Эдуард Сальманович Кульпин-Губайдуллин

Золотая Орда: Судьбы поколений

От автора

Непосредственным толчком к написанию книги было неожиданное для меня приглашение в узкий круг представителей общественности, обеспокоенных судьбой татарского народа. События последних 20 лет в нашей стране стремительно изменили жизнь всех ее обитателей. Самое главное — страна вышла из внутренней самоизоляции и была вовлечена в общемировой процесс глобализации, унификации, вестернизации, размывания и утраты национальной культурной идентичности всех, но более всего относительно малых народов. Процесс этот общемировой, имеющий для каждого отдельного народа свою специфику, но захватывающий всех общим мейнстримом.

Я попал в собрание, где были представлены и старейший маститый ученый, и директор издательства, и преуспевающий бизнесмен, и имам мечети, люди разных судеб, политических воззрений, представители разных социальных страт, идеологических убеждений. Все были обеспокоены процессом «размывания» национальной идентичности. Потеря любой культуры, любой идентичности, сохраняющей культуру, для будущего всего человечества — невосполнимая утрата, поскольку развитие возможно только в многообразии. Потеря своей — почти равнозначна личной трагедии. Но как быть, если есть объективные процессы, сопротивляться которым безрассудно, если неизбежны потери, избежать которых не удастся ни при каких обстоятельствах?

Думать. Что в этих условиях можно сохранить для себя, для мира, для будущего? И как действовать, чтобы сохранить бесценное прошлое? Как, если нельзя остановить течение необоримого мощного потока, изменить его направление?

Собирались мы несколько раз, обсуждая разные аспекты проблемы, выясняя, что возможно, а что в принципе, невозможно, что, как ни печально, нужно принять как неизбежное, и что можно и нужно делать «здесь и сейчас».

Для меня участие в деле «здесь и теперь» связывалось с максимой «без прошлого нет будущего» и следствиями из нее: если прошлое было великим, это его величие позволит потомкам пережить трудные времена настоящего и будущего. Мне таким великим прошлым представлялась уникальная цивилизация Золотой Орды. О ней я уже писал. Исследовать то, чем уже занимался, легче, чем осваивать новое. Но в данном случае сложность была в другом. Хотел бы я того или нет, нужно было тревожить «святое»: пересматривать стереотипы многих прошлых веков, стереотипы, лежащие не на уровне сознания, а подсознания. Оттого судьба первого исследования была отнюдь не безоблачной.

Монография «Золотая Орда. Проблемы генезиса российского государства» вышла в свет в 1998 г. Встречена она была неоднозначно. «Книжное обозрение» назвало книгу интеллектуальным бестселлером. А в Институте востоковедения на ежегодном конкурсе работ монография сначала была выдвинута на первое место, а потом беспрецедентно снята с конкурса голосованием: тремя из пятерых членов комиссии. В немногих рецензиях книге было отказано в научности: ее квалифицировали как эссе.

Но время идет. Второе издание было встречено спокойно. В 2007 вышло в свет третье издание «Золотой Орды». Для научной монографии третье прижизненное издание — редкость. Теперь нужно было писать новую книгу. А это могло вызвать ту же реакцию отторжения как метода исследования, так и его результатов, вплоть до — отлучения от исторической науки. Опасения не были напрасными. Рецензии коллег на новую книгу были от солидарности до неприятия. Так, один официальный рецензент писал: «Данная книга имеет отношение больше к экологии, физической географии, демографии, хотя и с историческими экскурсами». Он не согласен с тем, что сегодня востребованы нетрадиционные подходы, связанные с привлечением последних открытий в области климатологии, психологии, этнологии, с использованием фундаментальных закономерностей демографической динамики, миграций, эпидемий, почвообразования, городских агломераций, новые подходы, когда объектом анализа является не состояние по ограниченным параметрам, при котором все остальные параметры являются не более чем фоном, а многофакторные процессы: природные, демографические, психологические, социальные, экономические, ментальные, действующие в совокупности, как равноправные акторы эволюционного развития.

Я убежден, что надо осуществлять социоестественный анализ, объектом которого является триединство — природа-хозяйство-ментальность. Когда так смотришь на историю, то она становится занимательной, как детектив. Так я и писал первую книгу, и она же стала препятствием второй, поскольку не должна была повторять первую.

Чтобы написать новую книгу, нужно иметь либо много новых данных, либо — новый метод осмысления уже имеющихся. Никаких значительных открытий в истории Золотой Орды с момента написания прежней книги не было. И не случайно! Появление их было бы сенсацией. Не появилось ни новых письменных (нарративных) документов, ни открытий археологов. Следовательно, опираться можно было только на переосмысление известного. Ряд моих коллег в последние годы плодотворно занимались поисками математических методов в исследовании истории. В журнале «История и современность», где я являюсь главным редактором, выходили статьи этих авторов, рецензии на книги. Однако, несмотря на их несомненные успехи, воспользоваться их методами я не мог. Дело в том, что математические модели имеют ряд принципиальных недостатков, из которых главный состоит в том, что любая модель основывается на анализе ключевых процессов и отбрасывании остальных, а жизнь общества многогранна. Эту многогранность можно описать качественно, что и делают традиционно историки, но трудно изобразить количественно. Я искал путь иной, когда количественные методы не являются самоцелью, а дополняют традиционную описательность.

Социоестественная история (СЕИ), которой я занимаюсь — это история человека и природы. В природе минимальное время для процессов — век: минимум за век происходят переходы от одного режима климата к другому. Использование века как минимальной единицы измерения сопряженных процессов в природе и обществе в целом оказалось результативным для исследования истории цивилизаций. Поскольку в социоестественной истории речь идет об истории жизни народа — биологического и социального организма, то используемой единицей измерения времени может быть только смена поколений: в ходе смен поколений происходят генетические и ментальные (вспомним о вечной проблеме «отцов и детей») изменения в жизни людей. За единицу времени смены поколений, как у демографов, можно принять интервал между рождением отца и его первенца сына, матери и ее первой дочери. Ныне этот интервал составляет 20 лет, в древности и средневековье этот интервал был меньшим — 16–18 лет. Однако данный интервал времени несовместим с минимальным временем в природе — веком. Отсюда проблема: сколько смен поколений в жизни людей совместимы с изменениями в жизни природы? Поскольку проблема возникла в ходе конкретного исследования истории Золотой Орды, то естественно появился и ответ на вопрос, исходя из тюркских традиций: издревле каждый тюрк должен знать минимум семь поколений предков.

Что означает семь поколений с точки зрения СЕИ? Это время предела той информации, о которой прадед может сказать правнуку: «Мой прадед рассказывал мне то, что видел своими глазами». За пределом семи поколений нет возможности передачи прямой информации о жизни прошлых поколений, их представлений о мире и о себе. То есть семь поколений не только для тюрков, но и для всех — единица измерения жизни социума.

Так возникла идея просмотреть всю историю через призму смены семи поколений. Но откуда взять точку отсчета? Какой народ и с какого времени задал ритм исторического развития всех народов Восточной Европы? Начал считать для разных народов, с разных точек отсчета. Оказывалось, что народ этот — татары, а точка отсчета — нашествие на Русь Батыя. Это настолько не укладывалось в привычные представления, что казалось просто невероятным.

Эдуард Кульпин-Губайдуллин,

Москва

Мистика цифр

Деление истории России на семипоколенные циклы, начиная с монгольского нашествия, дает такой результат.

Первый цикл жизни народов Восточной Европы после монгольского нашествия завершается Смутой — Гражданской войной в Золотой Орде — Великой Замятней, как она именуется в русских летописях (1360).

Второй — концом татаро-монгольского ига на Руси и созданием Московского государства (1483).

Третий — снова Смутой (1606).

Четвертый — завершением петровских реформ (1732) и окончательным созданием Российской империи.

Пятый — преддверием Великих реформ (1862) — своеобразный аналог Смуты для своего времени.

Шестой — становлением социальной системы, параметры которой еще не совсем определены (2002).

На время абстрагируемся от странного «выпадания» из цикличности столь значительных процессов и событий начала XX века, как революций, реформ Столыпина, Гражданской войны, и попробуем осмыслить результат. Что перед нами: простой набор цифр, случайно совпавший с переломными моментами истории, или внешнее отражение эволюции самоорганизующейся системы?

Мы видим, что социоприродный организм — население и территория его проживания — через каждые семь поколений проходит через два рода (типа) состояния: либо бифуркационные, либо — относительной социально-экологической стабильности. Последняя каждый раз достигается в принципиально отличной от предыдущей форме социально-политической организации. Золотая Орда — не Московское царство, а оно — не вестернизированная Российская империя, а империя — не Советский Союз, а СССР — не постсоветское пространство. И все-таки в этом есть что-то общее? Есть. Интересующиеся смогут прочесть в моей статье «Восточный ритм русской истории (общественные науки и современность». 2008, № 6, с. 60–73). А пока попробуем ответить на другой вопрос: является ли такая последовательность доказательством того, что упомянутый организм в ментальном плане является не славянским, не русским, но славяно-тюркским развивающимся суперэтносом?

Для проверки нужно изменить точку отсчета, приняв такую, которая явно не имеет отношения к тюркскому истоку. Например, от начала Киевской Руси (882). От 882 года семипоколенные циклы дают следующий ряд цифр: 882–1005–1128–1251–1374–1497–1620–1746–1876–2016. В их череде можно найти какой-то смысл, но ясно, что в сравнении с началом отсчета от Батыева нашествия, все даты, кроме одной (1497 — принятие Судебника), событийно крайне невыразительны. Да и возникла ли Киевская Русь сразу как единый социоприродный организм?

До крещения Руси народ для элиты — варяжско-славянской княжеской дружины — был просто завоеванным населением, которое без всяких правил можно было насиловать, а народ считал естественным убийство князя. (Вспомним летописную историю князя Игоря!). Киев и через сто лет после «приглашения» варягов для Святослава не был центром обитания своего народа, а лишь источником экспортных товаров: меха, меда, воска и рабов, поставщиком которых для элиты было завоеванное население Руси (см. напр. Пушкарев С.Г. Обзор русской истории. М.: Наука, 1991, с. 23).

Лишь спустя век после основания Киевской Руси элита пришла к мысли иметь общие с народом представления о мире и о себе и осуществила насильственное крещение народа. С этого момента процесс формирования восточнославянского социума как единого организма можно считать начавшимся.

От принятия христианства, в отличие от основания Киевской Руси, мы имеем другой ряд цифр: 989–1112–1235–1358–1481–1604–1730–1860–2000. С XIII века даты настолько точно совпадают с аналогичными при отсчете от монгольского нашествия и также точно указывают на основные переломные моменты истории, что возникает вопрос: что же было определяющим для России? Наследие европейской идентичности, воплотившейся в христианстве? Или наследие Востока, слившееся с традициями ортодоксального христианства?

Обратимся к тому, что нам известно в истории об этапах утверждения христианского мировосприятия в русском обществе. За количественный индикатор процесса примем динамику роста монашества — людей, посвятивших себя служению Богу. Но поскольку статистика числа монахов отсутствует, используем косвенный показатель — рост числа монастырей.

В.О. Ключевский писал: «В первые два века христианской жизни Руси мы встречаем наибольшее количество монастырей в центральной полосе тогдашней Русской земли по среднему и верхнему Днепру, по Ловати и Волхову, где наиболее сгущено было русское население… Из 70 монастырей, известных до конца XII в., на эту полосу приходится до 50… Почти все эти монастыри ютятся внутри городов или жмутся к стенам, не уходя от них далеко в степную или лесную глушь… Но с XIV в. замечаем важную перемену в способе распространения монастырей, и именно на севере. Доселе… редко появлялась пустынь — монастырек, возникавший вдали от городов, в пустынной, незаселенной местности, обыкновенно среди глухого леса. В первые века нашей христианской жизни пустынножительство развивалось у нас очень туго; пустынная обитель мелькает редким, случайным явлением среди городских и подгородных монастырей. Более чем из 100 монастырей, приведенных в известность до конца XIII в., таких пустынек не насчитаем и десятка, да и из тех большинство приходится именно на XIII в. Зато с XIV в. движение в лесную пустыню развивается среди северного русского монашества быстро и сильно: пустынные монастыри, возникшие в этом веке, числом сравнялись с новыми городскими (42 и 42), в XV в. превзошли их более чем вдвое (57 и 27), в XVI в. — в 1,5 раза (51 и 35) [Ключевский, 1988, Соч. Т. 2., с. 231–234].

Следовательно, до монгольского нашествия христианизация лишь слегка затронула русских, почти исключительно горожан, составлявших в то время не более 0,5% всего населения Руси. Лишь в эпоху ига — XIV–XV вв. монастыри «вышли» из стен городов и пошли «в народ». Или иначе: народ пошел в монастыри и к монастырям. Это произошло, как известно, в условиях режима наибольшего благоприятствования, созданного ордынским правлением: возникающие монастыри получали тарханные грамоты охраны чести, жизни и имущества.

Далее, как писал проф. Н.М. Никольский для специального издания к трехсотлетию дома Романовых, даже в XVII в. жили еще не только анимистические представления, но живьем сохранялись и старинные культы березки, домового, водяного, а местами даже Перуна и Хорса, которым «подкладывались требы». Священник мог прожить своей профессией, только пройдя всю науку волхвов. Ежедневное чтение священного писания и соблюдение норм христианской морали не было обязательным даже для клира. Низший клир был малограмотным или вовсе безграмотным, учился службам со слуху, высший — отличался «величайшей распущенностью». «Молящиеся же, придавая всю силу именно формулам, держали себя в церкви как на базаре, и стояли в церквах в тафьях и шапках, громко разговаривали и сквернословили; попы совершали богослужения в пьяном виде, заводили между собой ругань и драки даже до кровопролития». (Три века. Россия от смуты до нашего времени. Исторический альманах под ред. В.В. Каллаша в 6-и томах. Т. 2. Москва — 1912, с. 7–11).

Поведение молящихся не было случайным, поскольку церковь в России в отличие от Западной Европы не стала посредником-арбитром между обществом и государством. С самого начала создания Московского государства власть боролась с церковью и подчинила себе. У истоков государства Российского стоял целеустремленный политик, талантливый военный стратег, рациональный хозяин — Первый Государь Всея Руси Иван III — «Человек сильной воли, большого ума и беспредельного честолюбия, московский князь был практически лишен всяких «сдерживающих центров» по отношению к религии и церковной иерархии… был убежден, что вопреки евангельскому изречению, бог не в правде, а в силе. «Государь Всея Руси» в равной степени был готов протянуть руку и «римлянам», и ограбившим православные киевские храмы «бессерменам», и поклонявшимся «земле и небу» новгородским еретикам, и даже самому Сатане — хотя бы и не Вельзевулу, а лишь носившему это прозвище литовскому митрополиту» (Борисов Н.С. Русская церковь в политической борьбе XIV–XV вв. М.: МГУ. 1986, с. 162). Иван III частично успешно, но больше безрезультатно, пытался отобрать у церкви собственность, а священнослужителей посадить на государственное довольствие, превратив в госслужащих (об этом см.: Алексеев Ю.Г. Государь Всея Руси. Новосибирск: Наука, 1979). Однако то, что не удалось Ивану III, удалось спустя два века Петру I.

Петр I фактически ликвидировал пост верховного православного иерарха — Патриарха, оставив вместо него фикцию — Престолоблюстителя. Синод стал одним из государственных институтов. В XX веке мы имеем печальный итог тысячелетней христианизации России. То, как были порушены (с народным энтузиазмом!) тысячи храмов в советскую эпоху, невозможно представить, к примеру, в соседней, близкой по славянской культуре стране — Польше. В Польше при коммунистическом режиме введение чрезвычайного положения было невозможно без консультаций между Первым секретарем ПОРП и Примасом, без согласия последнего на ЧП. У нас невозможно представить себе консультации не только между гэкачепистами и Патриархом по вопросу введения ЧП, но и между Президентом РФ и Патриархом перед расстрелом Верховного совета. В России не просто государство стояло над церковью, но народ с этим был молчаливо согласен. Поэтому в поисках истоков ритма истории мы должны обращаться не к церкви, а к истории народов.

Но если цифры, с которых мы начали разговор, берут свое начало с монгольского нашествия, то возникает вопрос: а кто же такие русские? Но прежде чем ответить, нужно сначала получить ответ на вопрос: а кто такие татары?

Три теории происхождения татар

Существует три теории происхождения татар: булгаро-татарская, монголо-татарская и тюрко-татарская. Сторонники булгаро-татарской теории делают акцент на особой роли булгар в культурогенезе современных татар, монголо-татарской — монголов, тюрко-татарской — общетюркских корней. При этом никто из ученых не отрицает ни особой роли булгар, ни общетюркских корней, но в отношении монгольского влияния — нет согласия.

Тюрко-татарская теория говорит о том, что в древнетюркское время не только сложилась основа материальной культуры: семейная организация, социальная структура. В это же время сложились и основы духовной культуры: этика, изобразительное искусство, фольклор, государственная традиция (мифологемы, идеи сакральности власти), язык, как устный, так и письменный.

Булгаро-татарская концепция базируется не только на высокой степени самоорганизации булгарского общества в раннем Средневековье, восприятии народом одной из мировых религий — Ислама, но и на возникновении именно у булгар литературного устного и письменного языка.

Монголо-татарская теория делает упор на то, что в эпоху Золотой Орды произошло создание новой государственности и на основе ее — синтетической культуры и этнополитического самосознания.

До сих пор в ученой среде не решен вопрос, кто из древних и средневековых тюрков были прямыми предками современных татар. Научная полемика, чрезвычайно острая, с обменом почти недопустимыми колкостями, не закончена.

В отличие от многих других народов, выяснению этногенеза не может помочь антропология, поскольку «главным выводом антропологических обследований конца XIX — начала XX вв. явилось положение о «чрезвычайной смешанности татар в расовом отношении». Не может помочь и конфессиональная принадлежность: изначально тюрки — не мусульмане, сегодня не все татары — мусульмане. Не могут помочь и лингвистические различия: невелики они у тюрков.

Отсюда следует, что единственной возможностью вычленить татар из большой семьи тюрков остается их самоназвание — этноним. Но в эпоху Золотой Орды тюрков — жителей Золотой Орды — иноземцы именовали татарами, однако сами они себя так не называли. Лишь в эпоху заката Золотой Орды появляются относительно малочисленные группы людей, именующие себя татарами. Это — прямые потомки знатных монгольских родов, прежде всего рода самого Чингисхана, а также сеиды — потомки пророка Мухаммеда.

Лишь после гибели Золотой Орды вдруг и как бы из ничего на всем широком пространстве бывшей великой империи появляются татары — мещерские, волго-уральские, сибирские, крымские. И уже их именуют так не только другие народы, но и сами себя они так называют. Ныне, констатируют Д.М. Исхаков и И.Л. Измайлов, «этноним «татары» является общенациональным и употребляется всеми группами, образующими татарскую этническую общность Поволжья и Приуралья, Западной Сибири и Крыма, Буджака (Румыния) и исторической Литвы. В прошлом у всех этнотерриториальных групп татар имелись и локальные этнонимы.

Сторонники монголо-татарской теории Д.М. Исхаков и И.Л. Измайлов полагают, что в Золотой Орде сформировалась новая этнополитическая общность на базе военно-феодальной знати, приверженной государственной идеологии, использовавшей как традиционные (тюркские и монгольские) мифологемы, так и исламские идеи и символику. Эта общность в XIV–XV вв. укореняется.

Этнообразующий фактор — государство. Одно из названий страны служит определением ее и живущего здесь народа — государство татар. В этом смысле его употребляют арабские авторы («государство татар», «царство северных татар»), русские летописи и европейские путешественники.

Непосредственный этнообразующий социальный слой — военно-феодальная знать, служащая государству «пером и мечом». В этом социальном слое вырабатывается особая сословная рыцарская культура, имеющая надэтничный характер, создаются материальные и духовные символы надплеменного имперского единства, государственная идеология с использованием как традиционных (тюркских и монгольских) мифологем, так и исламских идей и символики. Этот экстерриториальный социальный слой обладал правом перемещения из одного ханства в другие, имел самоназвание «татары», тогда как «черное» население было «привязано» к конкретной государственно-организованной «земле» через принадлежность к имевшимся в ее составе «юртам» (княжествам) и имело иные самоназвания. Далее, без конкретных доказательств, исследователи утверждают: «Можно сказать, что, по существу, не кыпчаки ассимилировали монголов, а наоборот, монголы сумели растворить в своем государстве кыпчаков, булгар, мадьяр и другие народы и внедрить в их среду новое этнополитическое самосознание.

Но сумела ли немногочисленная монгольская элита «растворить» всю массу тюркского люда и внедрить в эту массу (и ныне-то повсеместно не слишком политизированную) этнополитическое самосознание? Как шел процесс «внедрения»? Письменных свидетельств этого нет. Многонациональное население Золотой Орды говорило на многих языках. На монгольском (и то первое время) говорила элита, но не народ. Однако нельзя не отметить, что если население не владеет языком элиты, то это вовсе не ограничивает повсеместное распространение устоев жизни элиты на всех. Если население Золотой Орды не владело монгольским языком, то из этого вовсе не следует, что растворение тюрков в монголах невозможно. Во Франции в первой половине XVII в. только 10% населения говорило по-французски. Понадобилось два века, чтобы французский язык стал общенародным. Однако во Франции язык элиты, в конечном счете, стал общенародным, а в Золотой Орде монгольский язык — не стал.

Следовательно, если растворение в монгольской среде тюрков: кыпчаков, булгар, мадьяр и других народов происходило, то язык к этому процессу не имел отношения. Чиновный аппарат государства издавал свои директивы-ярлыки, которые практически должны были осуществлять реальное «внедрение» этнополитического самосознания, о котором пишут Д.М. Исхаков и И.Л. Измайлов. Документов канцелярии сохранилось мало, а те, что известны, содержат конкретные приказы о назначениях наместников. И немного иных, например, о веротерпимости. Из того, что известно нам, нельзя сделать вывод, что правительственные директивы могли формировать самосознание населения. Однако, если отсутствуют два важнейших параметра этничности из четырех, названных таковыми Д.М. Исхаковым и И.Л. Измайловым (язык и письменность), то это еще не означает, что утверждения ученых должны быть поставлены под сомнение.

Д.М. Исхаков и И.Л. Измайлов пишут, что общность людей может не только осознаваться и выражаться в этнониме, но может не осознаваться. Как именно самосознание не осознается, авторы не расшифровывают, но интуитивно подходят к феномену бессознательного, социального бессознательного, как его именуют современные социологи или общественного бессознательного по терминологии социоестественной истории.

Итак, когда и как в Золотой Орде — огромном государстве, объединившем разные племена и народы, возникли некие человеческие общности, в которых житель той или иной местности, представитель того или иного рода, племени, причем не обязательно тюркского, начал бессознательно ощущать себя неотъемлемой частью социального организма, неизвестно. Но известно, что впоследствии это ощущение выкристаллизовалось в этнониме. Иными словами, человек этой общности сначала бессознательно стал, а уже потом начал осознавать себя никем иным, а именно татарином.

Исследуя малую этническую общность — тептярей, уфимский историк и этнограф Р.И. Якупов пришел к ряду выводов. Согласно им, главные условия формирования этноса следующие:

1) единая территория,

2) компактность расселения,

3) количественная критическая масса,

4) полнота внутренней социальной структуры (наличие собственных структур управления, формирующих «идеологию», социальная стратификация, стимулирующая социальную мобильность и движение к экономической стабильности или изобилию),

5) нормы обычного права (способствующие выработке особых черт менталитета),

6) выделение «структур управления» общности — шаг к ее сознательной консолидации.

Среди факторов, влияющих на формирование этноса, Якупов назвал три: конфессиональный, обретение новой родины, потестарный (вождества).

Если следовать логике Р.И. Якупова, то, прежде всего, надо исследовать эволюцию социума, количественное и качественное соотношение этносов в полиэтничном государстве. После определения исходной численности населения и динамики его роста, важнейшим является выявление момента достижения той количественной критической массы, при которой из разных племен и народностей происходит сложение единого этноса.

До монгольского нашествия в Восточной Европе уже жили тюрки: волжские булгары, кипчаки (половцы), хазары. Относительно волжских булгар нет сомнений, что все они — прямые предки современных татар, чего мы не можем сказать относительно пришедших в Восточную Европу в середине XIII века монголов и тюрков. Их потомки не все стали современными татарами. Кто же стал? Из кого состояли завоеватели, что их объединяло, а что разъединяло, что объединило их потомков?

Количественное измерение

Из кого в этническом отношении состояла армия Бату-хана? Сколько всего было завоевателей? И каковы были возможности для их жизни и демографического роста?

На основании новейших исследований климата и палеопочвенных данных мы можем говорить о существовании в восточноевропейских степях до второй половине XIV века «средневекового климатического оптимума». Пик оптимума пришелся на XIII век.

Исследования биологов второй половины XX века позволяют достаточно точно определить верхний и нижний пределы числа воинов армии Бату в 50–60 тысяч монголов и тюрков. Возможность расширенного хозяйственного воспроизводства тюрков, пришедших в степи Восточной Европы, основывалось не только на временно опустевшей после половцев степи, но и в больших, если не уникально огромных, возможностях расширения пастбищ. В эпоху Золотой Орды сезонные кочевья имели меридиональное направление. Они непрерывно сдвигались на север, в леса, к северу от Большой климатической оси Евразии — границы леса и степи. К северу от Оси более мощные черноземы, более устойчивый и влажный климат, больше корма для скота — фитомассы, чем к югу от Оси. Весной, летом и осенью в лесостепи и лесах, превращаемых в лесостепь, на той же по размерам территории, что и в степях, может кормиться в пять раз больше скота.

Иными словами, более чем на 100 лет в Европейской части Улуса Джучи летние пастбища не являлись ограничителями роста поголовья скота, а, следовательно, и роста населения. Ограничителем роста поголовья скота всегда были не летние, но зимние пастбища. В Европе же зимы мягче. Правда, и снега больше. Снег в степи разбивают лошади своими твердыми копытами, освобождая из-под снега траву. Чем больше лошадей в стаде, тем меньше опасности падежа скота во всем стаде. Чем богаче кочевник, тем больше у него лошадей. А богатство его зависит от летних пастбищ.

Чем больше корма для животных — фитомассы и чем меньше она подвержена сокращению за счет засухи, тем больше кочевник может иметь скота, количество которого ограничено только объемом растительной пищи. А возрастание количества скота (ежегодный приплод) на порядок (в десятки раз) превосходит демографический рост людей. Чем больше у кочевника скота, тем большую семью он может иметь. В средневековье у всех народов при недостатке пищи, в первую очередь ее отдавали сыновьям. Сыновья — защитники и продолжатели рода при всех жизненных невзгодах. Но чем более зажиточной была семья, тем больше она позволяла себе рожать и полноценно кормить дочерей. А дочери — это гаранты расширенного воспроизводства рода и сохранения генофонда.

В напряженное время рождаются преимущественно особи мужского пола. В периоды спокойной стабильной жизни — женского. После завоевания — и у монголов, и у тюрков должны были рождаться преимущественно девочки. Известна и еще одна закономерность, которая нам понадобится в дальнейших рассуждениях. Конкретные социально-психологические исследования в современном обществе выявили четкую связь между принадлежностью социальному классу и предпочтением конформизма или независимости. Родители, принадлежащие к зажиточному слою общества, предпочитали независимость, а родители менее обеспеченные — подчинение. Чем меньше зависимость от проблем элементарного пропитания, тем меньше социальная зависимость от окружающих, больше предпочтения независимости, больше укрепления мужского начала в семьях и в народе в целом. Исследования психологов позволяют говорить также о том, что плохое питание приводит к физиологическим результатам (например, к эндокринным нарушениям). Эти результаты приводят к тому, что у мальчиков уменьшается чувство ответственности, а тело приобретает особенности женской фигуры, у ребенка закрепляется уровень зависимости от окружающих.

Хотя эти закономерности выявлены социологическими исследованиями наших дней, естественно предположить, что они имеют фундаментальное основание в психологии людей, вне зависимости от времени и этнической принадлежности.

Кочевники сухих центрально-азиатских степей с их ограниченным объемом фитомассы, придя в богатые травостоем степи юго-восточной Европы, получили возможность стать более сильными и богатыми, перейти от простого к расширенному демографическому воспроизводству. Последнему благоприятствовало сочетание традиций и сложившихся обстоятельств.

Согласно традициям кочевников, у побежденных кочевых племен могли физически уничтожаться мужчины, но не женщины, которые, если их было чем кормить, брались в жены или служанки, дети — в работники. В мирное время дети и женщины пасли стада. Лишь в неспокойное время стада охраняли мужчины. Монгольская армия повсюду устанавливала жесткий порядок. Она изгнала с родных пастбищ часть половцев (многие из них возвратились назад), но не изгнала половчанок и их детей. Половчанки становились женами (вторыми, третьими, кто сколько мог содержать) или служанками, занимавшимися хозяйством, доившими коров и кобылиц, делавшими творог — основную белковую пищу кочевников.

Оценим возможный рост и нижний предел численности кочевников Золотой Орды. Существуют формулы, по которым можно рассчитывать соотношения кормов для скота (фитомассы), количества скота и численности людей. Можно поступить и иначе: обратиться к прецедентам, подчиняющимся тем же закономерностям и дающим возможность получить без расчетов те же результаты. Обращение к прецедентам имеет неоспоримые достоинства по сравнению со всеми другими (по захоронениям, по данным о численности войск, налогоплательщиков, свидетельствам нумизматики и т. п.) методами оценки численности населения, в которых исходная база данных ограничена, и поэтому велика область спекулятивных предположений. Прецедент имеет максимально возможную или полную доказательность, так как может рассматриваться как прямой аналог эксперимента в естественных науках.

Такой прецедент исследовали совместно биолог Игорь Иванов и историк Игорь Васильев. В 1801–1803 гг. прямой потомок золотоордынского соционима — небольшая казахская (Букеевская) орда из 50 тысяч человек с 200 тысячами голов скота по разрешению царского правительства и под его контролем поселилась на пустующих в то время землях Рын-песков в междуречье Волги и Урала — территории, географически расположенной почти точно в середине степной зоны Золотой Орды. Через 20 лет у них было уже пять миллионов голов скота (т. е. рост в 25 раз), что оказалось чрезмерным для вмещающего ландшафта и вызвало экологический кризис в междуречье Волги и Урала. Несмотря на кризис и его следствие — падение поголовья скота в 2–3 раза (до 1,5–2,6 млн.), население, стартовав со стагнационного демографического состояния, за 40 лет утроилось, составив 150 тысяч человек.

Следует отметить, что степи между Доном и Днестром по площади примерно в 10 раз больше, чем в междуречье Урала и Волги, но в силу более благоприятных природных условий позволяют вегетировать значительно больше фитомассы, чем в междуречье Урала и Волги. Это значит, что экологический кризис в Южнорусских степях мог произойти при численности населения более 1,5 миллиона человек.

Если принять общую численность завоевателей, пришедших в Восточную Европу, в 300 тысяч человек (при 60 тысячах взрослых мужчин и исходных пяти членов нуклеарной семьи простого демографического воспроизводства) и темпы утроения населения через каждые 40 лет, то к 1282 году численность их должна была составить не менее 900 тысяч, к 1322 г. — эпохе расцвета Золотой Орды — 2700 тысяч человек.

Следовательно, природными исходными ограничителями динамики роста кочевников были: их способность превратить лес в лесостепь, и естественные зональные географические пределы. Попросту говоря, сколько скот в прямом и переносном смысле мог съесть лесов до той естественной границы, когда уже нельзя превращать лес в лесостепь. Известно, что степняки дошли до этого рубежа: золотоордынцы в 70-х годах XV века почти ежегодно кочевали близ южной границы Московского княжества.

Ограничением темпов роста стала чума. От чумы в средневековье умирало от трети до половины жителей стран, охваченных эпидемией. Сколько погибло людей в 1346–1347 гг. в Золотой Орде, мы не знаем. Но несомненно то, что динамика демографического роста была прервана, население уменьшилось, однако никак не могло опуститься ниже рубежа в один миллион — минимальной критической массы этноса, которая позволяет осуществить цивилизационный прорыв.

Выявив динамику демографического роста населения степной части Золотой Орды по рубежам количественных переходов из одного состояния в другое, мы можем дифференцировать демографический рост по поколениям. Получив исходные количественные ориентиры, мы можем перейти к рассмотрению процессов и событий, зафиксированных в исторических документах. Сопоставив эти процессы и события с поколениями и их демографическими возможностями, мы можем приступить к качественному анализу.

Главный фактор, влияющий на этническое развитие — обретение новой родины. Главная качественная веха — достижение комплиментарности между членами социальной общности. Главная количественная веха — достижение критической массы, необходимой для возникновения соционима. А главный этнический процесс — этнокультурная консолидация населения. У населения, осваивающего новое географическое пространство, должна выкристаллизоваться подсознательная убежденность, что это их земля. «Кристаллизация» начинается во втором поколении людей, пришедших на новую землю, и завершается в третьем, когда возникает чувство хозяина земли. Ощущение человеческой общности возникает при наличии общего дела.

«Черный ящик» этногенеза

Время жизни первого поколения завоевателей, пришедших в Европу, пришлось на 1236–1256 гг. Что мы знаем о них? С точки зрения завоеванных народов — единое целое. Захватчики, враги, да и только. И такое представление оказалось весьма живучим. Вплоть до наших дней.

