, решил за ним последить, а впоследствии — шантажировать, требуя крупную сумму денег. Столетов избавился от него, спрятав труп за учхозом и сымитировав внезапный отъезд Крокотова.

И вот тут на арене появляется Мельников. У него имелось оружие и патроны, бункер на острове и — в личном распоряжении — мотоцикл. Кража в архиве и обстрел грузовика с документами — его рук дело. Правда, к успеху преступный замысел это не привело.

Когда он открылся Столетову и вступил с ним в сговор — бог весть, но для почтальона это кончилось плохо. Мельников его убил. Как убил бы и Зою, вернее, хотел убить, но очень уж торопился — именно Зоя нашла ту самую заветную папку. Вернее, ей ее дали — переводить.

— Надо к Зое сходить в больницу… — выслушав, тихо промолвила Женя. — Говорят, она уже пришла в себя. Это ведь из-за меня ее! Из-за моей дурости, из-за тетрадки этой чертовой…

Девушка закрыла лицо руками и разрыдалась…

— Ну, тихо ты, тихо… Да хватит уже реветь, — как мог, успокаивал ее Макс. — Я тоже теперь буду терзаться — почему этот твой детский сад с тетрадкой не пресек! Да нет же. Мельников — опытный, матерый враг. Умный и хитрый. Неужели ты думаешь, он не вышел бы на Зою?

— Все равно тут и моя вина есть.

— Знаешь, Мельников ведь не все рассказал. Так, кое-что, что уже и без него ясно. А следователь тебя назвал молодцом! Зря, что ли?

* * *

Купив бутылку кефира и полбуханки ситника, Алтуфьев направился к дому. Небо еще с утра затянули серые косматые тучи, к вечеру разродившиеся дождем. Хотя, с другой-то стороны, дождь — это и неплохо, не все же жара!

Под стать погоде было и настроение — двойственное, если можно так сказать. С одной стороны, он все же закончил важное дело, невиновного Шалькина выпустил… А с другой — еще предстояло давать объяснения в местном отделе КГБ — дело-то вон каким заковыристым оказалось! Конечно, нынче не старые времена, и КГБ не МГБ — труба пониже и дым пожиже. Но все-таки…

Так и кажется, сейчас подойдут парни в штатском, махнут перед носом корочками: «Алтуфьев Владимир Андреевич? Пройдемте!».

Ух, наконец-то — подъезд… Завтра надо бы в Озерск, кое-что закончить. Да и Ревякин, опять же, за сессию проставляется…

— Алтуфьев Владимир Андреевич?

Черт! Это еще кто?..

— Да, я.

— Вам телеграмма, срочная. Вот тут распишитесь.

Почтальон…

— Спасибо большое. А где телеграмма-то?

— А вот, пожалуйста.

Алтуфьев тут же, на площадке, и прочитал, немного волнуясь… Оттаял, улыбнулся во весь рот и перечитал еще раз, смакуя: «Завтра буду вечерним автобусом Ленинграде. Тчк. Марта».

Content

Андрей Посняков
Тайна синих озер

Пролог Окрестности Озерска, октябрь 1943 г.

Глава 1 деревня Койвола — Озерск, май 1963 г.

Глава 2 Озерск и окрестности, май-июнь 1963 г.

Глава 3 Озерск, начало июня 1963 г.

Глава 4 Озерск, начало июня 1963 г.

Глава 5 Озерск, начало июня 1963 г.

Глава 6 Озерск, середина июня 1963 г.

Глава 7 Озерск, вторая половина июня 1963 г.

Глава 8 Озерск — Тянск, вторая половина июня 1963 г.

Глава 9 Тянск — Озерск, вторая половина июня 1963 г.

Глава 10 Озерск, конец июня 1963 г.

Эпилог Озерск, начало июля 1963 г.