Иногда, особенно в советскую эпоху, по соображениям политической «этики» происходило изменение акцентов: завоеватели назывались то монголами, то татаро-монголами, то монголо-татарами. Историки же долго искали ответ на вопрос: а кто такие татары, жившие во времена Чингиз хана в степях? Какие у них были взаимоотношения с монголами? Насколько безжалостно и насколько поголовно уничтожил их Чингиз хан еще до своих завоеваний? Сколько их, избежавших уничтожения, участвовало в нашествии?.. И как-то вне поля зрения оставался факт, что войско, ведомое в Европу Батыем, состояло в этническом отношении, по сути дела, из двух составляющих: меньшая часть — монголы, большая — тюрки.

С военной точки зрения они действительно были единым целым. Армия есть армия. Здесь не место для разногласий, разномыслия и разновооруженности. Единая стратегия, единые принципы тактики и организации, единообразное оружие, единая дисциплина — все это характерные черты настоящей армии. Конечно, монголы применяли и новое оружие, и новую тактику. Об этом есть самое последнее исследование, фактически открытие, С.А. Нефедова.

С.А. Нефедов справедливо утверждает, что монголы обладали военным превосходством над своими противниками и показывает масштабы этого превосходства на ряде примеров. Так, в сентябре 1211 года монголы встретились в битве у крепости Хуйхэпху с армией могущественной империи Цзинь. Регулярная цзиньская армия состояла из профессиональных воинов-латников. Даже лошади их были одеты в латы. Численность цзиньской армии составляла около 500 тысяч солдат. Монгольских воинов было не более 100 тысяч, и лишь очень немногие из них имели железные доспехи. Тем не менее, цзиньская армия была наголову разбита и практически уничтожена. В большой битве при Джебель-ас-Салихийе в Сирии сражалось 50-тысячное монгольское войско и при этом у монголов «кроме стрел, не было ничего другого». Египетский султан Насер рассчитывал без труда одолеть монголов в ближнем бою, когда они израсходуют свои стрелы. Однако «затемнилось солнце от них, а люди остались в тени от густоты стрел. Этими стрелами войско султана было разбито и обращено в бегство». В сотнях битв на протяжении XIII века монголами командовали разные (и не всегда талантливые) полководцы — тем не менее, они почти всегда побеждали.

Залог побед — луки и стрелы. Вместе с монголами на арену истории вышел необычайно мощный и в то же время небольшой, удобный для конника монгольский лук, позволявший точнее прицеливаться и вести стрельбу в высоком темпе — до 10–12 выстрелов в минуту. Стрелы из их луков летели в полтора-два раза дальше, чем у других народов. Стрела татарского лука XIV века на расстоянии 200 метров убивала лошадь, пробивала кольчугу навылет. По мощи лук не уступал аркебузам, а по скорострельности намного превосходил их. Эффективность стрельбы Р.П. Храпачевский сравнивает с огневой мощью регулярных армий нового времени, а Ю.С. Худяков полагает, что лишь развитие огнестрельного оружия положило предел господству конных лучников. Последний сравнивает военный эффект появления монгольского лука с фундаментальным открытием XX века — автоматическим оружием. Скорострельность монгольского лука позволяла монгольским воинам сокращать дистанцию боя. Их легкая кавалерия мчалась вдоль фронта, поливая противника дождем стрел; если же враг переходил в атаку, то монголы обращалась в мнимое бегство, во время которого лучники, обернувшись назад, расстреливали преследователей и их лошадей. Поражение лошадей было едва ли не главным элементом этой тактики. Если же противник упорно держался на своей укрепленной позиции, то в атаку шел полк «мэнгэдэй» — «принадлежащие богу», то есть «смертники». Задача «мэнгэдэй» состояла в том, чтобы (пусть даже ценой больших потерь) завязать ближний бой, а затем симулировать бегство и все-таки вынудить противника преследовать лучников.

Как появление огнестрельного оружия заставило рыцарей снять латы, так монгольский лук позволил монголам снять тяжелые доспехи. Они все равно не могли защитить от стрел, выпущенных из монгольского лука, и не нужны были воинам, не участвовавшим в контактном бою. Монголы побеждали, уничтожая противника на расстоянии и оставаясь недостижимыми для его оружия. Как в XXI веке американцы в Ираке и в Югославии.

Хочу отметить одну важную деталь исследования С.А Нефедова. Изготовление луков требовало особого мастерства, а стрельба из него — особой сноровки и необычайной силы рук, развиваемой с самого раннего детства: у тюрков с трех лет. И далее: большинство воинов монгольских армий составляли тюрки, монголы сами снабдили тюрок новым оружием и научили обращению с ним.

Итак, у монголов и тюрков было общим вооружение и его применение. Но было ли у них общее дело? Такой вопрос до сих пор не ставился, так как ответ подразумевался сам собой: естественно, завоевание. Была ли у них цель обретение новой родины, существовало ли у завоевателей единство взглядов, комплиментарность? Такие вопросы вообще не поднимались.

В научном исследовании, в конечном счете, все зависит от точки зрения. Тут, как в компьютере: что заложишь, то и получишь. Очень многое зависит от того, откуда смотреть, вести отсчет, от какой «печки плясать»? Смотрели, как правило, с Запада: из Европы. И не только европейцы, но и русские историки. А за ними и татарские. Они ведь учились в той же «школе», на тех же установках. Как исключение, с ростом востоковедения стал набирать силу другой взгляд — с Востока, в данном случае — из монгольских степей. Но и с этой стороны рисовалась та же черно-белая картина. Монголы — организующая и направляющая сила. Остальные этносы, поднятые с мест монгольской волной, — не стоят особого внимания. Иными словами, был только один взгляд — извне. А если посмотреть изнутри и в динамике, то, что увидим?

Если говорить о поколениях, а мы о них ведем речь, то нам известно немногое: «вход» и «выход» из «черного ящика». В историческом процессе смены трех демографических поколений завоевателей — монголов и тюрков — на «входе», в первом поколении завоевателей, мы видим два этноса — монголов и тюрков. На «выходе» — в третьем поколении: один — тюрков. Монголы ассимилированы тюрками. Как это произошло?

Наша задача «вскрыть» «черный ящик» — историю взаимоотношений, интересов этносов, которые мы можем видеть только в проявлениях текущей социальной, экономической жизни. Сведений донельзя мало. Есть факты, но на них не обращали внимание. Чуть ли не все историки полагают, что этнические отношения играли второстепенную роль для кочевого населения Улуса Джучи. Там не было жесткого деления на «своих» и «чужих», рыцарская этика не признавала этнических и конфессиональных различий или же такие различия были невелики. Так оно выглядит, если рассматривать отдельные эпизоды, статику отдельных кадров. Но если переходить к долговременным процессам, то можно выявить первоначально незаметные явления, которые в своем развитии способны изменять жизнь социума в целом и эволюцию этносов, в частности.

Что нам известно о событиях 1236–1256 гг. из исторических документов? То, что начало государства Джучидов в Восточной Европе и Сибири имеет свою предысторию. Оно было положено еще при жизни Чингиз хана. В 1207–1208 гг., после покорения сибирских народов, он выделил область правления — улус — старшему сыну Джучи. При этом небольшому владению в Южной Сибири Чингиз хан предписал расширяться в западном направлении «вплоть до тех мест, куда достигнет копыто татарской лошади». После смерти Джучи в 1227 г., на курултаях 1227–1229 гг. были подтверждены права его сына Бату на земли Сибири, Булгарии, Дашт-и-Кыпчак (степной зоны Евразии от Алтая до Карпат), Башкирию, Русь и Черкесию до Дербента. Тогда же преемник Чингиз хана великий каан Угедей «во исполнение указа, данного Чингис ханом на имя Джучи, поручил завоевание северных стран членам его дома». Однако первые попытки завоевания Джучидами западных земель в 1229 и 1232 гг. не удались: монголов остановили тюрки-кипчаки (половцы) и булгары. Тогда на новом курултае в 1235 г. было принято решение овладеть странами Булгара, асов и Руси.

Весной 1236 г. армия Бату из района Иртыша начала свое движение на запад. Осенью того же года отряды Бату вступили в пределы Волжской Болгарии и завоевали ее к концу года, разрушив города, истребив часть населения, которое не успело спрятаться в лесах и убежать на Русь. Затем в 1237–1241 гг. монголы опустошили Русь, половецкое поле и Тавриду. После этого, преодолев Карпаты, прошли по землям Польши, Венгрии, Сербии и остановились на Адриатическом побережье. При этом, как писал историк XV века ал-Айни, монголы «захватили то, что могли захватить, и уничтожили тех, которых были в состоянии уничтожить», из-за чего «опустели земли и обезлюдели страны». В 1241 году, когда умер каан Угедей, возникла угроза династической распри и междоусобных войн, и войска Бату ушли из Западной Европы.

Политическая история Улуса Джучи начинается с 1243 года, когда Батый возвратился из похода в Европу. Великий князь Ярослав первым из русских правителей прибыл в ставку монгольского хана за ярлыком на княжение, и обозначились границы Улуса Джучи, включившего в себя степи Западной Сибири, Казахстана и Восточной Европы до Дуная, Северный Кавказ, Крым, Молдавию, Волжскую Болгарию, мордовские земли, Русь и левобережный Хорезм. После завоевания наступил период без войн и восстаний побежденных народов. Лишь десять лет спустя восстала Русь. В 1249/1250 г. братья Александра Невского Андрей и Ярослав подняли восстание против монголов, надеясь, что смена хана в Каракоруме позволит им избавиться от вмешательства Орды в русские дела. Восстание было подавлено, как и восстание в Юго-Западной Руси Даниила Галицкого: против него совершали походы хан Хуррумши (Куремсы в русских летописях) и Бурундай в 1250-е годы.

Из всего, что мы знаем о событиях времени первого поколения завоевателей, пожалуй, самым непонятным до сих пор остается неожиданное прекращение нашествия на Западную Европу. Мы попробуем и на этот факт взглянуть изнутри, с позиций рядовых воинов армии Бату хана, что поможет нам увидеть первые шаги этногенеза.

Бунт народного ополчения

Поразительно, что историки до сих пор не задавались вопросом: а нужно ли было завоевание Западной Европы рядовым воинам — массе армии Бату? Зачем погибать и получать увечья? Ответ известен: не ради собственных интересов, а ради интересов монгольской знати.

В Западной Европе тюркам невозможно было вести кочевой образ жизни, что означало в их понимании невозможность самой жизни. В походе на Западную Европу почти три года, с 1239 по 1242 год, воины Бату непрестанно воевали неизвестно ради чего и в последние два года вообще не видели своих семей. Надо полагать, что психологическая усталость (именно психологическая, поскольку армия была победоносной) была огромной.

Известно, что западноевропейский поход Бату хана начался и закончился в степях Дешт-и-Кыпчака. О чем этот факт говорит нам? О том, что семьи — матери и отцы, жены и дети воинов — во время походов находились не где-нибудь, а в степях Восточной Европы — в Дешт-и-Кыпчаке. Во время дальнего похода на Запад семьи остались на востоке. И тюркской массе армии Батыя естественно хотелось вернуться к семьям, которые не случайно не сопровождали воинов в походе на Запад: в Западной Европе нет степей за исключением маленькой венгерской пушты. Только в Восточной Европе была огромная степная зона, причем это были лучшие степи всей Евразии. Только там у них было место для жизни.

Победоносная армия Бату, профессиональная по боевым качествам, в социальном отношении была вовсе не профессиональной армией, а — всенародным ополчением. При оборонительных войнах такой тип армии естественен. При наступательных — редкий феномен. Возможен ли бунт народного ополчения? Если народ один — невозможен. А если два?

Подразделения армии — десятки и сотни — строились по родовому и племенному принципу. Каждый погибший и увечный из десятка был не только соратником по оружию, но и ближайшим родственником, а из сотни — дальним родственником. Такое строение означало доверительные отношения друг к другу даже в тоталитарной армии, где недопустимо инакомыслие, где за любое нарушение одна мера наказания — смертная казнь. А раз так, то невозможно представить себе, чтобы они не задумывались и не обсуждали вопрос: а для чего жертвы? Жертвы не просто соратников, но близких и дальних родственников.

Три потока Батыевой рати собрались в 1242 году на берегах Адриатики. Мы не знаем, как подводила итоги похода монгольская знать, что думали военачальники о смерти каана в далекой Монголии, какие толковища вели рядовые воины о своем прошлом, настоящем и будущем. Известен «сухой остаток»: впервые монголы нарушили завет Чингис хана. Любой вождь обязан чувствовать и считаться с желаниями масс. Батый возвратился в Дешт-и-Кыпчак и больше не ходил в походы на Западную Европу. Более того: после западного похода Бату наступило мирное время, и это был единственный период правления, когда Золотая Орда не вела никаких войн.

Нарушив завет Чингис хана, монголы явно уступили желаниям рядовых тюрков и ограничили свои интересы, но не утратили инициативы и лишь перенаправили свою роль ведущей силы на закрепление уже завоеванного. Была ли это временная уступка или принципиальное изменение стратегии развития — зависело от дальнейшего изменения соотношения сил и интересов различных этнических групп завоевателей.

До похода на Запад цели всех этносов первого поколения завоевателей если не совпадали, то и не противоречили друг другу. Монголы получили власть и вместе с ней собственность: право владеть природными и человеческими ресурсами завоеванных народов. Тюрки получили землю. При этом для истории народа и названий его племен важно знать, как ее получили. Получили, так сказать, по армейскому распределению. Монгольское войско формировалось по аилам — семьям. Десять аилов — десяток воинов. Сотня — род — сотня воинов. Племя — тысяча, десять тысяч аилов — 10 тысяч воинов (тьма). Тысячи и тьмы у монголов формировались по племенному принципу. Новые земли могли распределяться только по тому же принципу. Во главе сотни, сформированной из тюрков, стояли сотники — монголы и тюрки, но во главе тысяч и темь — только, или, как правило, монголы. Когда монгольские тысячи ушли домой, в монгольские степи, монгольские военачальники тюрков остались. Поскольку тысячи и тьмы назывались по тысячникам и темникам, то отсюда и ведут свое происхождение монгольские названия тюркских родов Золотой Орды. Иными словами, монгольские названия тюркских родов вовсе не отражают монголизацию тюрков. Равно как, исходя из этнонима балканских болгар, утвердившегося от булгар-тюрков, невозможно утверждать, что население не только современной, но и средневековой Балканской Болгарии — тюрки, а не славяне.

После завоевательных походов у тюрков было «свое» дело — обустройство жизни на новых пастбищах. Попросту говоря, их «дело» заключалось в том, чтобы мирно жить, хотя они вынуждены были нести повинности и воевать, когда монголы призывали их для подавления очагов сопротивления земледельческих народов, вошедших в состав империи. Во время походов на Русь и в Западную Европу монгольские тысячи в штурмах городов и битвах, как правило, не принимали прямого, непосредственного участия. Они выполняли функции карательных заградительных отрядов. Располагались позади основного войска. И были готовы, в случае невыполнения приказа или отступления, карать нарушителей, т. е. расстреливать и рубить своих. В походе на Русь исполнителями воли монголов были преимущественно тюрки, в походе на Европу, кроме тюрков, — кавказцы и русские. Войско было разноплеменным, но дисциплинированным: если бы оно вдруг отказалось повиноваться, то на помощь немногочисленным отрядам монголов готовы были прийти монгольские военные соединения из Центральной Азии.

Ни на минуту не следует забывать, что вплоть до создания Золотой Орды — независимого от монгольской империи государства — тюрки не были полноправными хозяевами своей земли, а, как и жители завоеванных земель, были подневольным народом. Более того, как писал патриарх золотоордынской археологии Герман Федоров-Давыдов, «кочевое население оказалось первоначально для золотоордынской верхушки наиболее удобным, естественным объектом угнетения и эксплуатации. Оседлые земли она грабила, разоряла, уводила оттуда народ, обкладывала тяжелой данью. Но в управление хозяйственной жизнью оседлых народов она не вмешивалась. Непосредственными эксплуататорами оставались местные феодалы».

Итак, тюрки после всех великих походов хотели просто мирно жить, причем так, чтобы удовлетворялись базовые потребности, в которые входят — защита от голода, холода, воспроизводство и получение удовольствий. После остановки движения на Запад в Южнорусских степях все эти потребности в Улусе Джучи для кочевых тюрков первых семи демографических поколений удовлетворялись практически полностью. Массовые голодовки, никогда не остающиеся без фиксации современников внутри страны и за ее пределами, были столь редким исключением на фоне общего состояния продовольственного благополучия, что остались незамеченными. При этом условия жизни в Золотой Орде принципиально отличались от аналогичных в Западной Европе, которая была «миром на грани вечного голода, недоедания и употребляющим скверную пищу» (Ле Гоф) и «рассказы об ужасах голода в качестве постоянного рефрена» (Сказкин) лишь с XV века стали сходить со страниц хроник.

Своеобразно была решена и проблема защиты жителей городов от холода. В Северном Китае незадолго до монгольского нашествия были изобретены каны, которые сразу нашли применение и в Золотой Орде. Кан — великое анонимное открытие в истории человечества. Он создавал эффект соединения современного центрального отопления с традиционной русской печью, с полатями. Кан позволяет эффективно использовать топливо и, при минимальных его затратах, обогревать большие помещения.

Говоря о следующей базовой потребности, нужно учесть их взаимосвязь. В средние века главным ограничителем демографического воспроизводства было полуголодное существование людей. Другим ограничителем был холод, вызывавший ослабление организма, болезни и смертность. Защита от голода и холода в Золотой Орде создавала благоприятные возможности для расширенного демографического воспроизводства. В сравнении с другими эпохами, время смены первых семи демографических поколений Золотой Орды в целом ознаменовалось исключительно благоприятными климатическими условиями, способствующими увеличению поголовья скота, росту благосостояния кочевников и расширенному демографическому воспроизводству.

Итак, если тюрки хотели просто мирно жить, то монголы должны были обустраивать свое государство. Они продолжали процесс созидания могущественной мировой империи. Иными словами, после закрепления завоевания монгольская знать и рядовые завоеватели-тюрки имели разные интересы. Причем для монголов обустройство государства было в буквальном смысле делом жизни и смерти, а для тюрков государство было нужно лишь для поддержания общего порядка. Пасти скот на землях, с которых прежние хозяева были изгнаны (или лишены прав владения), они могли и без государства, как это неоднократно бывало в истории и тюрков, и монголов. Не было стимулов для создания государства и со стороны окружающей среды, не было «вызовов» не только соседей — стран и народов — но и природы. Как дальше складывалось противостояние монголов и тюрков?

Ямы противостояния и единения

Монголы, прежде всего, были заинтересованы в создании и поддержании информационно-транспортной сети. Эта сеть являлась на первых порах необходимейшим условием жизнеспособности империи. Только оперативная передача информации могла гарантировать быструю реакцию войск, подавление сепаратистских выступлений, а в случае невозможности Улуса Джучи обойтись своими силами, получить помощь от всей Монгольской империи.

Устройство сети требовало огромных материальных и человеческих ресурсов. В Европе того времени обычный дневной переход составлял от 20 до 60 км в день, на Руси — 25–30 км. Всадник преодолевал расстояние от 50 до 85 км. В монгольской империи информация передавалась от яма к яму с максимальной эстафетной скоростью. «На этом фоне, — констатирует Н.Н. Крадин, — монгольская почтовая служба выглядит почти как сверхзвуковой истребитель в сравнении с аэропланом начала XX века». (См. Н.Н. Крадин, Т.Д. Скрынникова. Империя Чингис-хана. М.: Вост. лит., 2006).

Как пишет Н.Н. Крадин, «монгольские ханы осознали необходимость создания специальных институтов, которые могли бы быстро и беспрепятственно переносить информацию на очень большие расстояния. Для этих целей была создана ямская служба… Ямские станции было решено расположить по маршруту до ставки Бату-хана. После обсуждения указ был обнародован в следующем виде: «§ 280. Учреждаются должности унгучинов, балагачинов и амучинов. Начальствующими лицами над учреждением ямов поставлены Арацян и Тохучар, которые, сообразно с местными условиями, установят станционные пункты, укомплектуют их ямчинами (смотрители почтовых станций) и улаачинами (верховные почтари). При этом на каждой яме должно быть по двадцати человек улаачинов. Отныне впредь нами устанавливается для каждого яма определенное число улаачинов, лошадей, баранов для продовольствия проезжающим, дойных кобыл, упряжных волов и повозок. И если впредь у кого окажется в недочете коротенькая веревочка против установленного комплекта, тот поплатится одной губой, а у кого недостанет хоть спицы колесной, тот поплатится половиною носа».

Почтовые станции обеспечивали гонцам немыслимый для европейцев комфорт, что с нескрываевым изумлением и восхищением фиксировал Марко Поло:

«По какой бы дороге ни выехал из Канбалу гонец великого хана, через двадцать пять миль (около 40 км) он приезжает на станцию, по ихнему янб, а по-нашему конная почта; на каждой станции большой, прекрасный дом, где гонцы пристают… В местах пустынных, где нет ни жилья, ни постоялых дворов, и там великий хан для гонцов приказал устроить станции, дворцы и все нужное, как на других станциях, и коней, и сбрую; гоньба только подальше; есть станции в тридцать пять миль, а в ином месте более сорока»

(Книга Марко Поло 1956: 121).

Развитая инфраструктура требует не только организации узлов связи, но и дорог. Как писал Г.С. Губайдуллин, «Дороги постоянно ремонтировались, велось большое строительство новых дорог. Через некоторые реки были переброшены мосты. У переправ через крупные реки содержались специальные лодки и лодочники, тут же на берегах рек были дома, где проживали проводники… Придорожным жителям вменялось в обязанность сопровождать государственных чиновников, путешественников и купцов, предоставлять им при надобности лошадей, кормить, устраивать их ночлег и отдых…» (Газиз 1994, с. 65). Даже в тяжелых природно-климатических условиях полупустыни, «на отрезке этого пути от Хорезма до Волги через каждые 25–30 км (дневной переход каравана верблюдов) были построены караван-сараи с колодцами, а через реку Эмбу наведена белокаменная переправа» (Егоров 2005, с. 8).

Для будущего прототатар, для их консолидации это первейшее дело монголов в создании информационно-транспортной сети впоследствии оказалось важнейшим. Для самих же монголов важнейшим после коммуникаций было установление фискальной системы. Одновременно необходимо было содержать постоянный воинский контингент быстрого реагирования, способный немедленно ликвидировать любые очаги возможного сопротивления покоренных народов. Наконец, нужно было создать и обустроить постоянный административный центр Улуса.

Для удержания власти желательно было административно-политический центр государства расположить в месте, равноудаленном от анклавов плотного поселения, расположенных по окраинам государства. В противном случае эффективность управления дальней периферией при тогдашних средствах коммуникации была бы чрезвычайно низкой. Географический центр будущей Золотой Орды находился в степях, с их крайне редким населением. Монголы были поставлены перед необходимостью возведения новой столицы буквально на пустом месте. На это они решились не сразу. После возвращения из похода в Западную Европу в 1242 г. сначала Бату расположил свою ставку в Волжской Булгарии и лишь затем перенес ее в низовья Волги. Там незадолго до 1254 года было положено основание первой столицы Улуса — Сарая Бату.

Мы не знаем, как конкретно выбиралось место для столицы улуса, но обратим внимание на то, что первая столица — Сарай-Бату — была равно удалена от основных районов плотного населения, как на севере, так и на юге. Вторая столица — Сарай-ал-Джадид (Новый Сарай) располагалась почти точно в середине империи, если смотреть с севера на юг: на 48° параллели северной широты, и лишь немного сдвинут от середины к западу по долготе — 46° восточной долготы (географический центр Золотой Орды — 50° северной широты и 51° восточной долготы). Сдвиг на запад был обусловлен не только великой меридианальной магистралью Восточной Европы — Волгой, но и «подкреплен» демографически: основная масса населения находилась в северо-западной части государства.

Даже один город построить на «обочине» хозяйственно-экономической системы непросто. Первая столица Золотой Орды — Старый Сарай (или Сарай-Бату, или Сарай-ал-Махруса) был построен, как и Норильск, например, трудом высококвалифицированных специалистов, превращенных завоевателями в бесправных рабов. При этом если строили Сарай мастеровые из. покоренных земледельческих народов, находящихся в рабском состоянии, то обеспечивать продовольствием и надзирать над ними монголы заставляли тюрков.

В транспортной системе переправы обслуживали не только тюрки, но постоялые дворы — ямы, надо полагать, содержали только владевшие необходимым количеством скота и пользующиеся доверием монголов тюрки. Ямы располагались на расстоянии одного дневного пешего перехода — около 25–30 километров. (Для сравнения: установление регулярных почтовых трактов в России берет свое начало с 1707 года с расстоянием между станами в 15 километров и содержанием на каждом постоялом дворе-стане по 10 лошадей. В Российской империи только гонцов в первой четверти XVII века, когда она по территории равнялась примерно половине Золотой Орды, было две тысячи человек (Вигилев, с. 40, 50, 80–81).

Размеры Улуса Джучи были огромны и превосходили по размеру все другие улусы монгольского государства. С запада на восток Улус простирался на пять тысяч километров, с севера на юг — три тысячи. Дорог было много. И постоялых дворов было много. Сколько их было, мы не знаем, но можно предположить, что ямская повинность распространялась на многие, если не все рода кочевников.

Обслуживать каждый постоялый двор, как показывает опыт почтовой службы России в тех же природных условиях, могли не менее трех семей, либо для кочевников — одна большая семья, род. Поскольку все мероприятия в монгольской империи распределялись по военному принципу — десяткам, сотням, а последние составлялись по принципу большой семьи, рода, то род должен был решать, кому и как содержать тот или иной постоялый двор. Содержать можно двояко: по вахтенному методу или на постоянной основе, когда члены рода должны были взять на себя обязательство содержать родственников, выполняющих государственную повинность. Если учесть, что в первом поколении пришедших в Восточную Европу было всего 50–55 тысяч семей тюрков, то повинность по обслуживанию постоялых дворов нужно было распределить по всем тюркским родам.

Ямская повинность всегда тяжела для всех стран и народов. Для кочевников — особенно. Кочевники не могут находиться на одном месте, где скот быстро съест всю траву в окружности и будет голодать, а вместе с ним будут голодать и люди. Кочевники должны кочевать. Как конкретно решался вопрос в семьях: кто должен был оставаться. на одном месте и содержать постоялый двор, кто уходил со стадами на десятки, сотни километров от ям, мы не знаем. Знаем только, что постоянное жительство на одном месте находится в непримиримом противоречии с хозяйственной практикой отгонного скотоводства и означало насильственное осаждение части тюрков на землю. Но почему тюрки не протестовали? Только под угрозой наказания? Или же у них были на то свои резоны?

Тюрки и монголы: расхождение интересов

Перед завоеванием Восточной Европы интересы монголов и тюрков совпадали лишь частично: монголы хотели новых пастбищ, для своих огромных стад и стремились распространить свою власть на возможно большее число народов, чтобы обложить их данью, тюрки — обрести новое жизненное пространство.

Объективный анализ возможностей осуществления желаний монголов и тюрков в Западной Европе показывает, что тюрки могли убедиться, что Западная Европа и их представления о нормальной жизни — несовместимы, что комфортно они могут жить лишь в Южнорусских степях Восточной Европы. В походе в Западную Европу, вероятно, впервые выявилось принципиальное расхождение интересов монголов и тюрков. Вот почему на вопрос, мучивший историков столь долгое время, почему Батый не стал утверждаться в Западной Европе, возможно, имеется простой ответ: тюрки, получив новый вмещающий кормящий ландшафт в Восточной Европе, «голосованием ногами» приостановили дальнейшую экспансию монголов в Западную Европу, ненужную тюркам.

Когда, по возвращению из похода на запад монголы направили свою энергию на государственное обустройство, они, тем самым, создали предпосылки будущего автономного от центральной власти Монгольской империи существования Улуса Джучи. Резоны монгольской элиты Улуса были своекорыстными: она не хотели делиться доходами с покоренных народов с центральной властью и не задумывались над тем, чем независимость для них обернется впоследствии. Пока же, мы должны констатировать, что во время завоевания, которое включало в себя и подавление первых восстаний покоренных народов, интересы монголов и тюрков не были идентичными, у второго поколения — детей завоевателей расхождение интересов усилилось. Во втором поколении монголы продолжали обустраивать государство, в котором тюрки в то время не нуждались. Не все в той роли, которую монголы предоставили тюркам, объективно соответствовало чаяниям последних.

При жизни второго поколения завоевателей (1255–1273) в истории Улуса Джучи отмечаются следующие крупные политические события. В 1257 г. Новгород и Псков выступили против тамги — торговой пошлины, а в 1259 — против «численников» — переписи населения. В 1262 г. волна новых выступлений против сборщиков налогов прокатилась по городам Северо-Восточной Руси — Ростову, Угличу, Устюгу, Ярославлю, Суздалю, Владимиру. Все восстания были сурово подавлены Александром Невским.

В 1259 г. Бурундай также нанес сокрушительное поражение полякам — союзникам Даниила Галицкого и литовцам. После этого окончательно установились западные границы Улуса по реке Прут и Карпатам — естественной границе восточноевропейских кочевых племен. В последующие сто лет изменениям подвергались в основном лишь южные границы: шла борьба за Закавказье с Хулагидами. Интенсивные военные действия пришлись на 1260-е гг. Сначала Джучиды дважды нанесли тяжелый урон Хулагидам в 1263 и 1265 гг., но затем сами потерпели поражение в 1267 г. После чего столетнее противостояние продолжалось без крупных военных действий.

Следует отметить, что монгольская знать не знала другого образа жизни, кроме войны и охоты. При этом война была для знати смыслом жизни. И его они утверждали и в собственных глазах, и глазах соседей. Как пишет В.Л. Егоров, «на протяжении 57 лет прошедшего, XIII века монголы совершали неоднократные походы на Северо-Восточную и Юго-Западную Русь, Литву, Польшу, Венгрию, Сербию, Дунайскую Болгарию, Византию, Иран, а однажды даже находились на грани военного конфликта с собственной метрополией — Каракорумом. Столь устрашающая военная активность привела к тому, что все соседи старались держаться подальше от границ Золотой Орды, которая всегда была инициатором агрессивных начинаний» (Егоров 2005, с. 12–13).

Но эти войны (не потому ли, что они не были нужны тюркской массе?) уже не требовали полного напряжения сил всех народов Улуса, а затем и империи Золотой Орды.

«Район наиболее сильных конфликтов пролегал в Закавказье, где Золотая Орда стремилась занять стратегически важные города Нахичевань, Марагу, Тебриз — центры торговли по Великому шелковому пути и плацдарм для завоевания всего Ближнего Востока. Войны, разгоревшиеся здесь с 1262 г., шли с перерывами и переменным успехом вплоть до 90-х годов XIV века. Однако, ни Джучидам, ни их противникам, ни одной из сторон конфликта не удавалось ни вытеснить противника полностью из Азербайджана, ни нанести ему решительного поражения. Это была «столетняя», вяло текущая война» (Исхаков, Измайлов, с. 60). Не случайно эту войну Д.М. Исхаков и И.Л. Измайлов характеризуют как «вялотекущую», которая «нужна была обеим сторонам для поддержания своей военной мощи». Так, наверное, оно и было в военном отношении, но в социальном ее значение было в ином. А именно: в утверждении полезности власти для народа в выполнении важнейшей функции государства — защите своего населения от внешних врагов, а также в напоминании не чужим, а своим, кто хозяин в общем доме. Демонстрацией способности защиты от внешних врагов и служила вялотекущая столетняя война с одним и тем же противником — другой такой же монгольской знатью. Но для тюрков эти войны не были нужны: их смыслом жизни была не перманентная война, а нормальная мирная жизнь.

В этой нормальной мирной жизни власть, если хочет иметь поддержку населения, должна демонстрировать свою полезность обществу. Все народы Улуса желали мирно жить, но среди всех народов наиболее весомым для монголов был голос народа-армии — тюрков, обустраивавшихся на новой родине. Монголы должны были либо способствовать этому, либо не мешать, но при этом они должны были действовать в соответствии со своими традиционными представлениями о жизни. И здесь необходимо обратиться к аргументам социальной психологии.

События смогут быть случайными, но процессы случайными не бывают. Их логика диктуется не столько внешним воздействием, сколько глубинными внутренними установками больших человеческих коллективов — общественным бессознательным. Эти глубинные установки общественного бессознательного проявляются на протяжении многих поколений, находятся, образно говоря, в крови народа, являются архаичными, они являются важнейшими элементами того, что мы образно называем генетическим этническим кодом. Исследования в этой области, несмотря на ее чрезвычайную важность, находятся в зачаточном состоянии и представлены немногими единичными исследованиями, значения которых трудно переоценить.

Принципы традиционных социально-экономических и социально-психологических отношений в Монголии впервые проанализированы Дашпуревом в докторской диссертации, защищенной в 1995 г. в Институте философии РАН. Дашпурев сделал попытку понять причины стремительных переходов у монголов от государства, жестко контролирующего все сферы жизни, к безгосударственной самоуправляемой демократии малых степных сообществ, и пришел к следующим выводам.

В конечном счете, общественные отношения кочевников, основанные на моральных традициях, психологических установках и религиозно-мировоззренческих представлениях, имманентно присущих этому обществу, определяются спецификой кочевого скотоводческого производства. Традиционное кочевое скотоводство немыслимо без глубокого знания потребностей животных и путей удовлетворения этих потребностей. Пастух должен не просто знать эти потребности, но относиться к ним с сочувствием, не просто понимать, но любить животных. Это отношение сторицей вознаграждается. Если же он будет формально выполнять свои обязанности, стадо будет хиреть. Формальное выполнение обязанностей в кочевом скотоводстве аналогично современной забастовке по правилам. Точно также как любой современный работодатель, чтобы избежать забастовки по правилам и, как следствие, возможного банкротства, должен считаться не только с материальными, но и духовными потребностями работников, относиться к ним с известным уважением, точно также и степной феодал должен относиться с уважением к простому арату. В мирной степи нет места бездушным отношениям господства и подчинения. Специфика кочевого общества, согласно Дашпуреву, состоит в том, что комплиментарные отношения между людьми и животными, воспроизводятся и между людьми.

Во время войны простой воин полностью зависим от военачальника, приказ начальника — закон для подчиненных. Так оно и должно быть в армии. Но армия у кочевников — это одновременно и народ. Армейские отношения — это одновременно и социальные отношения. Поэтому политический режим кочевого общества военного времени можно характеризовать как жесткий тоталитаризм. В мирное время бывший военачальник, а теперь степной феодал полностью зависит от качества работы пастуха. Пастух лучше хозяина знает, что нужно его стаду. Чтобы его хозяйствование было производительным, ему нужно предоставить свободу действий, как на современном производстве хороший руководитель предоставляет работнику самому быть ответственным за свое рабочее место. Если этого не сделать, то пастух будет бастовать «по правилам», и стадо погибнет, феодал разорится, станет нищим и при этом никаких формальных претензий предъявить пастуху не сможет. В мирной степи в социальных отношениях, если и не полная демократия, то уже и не тоталитарный режим.

Нет сомнений, что традиции, лежащие в общественном бессознательном кочевников — монголов и тюрков, «сработали» после окончания тотальных войн. В специфическом этносоциальном строе жителей степей отход от тоталитаризма означал возвышение значения тюрков, открывал перед тюрками возможность стать из ведомого ведущим этносом. В совокупности процессов и основных событий того времени, учетом специфики степного традиционного менталитета, мы можем констатировать во втором поколении начало перехода роли ведущего этноса в полиэтничном государстве — от монголов к тюркам. Этот процесс внешне был незаметным, медленным, а пока монгольская элита заставляла тюрков — самый эксплуатируемый из своих подневольных народов — выполнять наиболее тяжелые и непривлекательные государственные обязанности…

Становление государства

Для удержания власти над покоренными народами нужно было решить ряд проблем, среди которых важнейшие были идеологическая, если не консолидация, то нормализация взаимодействия полиэтничного населения, создание административного центра управления, работоспособной денежно-финансовой системы.

Превращению народов будущей империи в единый организм препятствовали не только различия языков, культуры, хозяйства, но и территориальная разобщенность: народы империи были разобщены пространственно. Чтобы взаимно обогащать друг друга, народы должны были начать взаимодействовать. Для координации взаимодействия нужно было создать центр — политический, экономический, интеллектуальный. Географический центр Улуса находился в половецких степях. Население степи было редким, в соответствии с характером хозяйствования — кочевым скотоводством, но, что следует подчеркнуть, этнически монолитным — тюркским. Географический центр Улуса находился в центре тюркского мира. Этот момент оказался решающим для процесса этногенеза. Центр тюркского мира, где не было оседлого населения, нужно было хозяйственно освоить и заселить. Проблема эта практически не имеет аналогов в мировой истории. В процессе консолидации важную роль играл не только географический фактор, о котором уже говорилось, но конфессиональный, и экономический.

В средневековье моноэтничной и полиэтничной среде «свои» и «чужие» определялись, прежде всего, по конфессиональной принадлежности. В наследство от империи Чингис хана Улусу Джучи досталась широкая веротерпимость. Она была обусловлена тем, что до начала завоеваний монголы не были конфессионально однородными. В империи Чингис хана, в среде монгольских ханов и их кланов из ближайшего окружения, традиционно были распространены шаманизм и христианство несторианского толка (Кычанов). Завоеванные народы — тюрки, персы-хорезмийцы, русские, северокавказские этносы были тенгрианцами, христианами, мусульманами, часть тюрков-хазар — иудаистами.

Твердая государственная политическая установка на веротерпимость способствовала тому, что представитель любой конфессии не чувствовал себя ущемленным. Незначительным отклонением от данной установки в жизни первых четырех поколений было время десятилетнего правления хана Берке, о чем В.Л. Егоров пишет так. «Восшествие на престол хана Берке (младшего брата Бату) в 1257 году принесло крупное потрясение для внутренней жизни государства. Новый хан исповедовал Ислам, что привело его к мысли объявить эту религию государственной, поскольку подавляющее большинство золотоордынского населения было язычниками, исповедовало культ вечного синего неба, поклонялось идолам, деревьям, горам и молилось своим предкам, фигурки которых вырезались из металла, дерева и кожи. Произведенный Берке переворот вызвал изменения не только в культовой сфере, но внес заметные новации в общественную жизнь государства. Во-первых, в государстве появилось множество священнослужителей, проповедников, исламских правоведов и просто знатоков и толкователей Корана. Вслед за ними хан пригласил на государственную службу высокообразованных арабских и персидских чиновников-мусульман. Они заняли ключевые посты в государстве, включая должность везира, заметно потеснив малообразованную кочевую монгольскую аристократию, что вызвало ее явное недовольство… После смерти Берке в одном из походов против Ирана, сменивший его Менгу-Тимур, к радости кочевой знати, прекратил всякие дальнейшие шаги по распространению Ислама. В Золотой Орде вновь наступил длительный период фактически безразличного отношения к исповеданию любого культа, что заметно отличало ее от фанатичных Европы и Востока» (Егоров). Следует отметить, что попытка утверждения Ислама при Берке не сопровождалась насилием: Берке пытался «утвердить господство новой религии путем убеждения в ее превосходстве над языческими обрядами и шаманским ритуалом» (Егоров).

В Улусе Джучи не было деления на своих и чужих ни по конфессиональному, ни по этническому признаку. И это для средневековья было явлением выдающимся и высокогуманным. Как важнейшие вехи процесса утверждения и поддержания веротерпимости, следует отметить образование под покровительством ханской власти Сарайской православной епархии в 1263 году и ярлык Менгу-Тимура 1267 года, освобождавший христианских священнослужителей от всякой дани и повинностей.

Второй основой нового государства стала денежно-финансовая система, являющаяся косвенным, но весомым показателем силы и организованности государства, тем индикатором, которому придавал большое значение Макс Вебер. Стабильность финансовой системы — одна из главных проблем современного общества — во все времена была мерилом мощи государства и стабильности общества. Но для Европы того времени, как подчеркивал Ж. Ле Гофф, «…чеканка монеты была признаком власти. Короче, деньги стали символом политической и социальной мощи в большей мере, нежели экономического могущества». Роль стабильного (т. е. экономически могущественного) золотоордынского дирхема в евразийском пространстве в первой половине XIV века была основой глобальной торговли. По словам того же Ж. Ле Гоффа, «главная сноровка» европейских купцов «заключалась всего-навсего в том, что, зная стабильные цены на Востоке, они могли заранее рассчитать свою прибыль». Роль золотоордынского дирхема, в сущности, подобна той, какую сегодня в мире играет доллар США, и, как и сегодня, за спиной такой денежной единицы должно было стоять мощное, хорошо организованное государство.

Вот что о финансовой системе Золотой Орды пишет главный ее исследователь — Г. Федоров-Давыдов. В 1310–11 гг. хан Токта провел денежную реформу, результатом которой стал единый и устойчивый по весу и курсу сарайский дирхем. Сарайский дирхем стал господствующей монетой не только в Золотой Орде, но и в сопредельных странах. Взяв в конце XIII века в свои руки монетно-финансовую систему, правительство Золотой орды в первой половине XIV века заботилось о соответствии в монетах соотношения (рацио) серебра, меди и золота рыночным ценам на эти металлы. Это соответствие при широкой доступности дирхемов было необходимым условием для предельно простого осуществления безналичных расчетов на гигантских по протяженности торговых маршрутах от Европы до Китая и Индии.

Для управления завоеванными народами монголы должны были установить налоговую систему, а для непрестанного напоминания покоренным народам об их побежденном состоянии монголы поставили гарнизоны в главных городах завоеванных стран. Для упорядочения сбора дани монголы во втором поколении провели несколько переписей населения. Во время жизни первого демографического поколения (1257–1259 гг.) Джучиды впервые произвели перепись подвластного населения, ввели единое подворное налогообложение, учредили постоянную военно-политическую организацию населения в лице десятников, сотников, тысячников и темников, установили институт баскаков — наместников хана, посаженных в отдельных удельных княжествах для контроля за деятельностью удельных князей и окончательно утвердили различные повинности (ямскую, воинскую и др.). При жизни второго поколения под руководством монголов были успешно подавлены крупные восстания покоренных народов, прежде всего, русских.

Утверждение В.Л. Егорова о том, что после завоевания Восточной Европы «оставшиеся в подчинении Бату феодалы и простые воины с семьями составили основу государственного аппарата и армий» справедливо. Но при таком обобщении, остается в тени различие функций и роли монгольской знати и рядовых воинов. Не тюрки, именуемые уже тогда на Руси татарами, распоряжались собранной данью, но они становились объектами ненависти.

Не имея своего подготовленного штата мытарей, монголы отдали сбор налогов откупщикам — арабам, которые использовали сбор дани для личного обогащения. Мы не знаем, насколько собираемая дань превышала десятину — установленный размер налога согласно основному закону монголов — Ясе Чингис хана. Неопределенность налогового бремени — источник возмущения во все времена. Присутствие оккупантов также во все времена вызывало ненависть побежденных народов. Переписи населения вызывали не только ненависть, но и страх. В понимании средневековых людей слово и число имели мистический смысл. «Взять число» для средневековых людей означало взять власть над их душами. Они сопротивлялись вплоть до восстаний.

Коренные интересы монгольской знати и рядовых тюрков не просто не совпадали. Для рядовых тюрков охрана сборщиков налогов, проведение переписей населения, несение гарнизонной службы, были не только психологически малоприятными, но и тяжелыми повинностями, отрывавшими их от родных семей, которые находились за сотни и тысячи километров. К тому же, о чем обычно не принято говорить, публичных домов в то время не было, а насилия, — привычное дело для победителей во все времена, не были таковыми при несении гарнизонной службы.

Однако для следующего поколения тюрков негативные явления предыдущего пошли во благо…

Информационное благо империи

В жизни второго поколения произошли процессы, приведшие к результатам, которые коротко можно суммировать так. Внутри Улуса проведены основные мероприятия административно-управленческого характера, обеспечившие существование Улуса как независимого государства. В самом конце жизни первого поколения был заложен новый административный центр государства — Сарай-Бату (1354), а построен при втором поколении.

В конце жизни второго поколения, к моменту обретения независимости, закончились завоевания и крупные восстания побежденных народов, прямое военное насилие над побежденными народами сменилось угрозой применения такого насилия, прекратились кровопролитные войны с внешним врагом. Отношения монголов и тюрков находились в русле этих процессов. Но при этом из всех покоренных народов тюрки были наиболее близки к монгольской элите, начали сливаться с ней, а элита — больше отражать интересы тюрков.

С точки зрения эволюции межэтнических отношений в Улусе Джучи важно отметить завершение к 1270 году нескольких процессов. Во-первых, образование независимого государства на месте части Монгольской империи — Улуса Джучи — произошло в конце жизни второго поколения завоевателей, которое уже не было пришлым на новых землях. Второе поколение родилось и выросло на земле, по отношению к которой у них уже возникало чувство хозяина, ответственности. Хозяин всегда стремится обустроить свой дом.

«Дом» тюрков находился в географическом центре нового государства, которое в то время было единым только как политический организм, как итог «дела монголов». Жизнеспособность нового государства зависело от того, насколько политический организм станет также организмом экономическим, социальным и культурным. При этом один из народов, населяющих государство, должен был взять на себя миссию экономического, социального и культурного менеджера, организатора-объединителя. В специфических условиях Улуса Джучи на эту миссию мог претендовать тот этнос, который оказался наиболее вовлеченным в глобальный процесс обмена Запада и Востока.

В монгольской империи административно и политически была объединена большая часть тогдашнего мира Евразии, в границах много превосходящих античный Римский мир — Pax Romana. От политической стабильности в Улусе, а затем в Золотой Орде зависела стабильность и интенсивность экономического и информационного обмена между Китаем и Европой. Стабильность гарантировала монгольская элита. Она создала характерный для монгольской империи режим наибольшего благоприятствования торговле. В Золотой Орде купцы и предприниматели — представители самого прогрессивного, как мы знаем сегодня, социального слоя не просто пользовались режимом наибольшего благоприятствования, этот социальный слой был уважаемым, а не приниженным, его деятельность была защищена законами и четким их выполнением.

Административно-политическое объединение Старого света создавало возможность не просто одномоментного резкого (в сотни раз!) увеличения обмена информацией, знаниями, генетическим фондом, накопленными дальневосточной, ближневосточной и европейской цивилизациями, но и длительность этого процесса. Особое значение приобрели два великих торговых пути: Восток-Запад — Великий шелковый путь и Север-Юг — Великий волжский путь. Большая часть обоих торговых путей проходила через Улус Джучи.

При этом Китай, обогнавший в своем развитии Европу, вплоть до XIX века не нуждался ни в товарах, ни идеях Запада. Нуждалась Европа. На уровне конкретных целей, на уровне сознания Европа нуждалась в товарах. Но тогдашние средства транспорта и громадная протяженность пути ограничивали физический объем привозимых товаров. Не ставя перед собой как главной цели приобретение новых знаний, Европа получила доступ к идеям Востока и их техническим воплощениям и вполне воспользовалась этой возможностью. Если китайцам Европа не была интересна, и они не доходили не только до Западной, но даже до Восточной Европы, и не китайцы, а европейцы доходили до Китая, то торговля с ближней Азией была взаимной. Встреча европейцев, персов и арабов происходила в Золотой Орде. Согласно Г.С. Губайдуллину и последующим исследователям, созданный сначала в монгольской империи, затем в Золотой Орде порядок максимально благоприятствовал торговле (Газиз). Торговые пути были безопасными, хорошо организованными, дешевыми, таможенные пошлины были низкими. Последние не превышали 5% от стоимости товаров. В Северном Причерноморье — до 3% на ввоз и вывоз товаров (Крамаровский).

Созданные монголами постоялые дворы — ямы предоставляли купцам и просто путешественникам возможность недорогого и по тогдашним понятиям комфортного передвижения по всему Евразийскому континенту. Монгольская знать получала от этого непрерывного движения экономическую выгоду за счет сборов таможенных пошлин и налогов на торговлю — звонкую монету, наполнявшую государственную казну. При этом, несмотря на то, что пошлины были низкими, чем и привлекали путешественников, они были по свидетельству Г.С. Губайдуллина основной статьей государственного дохода в Золотой Орде. Следует также заметить, что от Руси дань поступала серебром, что также было важным вкладом в государственную казну. Налог же на кочевников-тюрков ограничивался натуральными продуктами, лишенными рыночной привлекательности.

Как писал Г.С. Губайдуллин, «Налоги были трех видов и налагались: во-первых, на тюркское население — самих татар, во-вторых, на подчиненные им народы, в-третьих, на товары купцов — пошлины или тамга (отсюда происхождение слова таможня, тамга салым — таможенный налог). Основная статья доходов в Золотой Орде формировалась за счет таможенных сборов. На границах государства и на базарах находились государственные чиновники — турэлер, исполнявшие, помимо других обязанностей, функции таможенников. Турэлер брали с купцов определенную часть товара или соответствующую ему сумму денег. Основной налог с тюркского населения назывался салым. Он взимался с каждого человека. Еще был салым по названием флан сэяк. С владельцев производственно-складских помещений — амбаров взимался налог амбар малы, за использование весов — тутнак. Проезд через мост также облагался налогом. Военный налог назывался улак. Он состоял в обязанности каждого тюрка предоставить армии лошадь, быка или верблюда. Невыплата налогов именовалась бург. С тюрков и подчиненных Золотой Орде народов, с населения автономных улусов взимались налоги на посевные земли, пашни, воды, озера с рыбными промыслами, сенокосы, леса, виноградники, сады, мельницы. Помимо налогов имели место трудовые и иные повинности. Местное население обязано было достойно встречать чиновников. Эта общая повинность называлась кунак тешен. В нее, в частности, входила обязанность накормить чиновника — шусун. Рекрутская повинность именовалась чирек урын. Кроме того, была повинность по охране дорог — караул» (Газиз). «Доходы золотоордынского государства слагались, в основном, из салымов, взимаемых с тюрков, и налогов с населения подчиненных территорий. При этом денежная часть доходов была относительно незначительна. Что касается основных налогов с тюрков, то размер их был установлен еще при Чингиз хане. Владелец скота обязан был с каждых пяти голов скота отдать одну шкуру государству. Если он не выполнял обязанность, то терял свободу и превращался в раба. Хозяин, имевший 100 голов живности, обязан был отдать государству одно животное. Только духовенство, за исключением иудейского, было свободно от налогов» (Газиз).

Однако созданная насилием над кочевниками и исключительно для нужд государственного управления и внешней торговли система постоялых дворов мало способствовала соединению независимых хозяйственных анклавов империи в единый экономический организм. Вместе с тем товары и носители знаний — купцы и путешественники — не просто прокатывались через Улус Джучи, но вынуждены были общаться по пути следования с тюрками. Таким образом, тюрки были вовлечены в информационный обмен с иноземными купцами. Купцы же в средневековом мире были самыми информированными и образованными людьми. Исходя, конечно, из интересов повышения комфортности своего передвижения, они подталкивали персонал постоялых дворов к усовершенствованию сервиса и оплачивали его в форме, наиболее приемлемой для кочевников далеких от товарно-денежных отношений — форме подарков. Не случайно путник именовался гостем, обычай требовал принимать гостя, не жалея добра. Но по принципу «дар-отдар» гость должен был адекватно отвечать на гостеприимство хозяев. Иными словами, на постоялых дворах вряд ли господствовал европейский чистоган, но обе стороны — и хозяева, и гости были заинтересованы в расширении сферы услуг. Эта сфера не была вполне бизнесом в экономическом плане, но в производственном — была. И чем более комплиментарным становилось общение, тем все больше услуг предоставляли хозяева гостям, а благодарные гости отдаривали хозяев не только видимыми материальными дарами, но более всего невидимыми — знаниями. Тяжелая повинность содержания постоялых дворов постепенно превращалась и в интересное, и в доходное занятие, дававшее возможность непрерывно развивать свой бизнес, обеспечивая максимально возможный комфорт и безопасность передвижения путешественников. И чем больше были комфорт и безопасность, тем больше были доходы. Тюрки, не участвуя в прямом обмене товарами Запада и Востока, были вовлечены в обмен знаниями, идеями. Получение знаний зависело от внутренней ориентации на восприятие знаний, а также от количественной критической массы людей. Стремительный рост сначала караван-сараев, а затем в следующих поколениях городской цивилизации свидетельствует, что такая ориентация и необходимая количественная масса людей были.

Тюрки — творцы степной гардарики

Расположение столицы в географическом центре Улуса объективно требовало решения ряда взаимосвязанных проблем, которые монголы в течение срока смены двух поколений вряд ли в состоянии были выполнить.

Нужно было заселить степи населением земледельческих окраин, а бывшим кочевникам — выйти из своей экологической ниши, стать другими людьми — земледельцами и горожанами и, что самое важное, изменить ментальность.

Хозяйственно-экономическое процветание центра — залог экономической устойчивости государства. При Бату (1227–1256) и Берке (1258–1266) Сарай-Бату еще не был тем городом, красотой и размерами которого восхищались чужеземцы. Начиналась столица как административный центр, где насильственно согнанные мастеровые из покоренных народов строили дворцы хана, представителей знати и… землянки для себя.

Однако, будучи раз созданным, административный центр получил возможность «обрастать» гражданской и общественной периферией, когда перестал быть центром Улуса, а стал столицей империи. Столица же не могла оставаться только административным центром. Знать, бюрократический аппарат нуждались в обслуживании. Обслуживающие знать социальные слои также имели потребности, пусть весьма скромные, но они также должны были удовлетворяться. Наконец, для воинских соединений, находящихся в столице и близ нее, нужны были оружие и провиант. А вокруг столицы вообще не было местного оседлого населения, не было не только городов, но селений и, соответственно, полей, огородов, ремесленного производства. Степь представляла собой, в сравнении с плотно заселенными северными и южными окраинами Улуса Джучи, безлюдные территории, по которым сезонно мигрировали с востока на запад и обратно численно быстро растущие, но все еще немногочисленные тюркские кочевые племена. Степь малопригодна, особенно в эпоху средневековья, для земледелия и развития городов. Не случайно до образования Золотой Орды в евразийской степи, за редкими исключениями, не было городов, сел, развитого производства, земледелия. Государство может путем насилия, внеэкономического принуждения в малопригодном для городской жизни месте построить один город, как, к примеру, в советское время был построен Норильск, который до сих пор зависит от внеэкономического «северного завоза».

Воздвигнуть большой город за сотни километров от областей оседлого населения невозможно без создания на месте строительной индустрии, без производства строительных материалов, которых не было в окружающей город степи, прежде всего камня и дерева. Для городов в нижнем и среднем течении Волги дерево сплавлялось с севера. Оно было необходимо тогда не только как непосредственно строительный материал, но для обжига кирпича, для отопления домов, для любого производства: от керамического до оружейного. Продовольствие (хлеб) и дерево сплавлялись в низовья из верховий Волги, что было, видимо, нелегкой повинностью волжских булгар. Город «был не просто столицей государства, а крупнейшим центром ремесленного производства. Целые кварталы занимали ремесленники, специализировавшиеся на какой-то определенной отрасли (металлургической, керамической, ювелирной, стекольной, косторезной и т. д.» (Егоров).

Город рос постепенно. Вначале путем прямого насилия, затем все более на основе экономических отношений. Как принято говорить сегодня, «локомотивами» развития были потребности народа-армии и элиты. «Города снабжали всем необходимым, и в первую очередь, оружием, живущих вокруг них в степях кочевников. Взамен они получали различные продукты скотоводства и земледелия. На этом основывался союз кочевой степной культуры с оседлой городской. Они не просто поддерживали, но взаимно дополняли друг друга, образуя тот специфический экономический потенциал, который длительное время способствовал сохранению мощи этого своеобразного государства» (Егоров).

Для государства главной заботой было становление и совершенствование военно-промышленного комплекса. ВПК создавался за счет средств государства, госзаказ способствовал развитию ряда отраслей тяжелой промышленности. Вторым «локомотивом» было престижное потребление элиты, вкладывавшей свои средства в развитие легкой промышленности и искусства.

Кто были строители первого административного центра Улуса? Что мы знаем о них? То, что для строительства были депортированы представители покоренных народов. Согнанные на строительство Сарая Бату специалисты и рядовая рабочая сила были мужчинами. Известно, что семьи не депортировались. Известно, что рабы заводили семьи. Может быть, это поощрялось: от семьи не сбежишь, она привязывает сильнее тюремной решетки. В жены первые строители могли брать женщин только из тюркских низов. В Золотой Орде «редко рабы переживали в одной линии несколько поколений, и — по большей части — если отец был рабом, то сын садился на землю, наделялся средствами производства и становился сабанчи (свободным пахарем) или уртакчи (испольщиком). Огромное количество рабов из военнопленных были ремесленниками, вывезенными при завоеваниях из одного места в другое. Оседая на новой территории, в новом городе как военнопленные-рабы, они постепенно делались свободными лицами» (Греков, Якубовский).

Кем были свободные дети этих браков: русские (хорезмийцы, кавказцы, крымчане) при тюркских матерях? Естественно, в тюркском мире, по культуре — тюрки. Так начиналось сложение городской бедноты, часть которой — мастера, чьи знания, как везде в то время, передаются по наследству (иное практически невозможно), они постепенно выбиваются в средние слои. Кто они по происхождению? Прежде всего, тюрки — свободные потомки бедных кочевников, вынужденных продавать в неволю своих детей, а также тюркизированные полукровки — полу-русские, полу-персы (хорезмийцы), полу-кавказцы, полу-крымчане, но на вторую половину — тюрки.

В первом и во втором поколениях завоевателей, как писал Г.А. Федоров-Давыдов, «оторванность улусной аристократии от управления оседлым населением, земледельческим и городским, сказалась в том факте, что налоги собирались откупщиками и шли в Каракорум. Местная же кочевая аристократия довольствовалась обычно только частью поступлений с тех оазисов, городов и оседлых районов, которые находились на территориях их кочевий». Знать Улуса не хотела отдавать дань в центр монгольской империи — Каракорум. После создания информационно-транспортной сети, фискальной системы, армии, сформированной из представителей всех побежденных народов, административного центра власти, т. е. в совокупности возможности автономного существования, независимой от общей монгольской империи, элита Улуса Джучи стала стремиться к политической самостоятельности. Это удалось осуществить третьему поколению завоевателей. Археологи фиксируют этот факт по началу самостоятельной денежной чеканки с 1270 г. «Сарай (без эпитета «Новый») чеканил монету с 1270-х годов до начала XV века, причем регулярно, без особо больших перерывов — только в 1310–1340-е и в 1380–1390-е годы» (Федоров-Давыдов).

* * *

Не имея прямых документальных свидетельств, но зная, исходное и конечное состояние социума — основные условия жизни и главные вехи жизни первого и третьего поколений, можно с достаточно высокой степенью уверенности предположить следующее. В течение жизни второго поколения завоевателей, связанного с переходом к мирной жизни, в соответствии с традициями степи стали постепенно смягчаться жесткие отношения господства и подчинения в кочевом обществе, что на индивидуальном уровне делало кочевника-тюрка более свободным и независимым в суждениях и действиях. Возрастающая интенсификация международной торговли, информационного обмена, межличностных контактов способствовала тому, что для части тюрков оседлый образ жизни становился интересным и, как следствие, психологически приемлемым, что становилось одной из важнейших психологических предпосылок перехода части кочевников к оседлости.

Здесь важны условия протекания этого процесса. «На всем протяжении своего существования и даже после распада Золотая Орда представляла собой огромный этнический котел, где вступали в тесный контакт народы с различными языками и непохожими антропологическими типами. Здесь не просто сталкивалась Европа с Азией, но именно здесь они взаиморастворялись друг в друге, создавая нечто совершенно новое. В городах и степях Золотой Орды жили монголы и кипчаки, башкиры и волжские болгары, аланы и русские, персы и арабы, азербайджанцы и грузины, армяне и буртасы, мордва и греки, а также многие другие племена и народы» (Егоров). Укоренению оседлого населения в степи способствовали не просто контакты тюрков с представителями оседлых этносов, но смешанные браки между свободными женщинами-тюркчанками из беднейших слоев кочевого общества и рабами — насильственно депортированными в степь мастерами земледельческих народов. Процесс этот в степи, где основное население было кыпчакским, где низовые представители армии-государства были кыпчаки, сопровождался ассимиляцией тюрками разноплеменных рабов с последующим освобождением из рабства их детей, которые по культуре становились тюрками, но уже оседлыми, тюрками новой генерации. Иными словами, в административном центре государства и небольших поселениях на месте постоялых дворов начался процесс тюркизации иноплеменного населения Улуса и приобщения кочевников к оседлости.

Начало этнокультурной консолидации

В процессе самоорганизации полиэтничного общества многое зависит от этноса-лидера, от его способности предложить другим народам «формулу» такого совместного бытия, которое устраивало бы всех.

Обычно при завоевании земледельцев кочевниками миссию ведущего, системообразующего этноса завоеватели уступали завоеванным народам. Но в Золотой Орде ситуация была нетипичной.

Как уже говорилось, в империи не было компактного, этнически однородного населения. Здесь важную роль играл географический, естественный фактор — пространства, природных условий, традиций разных народов, интересов социальных слоев и этносов, специфики государственного управления.

Управление огромным государством, состоящим из нескольких, оторванных друг друга анклавов постоянного земледельческого населения, при неразвитости тогдашних путей сообщения могло осуществляться только из центральной части империи. Но там не было постоянных жителей, а, следовательно, не могло быть готовых социально-экономических структур и местного управленческого аппарата, который можно было задействовать. Там вообще не было местного оседлого населения, не было не только городов, но даже более-менее крупных селений и, соответственно, ремесленного производства. Была степь с суровыми природными условиями, малопригодная в условиях средневековья для земледелия и развития городов.

Бремя империи требовало от завоевателей-кочевников, если не полностью, то в своей значительной части превратиться в оседлое население — горожан-ремесленников и земледельцев, либо организовать земледелие и ремесленное производство из других народов империи, либо выбрать компромиссный вариант, и тогда в степи возник бы новый этнос, в создание которого вложили бы свою лепту все народы империи.

На возникновение городов Золотой Орды оказали влияние два великих торговых пути. До монгольского завоевания в Восточной Европе единственным трансконтинентальным коридором был путь Север-Юг, который получил название путь из варяг в греки, проходивший по Днепру и Черному морю от северной Европы до самого культурного и экономически развитого государства — Византии.

В XIV веке ослабевшая Византия уже не представляла интереса для жителей Северной Европы. И торговый путь, не меняя принципиальной направленности, переместился на Волгу и Каспий, соединяя Северную Европу с Персией и через нее — с процветающим арабским миром.

Монгольское завоевание позволило установить второй трансконтинентальный торговый путь, соединивший Европу с Дальним Востоком — Великий шелковый путь. Объединить преимущества, даваемые торговыми путями с их возможностями обмена не только и не столько товарами, сколько идеями, не экономическими выгодами, но выгодами информационными.

На местах ханских ставок и установленных ханской властью постоялых дворов — ям и переправ на Великом шелковом пути и вокруг стихийно возникших постоялых дворов на путях Север-Юг и Запад-Восток стали расти населенные пункты, постепенно превращавшиеся из мелких в крупные. Особенно много их было в местах пересечения этих двух торговых путей, по правобережью Волги — от нынешних Волгограда до Астрахани. Здесь впоследствии возникла практически не прерывающаяся череда поселений — центр степной гардарики, где постепенно шла концентрация инноваций и знаний, которыми обладали народы Запада и Востока, Севера и Юга. Самые знающие люди того времени — купцы, путешественники здесь делились своими знаниями с жителями почтовых станций — ям.

По мере накопления знаний для жизни людей играл также большую роль процесс этнокультурной консолидации, связанный с количественным фактором.

В соответствии с динамикой демографического роста по фиксированному прецеденту Букеевской орды, в течение жизни третьего поколения население степей Улуса Джучи, по-видимому, превысило один миллион. Это та критическая количественная масса людей, которая при тесных связях между ними, позволяет осуществить цивилизационный рывок. Эта человеческая масса жила на одной территории, которая политически, государственно отделилась от монгольской империи, компактно жила на данной территории. По отношению к этой земле они уже не были пришлыми людьми. Эта земля была их родиной, и по отношению к ней они испытывали чувство хозяина. Плотность населения более чем утроилось. Количественно тюрки достигли той численной массы, которая позволяла поддерживать не только родовые, но и личные отношения на всем пространстве вмещающего ландшафта. Эти отношения устанавливались без затруднений, поскольку основная масса населения — кочевников была тюркской, имевшей общие исторические корни, язык, единые условия жизни и идентичные представлений о ней. Все это позволяло тюркам жить в условиях комплиментарности — взаимной приязни, симпатии между членами социальной общности.

Уже третье поколение кочевников жило в условиях независимости от проблем элементарного пропитания, что влекло за собой важные следствия. Практически все семьи позволяли себе рожать и полноценно кормить дочерей — гарантов расширенного воспроизводства рода и сохранения генофонда. Собственное хозяйство обеспечивало семьям безбедное и независимое от правящей элиты существование. Все это вело к тому, что тюрки ощущали себя не только экономически самодостаточными: у них возникло и росло чувство социальной, политической уверенности в себе. И чем больше укреплялось это чувство, тем больше снижалась социальная зависимость от элиты, тем больше внутренне сначала неосознанно, а затем и осознанно рядовые кочевники отдавали предпочтение независимости, чем подчинению, и, в целом, тем больше происходило укрепление мужского начала в семьях и в народе в целом.

И здесь необходимо обратиться к традициям кочевых народов Великой Евразийской степи. Монголы, как и тюрки, были кочевниками. А для кочевников главное богатство — скот. Рост поголовья зависел от простых скотоводов, какими были тюрки. Иначе говоря, экономически монгольская знать находилась в зависимости от пастухов-тюрков, которые имели возможность как наращивать поголовье, так и снижать его, осуществляя то, что сегодня называется «забастовкой по правилам».

Сильная зависимость работодателей от рядовых работников всегда способствует демократизации социальных отношений. В обыденной жизни знать была обречена на поиск в прямом и переносном смысле общего языка с народом. В условиях биэтничности знать встала перед необходимостью тюркизации, что означало переход с монгольского на тюркский (татарский) язык как в повседневном общении, так и в работе администрации. В социальном — стали естественными браки монголов с родовой тюркской элитой, тем более что сохранять этническую «чистоту крови» после отделения Улуса от остальной монгольской империи стало затруднительно. И раньше вторые, третьи и далее жены монгольских военачальников были из числа подчиненных им народов. Теперь могли быть и первыми.

Хотя монголы прилагали усилия для сохранения монгольского языка и письменности, их дети во втором, а тем более в третьем поколении были для монгольских отцов, стремящихся сохранить монгольскую культуру, в лучшем случае бикультурными, в худшем — тюрками. Этот процесс тюркизации облегчался единым укладом хозяйственной жизни монголов и тюрков. Именно с третьего поколения основным языком общения и основной культурой стали тюркский язык и тюркская культура. Монгольское культурное влияние выражалось во второстепенных элементах: отдельных видах и деталях одежды, в прическах, элементах ритуала.

На базе единства хозяйственной жизни, языка и культуры в третьем поколении пошел интенсивный процесс возникновения степного кочевого соционима. Окончательное завершение этого процесса — этнокультурная консолидация кочевого населения, и, согласно Р.И. Якупову, полнота внутренней социальной структуры: наличие собственных единообразных структур управления, формирующих «идеологию», наличие социальной стратификации, стимулирующей социальную мобильность и движение к экономической стабильности и единой социальной ткани степного сообщества.

Скот дает возможность безбедного существования, но кочевой образ жизни имеет жесткие ограничения качества жизни. Знать Улуса и до независимости от Каракорума была не бедной, но после достижения независимости появилась возможность еще более умножить благосостояние. Если борьба за власть в конце XIII века опустошила казну, то с первого десятилетия XIV века знать стала стремительно богатеть. Дань серебром с Руси и «звонкая монета» торговых пошлин за счет обслуживания международной торговли позволили монгольской знати сконцентрировать в своих руках то, что сегодня мы называем финансовым капиталом. Однако, чтобы не быть мертвым капиталом, он должен был обращен в качество жизни, которое обеспечивает только городская культура, следовательно, знать была обречена сменить традиционный кочевой образ жизни на городской. Разумеется, эта метаморфоза была постепенной и связана с возникновением единства интересов государства и общества. А единство в то время, как нередко и в наши дни, возникало в борьбе. Эта борьба шла, прежде всего, между тюркской массой кочевников и монгольской элитой…

Плоды независимости

Что мы знаем о событиях, участниками и творцами которых стало третье поколение кочевников Улуса Джучи (1273–1291), поколения независимого государства? Прежде всего то, что имеет отношение к политике.

Полную независимость Золотая Орда обрела при внуке Батыя Менгу-Тимуре (1266–1282). При нем был также сокрушен последний очаг сопротивления на Северном Кавказе и разрушен аланский город Дедяков. Военные походы при этом правителе (1270, 1275, 1277, 1280 гг.) на Византию, Балканы и Польшу преследовали цель наложить на них дань и военную контрибуцию, а также обезопасить границы империи от посягательств набиравших силу соседей (В.Л. Егоров).

Чего не сделали в формировании основ своего государства монголы? В Орде не было четко установлено престолонаследие, и это стало детонатором борьбы за власть Джучидов и их ближайшего окружения. Это, в конце концов, оказалось гибельным для будущего тюрко-татарского государства. С каждой демографической сменой поколения число формальных претендентов на власть резко возрастало. Когда численность претендентов на власть невелика, то и борьба протекает вяло, в форме дворцовых переворотов. А когда конкуренция велика, то борьба за власть может вылиться в состояние нескончаемой междоусобицы, или же в борьбу всех против всех. Борьба всех против всех в Средневековье называлась смутой, в Новейшее время — Гражданской войной. Эта война, подобная извержению вулкана, — самая страшная, самая тяжелая из всех возможных видов войн, подрывающая жизненные силы народа. Первое «ворчание» вулкана произошло уже в третьем поколении.

После смерти Менгу-Тимура впервые проявилось отсутствие четко установленных правил престолонаследия, что в дальнейшем делало неизбежной периодическую борьбу за власть потомков Чингис хана. Эта борьба продолжалась даже после того, как ханом стал Тохта (1291–1312). Лишь в 1300 году Тохта разбил своего главного конкурента — чингизида Ногая.

Первая смута была опустошительной для казны, для Руси, но не для населения Великой степи. В это время по причине междоусобной борьбы в Орде происходит последнее тяжелое нашествие монголов на Русь. В.Л. Егоров пишет об этом так. «Среди сепаратистов особо выделялся темник Ногай. Чингизид по происхождению… ему удалось в короткие сроки достигнуть расширения собственных владений к западу вдоль левого берега Дуная до венгерской крепости Турну-Северин. Больше того, его вассалами признали себя болгары и сербы, а византийский император отдал в жены Ногаю свою приемную дочь. Верховную власть Ногая признали и некоторые русские княжества, правители которых перестали подчиняться сарайскому хану, буквально на глазах терявшему авторитет и власть. Ногай превратился во всесильного временщика, игравшего первостепенную роль во внутренней жизни Золотой Орды… Понявший эту ситуацию Тохта начал принимать энергичные меры по спасению целостности улуса и ослаблению мощи соперника. Первым делом он решил ликвидировать влияние Ногая на Руси, лишив его поступления оттуда денежной дани и поддержки военными силами. Мощь саранского хана русским князьям показал его брат Дюдень (Тудан), войско которого в 1293 году разорило огромную территорию между Владимиром, Ярославлем и Тверью, взяв и разграбив 14 городов».

Завершение смуты означало и изменение самого характера отношений центральной власти (теперь уже Монгольской империи) и народов Улуса Джучи. В ходе борьбы за власть элиты (смуты 1282–1291, 1312) народы государства добились широкой внутренней автономии за счет урегулирования и стабилизации фискальных отношений.

Конкретный ход исторических событий В.Л. Егоров описывает так. Хан Тохта в 1312 году намеревался осуществить поход на Русь за данью во главе войска со своим племянником Узбеком. (По аналогии с историей Руси это похоже на последнее полюдье князя Игоря, в его желании собрать дополнительную дань). Смертью Тохты племянник воспользовался для захвата власти: армией, командующим которой он оказался после смерти хана, окружил столицу государства, перебил своих недоброжелателей и занял престол. Но на Русь не пошел, поскольку денежные поступления уже исправно доставлялись в государственную казну и посылать за ними крупные военные силы не было необходимости. В условиях урегулированности фискальных отношений «Узбек круто меняет политику по отношению к русским княжествам. При нем сюда не посылают больших армий для опустошения огромных площадей, захвата добычи и пленных. На Русь теперь едут специальные послы в сопровождении небольших отрядов для выполнения конкретных поручений» и «русские летописцы отметили установление «тишины великой» на 40 лет.

Конечно, новые правила регулировали все те же отношения господства и подчинения, но правила и институты, осуществляющие угнетение, организуют также и жизнь в обществе, а последняя подверглась изменениям. Самостоятельность Улуса имела для монгольской элиты и оборотную сторону: означала прекращение получения военной помощи от Монгольской империи. Немногочисленная монгольская знать оставалась с покоренными народами «один на один», что означало необходимость считаться с желаниями масс и умерять собственные. Выигрывая экономически, монгольская знать проигрывала политически и социально, для основной части потомков недавних победителей — тюрков открывалась возможность стать ведущим этносом в новом государстве, а для остальных — снизить уровень зависимости от центра. Возможности эти реализовались в те времена силой и чаще всего во время борьбы за власть — в смуту.

Тюрки преследовали при этом свои интересы, но их основные интересы объективно совпадали с интересами других подневольных народов, прежде всего русского. После Менгу-Тимура на Руси исчезают «данщики» (откупщики) и право сбора дани переходит в руки великих князей. Во время следующей кратковременной феодальной смуты (1312) ликвидирована военно-административная система управления в виде темников, тысячников, сотников, имеют место новые льготы русскому духовенству (Сафаргалиев).

Центральная власть уходит от принципов тотального командного управления, а общество расширяет сферу своих обязанностей по обеспечению первейших условий существования, прежде всего, жизни и здоровья людей.

Защита жизни и здоровья людей складывается из двух частей: защита собственно жизни и защита здоровья. Защита жизни обеспечивалась порядком, устанавливаемым государством. Главным законом, своеобразной конституцией в Улусе Джучи была Яса Чингиз-хана. О вытекающих из нее положениях относительно свободы людей уже говорилось. Защита здоровья осуществлялась самими людьми.

Самоорганизующееся население строило бани, водопроводы, водосточные канавы, канализационную систему, строило, насколько известно из раскопок, во всех степных городах. В Сарае обнаружен даже общественный туалет, разделенный на женскую и мужскую половины. Как пишет В.Л. Егоров, «на высоком уровне для средневековья находилось и городское хозяйство. Диктовалось это в первую очередь тем, что населенные пункты располагались в жарком климатическом поясе, где нередко вспыхивали эпидемии холеры, чумы, оспы. Именно поэтому в золотоордынских городах действовал водопровод, системы городских бассейнов и фонтанов для снабжения населения водой. Были проложены канализационные стоки из деревянных труб, отводящих нечистоты из всех районов города». Однако полностью избежать эпидемий Золотая Орда не смогла. В страну дважды приходила чума в 1346 и 1428–29 гг., причем в первый раз в период расцвета империи.

Важную роль для защиты здоровья играли бани. Г.А. Федоров-Давыдов подробно описывает планировку одной из раскопанных общественных бань: «Вход в нее вел с площади перед мечетью. Сначала входили в холодный предбанник с полом, узорно выложенным кирпичами, с фонтаном в центре, с окнами, имевшими алебастровые решетки и застекленными, было еще две теплых раздевальни. Горячие помещения обогревались подпольным отоплением — традиция, идущая еще от римских бань».

Как пишет М.Г. Крамаровский, «исследователи выделяют две строительные традиции в сооружении бань. Первая — римско-византийская — характеризуется использованием сухого жара и расположением цепочки прямоугольных помещений с постепенным нарастанием температуры. Две такие бани раскопаны в Болгарах. Второй тип — хаммам — отличается использованием влажного жара и более сложной планировкой, основу которой составляет массажный зал (чаще крестообразный в плане). Хаммамы простейшего типа состояли из предбанника, откуда посетитель переходил в крестообразный зал с четырьмя угловыми мыльнями.

Общественная баня Сарая… состояла из девяти помещений. Центральный зал имел крестообразную форму и объединял четыре мыльни. В центре зала находилась чаша фонтана округлой формы с диаметром до 1,65 м. Под полом к фонтану были проложены две трубы, вероятно, для подвода холодной и горячей воды…Цветные витражи, мозаичные полы и стены, украшенные изразцами, вместе с фонтаном в центральном зале свидетельствуют о том, что баня предназначалась для городской элиты. Ее размещение в аристократическом районе города только подтверждает это предположение. Находки в водосточном канале большого количества стеклянных и нескольких сердоликовых бусин позволяет предположить, что в какое-то время дня баня посещалась и женщинами».

Бани — крупные прямоугольные каменные здания с мужскими и женскими отделениями и индивидуальными номерами для каждого моющегося, служили не только нуждам гигиены, но выполняли функции современных клубов. Люди там встречались, общались и даже вели деловые переговоры. Бань в городах было, как правило, несколько и обслуживали они разные социальные слои. Например, в расположенном близ современного Кишинева Шехр-ал-Джедиде «на правом берегу реки, окаймлявшей город с трех сторон, располагались три каменные бани. Это были крупные прямоугольные каменные здания с двумя (женским и мужским) отделениями. Наиболее крупной, с помещениями крестообразной планировки была баня, предназначавшаяся для зажиточных слоев населения. Бани — носители общественной и культурной жизни города, являлись не только местом для мытья, но и местами встреч, общения и даже деловых переговоров». Из прилагаемых археологами планов бань видно, что жители города делились на три страты: низшая, средняя и высшая. Чем выше страта — тем больше размер здания, а в нем — меньше помывочных отделений и больше помещений, выполнявших функции мест встреч, отдыха, деловых переговоров (Бырня, Рябой).

Бани — это одна из черт культурной городской жизни, которая все больше становилась определяющим явлением в дотоле безграничном степном раздолье.

Притяжение оседлости

Что произошло в третьем поколении завоевателей в их культурном и цивилизационном развитии? Если говорить о цивилизации, то она напрямую связана с развитием городов.

«Готовые» центры городской культуры имелись в Улусе. Это, прежде всего, Хорезм и Русь. «В начальный период существования Золотой Орды монголы использовали города, появившиеся здесь задолго до их прихода, но разрушенные в ходе завоевания. Бату приказал их восстановить (например, Болгар, Хорезм, Дербент), после чего они быстро превратились в крупные административные и экономические центры» (Егоров). Но перемещение элиты в эти города, на дальний север или юг, как уже говорилось, означало не только необходимость приобщения к чужой культуре, но также и к снижению уровня управляемости государства. Альтернативный вариант существовал — это создание системы городов в центре государства вокруг уже возведенного административного центра, но которому еще предстояло стать настоящим городом.

Однако возникновение системы городов, используя, говоря современным языком, административный ресурс, даже для современного государства непосильная задача для власти. Однако она посильна для общества, действующего совместно с властью. Такое взаимодействие власти и общества стало возможным после тюркизации монгольской элиты, стабилизации социальной структуры, социальной стратификации, имперской идеологии, привнесенной во многом монголами, но принятой тюркской массой, как своей собственной.

Для защиты от холода, массового строительства, обжига кирпичей, производства утвари из керамики и металлов, оружия требовалось огромное количество топлива, которое в безводную и потому безлесную степь нужно было доставлять с далекого лесного севера и первоначально могло осуществляться только за счет государственной организации хозяйственной жизни. Существование столицы, а затем растущих около нее поселков, городков объективно требовало установления хозяйственных связей с провинциями. Но провинции были самодостаточны и экономически в таких связях не нуждались. Связи могли быть установлены только внеэкономическим принуждением.

Эти связи были тем более необходимы, что центр империи географически находился в климатической зоне, не слишком благоприятной не только для градостроительства, но и для жизни людей. Основными строительными материалами для фундаментальных сооружений были камень и кирпич. Кирпичи и связующий материал — известь изготовлялись на месте, а дерево для обжига кирпича и извести могло быть привезено в безлесную степь только издалека, да и камень тоже не всегда был рядом.

Для первой столицы Золотой Орды — Сарай-Бату строительные материалы и сами строители поставлялись путем государственного насилия. Потом прямое насилие прекратилось, но сохранилась система жесткой государственной организации, дополняемой медленно, но неуклонно растущей инициативой снизу. За счет чего развитие всех остальных поселений протекало уже естественным путем — на основе самоорганизации общества и экономических интересов. Росло население поселков, постепенно превращавшихся в городки. В них богатые строили дома из привозных материалов, простые жители из местных — глины и самана (смеси глины и навоза животных).

Как только удалось удовлетворить основные потребности — защиту от голода, холода, воспроизводства и получения удовольствий, около сотни степных населенных пунктов стали местом концентрации экономической и культурной жизни империи, базой развития цивилизации. Они притягивали к себе экономически активное население со всех областей империи и из других стран. Сам факт появления этих поселений, городков, городов по инициативе «снизу» являлся живым свидетельством единства интересов общества и государства.

В полиэтничном населении Золотой Орды в создании системы городов могли принять участие и приняли все народы ее населяющие, но, естественно, в разной мере. Какой-то из этих этносов должен был стать ведущим в этом новом общем деле, означающем переход жизни не только элиты, но всего населения на новый качественный уровень. Какой? Это должно было показать время.

Что касается власти, то ее задача заключалась в создании режима наибольшего благоприятствования для решения текущих практических задач, вложении финансового капитала и административного ресурса в развитие, то есть для передачи их средним слоям общества.

В полиэтничном государстве капитал и рычаги управления монгольская знать могла отдать в единственно надежные с ее точки зрения руки — тюркам, процесс слияния с которыми шел по нарастающей траектории. Другим условием был уже осуществленный переход части кочевого населения от полуоседлого к оседлому образу жизни.

Поскольку к началу XIV века в ямах жило уже четвертое поколение тюрков частично полуоседло, частично оседло, процесс перехода от полуоседлого к оседлому образу жизни и роста оседлого населения подчинялся фундаментальным законам миграции: зависел от сил выталкивания и сил притяжения. Выталкивания из кочевой жизни и притяжения — привлекательности оседлой жизни.

О силах притяжения мы можем судить только качественно и умозрительно, представив себе хозяйственные функции ям и зная их эволюцию, метаморфозу превращения насильственно созданных малых и временных поселений в постоянные и растущие. Естественно предположить, что путешественники стремились к бытовым удобствам и готовы были платить за них. А отсюда следует, что для тюрков имелся экономический стимул для создания на ямах вместо временных жилищ — юрт — стационарные караван-сараи, обустраивать их в соответствии с запросами иноязычных и инокультурных купцов.

Кто платит, тот и заказывает музыку. При этом показательно, что «музыка» заказывалась своя, но не своим, а чужим — тюркам. Мы знаем, что купцы путешествовали без свиты. Странствующие купцы не могли обустраивать свою жизнь силами своих соплеменников, так как не было массовой миграции соплеменников с родных мест в степи, на чуждый «дикий» восток, в чужеродное этническое окружение. Сервис для себя купцы могли создавать лишь силами тюрков — кыпчаков. Но для этого они должны были передавать знания о своей жизни, «обучить» тюрков устроению того сервиса, который им был желателен.

Все средневековые европейские путеводители настоятельно советовали при въезде в Золотую Орду брать с собой переводчиков, знающих кыпчакский язык. Мы не знаем сегодня этническое происхождение толмачей: сколько из них было европейцев, сколько персов, а сколько — тюрков. Известно лишь, что нанимать толмачей следовало в пограничных городах Улуса Джучи, как правило, с преобладающим тюркским населением.

Кыпчакские переводчики в социальном плане были трансляторами не только языка, но культур разных европейских, ближневосточных и центрально-восточных народов на тюркский язык. Чем интенсивнее шел этот «перевод», тем лучше обустраивались караван-сараи, тем больше требовалось людей для этого обустройства, тем выше оплачивался их труд, тем больше росли уровень и качество жизни оседлых жителей, тем больше росла притягательность их жизни в глазах кочующих родственников.

О силах «выталкивания» кочевников из степи мы можем судить, прежде всего, количественно. Обратимся еще раз к прецеденту Букеевской орды. Давление ее скота на пастбища междуречья Волги и Урала обусловило столь жестокий экологический кризис, что лесостепь и степь превратились в пустыню. Степная территория междуречья меньше одной десятой степей Восточной Европы, а население Букеевской орды, вызвавшей экологический кризис, превысило 100 тысяч человек и уже в условиях кризиса возросло до 150 тысяч. Следовательно, критическая ситуация, обусловленная чрезмерным демографическим давлением кочевников на степной биоценоз, могла возникнуть при достижении какой-то неизвестной нам величины кочевников, математически расположенной в интервале между одним миллионом человек и полутора миллионами. Общая же численность степняков при этом могла существенно превышать число кочевников. Излишек создавался тюрками переходящими к оседлости. Чем больше тюрков переходило к оседлой жизни, тем больше отдалялась угроза экологического кризиса.

Свидетельств экологического кризиса в степях Восточной Европы в начале XIV века мы не имеем. Следовательно, мы обязаны предположить, что хотя население степей, в соответствии с темпами роста населения в Букеевской орде, в начале XIV века перевалило рубеж одного миллиона, но не создала кризисной ситуации, сдерживающий цивилизационное развитие или обращающее ее вспять.

В то же время, население, судя по историческим прецедентам, достигло той критической массы, при которой этнос уже способен осуществить цивилизационный рывок. Мы знаем, что древнегреческая цивилизация возникла при переходе от архаики к полисной системе, когда население достигло примерно миллиона человек. Но одним количеством развитие еще не определяется. Количество необходимо, но не достаточно. Нужно еще и качество. Чтобы оценить потенции тюрок к развитию мы должны подвести суммарный итог процессов в жизни третьего поколения.

Предпосылки цивилизационного развития

Все, о чем мы говорили до сих пор, можно коротко назвать еще не самим развитием, а лишь предпосылкой цивилизационного развития и одновременного развития этноса на принципиально новом качественном уровне. Теперь пришло время суммировать эти основные предпосылки, выявить характер и значение перехода власти от монголов к тюркам.

Итак, в третьем поколении завоевателей завершился переход роли ведущего этноса к тюркам, произошла тюркизация элиты при внешней ее престижной монголизации (одежда, прически, символы власти). В интересах тюрков было:

— устранение прямого политического и экономического надзора за покоренными народами,

— установление взаимодействия, взаимопонимания и уважения интересов всех этнических элит, делегирование властных полномочий вниз,

— установление единства элиты и общества в степном социониме и уважения прав простого народа,

— предоставление этносам прав на самостоятельное обустройство внутренней жизни в полиэтничном государстве.

В наследство от Монгольской империи Золотая Орда получила мощную армию, успешно защищавшую внешние границы государства и подавившую террором стремления оседлых народов к независимости, информационно-транспортную структуру, морально-этическую основу жизни — веротерпимость, административный центр, расположенный в центре географического пространства государства. Но было и негативное наследство. Система господства и подчинения в Монгольской империи держалась почти исключительно на насилии и страхе, а не на социальном договоре, определяющем права и обязанности социальных слоев и ответственность за исполнение обязанностей. Система насилия и страха не могла быть устойчивой, а следовательно, и долговечной. Дисбаланс межэтнических и социальных отношений мешал дальнейшему развитию общества и государства. Только заключение социального договора, неважно в каком виде: формальном, четко осознаваемом и фиксированном или неформальном на уровне общественного бессознательного, и только устранение межэтнических противоречий обеспечивает стабильность и жизнеспособность государства. Обеспечивает ли все это автоматически государственная независимость?

Обретение независимости, если оно не является результатом победоносного народного восстания, редко приводит к улучшению жизни общества. Создание Золотой Орды является редким исключением из этого правила. В Улусе Джучи прямого восстания тюрков против монголов не могло быть, поскольку в третьем поколении завоевателей уже не было четкой грани, пропасти, разделявшей представителей двух этносов завоевателей. Усиливавшийся процесс тюркизации монголов позволял решать проблемы иначе, хотя без прямого использования военной силы не обошлось. Именно итогом смуты стали основные перемены.

При первом рассмотрении кажется, что суверенитет Улуса Джучи — результат борьбы за власть-собственность различных правящих групп внутри монгольской элиты. Иностранные наблюдатели и после обретения независимости называли именно монголов настоящими жителями и хозяевами Золотой Орды. Так Ибн-Баттута писал: «Город Сарай — (один) из красивейших городов, достигший чрезвычайной величины… переполненный людьми, с красивыми базарами и широкими улицами… В нем (живут) разные народы, как то, монголы — это (настоящие) жители страны и владыки (ее)».

Однако иноземцы отмечали видимые внешние черты (о них см. работы М.В. Горелика). Иностранцы не утруждали себя количественным и качественным анализом элиты государства, процессом тюркизации монголов.

Влияние и активность социальных слоев и этнических групп в то время была прямо связана с их отношением к воинской службе. Народ-армия — тюрки в этом отношении имел возможность быть наиболее влиятельным и активным этносоциальным слоем, однако для этого тюрки должны были освободиться от подчиненности другому народу-армии — монголам. Три поколения тюрков не только отстранялись от монголов, они, образно говоря, выдавливали из себя раба. Конечным результатом этого процесса стало обретение независимости Улусом Джучи от монгольской империи.

Мы не можем осуществить конкретный социологический анализ, но, исходя из закономерностей существования социальных систем, можем вполне обоснованно предполагать, что в ходе достижения независимости и последующей смуты, помимо личностных интересов, подспудно шла борьба за групповые, социальные, этнические интересы, и видим результаты борьбы — достигнутый исторический компромисс интересов. При самом общем рассмотрении он выглядел так.

Как только тюркизированная монгольская элита перестала делиться данью с Каракорумом, тюрки перестали нести гарнизонную службу и охранять сборщиков дани. Все народы государства получили право на автономию внутренней жизни. Рюриковичи — политическая элита Руси, получили право на сбор дани и управление внутренней жизнью на Руси. Тем самым были делегированы властные полномочия вниз, а русская политическая элита, как социальный слой, стала частью политической элиты государства. Русские люди получили возможность самостоятельно устраивать повседневную жизнь, течение которой лишь изредка прерывалась не столько нашествиями, сколько послами Орды для разбора тех тяжб, которые не могли быть разрешены на месте (о разнице между немногими нашествиями и многократными посольствами см. Горского).

Главные перемены в жизни общества были связаны с устранением баскачества и сбором дани иноземцами. Как упоминалось, перемены были в интересах тюрков, как народа. Естественно предположить, что в ходе смуты тюрки добились не только отмены неприятных повинностей, но, возможно, если по примеру мамлюков не смогли поставить монгольскую элиту под свой контроль, то заставили считаться со своими интересами. Субъективно тюрки отстаивали собственные интересы, объективно — интересы всех народов империи.

Тюрки (активное участие русских князей в смуте в исторических документах не отмечается) заставили властную элиту не только считаться с собой, но и с политической элитой покоренных народов, делегировать право принятия решений вниз, фактически ввести русскую политическую элиту, как социальный слой в состав легитимно правящей элиты государства, как региональную часть.

Если в Монгольской империи элита принимала в свои ряды немногих вождей побежденных народов, из уважения к их личным качествам, как правило, по критерию рыцарской доблести и таланта военачальника (например, Александра Невского) или личной преданности (как его отца Ярослава), то с созданием Золотой Орды облаченной доверием стала элита побежденных народов как социальный слой. Разумеется, при этом предполагалась политическая лояльность русских князей. По отношению к тем немногим русским князьям, которые проявляли неповиновение, Узбек хан прибегал «к политике самого жесткого террора, чтобы устрашить остальных. Так, в 1318 г. был убит Михаил Александрович Тверской, в 1326 г. — Дмитрий Михайлович Тверской и Александр Новосильский, в 1327 г. — Иван Ярославич Рязанский, в 1330 г. — Федор Стародубский, в 1339 г. — Александр Михайлович Тверской и его сын Федор» (Егоров).

На Руси Рюриковичам были доверены три главные государственные функции: полицейские, сбор налогов, установление внутренних устоев жизни в соответствии с традициями и эволюционными процессами развития. Тем самым, наиболее многочисленному народу государства — русским — была предоставлена возможность автономного общественного развития.

Отсутствие восстаний народов непосредственно перед и после образования независимого государства косвенно свидетельствует о том, что общественное бессознательное всех народов Улуса если и не было вполне удовлетворено, то смирилось с жизнью в этом государстве.

Создание независимого государства и смута фактически были революцией, завершившейся достижением неформального общественного договора, в результате которого, по-видимому, выиграли все социальные слои и этнические группы нового государства. И главный вопрос теперь стал иным: как обустроить дальнейшую жизнь в совместном общем доме, что принципиально изменить, а что оставить неизменным. Здесь нужно учесть одно важное обстоятельство.

Все народы улуса Джучи в условиях господства натурального хозяйства были экономически самодостаточны, что для средневековья естественно. У них не было столь-характерной для современного мира сильной внутренней потребности в обмене знаниями, продуктами производства, технологиями и культурными достижениями. Насилием объединить эти этносы было много проще, чем удержать в одном государстве аморфный конгломерат народов. Жизнеспособность будущей Золотой Орды объективно зависела от того, насколько самодостаточные регионы установят между собой связи. Насколько эти связи — экономические, культурные и идеологические станут тесными, естественными. Насколько народы их населяющие станут двуязычными, говорящими как на своем родном языке, так и на общем для всех подданных империи. Иными словами, насколько люди, населяющие империю, превратятся в систему, где внутренние связи между элементами намного теснее внешних.

Для жизнеспособности нового государства было необходимо создать условия, при которых народы почувствовали преимущества совместной жизни, а для этого обустроить — заселить оседлым населением центр государства, модернизировать управление таким образом, чтобы центростремительные тенденции превалировали бы над центробежными.

Взгляд из Европы

Этой части нет в монографии. Ее я набрасывал в поезде Варшава-Краков. С Польшей меня связывают и научные отношения, и генетические корни. Мои русские предки, по-видимому, при первом Государе Всея Руси пришли на службу к нему из Польши и получили поместье в Московском княжестве, практически исчезнувшее в наши дни, но по сей день сохранившее название — Кульпино.

В апреле этого года по приглашению Института Всходни университета им. Адама Мицкевича в Познани я участвовал в работе конференции, читал курс лекций, посвященный эволюции российской ментальности. В промежутках знакомился с книгами на польском, украинском, белорусском, английском языках о Великом княжестве Литовском, которых в Москве практически не найти. Эти книги нужны для работы над монографией «Русь и Орда», которую мне предложил совместно написать директор Института Всходни, главный специалист Европы по истории Великого княжества Литовского, мой коллега и друг, замечательный человек и ученый, литовский лорд по происхождению профессор Кшиштоф Петкевич.

Но по каким бы делам и как долго я ни бываю в Польше — обязательно заезжаю в Краков. И в этот раз, за день до отъезда домой, с утра поехал в Краков, а вечером в Варшаве был приглашен в гости к старейшему члену Президиума Польской академии наук Адаму Урбанеку — в 1990-е годы вице-президенту и первому Полномочному представителю ПАН при РАН. В задачи Урбанека входило знакомство с новыми научными направлениями. Заинтересовался он и социоестественной историей, приехал на организованную мной конференцию в Крым. Затем пригласил меня в Польшу, познакомил с польскими коллегами, с чего и начались мои связи с ними. А его дочь Дорота, профессор Варшавского университета, показала польскую столицу и древний Краков так, как не смог бы никто другой.

Русский гид в Кракове на центральной площади — Старом рынке не преминет вспомнить песню Окуджавы о том, как горнист на Ратуше, извещавший горожан о монгольском нашествии, погиб, пронзенный татарской стрелой. Я слушал его и думал, что стрела-то могла быть и из колчана моего татарского предка. Потом гид покажет костел Святого Анджея, где собрались последние защитники Кракова, а монголы, взяв город, почему-то не стали брать штурмом костел. А в костеле-то мог находиться другой мой предок. Если так, то хорошо, что оба остались в живых. И я попросил Дороту заснять меня у калитки костела.

Этой весной я проехал пол-Германии, всю нынешнюю Польшу с запада на восток и почти всю прежнюю Речь Посполитую с севера на юг: от столицы крестоносцев — Мальборка до древней столицы Польши — Кракова. Везде стоят старинные города, создававшиеся веками и сохранившие свидетельства веков до наших дней. В интерсити Варшава — Краков смотрел в окно поезда и думал о Золотой Орде — также стране городов. Но страна забыта, и города забыты, и следы их затерялись в дорогах истории. И что знает ныне рядовой гражданин Молдовы о золотоордынском городе Шехр-ал-Джадид вблизи Кишинева, а житель Украины о десятках городов Орды в Диком поле? Лишь волгоградцы кое-что слышали о Сарае-ал-Джадиде — Цареве. Но немногим из них известно, что на территорию, которую некогда занимала столица мощного государства, неумолимо наступает городская свалка, а у обелиска, посвященного этому памятнику истории, уже невозможно дышать.

Как мало осталось памятников архитектуры эпохи великой степной империи! Существенная часть их сохранилась в Крыму. За счет Крымского ханства — последней части средневековой империи, дольше других сохранявшей независимость.

В 1980-е я каждый год осенью приезжал в Бахчисарай и неделю ходил по горному Крыму, видел, как памятники той эпохи постепенно разрушались. И не потому что их разрушали специально, этого не было, во всяком случае, в то время, и даже не потому, что они нуждались в поддержке. По большей части реставрация, во всяком случае, на мой непросвещенный взгляд, им была вовсе необязательна. А потому казалось, что причина в другом: не жили тогда на полуострове потомки людей сотворивших эти памятники старины. Казалось, оттого и ушла душа из камня, и ему не оставалось ничего, кроме умирания. Конечно, исчезнувшее не возвратить, но справедливость, убежден, восторжествует. Хотя бы потому, что возникновение империи означало начало великого перелома в жизни всего континента и более всего — Европы.

* * *

Монгольское завоевание стало переломным моментом в истории всего Старого Света. Речь идет не о самом завоевании, потрясшем Европу с тех и до сих пор, а об установлении в результате нашествия единой информационной сети от Тихого океана до Атлантики. До того Европа имела весьма смутные представления о жизни Китая, опередившего в своем развитии Европу на несколько веков. А жители Поднебесной не знали, да и не имели желания знать о жизни далеких западных варваров дикой, в их представлениях, Европы. Что обычно знают об установлении связи Запада и Востока — Великом шелковом пути? То, что караваны перевозили шелк. Не все вспоминают того главного, что получила Европа от Китая — ЗНАНИЯ. В лучшем случае вспоминают немногое, в основном то, что позволило Европе стать ведущей мировой цивилизацией: порох, компас, книгопечатание. Но сколько всего еще, говоря современным языком, хайтеков, ноу-хау заимствовала Европа с Востока?! Этим пока никто профессионально не занимался. Известно лишь то, что прямые заимствования шли через Геную и Венецию. Но сколько знаний помимо двух купеческих республик шло иначе: через многие города и веси, страны и народы? Пройдя через многие руки и умы, претерпев по пути многократные изменения, ноу-хау утрачивали непосредственную связь с первоисточником. Но история, как и жизнь, парадоксальна: за счет этих многократных передач и утрат стала единой, прежде разорванная и редкая информационная сеть континента. Монгольское завоевание стало предпосылкой будущей мировой интеграции. Конечно, сеть и после завоевания оставалась редкой и мозаично окрашенной разными представлениями жителей каждого отдельного места о мире и о себе, но она возникла и стала жить. После первых путешествий европейцев в Монголию и Китай появилось понимание огромности мира, его разнообразия и единства, существования всех Homo sapiens Мир-системы в одном времени и одном пространстве.

Так случилось, что чисто пространственно, географически не какое-либо иное государство, а именно Золотая Орда оказалась в центре этой информационной сети. Факт существования и «работоспособности» сети смог оценить только человек, живущий в нынешнем глобализированном мире, охваченным паутиной Интернета, сопоставив стремительный темп (с точки зрения медленно текущего времени древности и средневековья) создания степных городов Золотой Орды с другими прецедентами.

Вчерашние еще кочевники (во втором, третьем, а нередко и первом поколении), не имевшие прежде профессиональных экспертных знаний о практическом устройстве больших и малых городов, создали более 130 полисов в степной зоне Евразии, то бишь цивилизацию. И это в географической зоне, которая до того и много позднее представлялась многим местом, непригодным для жизни цивилизованных людей. До того и много позднее люди не представляли, как можно построить не просто отдельные города, но сложный организм системы городов в степи. И в более благоприятной природной среде на создание системы городов уходили столетия. Здесь же она была создана по историческим меркам молниеносно, внезапно за тридцать лет — за срок меньший, чем смена двух демографических поколений. Отцы еще не представляли себе, как организовать городское хозяйство, но методом проб и ошибок искали верные решения, учились на ходу, используя внешний опыт и творчески применяя его в новых условиях. За их спинами стояли поколения предков, имевших навыки кочевой, но никак не городской жизни. Они еще не знали, что город требует развитой инфраструктуры, водоснабжения и канализации, устройства жилых помещений, производственных комплексов, но быстро освоили науку городского хозяйства и творчески применили необходимые знания.

Население Золотой Орды стало центральной частью тогдашней мировой информационной сети. Оно впитывало, «переваривало» потоки, проходящей через их страну информации. И надо сказать, тюрки проявили себя весьма способными учениками, причем не только «от природы», по генетическим данным. Как бы ни были гениальны от природы «маугли», выросшие в фантастическом художественном мире Киплинга, реальные человеческие детеныши, воспитанные в дикой природе, не способны усвоить даже обычную человеческую речь. В том-то и дело, что вчерашние кочевники, не имевшие никаких навыков устройства городской жизни, не были дикарями, и потому, создавая города, быстро преображались в горожан. За тридцать лет два поколения людей построили более 130 городов в географической зоне, казалось бы, не приспособленной к созданию сети городов. До того такой сети в мире не было. А, следовательно, знания, накопленные за время смены почти ста поколений людей со времени создания первых полисов, не могли быть применены автоматически, бездумно. Шел интенсивный творческий поиск. Археологи отмечают, что дома в усадьбах непрерывно перестраивались, и эта перестройка шла не как в Европе при жизни нескольких поколений (или еще большем числе поколений в Китае), но при жизни одного и того же поколения.

Городское хозяйство — один из важнейших индикаторов цивилизованности. О достижениях забытой цивилизации речь пойдет дальше. В Европе же я невольно думал о том, почему мы не ценим, не знаем и не гордимся своим прошлым, как будто его нет или оно не достойно памяти.

Четвертое поколение: проблема выбора пути

Население степи в четвертом поколении после великого нашествия (1291–1308), по всей вероятности, перевалило рубеж двух миллионов, что означало приближение к пределу кормящих возможностей вмещающего степного ландшафта или переходу за грань — превышение этих возможностей.

Людей стало больше, чем при данном способе ведения хозяйства и неизменных технологиях могла прокормить земля.

Социум преступил грань, за которой старые традиционные знания и навыки уже не обеспечивали прежние уровень и качество жизни. Сохранение уровня и качества жизни требовали изменения самого образа жизни, а проблемы жизнеобеспечения — новых нестандартных решений. В такой ситуации во все времена и у всех народов общество становится перед выбором экстенсивного или интенсивного пути развития. В первом варианте требуется расширить природную базу за счет внутренних резервов целины или же за счет природной базы соседей. Во втором — перейти на новые технологии, требующие новых знаний и умений, изменяющие условия существования и мировоззрение — представления людей о мире и о себе.

Обычно общество пытается идти сразу в нескольких направлениях, но большая часть ориентируется на более простой путь экстенсивного развития: использовать внутренние резервы или отобрать, как правило, военным путем ресурсы соседей, как исключение, за счет миграции. Меньшая часть ищет нестандартные решения, связанные с изменением образа жизни. Если же не удается ни расширить природную базу, ни перейти на новые технологии, то народ ждет самый жестокий кризис — социально-экологический, кризис одновременно общества и природы и полуголодное существование, а в неурожайные годы — голод, косящий «излишек» людей. В таких случаях нередко народ поражают массовые эпидемии, резко снижающие численность населения, иногда приводящие к равновесию с возможностями вмещающего ландшафта.

Когда на грани XIII–XIV веков демографический рост кочевников поставил их перед необходимостью расширения вмещающего ландшафта и/или перехода к новым типам хозяйствования, степной этнос не стал решать свои проблемы военным путем за счет соседей. Здесь берут свое начало два процесса — количественный (экстенсивный) — усиление выпаса скота в лесах и качественный (интенсивный) — переход к земледелию и городским промышленным технологиям. Для каждого процесса характерны свои специфические закономерности и ограничения. Для экстенсивного — природные, для интенсивного — природные и социальные, для тех и других — временные.

Для кочевников расширение природной базы могло происходить за счет зоны лесов. Выпас стад в лесах, расширение лесных полян зафиксированы не историками, а биологами, исследовавшими историю природных ландшафтов. При этом летописные свидетельства подтверждают представления, полученные из анализа археологических данных. В современной лесостепи соотношение участков лесов и луговых степей не является следствием разных почво-грунтовых условий, а представляют собой результат разного соотношения оседлого населения и кочевников в прошедшие эпохи (Саушкин 1947, Максимов 1962, Кириков 1979). Видна четкая зависимость продвижения кочевников и степной растительности на север. Летописи хранят названия «Половецкие кочевья» для местностей в окрестностях г. Белополье и Харьков, по реке Проня. Северная граница татарских летних кочевий XIV века проходила по линии: верховья Северского Донца, Тихой Сосны, Низовья Медведицы. Сотни тысяч овец и коз уничтожали лесную растительность, леса заменялись лугами, луговая растительность ксерофитизировалась, типчак продвигался все дальше на север в область широколиственных лесов» (Смирнова, Киселева). Это продвижение, начавшееся в начале XIV века, закончилось в XV, дойдя до естественных рубежей: далее на севере уже нельзя превращать лес в степь по природно-климатическим условиям. В 70-х гг. XV века золотоордынцы кочевали почти ежегодно близ южной границы Московского государства (Кириков 1979). Таким образом, естественный процесс обезлесивания занял более полутора веков и вряд ли мог быть более быстрым.

Помимо наступления на лес, существовал и другой традиционный способ временного повышения продуктивности стад: а именно, изменять соотношение в стадах лошадей, коров и овец, в сторону увеличения овец. Этот способ чреват перевыпасом и деградацией пастбищ. Так, в Прикаспии степь сохраняется при плотности менее 0,7 овцы на гектар, при более одной — пустыня (Мирошниченко). Для Калмыкии принято такое соотношение: при населении 300 тысяч человек, 1 млн. овец (69%), 200 тысяч лошадей (13,8%), 200 тысяч коров (13,8%), 50 тысяч верблюдов (3,4%) (Виноградов и др.). Как изменялось соотношение видового состава стад, мы не знаем, но то, что оно где-то имело место, естественно предположить. Там, где это было, деградация пастбищ вела к обнищанию части кочевников, обнищание, обратим внимание на данное обстоятельство: к продаже в рабство детей.

Расширение лесостепи за счет лесов, увеличение размеров и числа полян в лесах имеет природные ограничения и, как правило, требует больших промежутков времени. Скот может быстро съесть лесной подрост, но старые деревья не могут отмереть ранее положенного им срока — основные виды за 40–60 лет, дубы — за столетия. Интенсивность и скорость также зависит от видов домашних животных. Наиболее интенсивно съесть лесной подрост могут козы, затем овцы, которых было немало, ликвидировать дубравы — свиньи. Свиноводство исключалось тюркскими традициями. Коз, которые у древних греков съели все леса, у тюрков Великой евразийской степи было мало, но овец было много. Скот постепенно съедал леса, но не с той скоростью, которая нужна была, чтобы рост числа людей обеспечивался ростом поголовья скота, который ограничивался размерами прироста пастбищ. Демографический рост, подчиняющийся одним социобиологическим законам, не коррелируется с ритмом биоценозов. В данном случае рост числа людей превышает естественную скорость умирания леса. Несовместимость двух скоростей заставляет людей искать нетрадиционные решения. Противоречие между возможностями вмещающего, кормящего ландшафта степей и ростом населения требовало сочетания и экстенсивного, и интенсивного пути развития, но практически степной тюркский этнос уже не мог выжить без перехода части его на интенсивный путь развития. «Важно подчеркнуть, — пишет В.Л. Егоров, — что идея строительства городов не была заимствована монголами у соседей, а родилась в недрах самого кочевого общества как продукт его развития».

В скотоводстве появлялись излишние рабочие руки, и они могли найти себе применения, прежде всего, на родине, а на родине — преимущественно в сфере занятости растущих городов. Естественный процесс при этом подразумевал превращение кочевников в земледельцев. На этом пути стояли два ограничения: одно социально-психологическое, другое — природное. Для кочевника стать земледельцем означало необходимость интенсификации труда и потерю социального статуса. Земледелец вынужден затрачивать больше физических сил и времени для добывания хлеба насущного и, соответственно, иметь меньше времени на отдых и другую деятельность. Меньшая интенсивность труда и больше свободное время делала жизнь кочевника более привлекательной. При неизменном с земледельцем уровне за счет качества жизни, за счет большего свободного времени кочевник осваивал вторую профессию, причем самую почетную и высокооплачиваемую в древности и средневековье — военную. В эпоху великих завоеваний каждый кочевник — профессиональный военный — рыцарь. Для кочевника стать земледельцем означало интенсификацию труда, сокращение свободного времени, потерю возможности быть профессиональным военным, т. е. потерю социального статуса.

Факт, что именно во время жизни четвертого поколения кочевников Великой евразийской степи «градостроительство принимает небывалый размах и отдельные районы государства превращаются в многокилометровые полосы сплошной оседлости, состоящие из небольших городков, поселков и замков аристократии, окруженных возделанными полями» (Егоров 2005). Как четко фиксирует М.Г. Крамаровский, «становление и расцвет городской жизни, сопровождавшийся активной работой пришлых и местных строительных артелей, приходится на рубеж XIII–XIV вв.».

Излишнее население номадов было обречено переходить к оседлому образу жизни. Но как конкретно происходил переход номадов к оседлости, мы доподлинно не знаем. Нет свидетельств насильственного осаждения кочевых родов на землю, как нет и свидетельств добровольного перехода родов к оседлости. Ясно, что оседание на землю происходило не родами, что было бы непременно зафиксировано современниками, а индивидуально. Г.А. Федоров-Давыдов писал: «Кочевой образ жизни не исключал оседлости некоторой части населения — обычно беднейшего, лишившегося по тем или иным причинам скота. Так было в Дешт-и-Кыпчаке до монголов. Но после образования Золотой Орды и особенно после утверждения сильной централизованной власти кочевники в массовом масштабе переходят к городской оседлости, становятся жителями новых бурно развивающихся городов. К оседлости переходит и богатая, знатная часть номадов». Однако это заявление ученого ни письменными, ни археологическими данными им не подкреплено.

Как происходил процесс становления городской жизни с точки зрения миграции населения? Всегда, когда обстоятельства принуждали к тому, кочевники массово оседали на землю, и этот процесс всегда был трагедией для народа. Однако нет свидетельств, что в Золотой Орде оседание на землю воспринималось как трагедия. Почему? По-видимому, здесь сыграли положительную роль два фактора: микро и макро, индивидуально-психологический и социально-психологический. Конкретно: возраст превращения кочевников в оседлое население и природно-географические ограничения, императивно обуславливающие нетрадиционную форму оседания кочевников на землю.

Кочевники становятся горожанами

В Золотой Орде в стесненных обстоятельствах родители продавали детей. М.Г. Сафаргалиев, ссылаясь на Эль-Омари, объясняет главную причину продажи детей необходимостью выплаты налогов степняками: «По временам, когда в иные годы они находятся в стесненных обстоятельствах, — писал Эль-Омари, — они продают детей своих, чтобы на выручку прокормить себя, и говорят относительно тех детей, которых они продали: «Лучше остаться в живых нам и ему (дитяти), чем умирать нам и ему».

«Стесненные обстоятельства», заставляющие их продавать собственных детей, были связаны с уплатой дани. «Для султана этого государства (Кипчака) (наложена на всех их), т. е. подданных дань, которая взыскивается с них. Иногда они ставятся данью в трудное положение — в годы неурожайные, — говорит Эль-Омар, — вследствие падежа, приключающегося скоту их, или вследствие (сильного) выпадения снега и утолщения льда. Они продают детей своих для уплаты своей недоимки (податной)» (Сафаргалиев).

Далее М.Г. Сафаргалиев пишет, что продажа детей даже не в голодные годы была для степи обычным явлением. «Так, например, в 1338 году Орда не страдала от падежа скота, наоборот, этот год был более благоприятным для скотоводов, а кочевники были вынуждены продавать своих детей». В.Л. Егоров обусловливает продажу в рабство детей не только выплатой недоимок в неурожайные годы, но и расходами на военное снаряжение в случаях срочной мобилизации в армию, требовавшей значительных средств на приобретение военной амуниции. Аргументация Егорова мне кажется наиболее убедительной. С одной стороны, кочевник — всегда воин в «запасе», и может быть призван на службу в любой момент, с другой — он всегда безденежный, поскольку торговать ему нечем, кроме скота, и некому, кроме горожан. К примеру, чтобы кочевнику иметь столько же денег, сколько имеет горожанин, горожан должно быть столько же, сколько кочевников. Но не всякий горожанин — военный, точнее военными в городе является только знать и ее ближайшее окружение. Не всякий может позволить себе огромные для средневековья расходы на вооружение. В Европе амуниция рядового рыцаря без украшательских изысков по стоимости равняется имуществу трех деревень. Но вооружение — это цена жизни. Как ты не беден, хочешь жить — должен потратиться. Нет денег — продавай детей.

Куда и кому могли продавать своих детей обедневшие кочевники? В богатые семьи кочевников, богатым оседлым тюркам и за пределы государства. Продажа за пределы государства означала расставание с детьми на всю жизнь. Продажа соплеменникам была более предпочтительной. Но кто из соплеменников мог быть потенциальным массовым покупателем детей, кто в это время больше всего нуждался в рабочих руках? Ответ очевиден: богатые оседлые тюрки, бизнес которых по обслуживанию международных торговых путей неуклонно расширялся, а расширение требовало новых рабочих рук. Кем были оседлые тюрки в системе племенных и родственных связей? Здесь мы должны обратиться не к археологии, а к этнической психологии и социологии.

Каждый тюрок помнит не менее семи поколений своих предков. Все потомки одного общего предка — родственники. Создание ям затронуло практически все тюркские роды, заставив часть семей рода осесть на землю. С момента создания почтовой службы в Улусе Джучи ко времени интенсивного строительства городов сменилось четыре демографических поколения. Это значит, что у каждого кочевника были свои оседлые родственники. Причем по тогдашним представлениям — не дальние, а близкие. Ясно, что социально-психологические и экономические ожидания, интересы и моральные ограничения продавцов и покупателей детей находились в единой сети норм большой патриархальной семьи, а основное отличие патриархального рабства — патернализм. В социально-психологической системе кровнородственных отношений, патернализм естественен. Когда проданы в рабство родственники, существует ответственность, конечно, не безвозмездная, богатых за бедных, старших за младших. И в таких условиях естественным было то, что имело место в Золотой Орде: в течение своей жизни рабы, если и не становились свободными горожанами, то таковыми становились их дети.

«Рабский труд, воскресший в эпоху обширных завоеваний XIII века, в XIV веке частично трансформировался в труд феодально-зависимого плебса… Мы предполагаем, что в первый период своей истории золотоордынский город представлял собой группу аристократических замков, окруженных жилищами пленных-рабов, зависимых ремесленников и строителей, насильно переселенных в это место. Во второй период район проживания рабов превращался в поселение городского плебса, живущего своими усадьбами и своими хозяйствами, а многие замки аристократии постепенно окружались жилищами зависимых от них людей — клиентов, вольноотпущенников, усадебных ремесленников, домами представителей усадебной администрации. Усадьбы аристократии обрастали также более мелкими усадьбами вассалов» (Федоров-Давыдов).

Итак, финансово-экономические затруднения заставляли кочевников продавать в рабство детей, а не самим идти в рабство. Именно детей, то есть тех, у кого еще не начался или не завершился процесс формирования системы ценностей — становления личности. Этот процесс начинается в подростковом возрасте и завершается в юношеском. После завершения, когда личностная система ценностных приоритетов окончательно утверждается, кардинальное изменение образа жизни требует уже не становления, а переоценки ценностей — самому мучительному для человека состоянию, психологическому стрессу. Поэтому добровольное или насильственное превращение кочевников в земледельцев, когда ведущая роль в семьях принадлежит старшим поколениям, как правило — трагедия.

В ином положении находятся дети. Для тех, кто в раннем возрасте стал горожанином, городская жизнь становится естественным состоянием. К ней они постепенно адаптируются, а перспектива социальной мобильности — стать вольноотпущенником, заставляет их активно осваивать непривычные для кочевников сферы деятельности. В Золотой Орде адаптация облегчалась родственными отношениями, существованием общей информационной и духовной сети, в которой как в биоценозах роли и отношения были во многом унифицированы, ритуализированы. Оседание на землю детей, в сравнении со взрослыми, наиболее гуманная форма адаптации. Однако не только адаптация с детства к городской жизни делала названный переход безболезненным. Не исключено, что он был не только безболезненным, но — желанным.

В течение жизни первых четырех поколений в благоприятных природно-климатических условиях в жизни прототатар произошло следующее.

Если во втором поколении возникло чувство хозяина вновь обретенной родины, и начался процесс перехода инициативы от монголов к тюркам, в третьем — произошла консолидация кочевого соционима прототатар за счет тюркизации монгольской знати, то в четвертом — «критическая масса», плотность и компактность населения степей достигли уровня, в принципе позволяющего прототатарам осуществлять не просто переход к оседлому образу жизни, но начать процесс фундаментальных преобразований социума.

Если мы сопоставим демографический рост степного населения и внезапное массовое возникновение золотоордынских городов XIV века, то увидим, что начало возникновения сети степных городов происходит после достижения численности степного населения в два миллиона человек, т. е. приближение или достижение предела кормящих возможностей вмещающего ландшафта и необходимости перехода части населения к оседлости.

Если сопоставить вместе три реалии жизни того времени, то мы должны сделать вывод о значительной доле тюрков в составе золотоордынских горожан или, не исключено, об их подавляющем большинстве, а если принять во внимание кровнородственные отношения, то тюрки города и степи оставались в течение нескольких поколений одним народом. Эти три реалии и традиционные отношения следующие.

Во-первых, факт достижения предела возможностей кормящего степного ландшафта, что закономерно снижает потребности в рабочей силе в отгонном скотоводстве и уровень жизни кочевого населения и, следовательно, означает появление излишней рабочей силы.

Во-вторых, факт роста городов Золотой Орды с начала XIV века, который Г.А. Федоров-Давыдов характеризует, как стремительный.

В третьих, факт отсутствия демографического и экономического роста в странах-соседях Золотой Орды, что означает стабильную ограниченность предложений со стороны внешней рабочей силы.

Кровнородственная связь кочевых и оседлых тюрков заставляет иначе взглянуть на отношения кочевников и горожан в степях Золотой Орды. Конечно, образ жизни, диктуемый различиями в хозяйстве, позволяет говорить «об искусственном сосуществовании кочевых орд и городов с их мощным ремеслом и торговлей», на чем настаивал Г.А. Федоров-Давыдов, но только в экономическом, а не в социально-психологическом смысле. Родственники не могли не общаться между собой и, естественно, в те времена, тесно общались. Не случайно зимой кочевники пригоняли стада к городам, постоянно ставили свои юрты у городов, даже в самих городах, да и просто жили в городских домах у своих родственников. Например, в Солхате «в черте города купец из Севильи Перо Тафур отметил размещение юрт — деталь, характерную и для городского быта Гюлистан-Сарая и, возможно, столичного Сарая (Федоров-Давыдов). Жилища типа юрты открыты в Азаке и некоторых городищах Северного Кавказа», пишет Крамаровский.

Связь между городами и степью держалась не только одной объединяющей силой общей ханской власти, как утверждал ученый, но, также, а может быть, прежде всего, родственными отношениями людей.

При таких обстоятельствах утверждать, что яркая городская культура совершенно чужда кочевникам, просто невозможно. Итак, со стороны кочевников симбиоз городов и степи в плане человеческих отношений не был искусственным. Но если бы тюрки в городах составляли меньшинство населения, а большинство — слившиеся в единый социум представители других стран и народов, то сами тюрки в этом городе могли быть инородным телом, также, как если бы тюрки, приходившие в города ассимилировались нетюркским городским населением. И тогда был бы прав Г.А. Федоров-Давыдов, говоря об искусственном симбиозе двух миров. Иными словами, ответ можно получить, если мы будем знать не только количественное соотношение тюрков и чужестранцев, а также направленность процесса: либо тюркизации чужестранцев, либо ассимиляции тюрков в городской социум нетюркского происхождения…

Пятое поколение (1308–1325)

Из гусеницы — в бабочку

Преобразования, выпавшие на время пятого поколения, были грандиозными. Историки отмечают, что в первой четверти XIV века в Улусе Джучи сложилась единая система управления империей, стабилизировались границы, появилась огромная армия, состоящая в основном из мелких держателей условных владений.

Как писал Г.А. Федоров-Давыдов, «к этому времени завершилось формирование государства джучидской монгольской аристократии. Резко возрастают центральная власть и ее аппарат, могущество и сила хана. Страна управляется ханскими наместниками». В сфере идеологии важным событием стала государственная исламизация властной элиты. Изменилась внутренняя и внешняя политики государства. О чем свидетельствует тот факт, что ни крупных войн, ни восстаний в эпоху Узбек хана не было. В столетней вялотекущей войне с Хулагидами в Азербайджане отмечаются лишь успешный поход Узбека (1318–1319 гг.), и неудачи ордынцев (1325 и 1335 гг.). В это мирное время стремительно, как растет бамбук, выросло более сотни степных городов.

Система общества и государства стала несравнимо более сложной, ритм ее жизни ускорился на порядок, а возможно, даже на несколько порядков. Чтобы понять смысл перемен, необходимо обратиться к метафоре. Если взять аналог из биологии, то метаморфозу тюркского степного общества в пятом поколении можно уподобить преобразованию гусеницы в бабочку, или переходу зародыша человека из внутриутробного состояния в самостоятельное — рождению человека. Для общества — это явление рождения цивилизации. Что это — трагедия, как психологи расценивают разницу между жизнью человека в утробе матери и после появления на свет? Для многих, наверное, так оно и было. Или же радость жизни, насыщенной потоком новых ярких впечатлений, познаний, переживаний? И так тоже было. Для нас важно понять, как был подготовлен переход в новое качество, и каким оно было в реальной жизни. Разумеется, из-за дефицита конкретных данных далеко не все мы можем сейчас понять и представить, но попробуем сделать это, обращая главное внимание не столько на качественные характеристики, что уже сделано предшественниками, сколько на количественные.

Сеть степных городов

Мы не знаем точно, когда численность кочевников перешла порог кормящих возможностей земли, но знаем, что это случилось если не при жизни еще четвертого, то в течение жизни пятого поколения. Произошло это не в один день, год, но в какое-то одно из десятилетий: либо последнего XIII века, либо, что более вероятно, первого XIV века. Мы не знаем, насколько был осмыслен современниками переход из одного состояния отношений людей и земли в другое. Задумывается человек, как правило, тогда, когда что-то неблагополучно в жизни, и возникает два извечных вопроса: кто виноват и что делать? Если негативных моментов мало, то и думают о них мало. Казалось бы, все в жизни людей того времени складывалось наилучшим образом: военное могущество в зените, отношения власти и подданных отрегулированы, знать богата и народ не голодает. Но история свидетельствует, что именно в условиях видимого благополучия нарастает самый тяжелый кризис, связанный со взаимоотношениями человека и природы (пример см.: Кульпин. Человек и природа в Китае. 1990). Тюрки пятого и шестого поколений почти целиком жили в правление Узбек хана (1312–1342), которое оценивается и современниками, и историками как эпоха расцвета империи и городской жизни.

«Если самое начало истории Золотой Орды характеризуется отсутствием каких-либо оседлых поселений и тем более городов, то вершина расцвета этого государства совпадает с бурным развитием городской жизни… Правление Узбека (1312–1342) характеризуется высшим расцветом экономической и военной мощи Золотой Орды, значительными достижениями в области культуры и ремесла, — пишет Вадим Егоров. — Резко разрастается площадь городов, а первая столица государства — Сарай — по размерам превосходила многие центры европейских государств. Население ее к этому времени насчитывало около 75 тыс. человек, что для XIV века представляло огромную цифру. Здесь проживали монголы, кипчаки, асы, черкесы, русские, византийцы, причем источники свидетельствуют об их распределении по особым кварталам. Сами города застраиваются монументальными зданиями общественного характера и пышными дворцами аристократии. Иностранное купечество восхваляет хана за организацию совершенно безопасных и удобных караванных дорог, по которым беспрепятственно осуществляется связь из Западной Европы через Кафу, Азак, Сарай, Хорезм, Бухару и Самарканд с далеким Китаем» (Егоров, 2005).

Однако, мы не знаем ни точного количества городов, ни численность горожан, и лишь по косвенным данным можем предполагать, каким был рост городского населения. Еще недавно конкретных исследований такого рода не было. И потому вопрос о числе городов остается дискуссионным. «По данным археологических исследований и средневековых карт, — пишет Вадим Егоров, — во второй половине XIV века в Золотой Орде известны остатки 110 городов, как основанных самими монголами, так и восстановленных ими после разрушения. Наиболее крупными и известными из них были: Сарай, Сарай ал-Джедид, Сарайчик, Хорезм, Хаджитархан, Болгар, Укек, Азак, Бельджамен, Казань, Маджар, Дербент, Крым, Мохши, Аккерман». При этом ученый добавляет: «названия большей части золотоордынских городов не сохранились и известны лишь их археологические остатки». Однако с такой оценкой количества городов не был согласен Г.А. Федоров-Давыдов. Он писал: «В научной литературе со ссылками на работы В.Л. Егорова бытует представление о большой урбанизации Золотой Орды, которое, очевидно, является реакцией на старое представление о Золотой Орде как о стране совсем без городов либо с малым их числом. Называют 110 золотоордынских городов или близкую цифру. Однако в статье и книге В.Л. Егорова названы пункты, где встречаются Золотоордынские древности вообще, не всегда города, которых, конечно, было значительно меньше» (Федоров-Давыдов, 1994).

Для историков, специализирующихся на конкретном объекте исследования, важны детали. Важно знать, сколько именно было степных городов. Но, если выйти за пределы узкой специализации, то так ли важны плюс-минус, к примеру, 20% — 80 или 130? И то и другое — однопорядковые величины и значительные. Число свидетельствует о сети городов, а если они взаимосвязаны — о системе. Далее, раз величины однопорядковые, то на первый план выходят уже качественные характеристики. Для средневековья среди таких характеристик в первом ряду стоит конфессия.

Ислам и город

Монголы держали равную удаленность от всех народов и конфессий. Джучиды же в интервале смены трех поколений (третьего-пятого) осуществили решающий для себя шаг — этнический. В третьем-четвертом поколении они этнически тюркизировались, следовательно, связали свою судьбу с одним из многих народов империи, стали с ним одним целым, и одновременно, что не менее важно, тем самым этнически отделили себя от других народов. Значит ли это, что элита отделилась стеной от знати других этносов? Стена, безусловно, возникла. Но ее размеры определялись в средневековье не столько этническими, сколько конфессиональными различиями. Всегда искали своих по вере и контактировали, прежде всего, с ними.

В пятом поколении элита Улуса Джучи осуществила непростой (не все представители знати тогда, а впоследствии не все тюрки были с этим согласны), но окончательный выбор конфессии — исламизировалась. Вот как об этом пишет Вадим Егоров: «Сначала кандидатура Узбека (на трон — Э.К.) дружно и с негодованием была отвергнута всей монгольской аристократией, поскольку претендент был ортодоксальным мусульманином. Кочевые феодалы явно не желали повторения ситуации, возникшей при Берке, предпочитая оставаться в языческом неверии в единого бога. Оценив ситуацию. Узбек… перебил своих недоброжелателей… Государство оказалось на пороге крупного общественного потрясения и резкой перемены всей внутренней жизни. Естественно, что первым шагом нового хана явилось введение Ислама на всей подвластной ему территории — от Дуная до Иртыша. Сделано это было с полным учетом неудачного опыта Берке, пытавшегося утвердить господство новой религии путем убеждения в ее превосходстве над языческими обрядами и шаманским ритуалом. Узбек просто приказал перебить всех служителей неугодного ему культа, которых оказалось, по сообщениям источников, около 30.000» (Егоров, 2005).

Следствием выбора религии был и выбор ориентации культурной эволюции. А именно, на усиление связей с исламским миром и, по принципу компенсации, на ослабление связей с христианскими странами и народами. Элита Золотой Орды связала дальнейшую эволюцию своей культуры с народами Ислама. И это, безусловно, должно было иметь долговременные последствия. Вопрос этот требует специального изучения, которое в настоящее время еще не осуществлено. Современный уровень состояния науки не позволяет однозначно ответить на вопрос: были ли связаны между собой, а если да, то как были связаны, процессы исламизации населения степи и ухода вассальных русских земель из Золотой Орды. Однако фактом является то, что именно в правление Узбек хана, осуществившего насильственную исламизации) неисламской знати Улуса Джучи, начался процесс перехода русских княжеств в Великое княжество литовское (см. Кульпин, Петкевич, 2004), как оказалось впоследствии, необратимый.

Безусловным фактом, подтвержденным многочисленными археологическими раскопками, является исламизация степного города: во всех городах присутствуют мечети и крайне мало храмов других конфессий. Это говорит о том, что городская цивилизация Золотой Орды имела мусульманскую окраску. Но говорить о мусульманизации, условно сельской местности, то есть степи невозможно. О том, что степь была не только не полностью, но возможно, лишь частично исламизирована, косвенно свидетельствует ряд фактов. Факт стремительного появления в Московском государстве эпохи Ивана Грозного казачества далеко за пределами традиционного славянского расселения: не только на Дону, но и на Тереке и Яике (Урале). Факт, что вплоть до начала XIX века казаки были двуязычными и при этом в быту говорили не как-нибудь, а именно, по-татарски, сохраняли свое татарское происхождения в названиях населенных пунктов. Вспомним, что герой «Тихого Дона» Григорий не откуда-нибудь, а из хутора Татарского.

Полис и хора

От Древней Греции к нам пришло двуединое понятие — полис и хора — город и его ближайшее сельское окружение. Это понятие подразумевает не просто сельскохозяйственное, но земледельческое окружение города. Город способен существовать и развиваться, за малыми исключениями, только вместе с земледельческой округой, производящей избыток сельскохозяйственных продуктов, прежде всего, зерна.

Традиционно город связан со своим сельским окружением. С точки зрения общепринятых представлений золотоордынский город не имел хоры, органично связанной с городом. Отсюда Г.А. Федоров-Давыдов оценивал связи золотоордынских городов с окружающей сельской периферией Орды по большей части как механический симбиоз, поддерживаемый лишь силой ханской власти.

Лишь иногда ученый говорит о частично начавшемся процессе слияния двух миров: «В некоторых областях этот сплав (горожан и кочевников) достиг уровня синтеза новой культуры…, а в других областях мы чувствуем в значительной степени механическое соединение разнородных традиций» (Федоров-Давыдов, 1997).

Главная причина «механического соединения», по Федорову-Давыдову, города и села в том, что эти города не имели развитого земледельческого окружения. Природные условия до сих пор не позволили превратить земли вокруг нижней Волги в пашни и сады. Исключение составлял и составляет ныне длинный узкий остров между Волгой и ее протоком — Ахтубой, а также узкая полоска левобережья Волги. Но и там занимались не земледелием в главном смысле этого слова — зерноводством, но разведением садов.

Не было у степных городов Золотой Орды окружающего массового оседлого земледельческого населения, не было постоянных, связанных с городами сельских миров. Были временные сельские соседи — кочевники, приходившие к городам зимой и жившие зимой, собственно говоря, практически в самом городе, составляя его временные палаточные (юртовые) кварталы. Но уже ранней весной временные жители уходили от городов. В этом также проявлялась особая человеческая природа, специфическая свобода выбора образа жизни: оседлого или подвижного, наконец, компромиссного — маятниковых или спонтанных миграций. Тюркская знать и ее челядь могли в зависимости от желания постоянно жить в благоустроенных городах, на время (пикник) уходить в степь, сезонно мигрировать. Эта свобода передвижения, которая становится естественной для все большего числа нынешних жителей развитых стран, в средневековье была привилегией немногих.

Но, по мнению В.Л. Егорова, в отличие от Г.А. Федорова-Давыдова, кочевая мобильность не была препятствием тесных связей горожан и номадов. «Безусловным своеобразием Золотой Орды среди всех европейских и азиатских государств было тесное переплетение в повседневной жизни и хозяйственной деятельности двух укладов — кочевого и оседлого. Причем роль последнего со временем возрастала и расширялась, достигнув вершины к середине XIV века. Это, казалось бы, противоречивое двуединство прослеживалось даже в политической структуре государства. Наиболее ярко оно проявлялось в том, что сам хан с ранней весны до поздней осени в сопровождении огромной свиты кочевал по степи. И только с наступлением холодов он останавливался на зимовку в определенном месте. Вполне возможно, что в первые годы существования государства местом своих зимовок хан Бату избрал восстановленный им город Болгар, бывшую столицу Волжской Болгарии. Но несколько позже, около 1250 года, он облюбовал возвышенное холмистое место на левом берегу реки Ахтубы, примерно в 150 км от Каспийского моря, где и устроил свою новую зимнюю ставку. Вокруг нее разместились жилища многочисленной свиты и чиновников. Сюда же были пригнаны разноплеменные армии рабов и ремесленников, которые занялись возведением дворцов для знати. Естественным стало и появление здесь различных торговцев, привлеченных скоплением народа, а затем и крупных купеческих караванов, груженных предметами роскоши с Запада и Востока, рассчитанными на аристократические вкусы и кошельки» (Егоров, 2005).

Как города всех времен и народов, степные поселения были центрами социальной и экономической деятельности, местом притяжения и выхода товаров, финансов и информации и потому продемонстрировали быстрый и практически бесконтрольный рост. В эти жизненно важные процессы были вовлечены представители не только и не столько ближайшего сельского окружения, состоящего из конкретных горожан и селян, как правило, знающих друг друга хотя бы в лицо, но и далекого городского окружения других регионов государства, других стран и народов, анонимных массовых потребителей. В этом функционально они были подобны современным городам, особенно таким, как Гонконг, Сингапур или таким странам, как Тайвань, Южная Корея. «Дух», состояние сознания степных городов Золотой Орды определялся тем, что они были не только центрами транснациональной торговли, но и интернациональными культурными центрами, что характерно для городов Европы, Азии и Америки лишь наших дней.

Все степные города располагались на реках. Почти все не имели в своем окружении полей (исключением из общего правило были города, расположенные в низовьях рек в Южнорусской степи и в Крыму — традиционные области экспорта зерновых еще с античных времен). И в то же время, когда археологи воссоздают облик золотоордынского города, невольно возникает убежденность, что земледельческая хора рядом. Ощущение земледельческого окружения возникает потому, что во всех городах (и не только на центральных площадях) археологи находят большое количество тандыров — печей на которых выпекали хлеб — тот основной продукт, ради которого городу нужна деревня. Тандыры — непосредственные вещественные свидетельства присутствия хоры, связи полиса и хоры.

Но где же была эта хора, если ее не было на привычном месте, рядом со степными, прежде всего, центральными нижневолжскими городами? С древних греков «полис и хора» — город и его земледельческое окружение — два неразрывных условия становления цивилизации в Золотой Орде — географически оказались территориально, но не экономически отделенными друг от друга.

Итак, земледельческой округи вблизи большинства новых золотоордынских городов не было. Была только голая степь. Вдоль рек могли расти сады, но не зерновые. А хлеб в древности и средневековье был основным долго хранимым продуктом, без которого цивилизованный образ жизни был невозможен. Степь также не могла предоставить то, что обычно предоставляет городу деревня. Главное, после продовольствия, в ряду таких поставок — источники энергии, в средневековье — не нефть, газ и электричество, но — уголь и дрова. Не было в степи и строительных материалов — камня и древесины. Последнее можно было использовать как по прямому назначению, так и для обжига кирпича — замены камня, как строительного материала. Земледельческого окружения не было, однако были реки — дешевый водный путь, по которому с верховий вниз по течению можно было поставлять хлеб и сплавлять лес. Эти жизненно необходимые поставки могли осуществляться за счет экономической выгоды, но чтобы гарантированно быть устойчивыми, они должны были быть вне корыстных частных экономических интересов, то есть в обязательном порядке контролироваться государством. Как в наши дни контролируется «северный завоз».

В низовья Волги хлеб и лес поставлялись из Волжской Булгарии. Отсюда следует, что экономически Нижневолжская городская агломерация и Волжская Булгария были единым неразрывным целым, как ныне Россия и Европа. Европа ныне не может существовать без сырья и энергии России. Волжское экономическое единство имело под собой, что чрезвычайно важно, культурное, этническое основание. Волжские булгары были тюрками, при этом наиболее продвинутой частью тюркского мира. Они первыми из тюрков перешли к оседлости, земледелию, строительству городов, кустарно-промышленному производству. В эпоху Золотой Орды связи степных и оседлых тюрок усилились.

Как пишет на основании своих многолетних интенсивных раскопок на Средней Волге археолог А.А. Бурханов, «в золотоордынский период, вследствие перемещения с юга и увеличения населения в центральных и северных районах Предволжья, активно осваивается наряду со старыми приволжскими территориями бассейны правых притоков Свияги — Улемы и Сухой Улемы, Низовья самой Свияги, а также правобережье Волги. Здесь зарегистрированы остатки более 75 золотоордынских объектов, среди них выделяются как бы три группы памятников, сосредоточенных вокруг крупных поселений». Иными словами, идет развитие земледельческой хоры. Следовательно, не одни нижневолжские города были сердцем Золотой Орды, как утверждают многие историки, но географически вся Средняя и Нижняя Волга, нижневолжская городская агломерация и Волжская Булгария, как единое целое, уникальное явление в истории цивилизаций — Золотоордынские полис и хора.

Экономическое единство, как ничто другое является важнейшим фактором достижения единства во всех других сферах человеческой жизни. Общая экономическая система — кочевники-земледельцы-горожане — имела под собой этническое основание. И это этническое основание в волжских городах укреплялось единством экономической системы. В остальных городах экономическое единство не было столь мощно подкреплено этническим базисом.

Полиэтничное население степных городов сохраняло традиции, привнесенные из разных мест, от разных народов. Как пишет Марк Крамаровский, «приходы, состоящие из кварталов, группирующихся вокруг мечети, церкви, синагоги или кенассы, облегчали условия существования горожан в условиях этнической пестроты и религиозного многообразия Золотой Орды. Кроме того, они обеспечивали возможность выживания, занимаясь привычным ремеслом, способствовали структуризации внутригородской общественной жизни, преодолению этнической замкнутости и лингвистической немоты. Объединительная роль церковных приходов еще мало изучена, особенно с точки зрения их вклада в развитие городских субкультур и сохранения (или утрат) родовой аутентичности» (Крамаровский, 2005). И в этом космополитизме, столь естественном для современного, но только не для средневекового мира, вырабатывалось необычное, несвойственное тому времени состояние единого сознания.

В процессе самоорганизации, перехода от хаоса к порядку многое зависит от этноса-лидера, от его способности предложить другим народам «формулу» такого совместного бытия, которое устраивала бы всех. Обычно при завоевании кочевниками земледельцев миссию ведущего системообразующего этноса завоеватели уступали завоеванным народам. В Золотой Орде ситуация была нетипичной. Роль этноса-лидера здесь взяли на себя тюрки-кочевники, экономически к ним присоединились уже осевшие на землю жители Волжской Булгарии.

Почвы — зеркало культуры

Крылатый афоризм — «Почвы — зеркало ландшафта» принадлежит основоположнику научного почвоведения Василию Васильевичу Докучаеву. Позже этот афоризм стал названием популярной книги Льва Оскаровича Карпачевского — ведущего современного почвоведа, работающего в направлении социоестественной истории и неоднократно приезжавшего в Крым на конференции СЕИ «Человек и природа».

Что стоит за словами «Почвы — зеркало ландшафта»? То, что специалист по почвам «видит», какая растительность была над ними и каким был животный мир. Причем не только, какие они сейчас, но и те, что были сто-двести лет тому назад. В отдельных случаях, почва как бы консервирует облик растительного и животного мира даже тысячелетней давности. Это бывает, когда в естественный процесс почвообразования не вмешивается человек или когда происходит естественная консервация почв. Например, пески Сахары погребли древнеегипетскую землю и, расчистив их, исследовав состав почв, можно много узнать в каком растительном и животном мире жили древние египтяне.

После гибели Золотой Орды почвы гигантского средневекового мегаполиса, протянувшегося по левобережью Волги от Волгограда до Астрахани, большей частью оказались незатронутыми деятельностью человека и, следовательно, как в зеркале, в них отражается прошлый облик этого региона. В данном конкретном случае специфика заключается в том, что в золотоордынском прошлом этот ландшафт был не естественным, а рукотворным. Следовательно, почвы здесь становятся зеркалом не природы, но культуры.

Чтобы понять уровень развития, то есть цивилизованности и культуры, вовсе не обязательно знать все данные. Нередко достаточно одного фактора, чтобы получить представление обо всем. Как наличие метро в современном городе позволяет сделать выводы о его численности, уровне развития, организации и — более широко — цивилизованности населения, так состав и структура искусственных почв позволяет говорить о культуре земледелия, а высокая культура земледелия в свою очередь является индикатором уровня общей культуры.

Чтобы оценить в этом смысле почвы Нижневолжского средневекового мегаполиса по одному из моих проектов, туда поехал Лев Карпачевский. Нижеприводимый абзац из его отчета не обязательно читать всем, специалист же сразу увидит, о чем идет речь. Не специалисту достаточно обратить внимание на выделенное жирным шрифтом.

«Данные по палеоклимату и почвам XIII–XIV веков справедливо показывают более благоприятные условия в этот период. Однако данные о почвах скорее показывают их окультуренность в более благоприятных условиях, чем коренную смену типа почвообразования. Перемешивание почвы при вспашке, полив садов непременно привел к образованию глубокого пахотного слоя, к тому же более богатого гумусом. Эти данные показывают развитую систему использования почв в это время. Об этом свидетельствуют данные по карбонатам в почве. Опускание их уровня говорит о большем увлажнении. Каждые 100 мм осадков на Русской и Великой Американской равнинах снижает глубину залегания карбонатов на 30 см. Именно об этом свидетельствуют данные. Не столько увеличение осадков, сколько дополнительный постоянный полив мог способствовать промывке почв. Подытоживая, можно сказать так. В XIII–XIV веках климат региона был мягче. Считать смену климата главной причиной — возможно, преувеличение. Не исключено, что несколько повысилось количество осадков. Но этого было мало для того, чтобы резко, заметно и достоверно повысить содержание гумуса и усилить выщелачивание карбонатов. Скорее всего, увеличение содержания гумуса, особенно мощности гумусового горизонта, связано с окультурованием почвы. Вспашка, особенно полив, способствует увеличению гумусности почв и выносу карбонатов. Крупные включения белоглазки свидетельствуют о ее возможной перекристаллизации. В целом, мы имеем здесь дело с феноменом оазисной земли».

Лев Карпачевский, специально занимавшийся проблемой взаимосвязи почв и цивилизаций, далее пишет: «Поэтому следует признать, что на первых этапах цивилизации человек мог даже улучшать почвы. Об этом же говорят оазисные почвы, образовавшиеся в результате полива и наращивания почв кверху в результате выпадения взвесей, находящихся в поливной воде. Оазисные почвы кормили и кормят человека в течение 5–6 тысячелетий… В этом сухом, но теплом климате зародилось поливное земледелие и возникла практическая мелиорация. Сухие почвы требовали полива, обработки, соответствующих орудий, и именно это обстоятельство способствовало началу развития нашей цивилизации, послужило первым толчком для ее развития».

При установлении связи между почвами и культурой земледелия, а затем и общей культурой, главной задачей было выяснить, насколько почвы нижневолжских городов естественны, насколько антропогенны. «Когда исследователь встречается с глубокогумусной почвой (мощность гумусового слоя больше 10–20 см), — пишет почвовед Лев Карпачевский, — он должен проверить следующие три версии: не является ли данная почва следствием аллювиального (делювиального) или аэрального приноса материала. Если нет, то единственный вывод — антропогенное преобразование почв. В первую очередь, это характеризует так называемые огородные почвы».

Основные индикаторы рукотворности почв и их высокого плодородия — это те свидетельства, которые являются исчерпывающим доказательством высокой культуры земледелия, а последняя невозможна без высокого уровня общей культуры, причем не отдельных слоев, но массы населения. Дав общую характеристику почвам Нижней Волги, Карпачевский подчеркнул наличие там антропогенных почв оазисного типа.

Тогдашние почвы главной городской агломерации на Нижней Волге были искусственного происхождения. Об этом неопровержимо свидетельствуют современные реконструкции на основе полевого морфолого-генетического и лабораторного химического и микробиологического анализов палеопочв Нижнего Поволжья: «характерной особенностью средневековых палеопочв XIII–XIV веков на всех исследованных объектах является существенное отличие их свойств как от предшествующего времени, так и от современных фоновых. Как правило, они более гумусированы, менее засолены, карбонатный горизонт залегает глубже, новообразования углекислого кальция представлены крупной и обильной белоглазкой, признаки солонцеватости отсутствуют, либо носят остаточный характер. Величина магнитной восприимчивости заметно выше… Впервые полученные данные подобного рода без сомнения говорят о том, что в эпоху развитого средневековья в хроноинтервале XII–XIV веков произошли довольно существенные изменения климата в сторону его гумидизации» (Демкин, Борисов, Демкина, 2001).

В XIII–XIV веках высокоурожайными почвы Нижнего Поволжья стали конечно в условиях благоприятного климата, но прежде всего, благодаря человеческим усилиям и были следствием специфики всего развития общества того времени.

Поскольку степные города, как правило, не могли иметь земледельческого окружения, постольку кочевники в Золотой Орде, оседая на землю, становились сразу не столько земледельцами, сколько горожанами или только горожанами. Эти горожане имели вполне современные представления о качестве жизни: городские удобства в пригородных усадьбах. Иной процесс оседания на землю, а именно, стать не земледельцами, а сразу горожанами для кочевников Золотой Орды практически был исключен. Чтобы массово стать земледельцами, нужна была земля, на которой возможно производительное земледелие. К средневековью в Европе и Азии вся земля, способная давать высокие и средние урожаи, и которую без чрезвычайных усилий можно было при том развитии техники и технологии превратить в пашню, уже была пашней. Оставшиеся пространства для освоения под земледелие требовали таких интеллектуальных, финансовых, материальных и людских вложений, которых ни один народ того времени не имел. Не случайно, золотоордынцы осваивали узкие плоски земли вдоль рек. На этих площадях можно было выращивать сады, но — не зерновые. Под пашню Южнорусские степи (на территории нынешней Украины) Россия начала осваивать лишь в конце XVIII века и фактически освоила в XX, когда были созданы мощные ирригационные системы. Степь же по обе стороны Нижней Волги под зерновые не освоена до сих пор. Проблему земледельческого окружения золотоордынцы решили нетривиально, о чем уже говорилось. Здесь же следует отметить одну немаловажную деталь, о которой также упоминалось, но без связи ее с почвами, садоводством и огородничеством. Нельзя не вспомнить, что представление мусульман о рае неизменно связано с садами и журчащей водой.

Раскопки археологов и нарративные документы свидетельствуют, что мечети, особенно в нижневолжских городах, численно преобладали над церквями, т. е. города были населены либо уже исламизированным, либо исламизирующимся населением. «Особый расцвет градостроительства начался при правлении Узбека после введения мусульманства в качестве официальной государственной религии. Именно с этого времени города принимают типичный «восточный» облик, застраиваясь мечетями, минаретами, медресе, мавзолеями» (Егоров, 2005). Как пишет М.Г. Крамаровский, «археологические исследования последних десятилетий с очевидностью доказали исламский облик городов Золотой Орды от Сарайчика на правом берегу реки Урал в Западно-Казахстанском регионе до Солхата в Восточном Крыму… О размахе культового строительства нижневолжских городов можно судить по информации Ибн Баттуты, отметившего только в Сарае тринадцать пятничных мечетей. По его словам, пятничные мечети он посетил в Маджаре и Каффе».

Население явно пыталось воплотить мечты о загробной жизни в земную жизнь. Разумеется, жители Золотой Орды использовали опыт садоводства и огородничества других стран, однако природа степей не позволяла механически использовать этот опыт, но заставляла на базе заимствования создавать свою оригинальную культуру земледелия, сохранившимся до наших дней зеркалом которой остались почвы. Рассматривая культуру огородничества и садоводства жителями степных городов, мы вплотную подошли к иным критериям цивилизационного синтеза, чем те, которые известны историкам, а именно, к тем, которыми оперируют современные экологи и экономисты.

Шестое поколение (1325–1343)

Экологические критерии цивилизованности

По данным археологии мы знаем, что при жизни шестого поколения в ряде областей государства возникли полосы непрерывных поселений.

Вадим Егоров пишет об это так: «Отдельные районы государства превращаются в многокилометровые поселения сплошной оседлости, состоящие из небольших городков, поселков и замков аристократии, окруженных возделанными полями». Дамир Исхаков и Искандер Измайлов подчеркивают: «Сердцем Улуса Джучи было Нижнее Поволжье. Именно в этой области, которая, по словам арабского историка второй половины XIV века Ибн-Халдуна, была «богато возделанными местами» (то есть населенными пунктами — И.Д., И.И.) (Тизенгаузен, 1884). Здесь же находились два самых настоящих средневековых мегаполиса Улуса Джучи — Сарай и Сарай ал-Джадид (Новый Сарай), а также другие крупные города: Хаджитархан (близ современной Астрахани), Бельджамен (Водянское городище), Укек (близ современного Саратова), Гулистан и Сарайчик (современный пос. Сарайчик, севернее города Гурьева), которые вместе с десятками городков и поселений, их окаймлявшими, образовывали густонаселенный земледельческий оазис, тянувшийся по обеим берегам вдоль всего нижнего течения рек Волги и Урала. Здесь находился политический, экономический и культурный центр империи, место, где происходило средоточие огромных материальных и людских ресурсов…» (Исхаков, Измайлов). Здесь возникла крупнейшая в средневековье городская агломерация. Причины возникновения были многоаспектными.

Их называет Герман Федоров-Давыдов: «Нижневолжские степи были избраны Джучидами как основная территория их нового государства, как домен ханов Джучидов, вероятно, потому, что здесь в XII — начале XIII веков был своего рода «вакуум» — много свободных пастбищ и очень редкое даже для кочевой степи население. Эти районы были быстро заселены в XIII–XIV вв. кочевниками, стекавшимися сюда по принуждению, а отчасти и свободно». К тому же «Нижняя Волга, где строились новые города, представляла собой благоприятное сочетание удобных для земледелия пойменных низин, заросших лесом берегов реки и обширных степей, где можно было пасти огромные стада и вольно кочевать… Расположившись здесь, Золотоордынские ханы держали в своих руках важную торговую магистраль всей Восточной Европы — Волгу. Именно здесь пути, ведущие с севера по Волге и далее по Каспийскому морю в Закавказье, Иран и Среднюю Азию, перекрещивались с караванными путями из городов Причерноморья и из Азака на восток, через степи Казахстана в пустыни Приаралья» (Федоров-Давыдов, 1994).

Таким образом, для исследователя особый интерес представляет центральная городская агломерация на Нижней Волге от Старого до Нового Сарая. И здесь следует отметить, что для возникновения городской агломерации в Нижнем Поволжье должны были быть решены проблемы одновременно экологические и экономические. О вторых так или иначе пишут почти все историки. О первых — никто. Поэтому необходимо, прежде всего, коснуться экологических аспектов.

Необходимейшим условием развития является способность сельского хозяйства страны производить избыток продовольствия и технических культур. Поскольку природа степей не была благоприятной для развития пашенного земледелия, чтобы понять, оценить по заслугам то, что смогли сделать элита и жители центральной части Золотой Орды, необходимо обратиться к тому критерию цивилизованности, который только входит в арсенал научной аргументации, именно — экологическому. Но для начала заметим, что ни одна известная нам, ни в прошлом, ни в наши дни, городская агломерация не стояла перед необходимостью решать столь сложную проблему.

Известно, что цивилизация в самом общем виде — это синоним культуры, а цивилизованностью определяют уровень общественного развития — материального и духовного. В это определение входит и способность общества поддерживать достойное (с точки зрения представителей данной цивилизации) качество жизни людей даже в малоблагоприятных природных условиях.

Все древнейшие цивилизации не случайно возникли в субтропиках. Севернее субтропиков природные условия не позволяли обеспечивать то качество жизни, которое жители древнейших империй считали для себя достойным. А достойной они, как правило, считали жизнь в городах, где были сосредоточены все известные им материальные и духовные блага. Труднее, хотя и возможно, было создать аналогичные блага в сельской местности в благоприятных природных условиях Южной и Юго-Западной Европы, к примеру, в римских виллах, невозможно — в землянках, юртах, ярангах севера и востока Евразии.

Характерно, что северная граница Римской республики, а затем и империи долго совпадала с нулевой изотермой января, а потом незначительно «перешагнула» за эту невидимую грань.

За нулевой изотермой января жили варвары, которые (с точки зрения цивилизованных народов) были тем больше варварами, чем в более суровых природных условиях выживали. На землях между нулевой изотермой января и −5 °C оседло жили германцы, за ними — славяне, дальше — угры, финны и, наконец, на тех же широтах, но в степях — кочевые народы. Поддерживать достойную жизнь в зоне степей европейской цивилизации удалось только с конца XVIII века. Именно в это время стала создаваться городская инфраструктура в прериях Северной Америки (не случайно именовавшихся Диким Западом), в аргентинской пампе и южнорусских степях.

До Нового времени в степях возникали отдельные города, но лишь однажды в истории человечества, а именно в Золотой Орде была создана система городов. В этих городах, как свидетельствуют археологические раскопки, были все мыслимые и немыслимые для того времени блага западноевропейской цивилизации. Необыкновенное явление, опережающее общий ход исторического развития, было создано, с точки зрения представителей великих цивилизаций Старого света, по инициативе варваров — кочевниками евразийских степей.

Благодаря работам археологов, мы имеем сегодня представление о богатстве степных городов. Археологи традиционно рассматривали только социальные и политические процессы, что многое дало для понимания феномена Золотой Орды, но не позволяло полностью оценить значимость, грандиозность цивилизационного эксперимента. Совместив традиционные исторические исследования с работами биологов, географов и климатологов, мы можем понять процесс формирования сложного социального организма, этапы развития и причины гибели.

Сейчас антропогенный ландшафт изменил облик природы и во многом — микроклимата. Европейской степи, располагавшейся в полосе между 52 и 48° северной широты, о которой будет говориться ниже, уже нет, но в отличие от городов Золотой Орды, исчезнувших не только с лица земли, но почти безвозвратно из памяти людей, ценоз степи до своего исчезновения был детально изучен биологами.

Великая степь до Золотой Орды не случайно не была страной городов. Климат степей Евразии суров и плохо приспособлен не только для земледелия, но и для жизни людей. Степь отличается сезонной и суточной контрастностью температур с сильным перегревом земли летом и резким остыванием зимой, большим суточным перепадом дневных и ночных температур. Практически вся выпадающая атмосферная влага (80%) в степи приходится на летние месяцы, причем крайне неравномерно: в июне-июле от Молдавии до Дона — засуха. С третьей декады сентября все евразийские степи погружаются в зимнюю спячку либо из-за нехватки тепла, либо воды, либо того и другого. Иногда вся влага может выпасть одним большим летним ливнем и быстро испариться из-за жары, а во все остальное время — сушь, из-за которой в степи не растут деревья, мало сочного разнотравья, и у людей пересыхает язык во рту. Растения могут использовать не более одной пятой выпадающей в степи влаги. Через каждые 3–4 года в степи повторяются сильные засухи. Не случайно земледелие кочевников сводилось к весеннему посеву и уходу от поля, с возвращением к нему лишь осенью, сбору скудного урожая, если он был.

Степной климат нашего материка определяется областью высокого давления, которая тянется узким языком на запад от Сибирского антициклона, проходя по условной линии, соединяющей города Кызыл — Уральск — Саратов — Харьков — Кишинев — Секешфехервар. Эта условная линия названа Большой климатической осью Евразии. Ось служит ветроразделом на материке. Зимой к северу от нее, там, где располагается зона лесостепи и леса, где в средневековье жили земледельцы, дуют теплые ветры с запада и юго-запада, несущие осадки. К югу, там, где находятся степи, полупустыни и пустыни, где преобладают сухие и холодные северо-восточные и восточные ветры, в средневековье жили только кочевники.

Направление ветров продиктовано движением воздушных потоков в антициклонах по часовой стрелке — из центра, где атмосферное давление высокое, к окраинам, где оно ниже. В январе сильный перепад давления между Атлантикой и Сибирью создает мощную воздушную тягу от центра Азии к Атлантическому океану. Этот морозный «сквозняк» выбирает свой путь между возвышенностями, горами по ровным низким пространствам.

Территории к северу от Большой климатической оси Евразии получают зимой больше осадков, чем к югу от нее. Глубокий снежный покров предохраняет почву от чрезмерного промерзания. Весной здесь не просто много воды, но особенность паводка в том, что вода не сбегает сразу в реки, а постепенно просачивается в почву, увлажняя ее. К югу же от Большой климатической оси Евразии вода весной быстро испаряется, не успев просочиться в мерзлую почву. Степи получают воды не меньше, чем лесные экосистемы весной при таянии снега, а летом от ливневых дождей. Однако период обильного увлажнения в степях быстро сменяется засухой. Можно сказать, что жизнь в степи зависит от воды. Не случайно степные города Золотой Орды выросли на реках.

Биоценоз степи устроен таким образом, чтобы максимально сохранить влагу и фитомассу в засушливые периоды. Непрерывные кочевки — необходимое условие выживания крупного животного в степи. Если бы копытные при огромной плотности их населения были равномерно распределены по всему пространству степи или прерии, они съели бы всю надземную массу растений за несколько дней, не давая ей возможности отрастать. Но копытные не распределялись равномерно по всему пространству степи, этому в естественных условиях мешали хищники. Они вынуждали стада непрерывно двигаться, они заставляли располагаться сильным самцам по периферии стада, чтобы защищать молодняк, самок и слабых особей. Они регулировали численность млекопитающих, осуществляя естественный отбор.

До появления человека степь находилась в состоянии устойчивого гомеостазиса. Как образно пишет Сергей Баландин, «Степь, как хороший туркменский ковер, нуждается, чтобы ее потоптали». Чем больше копытные топчут степь, тем больше на ней травы. Но топтать степь можно не беспредельно, хотя рекреационные возможности степного биома поразительно велики: «поверхность степи, утрамбованная скотом до состояния, напоминающего асфальтовое покрытие, уже через три года после снятия пастбищной нагрузки восстанавливает исходную форму…» («Судьба степей»). Однако рекреационные возможности степного биома вовсе не безграничны. Экологическая уязвимость степи подспудно была «ахиллесовой пятой» золотоордынской цивилизации.

Освоение степей сделало степной гомеостазис менее устойчивым. Причем природная нестабильность возникает не только как следствие современных типов хозяйствования, средневековая урбанизация действовала в том же направлении. Золотоордынские степные города создавались на пустом месте. Люди, их заселившие, не знали, как вести себя в степи, не знали, что навыки, выработанные предками в других природных условиях, могут оказать на новом месте плохую услугу, однако быстро приспособили к ним свою хозяйственную деятельность. Зачастую не знали новую степь и кочевники. Она казалась им несравнимо богаче их прежних родных мест, но они не знали границ ее возможностей, за которыми следует экологический кризис или локальная экологическая катастрофа. Однако до 1360-х годов кризисных явлений не наблюдалось.

Границы возможностей природы степей определены, прежде всего, общей универсальной закономерностью: физическая масса домашнего скота при полностью антропогенном ландшафте или суммарная масса домашних и диких животных при не полностью антропогенном ландшафте не может превышать массу диких копытных, которые здесь были до человека. Кроме того, для сохранения экологического равновесия биоценоза степи большое значение имеет соотношение отдельных видов животных в общем их количестве. Время от времени, как это было в Рын-песках в XIX веке или сегодняшней Монголии, скотоводы попадают в экологический «капкан» превышения удельного веса овец и коз в общем поголовье. Чем больше возрастает число кочевников на одном пространстве, тем больше им требуется пищи, и тем больше меняется соотношение видов скота в пользу овец. Человек защитил от хищников самых слабых копытных — овец. А овцы оказывают самое сильное давление на землю, как в прямом, так и переносном смысле слова. Овцы в отличие от крупных копытных двигаются медленно и топчут землю основательно. Давление маленьких овечьих копытец на единицу площади в четыре раза превышает давление гусениц среднего танка («Судьба степей»). Если крупные копытные лишь обкусывают траву, то овца по народному бурятскому выражению ее «стрижет».

Таким образом, само существование Золотой Орды с учетом ее границ, особенностей климатических поясов, неразвитости средневековой инфраструктуры объективно требовало локального сосредоточения в степях — географическом центре государства не только административного и экономического управления, но скота и промышленности, что ложилось дополнительным бременем на биоценоз степи. Однако вплоть до начала гражданской войны в степи — Великой замятни, не было свидетельств деградации степи ни в целом, ни вблизи городов, причем не только благодаря культурным навыкам земледельцев и кочевников, но и благодаря специфической «связке» «полис и хора».

Глядя из будущего видно, что кочевники-тюрки, ведомые уже не монгольской, но тюркизированной элитой общества, смогли организовать и стать главной движущей силой в быстром создании городов, обязанных своим возникновением, как местными нуждами, так и глобальными: великими торговыми путями. Перед обществом стояла задача соединить города в единую систему, в идеале создать городскую агломерацию и для этого решить проблемы производства. Вопрос организации производства: «Как производить?», влечет за собой вопрос месторасположения — «Где производить?».

Экономические критерии цивилизованности

Внимательное рассмотрение главных черт жизни золотоордынских городов приводит к мысли о том, что грандиозная даже по современным представлениям нижневолжская городская агломерация функционировала в соответствии с закономерностями и с использованием всех основных экономических выгод, проявляющихся в современных городских агломерациях (см. Макконелл, Брю).

И именно в этом можно видеть экономические критерии цивилизованности столь странного для средневековья золотоордынского общества. Действительно, для создания городской агломерации Нижнее Поволжье отвечало почти всем необходимым условиям. Приведем их в соответствии с положениями современной экономики, но действующие, очевидно, для всего цивилизационного периода мировой истории.

Прежде всего, среди издержек по обеспечению производства ресурсами важнейшее место занимают затраты на преодоление расстояний — географического пространства. Если производители размещаются в непосредственной близости от своих поставщиков и потребителей, затраты на транспорт и связь снижаются, производство и сбыт удешевляются. Пространственные преимущества являются основополагающими для экономического обоснования роста городов. Внутренняя экономия от роста масштабов производства возникает при доступности транспортных средств. Не случайно наиболее крупные города повсеместно в мире исторически сложились вокруг дешевых естественных или искусственных транспортных узлов: то есть вдоль побережья, на крупных реках, когда используется до наших дней самый дешевый вид транспорта — водный, или в XIX и XX веках рядом с железнодорожными терминалами.

В крупных городских агломерациях все большее число фирм и отраслей промышленности выпускает продукцию, которая представляет собой ресурсы для других фирм и отраслей. Эта растущая специализация производства позволяет фирмам, размещенным в непосредственной близости друг от друга, достигать существенной экономии на издержках транспорта и связи. Объединяющиеся фирмы, как группы, могут достичь более низкой цены на ресурсы, а, следовательно, и снижения издержек, чего невозможно добиться при их пространственной, географической разбросанности. А это, в свою очередь, обусловливает приток в города новых производственных мощностей и населения. В итоге притяжение производства, а, следовательно, и населения в города генерирует самовоспроизводящийся кумулятивный процесс. Так есть в наши дни. Но не те же ли условия и предпосылки обеспечили быстрое развитие Нового Сарая (или Гюлистана, как считают некоторые исследователи) при Узбек-хане? Все они существовали. И пространственная близость, что зафиксировано археологами, кварталов разных отраслей кустарной промышленности, и великий водный путь — Волга.

Сегодня мы знаем, что только в городских агломерациях можно создать богатую и разнообразную инфраструктуру, которая сама является мощной интегрирующей силой, воздействием которой объясняется непрекращающийся рост современных крупнейших городских территорий. В наши дни инфраструктура включает в себя водо- и энергоснабжение, очистные сооружения, транспортные средства, исследовательские и технологические услуги, финансовые учреждения и банки, консультационные службы управления и рекламы, специализированные юридические услуги и т. д. Но почти все перечисленное, конечно, не на современном, а на средневековом уровне включалось в инфраструктуру золотоордынских городов.

Далее, находящиеся в непосредственной близости друг к другу производители готовых товаров получают непосредственный доступ к промежуточным товарам и услугам и к рынкам сбыта своей готовой продукции. Поставщики промежуточных товаров и услуг получают непосредственный доступ к рынкам. И чем больше растут рынки, тем больше внутренняя экономия от крупномасштабного производства. В итоге все группы производителей стремятся сосредоточиться в городах, ибо только города способны обеспечить ресурсы и рынки в достаточных размерах, а также полностью удовлетворить разнообразные потребности.

Благодаря широкому диапазону предлагаемых товаров и услуг городские агломерации являются тем местом, где в соответствии со своими вкусами и возможностями могут удовлетворять свои потребности представители почти всех слоев общества. Именно в городах сосредоточены не только потребители товаров и услуг массового дешевого производства, но и потребители изысканных удобств жизни. Данное положение характерно не только для наших дней, но и для всех прошедших времен. Если знать богата и знакома с благами жизни в других странах, она стремится иметь их и для себя. Знать строит дворцы и наполняет их содержимым, созданным не только зарубежными мастерами, но и своими, чей труд обходится им много дешевле. Более низшие страты стараются подражать высшим по мере возможностей. Блага перетекают от страты к страте, доходя даже до самых низших, правда, маленькими ручейками, но доходя. «Кроме высших государственных постов во владениях Джучидов было множество самых различных средних и мелких чиновников, среди них: правители городов, смотрители базаров, таможенники, судьи, сборщики налогов и т. п.» (Егоров, 2005). Сосредоточение в городах знати, средней и мелкой бюрократии служит мощной силой, стягивающей население в городские агломерации.

Для создания городской агломерации Нижнее Поволжье отвечало почти всем перечисленным условиям, кроме одного. Необходимейшим условием развития является способность сельского хозяйства страны производить избыток продовольствия и технических культур. Природа степей не была благоприятной для развития пашенного земледелия. И здесь, чтобы понять, оценить по заслугам то, что смогли сделать элита и жители центральной части Золотой Орды, необходимо обратить внимание на то, что ни одна известная нам, ни в прошлом, ни в наши дни городская агломерация не стояла перед необходимостью решать столь сложную проблему — проблему хоры полиса. Но мы уже знаем, что они ее решили, причем отнюдь не тривиальным, не средневековым, а вполне современным способом.

Мы рассуждаем сейчас, глядя в прошлое из будущего. Однако вряд ли все то, о чем писалось выше, современники Узбек-хана обдумывали в понятиях и том комплексном виде, как это описывалось выше. В их сознании были лишь отдельные фрагменты, которые они непосредственно видели, и вытекающие из этого видения конкретные задачи, которые они решали. Все, о чем говорилось выше, было отнюдь не в сознании, а в общественном бессознательном. В конкретной реальной жизни они просто обустраивали свою конкретную жизнь, а все вместе, в совокупности, не ведая того, решали большие комплексные проблемы, вовсе не оценивая грандиозность собственных свершений. Конечно, они бессознательно чувствовали размах свершений, зрительно представляя себе удивительный усадебный город-пригород на всем протяжении Нижнего Поволжья с кварталами ремесленников, базарами, площадями. На одном конце этой грандиозной даже по современным понятиям поселенческой ленты стоял Старый Сарай, на другом — Новый, а где-то в середине, не найденный до сих пор, таинственный сказочный Гюлистан.

Шестое поколение не сумело осмыслить, закрепить в сознании созданное им. Задачу осмысления они оставили как бы «на потом», следующим поколениям. И это было главной трагедией Золотой Орды, как общества и государства.

Социальная ткань общества

Шестое поколение не сумело осмыслить, закрепить в сознании созданное им. Процессы шли не просто быстро, но стремительно и шли в целом не в негативном, что заставляет общество задумываться, а позитивном направлении. Грубо говоря, если и не все было хорошо в жизни людей, то в целом было отнюдь неплохо, а по сравнению с европейскими соседями — по многим существенным параметрам лучше жить. Конечно, лучше всех жила знать, чиновничество и купечество. И эта лучшая жизнь — была жизнью города.

Историки отмечают, что в Золотой Орде шел процесс слияния, срастания монгольской аристократии с городским патрициатом, чиновничеством, что усиливало исламизацию и переход ее к городскому оседлому быту (Федоров-Давыдов, 1994). Наряду с частичным сохранением традиционного кочевого образа жизни, для тюркизированной монгольской элиты конкретным было стремление приобщиться к удобствам оседлой, городской жизни.

Это стремление к качественно новому, городскому образу жизни совпадало с желанием тюркской массы и остальных народов империи. Административный ресурс государства был направлен на массовое строительство городов. Они создавались по ханскому приказу, но трудом и энергией простых людей. Тюркизированная элита также не оставалась в стороне. Как писал Г.А. Федоров-Давыдов: «В период правления ханов Токты и Узбека монгольская кочевая феодальная верхушка, чьи предки пришли из Центральной Азии, втягивается в торговлю и управление государством, сближается с мусульманской чиновничье-купеческой верхушкой городов. Некоторые представители старой монгольской кочевой знати становятся вельможами при городском дворе хана, принимают участие в управлении торговлей, ремеслом и общегосударственной политикой».

И все-таки одно государственное воздействие не могло обеспечить заселение и обустройство жизни в трудных природных условиях для крупных масс населения. Подобное заселение может произойти только усилиями общества на добровольной основе. Монголы построили в степи с редким кочевым населением столицу. Вслед за созданием столицы возникла проблема укрепления ее системой земледельческих и ремесленных поселений, иными словами, колонизации степи. Внеэкономическим путем, то есть административным насилием, переселить на огромные расстояния окраинных земледельцев или насильно превратить кочевников в земледельцев и городских ремесленников и в наши дни затруднительно (о подобном явлении в Монголии см. Кульпин, 1987), а в средневековье было просто невозможно. Да правительство Золотой Орды после первого и единственного насильственного акта строительства Старого Сарая, и не пыталось сделать это.

Насильно государство не могло осуществить колонизацию степи, но в его силах было создать условия для действующего в этом направлении естественного процесса. Ныне почти забытый Ф. Энгельс писал:

Обратное воздействие государственной власти на экономическое развитие может быть троякого рода. Она может действовать в том же направлении, что и экономическое развитие. Тогда дело идет быстрее; она может действовать против экономического развития, тогда… она терпит крах через известный промежуток времени: или она может ставить экономическому развитию в определенных направлениях преграды и толкать вперед в других направлениях. Но ясно, что во втором и в третьем случаях политическая власть может причинить экономическому развитию величайший вред и породить растрату сил и материалов в массовом количестве.

Мы не знаем, существовал ли даже в самых общих чертах план того, что было реально создано в почти безлюдной центральной части государства. Сомнительно существование программы хозяйственного освоения степи, создания в ней очагов земледелия, развитого скотоводства, строительства населенных пунктов — центров торговли и ремесленного производства. Но несомненно, что правительство Золотой Орды действовало в том направлении, которое диктовалось демографическим и социальным развитием, не только не мешало естественным процессам, но способствовало ускорению этих процессов.

По мере того как поселения постепенно превращались в городки, в них все более многолюдными становились базары — центры информационного обмена и связей тюрков — горожан и кочевников. У тех и других — единый язык и культура, привязанная к данному месту. У одних — постоянное жилье, у других — четко обозначенные маршруты кочевий, проходящих через определенные населенные пункты. Связи горожан и кочевников при этом не только информационные, но и кровнородственные.

Тюркизированная знать в массовом порядке строит в новых растущих поселках свои усадьбы, переходя к полукочевому или полностью оседлому образу жизни. Их тюркская челядь начинает постоянно жить в этих поселках, сливаясь со старожилами мест. В поселках идет развитие кустарно-промышленного производства на основе тюркской рабочей силы с естественным привлечением высококвалифицированных мастеров с окраин империи и из-за рубежа.

Государство поддерживало режим наибольшего благоприятствования для жизни горожан. В этот режим входило отсутствие дискриминации по конфессиональным мотивам и поощрение международной торговли, что отмечали ведущие исследователи Золотой Орды — Г.С. Губайдуллин, М.Г. Сафаргалиев, Г.А. Федоров-Давыдов. «В начале и середине XIV века городской патрициат и купечество, тесно с ним связанное, поддерживали сильную ханскую власть, так как она обеспечивала спокойствие торговли, процветание ремесел, снабжение городов материальными и людскими ресурсами». (Федоров-Давыдов, 1994).

Для поощрения торговли государство продолжало удерживать низкий уровень таможенных сборов. Последние повсеместно не превышали 5% от стоимости товаров. В Северном Причерноморье — до 3% на ввоз и вывоз товаров. Лишь при Бардибеке (1357–59), в канун Великой Замятни 1360–80-х гг., торговые пошлины здесь выросли до 5%. Это было необходимо, но не достаточно.

Здесь следует отметить, что в настоящее время выделяют пять основных экономических функций правительства:

Обеспечение правовой основы и социального климата, способствующие эффективному функционированию рыночной экономики.

• Поддержка конкуренции.

• Перераспределение доходов и материальных благ.

• Регулирование распределения ресурсов для обеспечения общественными товарами и корректирование побочных эффектов.

• Стабилизация экономики (Макконелл, Брю).

В Золотой Орде власти из названных функций выполняли первую и последнюю. Частично вторую, в значительной степени четвертую. Что касается своих купцов-уртаков, то правительство не только предоставляло им льготы, но прямо финансово поддерживало их. Даже частичное выполнение функций было большим достижением для тогдашних порядков в Европе.

В конечном счете, все зависело от отношения людей к выполнению работы по обслуживанию международной торговли. А они действовали так, будто знали фундаментальные положения современного маркетинга. А именно: достижение максимально высокого уровня потребления и максимального удовлетворения потребителя, предоставление потребителю максимальной широты выбора товара и максимальное повышение качества жизни.

Люди стремились и добились максимального спроса на свои услуги, связывали свое благополучие не с увеличением потребления (к примеру, созданием новых постоялых дворов), но качеством услуг на старых торговых путях, привлекали купцов разными вариантами дорог, предоставляя свободу выбора, повышением культуры обслуживания, что видно по функциям караван-сараев.

Что касается государства, то оно предоставило обществу возможность развиваться самому, не препятствовало развитию, довольствуясь его результатами для себя. За время смены шести поколений от полной военной диктатуры система отношений власти и народа перешла к иному характеру взаимодействия, когда не общество служит государству, но государство способствует развитию общества. И все это произошло стихийно. Во всяком случае, нет никаких свидетельств того, что это было воплощением китайского принципа у-вэй — недеяния. Естественным путем возникла, сплелась из отдельных нитей социальная ткань общества, такого общества, которого не было в прошлом и уже не может быть в будущем. Все происходило не на уровне сознания, конкретных осознанных действий, а бессознательно и закреплялось в общественном бессознательном. Понять эти процессы мы смогли лишь сегодня, спустя почти семь столетий, виртуально воссоздавая, буквально из небытия прошлую жизнь.

Государственная охрана инакомыслия

Для жизни общества и в наши дни много значит отсутствие дискриминации по конфессиональным мотивам и максимальной для средневековья безопасности личной жизни. Для средневековья идеологическая толерантность и безопасность жизни были явлениями уникальными. Сейчас много говорят о глобализации. В средневековье самым глобализированным государством, ориентированным на внешнюю торговлю и в известной степени сформировавшимся в результате внешней торговли, была именно Золотая Орда.

Эта ориентация во многом определила и ее внутреннюю жизнь. Прежде всего, конфессиональная принадлежность, равно как и этническое происхождение, не была ограничением для социальной и служебной карьеры. В мировоззренческой, идеологической сфере главное, чем отличалась Золотая Орда, — не просто веротерпимость, но и (что характерно для критериев цивилизованности в наши дни) государственная охрана инакомыслия. Ни одного случая посягательства ханов на установившиеся привилегии русской церкви до конца татарского владычества на Руси, до 1480 года мы не знаем.

Как мы знаем сегодня, купцы и предприниматели — представители самого прогрессивного социального слоя. В Золотой Орде этот социальный слой в соответствии с традициями, заложенными еще Чингис ханом, был уважаемым, а не приниженным. Порядки великой империи, защищающие жизнь, честь и имущество купцов, разительно отличались от европейских. «У путешественников не было недостатка ни в испытаниях, ни препятствиях… лес с его опасностями и страхами… бандиты; бесчисленные пошлины, взимаемые с купцов, а иногда и просто с путешественников у мостов, на перевалах, на реках; скверное состояние дорог…» (Ле Гофф).

Был ли свободен человек в Золотой Орде? С современной точки зрения, подданный хана был бесправен, поскольку его права не были защищены четкими, юридически оформленными законами, обязательными для всеобщего исполнения («закон превыше короля»). Нельзя не отметить, что обычно вопрос о правах человека ограничивается политическими правами, в то время как Универсальная декларация прав человека учитывает и другие права — экономические и социальные. Совокупность прав человека (или отсутствие таковых) в Золотой Орде требует специального анализа, который может встретить главное препятствие — недостаток информации. Лишь одно мы знаем твердо: в Золотой Орде интеллектуальное инакомыслие, сводимое в средневековье к свободному выбору конфессии, защищалось государством. Но современный формальный критерий для средневековья не «работает». С позиций же тогдашнего европейца, парадоксально, но факт, подданный хана был максимально свободен. Ибо по средневековым понятиям, «свободный человек — это тот, у кого есть могущественный покровитель» (Ле Гофф). В Золотой Орде покровитель был самый могущественный из всех возможных — государство. Согласно некоторым косвенным свидетельствам не исключено, что в период расцвета порядок, поддерживаемый государством, осуществлялся в Золотой Орде не на словах, как в большинстве государств того времени, а на деле: был жестким и в некоторых своих чертах вполне цивилизованным. В частности, известно, что представителям власти запрещалось брать заложников, арестовывать вместо преступника родственников или соплеменников (Григорьевы). Ориентация не на групповую, а на личную ответственность каждого совершившего проступок характерна для норм современного права. Обычно обращение к групповой ответственности свидетельствует о бессилии власти. Ханская власть до Великой Замятни 1360 года была сильной. Возможно, настолько, что могла действовать цивилизованными (с точки зрения современного человека) методами. Может быть (в современных критериях), скорее плохо, чем хорошо, но государство поддерживало порядок и противостояло притеснениям, ограблениям и оскорблениям, своеволию крупных и мелких феодалов, бандитов вплоть до 1360 года.

В результате консолидированных действий власти и общества быстро и практически одновременно, всего лишь за какие-то 60 лет, в степи возникло около ста крупных населенных пунктов — городов, по определению историков и археологов. Хотя крупные населенные пункты в степях Восточной Европы возникали по ханским приказам, строились они, конечно, не по единому «типовому проекту». Действовали единые принципы и нормы, которые не столько диктовались государством, сколько слагались из взаимодействия государства и общества.

Города Золотой Орды обозначили направление двух транспортных торговых путей Евразии: с Запада на Восток — Великий Шелковый путь и с севера на юг — Северная Европа-Персия-Ближний Восток. В степи возникло также 38 факторий торговых республик Италии — Венеции и Генуи. Часть факторий представляли собой небольшие поселки, факториями были и кварталы, обнесенные стенами, в двух золотоордынских столицах. Некоторые были городами, среди которых ныне наиболее известны крымские Судак и Феодосия — средневековые Солдайя и Кафа. Фактории вовсе не были независимыми — государствами в государстве. «На протяжении всей золотоордынской истории Солхат-Крым доминировал на полуострове в постоянном соперничестве с Каффой. И хотя это был спор двух примерно равных по возрасту административных «столиц» — джучидской и «колониального владения Газзарии» — реальная власть в Крыму, несмотря на поражения золотоордынцев в локальной войне с генуэзцами в 1385—86 годах, принадлежала Солхату» (Крамаровский).

География городов наглядно показывает, что наибольшая плотность городского населения приходится на место пересечения двух торговых путей север-юг и запад-восток. Это место не было «точкой» географического пространства, но соединением двух путей по левобережью Волги от нынешних Волгограда до Астрахани. При этом товары на пути запад-восток шли по суше, на пути север-юг — по воде: Балтике, по Волге, Каспию. По суше можно переправлять много меньше товаров по массе, чем по воде. Здесь перевозятся дорогостоящие товары, приносящие доход казне за счет таможенных пошлин и денежное вознаграждение за услуги населению городов и поселков. К примеру, товары согдийских купцов включали шелк, коноплю, серебро, золото, нашатырь, лекарственные травы, латунь, стекла изумрудного и красного цвета, некоторые виды тканей и т. д. (Аскаров и др.). По суше можно было перевозить не более нескольких тонн груза в одном караване. («Товары можно везти в повозках, которые могут брать до 30–40 пудов. В эти повозки обычно запрягают трех верблюдов…» (Газиз), по воде — десятки и сотни тонн в одном судне.

По Волге идут и дорогостоящие легкие товары, например, меха, но больше объемные и тяжелые. По воде можно сплавлять лес и зерно. Из письменных источников известно, что лес и зерно по Волге идут не из Руси, а только из Булгарии. Булгария — земля оседлых тюрок уже более шести столетий, народа построившего великий город — Булгар и другие города, народа уже вступившего в эпоху городских цивилизаций. Казалось бы, булгары также должны массово мигрировать вниз по Волге. Однако нет свидетельств о массовых миграциях булгар в низовья, где идет интенсивное городское строительство и развитие кустарной промышленности.

Для массового строительства, для защиты от холода, для обжига кирпичей, производства утвари из керамики и металлов, оружия требовалось огромное количество топлива, которое в безводную и потому безлесную степь нужно было доставлять с далекого лесного севера. Само существование столицы, а затем растущих около нее поселков, городков требовало хозяйственных связей с провинциями. Эти связи, государством организуемые и государством контролируемые, были тем более необходимы, что центр империи, как упоминалось, находился в климатической зоне, не слишком благоприятной не только для градостроительства, но и для жизни людей. Основными строительными материалами для фундаментальных сооружений были камень и кирпич. Кирпичи и связующий материал — известь изготовлялись на месте, а дерево для обжига кирпича и извести могло быть привезено в безлесную степь только издалека, да и камень редко был рядом. Для первой столицы Золотой Орды — Сарай-Бату строительные материалы и сами строители поставлялись путем государственного насилия. Потом насилие прекратилось, и развитие всех остальных поселений протекало естественным путем — на основе самоорганизации общества и экономических интересов, но под приглядом ханской власти.

* * *

В пятом и шестом поколениях потомков завоевателей Восточно-европейских степей (1308–1343 гг.) произошел массовый переход части тюрков от кочевой к оседлой жизни. Поскольку природные условия не позволяли кочевникам стать пашенными земледельцами, перед кочевыми тюрками была единственная возможность перепрыгнуть через один исторический этап развития сразу в другой — в эпоху ремесленного городского производства, и они этим воспользовались, создав систему городов. Этот переход в отличие от всех других прецедентов оседания кочевников на землю, означал не снижение, а повышение и уровня, и качества жизни, а переход из милитаризованной в демилитаризованную зону означал для кочевников (народа-армии) изменения смысла жизни.

Оптимальное этническое соотношение тюркского и представителей других этносов стало предпосылкой процесса интенсивного усвоения достижений других стан и народов, развития этих достижений и создания уникальной цивилизации. Характерной особенностью этой цивилизации был высокий уровень глобализации, что характерно для XXI, но — не XIV века. Индикаторы цивилизованности Золотой Орды — экологические и экономические — оказались также не средневековыми, а современными.

Седьмое поколение (1344–1361)

Начало бедствий

После смерти Узбек хана в 1342 году ханом стал его сын Джанибек, который правил до 1357 года Его правление было последним долговременным. Оно отмечено потерей ряда русских земель за счет поражений в борьбе с Польшей и Литвой и усилением сепаратизма в степной зоне империи. Единственный крупный успех был в борьбе с Хулагидами — новое завоевание Азербайджана. После смерти Джанибека почти сразу был потерян Азербайджан, затем от ханства отделилась восточная часть — Синяя Орда, за ней последовал Хорезм, а на Средней Волге образовалось два независимых от Сарая княжества.

На седьмое поколение обрушилось несколько бед. Для современников, внутри страны и за ее пределами, самой яркой была чума 1346–1347 годов. Черная смерть прошла косой по южной и центральной частям империи. «От чумы, прокатившейся по всей Европе, особенно сильно пострадало население Дешт-и-Кипчака, Крыма и Поволжья. Под 1346 годом в русских летописях говорится: «Бысть от бога на люди под восточной страною, на город Орначь и на Хозторокань и на Сарай и на Бездеж и на прочие грады в странах их, бысть мор силен на Бесермены и на Татарове и на Ормены и на Обезы и на Жиды и на Фрязы и на черкасы и на всех томо живущих, яко не бе кому их погребати». Из-за чумы «в землях Узбековых… обезлюдели деревни и города» (Тизенгаузен, Брун Ф.). «Только в одном Крыму, — писал М. Сафаргалиев погибло от чумы свыше 85.000 человек». Не исключено, что масштабы депопуляции преувеличены. Так, М.Г. Крамаровский полагает, что арабские источники сильно преувеличивают число жителей Солхата в XIV веке, называя цифру в 85 тысяч человек, пострадавших от чумы в 1346–1347 годах. Исходя из селитбенной площади города, которая в 4,5 раза меньше Сарая, он оценивает число жителей Солхата, как не превышающее 11 тыс. чел. (Крамаровский, 2005).

Но факт, что «от последствий чумы Золотая Орда долго не могла оправиться. Только в последние годы правления Джанибека (убит в 1357 г. — Э.К.) она была в состоянии возобновить войну с хулагидами на Кавказе, закончившуюся временным присоединением Азербайджана к Золотой Орде» (Сафаргалиев).

Из исторических прецедентов известно, что голодовки, эпидемии и иные стихийные бедствия, уносящие жизнь значительного числа жителей, способны создать ситуацию остановки демографического роста, выходящего из равновесия с кормящими возможностями природного ландшафта, стабилизации баланса между возможностями природы и численностью населения, выхода из социально-экологического кризиса или недопущения его. Этот дисбаланс в Восточной Европе гнал стада кочевников в леса все дальше и дальше на север, превращая леса в лесостепь, а также в города, удовлетворяя растущий на международной торговле дефицит рабочих рук. Однако насколько по принципу «нет худа без добра» чума могла действовать позитивно на процессы эволюции в Золотой Орде, мы не знаем не только потому, что история не имеет сослагательного наклонения, но из-за не просто малой исследованностью процессов, но практически полным отсутствием комплексных исследований.

Испытания «на прочность» молодой цивилизации были не только со стороны природы, и не только извне, но и изнутри. Многие из этих «вызовов» остались незамеченными, как современниками, так и историками, традиционно сосредоточенными на военно-политических аспектах процессов.

С 1360 года в центральной части государства с правления хана Кульны (Кульпы в русских летописях) началась двадцатилетняя гражданская война, называемая в русских летописях Великой замятней (смутой), борьба всех против всех. Ханы менялись с такой скоростью, что русские летописи не успевали отмечать их имена. После Бердибека престол занимали 26 ханов. Обострение междоусобной борьбы за власть создавало препятствия для хиреющей и без того международной торговли и стимулировало центробежные тенденции. Северо-восточные русские княжества перестали платить дань, западные и северо-западные — в массовом порядке стали выходить из под юрисдикции Орды и переходить в Великое княжество Литовское.

Едва успел народ оправиться от чумной эпидемии, как началась десятилетняя засуха, а в далеком Китае (1351 год) — антимонгольское восстание. Поскольку китайцы в товарах Европы не нуждались и торговать с Европой их заставляли монголы, Великий шелковый путь стал хиреть с начала антимонгольского восстания. Объем торговли с Китаем стал сокращаться, чтобы сойти на нет после занятия в 1368 году восставшими Ханбалыка (Пекина) — столицы Китая со времени монгольской Юаньской династии.

Вынужденный уход золотоордынцев из Ирана и Азербайджана при Бердибеке в 1357 году означал уход из узловых контрольных пунктов другого великого торгового пути — Север-Юг. Торговые пошлины, как упоминалось, не только наполняли казну, но прямо влияли на уровень жизни всех слоев городского населения. Доходы от международной торговли год от года неуклонно снижались с конца 1350-х годов.

От снижения объемов торговли страдали города и более всего жители Нижневолжской городской агломерации, места, где сходились пути транзитной торговли Север-Юг и Запад-Восток. Нищали государственные чиновники, аристократы и зависимая от них челядь, усадебные клиенты и вольноотпущенники, независимые владельцы мастерских, свободные ремесленники, купцы. Иноземные купцы, квалифицированные ремесленники покидали города. По мере обнищания элиты беднеющие города стали покидать иноземные мастера, ученые, приглашенные ранее ко двору или богатыми сановниками.

Если бы народ мог бы продолжать жить своей жизнью независимо от элиты, лишающейся доходов и стремящейся компенсировать потери за счет ближних своих, то, возможно, падение не было бы столь глубоким. Но в предыдущий период народ и знать не просто действовали в одном направлении, они действовали совместно. Возникла единая экономическая, социальная и культурная ткань общества, где все элементы взаимосвязаны. В такой ситуации, если система деградирует, то деградирует вся. Если процветает знать, ставшая стратой менеджеров, то процветают все, если нищает знать, то нищают все, если элита начинает решать проблемы в междоусобной вооруженной борьбе, то в вооруженную борьбу втягиваются все. Возникшее единство народа и элиты, бывшее недавно великим благом, обернулось наихудшим злом.

В демократическом государстве, т. е. в государстве, где руководство осуществляется из нескольких центров, деградация одного из них вовсе не обязательно приводит к деградации всех. Так, в мирной степи распри знати не обязательно отражаются на жизни народа. В тоталитарном государстве, то есть в системе с руководством из одного центра, деградация этого центра означает деградацию всей системы. При этом, чем система проще, тем падение меньше, чем сложнее, тем больше. Золотая Орда с ее высокоорганизованным политическим и экономическим центром — Нижневолжской городской агломерацией — была для средневековья сложной системой (более сложной был Китай и немногие другие страны Востока). С большой высоты и падать приходится далеко. В результате фактической безгосударственности с конца жизни седьмого поколения империя лишилась больше половины земель и подданных, а достижения городской цивилизации были сведены почти на нет.

Многочисленные группировки элиты постепенно втягивали в свою вооруженную борьбу все слои кочевого и городского населения. Страна распалась на автономные части. Если седьмое поколение еще не полностью было вовлечено в междоусобицу элиты, то все восьмое не могло заниматься ничем иным, кроме как участием в беспощадной борьбе верхов за власть, теряя гражданские знания, профессии, квалификации.

Особенно сильно страдали нижневолжские города. Напомним, что экономически они были единым целым со средневолжскими, которые являлись их сырьевой промышленной и сельскохозяйственной периферией. С образованием двух самостоятельных княжеств на Средней Волге, одного на левом берегу с центром в городе Булгар, другого на правом с центром в городе Наровчат, «большая территория на Средней Волге оказалась оторванной от Сарая» (Сафаргалиев). Иными словами, де-факто в начале жизни восьмого поколения началась блокада Нижневолжской городской агломерации — административного, хозяйственного и культурного центра, образно говоря, мозга и сердца империи. «В период смуты нижневолжские города умирали в прямом и переносном смысле. На месте прежних городских кварталов росли кладбища. Исследованные участки района между Кучугурами и Красным бугром при Тохтамыше большей частью представляли собою пустыри и кладбища… А в XV столетии почти вся территория Сарая превращается в кладбище» (Рудаков).

Как пишет археолог В.Г. Рудаков о результатах своих раскопок в Сарае Бату, «отличительной особенностью этой части города было существование здесь в середине XIV века, наряду с домами рядовых жителей, крупных аристократических усадеб… Общим для обоих районов является то, что застроены они были, в основном, к началу 1330-х годов, а расцвет их приходится на 1330–1360-е годы… В период междоусобиц (1360–1370-е годы) данный район, как, впрочем, и весь город, приходит в упадок. Нарушается стройная система улиц. Забрасываются и засыпаются водоемы-хаузы, дренажные канавы и арыки. Прекращают работу многие мастерские. Перестают функционировать соборная мечеть и общественная баня-хаммам, выходившие фасадами на площадь. Гибнут все пять больших аристократических усадеб примерно в одно и то же время: в конце 1366 года. Та же картина наблюдается и на остальных раскопах этого района городища (Выделено мной — Э.К.).

На сердце империи, колыбель цивилизации, центр этногенеза татар обрушились немыслимые даже по меркам современного общества беды: все было против них — чума, климат, мировая торговля, внутренняя экономическая блокада.

За все это время до Тохтамыша не появилось ни одного общепризнанного политического лидера, способного объединить интересы знати и разноплеменного населения империи.

Пусковой механизм гибели цивилизации

В предыдущих работах, посвященных Золотой Орде, говоря об экологических, экономических и социальных причинах смуты, мы не затрагивали политические, а более конкретно, проблему престолонаследия. Оставаясь в тени других объективных причин, проблема престолонаследия стала явственной в исследовании жизни поколений.

Как уже упоминалось, в Золотой Орде не был четко определен принцип престолонаследия.

Если не определен принцип престолонаследия, монархов возводит на престол не право, а сила.

В Западной Европе действовал принцип майората, по которому любой собственник мог передавать свою основную собственность лишь одному прямому наследнику мужского пола, как правило, старшему сыну. Для крестьян и феодалов основной вид собственности — недвижимость. При этом для феодалов власть и собственность было одним целым. Это означало, что лишь прямые потомки могли претендовать на власть, любые другие претенденты не имели законных оснований, то есть в глазах общества являлись узурпаторами законной власти-собственности.

Джучиды, подобно Рюриковичам, владевшим Русью как коллективной родовой собственностью, все могли претендовать и на местную, и на верховную власть. На верховную власть нужно было получить согласие остальных претендентов. Это «согласие» достигалось физическим устранением активных и устрашением пассивных конкурентов.

В борьбе за власть выживал сильнейший. На этапе борьбы за власть, его не должны были останавливать никакие чувства, привязанности, моральные принципы. Только при таких личных качествах борьба за власть могла быть кратковременной и с наименьшими человеческими жертвами. Оптимальный вариант — быстрый дворцовый переворот, не затрагивающий работу государственного аппарата и жизнь народа.

Этот сильнейший должен был быть выдающейся личностью, не только решительность, но и ум которого должны были значительно превосходить волевые и интеллектуальные способности соперников. Эти же качества после прихода к власти обеспечивали эффективное руководство государственным аппаратом и укрепление власти за счет проведения внутренней и внешней политики в интересах широких слоев общества.

В такой ситуации чем меньше было харизмы у какого-нибудь одного претендента — резко выраженного личного превосходства над другими — и чем меньше при прежнем властителе он заслужил понимания и поддержки со стороны влиятельных социальных слоев общества, тем больше возникает активных претендентов на верховную власть и стремления к независимости местной власти, находящейся в руках пассивных претендентов.

Чем больше число претендентов, тем более выдающимися способностями должен обладать какой-нибудь один из них. Для элиты Золотой Орды количество претендентов не могло достигнуть той критической массы, когда количество переходит в качество. Как писал Г.С. Губайдуллин, в XVI веке в Астраханском ханстве «было 500 представителей «белой кости» на 10.000 представителей других слоев». Конечно, это не столько количественная, сколько качественная оценка, но, безусловно, потомки Джучи исчислялись не сотнями, а тысячами.

При десятке претендентов — это может быть просто более активный и беспринципный человек, при сотне — способный, при тысяче — выдающихся способностей. Число формально равноправных конкурентов на власть за смену семи поколений Джучидов возросло от десятков до сотен, возможно, тысяч. Но возможность появления среди Джучидов гения, типа Чингис хана, в сложившихся условиях была ничтожной. Система передачи власти, заложенной Чингис ханом, неизбежно должна была приводить к катастрофе всей властной структуры после смены нескольких поколений.

Последний потомок Чингис хана, который мог взять власть путем дворцового переворота был правнук Джучи — Узбек. Предыдущий хан Токта завещал престол вовсе не Узбеку, но своему сыну Ильбасару. Чтобы занять престол, Узбек уничтожил не только сына Токты, но еще 20 чингизидов вместе с их приближенными (Сафаргалиев). Физически устранив активных претендентов на власть, Узбек одновременно устрашил пассивных — владетелей крупных и мелких уделов, на протяжении всего его правления выражавших полную покорность ему. Все это позволило ему выстроить работоспособную вертикаль власти, без чего в принципе невозможно единения народа и власти в тоталитарном государстве.

Отсутствие борьбы за власть на всех уровнях создало принципиальную возможность общего дела народа и власти, цивилизационного прорыва, борьба же за власть блокировала возможность не только развития, но и сохранения статус-кво.

К моменту смерти Узбек хана число возможных претендентов на престол превысило сотню, насчитывало, возможно, не одну сотню. Сын Узбека Джанибек смог занять престол убийством лишь двух своих братьев (в том числе и законного наследника Тинибека). Но чтобы сохранить уровень эффективности работы государственного аппарата, он должен был лишить права на власть не только верховную, но и местную элиту — всех Джучидов, осуществить революцию сверху. В противном случае вопрос его физического устранения был лишь делом времени, а эффективность работы государственного аппарата, занятого не решением проблем государства, а вовлеченностью в интриги борьбы за власть, могла лишь стремительно снижаться.

В любом человеческом коллективе неизбежность ближайших кадровых перестановок заставляет людей думать не столько о работе, сколько о своем месте после кадровых перестановок. Нередко больше ни о чем другом коллектив не думает и перестает заниматься своими прямыми обязанностями.

Если бы элита, решавшая свои проблемы, была бы далека от рядового населения, то население могло бы продолжать жить своей жизнью. Но в предыдущий период все слои населения не просто действовали в одном направлении, они действовали совместно. Возникла единая экономическая, социальная и культурная сеть, где все элементы были взаимосвязаны общей судьбой. Если система деградирует, то деградирует вся.

В демократическом государстве, то есть в государстве, где руководство осуществляется из нескольких центров, деградация одного из них не приводит к деградации всех. Так, в мирной степи распри знати не всегда отражаются на жизни народа. В тоталитарном государстве, то есть в системе с руководством из одного центра, деградация этого центра означает деградацию всей системы. При этом, чем система проще, тем падение меньше, чем сложнее, тем больше. Золотая Орда с ее высокоорганизованным центром политическим и экономическим — Нижневолжской городской агломерацией — была самой сложной системой Евразии того времени.

Многочисленные группировки элиты при жизни восьмого поколения втянули в свою вооруженную борьбу все слои кочевого и городского населения. Страна распалась на автономные части. Империя лишилась больше половины земель и подданных. Достижения городской цивилизации были сведены почти на нет.

Характер и детали процесса упадка Нижневолжской агломерации, Старого и Нового Сарая так описывает Г.А. Федоров-Давыдов. Раскопки ряда богатых, много-комнатных домов, иногда дворцового типа дают яркую картину «нестабильности общества, тревожности жизни, распада больших семейных общин» в этот период времени. Вельможный патрициат, который до смуты активно покровительствовал развитию культуры, а во время ее занимался «энергичным самоуничтожением» (по выражению Федорова-Давыдова). В качестве примера нестабильности, тревожности жизни и упадка городской культуры археолог дает описание жизни двух богатых домов в 1350–90 гг. Один из этих домов с середины XIV века стал непрерывно перестраиваться. «Некоторые комнаты делились пополам, причем по нескольку раз в разных направлениях, другие отгораживались от центрального зала, сохраняя связь только с наружным двором. Третьи, наоборот, отгораживались от двора, и в них можно было войти только из центрального зала. То закладываются старые проходы, то прорубают новые. Стремятся увеличить жилую площадь: большая семейная община дробится, парадные залы перестраивают в жилые, блоки комнат и отдельные помещения отгораживают наглухо друг от друга — части общины живут не в ладах друг с другом. Уже в 1370-х гг. наступает полный упадок этого дома. Забрасывают центральный зал. Бассейн в нем заполняется мусором. Семья распалась и, может быть, погибла. Новые люди ютятся в развалинах пышного когда-то дома-дворца»…

«Сходная картина наблюдалась при раскопках другого еще более богатого дома… Дом построен, видимо, в 1330-х гг. Вскоре он подвергся перестройке… В 1370–1390 гг., это уже не дворец. Кирпичи полов и многих комнат и коридоров приходят в ветхость, их не берегут, они разрушены, многие комнаты перестроены, разделены на более мелкие помещения. В некоторых коридорах на поверхности кирпичных полов отлагается слой грунта и полы становятся земляными. Стенки бассейна срубают, и ванную комнату превращают в обычное помещение, Это период, когда дом служил местом жизни различным простым людям, вероятно ремесленникам-керамистам… Декор центрального зала был содран и собран в нескольких больших кучах, частично растащен по помещениям, Он представлял ценность, так как на нем имелась золотая фольга» (Федоров-Давыдов, 1997).

На сердце империи, колыбель цивилизации, центр этногенеза татар с конца седьмого поколения обрушились немыслимые даже для современного общества беды: все было против — чума, климат, коллапс мировой торговли, внутренняя экономическая блокада. Теперь, по результатам исследования поколений, стало явственным, что это были не все беды: проблема престолонаследия стала не только одной из причин и питательной средой смуты, но, возможно, ее пусковым механизмом.

Дискуссия о Золотой Орде как цивилизации

Какое место занимает или должна занять Золотая Орда в мировой истории? На этот вопрос среди ученых нет однозначного мнения.

В 1998 году вышла в свет моя книга «Золотая Орда. Проблемы генезиса российского государства». В этом году в издательстве URSS готовится к выходу четвертое издание. Для научной монографии даже второе издание — событие, четвертое — редкость. Причина популярности в том, что явление этого государства до сих пор остается непонятным, непознанным. В наше время могут быть неизвестны какие-то детали прошлой жизни, но в принципиальных оценках ошибок быть не может. Так что, нет terra incognita в истории? Оказывается есть. И даже возможна принципиальная переоценка наших убеждений. Переоценка ценностей — всегда мучительный процесс. История страны — не просто история, это наша современная жизнь.

Впервые вопрос о Золотой Орде как о забытой цивилизации, то есть явлении высокого, высшего порядка в жизни всех стран и народов, впервые был поставлен в монографии 1998 года. Тогда термину не было придано значение научной дефиниции, скорее речь шла о метафоре. Реакции в научной общественности на тезис не последовало. Когда же в сборнике «Монгольская империя и кочевой мир» была опубликована моя статья «Цивилизация Золотой Орды», редакторы сборника В.В. Базаров, Н.Н. Крадин и Т.Д. Скрынникова во вступительной статье «Введение: кочевники, монголосфера и цивилизационный процесс» подвергли тезис резкой критике. В своих рассуждениях авторы далеко выходили за рамки статьи и ставили вопрос как фундаментальную научную проблему. Поскольку читатель уже владеет необходимым фактическим материалом, приведенным в предыдущих выпусках еженедельника, он может сам оценить то, что обычно доступно лишь специалистам. Лаконичность изложения авторов введения сборника позволяет, а значимость заставляет воспроизвести их аргументацию почти полностью:

«Проблематика взаимоотношения монголов и земледельческих цивилизаций затронута также в статье Э.С. Кульпина. Автор — известный специалист в области такого направления, как социоестественная история, рассматривающего особенности исторических процессов с точки зрения взаимодействия общества и природной среды. С этих позиций в его статье показана эволюция ордынского общества, соотношение экологических кризисов и политической динамики.

Э.С. Кульпин характеризует Золотую Орду как особую цивилизацию. В этой связи возникает ряд вопросов, которые на данный момент остаются без ответа.

Во-первых, может ли существовать цивилизация всего двести лет?

Во-вторых, можно ли говорить о Золотой Орде как о единой цивилизации? Судя по археологическим раскопкам, здесь существовали два совершенно разных мира: тюркский (с небольшим монгольским добавлением) мир кочевников-скотоводов и синкретичный мир нескольких крупных городов.

В-третьих, каждая цивилизация имеет свой особый культурный код. Был ли такой культурный код в Золотой Орде? Изучая, например, археологические древности, мы можем найти там элементы самых разных цивилизаций и культур — китайской, среднеазиатской, западноевропейской, древнерусской и пр. Но что является «визитной карточкой» собственно золотоордынской цивилизации?

Проблема, поднятая Э.С. Кульпиным, выходит за рамки его статьи. Мы вправе поставить вопрос в несколько более широком контексте — насколько правомерно говорить о существовании «кочевой цивилизации» вообще. Во-первых, если выделять цивилизацию номадов, то не менее резонно поставить вопрос о цивилизациях охотников-собирателей Австралии, арктических охотников на морских зверей и рыболовов полярного круга и т. д. Иными словами, все типы человеческих культур могут быть охарактеризованы как цивилизации.

Во-вторых, можно ли выделить признаки, специфичные только для «номадной цивилизации»? Большинство подобных признаков (специфическое отношение к времени и пространству, обычай гостеприимства, развитая система родства, скромные потребности, неприхотливость, выносливость, эпос, милитаризированность общества и т. д.) нередко имеют стадиальный характер и характерны для тех или иных этапов развития культуры или общества. Пожалуй, только особенное культовое отношение к скоту, главному источнику существования номадов, отличает их от всех других обществ.

В-третьих, всякая цивилизация основана на определенном психо-культурном единстве и переживает этапы роста, расцвета и упадка. Номадизм — это нечто иное, чем цивилизация… Вряд ли кочевники когда-либо осознавали себя как нечто единое, противостоящее другим народам. Гиксос и хунн, средневековый араб и монгол-кереит, нуэр из Судана и оленевод Арктики относились не только к разным этносам, но и входили в разные культурные, политические общности… Создание собственной цивилизации и роль социума в мировых цивилизационных процессах — это далеко не одно и то же».

Первым на защиту уникальности золотоордынской культуры выступил В.Л. Егоров, а в отстаивании представления Золотой Орды как цивилизации — М.Г. Крамаровский.

В.Л. Егоров пишет: «Не способствует утверждению истины и расхожее мнение о непритязательности и даже примитивности кочевой культуры вообще. В лучшем случае золотоордынскую культуру характеризуют как синкретическую, то есть не оригинальную, механически составленную из достижений разных народов. Несомненно, в такой точке зрения есть доля истины, которую можно доказать примерами, но несомненно и то, что любая культура находится в движении к своему развитию или упадку.

Культура Золотой Орды пережила все стадии… она прошла необходимую начальную стадию синкретизма, то есть соединения культур всех народов, попавших в политическую орбиту нового государства. Следующей стадией золотоордынской культуры становится выработка новых, оригинальных черт, что, несомненно, повышает ее общий уровень, ведет к расцвету… В XIV веке культурная жизнь государства обогатилась новыми элементами на основе сплава различных достижений многих народов. В результате этого первоначальный синкретизм перерастает в синтез, то есть органическое переплетение и соединение самых разнообразных духовных и материальных черт культуры многих народов. Появляется целый ряд оригинальных направлений ремесленного производства; по собственному пути начинает развиваться архитектура; происходят сдвиги в духовных и религиозных представлениях. Развивается и особый литературный язык, отражающий существование золотоордынских диалектов», хотя быстрый упадок культуры и невозможность практического возрождения ее в прежних формах и объемах на государственной территории является серьезным аргументом в пользу искусственности культуры, отсутствия для нее постоянной местной питательной среды».

Археолог, историк и искусствовед М.Г. Крамаровский в фундаментальной монографии, подготовленной в Государственном Эрмитаже — «Золотая Орда: история и культура», свою часть, являющуюся базовой основой монографии, прямо так и озаглавил: «Золотая Орда как цивилизация». Обобщение его тезисов, пожалуй, выражено в словах: «Одна из важнейших основополагающих черт всякой цивилизации — общность истоков, судьбы и наследия, и именно этот феномен определяет Золотую Орду как культурно-историческую общность с характерным мироощущением, делающим ее узнаваемой с общеевразийской точки зрения».

Далее ученый анализирует особенности формирования культуры ранних Джучидов (монгольский исток), Китая, культуры народов Передней Азии, Ислама. В отношении Ислама исследователь акцентирует внимание на то, что приход тюрок в XI веке на Ближний Восток вызвал трансформацию мусульманской цивилизации, а в XIII веке умма без осложнений «приняла вкусы кыпчакской степи», что мусульманская художественная культура пришла в европейские степи, как культура эклектики.

«Ответ» Крамаровского асимметричен вопросам Базарова, Крадина и Скрынниковой. Последние сосредоточены на номадах и на существовании громадного разрыва (почти непреодолимой пропасти) между миром кочевников и оседлым населением. Для Крамаровского, хотя он не акцентирует на этом внимания, понятие цивилизации связано с городом, что видно из его косвенного ответа оппонентам на вопрос о культурном коде: «Массовое градостроительство в степной зоне, приведшее к возникновению не менее ста сорока вполне узнаваемых городских объектов, тридцать из которых не локализовано из-за недостаточной археологической изученности, существенно ослабляет тезис об отсутствии цивилизационного «культурного кода» Золотой Орды. Проблема взаимного дополнения, вызванная сосуществованием двух хозяйственных систем — мира кочевников-скотоводов и мира городской культуры, сформировавшейся на основе исламской доминанты, — одна из тех исторических задач, изучение которой, как показывает опыт археологов-медиевистов, связано не с риторикой о «визитной карточке цивилизации», а системным анализом каждого из компонентов культуры.

Аргументы ученого убедительно свидетельствуют не об эпигонстве, не о простом повторении элементов иноземной культуры, а о творческом переосмыслении культурных достижений других цивилизаций. Так, он пишет: «Археологические исследования последних десятилетий с очевидностью доказали исламский облик городов Золотой Орды. Этим они резко отличались от монгольских городов Центральной и Восточной Азии XIII века… Новые Золотоордынские города, где внешне преобладали исламские типы и формы общественных зданий, по планировочным структурам ничего общего не имели ни с городами Средней Азии, ни с городами Ближнего Востока. В Улусе Джучи нет городов с отдельно стоящей цитаделью — резиденцией правителя, шахристаном — городом вельмож и чиновников, и рабадом — торгово-ремесленным посадом с базарами».

В то же время строительство городов не осуществлялось по единому шаблону. В Золотой Орде не сложилась и не могла сложиться, в силу обширности территории, единая градостроительная система. Здесь в градостроительстве выделяются несколько локальных вариантов, и степное Поволжье со столичным Сараем, Гюлистан-Сараем, Укеком и Бельджаменом — лишь один из них. Поднестровье, Крым, Приазовье и Северный Кавказ представлены селищами и городами, во многих чертах отличающимися от городов и поселений ханского домена… Золотоордынские города Поволжья выросли на основе усадебной застройки монгольской знати и без городских стен, но о городских планометрических характеристиках данных почти нет. Усадебная планировка отличает Золотоордынские города Поволжья от среднеазиатских и южноказахстанских (Отрар) на востоке, например, и городов западной части, включая Белгород Днестровский и города Крыма, где застройка осуществлялась поквартально».

«Итак, работа в отдельных районах Золотой Орды высокопрофессиональных строительных артелей, обслуживающих заказы исламских общин или отдельных аристократических заказчиков, привела к формированию собственных архитектурных школ, деятельность которых стала заметным явлением в Поволжье, на территории современной Молдавии, в Крыму, на Кавказе или в золотоордынском Хорезме. Известно, что после 1395 г. значительная часть ремесленного потенциала Золотой Орды была использована Тимуром в Самарканде». Именно тогда были построены в Самарканде многие образцы мировой архитектуры, в том числе Ак-Сарай (1404), Масжид-и-Джами (1405) и знаменитый Гур-Эмир (1405).

И, наконец, «Оппоненты Э.С. Кульпина, предпринявшего попытку поставить вопрос о цивилизации Золотой Орды, в качестве одного из трех контраргументов предложили принцип культурного кода. «Каждая из цивилизаций, — пишут они, — имеет свой культурный код. Был ли такой культурный код в Золотой Орде? Что является «визитной карточкой» собственно золотоордынской цивилизации?». Полагаю, есть лишь один ответ на поставленный вопрос — узнаваемость золотоордынских древностей».

Гибель империи или цивилизации

Что погибло: рядовая империя, каких было много в истории человечества, или нечто большее?

Критерии цивилизованности. В определениях цивилизации важно то, что это слово происходит от латинского civilis — гражданский, государственный, где второе определение столь же значимо, как и первое, что цивилизация синоним культуры и уровня общественного развития, материальной и духовной. Культура в современном представлении — это не только артефакты, но, прежде всего, система общепринятых ценностей, убеждений и правил, ограничивающих область допустимого поведения в том или ином обществе. Эта система порождает у членов социальной сети чувство своеобразия, основанное на духе принадлежности. Культурное своеобразие укрепляет целостность сети, устанавливая границы осмысливаемого и ожидаемого.

Цивилизованность — это, прежде всего, способность к обучению, изменению, развитию и творчеству, обеспечению базовых потребностей человека, толерантность во взаимоотношениях людей и уровень самоорганизации общества, где важнейшим критерием является степень автономности от окружающей природной среды. В чем проявлялась «цивилизованность» Золотой Орды? Разумеется, не только в обеспечении базовых биологических потребностей человека — защите от голода, холода, демографического воспроизводства. Условия обеспечения базовых социально-психологических потребностей в Улусе Джучи нуждаются в специальном исследовании, но в главном — в праве на автономную личную духовную жизнь, в конфессиональном выборе — эта потребность удовлетворялась.

Здесь можно видеть две грани civilis — гражданственность и государственность, поскольку государство предоставляло право личности на инакомыслие в духовной сфере и защищало это право всей своей мощью. В государственности проявляется также уровень самоорганизации общества, способности создания и развития (в рамках государства) целостного информационного, экономического и ментального пространства и возможности интенсивного обмена этого целостного организма информацией, материей и энергией с окружающей средой. В Золотой Орде полиэтничное население при ведущей роли тюркского этноса сплавлялось воедино и могло сплавляться ничем иным, как системой общепринятых ценностей, убеждений и правил. (Конечно, система эта нуждается в специальном исследовании).

В чем мы видим уникальность цивилизации Золотой Орды? В проявлении способности части населения, прежде всего ведущего этноса, к быстрому для средневековья, стремительному процессу обучения, изменения, развития и творчества. Выражение этой способности — создание без видимого напряжения городской цивилизации в крайне неблагоприятных природных условиях в течение жизни одного-двух поколений. (Другие государства, например, средневековая Япония и петровская Россия за аналогичный срок напряжением всего общества создавали лишь столицы). Такая способность проявляется при единстве основных интересов общества и государства, при атмосфере толерантности во взаимоотношениях людей.

В Золотой Орде эта атмосфера способствовала быстрому переходу беднейшей части населения — бесправных горожан — из рабского в свободное состояние, из нищеты — в относительное экономическое благополучие (о чем свидетельствует усадебная система городов) через патерналистские клиентские отношения.

В чем мы видим отличие цивилизации Золотой Орды от других современных ей городских цивилизаций? В комфортных и здоровых условиях жизни не только элиты, но всего городского населения, выразившейся, прежде всего, в усадебной планировке, когда преимущества городской жизни (в данном случае центральные водоснабжение и канализация) сочетаются с жизнью в садах, то есть на лоне антропогенизированной природы. В сохранении традиционных местных элит и локальных норм жизни, в уважении государства к нравам и обычаям разных этносов, выразившейся в отсутствии попыток навязать повсеместно единый стиль жизни. В восточном облике городов, но в иной, чем в восточных городах, планировке. В архитектуре был найден свой стиль (Крамаровский), в самом демократичном и общедоступном виде прикладного искусства — керамике, новый стиль стал творческим синтезом достижений разных восточных стилей (Федоров-Давыдов). Уникальность — в возникновении информационно-транспортной сети, пространственный диапазон которой был беспрецедентным для средневековья. Наконец, в соединении воедино разомкнутых пространственно полиса и хоры. Точнее, — в организации системы четырех взаимосвязанных хозяйственных зон: кочевого животноводства, полевого хлебопашества, городского огородничества и садоводства и городской промышленности.

Камень преткновения — код цивилизации. Вернемся к трем вопросам, поставленным Базаровым В.В., Крадиным Н.Н. и Скрынниковой Т.Д.: Может ли существовать цивилизация 200 лет? Можно ли говорить о Золотой Орде как о единой цивилизации? Был ли особый культурный код в Золотой Орде?

На первый вопрос ответ может быть простым: и меньший срок существовали цивилизации на американском континенте. Но на самом деле ответ на первый вопрос содержится в последующих. По второму вопросу необходимо уточнение. Что следует понимать под единой цивилизацией? Если под этим понимать систему общепринятых ценностей, убеждений и правил, то с третьего демографического поколения мирные внутригосударственные отношения и «общее дело» государства и населения по созданию городов свидетельствует о возникновении такой системы, а дальнейшее развитие городов говорит об ее укреплении. Ведь что такое развитие своих городов, как не развитие импортозамещающего производства материальных благ и духовных ценностей, как не выбор между рыбой и удочкой, в пользу последней?

Но почему в принципе мог возникнуть вопрос о единой цивилизации? Главная подсознательная причина непонимания коллег основывается на том, что кочевание и оседлость — явления несовместимые и что традиционно город не воспринимается без своего сельскохозяйственного земледельческого окружения — хоры, откуда город получает продовольствие, энергоресурсы, сырье для промышленного производства. И все это действительно так при низком уровне самоорганизации общества и государства. При высоком уровне самоорганизации разомкнутые пространственно и экономически кочевники, земледельцы и горожане могут быть единым социумом. Выше говорилось о том, что не только экономические, но и родственные связи объединяли кочевой и городской миры степей Золотой Орды. Специфика этого государства заключалась, в частности, в том, что хотя полис и хора пространственно не были единым целым, перетекающим один в другую, но хозяйственно и, с некоторыми допущениями, этнически составляли такое единство. В наше время мы имеем примеры политически и пространственно разорванных, но хозяйственно, экономически объединенных полис и хору (например, Сингапур и близлежащие государства). Но такая ситуация непривычна для прошлого, а следовательно, и для историков. Вторая причина в том, что только в Золотой Орде бывшие кочевники смогли создать городскую, причем высокую цивилизацию. Это положение противоречит общепринятым представлениям и требует доказательств, которые появились при рассмотрении судеб сменяющих друг друга поколений.

В заключение, исходя из положений социоестественной истории, необходимо еще раз подчеркнуть, что уровень цивилизованности общества определяется его способностью не просто хозяйственно освоить неблагоприятные для жизни людей участки земной поверхности, но и обеспечить там условия жизни, соответствующие принятым обществом стандартам жизни в городе. Не случайно в наши дни Аляска является той северной границей западноевропейской цивилизации, в пределах которой обеспечивается уровень и качество жизни граждан в соответствии с принятыми в США стандартами. Что касается степей, то не случайно лишь в XIX веке прошли процессы гардаризации североамериканских прерий (Дикого Запада) и южноамериканской пампы, а антропогенизировать южнорусские степи, создать там систему городов и городских удобств жизни удалось также лишь в XIX веке. Именно отсюда следует, что создание системы городов в Южнорусских степях в XIV веке позволяет говорить о Золотой Орде как о попытке цивилизационного прорыва в истории человечества.

И все-таки остается открытым третий вопрос. Он разделяется на два взаимосвязанных. Первый — теоретический: что является кодом цивилизации? Проблема в рамках социоестественной истории поставлена автором, но не разрешена. Второй — практический: как выявить код? В социоестественной истории были проведены многолетние исследования для раскрытия кодов цивилизаций — китайской, дочерней от нее японской, западноевропейской и российской. Осуществить аналогичное исследование для Золотой Орды в настоящее время не представляется возможным из-за недостатка фактического материала. Поэтому сегодня на третий вопрос нет исчерпывающего ответа, и остается только вслед за Крамаровским говорить об «узнаваемости» золотоордынских древностей.

В «сухом остатке». И снова без прошлого — нет будущего

В жизни многих народов были эпохи, когда одной идеей или одним общим делом было охвачено несколько поколений людей. У древних евреев это был исход из Египта. У древних китайцев в эпоху Сражающихся царств — идея единого мирного государства. У средневековых испанцев — Реконкиста — идея возврата Пиренейского полуострова от мавров. Реконкиста осуществилась ценой гибели процветающих мавританских сельского хозяйства и экономики. Несколько поколений средневековых португальцев, вдохновленных примером соседей, огнем и мечом безуспешно пытались создать мировую империю. Русские в безуспешных поисках Беловодья — плодородной земли, на которой можно было бы безбедно жить, за полтора века прошли от Урала до Аляски.

У татар (как называли жителей степной части Золотой Орды в Европе) было другое общее дело. В чем оно состояло до сих пор было неизвестно. Точнее, считалось, что этим общим делом было покорение других народов и насильственное, кровавое удержание их в повиновении. В результате, негативное родимое пятно на всех представителях этноса и его потомков стало неотъемлемой частью российской и европейской общественной жизни. Аналог можно найти только один: в отношении к евреям. Помню, в детстве меня потрясло, как маленький Лев Кассиль спрашивает у родителей: «А кошка тоже еврей»?

Вице-президент Пен-клуба Татарстана Миргазиян Юнусов как-то рассказывал мне, как он тяжело переживал в школе изучение татаро-монгольского нашествия. Так получалось, что виноваты в нашествии, в иге все потомки завоевателей и десятилетний Миргазиян — тоже. Так, это понимает не он, а окружение, начиная со школьного учителя.

Мне повезло больше, чем Миргазияну. И не потому, что я наполовину русский. Так случилось, что школьные полгода, когда изучалась эта тема, мне пришлось жить в глуши Чувашии на границе с Татарстаном. Отец спасался от преследований как последователь буржуазной лженауки вейсманистов-морганистов, и потому я жил у тети, впоследствии Заслуженного врача России, Айши Абдуловны (Апанаевой) Халфиной и ее мужа — потомственного русского дворянина Павла Никифоровича Смирнова. Познакомились они в советском концлагере. Она — жена расстрелянного «врага народа». Он сам — «враг», бывший главный инженер знаменитой «Электро-силы». Именно он — настоящий русский патриот объяснил мне, что не бывает плохих народов и нужно с гордостью осознавать свою принадлежность к татарскому народу и всегда и везде отстаивать свое убеждение. Это я пытался делать по мере сил. Наверное, не только вследствие научного интереса, который для ученого — всегда главный стимул, но и этнической принадлежности я написал эту книгу, к подведению общего итога, так сказать, «сухому остатку», возвращаюсь. В чем же историческое значение Золотой Орды? В двух словах: в свершениях предков.

В том, что потомки завоевателей, установив мир с соседними народами, как внутри империи, так и вне ее направили свою энергию не на войну, а на создание уникальной городской степной цивилизации — демилитаризованной, это хочется особенно подчеркнуть, зоны империи. Энергия народа была не разрушительной, а созидательной и позволила в краткие сроки осуществить стремительное саморазвитие. Естественно, что в этом экспоненциальном развитии цивилизация Золотой Орды опиралась на восприятие достижений большей части тогдашнего мира. «Сердце» империи — нижневолжская городская агломерация, — подчеркивает Герман Федоров-Давыдов, — находилась на двух дорогах: Великий шелковый и Великий волжский торговый путь — из арабских стран и Ирана в Европу. «Нижневолжские города Золотой Орды имели обширные связи с Китаем… Оживленной была торговля со Средней Азией». Тесные торговые и иные связи имели место между Золотой Ордой и Русью» (Федоров-Давыдов, 1992). Крым также был частью связей Запада и Востока.

Представители разных народов вливались в жизнь городов, встраивались в социальную структуру. При этом, если жизнь на чужбине, предпочтительней жизни на родине, то возникает желание принадлежать к какой-либо местной социальной группе, страте или этносу, к которой он не принадлежит по происхождению. Иными словами происходит ассимиляция иноземцев, они обретают новую родину. Индикатором ассимиляции всегда и везде является освоение языка основного народа страны. Язык — этноконсолидирующий фактор. Базар — поле информационного обмена. В Золотой Орде язык общения или для средневековья — язык базара повсеместно, даже в многонациональном Крыму был тюркским — татарским.

Тюркский этнос вбирал в себя не только представителей других народов, обогащался их культурой, но и создавал свою собственную синтетическую культуру. В Крыму «зарождается новая материальная и художественная культура поистине космополитического характера, — пишет Марк Крамаровский. — Новая линия в материальной культуре характеризуется тесным переплетением джучидской тюркско-монгольской (городской и степной), греческой (византийской), сложными по составу армянской, крымско-малоазийской и латинской традициями ремесла». На Волге она четко прослеживается в прикладном искусстве, а конкретно, в керамике, обломков которой сохранилось больше всего. Это вынуждены признавать даже те ученые, которые не хотят признавать эту культуру самостоятельным явлением. Так, Герман Федоров-Давыдов отмечал (выделено мною — Э.К.): «был определенный и в значительной степени единый стиль. Разноголосица эклектически соединяемых элементов покрывалась мощным звучанием нового стиля в прикладном искусстве — главном искусстве золотоордынской культуры, стиля в значительной мере «патетического», с сильной тенденцией к «живописности» (Федоров-Давыдов, 1994).

Пожалуй, не найти в истории другого народа, который бы в столь короткий срок достиг столь высокого уровня культуры. Как и не найти народа, на который бы обрушилось враз столько бед. Масштаб свершений золотоордынской цивилизации значителен и эти свершения были столь опережающими свое время, что остались непонятыми современниками, а потом веками оставались непонятыми потомками, представителями следующих поколений. Парадоксально, но факт, человечество должно было не только выработать новую систему научных взглядов, основанных на общей теории систем и синергетике, но и под виртуальным (?) дамокловым мечом глобального экологического кризиса (и отнюдь не виртуальными негативными климатическими сдвигами) осознать роль экологии, при компьютеризации повседневной жизни пересмотреть свои воззрения на роль информации, наконец, вплотную подойти к явлениям глобализации в области экономики и с этим новым пониманием значимости процессов, явлений и событий изменить свое представление о настоящем и будущем.

Только после всех этих перемен мы начинаем иначе смотреть и на прошлое, изживать давние стереотипы. Процесс этот для историков, как впрочем, и для большей части старших поколений наших современников, психологически труден и, как свидетельствует история, чреват охотами на ведьм (от чего нет гарантий и в наши дни). Но вместе с тем, только переосмыслив настоящее и будущее, мы можем понять прошлое. И это понимание прошлого позволит нам избежать хотя бы части ошибок в будущем.

В случае с Золотой Ордой прошлое в новом видении начала XXI века предстает как цивилизация, опередившая свое время и подтвердившая вечную истину: одиночный далекий рейд в будущее всегда обречен.

Краткий список литературы

Блок М. Характерные черты французской аграрной истории. М., 1957.

Вигилев А.Н. История отечественной почты. М.: Связь, 1979.

Газиз Г. История татар. М., 1994.

Греков Б.Д., Якубовский А.Ю. Золотая Орда и ее падение. М.—Л., 1950.

Гуревич А.Я., Харитонович Д.Э. История средних веков. М., Интерпракс. 1994.

Дашпурев Данзанхорлоогийн. Этапы модернизации современного монгольского общества (социально-философский анализ). Диссертация, представленная на соискание ученой степени доктора философских наук. М.:ИФ РАН. 1995.

Демкин В.А, Демкина Т.С. Палеоэкология Нижнего Поволжья в золотоордынское время // Поволжье в Средние века: тезисы докладов Всероссийской научной конференции, посвященной 70-летию со дня рождения Германа Алексеевича Федорова-Давыдова (1931–2000). Н. Новгород: НГПУ, 2001.

Диалог культур Евразии (под ред, Бурханова А.А.). — Казань: ТГГИ, 2001.

Егоров В.Л. Золотая Орда. М.: ГМИ, 2005.

Егоров В. Сарай, Сарайчик, Бахчисарай… // Родина. XIII–XIV, 1997, № 3–4.

Егоров В.Л. Историческая география Золотой Орды вв. М., 1985.

Егоров В.Л. Александр Невский и Золотая Орда. В: Александр Невский и История России. Новгород: Новгородский государственный объединенный музей-заповедник. 1996.

Иванов И.В., Васильев И.Б. Человек, природа и почвы Рын-песков Волго-Уральского междуречья в голоцене. М.: Интеллект, 1995.

Измайлов И.Л. Некоторые аспекты становления и развития этнополитического самосознания населения Золотой Орды / Из истории Золотой Орды. Казань, 1993.

Исхаков Д.М., Измайлов И.Л. Этнополитическая история татар. Казань: Иман, 2000.

Казаков Е.П. Культура ранней Волжской Булгарии. М., 1992.

Казаков Е.П. Новые археологические материалы к проблеме ранней тюркизации Поволжья / Татарская археология. 1999, № 1/2.

Казаков Е.П. К вопросу о хазарском и угорском компонентах в культуре ранней Волжской Булгарии / Проблемы ранней и средневековой археологии Волго-Камья. Казань, 1999. (а).

Кириков С.В. Человек и природа в восточноевропейской лесостепи в X — начале XIX в. М., 1979.

Крамаровский М.Г. Северное Причерноморье, Лигурия и Латинская Романия в XIII–XV вв. К вопросу о латинском компоненте в культуре Золотой Орды // Степи Восточной Европы во взаимосвязи Востока и Запада в средневековье. Международный научный семинар. Тезисы докладов. Донецк. 1992.

Крамаровский Марк. Золотоордынский город Солхат-Крым. К проблеме формирования городской культуры (новые материалы) // Татарская археология, 1997, № 1, с. 101–106.

Крамаровский М.Г. Золотая Орда как цивилизация // Золотая Орда. История и культура. Казань: Казанский кремль, музейный центр «Эрмитаж. Казань», 2005.

Крюков М.В. Эволюция этнического самосознания и проблема этногенеза / Расы и народы 6, М., 1976.

Крюков М.В., Малявин В.В., Переломов Л.С., Софронов М.В., Чебоксаров Н.Н. Китайский этнос на пороге средних веков. М., 1983.

Кульпин Э.С. Человек и природа в Китае. М.: ГРВА, 1990.

Кульпин Э.С. Демографические и миграционные процессы тюрков и славян в Восточной Европе в XIV–XVII вв. // Восток 2005, № 4, с. 14–24.

Кульпин Э.С., Клименко В.В., Пантин В.И., Смирнов Л.М. Эволюция российской ментальности. М., 2005.

Кульпин Э.С., Петкевич К. Восточная Европа между двумя смутами: феномен Великого княжества Литовского. — Общественные науки и современность, 2004, № 2, с. 80–94.

Кычанов Е.И. Кочевые государства от гуннов до маньчжуров. М., 1997.

Поволжье в Средние века: тезисы докладов Всероссийской научной конференции, посвященной 70-летию со дня рождения Германа Алексеевича Федорова-Давыдова (1931–2000). Н. Новгород: НГПУ, 2001. — 168 с.

Сафаргалиев М.Г. Распад Золотой Орды / На стыке веков континентов и цивилизаций (из опыта образований и распада империй X–XVI вв.) — М.: ИНСАН, 1996.

Сикевич З.В., Крокинская О.К., Поссель Ю.А. Социальное бессознательное. — СПб.: Питер, 2005, с. 8.

Слепцов А.М., Клименко В.В. Обобщение палеоклиматических данных и реконструкция климата Восточной Европы за последние 2000 лет / История и современность, 2005, № 1, с. 118–135.

Судьба степей, Мордкович В.Г, Гиляров А.М., Тишков А.А., Баландин С.А. Судьба степей. Новосибирск: Мангазея, 1997.

Рашид ад-дин. Сборник летописей. М.—Л., 1952. Т. I, Кн. 1.

Татары. Казань. 2000.

Тизенгаузен В.Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды/Известия из персидских сочинений, собранный В.Г. Тизенгаузеном и обработанных А.А. Ромаскевичем и С.Л. Волиным. Т. II. М.—Л., 1941.

Тортика А.А., Михеев В.К., Кортиев Р.И. Некоторые эколого-демографические и социальные аспекты истории кочевых обществ. / Этнографическое обозрение, 1994, № 1.

Триандис Г., Малпасс Р., Дэвидсон Э. Психология и культура. История зарубежной психологии (30–60 гг. XX вв.). Тексты. М.: МГУ, 1986.

Федоров-Давыдов Г.А. Общественный строй Золотой Орды. М., 1973.

Федоров-Давыдов Г.А. Золотоордынские города Поволжья. — М.: МГУ, 1994.

Федоров-Давыдов Г.А. Некоторые итоги изучения городов Золотой Орды на Нижней Волге // Татарская археология 1997, № 1.

Халиков А.Х. Происхождение татар Поволжья и Приуралья. Казань, 1978.

Халиков А.Х. Татарский народ и его предки. Казань, 1989.

Хузин Ф.Ш. Булгары на Волге и Каме до монгольского завоевания (вторая половина VIII–XIII вв.) / Материалы по истории татарского народа. Казань, 1995.

Якупов Р.И. Тепряри: историко-этнологические очерки. К проблеме генезиса этничности. — М.: Старый сад. 2001.

Ястребицкая А.Л. Городская Европа // Средневековая Европа глазами современников и историков. Часть 2. М., Интерпракс. 1995.

Content

Эдуард Сальманович Кульпин-Губайдуллин
Золотая Орда: Судьбы поколений

От автора

Мистика цифр

Три теории происхождения татар

Количественное измерение

«Черный ящик» этногенеза

Бунт народного ополчения

Ямы противостояния и единения

Тюрки и монголы: расхождение интересов

Становление государства

Информационное благо империи

Тюрки — творцы степной гардарики

Начало этнокультурной консолидации

Плоды независимости

Притяжение оседлости

Взгляд из Европы

Четвертое поколение: проблема выбора пути

Кочевники становятся горожанами

Пятое поколение (1308–1325)

Шестое поколение (1325–1343)

Седьмое поколение (1344–1361)

Дискуссия о Золотой Орде как цивилизации

Гибель империи или цивилизации

В «сухом остатке». И снова без прошлого — нет будущего

Краткий список литературы